Реут Наталья Сергеевна, Скрябин Михаил Евгеньевич

На румбе 202

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Витю Шапорина разбудили голуби. Они ворковали на карнизе под его окном, дрались за места, барабанили клювами по стеклу — словом, всеми способами выражали свое неудовольствие.

Витино окно на шестом этаже. Из окна виден нескончаемый ряд крыш, по которым голуби расхаживают, как по Исаакиевской площади. Его карниз они избрали для своих голубиных слетов. Каждое утро, едва проснувшись, Витя сыпал на подоконник оставшиеся от ужина крошки хлеба.

А сегодня… Во-первых, ему никуда не нужно торопиться: сегодня первый день каникул — а эти горланы не дают лишний часок поваляться в постели. Во-вторых, Витя сегодня уже ученик не шестого, а седьмого класса. И не просто седьмого, а с пятерками в табеле по всем предметам. Голуби, конечно, ничего об этом не знают, но все равно Витя на них зол. Эти глупые птицы помешали ему досмотреть сон.

И какой сон! Он и сейчас еще слышит звонок над входной дверью. Мама отворила дверь, в прихожую вошел рассыльный из Балтийского пароходства и под расписку вручил маме радиограмму от Витиного дяди, капитана дальнего плавания Сергея Ивановича Шапорина.

«Витя, — сказала мама, пробежав глазами по желтой бумажке, — дядя приглашает тебя к себе на пароход. Хочет, чтобы ты провел каникулы с ним в дальнем плавании. Как ты на это смотришь?»

И приснится же такое! Это, наверно, потому, что Витя с малых лет мечтал попасть в дальнее плавание. Дядю своего он, правда, очень плохо помнит. Да это и не мудрено — видел-то он его только раз в жизни, когда дядя заезжал к ним на Кронверкский проспект проездом из Владивостока в Сочи. В мальчишеской памяти осталось лишь золото на фуражке и на рукавах да громкий веселый смех, которым дядя, как Витя отлично понял, старался отвлечь маму от грустных мыслей. Тогда прошло немногим больше года, как умер Витин папа.

После смерти папы дядя незримо постоянно присутствовал на Кронверкском. То от него приходила посылка с интереснейшими вещами, то денежный перевод. Получая деньги, мама обычно плакала. А Витя с нетерпением поджидал возвращения мамы с почты, так как после этого на столе появлялись разные вкусные блюда. Потом мама вела сына по магазинам и покупала ему ботинки или костюм, а иногда давала мальчику деньги на покупку значительно более ценных предметов: деталей для радиоприемника. Мальчик был страстным радиолюбителем и последние месяцы самостоятельно монтировал приемник на транзисторах.

Июньское ленинградское солнце уже перебралось с желтых стен на крыши соседних домов и, многократно отражаясь в блестящих листах оцинкованного железа, врывалось прямо в комнату.

Витя машинально скользнул взглядом по танцующим в солнечных лучах пылинкам; светлые столбики упирались прямо в зеркало над туалетным столиком. Сюда, на этот столик, мама положила дядину радиограмму. И вдруг…

Одним броском мальчик очутился на ногах и схватил прижавшуюся к зеркалу полупрозрачную желтую бумажку.

Радиограмма! Радиограмма из его сна! Нет, не какая-нибудь телеграмма с цветочками или улыбающимися детками, которой поздравляют с днем рождения или с праздником Первого мая, а настоящая радиограмма. На желтой бумажке с белыми наклеенными полосками четкий текст: «Снимаемся рейс Камчатку двадцатого тчк Выезд Вити телеграфь КМ Шапорин».

Значит, это был не сон! Значит, действительно был рассыльный и есть эта волшебная бумажка — «Выезд Вити телеграфь»? А как же не волшебная? Ведь эта бумажка значит: прощай, Мельничьи Ручьи, где мама каждое лето снимает комнату с верандой в густозаселенной даче. Прощай пруд с желтыми кувшинками и зелеными лягушками, пруд, в котором нужно полчаса топать по колено в коричневой торфяной жиже, пока доберешься до глубокого места, где можно чуть-чуть поплавать. А самое главное, прощай козье молоко, которым мама отпаивала сына утром и вечером. Теплое, густое, оно вызывало у Вити примерно те же ощущения, что рыбий жир или касторка.

Каким же сейчас далеким кажется время его детства! Мальчику припомнилось, на какие нужно было пускаться хитрости, чтобы незаметно от мамы вылить молоко в жестяную миску своему другу Ветрогону. Ветрогон, сын овчарки Пальмы, жил в конуре около козьего хлева. Но Ветрогон — это теперь вчерашний день.

«Выезд Вити телеграфь» — вот это сегодняшний день. А завтра — «снимаемся рейс Камчатку». Завтра — это Великий, или Тихий, океан.

Это стаи летающих рыбок, это фонтаны голубых китов и кашалотов, плавучие айсберги, неизведанные острова. А где же мама? А вдруг она его не отпустит? От этой мысли Вите сделалось очень себя жалко. Опять придвинулись Мельничьи Ручьи и густое теплое молоко. Нет, не может быть! Ведь у него такая хорошая мама.

И тут Витя себе представил, как мама одна останется на даче. Будет сама доставать воду из колодца, сама носить из лесу хворост для летней кухни. Стало жалко маму, стыдно за свои эгоистические мечты. Но неужели никто из ребят не поможет его маме? Ведь на даче останется масса ребят, у которых нет дяди капитана дальнего плавания. Из всех шести-, вернее, семиклассников, наверно, никто не собирается «сниматься рейс Камчатку двадцатого».

«Рейс Камчатку»! А что знает Витя о Камчатке?

Что это полуостров, омываемый с востока Тихим океаном, с запада — Охотским морем? Что на Камчатке есть действующие и потухшие вулканы? И все. Нужно немедленно бежать в библиотеку и прочесть все, что там есть о Камчатке. А то спросит его дядя о чем-нибудь, а племянник — бамбук бамбуком. Доказывай потом, что в табеле одни пятерки.

Витя быстро натянул штаны и майку, сунул босые ноги в кеды и бросился к дверям. При приближении Вити двери распахнулись как под воздействием фотоэлемента. В дверях стояла мама.

Оказывается, пока лентяй семиклассник просматривал свои сны, мама успела сходить в управление Октябрьской дороги и получить…

«Служебный билет. Форма № 3. Ленинград — Владивосток», — прочел Витя. Дальше стояли имя, отчество и фамилия мамы, а внизу приписка: «С сыном Виктором Шапориным».

После смерти папы мама работает табельщицей в электровозном депо, и каждый год ей полагается бесплатный билет в любую точку Советского Союза.

Мальчик посмотрел на часы. Уже десять. А во Владивостоке сколько же? На семь часов больше. Значит, там уже давно пообедали, а он все спит! Витя представил себе черную черточку, пересекающую карту Советского Союза с запада на восток. Сколько же это им с мамой придется проехать тысяч километров, пока доберутся до Владивостока?

Быстро поцеловав маму, Витя бросился к висевшей на стене карте.

* * *

Коля Самохвалов жил на другом конце черной черточки, где она упирается в Тихий океан. Его сегодня никто не будил. В Голубиной пади, одном из высотных районов Владивостока, где находится домик боцмана Самохвалова, голубей почти не было, а чайки так высоко от бухты Золотой Рог, как правило, не залетали. Коля обычно не страдал бессонницей. Но сегодня он проснулся задолго до рассвета и ворочался, как старый дед, с боку на бок, думая свою невеселую думу.

Ужасно обидно, что такая неприятность произошла именно теперь, когда капитан обещал, если Коля перейдет в седьмой класс, разрешить ему сдавать экзамены на звание матроса второго класса.

А все эта «училка»-математичка подвела. Нужно же было придумать такой кляузный вопрос: доказать, что нарисованный на доске квадрат есть прямоугольник, а не какая-либо другая фигура. Коля просопел у доски минут двадцать. Он то умильно поглядывал на «училку», надеясь поймать в ее глазах ключ к разгадке, то искоса бросал взгляды на парты, где ребята словно взялись тренироваться по «семафорной азбуке», разрезая перед собой крест-накрест воздух вытянутыми вперед ладонями.

Все напрасно. Ни одна мудрая мысль не пришла в Колину голову.

«Садись, двойка», — услышал он голос математички и уныло побрел на свою парту. Сосед по парте, Вася Пахомов, постучал пальцем по Колиному лбу, потом по откинутой доске и сказал: «Нужно провести две диагонали; если они равны, — значит, фигура прямоугольник».

Эти диагонали, оказывается, и показывали ребята. И как это ему самому не пришло в голову! Но что теперь после драки кулаками махать. Ведь двойка влезла в табель и останется там до осени, когда можно будет пойти на переэкзаменовку. Коля oт этого не очень расстраивался. В его жизни это не первая и, наверно, не последняя двойка. Ученым он быть не собирается, его дело — по морю плавать.

Коля не беспокоился, как воспримет эту двойку отец. Ну, протянет разок-другой ремешком и скажет: «Чтоб этого больше не было».

А вот капитан… Коля представил себе, как Сергей Иванович, капитан судна, на котором служит боцманом его отец, скажет: «Ну, брат, спасибо! Вот это принес мне подарок! А еще на экзамены просился». А вдруг капитан возьмет да и скажет: «Нет, мне двоечников на судне не надо. Вместо рейса на Камчатку сиди дома и изучай математику!»

А ведь как все было хорошо! В пароходстве разрешили зачислить Колю юнгой в команду на все время школьных каникул. Вот уже пятый год он проводит лето на «Богатыре». Но юнгой, членом экипажа, это будет впервые. А ведь можно про табель и не сказать. Или сказать, когда судно будет в открытом море. Не повернет же капитан судно обратно, не высадит Колю на берег.

Коле стало немного полегче. Он вскочил с койки и бережно вынул из шкафа безукоризненно отутюженную матросскую форму.

* * *

— Торговый порт! — объявила кондукторша. Автобус «Вокзал — Эгершельд» остановился около высокого виадука.

Витя схватил рюкзак, но тут же приказал себе: спокойно! Он не спеша продел руки в лямки и пригладил на плечах ремни.

В Ленинграде, в трамвае или троллейбусе, Витя всегда бросался к выходу первым. Сейчас он отгораживает от выходящих пассажиров свой рюкзак и делает вид, что вежливо уступает дорогу старшим. А сам не может оторваться от окон. В глазах его полыхает буйное любопытство, и даже чубчик цвета мочалки, то ли от сдерживаемого нетерпенья, то ли от сквозняка, протестующе вздрагивает на голове. Этот чубчик Витя всю дорогу на поезде обильно смачивал водой. В шестом классе он еще не имел права на такую прическу, но теперь ведь он семиклассник. Даже дядя вчера на вокзале, встречая Витю с мамой, не полез к нему целоваться (чего Витя терпеть не мог еще дошкольником!), а пожал ему руку по-мужски. И уважительно сказал: «Ого, да у тебя уже прическа, младший из рода Шапориных!» Мама рассмеялась: «Где? Нелепый зализ». Но мама родительница, а родители позже всех замечают, что их сыны выросли…

Вот и сейчас Витя коротким движением вздернутых плеч поправляет на спине вещевой мешок, как поправил бы его бывалый турист, у которого на счету сотни пройденных километров. В мешке что-то звякнуло — Витя испуганно оглянулся на маму. Но мама не оценила его спортивной ловкости, не услышала странного позвякивания. Глядя на Витю, она подумала: «Какой он еще ребенок… И зачем я согласилась?.. Зачем привезла его?..»

Витя сошел на мостовую первым и, как подобает вежливому мальчику, подал матери руку.

— Не оступись, мама, — сказал он, поворачиваясь лицом к порту.

Вот она перед ним, сразу за виадуком, бухта Золотой Рог. Широченная владивостокская бухта, заселенная разными кораблями.

Витя потянул мать на виадук, повисший над железной дорогой. Он уже не может сдерживаться. Скорей вниз, в порт. Витя видит лежащую перед ними бухту одновременно и золотой — от добросовестного июньского солнца, и синей — от безоблачного, опрокинутого в воду неба, и туманной — от низко стелющегося корабельного дыма.

У причалов и на рейде стоят десятки судов разных размеров, разных окрасок… Даже дым, поднимающийся из труб, не одинаков: то черный — от пароходов, то серый, почти желтоватый — от теплоходов и электроходов. Все эти суда сообща загадывают Вите загадку: «На каком из нас ты будешь плавать? А ну, скажи, на каком?..»

Витя облюбовал себе двухтрубный лайнер, прижатый к пассажирскому причалу. Белый, стройный, с ажурными, немного откинутыми назад мачтами, он, конечно, и есть дядин «Богатырь». (Мой «Богатырь», — уже думает Витя.) Он даже увидел на капитанском мостике дядю Сергея, хотя разглядеть что-нибудь без бинокля на таком расстоянии было просто невозможно.

Вот и проходная. «Предъявите пропуск в развернутом виде», — прочел Витя табличку над дверью. Мама порылась в сумочке и достала разовый пропуск, полученный в управлении пароходства. Пропуск на одну себя. Охранник покрутил пропуск в руке, старательно сверил фамилию, написанную в пропуске, с паспортом и, возвращая маме паспорт, вопросительно глянул на Витю. Витя, почему-то густо покраснев, протянул охраннику свой ученический билет:

— По списку теплохода «Богатырь» включен в судовую роль.

Так его научил говорить дядя.

А ну как охранник сейчас возьмет да и скажет: «Пошел вон отсюда! Много вас таких тут шляется». А почему нет? Ведь мог дядя забыть включить Витю в судовую роль? Мог пропустить Витину фамилию при составлении списка?

— Шапорин, — ткнул пальцем охранник в фамилию, стоящую в списке первой. — Шапорин — это капитан! Да, и инициалы тут другие!

Так и есть: его нет в списке! Витя набрал полную грудь воздуха, чтобы начать объяснение с охранником, что, дескать, капитан — это его дядя, но палец уже спустился в конец списка и охранник протянул Вите его билет.

— Проходите! Будете выходить обратно, сделайте отметку на пропуске. И чтоб была судовая печать, — сказал он маме.

К Вите слова охранника не имеют никакого отношения. Выходить отсюда Витя не собирается. Выходить будет одна мама. А он будет держать курс к берегам Камчатки на белом лайнере «Богатырь».

Но где ж лайнер? Витя с мамой идут по причалам, у которых стоят суда. Одни из них разгружаются, другие принимают груз в свои глубокие трюмы. Одни готовятся к отходу, другие швартуются к стенке, сопровождаемые пузатыми неуклюжими буксирами. Над территорией порта стоит несмолкаемый гул и грохот. Мама невольно морщится. А Витя в восторге. Он и сам теперь частица этой шумной деловой настоящей портовой жизни! Это вам не экскурсия на «Ракете» — «Адмиралтейство — Лесопарк».

Над их головой со звоном двинулся огромный портальный кран. Ноги его портала, расставленные на добрый десяток метров, плавно покатились по тяжелым рельсам. Вот он вытянул хобот и заглянул в трюм парохода «Норильск». Вытащил из трюма сетку с бочками и легко, без всякого напряжения, опустил ее на платформу вагона.

От времени до времени Вите с мамой приходится прижиматься почти вплотную к порталу. Между стальными ногами кранов, толкая вагоны, пробегают визгливые маневровые паровозики. Присоединяют и свои голоса к скрежету, стуку, скрипу, громыханию. А куда покатят вагоны? Может быть, в Ленинград?..

Вот у одного из причалов на столбике надпись: «Посторонним вход воспрещен». Маме воспрещен, а Витя — член судового экипажа, к нему эта надпись, наверно, не относится!

Витя великодушно прощает маме все ее будничные замечания: «Не спеши! Не отставай! Не зевай по сторонам!» Он покорно отвечает: «Хорошо, мама!»

— Как только выйдете в море, надень джемпер, — говорит мама.

— Хорошо, мама.

— На палубу без фуражки не выходи!

— Хорошо, мама.

— Стой! А галоши я тебе положила?

— Хорошо, мама, — невпопад говорит Витя, ловит себя на том, что говорит невпопад, и переводит разговор на дядю: — Какой дядя внимательный! Не забыл включить в список! — И опять невпопад.

— Это внимание? — удивленно спрашивает мама. — Мог бы, кажется, нас встретить! Мы на месте, а где же он?

На условленное место мама с Витей пришли за полчаса до назначенного дядей срока. Но Витя и здесь не стал спорить. Чтобы отвлечь маму от беспокойных мыслей, он сказал:

— Чувствуешь, мама, порт пахнет океанскими ветрами! Шквалами!

— Не сочиняй, — сказала мама. — Селедкой пахнет, а не ветрами. — Она уселась в тень, как раз под бочками с надписью черной краской на днищах: «Дальрыбпром. Сельдь».

Не успела мама поудобнее расположиться на деревянной доске, как из-за штабелей ящиков показалась женщина в синей куртке с серебряными пуговицами. На широком кожаном поясе грозно торчала кобура.

— Здесь находиться не положено, — зашумела охранница на Витю и маму. — Что вам здесь, парк культуры?

— Да понимаете, — поднялась с досок мама, — мы должны здесь встретиться с нашим родственником — капитаном парохода «Богатырь». А он сунул нас в какую-то запретную зону, а сам неизвестно где…

Охранница оглянулась по сторонам и силой данной ей власти милостиво разрешила:

— Ладно! Раз по делу — оставайтесь. Только ненадолго! Да от груза отодвиньтесь подальше! Некурящие?

— Не беспокойтесь! — заверила мама, машинально нащупывая в кармане пачку сигарет.

— Ну, коли так, ладно, — сказала охранница и двинулась дальше.

Витя загляделся на ее огромные черные сапоги и не заметил, как мама взяла в руки его рюкзак. С трудом приподняла, но тут же выпустила. Рюкзак со звоном стукнулся о бетонную плиту причала.

— Ничего не понимаю, — сказала мама. — Почти пустой рюкзак, а весит, наверно, не меньше тонны! Ты что-нибудь туда положил без меня?

Мамина рука уже собралась нырнуть в неприкосновенную кладовую Витиных сокровищ. Содержание рюкзака — вещественное доказательство классной дружбы. Это лаборатория, которую в состоянии оценить только юный техник. Мальчишка, конечно! Ну, изредка и девчонки. Но ни в коем случае не мама.

— Мама, нельзя! — схватился Витя за ускользающую тайну.

Но мама, словно не слыша сына, раздернула крепкую тесемку.

— Да тут просто слесарная мастерская, — непонимающе уставилась мама в глубь зеленого мешка. — Молоток… клещи…

«Валерик, сосед по парте, принес, у слесаря брата выпросил», — думает Витя.

— … долото…

«Миловзоров принес».

— …напильник… — громко продолжает называть каждый извлеченный предмет мама.

— Паяльник, — тихо поправляет Витя.

И чего, спрашивается, шуметь? Чтобы охранница снова вернулась и попросила уйти… Да и крановщица с усмешкой выглядывает из окна своей клетушки на кране.

— А это что? — мама вытащила красный платок с нарисованными белилами серпом и молотом.

— Света Суворова притащила, — помимо воли улыбается Витя. — Сказала своей маме, что нужна скатерть в красный уголок. А серп и молот рисовали все девчонки.

Витя понимает, что тут мама права. Ну зачем ему флаг? Он и Свете об этом говорил, но она все-таки сунула его в рюкзак. А куда теперь… Не выбросишь же?

Но мама Витину улыбку поняла по-своему:

— Обманул и еще насмехается.

Раздраженная жарой, отсутствием капитана, а главное, Витиной тайной, которая была тайной от нее, она разобиделась окончательно. Бросив рюкзак так, что из него посыпались на землю какие-то желтые, похожие на янтарь камешки и еще что-то, мама категорически заявила:

— Чтобы все эти камни и железяки ты немедленно выбросил! Ясно?

— Не камни, а канифоль. Не железяки, а олово, — попытался объяснить Витя, ползая по земле и подбирая рассыпавшиеся сокровища. — Ты, мама, ничего не понимаешь в современной технике. Это инструмент и материал для монтажа радиоприемника. А здесь его детали! — Он открыл позаимствованную у мамы деревянную коробку, расписанную палешанами. В коробке — всевозможные сопротивления, конденсаторы, окрашенные в разные краски монтажные провода. — А вот транзисторы, которыми меня премировал руководитель радиокабинета во Дворце пионеров за отлично разработанную схему.

Мама видит, что, кажется, придралась к сыну напрасно. Понемногу успокоившись, она снова наклоняется над рюкзаком и вдруг торжествующе вытаскивает оттуда обыкновенный кухонный топор.

— Вот доказательство твоих выдумок! Тоже, скажешь, радиодеталь? Современная техника? Нет, в этой технике твоя темная мама кое-что смыслит. Ты что же, этим усовершенствованным механизмом собираешься акул по голове бить?

Не успел он сообразить, что ответить маме, как позади них раздался оглушительный, явно издевательский хохот.

Витя резко повернулся. На соседнем причале, в нескольких метрах от них, стоял мальчишка… Ростом он, пожалуй, не выше Вити. Ну, может быть, на чуть! Хотя на вид кажется старше. Но это, очевидно, благодаря матросской форме и спущенному до самых бровей синему берету. И стоит он по-флотски — широко расставив ноги…

— Видишь, даже посторонний мальчик над тобой смеется, — и мама дружелюбно обратилась к насмешнику: — Ты, наверно, ученик? Или работаешь здесь, в порту?

— Плавсостав, — картинно вытянулся мальчишка.

— Да? Ты плаваешь? — удивилась мама, а потом обрадовалась: — Вот и скажи, что ты берешь с собой в плавание?

— Смену белья, зубную щетку, иголку и нитки, — отчеканил мальчик.

Витя не привык к насмешкам. А тут этот задавала! Еще моряка из себя строит! А вдруг дядя близко? Может быть, идет за ящиками сейчас и слышит их разговор. Или кто-нибудь из команды «Богатыря» услышит, — ведь неизвестно, что за люди проходят мимо по причалу?

— Я в стенгазету статью писал на тему: «Роль радиосвязи в нолевом районе». Нолевой район — это Дальний Восток, — говорит Витя. Только маме. От местного мальчишки Витя демонстративно отвернулся. — Знаменитый исследователь Камчатки Беринг еще не столько бы открыл, если бы у него был радиоприемник! И передатчик! А ты выкидывать… Топор, конечно, устаревший инструмент… Но необходимый! И в лесной чаще, и во льдах, и во время подъемов на огнедышащие вулканы!

Не прекращая своей лекции, которая никак не предназначена посторонним слушателям, Витя быстренько уложил в рюкзак все свое техническое оснащение.

— Думаешь, над входом в Горный институт висит эмблема топор и молоток — это так себе? Зря? Думаешь, Пржевальский отправился бы в путь без топора и простейшей веревки? Как же! А Миклухо-Маклай?

— Какой Пржевальский? — заинтересовался мальчик во флотском. — Первый помощник с «Октября»?

— Плавсостав… — с негодованием и вместе с тем с торжеством превосходства своих познаний над чужим невежеством процедил сквозь зубы Витя. — Помощник? Это Пржевальский-то помощник?!

— Путешественник! — включилась в разговор мама. — Твой Миклухо-Маклай к дикарям попал, а ты будешь на советском судне плавать, заходить в советские порты…

— Неизвестно! Тихий океан только называется Тихим, я читал, каким он бывает тихим… — Витя глянул одним глазом на «местного» — пусть послушает, что здесь тоже не лыком шиты, кое-что знают. — Мама, нужно быть готовым ко всему! Не покоряться стихии, а покорять! Вот девиз советских мореплавателей. Представь, наше судно попадает в туман. И с полного хода разбивается…

— Об туман? — расхохотался парнишка.

— Ну, чего обрадовался? — обозлился Витя. — Каждый дошкольник знает, что разбиваются не об туман, а об… коралловые рифы, подводные скалы!

— А радиолокатор? — Мальчишка внезапно замолчал. Берега он в радиолокатор сам видел, когда они шли в тумане. Капитан не раз разрешал ему заглянуть на экран. А вот видны ли камни под водой? Чтобы скрыть свое замешательство, он ловко плюнул в воду.

Витя понял этот плевок по-своему, — дескать, плевали мы на таких радистов.

— Капитан всегда знает, где он находится, — продолжал флотский. — Для этого есть радиопеленгатор. И штурман судно не так себе ведет. У него на столе карта с проложенным курсом. И никуда он с этого курса не денется!

— А если на плавучую льдину наскочишь? На айсберг? Из Ледовитого океана через Берингов пролив льды и летом могут прийти!

В процессе спора Витя позабыл, что разговаривать он решил только с мамой. Но похоже, что его знания подействовали на «плавсостав». Ишь, стоит прислушивается. Витя демонстративно повернулся к местному мальчишке спиной и продолжал разговор с мамой:

— Дрейфующие льды только одной десятой своей высоты возвышаются над водой. Девять десятых скрыто под водой. Я про это в научно-популярной книге прочел. Ты не читала? И вот, мама, ночь. Туман! Айсберг! Грохот столкновения! Пробоина!!! И судно пошло ко дну.

— Виктор! Я немедленно иду и компостирую билет обратно в Ленинград. Ты что, плавать или тонуть собрался?!

Витя понял, что перестарался.

— Да нет, мама, это бывает так редко, что по закону вероятности…

— Подожди, — прервала мама и заслушалась. В порту зазвонили склянки. На разных судах по-разному. Обычные, русские, — двойные удары в рынду. Изощренные — тройные итальянские… Некоторые вступали одновременно, другие — чуть опаздывая, создавали как бы подголоски, как бы перекличку стоящих у причалов и на рейде судов.

Одновременно с последним ударом на причале показалась охранница.

— Извиняюсь, гражданочка! Двенадцать часов. Скоро моя сменщица явится, а вы тут в неположенном месте находитесь. Раз нет вашего капитана, справились бы в диспетчерской, тут рукой подать, у элеватора. Пойдемте, я покажу.

— Да, да, — заторопилась мама. — Действительно, сколько можно ждать? Витя, ты побудь тут. С этим мальчиком. Можно? — обратилась она к охраннице.

— Ладно, — махнула рукой охранница. — Только чтоб здесь не курили!

— Что вы! Что вы! — замахала руками мама, еле поспевая за шаговитой охранницей. — Ведь они дети!

— Знаем мы этих детей, — донеслись до ребят слова скрывшейся за штабелем ящиков охранницы.

На площадке между причалом и рядами бочек мальчики остались одни.

— Вы что же, сюда из самого Ленинграда притопали? — спросил мальчик.

Вопрос был миролюбивый. Без подковырок. Но Витю не поймаешь на мирные приманки.

— А тебе что за дело? Лезешь!.. Вот что твой штурман может сделать, если пробоина? Говори, что? Ага-а, не знаешь?

— А где пробоина, в носу или в корме?

— Посредине!

— А машина работает?

— Работает… пока… — Витя не твердо уверен в поведении машины, но выходить из вспыхнувшей по его же почину дискуссии он не намерен. — Пока работает, — повторяет Витя. — Но пробоина большая!

— А капитан чего делает?

— Командует высадкой матросов в спасательные шлюпки, — бойко отвечает Витя. В поведении капитана он абсолютно уверен: сколько раз ему приходилось читать разные истории гибели судов.

— И не приказал подвести пластырь, — нарушил ход самоуверенных Витиных мыслей мальчик. — Ну и капитан! Машина у него работает, а судно уже пошло ко дну! У тебя, может, кок командует судном? Судовой кок, повар?

— Знаем кто! — снова вступает в бой Витя. — А если вода уже заливает машинное отделение? Ну? Скажешь, кораблекрушения только в книгах бывают? В машинном отделении вода — и все! Гибнем!

— А где SOS? Давай SOS — и пришлют помощь.

— А в радио тоже могут быть неисправности, — тут-то Витя твердо соображает. — Могут лампы перегореть, антенна оборваться.

— Не могут! Есть аварийка — раз! А два — портится только у плохих радистов. А у нас в Дальневосточном пароходстве плохих не держат! Хороший радист так наладит свою рацию на стоянке, что в море она как часы работает! Ясно? А если у вас там, в Ленинграде, по-другому…

— Еще скажешь, твой Владивосток лучше Ленинграда! Лучше?

— А сам из Ленинграда прикатил во Владивосток. Значит, лучше.

В пылу схватки ребята и не заметили, как подошла, возвратившись на свой пост, охранница.

— Что? Наших морячков обижают? — засмеялась она, увидя воинственные позы мальцов. — Дальневосточник, держись!

— Он еще не ученый, — подмигнул «дальневосточник» землячке. — С флотом дела, видно, не имел!

— Фло-о-от? Это ты флот? — старается Витя посильней поддеть противника. — Еще скажешь — адмирал!

— Адмиралы бывают только у военных моряков, а я гражданский! Матрос второго класса! Да!.. А что, мало? Попробуй-ка сдать экзамен на второй класс. Целая комиссия собирается! И устройство картушки компаса спрашивают, и крепление груза во время шторма, и как выпускать-выбирать вертушку лага! Да еще и на мачту заставят лезть, на беседке работать с кистью или скрябкой… И все надо знать не тяп-ляп — на отлично! Моряк во всяком деле должен быть отличником!

Из сказанного мальчиком Витя половины не понял. Тем обидней. Но он крепко усвоил правило: лучшая оборона — наступление.

— Отличник, — выпятил Витя нижнюю губу. — А Пржевальского в помощники капитана превратил. Я бы такому «отличнику» по географии кол поставил.

Витя заметил, что «колом» он задел своего соперника даже больнее, чем рассчитывал. Мальчишка сжал кулаки и вплотную подвинулся к Вите. Ленинградец увидел свое отражение в мальчишеских глазах. Но не отступать же!

— А ты… путешественник! Флаг у него! Небось весь рейс не дальше Находки, а флаг захватил, — зашипел он прямо Вите в лицо. — На необитаемом острове водрузишь? Ха-ха… Шибко ученый, а не знаешь даже, что необитаемые острова были при царе, а при советской власти все острова обитаемые.

— И белых пятен на карте нет? И все районы исследованы? И гидрографам больше нечего делать? — не сдается Витя.

— Исследователь, п-п-путешественник. — Мальчишка не знает, что еще прибавить, тем более что о том, чем занимаются гидрографы, он, по правде сказать, никогда не читал. — На берегу стоишь, а уже тонуть собрался. Так бы и сказал своей маменьке: сдрейфил! Как только морскую водичку увидел, так и сдрейфил.

— Я, я струсил?! — задохнулся от обиды Витя. — Повтори! Я?

— Ты! И закройся!

И не успел Витя опомниться, как около его носа мелькнул рукав флотской форменки и торчащая из рукава рука натянула ему прямо на глаза ученическую фуражку.

Это было уже оскорбление действием. Такого с Витей не случалось за всю его тринадцатилетнюю жизнь. Пальцы сжались в кулак, правая рука без всякого Витиного участия бросила сжатые пальцы вперед, под подбородок обидчика, а левая инстинктивно заняла оборонительное положение. И вовремя. Не ожидавший нападения «плавсостав» опешил только на мгновение, но тотчас же ответил на Витин удар серией полновесных ударов.

Это был честный мальчишеский бой, хотя заранее не были оговорены никакие условия. Само собой подразумевалось — ниже пояса не бить, подножек не ставить. С первых ударов дальневосточник ощутил, что превосходство в силе на его стороне. Зато Витя обнаружил в себе гибкость и собачью изворотливость Ветрогона.

В обязанности охранницы не входит разнимать драки. И что за драки у ребят. Она остановилась в нескольких шагах от них — интересно же, чем кончится эта потасовка. Но когда отлетевший от толчка Витя свалил какой-то ящик, охранница кинулась на защиту вверенного ей имущества.

— Разойдись! Ишь вы, петушиное племя! Кому говорю? Не положено! Сейчас смена придет, а у меня тут спортивный клуб! — Солидная фигура охранницы втиснулась между ребятами. — Прекратить шум!

— За ящики можно… Пойдешь? — стараясь прорваться из-за охранницы, крикнул мальчик. — Вызываю на бокс на одну левую.

— Давай! — принял вызов Витя. — И на левую, и на правую. Без всяких боксов получишь! По-ленинградски!

Витина мама встретила капитана Шапорина не доходя до диспетчерской. Он спокойно шагал по причалам, полагая прибыть к «точке рандеву» точно к назначенному часу. Мама же очень торопилась. Ведь ребенок оставлен один в порту, мало ли что может случиться! И действительно, они пришли на опустевшую территорию.

— Исчез! — сказала Витина мама.

— Вещи брошены, как и следовало ожидать… — подошла она к рюкзаку. — Сергей, ты уж следи за ним! Ты понимаешь, я ему галоши забыла положить.

— Ужасно! Как же он по морю будет без галош ходить? — засмеялся Сергей Иванович.

— Сергей, пойми: ребенок не привык к суровым условиям.

— Понимаю, Нина. И постараюсь его приучить.

Нет, Витина мама, кажется, допустила ошибку. Кажется, Витин дядя Сергей, несмотря на свои сорок лет, легкомысленный, беспечный человек. Он и сейчас совершенно спокоен. Он нисколько не встревожен отсутствием племянника.

— Понимаешь, у Вити была зимой ангина! Ангина, пойми, — снова постаралась она воздействовать на родственника, оглядываясь в то же время по сторонам в поисках исчезнувшего сына.

— Нина, ты пойми: ребенок перешел в седьмой класс. Это уже взрослый мужчина, а тебе все хочется его за ручку водить! Сколько ему?

— В августе исполнится только тринадцать!

— Уже тринадцать. Его отец в этом возрасте в кругосветное плавание ходил. Юнгой! И будь он жив, я уверен… он бы не вооружал сына зонтиком и галошами. Не сердись!

В душе Витина мама была согласна с Сергеем Ивановичем… Ну, может быть, не во всем. Иначе она бы, конечно, не отпустила мальчика с дядей в море. Мальчику мужская опека на какое-то время — на лето — не повредит. Она действительно все еще видит в нем первоклассника… Воспитывать мальчика без отца нелегко.

— Витя очень развитой мальчик, — защищается она от упреков Сергея Ивановича. — Состоит в кружке радиолюбителей. Массу книг читал!

— А драться он умеет?

Витина мама возмущенно открыла рот, чтобы отмести это нелепое подозрение. Витя по поведению пример для всей школы. Уж что-что, а поведение… И вместо этого только и смогла сказать:

— Замечательно!

Из-за ящиков и бочек с камчатской сельдью выскочили мальчики — ленинградец и дальневосточник. У обоих в руках головной убор — чужой. Трофеи. Раскрасневшиеся, потные, покрытые с ног до головы портовой пылью.

— Нет, ты первый упал! — орет Витя. — Я тебя нокаутировал!

— Это не по правилам. Ты мне подножку, — настаивает «плавсостав» и внезапно вытягивается, как по команде «смирно».

— Товарищ капитан!

Теперь и Витя заметил маму… и оторванную пуговицу на воротнике, и черную краску на рукаве, какой на днищах бочек написана надпись «Дальрыбпром».

— Витя, что за вид? — охнула мама.

— Ну, Коля, как твои успехи? — спокойно, словно ничего не заметив, спросил у местного мальчика капитан.

— К-какие, товарищ капитан? — Коля смущенно одернул вылезшую из брюк форменку; не глядя на Витю, поменялся с ним головными уборами, постучал нога об ногу, стараясь стряхнуть пыль с ботинок. — Кто кого? Да?

— Нет, — сказал капитан, но сейчас же поправился: — Да! Кто кого: ты науку, или наука тебя? Перешел?

Коля покосился на Витю. Вспомнил принятое решение не говорить капитану правду. Ну, хотя бы до выхода в море, и неожиданно для самого себя невнятно процедил:

— Не вполне, товарищ капитан.

— Опять русский язык подвел?

— Да нет. По русскому все хорошо. Я же обещал исправиться. По русскому — тройка. А вот по геометрии…

Негромкий гудок подходившего к причалу катера дал возможность Коле не продолжать до конца саморазоблачение.

— Товарищ капитан, катер! Наш катер! Богатырский! Я и ночью его по голосу узнаю! А где «Богатырь» стоит? На Чуркином мысе? Да?

— Ну, Витя, — словно не слыша вопросов Коли, сказал капитан. — Прощайся с мамой. Катер за нами. А, между прочим, какие отметки у тебя по математике?

— Я же тебе говорила! У Вити по всем предметам круглые пятерки, — ответила за сына мама. — Он ведь с первого класса отличник.

— Ясно? — спросил Колю капитан.

Но Коле все сейчас неясно. Откуда капитан знает этого ленинградского мальчишку? Что значат слова капитана, обращенные к ленинградцу: «катер за нами» и «прощайся с мамой»? Его отец вчера, ни слова не говорил о том, что на «Богатырь» взяли второго юнгу. Коля так погрузился в эти неразрешимые загадки, что даже не обернулся на крик с катера:

— Держи конец!

Между причалом и носом катера осталась полоска воды на хороший шаг, когда боцман «Богатыря», Колин отец, со швартовным концом в руках прыгнул на берег и закрепил его на бетонную «пушку».

— Ну, что стоишь как пень? Не слышал команду? — бросил боцман сыну. — Товарищ капитан, мотор глушить?

— Да нет! Зачем же! Сейчас и отойдем. Ну, вояки, марш в катер, — подтолкнул он набычившихся мальчиков.

— Сергей, неужели Витя все лето будет в обществе с этим двоечником и хулиганом? — спросила Витина мама, как только ребята, не глядя друг на друга, двинулись к катеру. Она была уверена, что драку затеял этот местный мальчишка.

— Моему племяннику есть чему поучиться у этого «хулигана»! — сухо сказал капитан. И, чтобы смягчить сказанное, добавил: — А чем плохо, если Витя подтянет в рейсе нашего воспитанника по математике взамен на морскую практику?

— Подержи-ка мешок, пока гость сядет, — услыхал капитан слова боцмана. — Мальчик пока береговой, а ты матрос второго класса.

— Он пока что не матрос, — резко поправил боцмана капитан.

— Но, товарищ… — Коля осекся. Не скажешь ведь: «Товарищ капитан, я нахвастался вашему знакомому мальчишке».

— И вряд ли скоро им будет. На флоте безграмотные матросы не нужны!

— Но я знаю и техминимум… И устав морского флота… — Коле уж неважно, что его слышит Витя. Ведь сейчас рушится его мечта. — Мне только пройти комиссию. Квалификационную комиссию на матроса второго класса…

— А я допустить на комиссию ученика шестого класса не имею права, — прыгая на борт катера, поставил точку капитан.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Третий день «Богатырь» в море. Третий день Коля и Витя шефствуют друг над другом. И живут они вместе в свободной двухместной каюте, предназначенной для практикантов.

Коля приподнял голову и заглянул на верхнюю койку. Витя спит. Раскраснелся во сне. Одну щеку подпер кулаком. «Маленький, как третьеклассник. А знающий… — думает, глядя на него, Коля. — Наверно, всю свою жизнь пыхтит над книгами с утра до ночи».

И оттого, что самому-то Коле это кажется величайшим подвигом — заставить себя над учебниками сидеть! — он жалеет Витю… Еще очень рано. Пусть уж отоспится.

В открытый иллюминатор он услыхал крик петуха. Думаете, на судне петухов нет? У кока целый курятник. На кормовой рубке, куда не попадает зыбь. Построили там им клетку. Судовое расписание у них точно как береговое: чуть свет пошли петь свои песни.

Коля вспоминает, как в первое утро по выходе в море Витя… завтрак проспал! И кому досталось? Коле! «Не приучаешь к трудовой дисциплине!» Вечером того же дня и Вите, правда, вскочило по первое число… Вызвал их капитан. У него правило — спросить вечером, как провел день. Коля об этом знал. Капитан спросил Витю: «Расписание занятий составил?» Тот и не думал… «В чем твой подшефный больше всего отстал? Выяснил?» И не думал…

А первый урок? Тоже не сошел гладко… Ни для Коли, ни для Вити. Витя объяснял, почему против равных углов лежат равные стороны. Коля слушал… но не очень! В пол-уха. «Подумаешь там — дело большое: нужно будет, возьму метр и замерю эти стороны».

— Смотри!

Прямо по носу судна вилась стая чаек. Их было не меньше сотни. Одна за другой, а то и целыми группами, они ныряли в воду и моментально снова появлялись на поверхности с рыбешкой в клювах.

— Бакланы, — сказал Коля.

А Витя взъелся:

— Я тебе про бакланов объясняю или про стороны треугольника?!

Тогда Коля бросил на палубу тетрадь.

— Что здесь происходит?

И Коля и Витя, как по команде, застыли: возле них стояли капитан и боцман…

— Не хочешь учиться — дело твое, но идешь с нами в последний рейс, — сказал капитан. Сказал — как отрубил. А отец не заступится, не жди! Отец с капитаном никогда не пойдет в раздрай…

И Коля «сорвался»:

— Не буду я больше учиться! Не буду! Не хочу! Раз мне не дается… В грузчики пойду!

— Пожалуйста, — спокойно согласился капитан. — Можем и характеристику тебе дать — как толковому, сообразительному парнишке, из которого, надеялись, получится отличный моряк… Кто знает, может быть, штурман! Парнишку тянет к управлению судном, казалось нам…

— Я и хочу! — крикнул Коля. — Хочу стоять на руле!

— Не хочешь! Ничего ты не хочешь! Баклуши бить ты хочешь! — оборвал его капитан. — Что это за «не дается»? Головы на плечах нет? Все есть, только выдержки нет, упорства! А без них — что за мореплаватель? В грузчики он пойдет! Не возьмут и в грузчики лентяя безграмотного! А ты как думаешь, учителю выдержка и терпенье не требуются? — подошла Витина очередь получать нагоняй. — Насмешка над учеником — плохой метод скверного педагога!

После ухода боцмана и капитана Коля с Витей долго молчали. Вите-то легче… Ему же краснеть приходится за одного себя. А Коле — и за отца. Ведь получается так, что и отец перед капитаном виноват: чей сын лентяй?

— Будешь со мной еще заниматься? — не глядя Вите в глаза, спросил Коля.

— Ну да! — с нескрываемой радостью ответил Витя.

Коля тряхнул хохолком. И — с добрым утром! Впрыгнул в робу, в тапочки и подался на палубу. Где ж мы идем? В Лаперузе? Нет, берегов не видно. Все еще в Японском. А что за посудина впереди? Встречное судно. Нефтеналивное. Горючее на Комчатку возили или в бухту Ногаево. А ленинградец спит. Интересно же — встречный танкер!

Коля машет проходящему мимо судну. Семафорит руками: «Счастливо!». «Богатырь» и танкер обмениваются короткими гудками. Капитаны знакомые, значит! И еще значит, что капитан «Богатыря» в рубке. Когда он спит?

На палубе одиноко стоит ведерко с охрой. Должно, подвахтенный красил стрелы, а вызвали на мостик — убрать не успел. Непорядок! Подобрал. Отнес под полубак, в малярную. Вернулся под спардек. Заглянул в матросские каюты. Койка Королева заправлена. На вахте, значит. На руле.

Четырех, наверно, еще нет. Самая трудная вахта — с полночи до четырех. «Собака» называется.

Коля заглядывает в каюту к отцу. Спит… Дышит он во сне шумно, с подхрапом. Получается сердито. «Захрапишь», — думает Коля. Покружись-ка с подъема дотемна. А заштормит? Носись волчком по палубе, следи, чтобы крепленье груза не ослабело, — ты боцман. А по палубе волна гуляет! Ну, в шторм и всем достается не меньше. Как там ни качает, а вахту нести нужно. Сейчас-то — разлюли-малина, как отец говорит.

Вон заря загорается. Край неба от воды краснеет… Скоро сделается золотой! Как медяшка надраенная… День опять будет… кожу спалишь, если жариться на полубаке! В порту грузчики, чуть с работой затор, бултых в воду — и пошли кролем! И на рейде со всех бортов матросы в воду прыгают! А на ходу не прыгнешь! Затянет под винт!

Коля идет по коридору мимо машинного отделенья. Выходит на решетки. Заглядывает вниз: кто на вахте? Второй механик. Он считается хозяином машинного отделенья! Этот про машину как про человека говорит! Она у него и «чихает» и «кашляет»!

Коля становится на трап и легко на руках скользит по поручням. На нижней площадке останавливается. Делает вид, что чихнул. Потом спрашивает жестами про дизель: «Нет?» Вахтенный механик задрал голову. Грозит Коле пальцем. Беззлобно! Он добряк! Только вниз к нему не просись. Вредный народ — механики! «Подземное царство».

Коля выскочил из машинного отделения. Побежал на нос. Здесь утренний ветерок пожестче. Коля поеживается… На носу стоит впередсмотрящий Королев. В огромном тулупе. Чудно летом на тулуп смотреть! И клюет носом. Голова дергается. Смешно — со своей головой не справиться! Он ее вверх — пошла на место! Она — то вниз, то вправо, то влево. Что попишешь, если сон матросу за шиворот лезет? А не заснешь, — в извещении мореплавателям было сообщено: «Замечена плавающая мина».

Коля подсаживается рядом. «Хочешь подремать? Давай. Я выспался! Не подведу». Коля видит, что Королев борется с искушением. И вдруг он отодвигается от Королева: в рулевой рубке сам… Когда же он спит?! «Раздобыть кружку кипятку? — спрашивает Коля у матроса. — Глотнешь и оживешь. Принесу?» — и бежит на камбуз.

Из воды выползает длинный солнечный луч. В однобокой подсветке капитан снизу Коле видится огромным. В полрубки… И чего он своего племянника вместе с Колей в одной каюте разместил? Сам все равно до кровати не дотрагивается в рейсе. На диван подушку бросит. И — в чем есть… Ну, китель да фуражку скинет. Японское море — подлое! Да и Лаперуза не слаще! Тут по курсу как по ниточке иди! Не то враз на рифы сядешь! Без лоцмана идем… А с кого спрос? С него.

Коле хочется подняться в рубку. Поздороваться. Прежде так всегда и было! Теперь он проходит на камбуз, опустив голову… А кто виноват? Племянничек… Хотя, по правде, и не он… Учительница математики! Вообще учителя! Они, может, и хорошие сами по себе. Но — береговые!

Как им понять Колю, который еще не умел точек расставить, а уже мог флажками передать «счастливый путь», «добро», «привет вам, товарищи». Коля в свой первый рейс вышел, когда ему было восемь лет. К этому времени мать Коли, буфетчица на пассажирской линии Владивосток — Камчатка, не вернулась из рейса.

Осиротевшего мальчика капитан «Богатыря» разрешил взять на судно. На время каникул. Да с тех пор так и повелось: зимой — школа, летом — плавание. Отец Коли оказался неважным воспитателем. Упрашивал сына, когда надо было ему приказать. Уступал, когда надо потребовать. И воспитанием мальчика занялся капитан. Само собой вышло, что обязанности разделились: отец ворчал и прощал. По ночам поправлял сползающее с сына одеяло. Как прежде мать… А капитан в любом затруднении приходил мальчику на помощь. Но не допускал лжи, мелких проказ, похожих на пакости. И никогда не разговаривал с ним как с маленьким. Только как с равным! И по вечерам требовал от Коли отчета за весь прожитый день. Место отца у мальчика занял капитан. Родной отец взял на себя материнские заботы.

А Коля обоих считал обязательной частью своей жизни. И никогда не задавал себе вопросов, кого он больше любит, к кому он ближе, кто ему родней.

Коля любил людей! Вообще людей. Не дичился. И проявление недоброжелательства к себе встречал как ненормальную редкость. Все крановщики в порту ему знакомые! А мотористы на катерах? Душа-люди! Бесплатно катают! Раза четыре даже Коле доверяли сбегать на тот берег и обратно. За рулевого? Тот берег — Холодильник, Чуркин мыс, бухту Диомид — Коля знает так же хорошо, как Эгершельд — район основных причалов порта. Да и живет Коля на Голубинке. Среди моряков, моряцких семей, портовых новостей, среди горя и радости, связанных с морем. С людьми ему интересно.

А вот с книгами — ну нисколько! И чего над ними спину гнуть? Учителя говорят: «Книги учат, как устроить жизнь, чтобы на земле все люди были счастливые». И без книг ясно — как! Чтоб не было злых на свете. Чтоб воды минами не начиняли. Чтоб все порты в мире были открытые для всех! И чтоб империалистов поскорей спихнули.

Еще учителя говорят: «Из книг мы узнаем о том, чего не видим сами. Например, о других народах, странах». Сходили бы они хоть разик в пароходство! В отдел кадров — там всегда соберутся несколько моряков… вот где узнаешь! Про США. Про Индонезию. Про Вьетнам… И про Одессу, про Черное море, про Мурманск… А «верба»? Откуда-ниоткуда съезжаются? Учителя небось и не слыхали, что «вербой» завербованных зовут! Дальний Восток всех к себе манит! С Кубани, из Карелии, с Карпат… Вот тоже рассказов у кого! «Книги развивают…» А рассказы не развивают?!

И потом — день мал… То крабов половишь. То грузчикам подсобишь, когда у них аврал. То делегация какая-нибудь высадится в порту… Надо посмотреть. Под вечер сядешь за учебники, а под веки хоть спички подставляй. А тут и экзамены подкрались… А на что ему эти экзамены? Он же не лезет ни в ученые, ни в учителя! Его дело — матросская служба! Вон хотя бы отец — что, математику знает? А лучшего боцмана в пароходстве нет! Сам капитан говорил про это! На собрании! Так зачем он с Коли пятерки требует?! Нет, все оттого, что племянничек-отличник заявился.

Коля давно напоил чаем впередсмотрящего. Давно солнце показалось из воды. Давно закончилась вахта «собака». Уже к концу подходит следующая. Скоро побегут по каютам вахтенные с одним и тем же предупреждением: «без четверти… без четверти…» Это будет без четверти восемь — в восемь смена вахты и начало рабочего дня. Тогда нужно будет и Витю будить.

Коля помог коку помыть посуду. Потом пошел покормил кур — это уж его постоянная обязанность. И только после этого направился в свою каюту.

— Без четверти восемь! Без четверти!.. — выкрикивал вахтенный в двери кают.

— Витя, подъем! — крикнул Коля.

— Не хочу…

— Подъем!!! Мало бы чего я не хочу… Сам вставай! Все лето, что ль, мне тебя будить «убежденьем с принужденьем»?

— Водой на него прыснуть! — сказал вахтенный.

Витя понимает, что больше «слабину выбирать» не удастся. Он нехотя слезает с верхней койки, и ребята бегут умываться и завтракать в столовую команды. Витю капитан почему-то не берет с собой в кают-компанию, где завтракают все офицеры. После завтрака дядя Сергей разрешил им посетить штурманскую и рулевую рубки. А Колю в это время отец позвал на полубак. Помочь что-то там у брашпиля. Витя поднялся на капитанский мостик один.

* * *

Охотское море встречало «Богатыря» сплошным туманом. А еще говорят, что Ленинград туманный пород. Вот посмотрели бы, что значит настоящий туман. Витя старается разглядеть полубак, где сейчас Коля. Расстояние до полубака не больше сорока метров, но густые волны похожего на влажную вату тумана окутали все судовые надстройки, даже высоченные стальные мачты спрятали в своей толще и словно отгрызли всю носовую часть судна.

Страшный рев судового тифона прямо над головой заставляет Витю прижиматься к переборке. Через каждую минуту гудок ревет, подавая туманные сигналы. Внизу, в помещении, это просто сигналы, а здесь это похоже на предсмертный вой раненого чудовища. Витя с опаской оглянулся на огромный, похожий на старинную граммофонную трубу тифон, укрепленный на судовой трубе. Никто им не управляет, а точно, минута за минутой, труба сама по себе начинает дрожать от яростного рева. Коля-то, наверное, знает, как это все происходит, кто каждую минуту включает гудок.

И нужно же было боцману позвать сына именно сейчас. И что он там делает у брашпиля? Коля вчера объяснял Вите, что брашпиль — это один из важнейших судовых палубных механизмов, обеспечивающий отдачу и выбирание якоря. Теперь Витя уже не спросит, услыхав команду: «Отдать якорь!» — кому отдать якорь? Витя теперь знает и то, что на брашпиле при подходе судна к берегу, при проходе узкостей стоит сам боцман, что это нельзя доверять обычному матросу.

А Коля помогает боцману. Честно говоря, Витя еще не очень ясно представляет себе, как «отдает, выбирает якоря» брашпиль. Как можно «стоять на брашпиле»? Залезть на него и стоять на самой верхушке, широко расставив ноги? Может быть, расспросить обо всем дядю Сергея? Но к дяде не подступишься. Дядя шагает по мостику от одного крыла к другому, не замечая племянника.

Витя проскользнул в штурманскую рубку. Тут нет тумана. Мягкий оранжевый свет льется из светильника на разложенную на штурманском столе карту западного побережья Камчатки.

Напряженность, царящая на мостике, чувствуется и здесь. Вахтенный штурман пристально наблюдает за искоркой, мелькающей на циферблате какого-то прибора. «Эхолот», — читает Витя надпись на приборе. Об эхолоте Витя знает из книг. Это прибор, определяющий глубину под килем судна. Это проще брашпиля — электромагнитные волны исходят от датчика и, отражаясь от морского дна, возвращаются в приемник. Время прохождения волн позволяет определять расстояние, то есть глубину.

Витя с интересом смотрит на циферблат. Острый огненный язычок перемещается от тридцати метров в меньшую сторону. Вот уже двадцать восемь, двадцать семь…

Вите невдомек, что уменьшение глубины опасно для судна. Вахтенный штурман отрывается от эхолота и тревожно всматривается в экран радиолокатора. Вите не видно, что он там разглядел, но штурман, быстро поставив на карте карандашную точку, вышел на мостик и стал что-то докладывать капитану.

Воспользовавшись уходом штурмана, Витя тоже заглянул в окошечко радиолокатора. В ровных светлых кругах четко вырисовывалась извилистая линия берега. Ощущение наползающего на судно берега было так велико, что Витя, отпрянув от экрана, тоже выскочил на мостик:

— Дядя Сергей?

— Что тебе?

— Берег!

— Знаю! Мили две осталось!

«Миля — это одна шестидесятая градуса меридиана. Две мили — это два, умноженное на 1,852 — равно 3,704 километра», — быстро в уме перемножил Витя. Он повторил эту цифру вслух. Но никто ею не заинтересовался. Его знания никому здесь не нужны. Все точно знают свои обязанности. Каждый находится на своем месте. И дядя Сергей, и вахтенный штурман, и рулевой, и даже Коля.

— Стоп машина! — раздалась команда капитана.

— Есть стоп машина! — вахтенный штурман резким рывком поставил вертикально рукоятки машинного телеграфа. И в то же мгновение внутри круглой коробки телеграфа звякнул ответный звонок. Красная стрела прыгнула на квадратик под надписью «стоп».

Машина остановилась. Это Витя почувствовал по прекратившемуся дрожанию палубы, по внезапно наступившей тишине.

— Отдать левый якорь! — вновь прозвучала команда капитана.

— Есть отдать левый якорь, — глухо донесся из тумана голос Колиного отца.

«Бом, бом, бом…» — послышались в тумане три удара в судовую рынду.

— Три смычки![1] — доложил капитану вахтенный матрос.

— Канат туго! — донеслось с полубака.

— Травить еще. Четыре в воду! — поднес к губам рупор капитан.

Судно дернулось. «Как Ветрогон на цепи», — отметил Витя; и снова грохот брашпиля сообщил, что команда «травить еще!» выполняется.

— Панеро![2] — доложил голос боцмана.

— Задержать, когда надрается! — откликнулся рупор капитана.

Вот и слова все русские, а о чем говорят моряки, для Вити — как китайская грамота. Коля — тот, наверно, не только понимает, но и сам «травит и выбирает». И Витя вдруг почувствовал себя лишним. Прямо как иностранный турист.

— Держать машину в десятиминутной готовности, — сказал дядя Сергей штурману. — Все время стоянки на рейде вахты остаются морские[3].

Опять Витя ничего не понимает. А какие еще бывают в море вахты, как не морские, и что такое «держать машины»? Как держать?

— Из-за тумана нам пришлось сбавить ход, — опять заговорил с помощником дядя Сергей. — И неизвестно, сколько еще придется простоять в ожидании выгрузки. Погода срывает нам выполнение плана. Придется помудрить, как ускорить разгрузку. Пригласите ко мне парторга и предсудкома, отдал он последнее распоряжение вахтенному матросу и спустился в свою каюту.

А Вити вроде и нет в рулевой рубке. И снова мимо него капитан дядя Сергей прошел как мимо пустого места. Ну, конечно, «мудрить», как ускорить разгрузку, Витя не сможет. Но неужели же на всем судне для него — отличника — не найдется подходящего дела?

— Эй, сумма квадратов, как дела? — услыхал он рядом голос Коли. — Теперь будем болтаться на рейде, пока туман не умотается. Пошли на камбуз. Пробу снимать. Харч сегодня кок наготовил мировой!

Отличнику, получающему по русскому языку с первых дней учебы одни пятерки, Колина речь показалась сейчас насыщенной великолепным русским языком. Наконец-то Витя все понимает, что говорится вокруг. А это удивительно здорово, что он не один на «Богатыре», что у него есть шеф, обучающий его «хорошей морской практике». Да и перспектива посещения камбуза тоже кое-чего стоит.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

На следующий день Витю разбудили вместе со всей командой. Раннее утро. А он уже стоит у второго трюма. В одной руке у него карандаш, в другой блокнот. Тумана как не бывало. Лучи несмелого утреннего солнца косо падают на мокрые еще палубы, блестят в капельках росы, висящих на стоячем такелаже. Около борта «Богатыря» ошвартован буксирный катер. Это он привел с берега пузатые деревянные кунгасы, в которые сейчас грузятся с «Богатыря» мешки с солью.

В трюмах все свободные от вахты моряки насыпают в рогожные мешки соль. Обычно это делают береговые грузчики, но ведь недаром «мудрил» судовой «треугольник». Команда взяла на себя обязательство подготовить судно к разгрузке. Считать количество поднятых сеток с грузом помощник капитана поставил на одном трюме судового фельдшера, на другом, — Виктора Шапорина.

— Семьдесят семь, — вписывает очередную палочку в блокнот Витя.

На палубу вышли капитан и боцман, остановились около Вити и заглянули в трюм.

— Раньше чем за три дня, пожалуй, не разгрузимся! — сказал капитан.

Боцман что-то прикинул в уме. Рассчитал. И не слишком уверенно ответил:

— Хорошо бы за три дня, товарищ капитан.

Дядя Сергей опять словно не замечает племянника. Ну, на мостике вчера — ладно. Там Витя действительно бездельничал. Но сейчас ведь он при деле. А может быть, дядя Сергей не знает, что его племянник занимается делом? От нечего делать чиркает палочки в тетрадку?

— Дядя Сергей! А я уже семьдесят семь подъемов записал! Не пропустил ни одного! — говорит Витя.

— Кто у вас несет вахту у трюма? — глядя куда-то мимо Вити, спрашивает у боцмана капитан. — Кто за тальмана?

— Это я, дядя Сережа! Я за тальмана!

— Товарищ тальман! Капитан обращается не к вам! Товарищ боцман, почему у вас выполняет матросскую службу пионер, не знакомый с элементарными понятиями о дисциплине?

Витя чувствует, как краска заливает лицо. Он, конечно, сразу понял, о каких понятиях говорил капитан…

— Нельзя говорить «дядя»? Я не буду больше…

— …товарищ капитан, — подсказывает дядя Сергей.

— Все, что вы требуете от Николая Самохвалова, требуйте и от Виктора Шапорина! — снова отдал он распоряжение боцману.

— Но, товарищ капитан! Коля мне сын…

— А Витя мне племянник. И, между прочим, тоже морская косточка. Так, Витя?

— Да, дядя… товарищ капитан! — без всякого воодушевления подтвердил Витя.

— И вряд ли он поблагодарит вас, — опять обратился капитан к боцману, — если вы будете считать его неженкой, который боится труда, ветра, холода!

— Я не боюсь, — неожиданно для себя перебил капитана Витя. — Виноват, товарищ дядя…

— Сколько, говоришь, насчитал? Семьдесят семь? Добро. А может, за три дня и уложимся. При таких темпах. Вы как, не вызвали первый трюм на соревнование?

Капитан присел на сложенные у комингса[4] трюма деревянные лючины[5] и поманил к себе Витю.

Другой человек… Только что разговаривал служебным голосом. А теперь улыбается. Трогает Витю за уши. А чего их трогать? Ну, холодные и холодные… Нет, пристально рассматривает Витино лицо. Смеется! Наверно, Витя от старания измазал лицо чернильным карандашом? Витя трет, на всякий случай, щеки. Потом сам смеется. Ему становится удивительно легко и весело. А если и было только что немного прохладно, то теперь даже жарко стало.

— А у рыбаков девочка считает, — показал дядя Сергей на рыбачий катер. — Кончится разгрузка, сверим ваши подсчеты! Во-он следит за сеткой, нос подняла кверху. Видишь ее, Витя?

— Да, товарищ…

— Вот теперь не товарищ, а дядя Сергей. Почему? Да потому, что я назвал тебя по имени. Значит, обратился не к тальману, а к своему племяннику!

— Внимание, на кунгасе! — крикнул матрос, командовавший работой грузовой лебедки. Его боцман называет «ухман». — Вира! Вира помалу, — покрутил он поднятым вверх большим пальцем правой руки. Лебедка весело зажужжала, стальная сетка с грузом выплыла из трюма и, пролетев над палубой за борт, повисла над водой.

— Майна! Майна! — замахал матрос кистью правой руки, и сетка плавно опустилась на покачивающийся у борта кунгас.

— Записывай — семьдесят восьмой! — поднялся с лючин капитан. — Не буду мешать!

Витя слышит, что дядя Сергей сказал это не шутя. Что дядя Сергей доволен своим племянником. Какая ни есть работа — это работа.

Вите видно, как капитан прошел к первому трюму, заглянул в люк, о чем-то разговаривает с фельдшером, — наверно, спрашивает, сколько у него записано подъемов. Интересно, больше или меньше?..

Витя старательно выводит около колонки столбиков еще один, шепчет: «Семьдесят восьмой».

В каждой сетке по двенадцать мешков, — значит, всего выгрузили девятьсот тридцать шесть! А сколько в каждом мешке килограммов? Надо спросить у дяди. А дядя Сергей чудодей! В одном дяде два дяди живут! То один покажется, то другой… Не успеешь к одному привыкнуть, а они уже подменились… Неужели так будет все лето?

Внезапно совсем рядом с ним из трюма вынырнула Колина голова.

— Эй, тальман, застыл?

— Ничуть!.. С чего ты взял? Так только. Немного! Прохладно, да?

— Потрогай! — Коля ловко поднялся по скобтрапу и перепрыгнул через комингс люка. — Мокрая! — Он натянул флотскую тельняшку. — Думаешь, двадцать мешков насыпать — это двадцать палочек нарисовать?

— Вспотел? Смотри, продует! — Витя старается не замечать презрительных ноток в Колином голосе.

— Думаешь, только от работы? — перешел на доверительный шепот Коля. — Понимаешь, сегодня в красном уголке вывесили приказ. «Государственной комиссии, утвержденной начальником пароходства, приступить к проведению испытаний палубной команды». Квалификационная комиссия, понимаешь?..

Витя понимает, что Коля крайне возбужден, но почему он так таинственно говорит о приказе, почему оглядывается вокруг, словно не желая, чтоб его здесь застали.

— Вира! Вира помалу! — загорланил у борта «ухман».

— Семьдесят девять, — говорит Витя. Ему хочется обрадовать Колю. Здорово они там в трюме поработали. И потом, хочется, чтобы Коля сказал что-нибудь… вроде: «А ты тальман что надо!» — Семьдесят девятый подъем, — подчеркивает Витя.

Но Коле явно не до Вити.

— Да пойми ты, голова. Завтра в девять ноль-ноль! В красном уголке! Экзамен, чувствуешь?

— И тебе?.. На матроса второго класса?

— Кабы… — уныло говорит Коля. — Вот именно, что не мне! Витя! — Он присел перед Витей на корточки и быстро заговорил: — Хочешь дружить? По-настоящему, по-флотски дружить хочешь? Мало ли что там у нас с тобой в порту вышло? Это давно уже забыто, верно? Я из тебя воспитываю настоящего матроса! Скажешь, не водил я тебя по всему судну? Не объяснял, какой механизм для чего служит? А как я тебе все геометрические фигурки вчера расписал? И алгебру ответил по устному. Все правила — и подряд, и вразбивку! Было?

Витя хочет восстановить истину. Он вносит поправку:

— О том, что против равных сторон треугольника лежат равные углы, ты вчера не смог ответить! И потом, по алгебре…

— Не сразу! — не очень вежливо обрывает Коля своего учителя. — Стараюсь ведь! — и скороговоркой, в которой начисто отсутствуют все точки и запятые, переходит к главной части своего дружеского договора: — Витечка, попроси за меня капитана! Ладно? Я сдам! Да если у меня спросят правила расхождения судов в море, я и то отвечу! Тогда могут и к рулю допустить… Отчего ж не допустить, если я техминимум за первый класс знаю!

Коля так горячо уговаривает Витю, как будто только от него одного зависит исполнение всех Колиных желаний.

— Я же не прошу после экзамена мне звание матроса присвоить! Я же понимаю, что до шестнадцати лет в матросы не пробиться. Говорят, есть приказ министерства всех юнг до шестнадцати лет списать на берег. Но раз уж меня зачислили юнгой, то к рулю после экзаменов смогут допустить. Ох, Витька! Ты представь себе только: входит в рулевую рубку капитан: «Кто у штурвала?» — «У штурвала рулевой океанского судна «Богатырь» Николай Самохвалов». Ох, Витька!

Витя не может больше смотреть на Колю. Не может слышать его заискивающего шепота. Да разве можно допускать такую несправедливость? Ведь ясно, что у Коли талант. Талант к рулевому управлению.

Бывают разные таланты — он сам знает в Ленинграде ребят, которые в двенадцать лет дирижируют симфоническим оркестром, играют на рояле в Филармонии. Один тринадцатилетний мальчик сдал экзамен по высшей математике в университете. А есть еще авиамоделист — в тринадцать лет сделал модель реактивного самолета и занял первое место на выставке. Витя обязательно попросит дядю. Надо только выбрать удобный момент, чтобы не нарваться на строгого, молчаливого дядю. Первый может сказать: «Что ж, попробуем!» Второй скажет: «Не суйся не в свое дело!»

Обо всем этом Витя только подумал, а сказал, как будто он и в самом деле был Колиным школьным учителем:

— Но ведь дядя Сергей нам говорил еще в порту, помнишь, что вначале нужно…

— …показать выдержку, стойкость, терпенье. Не отступать перед трудностями. Думаешь, я забыл? А я разве, отступаю? Вот ты об этом и скажи дяде, что я не отступаю! Хотя, может, он и тебя не послушает. — В голосе Коли послышалась безнадежность. — Я гляжу, что он и с тобой, вроде как со мной, не очень-то нянчится!

— А я разве из другого теста? Как с тобой, так и со мной!

— Коля! Сынок! У тебя праздник? — поднялся из трюма боцман. У него на бровях, на усах осела соляная пыль. Соляной налет на губах. Соль попадает в рот. Боцман облизывает губы, отплевывается.

— Товарищ боцман, разрешите обратиться, — вытянулся перед отцом Коля. Знает, хитрец, чем отца расположить — у боцмана с капитаном одна школа: на службе никакой родни быть не может! Тут-то и можно «выбрать слабинку». — Попросите за меня капитана, товарищ боцман! Попросите?

— У тебя праздник? — вместо ответа повторил свой вопрос боцман. — Все свободные от вахты работают в трюме, вкалывают так, что кости трещат. А ты свой или со стороны пришлый? Пассажир? По билету Охотское море меряешь?

— Внимание на кунгасе! — рявкнул сокрушительный бас ухмана. Перепугал Витю. Он совсем позабыл, что несет вахту у трюма.

— Восемьдесят! Восьмидесятый подъем! Кажется, этот порядковый номер. — Витя вписывает палочку и быстро просчитывает всю страницу. Хорошо, что он догадался расположить счет десятками, разделенными интервалами. Правильно, восьмидесятый!

— Слыхал, восьмидесятый, — повторяет боцман. — Только восьмидесятый! А чтоб управиться за три дня, сколько таких подъемов нужно?

— Так там в трюме сейчас перекур. А я пока некурящий. Вот и решил проведать тальмана! Так попросите?

— О чем? О чем просить капитана? — вдруг забеспокоился боцман. — Что-нибудь нашкодил?

— Не-ет! — по-домашнему отвечает на отцовскую тревогу Коля. — На комиссию завтра хочу! А что? Я ведь назначен был перед рейсом. А, пап? Вы тоже хороши… Переиначиваете?

— Не надо было нам с капитаном двоек таскать! Переэкзаменов… — с запоздалой строгостью отчитывает юнгу боцман.

— Он теперь старается! К концу рейса все исправит, — вступился за понурившегося ученика учитель.

— Теперь! — отплюнулся боцман то ли от соли, то ли от неубедительности защиты. — Надо было своевременно!

— Надо было, — смиренно вздыхает Коля. Плечи у него обвисли, голова склонилась на грудь. Ни дать ни взять — раскаявшийся грешник.

— Ну что тебе комиссия? — не выдерживает такого смирения отцовское сердце. — Пока не окончишь школу юнг, все равно матросского звания не получишь. А без звания какой же ты матрос?

Коля стоит все с тем же поникшим видом. Даже в глаза отцу не смотрит, отворачивается. И вдруг Витя увидел в глазах юнги такую пронзительную хитринку, что даже сам закрыл глаза, чтобы боцман не увидал ее отблеска.

— Сознаем! — боцман не очень уважительно шлепает сына по затылку. — Дружкам на Голубинке похвалиться охота? И мы, дескать, не салаги, а матросы! Но смотри! — вдруг свирепо вытаращил глаза боцман. — Если ты завтра на экзамене начнешь мне врать насчет парусного вооружения шлюпки или по морской практике в узлах запутаешься, — смотри, Николай, я сам в комиссии! Гонять буду — от киля до клотика.

— Па-ап! Товарищ боцман! Поговорите с капитаном! Попросишь?.. Попросите, товарищ боцман!

— Я ручаюсь, что после рейса Коля сдаст переэкзаменовку минимум на четверку, — солидно добавил Витя.

— Эй, электрик! — зашумел боцман и кинулся к первому трюму. — Уже давно день-деньской, а у тебя в трюме люстры горят! Вытаскивай-ка свою иллюминацию, живо!

Коля понял: разговор у отца с Сергеем Ивановичем состоялся. Это точно. Иначе разве заговорил бы он так определенно о завтрашнем экзамене.

— А ты поддержал все-таки… Корень квадратный! — На сей раз «корень квадратный» Коля произнес по-дружески. Он схватил Витю за шею, стукнулся лбом. Вите больно, но он старается не показать вида.

«Козлы», — вспоминает Коля, как их обозвал в порту капитан, и радостно смеется. Нет, ленинградские ребята, видать, как и дальневосточники, верные дружки-товарищи.

— Замерз? Иди погрейся, — только теперь замечает Коля синий Витин нос. — Иди, я за тебя постою, пока в трюме перекур.

— И ты замерзнешь. Вспотел и простудишься. Перед экзаменами!

— Ну-ну! Я закаленный!

Хорошее это дело — ребячья дружба. В друга веришь — рядом с ним становишься и сам сильнее и смелее. Другу доверяешь свое самое сокровенное.

— А как же ты все ж думаешь? Допустят на комиссию? Ты же у меня знающий!

— Я бы допустил, — солидно начинает Витя, но тут же теряет последние крупинки солидности. — А ты что же, думаешь я не стану закаленный? — Он тоже ищет поддержки у опытного моряка, почти матроса второго класса. Его завтра допустят, факт! — Пять дней мы в рейсе, а меня хоть раз укачало? Укачало хоть раз? — настаивает Витя.

— А шторм был? Гляди, море какое!

Витя смотрит на мертвое штилевое море и внезапно грустнеет.

Значит, без штормов, без ураганов не проверишь, есть ли у тебя морские качества? Ведь может оказаться, что на первой волне разлетятся все твои героические возможности.

— Коля! А вдруг все лето не будет ни одного шторма?

— Ты бы заплакал? Еще дождешься, что «Богатырь» будет с волны на волну, как бревно, валиться! Да по палубе зыбь с борта на борт гулять начнет. Ты думаешь, почему капитан так далеко от берега стал на якорь? Тут, у Камчатки, такие штормяги бывают! Ка-ак даст — и загорай на рифах. Даром разве в обязательствах команды пункт записан: «Держать наготове машину и брашпиль для возможности немедленного снятия с якоря…»

— И брашпиль? — как-то излишне громко удивляется Витя. — Брашпиль — это на полубаке, на брашпиле стоит боцман. А как работает брашпиль? Нет… Другу можно признаться: — Коля, а как работает брашпиль? Я забыл…

— Про брашпиль забыл? Чему вас только в школе учат? Приходите на судно и не можете отличить, где нос, где корма? (Дружба дружбой, а шефство шефством. Нужно «разнос» учинить, чтоб дело не забывал). Повторяю! Брашпиль — палубный механизм для отдачи и выбирания якорей. Брашпиль имеет звездочку, на которую наматывается якорная цепь. Звездочка приводится в движение электродвигателем. Сколько раз еще объяснять?

— Ну, ты не очень-то, — прервал Витя. Он переждал, пока отойдет подальше ухман. Нечего ему слушать, как решается между дружками вопрос шефства. — Я тоже объяснял, как вычислить объем трюма! А ты мне что ответил? «Если груз легкий, объем трюма будет один, а если тяжелый, — другой». Это ж надо такую глупость сморозить! Не знать простейших геометрических решений!

— Сравнил брашпиль с геометрией. Если капитан не знает, как работает брашпиль, он не капитан! Ну, а если не знает всех задачек…

— …то он невежда! Неуч! А неучи капитанами не бывают!

— Точно! — поддержал Витю боцманский тенорок.

Боцман вышел на палубу из подшкиперской. В руках у него тоненький пеньковый линек. — На, держи, — подал он веревку Коле. — Попрактикуйся на узлах. Сделай удавку, беседочный, над тройным морским помудри. Вдвоем со своим подшефным и потренируйся — и тебе, и ему польза будет. — Боцман скрылся под спардеком, но тотчас же вернулся снова: — Да устав морского флота повтори — права и обязанности матроса. Возьмешь в красном уголке! От работы в трюме попрошу грузового сегодня тебя освободить. Там мешков наготовили — кунгасов на сорок хватит!

— Стоп грузить! Перешвартовка кунгасов! — крикнул в трюм ухман.

Маленький буксир оттащил от борта «Богатыря» тяжело груженные кунгасы. Вытянувшись за ним цепочкой, они двинулись к камчатскому берегу. Пока подведут к трюму и ошвартуют другие, у Вити перерыв — считать нечего.

Витя засмотрелся на стоящий у трапа катер, на котором девочка — приемщица рыбаков — проверяла его работу.

— Сынок, погляди-ка, что на катере девчонка творит! — Подтолкнул боцман к борту Колю. — Учись!

Витя не может понять, что она «творит». На что Коле нужно глядеть? Чему учиться? Тому, как она веревочку в море бросает? Как лассо… То закинет, то подтянет обратно к себе.

— Она балуется, — говорит Витя.

— Не балуется, а тренируется, — говорит боцман. — С катера в кунгасы выброску подает. Времени не теряет зря. И ловко! Учись! — опять показывает он сыну на девочку.

— Подумаешь! Я еще не, так умею, — говорит Коля. Он не хочет и смотреть на девчонку. Нашел отец у кого матросу учиться.

— Николай Самохвалов! — неожиданно применяет строго официальную форму приказа боцман. — Последите, говорят вам, за ней! Сгодится!

— Есть последить, — по форме, так по форме. Накануне госкомиссии нечего портить отношения с одним из ее членов. Хотя бы и с отцом.

— Он у меня душевный, — оставшись наедине с Витей, говорит Коля об отце. — Он ведь добра желает! До завтра хочет всему на свете меня выучить! Следишь?

Витя следит за девочкой с катера. Но ему все-таки кажется, что она балуется. Что же на «Богатыре» никто веревками не бросается?

— А что такое выброска? — вспоминает свои шефские обязанности Коля. — Могут меня завтра на комиссии спросить про выброску? Могут… Выброска — это есть бечевка с привязанной к одному концу деревянной колотушкой. Другой конец у тебя должен быть в левой руке. Ты должен выбросить конец с колотушкой с борта судна, например, на берег. А там его подхватят швартовщики и потянут привязанный к ней швартовный конец. Ясно?

Вите не очень ясно, что, куда потянут. И потом, какая цель выброски у девочки? Вот она размахнулась, и колотушка упала в порожний кунгас.

— Метров двадцать, — уважительно говорит Коля. — Теперь смотрит, целится в дальний… Попадет?

Незаметно для себя ребята становятся как бы участниками тренировки. Зрителями и судьями.

— Э-э! Мимо. В море плюхнула, — с убийственным презрением фиксирует промах Коля. — Учиться мне у нее?! Ей — у меня!!!

— Еще бы! Ты у нас во всем отличник! — неожиданно обижается за девочку Витя. — Она все-таки ловко орудует веревочкой…

— Насмехаешься? — незлобно спрашивает Коля. — Смотри. — Он подбегает к фальшборту и снимает с «утки» висящую на ней выброску. — Видишь, у борта три кунгаса. В какой хочешь, чтоб я попал.

— В какой она целилась… — неуверенно говорит Витя.

— В дальний? Смотри. — Коля щурит левый глаз — прикидывает расстояние. Затем сильно размахивает правой рукой и ловко, как-то из-под низу, выпускает колотушку. Бечевка со свистом выскальзывает из Колиной руки, и колотушка падает в дальний кунгас. — С одного раза! Видал?

— А еще! — просит восхищенный Витя.

— Была мне нужда в игрушки играть. — Коля деловито выбирает линек, наматывает его между большим пальцем левой руки и локтем в ровный моток. — С девчонкой вязаться!

Девчонка даже не посмотрела на Колин бросок. Вот опять нацелилась… Размахнулась… И зацепилась грузом за буксирный гак.

— Заело, — хохочет Коля. Витя не так громко, но тоже поддерживает товарища. Коля оглянулся. На палубе, кроме них, никого. Подойдя вплотную к фальшборту, он заложил два пальца в рот и пронзительно свистнул. Потом сложил ладони рупором: — Э-эй, матрос с разбитого корабля! Опять промажешь!

Девочка не спеша освободила колотушку. И сделала бросок. Но мимо…

— Немножечко не докинула. Вот самую капельку! Почти докинула, — по справедливости судит Витя.

Но Коля — судья по всем правилам.

— Выбирать линек не умеет, — говорит юнга. — Разве так набирают петли! Наверно, морячка вроде тебя. Брашпиля на судне не найдет… Я б такую на экзамене «зарезал».

Девочку неудача тоже расстроила. Да еще при двух свидетелях с «Богатыря». Босая, в красной майке, в зеленой выцветшей юбке, она прошла на нос буксира и вылезла на планширь[6]. Казалось, качнись буксир самую малость — и она будет за бортом.

— Упадешь, — крикнул Витя.

Девочка не обратила на его крик никакого внимания. А может, и не расслышала.

— Коля, она свалится. Позвать кого-нибудь?

Коля не шелохнулся…

— Коля, по законам равновесия при броске…

— Отстань ты со своими законами!

От напряженного внимания ребята оба тяжело дышат. Оба ощущают собственное бессилие. Коля отлично понимает, что девчонка уже зарвалась. Что она не будет слушаться, тем более чужих.

— Ха, морячка, — тревожно роняет он, — берется не за свое дело. Думает, вылезла на борт, так легче будет бросать. А упор ногами где? Нужно просто бросать сильней…

Все последующее произошло так стремительно, что Витя не успел даже вскрикнуть. Девочка сильно размахнулась и вслед за взвившейся веревкой упала в море.

Витя вцепился в Колину руку повыше локтя:

— Сорвалась! Коля, что же делать?

Резкий толчок в грудь почти свалил Витю на палубу. В ту же секунду тоненькое тело юнги перемахнуло через фальшборт «Богатыря» и скрылось за бортом.

— Сто-о-ой! — слышит Витя громкий крик боцмана. Боцман подбегает к борту, быстро разматывает и спускает за борт штормтрап.

Витю ноги не слушаются. Он с трудом заставляет их передвигаться. Он подходит к борту, перегибается через холодное железо всем телом — того и гляди сам свалится. Ищет глазами Колю. На гладкой поверхности никаких следов. Только белесый пар легонько клубится над тихой водой.

Где Коля? Погиб? Утонул? Попал под катер и ударился об него головой? И почему никто его не спасает? Ведь человек за бортом! Сколько раз Вите приходилось читать: когда человек за бортом, спускают спасательные шлюпки, бросают спасательные пояса, ищут в море человека. А тут боцман — отец человека за бортом — стоит и ничего не предпринимает.

— Помогите! Спасите! Дядя Сергей! Помогите! — слышит Витя свой собственный истошный крик. Витя упивается своим криком. Он взывает о помощи. От него сейчас зависит спасение друга. Витя не может остановиться и после того, как ему на плечо легла рука боцмана и повернула его лицом к стоящему у борта катеру.

— Помогите! — кричит Витя прямо в лицо Колиного отца.

— Да погляди ты! — легонько встряхивает капитанского племянника боцман. — Гляди сюда!

— Спасите! — еще раз выкрикнул Витя и поперхнулся. На носу чуть-чуть видимого за катером кунгаса, на мешках с солью, стоит на одной ноге, как цапля, девочка в красной майке. Другую ногу она поджала и трет рукой ушибленное колено. Девочка не отрываясь смотрит в воду за катером. А в море… В двух-трех метрах от катера Витя видит блестящую Колину голову. Вот он трясет головой, фыркает, как Ветрогон, оглядывается вокруг себя.

— Ищет утопленницу! Спасатель! — сердито говорит боцман. — Освод! Сам в воде, а утопающая в кунгасе! Кунгас-то стоит впритирочку к катеру. Так она точнехонько в него и приземлилась. Удачно спикировала. Если и имеет телесное повреждение, то только в виде синяков. А наш-то… Это тебе не Черное море — температура воды никак не больше десяти градусов, разом ноги сведет.

За Колей беспокойно следят десятки глаз. На Витин крик на палубу высыпала вся команда «Богатыря». Ухман, не сводя с пловца глаз, деловито сбрасывает с себя ватник и ботинки. Два матроса уже притащили швартовный пеньковый канат и спустили конец его до самой воды. Что-то кричат Коле кунгасники. Из рулевой рубки катера вышел человек в зюйдвестке — показывает рукой Коле на кунгас, в котором стоит девочка.

Коля, очевидно, и сам заметил красную майку. Вот проплыл мимо катера, плывет к судну, прямо к плавающему на поверхности воды концу каната. Витя от волнения лязгает зубами. Он пытается остановить противный стук, но нижняя челюсть ему не подчиняется. Казалось бы, чего ему теперь волноваться. За Колю он может быть спокоен. На его зов откликнулось столько народу. Под их наблюдением теперь с Колей ничего не может случиться. Витя только не понимает, почему злится боцман. В его возрасте ребята еще не знают, как часто взрослые за показной свирепостью скрывают тревогу за детей.

— Я тебе покажу матроса второго класса, — угрожающе бормочет боцман, тревожно наблюдая за каждым взмахом сыновьей руки. — Я тебе за эти морские ванны завтра устрою экзамены.

Но Коля не видит отца, не слышит его угроз. Подплыв к борту, он ловит конец, хватается за него обеими руками, обжимает ногами и начинает взбираться, отталкиваясь от судна.

— Карабкается! — кричит Витя.

Счастью Вити нет предела. Он следит, как Коля медленно поднимается вверх, цепляясь ногами за каждый сварной шов бортовых листов. Матросы осторожно тянут канат, стараясь всемерно сократить расстояние, которое преодолевает юнга.

— Дядю позову, — бросается Витя к трапу, идущему на шлюпочную палубу.

— Товарищ тальман! Извольте назад! Где это видано, чтобы вахтенный самовольно уходил с вахты! — преградил Вите путь боцман.

Витя, застыл на месте.

— Есть с вахты самовольно не уходить… — Хотя кому нужна сейчас его вахта? Никто сейчас не работает — и моряки, и рыбаки встречают Колю. Но разговаривать о том, что сейчас самое главное, никто Вите запретить не может. — Товарищ боцман, а здорово Коля прыгнул! И за что вы на него сердитесь?

— Отвага без смысла есть глупость, а не геройство. Какой же это герой — вылезет на палубу и от своего геройства на людей глаз не подымет! Ясно тебе?

— Нет! — чистосердечно признается Витя и неистово хлопает в ладоши. — На борту!!!

Несколько сильных матросских рук подхватили юнгу и рывком вынесли его из-за борта на палубу.

В таких условиях невозможно соблюдать дисциплину. Даже радость от несения вахты у трюма меркнет. Вахта становится нудной обязанностью. Броситься бы сейчас к Коле, как бросилась вся команда. А тут стоит перед тобой этот сухарь — Колин отец. И сам не идет и…

— Дядя Сергей! — Витя только сейчас заметил, что капитан стоит на палубе рядом с ним. Колю обступили моряки; на палубе с одежды юнги льется вода. Мальчик тяжело дышит, — видно, вылазка по канату не такое легкое дело.

— В чем задержка? — спросил Колю капитан. — Давай прямым рейсом в душевую. Парня хорошенько прогреть и растереть до окалины, — дает он команду боцману.

— Есть в душевую, — говорит боцман. Его не надо просить дважды. Схватив сына за руку, он поспешно тащит его под спардек; за ними уходят и матросы.

— Дядя Сергей! — Витя рад, что дядя Сергей здесь. Сейчас он скажет: «Витя, ты что ж не встречаешь дружка-товарища? Беги догоняй! Нечего торчать на этой дурацкой вахте, когда и дела-то никакого нет».

— Почему ты на палубе? — совершенно неожиданно спрашивает Витю дядя Сергей.

— Как?

— Витя, ты плохой товарищ!

— Я не плохой… Я сразу же стал звать на помощь!

— Ты умеешь плавать?

— Да…

— И ты не прыгнул в воду вслед за товарищем? Как же так?

— Я не знаю… Я никогда раньше не прыгал в море. Я только с вышки в Парке культуры и отдыха, и то не с верхней площадки…

— А по-твоему, Коля прыгает в открытое Охотское море ежедневно? Ты слыхал: вода здесь нестерпимо холодная!

«Зачем я не поехал в Мельничьи Ручьи?» — мелькнула мысль. Но Витя сразу же ее прогнал. Так рассуждают только трусы.

— Но, дядя Сергей. Коля закаленный. А я если бы простудился, мама потом никогда бы не отпустила меня… — Витя сам слышит, как жалко звучат его оправдания. — А вы? Вы бы разве меня не отругали, если б я за Колей… в море поплыл?

— Обязательно отругал бы! И даже пригрозил бы отправить обратно в Ленинград! Но на твоем месте я бы не испугался ни моря, ни насморка, ни капитана!

— Товарищ капитан, рыбаки просят догрузить последний кунгас, разрешите продолжать? — обратился к Сергею Ивановичу ухман.

— Действуйте! — сказал капитан.

— По местам! — крикнул ухман.

Лебедчики заняли свои места у контроллеров лебедок, матросы нырнули в трюм. Сетка с мешками снова поплыла за борт «Богатыря».

— Какой подъем? — спросил у Вити капитан.

Витя совсем забыл, что он тальман, что у него есть свои обязанности. Вопрос капитана подсказал готовому заплакать мальчику, что капитан еще не совсем его перечеркнул, что он дает ему время исправиться и верит, что это может произойти.

— Восемьдесят первый, товарищ капитан, — четко доложил Витя и поставил в блокнот жирную черную палочку.

— Дисциплину надо в себе воспитывать, — продолжал капитан. — Но чувство товарищества должно стать потребностью твоей души. — Капитан остановил одного из матросов: — Ну, как наш пловец?

— Все в порядке, товарищ капитан, — ответил матрос. — Сообща продраили докрасна полотенцами! Втиснули в сухую смену белья! Теперь вливают горячий чай с коньяком.

«А что думает обо мне сейчас Коля? Наверно, то же, что и капитан». Витя пытается поставить себя на Колино место. Что бы он сам тогда подумал? Но на Колином месте — в холодной воде Охотского моря — он представить себя не может. Страшно…

— Последний подъем, — слышит Витя голос ухмана. Записывает. Цифра 83 ему кажется какой-то несолидной. Он слюнявит химический карандаш и несколько раз обводит восьмерку, потом тройку. Язык его стал лиловым. Во рту появился противный привкус. И так ему стало жалко себя. Вот Коля сейчас герой, а он ничтожество, трус и к тому же плохой товарищ. А все из-за этой дрянной девчонки — дернула же ее нелегкая свалиться с катера!

— Последний подъем, — грустно повторяет он слова ухмана. — Последний — восемьдесят третий.

— Восемьдесят четвертый! Своих обсчитываешь!

Витя резко обернулся. Ну конечно, она! И красная майка, и зеленая юбка. Все сухо… И обулась в белые спортивные туфли.

— Ты с буксира?.. Да? Ты в воду падала? Ты, ты!!!

— Не в воду, а в кунгас.

В не свойственном ему «гражданском» платье у трюма появился Коля. Увидев девочку, он нахмурился, хотел повернуть обратно, но раздумал. А Витя кружит вокруг него. Заглядывает ему в лицо. Не знает, с чего начать. Сказать просто: «Прости меня», — девочка тут, при ней не получается. Раскаянье, радость, смущение — все перемешалось в Витиной голове.

— Коля!.. Ну, как ты? Ничего? Не ушибся?.. Вода холодная? Скоро солнышко ка-ак начнет палить — день сегодня будет опять ясный. Да, Коля? Коля, ты не обижаешься? На меня… Ты меня научишь за лето нырять?.. Коля, а гляди, кто здесь, — показывает Витя на девочку, как будто Коля ее сам не видит.

Девочка стоит молча, не принимая участия в беседе товарищей.

— Та самая… Какая падала!

— Не будет больше браться за матросское дело — за выброску, — стараясь не глядеть на девочку, говорит юнга.

— Буду, — дерзко посмотрела на Колю девочка.

— Опять завалишься!

— А ты больше не мокни!

— А ты откуда знаешь, зачем я в воду прыгал? За тобой, скажешь? — теперь и Коля смотрит на девочку.

— За кашалотом?

— Я, может, вылазку, на борт судна по канату сдавал, — нашелся Коля… — И сдал!

— На пятерку?

— Ты зачем на наше судно поднялась? — решает закончить разговор с насмешницей Коля.

— За вами! Пойдете на нашем катере к нам в «Зарю Востока».

— О чем это она? — непонимающе переглянулись Витя и Коля.

— Теперь до следующего каравана перерыв, — объясняет девочка. — Собирайтесь!

— На берег? — недоверчиво спрашивает Витя.

Конечно, он на камчатском берегу никогда не был. Это было бы очень здорово!

Перед отъездом из Ленинграда Витя успел прочесть толстую книгу о Камчатке русского путешественника Крашенинникова. Правда, судя по описанию, этот край больше пригоден к обитанию зверей, чем людей, а все равно интересно.

— Коля, а ты раньше бывал на Камчатке? Верно, что там нет ни скота, ни хлеба, частые землетрясения и почти круглый год непогода?

— Кто это тебе такие глупости наговорил?

— И что единственное удовольствие — это сидеть на берегу и слушать грохот прибоя, смотреть на снежные вершины гор.

— Ну да! Все сидят и смотрят на вершины гор, а рыбу за них ловит бурый медведь, — засмеялся юнга. — Только так нас и отпустили!

По тому, как это было сказано, Витя понимает, что Коля не прочь побывать на камчатском берегу, «если бы отпустили».

— К вечеру вернетесь! А будете ломаться, без вас отчалим, — тоном воспитательницы из детского сада сказала девочка. — И не копайтесь, караван готов к отходу.

— Отчаливай! Просились мы у тебя? — У Коли тоже есть самолюбие.

Куда бы это самолюбие завело ребят, неизвестно. Но тут появился на палубе капитан с человеком в зюйдвестке. Это был шкипер буксирного катера. Квадратный, бородатый, с лицом кирпично-коричневого цвета, рыбак Софрон не был похож ни на кого из Витиных знакомых ленинградцев.

— Где тут моя Саня-хозяйка? — загудел Софрон. — Пошла гостей звать, а сама застряла! Приглашение-то она вам передала или нет? Давай, морячок, руку! — Протянутая юнгой рука исчезла чуть не по локоть в широченной ладони рыбака.

— За дочку! — тряхнул рыбак руку мальчика. — Это дело десятое, что она не в воду попала, а в кунгас. Да ей и вода нипочем. Она у меня как треска плавает, как нырок на волне держится! Но тебе про то было неведомо, — опять тряхнул рыбак Колину руку так, что парнишка еле устоял на ногах. — У нас, у камчатских рыбаков, смелые люди в цене! Не откажитесь быть почетными гостями артели «Заря Востока». Капитан «добро» дал. Пошли на катер. Нынче наши рыбаки досрочно выполнили годовой план. Будут гости из других рыболовецких поселков, пионеры подъедут, разные авиамодели привезут. Вам, наверно, интересно будет познакомиться.

Камчатка и авиамодели! Или Витя ослышался?

— У вас, может, и кружок радиолюбителей есть? — задал он на всякий случай провокационный вопрос.

— Не знаю, не слыхал, — совершенно серьезно ответил рыбак, — а если и нет, — посоветуй. Внеси нашим ребятам предложение.

— И внесу… У меня с собой почти готовый радиоприемник по оригинальной схеме. — Здесь Витя уже в своей тарелке. О радиоделе он может говорить с кем угодно. — Дядя Сергей!.. Товарищ капитан! Можно? Разрешите нам с Колей съездить на берег.

— Не съездить, а сходить! Ездят на телегах, а по морю ходят, — не выдержал Витиной безграмотности юнга. — Разрешите к рыбакам, товарищ капитан?

— Товарищ учитель, — внезапно спросил капитан Витю, — что вы можете сказать о своем ученике?

— Он, дядечка… товарищ капитан… за время рейса большие успехи по математике имеет. И по алгебре, и по геометрии…

— А ты, шеф, доложи о своем подшефном, — обратился он к юнге: — Поведение, трудовая дисциплина…

— Витя Шапорин бессменно стоял тальманом с шести до десяти! Дисциплинирован. Что касается знакомства с судном, то… проявляет способности.

— Эх, кажется, «кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку», — засмеялся капитан. — Ладно, после разберемся. Боцман!

— Есть боцман! — как всегда, немедленно откликнулся боцман.

— Ввиду предстоящих завтра экзаменов юнгу Самохвалова освободить сегодня от всех работ!

— На госкомиссию, — еле слышно прошептал Коля. — Пойду на госкомиссию! Не хочу ни на какой берег! Витя, ты иди! Я никуда…

— Напротив, — перебил юнгу капитан. — Сегодня гуляй, набирайся новых впечатлений. Ночью крепко спи. А завтра в девять ноль-ноль являйся на экзамен, собранный, уверенный в том, что знаешь. Теперь оба запомните: вы идете на Камчатку представителями Большой земли. Один — от лица моряков торгового флота, другой — от ленинградских школьников. Надеюсь, что встреча будет протекать в атмосфере дружбы и взаимопонимания. Никаких «боксов», не так ли? Ходу до берега два часа, четыре часа на берегу, полтора часа обратно. — Капитан посмотрел на свои часы. — В восемнадцать тридцать быть на борту!

— Есть быть на борту в восемнадцать тридцать! — крикнул Коля. — А ну, Витя, теперь слушай мою команду. На сборы две минуты. Надеть парадную форму, надраить ботинки. Витя-а-а… А рюкзак? Топор не забудь захватить.

— Топор ни к чему, а радиоприемник, как видишь, пригодился!

— А если на необитаемый остров попадем? К дикарям в гости? — Коля с хохотом помчался в каюту.

Слегка смущенный товарищеской издевкой, но довольный тем, что Коля не вспоминает о своем одиноком прыжке, за юнгой заторопился и Витя.

— Ну, пошли, хозяйка! Полагаю, к вечеру доставим ваших ребят в целости и сохранности, — сказал рыбак капитану, пропуская на штормтрап первой девочку.

Уцепившись за веревки, Саня, почти не касаясь ногами ступенек, легко скользнула на палубу катера. По-медвежьи перебирая ступеньки, за дочкой грузно полез и Софрон.

— Заводи мотор! — крикнул он мотористу. — Гостей принимать — нужно самовар держать под парами.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Витя стоит на носу буксира. Он может рукой коснуться надписи на его скуле — «Труженик». «И действительно, труженик, — думает Витя. — Тащит три тяжело груженных кунгаса, каждый почти такой же по величине, как и сам буксир». Мелкая дрожь сотрясает все тело «Труженика», передается Вите. Стоит расслабить мышцы лица — начинают трястись щеки. Интересно, и у Коли так же? Ишь как ловко устроился! Сидит на бухте швартовного каната, похоже, что дремлет.

Витя начинает насвистывать какую-то песенку. Девчонка тут же, на носовой части буксира, что-то вытаскивает из деревянного ящика. Она как хозяйка, конечно, нашла себе дело — достает огромную рыбину, кладет ее прямо на палубу, скоблит чешую и начинает потрошить длинным кухонным ножом.

Встреча на «Богатыре» не располагала к завязыванию дружбы. Никто из ребят не начинает разговора.

Саня прислушивается к Витиному свисту и как бы сама себе говорит:

— Опять придется всю ночь не спать — свистунов по палубе гонять…

Витин свист становится громче, с переливами.

— Отец говорит: в море свистеть — бурю высвистывать, — говорит девочка.

Коля открывает глаза. Он согласен с девчонкой — сколько раз ему влетало от отца за попытку свистеть в рейсе. Но не будешь же менять дружка на какую-то девчонку. Тем более что сам из-за нее с купаньем в дурацкое положение попал.

— Эй, хватит загорать! Зачерпни воды из-за борта. Видишь, у меня все руки в чешуе, — говорит девочка, показывая Коле на пожарное ведро с привязанной к нему веревкой.

Коля молча встает, вытаскивает из крепления на рулевой рубке ведро и, перегнувшись через борт, черпает воду. Ведро бьется о борт катера, не хочет погружаться в воду.

— Каждый матрос должен знать: чтобы зачерпнуть на ходу воду, нужно ведро забрасывать подальше к носу.

— Учишь! — бурчит Коля, но забрасывает ведро вперед, как лот при замере глубины.

Ведро действительно тонет, и Коля ловко выхватывает его на борт.

— Это на судне даже кок сообразит, — говорит юнга, подавая воду девочке.

Вите свистеть больше не хочется. Он оглядывается на «Богатырь». Судно становится все меньше и меньше. Сейчас оно уже не больше «Труженика». Зато берега проявляются, как на фотобумаге. С борта «Богатыря» морской берег казался крутым, покрытым буйной растительностью. Чем ближе подходит к нему буксир, тем ярче обозначается прибрежная голая полоса, тем дальше вглубь полуострова отступают высокие сопки.

Прямо по носу буксира попадаются стаи глупышей. Ленивые птицы так разжирели на даровых харчах, что не могут оторваться от морской глади. При подходе буксира они нехотя отплывают в стороны, оставляя только узенькую дорожку для прохода каравана.

Глупыши чем-то напоминают Вите голубей. Он машет на птиц руками, но они не обращают на это никакого внимания. Саня-хозяйка, видно, лучше знает, чем можно расшевелить ленивцев. Она выплеснула за борт рыбьи внутренности, и вся стая с резкими криками бросилась в драку за обладание «роскошным угощением».

— Ты правда сын капитана? — спрашивает Саня Витю. — Не похоже!

— Племянник, — почему-то смущается Витя. — А ты действительно дочь шкипера этого катера?

— А что? Тоже не похоже?

— Нет, похоже, — честно соглашается Витя. — А Коля — сын боцмана с «Богатыря». Завтра он будет держать экзамен на матроса второго класса.

Вите кажется, что, поднимая морской престиж товарища, он и сам будет расти в глазах этой странной девчонки.

На девочку Витино сообщение не производит никакого впечатления. Подумаешь, матрос! Она и сама справляет почти все матросские дела. Раньше на «Труженике» было шесть человек команды: отец — шкипер, механик, два матроса и два моториста. В прошлом году буксир прошел модернизацию — машиной стало возможно управлять из рулевой рубки. Отец в порядке совмещения профессий стал шкипером-механиком. Для всех прочих дел остался один матрос-моторист.

Санино занятие — хозяйка. На ней лежит снабжение команды «Труженика» и кунгасников харчами. Но в свободное время почему не помочь матросу? Навести чистоту на палубе и в кубрике, подать швартовный конец на пароход, а то и потравить буксирный канат. Вот только к рулю отец не допускает, говорит — не бабье это дело. И сколько бы «Труженик» ни болтался в море — стоит сам за штурвалом как припаянный.

Собрав в бачок куски красной рыбы, Саня нырнула в рулевую рубку, оттуда через коридорчик — ход в машинное отделение, жилой кубрик и на камбуз.

На камбузе после ремонта тоже красота! Поставишь сковороду, повернешь выключатель — и ступай себе на палубу.

Вите показалось, что с момента ухода девочки до ее возвращения прошло не более пяти минут, но что же случилось?

Внезапно по тихой воде темной полосой пронеслась мелкая рябь. Над буксиром заметались с жалобными криками стаи кайр и бакланов. Неизвестно откуда появились на небе белые тучки. Они на глазах стали сереть и рваться грязными клочьями. Только что сиявшее солнце куда-то исчезло. Стало быстро темнеть.

Витя как завороженный наблюдал за чудесными изменениями погоды.

Вдруг в борт буксира ударил резкий порыв ветра. Сорвав оставленный Саней на палубе ящик с рыбой, ветер злобно сбросил его в море и со свистом понесся вдоль берега. Почти мгновенно мелкая рябь превратилась в белые барашки волн. Над барашками взметнулись пенистые гребешки, раздуваемые ветром в фонтаны мельчайшей водяной пыли. Глупыши, взбираясь на волны, подпрыгивали на них, как на трамплинах, и, оторвавшись от воды, уносились с ветром на север.

— Папа, «Курилка»! — крикнула в рубку Саня.

— Давай все в кубрик! Живо! — стараясь перекричать рев ветра, скомандовал Софрон.

И тут катер качнуло. Вите показалось, что он скользит прямо в воду. Судорожно ухватившись за ручную помпу, он втиснулся, как мог глубже, между двумя ее рукоятками. Первая волна, лизнув палубу, окатила ребят солеными брызгами.

— Пошли! — закричал Коля. — В рубку пошли!

Витя слышит слова Коли, но что они значат? Как он может оторваться от спасительных ручек?

Было ли Вите страшно? Нет. Он просто не мог представить себя стоящим без опоры на этой прыгающей палубе. Он уже не ощущал прелести надвигающегося шторма. Теперь катер качало из стороны в сторону. Коля, широко расставив ноги, балансировал на мокрой палубе и что-то кричал. Но море вокруг уже ревело и грохотало. Перекричать его нечего и думать.

Коля жестами попросил Саню помочь довести Витю до рулевой рубки. Выбрав момент, когда катер, словно раздумывая, как себя дальше вести, выровнялся, Коля и Саня быстро схватили ленинградца с двух сторон и оторвали его от помпы.

И сразу палуба ушла из-под ног. Витя повис на плечах товарищей, но Коля уже повернул задрайку на двери рубки — и ребята втолкнули Витю внутрь помещения.

После заливаемой водой палубы кубрик в первый момент показался Вите неприступной крепостью. Но очерёдной рывок катера — и он, взмахнув руками, птицей пролетел через кубрик и плюхнулся на деревянную койку. На койке, согнувшись, как перочинный нож, лежал человек. Инстинктивно выбросив вперед руки, он уперся ими мальчику в грудь. Прямо перед своим лицом Витя увидел страдающие глаза молодого парня. Вскрикнув от неожиданности, Витя сполз с койки на палубу. Человек застонал и закрыл глаза.

— Ну, чего испугался? — спокойно сказала Саня. — Это наш матрос Ваня Шилов. У него какие-то камни ходят в печенке. А когда они ходят, он вахту нести не может. Вот и лежит в кубрике, а я помогаю отцу.

Очередной вал разбился о борт катера. Из неплотно закрытого иллюминатора по борту полилась струя воды. Коля вскочил на койку и туго закрутил медный барашек. Под ноги ему попался Витин рюкзак.

— Это еще чье барахло тут валяется? — поддал он ногой рюкзак.

— Осторожно! — хватаясь за свои сокровища, оттолкнул юнгу Витя. — Наступишь, что от приемника останется? — Витя пробует подняться на ноги, но это не получается.

Внизу, в кубрике, качка была более стремительной, а спертый воздух явно располагал к морской болезни. Когда буксир, задрав нос, вылезал на волну, а потом словно проваливался в яму, Витя чувствовал, как у него внутри что-то обрывается. К горлу подступает противная тошнота. Побледнев, он тоскливо посматривал на деятельно носившуюся по кубрику Саню, которая прибирала рассыпавшиеся по палубе несложные столовые принадлежности и закрепляла их штормовым креплением.

Коля прильнул к иллюминатору. А что там увидишь, когда волны хлещут одна за другой.

— Еще издевался, — сказал Витя. — А все вышло как я и говорил. — Море! Шторм! Осталось наскочить на рифы и выброситься на какой-нибудь неисследованный остров, которого и на карте нет.

— Не нужно было свистеть! — отозвалась на Витину тираду Саня-хозяйка. — А теперь еще о рифах каркаешь!

— Витя! — отвернулся от иллюминатора Коля. — Капитан когда приказал нам быть? В восемнадцать тридцать? Если мы дальше пойдем к берегу, то не только в восемнадцать тридцать, а и вообще сегодня можем не попасть на «Богатырь». Ты на, меня не обижайся, но ты пассажир, а я в команде. Сейчас на судне аврал, и я должен быть на своем месте. Я попрошу дядю Софрона вернуться к «Богатырю». А ты, если хочешь, с ними снова уйдешь на берег.

Мысль о том, что скоро можно очутиться на «Богатыре» в теплой сухой каюте, показалась Вите настолько заманчивой, что даже тошнота вроде прошла.

Надев на плечи рюкзак, Витя заторопил товарища:

— Конечно! Проси скорей. А на берег и в другой раз успеем.

Коля по винтовому трапу поднялся в рулевую рубку. Софрон стоял на руле и, непрерывно вращая штурвал, с трудом удерживал буксир на курсе. Резкие рывки буксирного каната дергали судно назад, В сплошном водяном буруне смутно различались кунгасы.

— И не проси! Невозможно! — ответил на Колину просьбу шкипер. — Ты что, не видишь, в каком положении кунгасы?

— Но я должен, должен быть на своем судне, — упрямо повторял юнга.

— Я, парень, тоже должен уже быть на берегу. Да не получается так. Надо было за два часа до «Зари Востока» дойти, а мы где болтаемся? Когда теперь доберемся, не видно. Саня! — крикнул он в кубрик. — Готовь харчи кунгасникам. Живо!

— Сухим пайком? Сейчас! — отозвалась Саня.

Витя с завистью смотрит, как легко двигается девочка по кубрику, укладывает продукты в резиновые мешки, как будто у нее под ногами не качающаяся палуба, а твердая земля.

— Да спирту положи по фляжке на кунгас, — донеслось снова из рубки. — Люди там сейчас очень в этом подкреплении нуждаются. Э… Да ты никак плакать собрался, морячок? Тю!

— Нет, я не плачу… — глотая подступившие слезы, заговорил Коля. — Где вы видели, чтоб матрос… почти матрос… юнга нюни распускал? Я только прошу!

— Не вернусь. Не проси! — категорически отрубил шкипер. — Будь я без груза, может, упросил бы. А с грузом…

Софрон не сказал Коле, что он изменил курс и караван идет сейчас совсем не в «Зарю Востока». Идти дальше своим курсом лагом к зыби было невозможно: волны заливали кунгасы. Развернув буксир носом против волны, шкипер повел караван в сторону от своего поселка, вдоль сурового камчатского берега. Находиться в штормующем море с тремя кунгасами на буксире, конечно, очень опасно, но идти прежним курсом — людям верная гибель.

Шкипер передвинул рукоятку поста дистанционного управления и еще сбавил ход. В такой обстановке важно только двигаться. Горючим заправились с вечера — должно хватить надолго. Главное, двигаться вперед без остановки. Главное, чтобы не забарахлил двигатель.

Хотя Софрон и окончил за зиму курсы механиков, но все же был не очень уверен в своих познаниях. Это не то что его основное, штурманское дело, где все просто и ясно, где позади многолетний практический опыт. Он как шофер-любитель: машину ведет, можно сказать, отлично, а ее болезни, ее характер остаются для него тайной.

Одно он знал наверняка: остановки быть не должно. Остановка машины — это смерть для доверившихся ему людей на кунгасах, это выброшенный на скалы буксир, на котором находится самое дорогое, что у него есть в жизни, — дочка его, Саня-хозяйка.

Посмотрев на стрелки приборов, показывающие обороты двигателя, давление и температуру охлаждающей воды и масла, он решил, что все как будто нормально.

— Вот шторм как усилится, вы все равно весь груз за борт выбросите. Не будете же вы соль жалеть, когда… — начал было снова юнга.

— Соль! — перебил Софрон. — Да ты понимаешь, что значит для рыбаков соль? Да по мне лучше самому за борт, чем оставить артель без соли. Без соли вся рыбацкая работа насмарку. Соль везут к нам за тысячи миль… Валяй-ка, друг, в кубрик, не мельтеши перед глазами.

Опустив голову, Коля вернулся в кубрик.

— Ну-ка, помоги! Порежь на кусочки, им на ветру это несподручно, — протянула Саня балычки горбуши Вите.

Он пробует перочинным ножом разрезать твердую рыбину. Нож не режет, а скользит по хребту; руками разорвать, что ли?

— Дай сюда; горе-помощник. — Саня выхватывает у Вити рыбу, ловко режет ее на ровные кусочки. — Держи-ись!

Потеряв равновесие, Витя растянулся на палубе. Коля поднял товарища.

— Стукнулся? Стукнулся головой?

— Ничего, — стараясь скрыть боль, отвечает Витя.

— Его тоже нужно привинтить, чтоб ноги не разъезжались, — смеется девочка, укладывая рыбу в мешки.

— А ты молчи! За собой смотри, обижается за Витю Коля. Он снова подходит к иллюминатору, утыкается носом в толстое запотевшее стекло.

— Боишься? — спрашивает Саня.

— Чего?

— Воды! Страшней воды ничего на свете нет!

— А ты чего плаваешь?

— С отцом! Кто ж ему будет помогать? Мамки нет! Ай, какая накатила. Да держись ты хоть за край стола, — схватила она за курточку покачнувшегося Витю.

— А у вас штормы долго бывают? — спросил Витя.

— Как когда. Мы один раз больше недели в море маялись, в воде кисли.

— А перевернуться нельзя?

— Утонуть? На нашем катере? Почему нельзя? Можно. На «Богатыре» не так опасно. Да держись ты, правда, — снова ухватила она Витю за руку. — Летаешь, как воздушный шар!

— Это с непривычки, — снова вступился Коля. — Он же ленинградец. Не с Камчатки.

— Настоящий ленинградец? — удивилась девочка. — А недотепа! Что ж у тебя все из рук валится?

Коля стал объяснять Сане, что Витя ученый, что он знает математику так, как ее не знает ни один учитель. Что он отличник из отличников в ленинградской школе…

— Ленинградец настоящий? — снова повторила вопрос девочка. На этот раз, как видно, Колины разъяснения дошли до ее сознания. — Что же ты раньше не сказал. Смотри, весь измазался рыбой. Садись-ка на койку! Из Ленинграда! Вот это город. Я в кино видела…

— Ребята! Ко мне! — завопил вдруг Коля, уставившись в иллюминатор.

— Катер! — спокойно сказала Саня, взглянув мимо Колиной головы. — Наш, из «Зари». Наверно, идет к «Богатырю» людей наших снимать. Видно, прогноз на длительный шторм. «Богатырь» может сняться с якоря.

— Подожди, — схватил за плечо девочку Коля. — Ты говоришь, к «Богатырю»? К «Богатырю» катер идет?

— Где? Где катер, я не вижу! — тянется к иллюминатору Витя. — Ага! И я вижу. Во-он в море зарывается.

— Витя! Ты побудь здесь. Я на минутку к шкиперу!

Коля сам не свой. Ведь если Софрон идет с кунгасами и не может вернуться к «Богатырю», то он может пересадить Колю на встречный катер.

— Товарищ шкипер! — ворвался Коля в рулевую рубку. — Пересадите меня на катер, который к «Богатырю»! Пока они еще на траверзе, пересадите! Если бы им крюк делать. А то только пройти у нашего борта впритирку. Я перепрыгну. Пока катер не прошел еще. На траверзе пока! Дядечка Софрон!

— А если в воду свалишься?

— Я свалюсь?! Я матрос. А если с тонущего судна в спасательные шлюпки по канату спускаются? Да мы на учении даже ночью проходили высадку в шлюпки… Свалюсь?! Я же завтра получу звание матроса второго класса. — Коля видит, что шкипер колеблется. — А кто из-за вашей дочки в море нырял? — применяет он самый солидный козырь. — Кто?

— Ну, быть по-твоему, — говорит Софрон — Семафор знаешь? Сообщи, чтоб подошли к борту.

— Ого! Семафор! И на русском, и на английском… несколько слов знаю. Где флажки?

— Вон за моей спиной, в ящике. Бросить штурвал и выйти с тобой на палубу не могу. Держись сам за леер. Или лучше позови хозяйку. Она поддержит.

— Не надо! Я сам. — Коля выхватывает из ящика два флажка и распахивает дверь на палубу. Ветер бросает в рубку охапку водяной пены.

— Не ту, малец. Выходить нужно с подветренной стороны! — крикнул Софрон.

Но юнга уже на палубе. Держась за поручень, он перебрался на другой борт катера. Волны сюда не попадают, но ветер все равно валит с ног. Ухватившись рукой за леер, Коля пытается работать флажками, но пляшущий на взбесившихся волнах буксир — плохая сигнальная площадка. Стоит на миг оторваться от леера — и невозможно устоять на ногах.

Мальчик пытается обхватить коленями мокрую железную стойку, но она выскальзывает, стоит ему распрямиться.

«Нет, не смогу. Пропущу катер! И нужно же было строить из себя что-то! Почему б не позвать девчонку? Она бы помогла», — казнит себя юнга.

— Сигналь, я за ноги придержу, — неизвестно откуда вынырнула Саня.

Пристроившись у его ног, она одной рукой обхватила стойку, другой — Колины колени.

Почувствовав твердую точку опоры, мальчик распрямился, поднял обе руки. Сигналит. На палубе катера никого не видно. Неужели не примут сигналы? Неужели пройдут мимо? Но нет. Катер меняет курс, идет к «Труженику».

— Ура-а! — кричит юнга. — К нам!

Ворвавшись в рубку, Коля почти скатывается в кубрик. Нужно попрощаться с Витей. Витя настоящий товарищ, он поймет, что Коля не может не вернуться на «Богатырь» в восемнадцать тридцать. Тем более такая оказия.

Следом за юнгой в кубрик влетает и девочка.

— Ты что ж не собираешься? — бросилась она к Вите. — Сидишь, как именинник! Катер пройдет мимо — только его и видели! Держи свой рюкзак.

— Витя не может, — выхватывает рюкзак из рук девочки Коля. — Он не перепрыгнет. Не рассчитает!

Коля видит горестную Витину фигурку, стоящую около койки, с больным матросом. На какой-то момент у него вспыхнули угрызения совести — оставить друга одного на чужом катере…

— Ты из-за меня задумался? — спросил Витя. Он понимает состояние товарища. Он, наверно, на его месте и сам поступил бы так же. — Не надо! — просит он юнгу. — Не беспокойся. Ведь правда, я без дела катаюсь по Охотскому морю, а ты в команде. Ступай, ступай! — Заметив, что юнга не трогается с места, Витя старается подобрать самые веские убеждения. Они сейчас, правда, нужны не только для Коли, а и для него самого: — Я ведь могу на «Богатырь» и через три дня вернуться, а у тебя завтра экзамен. Опоздаешь — комиссия не станет ждать… Ступай. Мне уже совсем хорошо…

Коля порывисто обнимает Витю.

— Витя! Я не имею права упустить катер. Я обязан вернуться. Не на экзамен. На вахту.

— Обязан, — подтверждает Витя, прижимаясь на прощанье к своему шефу.

— Кончится шторм, мы за тобой мотобот в «Зарю Востока» пришлем. Я сам отпрошусь у капитана! — кричит уже из рубки Коля.

— Пойдем посмотрим, как он будет пересаживаться, — берет Витю за руку Саня. — Дойдешь?

— Не пойду, — говорит Витя.

— Загоревал? Нашел из-за чего. Стихнет малость, и доставим тебя на твой «Богатырь»!

Держась за койку, Витя грустно глядит в иллюминатор. На глаза против воли набегают слезы. Девчонке их совсем не обязательно видеть.

Коля, поднявшись в рубку, стоит около Софрона. Пока катер еще далеко, нечего торчать на открытой палубе.

— Ну, пойдем посмотрим, что ли, — говорит Витя девочке; с трудом переставляя ноги, поддерживаемый Саней, он медленно поднимается по винтовому трапу в рулевую рубку.

— Эй, паря! — вдруг тревожно позвал юнгу Софрон, — погляди-ка, где стрелка? Или мне чудится, что она совсем куда-то завалилась?

Следуя за указательным пальцем шкипера, Коля старается увидеть на приборе с надписью «давление масла» злополучную стрелку. Нет, циферблат чист, как чайное блюдечко.

— Никакой стрелки не видно, — докладывает юнга.

— Ты понимаешь, что это значит? — В голосе Софрона слышен неподдельный испуг. — Это значит — прекратилась подача масла. По инструкции нужно немедля стопорить двигатель. А это… — Он не договорил. — Ванюшка! Шилов! — крикнул он в кубрик. — Попробуй, милок, постоять на руле, пока я спущусь в машину, посмотрю, что с маслом.

Больной матрос попытался подняться с койки, но резкая боль бросила его обратно. Скорчившись, он стал со стоном кататься по твердым доскам.

— Не могу, дядя Софрон. Убей, не могу, — стонал он сквозь стиснутые болью зубы. — Не то что за руль — на ноги встать не могу.

— И чего его нашему фельдшеру не показали? — спросил юнга.

— Да схватило-то его, когда уже отошли от «Богатыря». Вот горе, — опять уставился на прибор шкипер.

— Возьмут. Возьмут тебя на катер? Берут? — придвинулся к юнге Витя.

В рубке все виднее, чем в кубрике. Вон катер уже совсем близко. Из рубки выглядывает человек, машет «Труженику» рукой.

— Зовут, Коля! Тебя зовут!

Но юнга не слушает Витю. Он, как и шкипер, смотрит на щиток с приборами, потом на Софрона. Он понимает то, чего не может понять Витя. Авария с дизелем грозит гибелью и катеру, и кунгасам. Понимает он это по побледневшему лицу Софрона. И почему он не изучал мотор? Ведь был на «Богатыре» кружок мотористов — изучали мотобот. Нет. Он хотел быть только матросом. Вот сейчас спуститься бы вместо Софрона в машинное отделение, найти причину аварии, устранить ее… И все спасены. А что, если…

У Коли даже дух захватило от такой мысли. Он никогда не держал в руках рулевой штурвал на буксирах. Но он пробовал стоять на руле «Богатыря».

А что, если…

— С катера зовут! — повторяет Витя.

— Быстро собирайтесь! На катер. Оба, — чужим охрипшим голосом скомандовал Софрон. — Я сказал — оба! — повысил он голос, заметив протестующее Витино движение. — И ты, Санек, с ними!

— А сам-то? — всхлипнула девочка.

— Катер не задерживайте! Меня также, — нарочито грубо прервал рыбак дочку. — Ну, на палубу. Живо!

— Товарищ Софрон. Но Витя… не сможет перепрыгнуть. А я… без него… Позвольте мне остаться на вашем катере? — вдруг выпалил юнга.

— Сдрейфил? — попробовал пошутить Софрон, но тут же заговорил, даже не пытаясь спрятать тревогу: — На моем катере оставаться — радости мало. Мотор надо остановить, иначе расплавятся подшипники и он сам по себе станет. Чтобы посмотреть, что с маслом, надо спуститься в машину. Чтобы спуститься в машину, надо бросить руль. А бросишь руль, зыбь завалит «Труженика». Вот и получается сказка про белого бычка. Ты, матрос, должен чуять, чем это пахнет. Ну, хватит разговоров. — Не выпуская штурвала, Софрон, сдерживая волнение, привлек одной рукой к себе девочку. — Санек… Будь жива… Довольно!.. Отцепись, Санек!

— Говорила тебе: учи меня стоять на руле! «Нет, не бабье это дело…» — всхлипнула девочка. — Говорила…

— Товарищ шкипер, — решительно шагнул к Софрону юнга. — Разрешите заступить на вахту у рулевого управления.

— Можешь? — заорал рыбак. — Можешь за рулевого? Ну? Можешь! Нет!

— Могу! — Коля ухватился двумя руками за штурвальное колесо. Катер, на какой-то момент потерявший управление, рыскнул вправо. Коля быстро провернул штурвал в одну, в другую сторону и с восторгом почувствовал, что катер его слушается.

— Какой курс держать?

— Какой там курс. Держи против зыби. Милый, золотой. А я в машину. Санек, помогай матросу. А я в машину…

— Это же не бабье дело, — не преминула пустить в отца стрелу Саня. Но шум неровно работающего дизеля заглушил ее слова.

— Саня, просигналь катеру: «Подходить к «Труженику» не нужно». Просигналить можешь? — тоном Софрона спросил Коля.

— Подумаешь, шкипер с «Летучего голландца». Еще командует. — Открыв подветренную дверь рубки, девочка просто замахала рукой подходившему катеру.

«Действительно, не бабье дело быть матросом: — Коля от возмущения так крутанул штурвал, что «Труженик» рыскнул и сильно накренился на правый борт. — Для чего же тогда сигнальные флажки существуют?»

Но на катере, как видно, отлично поняли Санину сигнализацию. Дав короткий гудок, катер прошел мимо «Труженика» и лег курсом на «Богатырь».

— Пошел к «Богатырю», — вздохнул Витя.

Весь мокрый от усилий выровнять буксир и заставить его все время идти против зыби, Коля даже не понял, о чем загрустил ленинградец.

— Эй, ребята, — донесся из машинного отделения голос Софрона. — Подержи-ка кто-нибудь переноску. — Темно, как в животе у кашалота.

— Пойди посвети отцу, — сказала Саня Вите. — Я бы сама, но нужно харчи кунгасникам подготовить.

Хватаясь за все попадающиеся на пути предметы, Витя стал осторожно спускаться в машинное отделение. Поставив на ощупь ногу на железный настил, Витя неосторожно отпустил скобу трапа и почувствовал, что куда-то скользит, как по ледяной дорожке. Еще секунда — и он хлюпнулся во что-то тягучее, липкое. Какая-то горячая жидкость моментально просочилась сквозь полотняные брюки. «Кровь! Наверно, падая, разорвал все тело», — мелькнула мысль.

— Что, приземлился? — подхватил мальчика Софрон. — Держи лампу! — Он протянул перепуганному мальчику лампочку на длинном шнуре и замер, уставившись на Витины брюки. Свет лампы отразился в блестящей черной луже. Черное пятно расползалось по белым, наглаженным еще мамой штанам мальчика. По настилу машинного отделения жирным пятном расползалось машинное масло.

Опустившись рядом с Витей на колени, Софрон осветил трубу. Булькая и пенясь, из лопнувшего трубопровода вытекало масло, которое должно было поступать на смазку подшипников дизеля.

— Вот это ты здорово определился! — радовался Софрон. — Кормой обнаружил аварию. Главное, найти причину беды, а остальное мы уже отработаем как часы, — говорил шкипер, доставая из железного шкафчика прорезиненную манжету. Пристроив ее на трещину, Софрон быстро обмотал забинтованную трубу медной проволокой.

Встав на колени рядом с Софроном, Витя одной рукой держал лампу, другой ощупывал парадные брюки. Попробуй куда-нибудь сесть. Так и придется стоять, да еще и никуда не прислониться.

— Стрелка показалась! Стрелка! — заорал из рубки Коля.

— Благодари дружка! Он обнаружил аварию! — улыбался в бороду, выбираясь из машинного отделения, Софрон. — Теперь можно сказать: жаль, что упустили встречный буксир. Хотя без вас не знаю, что бы я и делал! — Шкипер помог выбраться в рубку смущенному похвалой Вите и мягко потеснил в сторону рулевого. — Иди, паря, отдохни! Замотался небось. В такую погодку и мужику удержать катер не просто!

— Я не устал. Я могу хоть до берега, — храбрится Коля.

Но шкиперу видно, что парнишка выбивается из последних сил.

— Давай, давай! Потом еще станешь, — положил на штурвал руки Софрон.

Словно почувствовав хозяина, «Труженик» весь напружинился. Качка стала менее стремительной.

— Эй, Санек! Погоди с кунгасниками! — крикнул он дочке. — В машине лишку воды набралось. Возьми парнишку, ступайте к переносному насосу.

— Он же ленинградец, — откликнулась из кубрика Саня. — Может, лучше с юнгой?

— Нет, юнга пусть отдохнет малость. А что, боишься, не сможет? Дело нехитрое — знай качай. А ленинградцы, милая моя, не такие дела ворочали.

— Я смогу, дядя Софрон, — изо всех сил стараясь крепко держаться на ногах, сказал Витя. — Как раз потому, что я ленинградец. Я готов… Я… Есть к переносному насосу!

Но одно дело — бодро отрапортовать, другое — оказаться на открытой палубе совсем рядом со штормующим морем. И потом, откуда Вите знать, — может, на палубе его совсем укачает?

— Держи! — бросила Вите конец веревки Саня.

— Зачем?

— Обвяжи вокруг себя, а то рыбы в море голодные.

Неумелыми руками Витя пытается завязать вокруг пояса веревку.

— За такой дамский узел батя влепил бы тебе на комиссии двойку. Это уж точно. Давай помогу! — Коля ловко сделал петлю, пропустил сквозь нее кончик веревки и крепко затянул. — Видишь — беседочный узелок. Этот и не развяжется, и тебя не перетянет. Пошли!

— Куда?

— К насосу! Саня пусть с харчами хозяйничает.

Это уже другое дело. Если рядом Коля, все становится проще и легче.

— Пошли! — говорит Витя.

— Я сказал, отдыхай, матрос, — задержал юнгу Софрон. — Пусть идут с дочкой на пару!

Не говоря ни слова, девочка быстро обмотала вокруг себя второй конец веревки и выскочила из рубки. За ней, как бычок на веревочке, последовал Витя. Стараясь не смотреть за борт, он добрался до водоотливной помпы, которая в первые минуты шторма служила ему убежищем, и судорожно ухватился за похожую на коромысло рукоятку.

— Раз, два. Раз, два… — командовала Саня; поднимая и опуская свою сторону «коромысла».

Витя машинально повторял вслед за ней все движения. Рукоятка двигалась сама по себе. От Вити не требовалось никаких усилий.

— Раз, два. Раз, два… — стал отсчитывать и Витя.

Но вдруг в помпе что-то захрипело, забурлило — и рукоятка налилась свинцовой тяжестью.

— Порядок! Забрало! Помпа засосала! — крикнула, нажимая на рукоятку, Саня.

С каждым новым движением рукоятка становилась все тяжелее и тяжелее. Витя чувствовал, что, несмотря на леденящий ветер, на морской душ, от него пошел пар.

Но что было самое странное — тошнота прошла. Не прекращая работы, он уже мог посмотреть на пляшущие волны, и от этого больше не кружилась голова. Витя и не заметил, как снова легко пошла рукоятка — насос перестал забирать воду и заработал вхолостую.

— Конец, — скомандовала девочка, и ребята, держась друг за друга, двинулись в рубку.

Между тем ветер крепчал. Барашки уже давно превратились в огромные серо-зеленые водяные валы, на которых то появлялись, то пропадали из виду идущие на буксире кунгасы. Витя разглядел на кунгасах, сжавшихся в комочки, рыбаков — по два на каждом кунгасе. Там не было кубрика, куда можно было бы пойти обсохнуть. Не было и рубки, где бы можно было укрыться от водяной метели.

О кунгасниках думал и Софрон. Каково сейчас кунгасам, если даже «Труженик» с трудом справляется с зыбью?

Вот буксир зарылся носом. По бешеным оборотам дизеля шкипер понимает, что оголился винт, что вместо воды он перемалывает воздух. Но через мгновение зыбь придавливает корму — и перегруженная машина начинает стонать, задыхаться. Так долго продолжаться не может.

Софрон пристально всматривается в береговую полосу, мимо которой медленно ползет его караван. Где-то тут, неподалеку, впадает в море речушка. На ней стоит соседская артель «Приморье». Во время отлива через перекаты в устье не войти. Софрон смотрит на часы — сейчас отлив только начался. Вода опустилась еще, наверно, только метра на два. А что, если все же рискнуть? Ведь с каждым новым порывом ветра, с каждым оборотом винта опасность для кунгасов нарастает. А если он не попадет в устье? Если его снесет в сторону? Тогда и буксир и кунгасы будут разбиты о прибрежные скалы. Что тогда станется с ребятами? С Саней? И посоветоваться не с кем. Нужно брать ответственность за жизнь ребят на себя.

Софрон взял немного вправо. Бортовая качка резко усилилась.

На серой кромке берега обозначилось яркое белое пятно. Устье. Морские волны вступают в бой со вздыбившейся рекой.

Не раздумывая больше, шкипер направил буксир в пенную толчею. Сразу исчезла видимость. Но тут же под килем «Труженика» заскрипела галька, одно касание грунта, другое, третье и, перевалив через перекат, буксир оказался в затоне. Следом за ним один за другим в устье реки вползли все три кунгаса. Качка сразу прекратилась.

Софрон резко положил руль на левый борт, и кунгасы ткнулись в мягкий песчаный берег.

Шкипер с трудом разжал побелевшие от напряжения пальцы. Словно обрадовавшись освобождению от штормовой нагрузки, в машинном отделении звонко затарахтел дизелек.

— Ну-ка, цыц! — Софрон нажал на посту управления кнопку с надписью «стоп». Сделав по инерции несколько оборотов, двигатель нехотя остановился. В наступившую тишину явственней донесся с открытой палубы вой взбесившейся «Курилки».

— Эй, в кубрике! — окликнул ребят Софрон. Никто не отозвался. Софрон нагнулся над внутренним трапом и прислушался. Из кубрика вырывался такой дружный храп, что шкипер улыбнулся. «Намаялись «богатыри»! Да и Ванюшку, видно, малость отпустило. Тоже к мальцам подстроился».

— Сейчас побужу! Сколько ж можно дрыхать? — скользнула из кухни на трап Саня-хозяйка.

— Не трожь! Пусть поспят, — остановил дочку Софрон. — Да и ты бы отдохнула, Санек, пока я схожу кунгасников проведаю.

Навалившись плечом на дверь рулевой рубки, превозмогая сопротивление ветра, шкипер выбрался на палубу. Несмотря на дневное время, вокруг «Труженика» бесновался серый мрак. Ворочая громады черных туч, ураган яростно разрывал их об острые кромки сопок. Беспорядочные клочья облаков неслись над бухтой клубящейся дымовой завесой. Подав с подветренного борта на берег сходню, шкипер спустился на мокрый песок. На песке, в нескольких шагах от буксира, стояла женщина в рыбацких сапогах, зюйдвестке и брезентовой куртке. Рядом с ней, в такой же брезентовой куртке, доходившей ему до пят, стоял мальчик. Прикрыв от ветра лицо тыльной стороной ладони, он старался прочесть название буксира.

— Эй, шкипер, свои кунгасы привел? — стараясь перекричать ветер, спросила женщина.

— А то чьи же? — удивился Софрон. — Свои, конечно.

— Нет наших! — горестно всхлипнул мальчик и, резко повернувшись, быстро пошел от буксира.

— «Заря»? — Сложив ладони рупором, прокричала женщина.

— Она! — ответил Софрон.

— Из дому?

— От «Богатыря». С солью!

— Уберег! — похвалила женщина, — А как в бухту вошел?

— Нормально. Правда, пару раз чирканул килем по гальке, но, в общем, нормально.

— Осадка у тебя немалая, — оглядела корпус буксира женщина, а до прилива еще часов пять осталось. — Раньше в море тебе не выйти!

— Куда ты меня гонишь? — обиделся на негостеприимную хозяйку Софрон. — Пока «Курилка» не убьется, я никуда выходить и не собираюсь!

— Да, не раньше как через пять часов, — не слушая Софрона, повторила женщина.

— Если что нужно будет, заходи в диспетчерскую! — Она показала на стоящую над обрывом бревенчатую избу и заторопилась за уходящим мальчиком.

— Врача бы нужно! Моториста отправить на медпункт! — крикнул вслед шкипер, но женщина не услыхала.

— Если что надо, заходи! — еще раз прокричала она и растворилась в полумраке.

«Видать, что-то у приморцев приключилось, — думал, шагая к кунгасам, Софрон. — Ишь как взвихорились и баба и пацан. И никто из рыбаков встречать нас не пришел. Видать, что-то неладное приключилось».

ГЛАВА ПЯТАЯ

Витя проснулся потому, что перестало качать. Он приподнял голову, осмотрелся. На противоположной койке, зябко согнувшись калачиком, спит Коля. Тишина. Буксир не шелохнется, не слышно дизеля. Когда после работы у насоса Витя забирался на койку, все кругом гудело и трещало, он даже влезть сразу не мог. Буксир болтался, как ванька-встанька. Витя спустил ноги с койки. Попутно отметил, что так и спал — не разуваясь. Вот бы мама увидела! Он вскочил на ноги и пошатнулся. Чтоб удержать равновесие, мальчик уперся рукой о стенку кубрика, заглянул в иллюминатор… и обмер. Со всех сторон простиралась желтая песчаная отмель.

— Коля, вставай скорей! Мы сели на мель! — бросился он к другу.

— Отстань! — промычал юнга.

— Да нет, правда! Наш буксир на мели! — Витя стал тормошить разоспавшегося приятеля.

— Ну и дает! Прямо через борт заливает! — приоткрыл один глаз юнга. — И надо ж такое придумать — на мели. Ты как, сам придумал или в книжке вычитал?

— Не веришь? Посмотри!

Коля нехотя приподнялся на локоть и протер рукавом тельняшки запотевшее стекло.

— Да-а, — протянул он, явно стараясь оттянуть ответ. — А где же дядя Софрон?

— И кунгасы на берегу стоят! Видишь, куда их вытащили! — закреплял свою победу ленинградец. — Только я не понимаю, как они это сделали. Не разгружая?

— А их никто и не таскал! Отлив, — внесла ясность появившаяся в кубрике Саня-хозяйка. — У нас тут приливы больше четырех метров бывают.

Отлив. Вите, конечно, приходилось неоднократно читать про приливы и отливы. Он даже знал, что это явление связано с силой лунного и солнечного притяжения. Но вот увидеть воочию лежащие на боках огромные, похожие на китов кунгасы! И надо же быть таким болваном — неизвестно для кого и для чего таскать с собой приемник и не взять фотоаппарата! Ну, кто из ребят поверит ему без снимков, какие бывают отливы!

— Это «Заря Востока»? Сколько ж мы спали? — спросил Витя у девочки.

— «Заря»!.. Если бы!.. Это наши соседи, артель «Приморье». До «Зари» еще как до Луны!

На палубе послышались тяжелые шаги.

Кунгасники и Софрон уже вылезали по сходне на буксир, и Сане-хозяйке некогда разговаривать. Она расхохоталась, глядя на смешное выражение Витиного лица и заторопилась на камбуз.

— Давай к столу, паря, — потрепал Витю по волосам Софрон. — Подзаправимся и пойдем на берег, узнаем, что там приключилось, почему приморцы не идут встречать незваных гостей.

Аромат неизвестно когда приготовленной Саней ухи дал понять Вите, до чего он голоден. Даже под ложечкой засосало. Да и юнга, почуяв терпкий, дразнящий запах, тоже придвинулся поближе к столу.

— Подсаживайся, матрос, — уступил Коле часть лавки Софрон. — Ну, с приходом! — Он сел, поднял стакан. — За здоровье моей сегодняшней команды. Если бы один из них не стал на руль, а другой не нашел причину аварии маслопровода, эту рюмку пришлось бы, пожалуй, с Нептуном пить.

Кунгасники дружно выпили, крякнули и деловито занялись приготовленной Саней закуской.

— Подай-ка глоток Ванюшке! — сказал дочери Софрон. — Может, от чарки полегчает.

Саня налила в стакан немного спирта и поднесла больному мотористу. Приподняв голову, он отхлебнул маленький глоточек и опять со стоном опустился на койку.

— Вот и поспал, — думал, что отпустило. Нет, не принимает душа. Видно, придется все же подаваться к лекарям на берег.

— У приморцев есть медпункт. Останешься тут, — решил шкипер. — А до «Зари» мы с ребятами доберемся. Пусть только ветерок утихнет. Так, орлы?

— А когда ветерок утихнет? — спросил Витя больше для порядка.

Сейчас, когда не качает, когда все эти взрослые, одетые в брезентовые костюмы, разговаривают с ним как с равным, ему все нравится. Он чувствует себя почти взрослым. Он тоже не просто пассажиром плавает.

Опустив украдкой под стол руку, Витя пробует замасленное место, — даже жалко, что во время работы на палубе почти все масло смыла морская вода. Вите совершенно необходимо, чтобы все эти большие, смелые люди видели, какой он взрослый, смелый человек. Пусть и Коля увидит, что между сегодняшним Витей и маменькиным сыночком, впервые поднявшимся на борт «Богатыря», нельзя проводить даже самую тоненькую параллель.

Около Вити стоит поставленный Саней не допитый мотористом стакан. Ни Софрон, ни Саня, ни Коля не успели остановить мальчика. Витя быстро схватил стакан и набрал полный рот девяностошестиградусного спирта.

В ту же секунду стакан, ударившись об стол, звонко раскололся о палубу. Огненная жидкость обожгла язык, нёбо. Из глаз потекли жалкие липкие слезы. Витя пытается вдохнуть в себя воздух, но от этого становится еще хуже — огонь опалил горло, перехватило дыхание.

Софрон одной рукой запрокинул ему голову, другой влил в рот стакан холодной воды. Захлебываясь и плача, Витя стал глотать воду. Ему показалось, что вода, попадая в рот, закипает, что там она превращается в пар.

— Вот это уж не детское дело! Торопиться с этим никогда не следует, — сказал, отпуская Витю, шкипер. — Ну да ладно. В другой раз не потянет! А теперь айда на берег! — поднялся он из-за стола. — Будем пробовать связаться с «Зарей». Санек, приглашай гостей.

Витя не отрываясь выпил еще почти полный ковш воды. Стало немного полегче.

— Пошли, что ли, — сказала, поднимаясь вслед за отцом, Саня.

Витя видит, как она старается не смотреть в его сторону. Он незаметно стряхнул с глаз уже остывшие капельки слез и бросил быстрый взгляд на Колю. Тот тоже, как и Саня, делает вид, что не заметил Витиного «героического» поступка. Только от старания не расхохотаться весь рот у него перекосился на сторону. Словно подавившись улыбками, неестественно застыли за столом и кунгасники.

— Ну и пошли! — как мог грубее проговорил Витя и первым выскочил за Софроном на палубу. И сразу бешеный порыв ветра подхватил мальчика, придавил его к рубке. Даже за то короткое время, что прошло с момента прихода кунгасников, погода резко ухудшилась. В добавление к ураганному ветру низкие черные тучи прорвались холодным дождем. Несясь со скоростью не менее сорока метров в секунду, дождевые капли секли по лицу, по не покрытому одеждой телу, как крупный песок из пескоструйной машины, под которую как-то угодил Витя на Кировском проспекте.

— Ну и погодка! — ворчал Коля, стараясь укрыться за широченной спиной шагающего впереди Софрона. — Не нужно бы на «Богатырь» добираться, никто б меня не вытащил из кубрика.

— Никогда не ожидал, что нас так неприветливо встретит Камчатка, — стараясь не отставать от товарища, заговорил Витя. — На Камчатке, по Крашенинникову, здоровый воздух и вода, нет ни сильной жары, ни холода…

— Он, видно, в «Курилку» не попадал, — буркнул Коля.

— Не бывает ни грома, ни молнии и нет ядовитых животных, — продолжал ленинградец.

— Насчет грома и молнии не знаю, а вот воды тут хватает с избытком, — отряхнулся, как собака, вышедшая из воды, юнга. — Скорей бы до этой хибары добраться, может, там хоть обсушимся.

Диспетчерская артели «Приморье» находилась в нескольких сотнях метров от сидящего на песке «Труженика», но дорога к ней показалась ребятам бесконечной.

Когда Софрон постучал в дверь рубленой избы, стоящей у края затона, начало темнеть.

— Ураган, — Коля показал Вите трепещущий на сигнальной мачте черный шар. — Штормовой сигнал.

Витя это и сам понял. Он не раз видел такие сигналы на осводовском посту в Парке культуры и отдыха в Ленинграде. Да и погодка не располагала к выслушиванию лекций по морской практике. Не задерживаясь у сигнальной мачты, он юркнул за Софроном в избу.

Вначале Вите показалось, что в комнате, освещенной фонарем «летучая мышь», нет ни души. Но когда глаза освоились с полумраком, он увидел, что на скамье у окна, поджав под себя ноги, сидит мальчик лет девяти. Не обращая внимания на вошедших, малыш, прильнув к стеклу, не отрываясь смотрит в сторону штормового моря.

— Эй, есть тут кто ответственный? — позвал Софрон.

— Есть. Я дежурный диспетчер, — раздался звонкий голос. Из внутренней двери в диспетчерскую вошла высокая, стройная женщина, с коротко подстриженными волосами, в которой Софрон не сразу узнал рыбачку, встретившую «Труженика» в затоне.

— Мишатка, что ж ты не посветишь гостям? — сказала женщина.

— А чего им светить? И так видно! — отозвался, не слезая со скамьи, Мишатка. — Ну что, бабушка Вера, ничего нового не слышно?

— Пока ничего. — Бабушка Вера высоко подняла над головой фонарь. — Сюда, сюда входите, да дверь закрывайте, дождище-то так и льет!

— Ох-хо-хо… Не отдышусь… Ну и силища! С ног валит, — сказал, стаскивая с головы зюйдвестку, Софрон.

— «Курилка», — спокойно отозвалась бабушка Вера. — Дело обычное.

— А что у вас тут… — начал было Софрон.

Бабушка Вера, бросив быстрый взгляд на мальчика, приложила палец к губам.

Поставив на полочку фонарь, она подошла к висящему на стене телефонному аппарату и быстро завертела ручку индуктора:

— Станция, станция!

Саня по-хозяйски осмотрела комнату и потянула Витю к русской печи:

— Прислонись, тепленькая. Промок ведь.

— Богато ребят набрал, шкипер, — сказала бабушка Вера Софрону. — Свои или чужие?

— Всякие есть, и свои и чужие, — отозвался Софрон. — Ну, команда, первей всего — обсушиться. Скидывай с себя все мокрое. Выжимай воду из куртки, — провел он рукой по Витиной спине. — Видишь, промокла насквозь, аж на пол льет!.. Разувайтесь! А ты, матрос, что присмирел? — поднял он за подбородок Колину голову. — Сейчас попросим диспетчера связаться с «Зарей Востока» и узнаем, какие есть распоряжения с «Богатыря». Там у нас рация работает.

Резкий дребезжащий звонок заглушил слова Софрона.

— Что? Станция? Наконец! — Бабушка Вера сняла телефонную трубку. — Доча, у тебя есть связь с «Зарей Востока»? Надо вызвать! Передать, что ихний артельный катер «Труженик» с кунгасами благополучно прибыл в артель «Приморье». Наказывай, что еще передать, — обернулась она к Софрону.

— Что соль сохранена в целости. Выгрузим на берег, укроем брезентом. Кунгасы, как начнется прилив, тоже вытащим, малость подлатаем. Отсюда, из «Приморья», пока не стихнет шторм, не тронемся… А что, если председателя «Зари» к телефону вызвать? Пожалуй, вернее поговоришь, чем через передатчик, а? Скажем, через полчасика, а?

— Доча, вызови председателя. Чтоб сюда позвонил. Давай, давай! Ждем! — Бабушка Вера повесила телефонную трубку и подошла к ребятам.

— А ну-ка лезьте на печь, — скомандовала она промокшим гостям. — Там у нас жарко — живо просохнете. Верно, Мишатка? И что ты маешься у окна? Ложился бы тоже на печь!

— Лезь с нами, места всем хватит, — позвала парнишку Саня.

— Не пойду! — буркнул Мишатка и снова прильнул носом к стеклу.

Подставив табурет, Саня ловко вскарабкалась на горячую русскую печь и протянула руку Вите. — Давай помогу! Ох, и хорошо здесь.

— Пойдем, Коля, погреемся, — забираясь на печь, позвал Витя. — Знаешь, а на земле все же лучше, чем на воде. Не качает. И теплынь!

— А мне бы сейчас лучше быть на «Богатыре», — не двигаясь с места, глухо сказал Коля.

— Будешь! — вмешался в разговор Софрон. — Никуда не денется твой «Богатырь». Как только шторм малость стихнет, так и отправимся. Без кунгасов пойдем, налегке. Может, к утру подзатихнет, так с приливом и снимемся. К экзамену чтоб на борту быть. Как твое мненье, матрос?

— Хорошо бы, — начал солидно, по-мужски, юнга, но не выдержал тона и по-мальчишески повис у шкипера на шее. — Вот было бы здорово, дядя Софрон!

— Думаешь, я за тебя не горюю? — растрогался рыбак. — Эге!.. Что рыбаки, что моряки — одна порода. Из одной миски горе хлебаем. Море оно и есть море. А капитану «Богатыря» я доложу: практику управления рулем юнга сдал на отлично. Ну, Санек, дадут «Зарю» раньше срока, проси председателя обождать. Скажи, я к кунгасникам на берег вышел. Чтоб начали разгружаться. Грейтесь пока, я скоро.

— Мишатка, послушай телефон, пока я вернусь, — шагнула за Софроном бабушка Вера.

Не успел Софрон с диспетчером скрыться за дверью, как Коля одним прыжком очутился на печке. Озабоченности последних часов как не бывало.

— Слыхали? Утречком к «Богатырю» подадимся! — втиснулся он между Саней и Витей. — А в девять ноль-ноль… на экзамен.

— А ты бы остался лучше погостить в «Приморье». А то завалишься еще, чего доброго, — не смогла удержаться от «подначки» Саня.

— На госкомиссии? — Коля презрительно свистнул. Затем, отчеканивая слова, на одном дыхании выложил выдержку из Устава Морского Флота: «Матрос второго класса обязан уметь вязать все узлы, крепить концы, грести одним или двумя веслами на шлюпке, знать правила несения сигнально-наблюдательной…»

— Все знаю! — со вздохом перебила юнгу девочка. — До чего же обидно, что только ребят в матросы берут!

— А какие обязанности вахтенного матроса на баке? — вошел в раж юнга. — Небось не знаешь? Хоть бы скорее рассвет. Я выполню наказ капитана. В девять ноль-ноль я явлюсь спокойным, уверенным! Ничего у меня больше не спрашивайте! Я сплю!

Минуту на печке была тишина. Потом послышался громкий шепот:

— Витя, а ты здорово уморился? И я… — Коля рывком поднялся. — Не могу спать! И ничуть я не уморился! Пойду на берег… Помогать кунгасникам соль разгружать!

— Тогда и я с тобой, — поднялся Витя.

— Лежи. Лежи уж… Ладно, не пойду. Эй, вахтенный у иллюминатора, — позвал он Мишатку. — Ты кто? Школьник?

— Зимой — школьник, — не поворачиваясь, отозвался Мишатка.

— А летом?

— Курибан. Михаил Громов. Помогаю рыбакам кунгасы на берег вытаскивать. Мое дело на лебедку буксир подать, пока остальные курибаны удерживают кунгас при накате.

— Курибан? Тебя самая малая зыбь слизнет.

— Не слизнет. Я быстрый.

— Быстрый, а глаза слипаются. Это волна сразу заметит, кто на ходу засыпает. Иди-ка к нам отдыхать, Михаил Громов! А наблюдательный пост у окна мне доверь — проинструктируй только, за чем наблюдать. Мне все равно не до сна… А ты хотел бы стать рулевым океанского судна «Богатырь»?..

Громкий телефонный звонок прервал «доклад» юнги.

— «Заря»? «Зарю Востока» дают, — змейкой скользнула на пол Саня. Вам кого? — схватила она трубку. — Да. Диспетчер вышла… Что?.. Сейчас… Спрашивают, рыбаки не вернулись? — зажала она ладонью микрофон. — Какие рыбаки? — снова поднесла трубку к губам девочка.

— Пусти! — вырвал у Сани трубку Мишатка. — Рыбаки с моря еще не вернулись… Никто!.. Меры? Все меры приняты. Курибаны дежурят на берегу круглые сутки. Да… Все население вышло на побережье. Несут штормовую, вахту от устья реки до ставных неводов. Да. И школьники тоже. Я? Я — Мишатка!

Мишатка повесил трубку и, тяжело вздохнув, вновь забрался с ногами на скамейку у окна.

— А молчал, — после паузы сказал Коля.

— И много… ваших… в море?.. — спросила Саня.

— Полная бригада.

— А как же они? — спросил Витя.

— Как! Это в «Заре Востока», — ткнул Мишатка пальцем в сторону Сани, — перешли на активный лов рыбы. У них там и сейнера и эмэрэски. А наши ловят у берега. Ставят ставники. А берега, где рыба идет, крутые. Там высадиться негде и в хорошую погоду, а в шторм и думать нечего — расшибет в щепки.

— У ставников и захватило? — спросила Саня.

— Не. Еще раньше. Только они вышли, шторм и взялся. «Курилка» задула! Отец — на что знатный рыбак… Алексей Громов, слыхали небось? А вот… Ни слуху ни духу!

— Твой отец? — спросил Витя.

Мишатка молча кивнул головой.

— И никто не вышел на спасенье? На розыски? — крикнул юнга.

— Тебя ждали! — Мишатка сверху вниз посмотрел на Колю и продолжал: — Найди-ка в поселке хоть одного рыбака.

— Молодцы, — похвалил Коля. — То-то я ни одного катера в затоне не вижу.

— А у нас их и нет, катеров. Только самоходные кунгасы. Им делов — дотопать до ставника и обратно. В открытое море они не выходят. Куда им. Захлебнутся. Вот на тот год, председатель говорил, купим два сейнера, тогда.

Саня поспешно стала завязывать на голове еще мокрый платок.

— Ты куда собираешься? — спросил Витя.

— К отцу!..

— Одевайся живей! Вместе пойдем, — стал обуваться и Коля.

— Думаешь, я не понимаю зачем? — спросил Витя. — А я? Я с вами.

— Ты ведь сам только что говорил: на берегу лучше… Мы ведь пойдем в открытое море, где качает!

— А если опять что-нибудь с мотором случится? Опять масло или еще что!

От одной мысли очутиться снова в море у Вити закачалась печь перед глазами. Но разве он может отпустить в море Колю с Саней одних? Ведь дядя Софрон говорил, что без ребят ему бы несдобровать. Под «ребятами» он подразумевал не только Колю, но и Витю. Жаль, конечно, расставаться с теплой печкой. Но долг прежде всего.

— Куда отец мои сапожки засунул? Ведь пока мы будем тут возиться, он один снимется, — заторопилась Саня. — Скоро самый высокий прилив будет. Вот и снимется.

Порыв ветра ворвался в избу, затрепал развешенную на печке ребячью одежду. В дверь грузно ввалился Софрон. С силой захлопнул ее за собой, рванул с головы зюйдвестку.

— Не звонили? «Заря» не звонила? Ты что, дочка, потеряла? Ванюшку отправили на медпункт: говорят, операцию делать нужно.

— Сапожки не могу найти, — словно не слыша о больном мотористе, ответила Саня. — Хорошо, что ты пришел. Поешь на дорогу! У меня харчи в мешке есть! Его отец, — показала она на Мишатку, — тоже в море…

— В печке твои башмаки, — сказал Софрон. — Пусть просохнут хорошенько.

— Провожу тебя, тогда просушу.

— Ты куда отца гонишь? — резко, как прежде диспетчера, спросил у дочки Софрон.

— И не гоню. Знаю, сам все равно не усидишь…

— Помалкивала бы лучше, — оборвал дочь шкипер. По всему было видно, что этот разговор ему неприятен, что его что-то тревожит и он старается за показной грубостью спрятать большую тревогу.

— Скажешь, буксир не твой — артельный, — не приняла отцовского призыва девочка. — А ты только шкипер! Будешь у председателя разрешенья спрашивать? А если его к телефону не позовут? У приморских-то своего морского буксира нету…

— Не зуди, как комар над ухом… — Софрон тяжело присел на табурет… — Еще нашего студента напугаешь, а ему перед экзаменом волноваться вредно.

— Дядя Софрон, — взорвался Коля, — почему вы обо мне говорите, как… как о салаге? Я уже, слава богу, почти матрос второго класса! А вы меня смешиваете с Витей. Ты, Витя, не обижайся, — обратился он к товарищу, заметив, как у того дрогнули от обиды губы. — Я очень хочу быть на «Богатыре» завтра в девять ноль-ноль. Но когда мы в открытом море получаем по радио SOS, мы отклоняемся от курса и спешим на спасенье… Даже к чужому судну. А тут терпят бедствие свой…

— Вырасту, буду только моряком! — крикнул вдруг Мишатка.

— А где у меня моторист? — заорал, выдавая себя с головой, Софрон. Куда делось его кажущееся спокойствие! В этом крике звучала острая боль здорового, сильного человека, который видит, как погибает слабый, и не имеет возможности оказать ему помощь. — Где? — Голос Софрона заполнил всю избушку, рвался в полуоткрытую дверь, заглушая вой ветра. — Я сам камчатский рыбак! Я за них душой болею побольше вашего… Ты не салага, а того понять не способен, что дядя Софрон не стал бы дожидаться детских уговоров, чтобы отправиться в море за пропавшими. На их розыски… А руки-то у твоего дяди Софрона связаны. За мотор стать — на руле некому! За рулем я — у мотора никого. А брать снова вас, детей, в такое море! Да за это мне самому нужно будет оторвать голову.

За криком Софрона не слышно было, как зазвонил телефон.

— Диспетчер слушает, — сняла трубку неизвестно откуда появившаяся бабушка Вера. — Да. «Приморье». Что? Говорит «Заря Востока»? Сейчас передам трубку шкиперу. Как? Не надо? Слушаю!

— На поиски рыбаков вылетел самолет! Разведчик!.. — послышался в звенящей тишине избы голос далекой телефонистки. — С «Зари Востока» вышли сейнера! Дана радиограмма идти на поиски унесенных в море рыбаков всем советским судам, находящимся в этом районе Охотского моря! С «Приморьем» самолет будет держать радиосвязь через «Зарю Востока». Не отходить от телефона. Все сведения с самолета буду передавать по телефону…

— Есть не отходить от телефона, — по-флотски отрепетовала[7] команду бабушка Вера. — Слышишь, Мишатка, сколько народу ринулось спасать твоего отца! И самолет! Как же он полетит в такую непогодь? Бедолага.

— Вырасту, буду или моряком или летчиком, — всхлипнул Мишатка.

Бабушка Вера не успела опустить трубку телефона, как в ней снова зазвучал далекий голос:

— «Приморье», «Приморье». Говорит «Заря Востока». Получено сообщение с самолета. Он обнаружил кунгас с людьми. Не больше мили от «Приморья». Шторм несет их вдоль берега. Самолет наводит на кунгас сейнера, но дойдут они не раньше чем через два часа. Ждите следующих сообщений.

— Наши! — завопил Мишатка, схватив телефонную трубку. — Наших обнаружил!

— Ну, все! — шагнул к выходу Софрон. — Им два часа, а я на своем «Труженике» за сорок минут смогу до них добежать. Была не была. Как-нибудь доберусь. Только бы осадка не подвела, через перекат только бы перебраться.

— Говорила, поешь… Все не слушаешься. На, захвати на дорогу, — сунула Саня отцу сверток с продуктами. — С ним пойдешь? — кивнула она на Колю.

— Без него, — взял у дочки сверток Софрон.

— Почему? Дядя Софрон, я ведь и на руле могу и так что помочь! Вы же сами меня хвалили. Или это так только!..

— Не возьму, — отрубил шкипер. — Я от давешней прогулки в себя не пришел полностью. А из меня таких, как ты, троих скроить можно.

— Ой, голубь, — подошла вплотную к Софрону бабушка Вера, — без моториста ты в море не пойдешь, нет! Вот что, ребята! Слушай мою команду. Ты, Саня, становись на вахту у телефона. Какие будут команды, принимай, а Мишатка передаст их нашему председателю — он сейчас тоже на берегу. Сейчас я запущу движок, от него будет работать прожектор — светить в небо, чтоб с моря было видно, куда подаваться. За прожектором последит матрос со своим дружком. Справитесь?

— Раз нужно, — постараемся справиться, товарищ диспетчер, — ответил юнга.

— Ну и отлично. А я пойду со шкипером на буксире вместо моториста.

— Сама? — удивился Софрон.

— Диво! Бабушка Вера, шкипер, еще не за всю правду бабушка. Еще хватит силенок по морям погулять!

— Приходилось?

— А то! — молодо воскликнула бабушка. — Не из книжек вычитала — тридцать лет рыбачила. И парусники водила, а уж на катерах пришлось поболтаться, может, не меньше твоего. Прожектор пусть горит добела дня! — повернулась она к юнге. — А подойдут наши, попроси кого из артельных переключить движок на лебедку. Да это тебе наш главный курибан подскажет, — кивнула бабушка Вера на Мишатку.

— И подскажу! — заявил зардевшийся от гордости за «главного» Мишатка.

— Но для того, чтобы не выключать прожектор, его, очевидно, нужно сначала включить, логично заметил Витя. — А как ты знаешь? — спросил он у Коли.

— Не знал, так узнаю! Делов-то! Я на «Богатыре» навигационным прожектором управлял, мощностью пять киловатт. Как даст луч, — на пять миль все видно, — похвастался юнга.

Но когда ребята вслед за бабушкой Верой прошли в низенькую пристройку около диспетчерской, Витя сразу определил, что Коля чувствует себя не очень-то уверенно.

— Насколько я понимаю, мы находимся в машинном зале электростанции, — шепнул Витя юнге, показывая на стоящий в центре комнаты дизель-генератор. — Современная техника — генератор переменного тока с самовозбуждением, — он склонился над паспортной табличкой.

Коле от таких слов стало неуютно. Он почувствовал себя примерно на положении дикаря, с которым заговорил профессор электротехники. Чтобы сохранить свое тающее достоинство, юнга бодро подошел к машине и небрежно спросил у диспетчера:

— Аварийка?

— Не совсем, — засмеялась бабушка Вера. — Это и главная, и запасная, и аварийная станция, вместе взятые.

Бабушка Вера сняла со стены длинную железную ручку, какой обычно заводят грузовые автомобили, вставила ее в отверстие двигателя и сделала несколько резких рывков. Не заставляя себя долго упрашивать, движок весело затарахтел, и над белым щитком с приборами загорелась яркая электрическая лампочка.

— Теперь смотри сюда, — обратилась она почему-то уже не к юнге, а к ленинградцу. — Напряжение должно быть на красной черте — двести двадцать вольт. Оно регулируется вот этой рукояткой. — Она повернула круглую ручку на щите, и стрелка вольтметра заняла требуемое положение.

Витя с благодарностью вспомнил ленинградский Дворец пионеров, где в электротехническом кружке старый монтер дядя Вася приобщал юных техников к тайнам выработки электроэнергии. Уже совсем уверенно он подошел к рубильнику с надписью «прожектор».

— Правильно, — подтвердила бабушка Вера. — Включай!

Витя ловко врубил рубильник, и в маленькое окошечко электростанции ударил сноп света.

Дальше обязанности распределились уже сами собой. Витя должен присматривать за электростанцией, Коля — управлять прожектором.

— Запомни: пять минут луч в зенит, пять минут в море, — сказала Коле бабушка Вера. — И так до рассвета. На ваш сигнал будут держать курс и рыбаки и спасатели.

«Еще неизвестно, что важней — посматривать на приборчики или управлять прожекторами», — подумал, вновь обретая уверенность, юнга. Он повернул прожектор стеклом вверх, и острый клинок луча уперся в низкие, бешено несущиеся над, берегом тучи!

— Вот и добро! — похвалила бабушка Вера. — Теперь выключай и пошли в избу. Зажжете, когда совсем стемнеет.

Под аккомпанемент ровно работающего движка все вернулись в диспетчерскую.

— Что, шкипер, заждался своего нового моториста? — обратилась бабушка Вера к шагнувшему ей навстречу Софрону. — А у тебя и правда деловая команда, — показала она на Витю и Колю. — Теперь я спокойно могу с тобой в море подаваться.

— Нужно поспешать, — сказал Софрон. — Знал бы я, что ты, рыбачка, диспетчер-моторист, мы с тобой теперь бы уже около рыбаков были. Санек! — подозвал он дочь. — Передай в «Зарю», если катер придет с «Богатыря» за ребятами…

— За какими? — перебил шкипера Витя. — За нами? Неужели дядя Сергей вышлет?

— А неужели утерпит? — вопросом на вопрос ответил Софрон. — Настанет утро, а вас нет. Он и снарядит экспедицию. Так скажешь, пусть катер с «Богатыря» гонят сюда, в «Приморье». Обязательно чтоб! От телефона, Санек, никуда! Дожидайся вызова. Вот и зря сапожки из печи доставала.

— Ну, голуби… Желайте нам счастливого плавания. Пойдем, шкипер, — шагнула к выходу бабушка Вера.

— Пошли, товарищ моторист, надо поторапливаться, чтоб проскочить через перекат в устье на самой большой воде.

Ветер злобно захлопнул дверь за Софроном и бабушкой Верой. Ребята остались одни.

— Счастливого вам плавания! — вслед отцу крикнула Саня и уселась прямо под телефонным аппаратом. Телефон, как будто только ее и дожидался, захлебнулся звоном.

— Слушаю! Ага! Давайте! «Зарю» дают, — сказала Саня ребятам. — Кто? Товарищ председатель? С вами говорит Саня-хозяйка. Отец? Ушел в море за приморскими рыбаками.

— Про катер не забудь! Про катер с «Богатыря», — подсказал шепотом Витя. — Про катер!

— Знаю, — махнула на него Саня. — Товарищ председатель, если к вам будет катер с «Богатыря» за мальчиками… Вот это здорово!

— Что он тебе сказал? Что?.. Санька! — закричал Витя.

— Не авраль. Пропустишь еще что, — остановил друга Коля, стараясь прильнуть ухом к телефонной трубке.

— Ага… Скажу… — отстранила юнгу девочка. — Чегой-то? Товарищ председатель, вы где? Това… Я не кричу, тетя. Прервали связь? Ладно.

Саня повесила трубку.

— «Богатырь» снялся с якоря, — торжественно объявила девочка. — И ушел…

— Совсем?.. — не дал договорить девочке Витя.

— Ха… «Совсем»?! Надо ж такую глупость сморозить? — Коля — бывалый моряк. Он отлично понимает, куда ушел «Богатырь». — Штормовать, да, Сань? — тормошит юнга девочку. — Мореплаватель! Не понимает, что в шторм судну опасней стоять на рейде, чем быть в открытом море…

— Коля, — медленно заговорила Саня, — на «Богатыре» настоящие моряки. «Богатырь» снялся с якоря и пошел на розыски приморских рыбаков.

— А мы? А как же мы? — начал Витя.

— Подожди ты! — перебил юнга. — Нужно же соображать. Раз «Богатырь» пошел за рыбаками, — значит, уж кто-кто, а он их и подберет. А раз подберет, то на какую-нибудь посудину их высадит. А мы тут как тут — на этой посудине к «Богатырю» и подгребем. Эх, и обидно торчать тут. Там команда спасает рыбаков, а мы… Неужели так и будем тут отсиживаться.

— В открытое море может выйти только наш «Труженик», — заговорила Саня. — Значит, или он сам подберет рыбаков, или на него их пересадят с «Богатыря». Мишатка, побудь у телефона, — девочка сорвалась с места и бросилась к двери.

— Куда ты? — загородил ей дорогу Коля.

— Может, отец еще не отчалил?

— Ну и что?

— Вас чтоб забрал!

— А у прожектора кто будет? Дядя? И потом — первей всего нужно найти рыбаков, потом уж с нами возиться! — крикнул юнга. — Вить, пошли!

— Куда? На «Труженик»? — спросил Витя.

— К прожектору. Надо, чтобы наш прожектор светил далеко в море… И в зенит… Чтобы дяде Софрону хорошо дорога была видна. А мы будем ждать команду с «Богатыря».

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Отец Мишатки — Алексей Громов — заметил двигающиеся к кунгасу со стороны открытого моря два белых огонька и соскочил с банки[8].

— Товарищи, судно! Слышите, судно! Идет прямо на нас! Нас ищут!

Никто не отозвался. Закоченевшие рыбаки не слышали своего бригадира. Сидя по пояс в холодной воде в наполовину затопленном кунгасе, люди словно окаменели. А может быть, потеряли веру в спасение? Час назад, когда над ними пронесся, мигнув отличительными огнями, самолет, рыбаки еще могли радоваться. Они кричали, махали самолету снятыми с себя куртками. Но самолет исчез, и с каждой минутой уходили силы, гасла надежда. Вцепившись в борта, рыбаки почти бессознательно старались удержаться и не вывалиться из пляшущего на волнах кунгаса.

Бывалый рыбак Алексей Громов хорошо знал, что самое страшное в море — безразличие. Это состояние — уже переходный этап от жизни к смерти. Но ведь близится спасение, видны топовые огни, горящие на мачтах судна. Вот уже огромная черная тень медленно проползает мимо кунгаса. Очередной вал высоко подбросил кунгас на своем гребне, и бригадир увидел совсем близко мостик накренившегося в этот момент судна, разглядел стоящих на нем людей с биноклями, направленными в бушующее море. Нужно дать какой-нибудь сигнал. Сообщить на судно: «Вот мы. Скорей, пока люди еще нуждаются в вашей помощи».

Рискуя свалиться в море, бригадир поднимается во весь рост, машет людям, стоящим на мостике, пытается кричать. Но вместо крика из горла вырывается хрип, который не слышен даже сидящим рядом рыбакам.

Красный глаз левого бортового огня скользнул по согнутым спинам рыбаков, выцветил их на мгновение и растаял в темноте. Неужели и эти не заметили? Неужели и судно исчезнет в штормовом море, как уже исчез в небе самолет?

Алексей грузно опустился на банку и почувствовал, что к горлу подступал горький ком, готовый прорваться тоскливым волчьим воем. Нечеловеческим усилием воли он сдержался и бессмысленно уставился в темноту, в которой растворилось прошедшее мимо судно.

Но что это? В том месте, где только что погас красный огонек, зажглась зеленая звездочка. Увеличиваясь и покачиваясь на фоне черных туч, она движется ближе и ближе к Алексею Громову. Сжав до хруста в суставах мокрый борт кунгаса, бригадир еле сдержал острое желание прыгнуть прямо в волны и поплыть навстречу подмигивающему зеленому светофору. Значит, заметили! Значит, судно развернулось и идет обратно! Ведь это зеленый отличительный огонь, горящий на правом крыле мостика.

Не в силах больше находиться в бездействии, Алексей схватил за воротники курток двух ближайших к нему рыбаков, стал их трясти, толкать, бить.

Сначала рыбаки качались от резких рывков, как тряпичные куклы, но вот он ощутил слабое сопротивление одного из них, и вдруг оживающий рыбак выругался. Алексей сам никогда не ругался, терпеть не мог ругающихся людей, но в такую минуту даже эти слова прозвучали в ушах бригадира нежной музыкой.

* * *

Радист подал капитану Шапорину принятые с самолета ориентировочные координаты терпящих бедствие рыбаков и снова скрылся в радиорубке.

Склонившись над картой, Сергей Иванович нанес на ней маленькую точку и остро заточенным карандашом проложил к этой точке прямую линию. Затем измерил циркулем расстояние, отделяющее точку от местонахождения «Богатыря». Длина отрезка была не больше сантиметра, но фактически, в море, этот сантиметр растягивался на восемь миль. При таком волнении «Богатырь» сможет покрыть этот путь не меньше чем за час.

Отдав распоряжение вахтенному помощнику включить радиолокатор, капитан вышел в рулевую рубку. После ярко освещенной карты глаза не могли сразу адаптировать — привыкнуть к темноте, царящей в рулевой. Только через какое-то время стало заметнее лицо рулевого, подсвеченное мягким светом, льющимся от компаса.

— Курс триста сорок, — сказал капитан.

— Есть курс триста сорок, — откликнулся рулевой и повернул штурвал.

Капитан снял телефонную трубку прямой связи с машинным отделением.

— Вахтенный механик слушает, — зазвучал в трубке голос.

— Самолет обнаружил унесенных в море рыбаков, — сказал капитан. — Нельзя ли прибавить обороты? Иначе боюсь, что им наша помощь может не понадобиться.

— Ясно, товарищ капитан! Постараемся выжать все возможное.

Сергей Иванович повесил трубку и вышел на крыло мостика. Ураганный ветер ударил в лицо морской пеной. Покрытые белой кипящей пеной валы прыгали на палубу, бросались на лобовую переборку и, расколовшись об нее, вздымались вверх столбами водяной пыли.

Сергей Иванович отлично понимал, что снять с кунгаса рыбаков будет делом далеко не простым. Из-за тяжелой, заполнявшей трюмы соли качка «Богатыря» была настолько стремительной, что подойти к кунгасу вплотную нечего было и думать. Подать ему конец? Но и в том и в другом случае волна может ударить деревянную посудину о стальной борт «Богатыря» и разбить ее в щепки. А тогда гибель людей, сидящих в кунгасе, неминуема.

— Прямо по носу вижу какое-то суденышко — полагаю, кунгас с рыбаками, — доложил вахтенный помощник.

Сергей Иванович поднес к глазам ночной бинокль, но в белом пенном хаосе разглядеть ничего не удалось. Капитан подошел к выносному посту радиолокатора, — действительно, чуть правей курса «Богатыря» на экране плескалось изображение кунгаса.

— Дать сигнал «человек за бортом!» — скомандовал капитан. — Команде готовиться к спасательным работам! Подходить будем левым бортом!

Вахтенный матрос нажал кнопку, и по всему судну тревожно зазвонили звонки громкого боя.

— Команде готовиться к спасательным работам. Подходить будем левым бортом, — повторил команду капитана в микрофон судовой радиотрансляции вахтенный помощник.

Не прошло и минуты, как моряки заняли свои места согласно расписанию по тревогам. На мостике рядом с капитаном выросла фигура старпома и первого помощника; боцман с матросами потащили на левый борт штормтрап, кранцы, швартовные концы. На шлюпочной палубе у судового спасательного катера выстроилась команда спасателей.

Сергей Иванович поставил рукоятку машинного телеграфа на «малый ход» и снова стал пристально вглядываться в море. И как раз в этот момент услужливый вал подбросил почти на уровень мостика «Богатыря» кунгас, с которого Алексей Громов увидел проходящее мимо судно.

Сергей Иванович решил подойти к кунгасу подветренным бортом с расчетом перекрыть корпусом судна ветер и попытаться снять с кунгаса людей. Но море, видно, не хотело выпускать свою жертву. Огромные валы отбрасывали кунгас при малейшей попытке к нему приблизиться, а стоило «Богатырю» застопорить машину, как ветер мгновенно разворачивал судно носом к кунгасу, давая снова простор бушующей «Курилке».

Одна неудачная попытка, другая, третья… Напряжение у команды «Богатыря» достигло предела. Только капитан оставался внешне спокоен, хотя моряки отлично видели, как у «Старика» словно каменело лицо. Капитан принял отчаянное решение: снимать людей с кунгаса поодиночке. На каждом заходе, получив с «Богатыря» выброску, один из рыбаков должен, обвязавшись веревкой, прыгать в бушующее море. Не все будут вытащены на борт судна живыми. Кто-то захлебнется, кто разобьется о борт, но иного выхода нет.

Капитан вызвал на мостик боцмана. Боцман, как всегда, с полуслова понял своего капитана, так же как понял и то, что предложенный капитаном способ был единственно правильным: рискуя жизнью рыбаков, он и предоставлял каждому из них единственный шанс на спасение.

Описав очередную циркуляцию, «Богатырь» лег на четвертый заход. Широко расставив ноги, боцман и два матроса замерли с бросательными концами на лотовой площадке. Промаха быть не должно — один из трех должен попасть выброской в кунгас. На прошлом заходе судовой динамик объяснял рыбакам план их спасенья. Но мог ли динамик перекричать рев бушующей стихии? Услыхали ли его голос на кунгасе? Правда, план был повторен светосигнальным прибором, но на кунгасе могли не знать азбуки Морзе. Во всяком случае, нужно пробовать…

Но вдруг в луче судового прожектора кунгас как бы раздвоился. Капитан поднес к глазам бинокль: около кунгаса качался на зыби маленький буксирный катер.

* * *

Бабушка Вера оказалась не только диспетчером-мотористом, но и отличным матросом. Не успел Софрон положить руль на борт, чтобы пройти как можно ближе к кунгасу, как бабушка Вера подала Алексею Громову буксир и стала быстро разматывать вьюшку с побежавшим в воду манильским канатом.

— Трави больше! — крикнул Софрон.

— Есть травить больше! — звонко отозвалась бабушка Вера. «Учит, — незлобно подумала она о Софроне. — Что же, бабушка Вера сама не знает, что на большой зыби нужен длинный буксир, чтобы амортизировать рывки буксируемого судна?»

По тому, как «Труженик» стал плохо слушаться руля, Софрон понял, что рыбаки закрепили канат и кунгас стал следовать за буксиром.

«Богатырь» догнал буксир и лег с ними на параллельный курс. Сергей Иванович понимал, что этот отважный маленький кораблик, вышедший в открытое море штормовой ночью спасать своих товарищей, спас от угрызения совести и его, капитана океанского судна. Снял с него гнет ответственности за возможную гибель сидящих на кунгасе рыбаков. То, что не смог сделать океанский грузовой теплоход, сделал этот верткий маленький катер.

Софрон решил, что капитан «Богатыря» подошел к нему, чтобы узнать о судьбе ребят.

— О ребятах не беспокойтесь! Ребята на берегу! — крикнул, поднеся к губам рупор, Софрон. Штормовое море поглотило голос шкипера.

— Гу-у-у… — только и донеслось на мостик «Богатыря».

У Сергея Ивановича сейчас не было мысли о ребятах. Ни одним помыслом он не отождествлял этот буксирный катерок с «Тружеником», на котором он утром отпустил в «Зарю Востока» Витю и Колю.

Пока позволяли глубины, «Богатырь» сопровождал «Труженика», потом дал прощальный гудок и повернул в открытое море.

Софрон понимал, что дальше идти рядом с ним «Богатырю» опасно. Уж кто-кто, а шкипер хорошо знал коварство западного побережья, его подводные рифы и скалы. Но когда огоньки «Богатыря» скрылись за горизонтом, шкиперу стало не по себе. Бабушка Вера, напевавшая до этого какие-то песенки, тоже вдруг примолкла.

Черная бушующая вокруг буксира ночь давила своей беспросветностью. Софрон стал с тревогой посматривать на компас. Он, правда, все время брал поправку на ветер. Но насколько это точно? На сколько его могло штормом снести в сторону? Ведь, может быть, они идут совсем не к «Приморью»?

Внезапно чуть левее курса буксира на небе появилось светлое пятнышко. Через пять минут оно погасло, потом загорелось снова.

— Смотри, шкипер, — прижалась к окну рулевой рубки бабушка Вера. — Это наш прожектор! Чуешь? Наш!

«Пять минут в зенит, пять минут в море», — вспомнил Софрон наказ Веры ребятам. Поднеся часы с фосфорным циферблатом к глазам, Софрон установил строгую очередность светлого пятна.

— Точно! Молодцы парни! Без этого маяка мы могли бы забраться куда-нибудь на кирпичи, — весело сказал Софрон, ложась курсом на приморский прожектор.

* * *

Черная летняя ночь стала уступать свои права серому рассвету, когда в диспетчерской громко зазвонил телефон.

— Слушаю!.. — схватила трубку задремавшая было Саня-хозяйка. — Ясно! Передаю трубку!

Ей не пришлось звать Мишатку, он уже стоял рядом.

— Есть выключать прожектор, дать ток на лебедку! — заорал Мишатка. Он бросил Сане трубку и помчался на электростанцию. — Туши прожектор, ток на лебедку! — заорал он встретившему его Вите. — Раз ток на лебедку, — значит, подходят! Значит, курибаны готовятся принимать кунгас! Это, наверно, их нашли дядя Софрон и бабушка Вера.

Тихого задумчивого Мишатку невозможно было узнать. Он бегал от электростанции к избе, проверил, тот ли Витя включил рубильник, несколько раз пробовал дозвониться до «берега», но ему никто не ответил. Мишатка даже не заметил, как тяжело вошел в избу измученный бессонной ночью, промокший и продрогший Коля (Витя остался у работающего движка). Мишатка подошел к Сане-хозяйке:

— Саня, ты побудешь за меня на вахте? Я только на минутку мотнусь на берег, узнаю, как отец! А, Саня?

— Конечно, беги! А то как же без главного курибана принять кунгас? — засмеялась Саня.

Но Мишатке некогда искать издевку в словах девочки. Главное, она побудет на вахте. Схватив свою длинную, на вырост, куртку, Мишатка выскочил из диспетчерской и понесся к ревущему внизу морю.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

— Эй, кто тут Виктор Шапорин? — В дверь диспетчерской просунулась голова девчонки лет двенадцати в модной капроновой косынке. — Радиограмма!

Слово «радиограмма» у Вити связано только с одним человеком — дядей Сергеем. Звонкое радостное слово. Сейчас все станет ясным, станет на свои места.

— Давай! — спрыгнул Витя с печи, на которой они с Колей после бессонной ночи «вздремнули минут триста», как выразился юнга.

— Читай скорей! Наверное, с «Богатыря»! — скатился вслед за товарищем и Коля.

Столкнувшись головами, ребята развернули сложенный пополам листок. Сверху бумажки фиолетовыми чернилами выведено от руки: «Передано по телефону». Дальше адрес: «Заря Востока», председателю артели, для Виктора Шапорина».

— «Условиям погоды вынуждены штормовать открытом море тчк Ждите зпт первой возможности вышлю катер КМ Шапорин», — прочел Витя.

— Ну, а я что говорил? — схватил бумажку юнга. — Теперь нам кукарекать тут, пока шторм не стихнет. Это уж точно!

— К нашему председателю еще звонил заревский председатель, просил вас приютить, — быстро заговорила девочка. — И на судно он сообщил, что вы в «Приморье», чтобы зря катер в «Зарю» не гонял.

— А как наш катер? Что за рыбаками ушел? — тихо спросила Саня-хозяйка.

Почему-то ее тихий голос заполнил всю избу, заслонил радиограмму. Витя только сейчас увидел наполненный тревогой за отца взгляд девочки. А они с юнгой обрадовались: радиограмма, радиограмма… Нет, чтоб сначала узнать о Софроне, что с бабушкой Верой?.. Спасли ли рыбаков? Какие-то недоразвитые эгоисты, — казнит себя Витя. По тому, как неуклюже топчется на одном месте юнга, Витя понимает, что такие же мысли обуревают и Колю.

— «Труженик»? — не замечая состояния ребят, снова затараторила девочка. — «Труженик» подвел кунгас с рыбаками к берегу, а сам выбрал буксирный канат и подался в «Зарю Востока». Накатом вход в нашу речку завалило, в затон не войти. Он и ушел. И бабушка Вера с ним! А рыбаки все живы!.. Как курибаны вытащили кунгас, их всех сняли, оттерли, согрели спиртом — все и воскресли! А ты что киснешь? — набросилась девочка на Саню. — Такой шкипер, как твой отец, не то в «Зарю» — на Северный полюс дойдет. Говорят, «Богатырь» раз десять заходил — ничего не мог сделать, а он — р-разз! — и взял рыбаков на буксир. Мишатка вокруг отца, наверно, до сих пор вьется и орет: «Буду только шкипером».

— А ну, стоп травить! — прервал юнга словоохотливую девчонку. Он нащупал в кармане кошелек и, проглотив слюну, спросил: — Тебя как зовут?

— Ариша!

— А где тут у вас столовая? Пообедать где тут можно?

— Столовая?! — удивилась Ариша. — У нас ее здесь сроду не было. А что тебе столовая? Мамка, наверно, такой обед наварила, что миску вылижешь. Я ж за вами пришла.

Нет, все-таки Коля настоящий моряк, а Витя — гнилой интеллигент. После сообщения девочки об уходе «Труженика» Витя не может побороть в себе нахлынувшего чувства одиночества. Пока был здесь Софрон, даже пока они с юнгой работали у прожектора, были какие-то нити, связывающие их с «Богатырем», с дядей Сергеем. А теперь они на этом незнакомом берегу совсем одни. И сколько времени им придется ждать, пока стихнет шторм? И где они будут это время жить?

— И жить будете у нас, — словно подслушав Витины мысли, продолжала Ариша.

— А ты где живешь? — спросил Витя.

— Здесь, рядом, в поселке. Мамка у меня работает на рыбокомбинате, а батя — рыбак. В речной бригаде. Дом у нас новый, большой, три комнаты. Собирайте ваши вещи. Пошли!

— А кто ж у телефона? — спросила Саня. — Вдруг «Заря» позвонит? Насчет «Труженика» что!

— Пришел сменщик бабы Веры, — успокоила ее Ариша. — Я сюда вошла, а он зашел на электростанцию.

Витя снял с крюка свой рюкзак, натянул на плечи лямки. Не высохший после прогулки под дождем рюкзак стал еще тяжелее. Хорошо, хоть ветер всю дорогу до поселка попутный…

Теперь, когда не было дождя и в тучах появились прогалины синего неба, Камчатка уже не показалась Вите такой мрачной и дикой, как вчера. И действительно, очень мало дикого было в лежащей сейчас перед ребятами камчатской земле.

На высоком берегу затона, образуя широкую улицу, стояли в два ряда аккуратные белые домики рыбацкого поселка. Вокруг каждого домика густо зеленели невысокие деревья.

Витя сначала не мог понять, что показалось ему необычным в этом поселке. Потом понял: между домами не было ни одного забора (не то что в Мельничьих Ручьях!). Участки отделялись один от другого светло-зелеными полосками какого-то декоративного кустарника, и только низенькие калитки между кустами обозначали вход во двор.

Вдали за поселком, прижимаясь к невысокой сопке, желтело здание какого-то завода. О том, что это завод, было не трудно догадаться по тонким высоким трубам, из которых валил густой черный дым: «неполное сгорание топлива» — вспомнил Витя объяснение учителя химии.

— Эй, Ариша! А почему на этом заводе топливо в небо выбрасывают? Ведь дым — это твердые, несгоревшие частицы…

— У нас на флоте за такой дым кочегаров в камбузники переводят, — поддержал дружка юнга.

Девочки шли впереди, и Ариша, стараясь отвлечь Саню от грустных мыслей об отце, беспрерывно болтала.

— Саня! — остановилась вдруг Ариша. — Вон, видишь, у сопки на южном склоне зеленые деревца?

— Ну, вижу!

— Это наш яблоневый сад! — загорелась девочка. — Мы их высадили только в прошлом году, понимаешь? А через три года надеемся снять первый урожай. А что, думаете, на Камчатке яблоки не растут? — повернулась она к ребятам. — Ого! Еще какие! К нам агроном приезжал с долины реки Камчатки, так привозил во какие! — Ариша показала руками шар, величиной с хороший апельсин.

— А что? Мне капитан как-то привез яблоко из Японии, так побольше кокосового ореха, — сказал юнга.

— Мы после отъезда агронома организовали при Доме пионеров кружок юных садоводов. Меня ребята старостой выбрали. — Арише не ясно, поддержал ее юнга или насмехается над ней. — А для меня не это главное! — Она неожиданно вздохнула. — Главное — это наш новый автоматизированный комбинат. — Слово «автоматизированный» Ариша выговорила как заклинание. — У нас и до этого был заводик, но там вся работа выполнялась вручную, а тут работают сами машины.

— Так это ваш новый комбинат дым пускает? — указал юнга на завод. — Который автоматизированный?

— Да! — не ощутив каверзности вопроса, мечтательно заговорила Ариша. — И директор обещал открыть при комбинате профшколу автоматчиков. Мне еще, правда, два года в нашей школе учиться. Но к тому времени, пока я окончу, как раз и откроет. Отец мне уже дал «добро».

— А ты часто бываешь на комбинате? — спросил Витя.

— Так у меня ж там мамка — мастер обвалочного цеха. Меня когда хочешь к ней в цех пускают.

* * *

«Мастер цеха» — Мария Ивановна Лихолетова — оказалась маленькой быстрой женщиной, с ласковыми голубыми глазами.

— Ну, мойте скорей руки! Проголодались, наверно? Да и обед в печи перетомился! Девочки, в кухню! Мальчики — в ванную! — скомандовала Мария Ивановна, едва ребята переступили порог.

Ребята не помнили, чтобы чья-либо команда выполнялась ими так охотно и стремительно. Не прошло и пяти минут, как вся четверка хлебала, обжигаясь, роскошную уху из рыбьей печени и ела огромные куски нашпигованной чесноком жареной свинины.

— Какая вкусная рыба, — сказал, отрезая кусок свинины, Витя. Он был вежливым мальчиком. Мама всегда его учила, что хозяйкам доставляет удовольствие, когда гости хвалят приготовленную ими пищу. — Как она называется?

— Хрю-хрю! — закатилась смехом Ариша. — Хрю-хрю рыба называется!

— Мне и самому показалось, что это блюдо похоже на мясо, но почему же оно так пахнет рыбой? — спросил Витя.

Коля под столом наступил ногой на Витин ботинок и выразительно показал глазами на Аришину маму: «Ну, разве ж так можно? А еще ученый!» Но ведь Витя не хотел сказать ничего обидного. Наоборот, он искренне похвалил рыбу-свинину.

— Это поначалу всем так кажется, — пришла на выручку Мария Ивановна. — А потом, как привыкнешь, так вкусней нет мяса, чем на рыбьем откорме. У нас при комбинате отходов видимо-невидимо… Вот мы и решили растить свиней.

— А мы в «Заре» уток на рыбе держим, — поддержала разговор Саня.

Витя представил себе утку с рыбьей головой и хвостом, залитую белым жиром, как сом, которого так любила мама, и почувствовал, что он, кажется, насытился.

Поблагодарив хозяйку за обед, Витя уважительно оглядел книжную полку, которая занимала всю внутреннюю стену столовой. По черным, серебряным, золотым надписям на корешках он узнал книги Л. Толстого, Горького, Бальзака, два тома Н. Задорного (по их потрепанным переплетам и местоположению Витя определил, что эти книги — певца Дальнего Востока — читаются больше других) и еще массу произведений известных и неизвестных ему писателей.

— Ты собираешь? — подмигнул он Арише.

— Куда мне! Мамка! — ответила девочка. И, не обращая внимания на протестующее движение зардевшейся от смущения матери, рассказала историю зарождения этой великолепной библиотеки.

Их семья приехала на западное побережье по вербовке. Отец сразу вступил в рыбацкую артель, а мать — работницей на старый рыбоконсервный завод. Особой грамотностью она тогда не отличалась: умела расписаться в ведомости при получении зарплаты, умела посчитать полученные деньги — и ладно. Но через два года старательную, вдумчивую работницу руководство завода выдвинуло мастером разделочного цеха. Вот тут-то грамотности и не хватило. Пришлось поступить в вечернюю школу и начинать все с азов.

— Хорошо еще, — засмеялась, ласково поглядывая на мать, Ариша, — что в это же время и я пошла в первый класс.

Так они вместе и двинулись в науку. Но девочка шагала малым ходом — по букварям да хрестоматиям, а Марии Ивановне некогда было: нужно было нагонять упущенное.

А тут как-то главный инженер завода дал ей прочесть «Воскресенье». С этого все и началось. Много ночей недоспала Мария Ивановна, пока одолела эту книгу. Но зато перед камчатской работницей вдруг словно открылся целый мир.

Наверно, никто не возненавидел так, как она, судейских, не плакал над разбитой жизнью Катюши Масловой, не радовался, когда вокруг бедной девушки оказались настоящие, большие люди — политические заключенные.

Мария Ивановна стала самым активным читателем поселковой библиотеки. Интересные книги всегда на руках, — бывает, не найдешь то, что хочется. Она решила создать свою библиотеку и подписалась на все предложенные ей распространителем печати издания.

По окончании срока вербовочного контракта рыбак спросил: «Ну как? Будем собираться домой, в Россию?» Она посмотрела на мужа немного удивленным взглядом и ответила на его вопрос вопросом:

— А зачем? Теперь нам и отсюда весь мир виден. Вот подожди, я тебе прочту… — И сняла с полки какую-то вновь полученную книгу.

Больше разговоров об отъезде с Камчатки в семье Лихолетовых не поднималось.

— Теперь вам понятно, какая у меня мама? — закончила свой рассказ Ариша.

Во время рассказа юнга искоса поглядывал на ровные книжные ряды. Книги как книги. Одни переплеты покрасивее, другие поплоше. В чем же дело? Ему впервые довелось услышать, чтоб о книгах кто-либо говорил так, как эта девчонка.

И Саня задумалась. Она, правда, думала не о хозяйке, а о своих родителях. Всю свою сознательную жизнь девочка провела с отцом — мать рано умерла. «От тоски умерла», — сказал однажды дочери Софрон. И это, наверно, была правда. Мать так и не смогла привыкнуть к суровой камчатской природе и все время тосковала по мягкой воронежской земле. А если бы и ее кто-нибудь научил так читать книги? Может быть, этого и не случилось бы! Может, и она зажила бы на новой родине такой же звонкой, полнокровной жизнью, как и Аришина мама. Эта мысль сменилась щемящей нежностью к отцу. И беспокойством. Как-то он сейчас там один? Правда, с ним бабушка Вера, но найдет ли она в Санином хозяйстве необходимое, чтобы его накормить?

В том, что Софрон без кунгасов дойдет до «Зари Востока» благополучно, Саня не сомневалась. Но если бы удалось получить об этом подтверждение, было бы куда спокойней. А что, если попробовать связаться с «Зарей» с почты? Аришке-то хорошо, у нее и отец и мать, и книг сколько! А у Сани — один батя. Один во всем мире. А может, на почте ее уже ждет весточка от отца?

Саня уже совсем было собралась бежать на почту, как в передней сильно хлопнула дверь и в комнату ворвался «главный курибан» — Мишатка.

— Аришка! — бросился он к девочке. — «Курилка» повалила телефонные столбы, порвала связь. Председатель крутил, крутил, чуть ручку у телефона не оторвал!

— Порвала, — значит, починят, — резонно заметила Ариша. — А тебе-то что?

— А откуда же те, что на заводе, узнают, что рыбаки спаслись?

— Так ты и расскажешь! Ведь тебя послали на завод? Правда? — угадала Ариша.

— Ну да, — шмыгнул носом Мишатка. — Я и шел на завод. Это ж мимо вашего дома. Я думал, ты все равно к мамке пойдешь. Ну, и передашь. А мне с батькой побыть бы надо! Помочь что. Он же с моря пришел слабой.

— А мамка-то дома, — разочаровала Ариша парнишку. — Она во вторую смену заступает.

— Эх, видно, придется бежать, — вздохнул Мишатка и рванулся к выходу.

— Подожди! — остановила его Ариша. — Ребята, а может, сходим на завод? — обратилась она к гостям.

По просительным ноткам в голосе девочки Витя понял, как не терпится Арише скорее показать им свой «автоматизированный».

— Пойдем, конечно, — сразу поднялся из-за стола Витя.

— Ладно, потопаем, — без большого энтузиазма согласился и юнга.

— Вот здорово! — крикнул Мишатка и, чтоб ребята не передумали, стрелой вылетел из комнаты.

Но, когда все стали одеваться, чтобы идти на рыбокомбинат, Саня вдруг сказала:

— А я останусь. Помогу посуду помыть. А потом на почту сбегаю. Может, телеграмма какая.

Ну и хитрющая девка! Прямо изо рта у юнги выхватила такую блестящую идею — это насчет почты, конечно, а не посуды. Теперь броди по этому комбинату. Коля терпеть не может экскурсий. Еще во Владивостоке он не раз пристраивался к экскурсантам — ходил и в Краеведческий музей, и в картинную галерею, и еще куда-то. Тоска смертная — ходят по залам, чем-то восхищаются, чего-то ахают. А Коля отлично видит, что никому не интересно. Как было бы здорово — сбегать на почту, а потом податься на берег к рыбакам. Вот это музей! А теперь как откажешься?

* * *

«Экскурсия» оказалась куда интересней, чем ожидал Коля.

Путь ребят проходил вдоль канала, который соединял приемный пункт рыбокомбината с затоном. По каналу тяжело двигались два наполненные рыбой кунгаса. Рыбаки шли на веслах, и ребята стали быстро догонять неуклюжие посудины.

— Этот канал, — точка соприкосновения добывающей и обрабатывающей промышленности Камчатки, — словно читая газету, тоном опытного гида заговорила Ариша. — А рыбная промышленность в нашу эру составляет около восьмидесяти процентов всей промышленности края…

— А весла — движитель, открытый человечеством за несколько тысяч лет до нашей эры. Но и по настоящее время они находятся на службе у рыбодобывающей промышленности, — в тон девочке продекламировал Витя.

Витины слова показались Коле смешными. Он не выдержал и громко хмыкнул.

— А ты попробуй войди в канал с буксиром, если тут всей глубины чуть побольше метра, — мгновенно теряя экскурсоводческие высоты, бросилась в бой за рыбацкую честь Ариша.

Стоп травить. Тут и товарищ Самохвалов-младший кое-что понимает. Это ленинградцу еще можно вкрутить насчет буксиров, а матросу с «Богатыря» не очень-то вкрутишь.

— Скажешь, нельзя руль-мотор поставить? Очень даже можно, прямо на корме кунгаса. Вот и будут в нашей эре.

Руль-мотор Коля знает хорошо. Руль-мотор лежит в подшкиперской «Богатыря», и Самохвалов-старший не раз ставил его на рабочую шлюпку.

— Один-ноль в пользу моряков, — констатирует Витя.

— Это еще нужно… — начала было Ариша, но, не договорив, бросилась догонять второй кунгас.

— Батя!

Один из сидящих на веслах рыбаков помахал Арише рукой.

— Батя, а у нас гости! С «Богатыря»!

— Слыхал! Вечером встретимся, потолкуем! — налегая на тяжелое вальковое весло, отозвался рыбак.

Не успели кунгасы подойти к пирсу у приемного пункта, как в них поползли (без посторонней помощи, как показалось Коле) два толстенных, словно удавы, шланга и, чавкая, с присвистом, стали засасывать лежащую в кунгасах рыбу.

— Вот это да! — Чтоб лучше разглядеть, Коля даже присел на корточки. Такого ему не доводилось видеть даже во Владивостоке или Находке. Вот только Ариша торопит, а то так бы никуда и не пошел отсюда.

А Вите почему-то стало жалко красивых блестящих рыб. Словно завороженная, рыба устремилась в образовавшиеся под шлангами ямки. Глядя на исчезающих в круглых отверстиях рыбин, Витя вспомнил, как они с мамой ходили в зоологический сад. Был час кормления зверей. Особенно много ребят, столпилось у застекленной клетки удава, в которую сторож только что впустил маленького белого кролика. Удав не гонялся за кроликом. Подняв высоко голову, он не отрываясь смотрел в красные перепуганные глаза животного. И кролик, вместо того чтобы убежать так же, как сейчас рыба, сам запрыгал в огромную голодную пасть. Витя тогда был еще маленький, он заплакал от жалости к кролику и стал кричать на весь зоологический сад, что всех удавов нужно удавить. Его увела мама и сказала, что кролик остался жив, но Витя знал — мама сказала неправду.

— Это наши новые рыбонасосы высокой производительности, — вернула Витю к действительности Ариша.

Не прошло и нескольких минут, как освободившиеся от груза кунгасы высоко поднялись над причалом, поблескивая мокрыми, покрытыми рыбьей чешуей пустыми настилами.

Вслед за девочкой ребята шагнули на деревянную, возвышающуюся над пирсом площадку. Из рыбонасосов рыба сплошной струей выливалась в огромные металлические баки.

— Мерные бункера, — подсказала Ариша.

Из бункеров большие серебристые рыбины поступали на медленно движущуюся вверх ленту транспортера.

— Считайте, что вам повезло, — торжественно объявила Ариша. — Сегодня идет первоклассный камчатский лосось — нерка, и мы посмотрим, как приготовляют консервы.

— Консервы из камчатского лосося отличаются особо нежным вкусом и экспортируются во все страны света, — снова передразнил Витя восторженного экскурсовода, но на этот раз юнга его не поддержал.

Коля стоял на краю площадки и не отрывал глаз от бесконечно движущейся ленты. Попав на транспортер, красавицы нерки, еще несколько часов тому назад плававшие в реке, удобно располагались в центре ленты и серебристым потоком текли вверх к деревянной эстакаде. Там они, как живые, ныряли в бурный поток гидрожелоба и неслись к консервному цеху.

— Пошли скорей, — потянула девочка засмотревшихся гостей.

По бетонной дорожке, под эстакадой, ребята побежали к цеху. Около цеха гидрожелоб разветвлялся в трех направлениях: вправо — к холодильнику, влево — в засольный цех, прямо — в консервный. Сейчас рыба шла в консервный. Вода из гидрожелоба прямо над головами ребят водопадом текла вниз, а рыба, разогнавшись в стремительном потоке, прыгала прямо в круглое окно под крышей цеха.

— По принципу циклотрона, да, Ариша? — спросил Витя.

— Чего? — в один голос отозвались юнга и девочка.

Развивать дальше свое заумное сравнение гидрожелоба с циклотроном Вите не пришлось. Ариша толкнула массивную двустворчатую дверь, и они очутились в длинном зале, ярко освещенном лампами дневного света. Посредине зала медленно двигались резиновые ленты внутрицеховой линии. По обе стороны лент стояли женщины в белых халатах и туго завязанных под подбородками косынках.

— Наталья Ивановна, — Ариша подошла к высокой красивой женщине. — Наталья Ивановна, морская бригада вернулась! Все рыбаки живы! Только что отправлены по домам! Привел их буксир «Труженик» из «Зари Востока», а это — Коля и Витя с «Богатыря».

Ариша изложила это сообщение на одном дыхании, без всяких знаков препинания, и, несмотря на шум, ее услыхали в самых отдаленных участках огромного зала. Ребята увидели, как заулыбались суровые лица, как залучились глаза всех работниц. Но конвейер не разрешал ни на секунду прекратить работу.

Влетавшие в окно рыбины одна за другой шлепались в приемный бункерок, а из него медленно выползали на линии транспортера, отправляясь прямо под дисковые ножи. Машины ловко потрошили и промывали рыбу и проталкивали чистые, аккуратные тушки под вращающиеся ножи. С аккуратностью мыслящего существа машины разрезали тушки на равные части и в таком виде направляли их стоящим внизу женщинам.

Соревнуясь в точности с автоматами, тонкие женские пальцы подхватывали рыбные кусочки, обваливали их в панировочной муке и укладывали ровными рядами на пластмассовые противни. Это была единственная операция, которая на комбинате выполнялась вручную. Ребятам со стороны казалось, что эта работа не требует никакого труда, но Ариша хорошо знала, чего стоила женщинам эта кажущаяся легкость.

Медленно ползущие по конвейеру кусочки рыбы требовали абсолютного подчинения обслуживающего их человека. Ни одной секунды задержки, ни одной посторонней мысли. Взять кусочек, обвалять в муке, уложить. И так всю смену. Подсоленная мокрая мука разъедает кожу на руках, опухают и ноют натруженные пальцы, но ни на секунду, пока включен конвейер, нельзя приостановить их однообразные движения — взять, обвалять, уложить.

— Слышали, женщины? Ваши мужья живы! — прозвенел под сводами цеха звонкий голос мастера. И, подойдя к групповому щитку, она вырубила рубильник. Бесконечное движение транспортера остановилось.

— Наверно, им сейчас нужна ваша забота. Все, у кого вернулись мужья, немедленно отправляйтесь домой, — продолжала она в наступившей тишине. — А мы тут постараемся до конца смены справиться без вас. Так, женщины?

— Правильно, Наталья Ивановна, справимся! — за всех ответила пожилая работница.

— Ну, «богатыри», родные, спасибо вам за наших рыбаков, — подошла к ребятам одна из рыбачек, крепко обняла и поцеловала сначала Витю, потом Колю.

— А мы тут при чем? Мы ж на берегу оставались! — вытер щеку рукавом юнга. С детства не терпел он этих «бабьих нежностей».

— Да, а кто у прожектора стоял? — подлила масла в огонь Ариша.

— Подумаешь, делов-то, — сказал юнга, с опаской поглядывая на остальных рыбачек. Но тут пришла на выручку Наталья Ивановна. Она включила рубильник, и конвейер снова заработал.

— Красиво. Совсем как в лаборатории какого-нибудь научно-исследовательского института, — сказал Витя. — Даже трудно поверить, что это просто цех Камчатского завода.

— Точно! Не пыльная работенка! — поддержал товарища юнга.

— Постоял бы сам на этой «не пыльной работенке»! — мгновенно позабыв, что только что поднимала ребят на героический пьедестал, обрушилась Ариша. — Наверно, через час уже запели бы «мама, я хочу домой…»

Девочке стало очень обидно за женщин. На старом заводе, на ручной разделке рыбы работала Аришина мама. Ариша могла часами стоять и смотреть, как мелькает в маминых руках острый разделочный нож. Правда, несмотря на ее просьбу, мама ни разу не доверила ножа дочери. Зато на обвалке она часто помогала маме и потом долго отмачивала в пресной воде разъеденные солью пальцы.

Однажды в поселковом клубе была объявлена лекция по рыбообработке. Лектор из Петропавловска рассказывал что-то, похожее на сказку. В зале часто слышался смех. Толкая друг друга, работницы представляли, как они будут только нажимать кнопки, а рыба сама по себе полезет в консервные банки. На эту лекцию мама взяла с собой и Аришу. Впечатлительная девочка решила после учебы работать только технологом и помочь ликвидации ручного труда на рыбоконсервных заводах.

Но она слишком медленно росла. В «Приморье» построили новый комбинат, на котором почти все тяжелые операции — разделка, транспортировка, обработка рыбы — уже осуществлялись автоматически. Почти все, но не все. А чтобы были все, Ариша должна прийти к ним на помощь. И она это сделает.

— Это я просился бы домой? — ворвался в гордые мысли будущего автоматчика голос юнги. — Да я сам согласился бы приплачивать, чтобы вот так кусочками рыбки поиграться. А, Вить?

Насчет «приплачивать» юнга, конечно, загнул, но и Вите кажется, что они действительно не ударили бы в грязь лицом, если бы стали к конвейеру. Эти соображения Витя вежливо и изложил Арише.

Ариша в совершенстве изучила мальчишечью породу. Все они самоуверенный, заносчивый народ. Но эти два дружка… Ну ладно! Сейчас всем станет видно, сколько таких хвалюшек на килограмм идет.

— Наталья Ивановна, — обратилась она к мастеру. — Наши гости просят разрешить им поработать вместо ушедших женщин на конвейере. Можно?

— Пожалуйста, — улыбнулась Наталья Ивановна. — Леночка! — крикнула она куда-то вниз. — Выдай ребятам халаты и дай раствор руки помыть.

В окошечке хозяйственной кладовой показалось смешливое девичье лицо.

— И мне тоже, — сказала Ариша.

Когда Витя и Коля, путаясь в длинных белых халатах, показались около транспортера, Наталья Ивановна жестом пригласила их подойти поближе.

— Идите же! — подтолкнула ребят Ариша.

— Куда? — чувствуя какой-то подвох, спросил юнга.

— К конвейеру, — становясь к ленте, ангельским голоском пропела Ариша и, чтобы окончательно отрезать ребятам путь к отступлению, добавила: — Наталья Ивановна, расскажите, пожалуйста, что делать.

Наталья Ивановна детально объяснила ребятам последовательность движений при работе у конвейера.

Проще не придумаешь. Витя отметил, что отведенный им с Колей участок раза в два меньше, чем у каждой работницы, и, наверное, такой же, как у одной Ариши.

— Подумаешь, сложность! Постояли бы они у штурвала, да, Вить? — сказал, засучивая рукава, юнга и первый шагнул на освободившееся у ленты место.

За ним, не так, правда, решительно, шагнул и Витя. Чувствуя на своих спинах озабоченный взгляд Натальи Ивановны, ребята включились в мерную работу конвейера.

— Р-раз! — сказал юнга, хватая придвинувшийся к нему скользкий ломтик красной рыбы. Он деловито обмакнул его несколько раз в муку и уложил на свободное место в противне. Витя в точности повторил движение товарища.

— Р-раз — и на Кавказ! — потянулся юнга за вторым куском, но кусок почему-то уже довольно далеко продвинулся от положенного ему места. Коля украдкой поглядел на соседних работниц. Нет. Они уже все сняли свои кусочки и занесли руки для следующих.

— Вить, веселей! — крикнул он, все еще бодрясь, и потянулся за убегающим третьим куском. Третий кусок полетел на противень почти совсем без муки, но и это не помогло — очередной кусок удалился уже на недосягаемое расстояние. Мимо Колиной головы мелькнула рука мастера и выполнила за него пропущенную операцию.

К ужасу ребят, чем быстрей они старались работать, тем дальше от них отодвигались куски рыбы. Уже раз, и другой, и третий ловкая рука мастера спасала положение, а красные кусочки все ползли нескончаемым потоком и убегали необвалянные, словно издеваясь над незадачливыми работниками.

Обливаясь потом, ребята изо всех сил старались не нарушить ритм конвейера. Коля первым понял, что это им не удастся. Дело с каждой минутой становилось все хуже и хуже. В пору хоть самому забраться на эту чертову ленту.

— Ну, как, не пыльная работенка? — услыхали ребята издевательский голос Ариши.

Эта еще лезет. Сама втравила, а теперь подначивает. Парня за такие дела двинул бы хорошенько, а с девчонкой только свяжись… А, честно сказать, юнга сам близок к тому, чтобы зареветь — от усталости, от стыда за свою беспомощность и никчемность.

Витя же и этого не ощущал. Красные куски вертелись перед ним, как в калейдоскопе. Они ускользали из руки, сами падали в муку и укладывались куда угодно, но не в положенное им место.

Наталья Ивановна поняла состояние ребят. По ее команде сильные женские руки работниц отодвинули мальчиков и быстро замелькали над «затоваренными» участками.

— Спасибо, Наталья Ивановна, — стараясь быть серьезной, сказала, тоже отходя от ленты, Ариша.

— Скажешь, транспортер и мимо нас двигался с такой же скоростью, как сейчас? — хватая ртом воздух, как после десятикилометрового забега, попытался вывернуться из постыдного положения Коля.

— К сожалению, у него односкоростной двигатель, — улыбнулась Наталья Ивановна.

— А ты говорила «автоматизированный» комбинат, — сказал Витя. — Хороша автоматизация. — Он поднял над головой руки, потряс онемевшими пальцами.

— Автоматизированный, — заступилась за свой комбинат Ариша. Довольная результатом своей мести «задавалам», она опять уселась на своего любимого конька. — Кроме обвалки, все делается машинами.

— Неужели нельзя придумать какой-нибудь вибростенд? — сразу стал фантазировать ленинградец. — На вибрирующем стенде будет насыпана мука, куски рыбы под влиянием вибрации будут подпрыгивать, обваливаться в муке и сбрасываться на транспортерную ленту.

— Вибростенд! Послушай, а ведь это так здорово! — восхищенно заговорила Ариша. — Давай вместе подумаем. Может, напишем рационализаторское предложение. Я знаю рабочий процесс, ну, а ты разбираешься в технике?

— Это когда ж он будет думать? — Коля не может так быстро «отойти» после обиды, как Витя. — Ведь каждый час может прийти катер с «Богатыря» и «гуд-бай» — дескать, увидимся.

Юнге совершенно необходимо восстановить свой престиж. Он морщит лоб и говорит со всей возможной в данной обстановке серьезностью. Но странно. Одна мысль о «Богатыре» как-то сама по себе сняла всю напряженность. И в самом деле, стоит ли расстраиваться? Пройдет день, максимум два, и прощай всякие конвейеры, никто никогда не узнает об их провале, а кусочки рыбы ребятам придется ловить только в своих тарелках.

— Ну, пошли, что ли? Досмотрим твой «автоматизированный», — сказал повеселевший юнга.

— До свидания, Наталья Ивановна, — попрощались с мастером ребята.

— Спасибо за помощь! Будет время, заходите, — проводила их Наталья Ивановна.

— А ты в самом деле молодец, что затащила нас на комбинат, — просто сказал Витя.

— Точно! — подтвердил юнга. Теперь, когда все осталось позади, можно спокойно признать, что на комбинате действительно здорово интересно.

— А завтра к свиньям! — сказала Ариша.

— Это за что же? — изумился Витя.

— Я хотела сказать, — на свиноферму, — засмеялась девочка. — Там тоже интересно. Автоматизированная кормежка, приготовление пищи. Механизированная уборка помещений и мойка свинарников. Пойдем?

— А как же? — первым ответил юнга.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В доме Лихолетовых экскурсантов ждали. Еще из передней они услыхали громкие голоса, среди которых сразу узнали хрипловатый голос Сани-хозяйки. Было ясно, что она кого-то горячо убеждает. Ей так же горячо возражают. Но стоило ребятам открыть дверь, как в комнате все умолкли. Саня так и осталась стоять с открытым ртом. А рядом с ней — какой-то не знакомый мальчикам человек, в короткой кожаной куртке. У него на лице так и застыло вопросительно-недоуменное выражение.

— Наш председатель, — шепнула мальчикам Ариша.

— Здравствуйте, — сказал Витя.

— Ты что, рыбьей костью подавилась? — спросил у Сани Коля.

Саня как-то странно поглядела на него и отвернулась к окну. Человек в кожаной куртке шагнул навстречу ребятам.

— Здравствуйте, здравствуйте, — он протянул им сразу обе руки. — Спасибо, товарищи моряки! Спасибо за работу у прожектора!

— Делов-то, — буркнул Коля.

— Да если б не ваш прожектор, неизвестно еще, удалось бы «Труженику» доставить наших рыбаков в целости и сохранности, — продолжал председатель.

— Батя уже в «Заре Востока», — сказала Саня. — Дошли благополучно.

Все, что говорят и председатель и Саня, очевидно, правда, но Витя слышит, что они что-то недоговаривают.

— А с «Богатыря» ничего больше нет? — видно, тоже почувствовав что-то неладное, спросил и Коля.

— Вот мы тут перед вашим приходом одну пропозицию обсуждали, — словно не расслышав вопроса, заговорил председатель. — Наши приморские школьники выбрали меня делегатом, чтобы пригласить вас недельку-другую пожить в «Приморье». Познакомитесь с делами наших пионеров, поделитесь опытом. А Саня настаивает, чтобы вас с ней переправили в «Зарю Востока».

— Понимаете, товарищ председатель, — сказал Витя. — Нам и самим, конечно, интересно было бы пожить и в «Приморье» и в «Заре Востока», но у Коли экзамены, и нам нужно при первой возможности вернуться на «Богатырь».

— Точно, — сказал юнга.

Председатель посмотрел на ребят, оглянулся на Саню, потом махнул рукой и сказал:

— Нет, видно, дипломата из меня не получится. Ребята, ваш «Богатырь» ушел.

— Совсем?! — ахнула Ариша.

Но теперь даже Витя не принял всерьез этого сообщения. «Совсем?» Такой вопрос только девчонка может задать. Девчонка, не понимающая, что океанские суда во время шторма снимаются с якорей и уходят штормовать в открытое море.

— Мы знаем. У нас радиограмма с «Богатыря», — снисходительно объяснил Коля. — Да, Вить?

Витя и председатель одновременно полезли в карманы своих курток и вытащили одинаковые листки бумаги с надписью: «Передано по телефону».

— А ну-ка давай сверим даты, — протянул руку за Витиной радиограммой председатель. — Вот видишь, — показал он на ряд цифр перед текстом, — моя на пять часов позже, — значит, верней.

— «Условиям погоды рейдовая выгрузка западном побережье ближайшие дни исключена, — начал читать председатель, — распоряжению пароходства иду разгрузку Петропавловск тчк Прошу Виктора Шапорина зпт Николая Самохвалова отправить Владивосток первым попутным судном КМ Шапорин».

В комнате наступила гнетущая тишина.

— И нужно же мне было ехать на этот чертов берег! — нарушил ее горький голос юнги. — А все через тебя, через твои полеты на кунгас! — накинулся он на Саню.

— Не «через», а «из-за» — механически поправил Витя.

— Да кому сейчас вся эта грамота нужна? — со злостью оборвал юнга своего шефа. — Когда я теперь попаду на «Богатырь»? Тебе-то все равно, на каком судне тебя доставят во Владивосток. Ты пассажир, а я в команде! Когда я теперь пойду на госкомиссию! На тот год в это время! Ты пойми — это же морское судно. Сейчас в Петропавловск, завтра в Японию, а послезавтра в бухту Провидения. А нас «доставят во Владивосток». А там каникулы кончились — и нам останется «Богатырю» только рукой помахать, когда он заглянет во Владивосток. Но разве ты это способен понять? Укатишь в свой Ленинград, а я хоть пропади!

Вите понятен Колин взрыв. Он даже не обижается. Но что же делать? Ведь не накинешь на «Богатырь» веревочку, не догонишь его в открытом море. Так же, как и Витя, сочувственно смотрят на Колю и взрослые и девочки.

Но одно дело сочувствовать, а другое — оказаться в положении члена экипажа, отставшего от своего судна. Почти дезертира. И неужели нет никакого выхода из этого положения?

— Ну, прощевайте, — слышит Витя голос председателя. — Я так думаю, что жить оставайтесь тут — лучше некуда. А завтра утречком приходите в правление. Ариша проводит! Пойдем, мастер, по пути провожу, — говорит он Аришиной маме.

Аришина-мама заторопилась, набросила на себя теплый платок и, не прощаясь, вышла с председателем.

— А я пойду вздремну, — зевнул Аришин отец и, войдя в спальню, плотно притворил за собой дверь.

Ребята остались одни.

— А я бы догнала, — задумчиво сказала Ариша.

— Кого? — спросил Витя.

— «Богатыря»!

— Верхом на вороне? — спросила Саня.

Она знала, что ни в чем не виновата. Но, действительно, не было бы ее падения в кунгас, — не были бы ребята сейчас здесь на берегу, не нужно было бы придумывать разные глупости: «догонишь, не догонишь».

— На самолете. Из района, — уточнила Ариша.

— А у вас летают самолеты из района до Петропавловска? — спросил Витя.

Мысль, высказанная девочкой, стала приобретать конкретные деловые очертания.

— Прямым сообщением. Без пересадок, — сказала Ариша.

— Ариша, — Витя сам слышит, что в его голосе звучат нежнейшие подхалимские нотки. Но чего не сделаешь ради товарища. — Ариша, а ты не знаешь, как отсюда можно добраться до района?

— Вертолетом можно. Но жди-подожди, когда он к нам заглянет. А вернее всего — пешком. Хотите провожу? Дождемся рассвета и зашагаем, — предложила Ариша.

— А это далеко?

— Большаком сто шестьдесят восемь километров, а напрямик не больше семидесяти.

Витя видит, как меняется Колино лицо. Сначала на нем было недоверие, ожидание очередного розыгрыша, потом недоверие сменилось надеждой и в глазах появился блеск.

— Все ты глупости болтаешь, — вмешалась в разговор рассудительная Саня. — Завтра договоримся с председателем и отправимся в «Зарю». Туда почаще, чем к вам, заходят пароходы. А в район так их и отпустили!

— А мы никому ни гугу, — засмеялась Ариша. — Ты, видно, не читала Майн Рида — по каким диким джунглям и прериям ребята ходили. А мы по родной земле пойдем. Ты утречком моей маме шепнешь, чтоб она не волновалась. Она все с председателем и уладит. Я по тайге самую короткую дорогу знаю. Сначала по берегу реки — километров десять, потом она делает крюк в сторону, а мы пойдем прямо и через двенадцать километров опять на реку выйдем. Если хорошо идти — на второй день к обеду будем в районе.

— Да что они, олени или зайцы? Топать по бездорожью, по кочкам да бурелому. Да еще, того гляди, в болото попадешь, — сказала Саня, но по ее тону можно было понять, что девочка сдается. — Уж если идти, то большаком.

— На большаке, наверно, можно попроситься на грузовик или автобус, — поддержал Витя. — У вас тут туристские карточки «автостоп» не продаются?

— Не продаются, — презрительно поглядела на ленинградца Ариша. — За ненадобностью. На Камчатке каждый шофер безо всякого «автостопа» остановится, если увидит пешего человека. Вот только в нашем районе машин еще маловато, можно за всю дорогу ни одной не встретить.

Так! Все ясно! Вите все ясно. У него выработался совершенно четкий план. Надо только обсудить кое-какие детали с Колей. Не отстанет Коля от судна. Не пройдет и трех дней, как они будут на «Богатыре».

— Коля!

— Чего тебе? — вяло отозвался юнга.

Витя даже язык прикусил. Что же произошло? Только что парень весь горел, а сейчас сидит, безучастная фигура, как будто весь этот разговор его совершенно не касается. Как будто все, что сейчас говорила Ариша, к нему не имеет никакого отношения.

— Коля!

Юнга не отозвался.

— Товарищ Самохвалов, — повысил голос Витя. — У меня есть деловое предложение. Пойдем вздремнем перед завтрашним походом.

— Перед каким походом? — лениво потягиваясь, спросил Коля. — Перед походом в правление?

Да что он, ничего не слышал? Ничего не понял? Не понял мощных усилий Вити, направленных на своевременную доставку на борт «Богатыря» члена экипажа Николая Самохвалова к месту его службы.

— Перед походом в район, — резко сказал Витя. — В район, откуда летают в Петропавловск самолеты.

— А-а-а! — широко зевнул юнга. — Ну, ладно. Пошли отдыхать.

— Вот и хорошо, — захлопотала Ариша, разбирая широкую диван-кровать. — Падайте, отдыхайте, а мы с Саней — в Дом пионеров. Перед походом нужно рассказать ребятам, что делать в саду. Пойдем, Саня.

— Ну пойдем, — сказала Саня, удивленно поглядывая на устраивающегося на кровати юнгу. Видимо, ей тоже непонятно, как этот волчонок, готовый разорвать ее после прочтения радиограммы, превратился сейчас в сонную камбалу?

Но не успела за девочками закрыться дверь, как юнга рывком вскочил с дивана. Он тихонько, на цыпочках, подбежал к двери, ведущей в спальню, несколько секунд прислушивался к ровному дыханию Аришиного отца, вернулся к Вите и быстро зашептал:

— Ты что, в самом деле собрался идти в район с девчонкой?

— Да. А что? — удивленно спросил Витя.

— «Что? Что?..» — передразнил юнга. — Это мы — есть здесь или нет тут нас — никому дела нет. А ее через час-другой хватятся, начнут искать, найдут, начнут проявлять «заботу о детях», заставят нас вернуться и отправят на первом судне во Владивосток. Ты этого хочешь?

— Нет, не хочу, — сказал Витя.

Ну, и артист же юнга! Ленинградец и вправду поверил, что Коле просто захотелось спать.

— Тогда слушай мою команду, — торжественно начал Коля. — В район пойдем сами! И не завтра с рассветом, а сегодня. Сейчас. Нам нельзя терять ни минуты. Ты ведь уже знаешь наших «богатырей». План разгрузки они обязательно перевыполнят, и мы можем прибыть в Петропавловск и увидеть вместо «Богатыря» пустой причал с четырьмя горками соли.

— А почему четыре горки, а не пять, не восемь? — спросил Витя.

— Вот темнота! Если у судна четыре люка, сколько же может быть горок? «Богатырю» на разгрузку в Петропавловске (там работают береговыми кранами) нужно трое-четверо суток, — продолжал юнга. — Хорошо, если из Петропавловска есть груз. А если нет? Если отдаст концы с пустыми трюмами и уйдет порожняком? Может это быть? Запросто может.

В том, что говорит Коля, есть логика. Но идти в тайгу одним? Не зная дороги? Витя соскочил с дивана и достал из рюкзака десятиверстную карту Камчатки, купленную перед отъездом в Доме книги.

Как и следовало ожидать, никакого «Приморья» на карте не обозначено. Вот, правда, можно предполагать, что эта тоненькая линия изображает реку, о которой говорила Ариша. Река течет с востока на запад и впадает в Охотское море. Последние сантиметры линия идет параллельно морскому берегу, — похоже, что она. Значит, если идти вдоль реки, то можно пройти поперек почти половину Камчатки. Сколько же это будет?

Витя вытащил из внутреннего кармашка рюкзака масштабную линейку и приложил ее к карте. Что-нибудь около ста пятидесяти километров, а до районного центра, Ариша говорила, семьдесят! Значит, где-то здесь, — отметил Витя карандашом точку предполагаемого района.

Пожалуй, Коля прав: смогут добраться и сами. Без посторонней помощи. Это даже интересней. Да и по твердой земле. Это не то что по воде. Он уложил обратно карту, линейку, карандаш и сказал:

— Ну что ж. Давай полный вперед. А, Коля?

— Есть полный вперед! — весело закричал юнга и тут же, зажав себе рот ладонью, посмотрел на дверь в спальню и прислушался. Нет, кажется, все в порядке. — Витька! А ты настоящий парень, — опять перешел он на шепот. — И ученый. В картах разбираешься. Не пропадем! Да и где тут тайга? Ариша говорила, по дороге попадаются села.

— Так это по большаку, — сказал Витя, — а через тайгу на карте никаких сел не обозначено. А уж если идти, Коля, выбираем кратчайший путь.

— Через тайгу?

— Испугался? Думаешь, необитаемый остров лучше?

Вспомнив их первую встречу во Владивостокском порту, Витя рассмеялся.

— Решили? Дорога все время берегом — я запомнил. Один раз только сворачивает в сторону, ненадолго — на пару часов. Вот топор и пригодится.

— А приемник? — развеселился и юнга.

— Приемник, — задумался Витя. — Нет, приемник вроде бы ни к чему. Придется здесь оставить, чтобы не таскать лишнего груза. Эх, сейчас бы вместо приемника компас.

— Компас, — поправил по-флотски ударение юнга.

— Ну, пусть компас, — миролюбиво согласился Витя.

— Нам идти прямо на восток. Страны света можно по солнцу всегда определить. Сделаем солнечные часы — по ним будем и время определять с точностью до двадцати минут.

— А где солнце? — приземлил дружка Коля. — Было бы солнце, — и «Богатырь» бы, наверно, не ушел.

— И солнца нет — не страшно, — не сдается ленинградец. — По деревьям узнаем. С южной стороны ветки длиннее, чем с северной. С юга кора на стволах деревьев толще. А ночью по Полярной звезде не заблудимся! Полярную звезду легко найти. Как увидишь ковш Большой Медведицы, возьми две звезды, расположенные против хвоста, соедини их прямой линией, продолжи ее вверх и отложи на ней семь отрезков, равных расстоянию между этими двумя звездами, — это и будет Полярная звезда. Точное направление на север.

— И все-то ты знаешь, — вздохнул Коля. — Ты, поди, и в морских картах бы разобрался? Ну да ладно. А я беру на себя обязанности артельщика — буду заведовать нашими продуктовыми запасами. Я думаю, хозяева на нас не обидятся, если мы немного возьмем харчей на дорогу.

Он открыл буфет и достал оставшийся после обеда хлеб.

— Клади в рюкзак, понесем по очереди, — протянул Коля горку нарезанных кусочков.

Витя вытащил из рюкзака так и не смонтированный приемник; весь инструмент, кроме топора, канифоль, олово аккуратно увязал в красный платок (Светкин флаг) и положил в буфет.

— Найдут, — может, перешлют на «Богатырь».

Вите грустно расставаться со своими сокровищами, и потом — он считает, что брать без спроса чужие продукты как-то неудобно. Но что поделаешь? Мальчик положил в опустевший рюкзак куски хлеба, затянул и завязал шнур и надел рюкзак на спину. А Коля уселся за Аришин письменный стол, стал старательно писать. Закончив письмо, он подал его Вите.

— Прочти. Так?

— Две ошибки, — просмотрев Колино послание, сказал Витя, — после обращения нужно поставить запятую.

— Вот еще! — возмутился придирчивостью шефа юнга. — Когда время есть, поставишь, а когда нет, — обойдется и так.

Коля взял бумажку, сложил ее пополам и положил на середину обеденного стола.

— Давай сядем перед дорогой, — потянул он друга к дивану. — Отец говорит, хорошая примета.

— Вот пока будешь свои дикарские обряды выполнять, дождешься, что заявятся девчонки или председатель, — заторопил Витя дружка.

— Пошли!

Стараясь не скрипнуть дверью, ребята выскользнули из дома и быстро зашагали вдоль реки в сторону от шумящего внизу моря.

* * *

Когда девочки вернулись в поселок, вечерело.

Ариша и не предполагала, что их поход займет столько времени. Но «Курилка» натворила бед и в молодом яблоневом саду. Некоторые деревца были вырваны с корнем, а другие согнулись почти до земли. Пришлось вызвать юных садоводов, приспособить подпорки для накренившихся деревьев, заново посадить вырванные саженцы. Без нее, конечно, звеньевые тоже это могли бы сделать, но свой глаз как-то вернее. В общем, провозились они в саду не меньше двух часов.

— А может, отговорим, — в который раз завела разговор более рассудительная Саня, входя за Аришей в дом. — И капитан велел ожидать попутного судна. Как вы по такой непогоде пойдете?

— К утру совсем стихнет. И потом — я эту дорогу как свой поселок знаю, — убежденно сказала Ариша.

Тихонько приоткрыв дверь, Ариша заглянула в столовую. Диван-кровать пуста. На ней аккуратно уложены подушки и одеяла. Позабыв об осторожности, Ариша вбежала в комнату. Никого.

— Может, пошли на берег нас искать? — предположила Саня.

Но Ариша первая увидела на столе бумажку.

— Записка!

— От них?

— А то от кого же?

«Товарищ председатель и девочки, — прочла Ариша, — извините, что мы ушли не спросясь. Мы решили догнать свой «Богатырь». А Витя по солнцу и по звездам хоть куда доведет. Еще извините, что мы забрали из буфета весь хлеб. Идти нам далеко, а можно ли где по дороге купить поесть мы не знаем».

— Ушли в район? Одни! — громко охнула Саня.

— Тише ты! Отца разбудишь, — зашикала Ариша. — Нужно немедленно действовать. Ты, Саня, оставайся дома, предупредишь моих и председателя, а я побегу. Далеко не ушли. Я их догоню на первом же километре.

— А по какой дороге они пошли, разве ты знаешь?

— Конечно, большаком. Через тайгу сами не осмелятся!

Не успела Саня и слова сказать, как Ариша выбежала из дома и помчалась вдогонку за беглецами.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Друзья шагали быстро. К тому времени, как Ариша с Саней вернулись домой, они уже добрались до излучины реки километрах в десяти от поселка. В этом месте дорога, вслед за рекой, круто сворачивала влево; вправо же виднелась еле заметная пешеходная тропинка. Извиваясь среди высокой травы и низкорослых тундровых кустарников, она шла прямо на восток, в сторону синеющих на далеком горизонте сопок.

— Поворот! — остановился Витя. — Коля, слышишь, поворот! Это о нем Ариша говорила: «дорога в одном месте сворачивает чуть в сторону». Значит, нам нужно идти направо.

— Ура-а! — восторженно воспринял это сообщение юнга. — Значит, курс проложен точно. Стоп, машина, ложимся в дрейф!

Свернув на тропинку, Коля с наслаждением растянулся на влажной мягкой траве. В ее густую заросль не проникали порывы ветра и в образовавшемся логове мальчику сразу стало по-домашнему уютно.

— Уже отдыхать? А вдруг это еще не наш поворот? — сказал Витя.

Раздвинув руками густую траву, он внимательно присматривается к обломанным веткам кустарника, к вытоптанной на повороте прогалине. Тропинка, пересекая дорогу, спускается прямо к берегу реки.

— Хоть бы опознавательные знаки поставили, зарубки какие-нибудь сделали, чтоб люди могли сориентироваться, — проворчал ленинградец.

— Все у тебя какие-то «вдруг», — засмеялся юнга. — Тебе бы на каждой кочке маяк поставить. Вались! Десять минут отдыха, а там прибавим обороты и — самый полный.

Витя снял рюкзак, устроился рядом с Колей и сразу почувствовал, до чего же он, оказывается, устал. Захотелось вытянуться во весь рост, закрыть глаза.

— А знаешь что, Витя, мы за два часа протопали десять километров. Это значит, что завтра мы сможем пройти пятьдесят. Всего до района семьдесят… Понимаешь?

— Нет! — признается Витя.

— Вот чудак! Значит, послезавтра утром мы уже будем в районе. А раз так, почему нам сейчас немного не подзаправиться? Хлеба у нас много… — Коля потянулся за рюкзаком и достал два куска хлеба. — Ешь!

— Ты ешь! Я не хочу. Ведь совсем недавно обедали.

И вдруг Витя почувствовал, что ему тоже хочется есть, а тут еще Коля с таким аппетитом закусил краюху…

— Если не объедаться, то нам этого хлеба запросто дня на два хватит, — сказал юнга, — Давай сейчас чуточку пожуем, а остальное положим в заначку, поужинаем на ночь.

— Коля! А где мы будем ночевать? — Витя больше не в состоянии противостоять искушению. Он взял хлеб и, отламывая маленькие кусочки, начал медленно жевать. Знала бы мама, какой бывает вкусной кроха обветренного черного хлеба. — Днем-то что! Днем ничего не страшно, — продолжал он развивать беспокоящую его мысль. — А вот на ночь надо что-то придумать.

— Сообразим, — беспечно махнул рукой юнга. — Начнет темнеть, костер разведем. У костра и спать тепло, и звери костра боятся. Подожди! А спички у нас есть?

— У меня, кажется, нету, — сказал Витя и начал обыскивать свой рюкзак.

— Вот бамбуки! Спички в лесу важнее хлеба. А ты тоже, путешественник! Чего-ничего напихал в свой мешок, а спичек не захватил.

Это действительно непростительная оплошность. Ведь Витя с малых лет, с пионерских туристских походов, знал, что без спичек и ножа в походы не ходят. И вот нате вам!

— Найти бы кремень, — виновато сказал ленинградец и начал разглядывать придорожные камни. — И камни тут какие-то… не камни — рассыпчатый ракушняк. Из таких искры не высечешь. Был бы кремушек, об топор р-раз! — подпалил сухой мох — вот тебе и огонь. Постой, постой, — Витя наклонился, чтобы поднять какой-то серый камешек, и вдруг резко выпрямился.

— Коля, смотри!

— Что?

— Трава примятая!

— Ну и что?

— Не понимаешь? Эх ты!.. Люди здесь были. Недавно. Видишь, трава не успела выпрямиться. Они и сейчас, наверно, где-нибудь близко. Вот тебе и спички! Давай покричим?

— Ты что, спятил? — вскочил на ноги юнга. — Тут мог и зверь валяться: пришел к речке на водопой. Самое удобное для водопоя место — отлогий спуск.

— Определим по следам. — Витя стал на колени и пополз но траве. — Сейчас, сейчас найдем следы. Земля мягкая, от человека вмятины должны остаться.

И вдруг он вскочил на ноги, как будто его ужалила змея.

— Колька!!!

— Что случилось? — бросился к другу Коля.

— Гляди сюда! — Витя поднял с земли старый брезентовый вещевой мешок. — Что это? Звери забыли?

— Хоть бы спички, хоть бы спички, — затанцевал вокруг находки юнга. — Скорей развязывай!

Витю нечего долго уговаривать, он и сам понимает, что находка может оказаться им очень полезной.

Друзья весело развязали мешок, оба нырнули в него руками. Юнга первым натолкнулся на что-то влажное и мягкое. Секунда — и он извлек из мешка какой-то сверток, обернутый белой чистой тряпицей. А в тряпице огромный кусок розоватого, расчлененного на четыре части свиного сала.

— Вот здорово! — обрадовался юнга. И хлеба почти целая буханка. Теперь не то что до района, до Петропавловска сыты будем. Доставай наш хлеб. А это пойдет в НЗ — неприкосновенный запас, понимаешь? Ох, я и голодный, по правде сказать. Сейчас наедимся и полный вперед! Миль пять еще сегодня отмеряем.

— Тихо! — приложил палец к губам Витя. Он беспокойно прислушался. — Коля, а ну-ка ляг на землю, послушай. Или мне послышалось, или…

Коля послушно опустился на траву, прижал ухо к земле.

— Слышишь? Топот! Не люди, да? Или лошади, или… еще кто-нибудь…

— Близко, — шепчет юнга.

— А это ты верно заметил, что для зверя здесь удобный спуск, — бодро сказал Витя и оглянулся по сторонам.

Его беспокойство мгновенно передалось и Коле.

— Давай-ка быстро за эти кусты, — потянул он Витю, — важно освободить фарватер.

— Подожди, а рюкзак? — Витя заспешил к рюкзаку, но, зацепившись носком ботинка за выступающий из-под земли корень, упал в мягкую густую траву.

— Вставай скорей! С тобой только по тайге ходить! — Юнга попытался поднять растянувшегося во весь рост друга.

Но Витя быстро сел и тупо посмотрел на свой левый ботинок. Подметка повисла, как язык у усталой собаки, и из-под носка на свет божий выглядывают все пять не особенно чистых пальцев. (Носки Витя еще в поселке решил носить в рюкзаке.)

— Потом! — прошептал юнга.

Топот уже совсем близко. Мальчики, схватив рюкзак и мешок, быстро скрылись за низкорослыми кустами.

Топот приблизился, затем послышался сердитый окрик:

— Тпру, Добрый! Тпру! Вот леший беспамятный!

На место, где еще минуту тому назад были мальчики, вышел невысокий крепкий старик. В руках у него тяжелая кожаная сумка, к поясу подвязана пара подстреленных уток, за плечами новенькая вороненая двустволка. Продолжая ворчать, старик нагнулся и стал что-то искать в высокой траве.

— Было это когда? Раньше такое с тобой было? А я тебе говорю, не было! Вот теперь ищи, разиня! Ищи! И не уйдешь отсюда, пока не разыщешь… А я говорю, не уйдешь! А не то подавай в отставку! В бессрочный отпуск уходи. Ишь разиня. Нынче сумку с едой забыл, а завтра — с почтой потеряешь.

Коля тихонько показал Вите найденный мешок. Витя молча кивнул головой.

— И нету, — продолжал разговаривать сам с собой старик. — Значит, по дороге отцепилась. Когда упала, — не почуял. Да разве в ней дело? Не в ней! В памяти! Сколько тебе годов? Счет-то еще не забыл? Без памяти да без чутья по таежным дорогам службу не несут. Ох-хо-хо… — понимая безнадежность дальнейших поисков, старик медленно побрел на дорогу.

— Отдать? — негромко спросил Коля. — А самим? Он на лошади, а мы пехом! Ему пути короче. Зато он старый… Витя! Я отдам?

— Скорей, пока он не уехал! — подтолкнул друга Витя.

— Ну, Добрый, зря мы с тобой вертались, — доносятся до ребят грустные слова старика.

— Дедушка! Дедушка, стойте! — выскочил из убежища Коля. — Ваша сумка у нас! Вот она! — Коля поднял над головой вещевой мешок.

Старик слез с двуколки и возвратился на тропинку.

— Слушал? — вместо приветствия спросил он, внимательно разглядывая появившегося мальчика. — Дед сам с собой разговоры вел, а ты слушал? Где поднял?

— Тут в траве. И не я. Витя поднял!

— И Витя с тобой? Вылазьте-ка из кустов. Все! Сколько вас?

— Двое!.. Я и он… Я — Коля, он — Витя, а вас как зовут?

— Зови Коныч!

— Здравствуйте, дедушка Коныч, — высунулся из кустов Витя. — Скажите, пожалуйста, мы правильно свернули с дороги? Эта тропинка идет в район? На аэродром?

— Ты, паря, вперед на мои вопросы ответь, — перебил Коныч Витю. — Беглые?

— Как это? — не понял Витя.

— Обычно как. От родителей. Вольницы подались искать? Безобразничать?

— Что вы, дедушка, — дуэтом возмутились оба путешественника. (Как даже подумать можно о них такое.)

— Вижу! — продолжал, не обращая ни малейшего внимания на возмущенный тон друзей, Коныч. — По незнакомой дороге скрываетесь. На самолет лыжи наладили. А деньги на билет откуда? В отцовских карманах разыскали?

— Дедушка, — окончательно обиделся юнга. — Мы с грузового судна «Богатырь». Может, слыхали?

— Знаю про такой. Он по морю ходит, а вы посуху.

— Мы отстали, — поддержал дружка Витя. — Пошли с рыбачьим катером на берег и попали в шторм. «Богатырь» ушел в Петропавловск — вот мы его и догоняем.

Коныч поверил мальчикам. Он внимательно присматривается к ним. Ребята глядят прямо в глаза, не виляют в ответах.

— У председателя артели не было вам провожатого? — задал он последний вопрос.

— Капитан просил председателя отправить нас во Владивосток. На первом попутном судне, — сказал Коля. — А мы хотим быть на своем «Богатыре».

— Я еще туда-сюда, а Коля — член экипажа, — опять поддержал Витя. — Ему никак нельзя отстать от своего судна.

— Это вы правильно рассудили, — задумался Коныч. — Председатель, конечно, выполнит наказ капитана. А человек всегда на своем месте быть должон.

— Вот видите, дедушка, и вы так понимаете, — обрадовался Витя. — Мы уже завтра будем в районе.

— Не будете, — сказал Коныч.

— Ну послезавтра, тоже не беда, — сказал Коля. — А там на самолет и р-раз — в Петропавловск. Это ж не то что пехом.

— Только денег у нас на самолет нет, — вздохнул Витя. — Ну, да ничего, попросимся у летчика в долг. Ведь не откажет?

— Ну вот что, мальцы! — решительно заговорил Коныч. — Сейчас, пока еще светло, пойдете по этой тропке. В двух километрах отсюда будет маленькая речка. На берегу малохатка стоит. Пустая. Для припоздавших. Для охотников. Ночевать будете там.

— Вот еще! А если мы не два, а все десять километров пройдем сегодня, — сказал Коля. — Все к району ближе будем.

— Спички у вас есть? Еда ваша где? Харчишки?

— Спички мы не захватили, — сконфуженно сказал Витя. — А харчи у нас есть… Верней, были…

— Поели? Эх вы, ходоки! — покачал головой старик. — В тайге привыкай каждую кроху беречь! Что в моем мешке, проверили?

— Мы не думали, что хозяин мешка найдется, — окончательно смутился Витя.

— Вот! — Коныч отцепил от своего пояса подстреленных уток и протянул ребятам. — Эту дичину зажарьте. Справитесь? Уж коли взялись путешествовать, привыкайте жить самостоятельно. Как костер развести, сообразите? Или поучить? Собери-ка сушняку!

— Сейчас, — сказал Витя. — Дедушка, вы охотник?

— Хватай выше. Почтарь! В каждом доме гость желанный. Зимой застанет в пути пурга, во всех поселках в округе беспокойство: почтарь Коныч не едет! Вот и нынче с вами лишнее время пробуду, а людям — тревога. Что заслушался? Собирай. Ишь — уже небо над морем светлеть стало, скоро солнце заходить будет.

— Дедушка, а у вас случайно веревочки нет? — спросил Витя, поглядывая на болтающуюся подметку.

— Без веревочки как можно? Наверно, есть, — ответил Коныч, доставая из кармана кусок бечевки. — А зачем тебе?

— Вот — подвязать! — взяв веревочку, Витя старательно обвязывает ботинок. — Вот здорово. Теперь куда хочешь дотопаю.

Коныч, видимо, что-то вспомнив, открыл кожаную сумку и начал аккуратно перебирать почту.

— Так, председателю артели Олейникову денежный перевод. А вот и телеграмма. — Коныч развернул телеграмму и водрузил на нос очки. — От меня секретов нету… Вот… Олейникову для Вити Шапорина и Коли Самохвалова… Похоже, мальцы, вы?

— Мы, дедушка. Мы! Честное матросское слово! — закричал Коля.

— «Деньги высылаю председателю артели на все ваши расходы», — продолжал читать старик. — Документы у вас при себе? — спросил почтарь, присаживаясь на корточки у принесенных Витей веток.

— На «Богатыре», — сказал юнга. — Вы поверьте нам!

— Верю, — сказал Коныч. — А теперь смотри, как костер оборудовать. Сначала малость мху, затем коры и всякой сухой мелочи. Поджигать нужно одной спичкой.

Старик чиркнул спичкой и, прикрыв ее ладонью от ветра, поднес огонек к сухому мху. Огонь сразу весело запрыгал по сушняку, и от загоревшегося костра уютно потянуло дымком. Но Коныч тут же разбросал костер и старательно, до последней искорки, все затоптал.

— Главней главного — в лесу не оставить огня! Тут у нас места торфяные. Как возьмется, беда всему краю быть может. Теперь совладаете сами? Вот вам коробок, там с десяток спичек наберется, должно хватить.

— Спасибо, дедушка, — сказал Витя, бережно укладывая спички в рюкзак. — А вы нам не отдадите деньги? Может, на самолет бы и хватило.

— Посочувствуйте! — просительно присовокупил юнга.

— Так. Снимай худой башмак, — приказал старик Вите. — Почта деньги выдает по документам, а не по сочувствию, — строго оборвал он сам себя. — Дорога к малохатке, как струна, прямая, ровная. Поторапливайтесь, а то как стемнеет, тут всякая лесная тень за чудище покажется.

Присев на толстый корень, Коныч стал, кряхтя, стаскивать с ног сапоги.

— Снял? — обратился он к Вите. — Давай-ка сюда! Ох-хо-хо, все на свете человеку полагается испытать. Долго я тебя буду ждать? Я по службе еду, — значится, по расписанию. Не задерживай!

— Пожалуйста, дедушка, — протянул Витя рваный ботинок. — А зачем вам?

— Соображай, говорю! — грозно нахмурил брови старик. — Кому босым легче — пешему или конному? Набьется колючек в ногу, через версту окосолапеешь. И второй давай.

Витя снял второй ботинок и отдал почтальону.

— С огнем поаккуратней в лесу! Огнем не шутите! А если председателя уговорю, деньги вам утречком в избушку подкину.

— Спасибо, дедушка, милый, — бросились ребята к старику, но тот уже взгромоздился на свою двуколку. — Но, Добрый! Но! Труси!

Оставшись одни, ребята еще долго прислушивались к затихающему топоту Доброго. Затем Витя натянул кирзовые сапоги почтаря. Немного свободны, но идти в них будет хорошо.

— Я про лесные пожары много читал, — заговорил Витя и вдруг вскочил на ноги. — Ай, дедушка! Дедушка-а-а! Опоздал, не услышит.

— На что он тебе? — удивился Коля.

— Опять он забыл свой мешок, — сказал Витя. — Ведь возвращался за ним, и опять… Коля… а он забыл?.. Или нарочно?

— Похоже, нарочно. Завтра привезет деньги, тогда и узнаем. Пошли? — Коля набросил на плечо вещевой мешок, прикрепил к нему уток.

Витя тоже взял рюкзак. Еще раз оглянувшись на дорогу, по какой уехал Коныч, ребята быстро пошли по узкой тропинке…

* * *

Ленивую, впритруску, рысь Доброго и легкий скрип почтовой двуколки Ариша услыхала километрах в пяти от границы поселка. Уже основательно стемнело, и кто едет по дороге разглядеть было нельзя. Но кто бы ни ехал, он не мог не заметить ребят, не мог разъехаться с ними. Ариша решила подождать и расспросить встречного о беглецах.

Почтарь Коныч был частым гостем в доме Лихолетовых. Большинство книг на книжной полке в столовой очутилось при его непосредственном участии.

— Коныч! — радостно окликнула почтаря девочка, едва он с ней поравнялся.

— А, Ариша, здравствуй, — сразу узнал ее почтальон.

— Дедушка Коныч, ты не встретил по дороге двух мальчиков? — сразу перешла к делу Ариша.

— Витю и Колю? А как же, повстречал. Вот тут им денежный перевод на вашего председателя, — похлопал дед рукой по кожаной сумке.

— А они? Они где?

— Где? А в малохатке. Там заночуют, а завтра утречком я им завезу грошики. Если председатель позволит.

— В малохатке? — Ариша хорошо знала этот приют для охотников и просто припоздавших прохожих.

Как хорошо, что она встретила Коныча. Теперь можно не беспокоиться о ребятах. Сегодня они там спокойно переночуют, а завтра она сама свезет им деньги.

Долго не раздумывая, Ариша вскарабкалась на двуколку и уместилась рядом с почтальоном. Они вместе поедут к председателю. Ариша передаст ему Колину записку и сама уговорит его, чтоб не возвращал беглецов обратно. А завтра утречком вдвоем с Конычем они поедут в малохатку.

— Но, Добрый, — тряхнул вожжами почтарь, и конь, почуяв запах жилья, весело затрусил по дороге в «Приморье».

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Следуя по тропинке, указанной Конычем, ребята скоро заметили берега маленькой быстрой речушки. Коля вышел к реке первым — он был головным в «колонне». Витя замыкал шествие. Темнота, постепенно спускающаяся на тропинку, заставляла Колю ускорять шаги, а Витю время от времени оглядываться назад.

— Вот жалко, не попросили у Коныча охотничье ружье, — сказал Витя. — Появился бы, скажем, на нашем пути медведь, бах… и порядок. — О том, что на Камчатке полно медведей, Витя узнал тоже из книги Крашенинникова. — Никто из камчадалов, правда, не запомнил, чтобы медведь задрал человека, — вспоминает Витя. — Обыкновенно медведь сдирает кожу с затылка человека и, прикрыв ею глаза, оставляет его. Ну, а если зверь разъярен, то выдирает мягкие места, но не ест их, а бросает. Таких изувеченных людей на Камчатке множество, и называют их дранками.

— Сэнкью вэри мач[9] — дурашливо поклонился Коля. — Мне мои мягкие места нужны, чтобы было на чем сидеть в шлюпке.

— Нет, но ты послушай, как интересно, — продолжает Витя. — Они совсем не трогают женщин. Летом собирают с ними вместе ягоды и ходят около них, как домашний скот. Иногда, правда, медведи отбирают лукошки с набранными ягодами. Ну, а в летние месяцы — вот как сейчас — они спускаются на берега маленьких рек и промышляют себе рыбу. Подожди! Видишь, на реке что-то шевелится? — понизил Витя голос до шепота.

— Трави больше! — сказал Коля. — Стоп! Слышал?

Откуда-то снизу по течению реки до ребят донесся резкий протяжный свист. Он повторился несколько раз подряд.

— Что это?

— Птица! — неуверенно ответил Витя.

— Нет. Так свистеть может только человек. На реке! Ого-го-го-го! — приложив ладони рупором к губам, прокричал юнга.

Мальчики беспокойно прислушались, но больше ничего не было слышно.

— Затихло! — прошептал Витя. — Я говорю, птица. Хищная ночная птица. Есть такие птицы, быками называются… Я читал…

Витя не успел рассказать, где и что он читал. На отлогом берегу реки показался человек. Увидев мальчиков, он остановился и радостно засмеялся.

— А я слышу «ого-го!..» — заговорил человек, поднимаясь к мальчикам. — Здравствуйте! Однако, ребята, на помощь.

По слегка замедленной речи, по смягченным шипящим опытный путешественник сразу бы признал камчадала.

— Кому на помощь? — спросил Коля.

— Мне, — сказал человек. — Вещички надо доставать из воды.

В его мягком произношении слышалось: «слысю», «помось», «весицки», «рецька».

— Ты камчадал? Местный? — спросил Витя.

— Конечно. Ительмен. Леха меня зовут.

Леха ростом был не больше Вити, но когда они стояли рядом, ительмен казался значительно старше. Широкогрудый, с крепкими, чуть кривыми ногами, черными прямыми волосами, он стоял на берегу реки настоящим хозяином тайги.

— Как же твои вещички в воду сыграли? — спросил юнга. — Вывалились из лодки?

— Крушенье, однако, — горестно покачал головой Леха. — Батишко на перекате закружился — и крушение. Вещички, однако, драгоценные. Общественные. Пошли?

— Как быть, Коль? — спросил Витя. — Будем искать малую хатку, пока не стемнело, или таскать «вещички»?

— И чего спрашиваешь? Человек SOS дает. Нужны — так, значит, нужны! А ты куда в своих «скороходах» собираешься? — ткнул он пальцем в Витины сапоги. — Леха, тебе одного помощника мало?

— Ничего. Донесем, однако, и вдвоем. А он пусть, — кивнул Леха на Витю, — выберет ровное местечко. Травки побольше положит.

Когда Леха и юнга спустились к реке, Витя неуверенно принялся выполнять задание. Но трава на берегу реки росла такая твердая и крепкая, что ительмен и юнга уже вернулись нагруженные тяжелыми тюками, а на выбранном Витей местечке лежал только маленький пучок.

Коля сбросил с плеча свою ношу. Тюк упал и покатился по береговому скосу.

— Поаккуратней! Бросаешь, как щепки! — крикнул Леха и кинулся к брошенному тюку. — Там не щепки!

— Тяжелый, — оправдывался юнга.

— Однако, ничего. Другой полегче. Неси другой, — скомандовал Леха.

Коля вторым заходом спустился к реке, Леха принялся аккуратно укладывать тюки, неодобрительно качая головой и часто причмокивая губами.

— Все перекаты на речке знаю… Все лето по ним батишко вожу, а нынче перевернулся. Налетел на подводную корягу… А дождь будет, однако, — загляделся Леха на облачное вечернее небо. — Так тучки идут к дождю.

Леха снял плащ и бережно покрыл им тюки.

— Да что у тебя там, сахар, что ли? — показал на пакеты Витя.

— Слаще. Книжки, — укрывая, Леха ласково погладил книги как живые существа. — Я — библиотека-передвижка. Эти взял у рыбаков. Завтра отвезу на Теплое озеро. Нашим людям, что олешек пасут. А у них заберу и отвезу в район. Те сдам — другие получу.

— Ты тоже в район? На лодке?.. В район? Да? — заходил вокруг Лехи Витя, — Леха, милый… У нас нет денег. Но мы потом пришлем! Заплатим.

— За чего? — спросил Леха.

— Ты не мог бы нас взять с собой в бат?

— Взял бы так, без денег… Видишь, мой батишко махонький. Опять перевернешь! А ведь книжки!

— Хочешь, я тебе из Ленинграда книжек пришлю? У меня много, всякие. Леха, нам надо на самолет. Мы отстали от судна…

— Одного возьму. Кто хочешь? Два — не возьму!

— Одного? — незаметно подошел с последним тюком книг Коля. — Вить, как ты считаешь?

— Я не знаю, — сказал Витя.

— Ты когда думаешь сниматься в рейс? — опустив на плащ книги, спросил Коля.

— Батишко из воды вытащим. Проверим! Надо чинить, починим. Ночью тоже ничего починим и поплывем!

— Витя! Ты с Лехой отправляешься в район! — категорически заявил юнга. — Ты слушай меня!

— А ты один в тайге? Страшно! Вдвоем не страшно…

— И одному — ничуть… Я в хатке замкнусь!

— В тайге страшно? — засмеялся Леха. — Ничего не страшно! У нас народ небалованный. Строгий! Не страшно, однако. Ничего. — Окинув еще раз ласковым взглядом книжки, Леха стал спускаться к берегу. — Однако, посмотрю батишко!

— Слушай, Витя, ты со мной не спорь, — горячо заговорил Коля. — Понимаешь, как нам важно поскорей наладить связь с «Богатырем». Ты как попадешь в район, сразу на почту: дашь молнию в Петропавловск, в два адреса: один — прямо на судно Сергею Ивановичу, второй — начальнику Петропавловского порта. Начальник порта всегда знает, где какое судно стоит. Валюты тут хватит. — Юнга вытащил из кармана брюк видавший виды кошелек и подбросил его на ладони. — Сообщи, чтоб о нас не беспокоились, что мы скоро будем в Петропавловске. А потом жми в райком комсомола и расскажи, где я. Кого-нибудь за мной наладят. Или транспорт какой организуют. Я, конечно, могу и сам до района дойти. Только ночевать в лесу… будет плохо…

— Эй, давай батишко поднимать, — донесся с берега голос Лехи.

— И я пойду бат поднимать, — сказал Витя.

Он понимает, что Коля рассуждает верно. Конечно, надо воспользоваться транспортом, чтобы хоть одному из них поскорей добраться до района. Но оставить товарища одного…

Витя оглядывается на чернеющий кустарник, представляет, как он останется ночью один на один с дикой, незнакомой Камчаткой… Даже не в лесу, а в избушке…

Решение пришло совершенно неожиданно. И как он мог даже раздумывать? Конечно, ехать с Лехой должен Коля. Ведь как члену команды на «Богатыре» нужно быть юнге, а не Вите. Витя отлично может пойти на любом другом судне и даже остаться зимовать на Камчатке. А что? Будет ходить с Аришей в школу. Организует в Доме пионера кружок радиолюбителей. А маме каждый месяц будет посылать радиограммы с отчетом о табеле.

— Коля, — говорит Витя, взволнованный собственным благородством, — с Лехой пойдешь ты! И дяде Сергею скажешь, чтобы меня не ждали. Я завтра с Конычем вернусь обратно в «Приморье».

— Так я тебя одного и оставил! — возмутился юнга. — И нужно же придумать такую глупость! Стоп качать! — вдруг осенила Колю гениальная мысль. — А что, если мы попросим Леху послать из района телеграмму Сергею Ивановичу? Составим текст, а он отправит.

— Ну, где вы? Давай, однако, — закричал Леха.

— Идем! — крикнул юнга. — Пошли, что ли?

Вытащить на берег легкий долбленый бат — дело одной минуты.

— Хорошо! Еще мало! Раз, два… — командовал Леха.

Он тянул за цепь, прикрепленную к носу; Витя и Коля ухватились за борта. Бат легко двигался но прибрежному илу. Еще рывок, еще и…

Поскользнувшись на мокрой траве, взмахнув руками, Витя упал прямо в воду.

— Витя! — бросился Коля к товарищу.

— Ничего, тут неглубоко. Однако, уже вылез, — засмеялся Леха, глядя, как смущенный, насквозь промокший, мальчик выбирается на берег.

— Ушибся? — спросил Леха.

— Чепуха, — сказал Витя, выжимая полы куртки.

— Говорил, обойдемся без тебя! Неуклюжий какой-то, не смотришь под ноги… — помог Вите снять рюкзак юнга. — Вот теперь промок, что будем делать? Да в таких обутках и я бы растянулся. Дрожишь? Костер бы разжечь.

— Однако, разожжем, — успокоил ребят Леха. — Не здесь. В юрте. Бегай пока, чтобы не застыть. Шибче бегай! Пошли в юрту.

— А ты же хотел бат осмотреть, если нужно, починить, — сказал Коля.

— Бат, однако, деревяшка, а он человек.

— А книжки как же?.. Бросаешь?

— Скажешь! Зачем бросать? Его отведем. Огонь сделаем. Потом и их туда отнесем. Ничего. Ночка большая. Завтра дальше придумаем.

— А знаешь, Леха, ты хороший товарищ, — сказал юнга.

— Однако, ничего. Пошли потихоньку.

* * *

Охотничья избушка — юрта, как назвал ее Леха, или малохатка, как окрестил ее почтарь Коныч, — оказалась совсем рядом, за первым поворотом реки.

— Однако, заходи! — широким хозяйским жестом Леха растворил узенькую одностворчатую дверь.

Поначалу избушка показалась Вите совсем крохотной. Не больше, чем игрушечные домики, какие в Ленинграде строятся для малышей и детских садиках. Сходство это усугублялось маленьким окошечком, прорубленным в стене из топких жердей, проконопаченных желто-зеленым мхом. Вечерние сумерки почти не пробивались в избушку, и ребята, шагнув за Лехой через невысокий порог, оказались в кромешной тьме.

Внезапно что-то зажужжало, и яркий луч света высветил комнату с ее незатейливой обстановкой — столом, двумя скамьями по стенам и большой, выложенной из камня, печью. Со скамей свисали на дощатый некрашеный пол основательно облезшие волчьи шкуры с оскаленными мордами. От неожиданности ребята шарахнулись к выходу.

Чрезвычайно довольный произведенным эффектом, Леха, продолжая нажимать планку карманного фонарика, склонился над печкой, около которой чья-то заботливая рука уложила стопку сухих дров. Положив несколько поленьев в печку, он передал фонарик юнге.

— Жми немного! — Затем присел на корточки, вытащил из кармана нож, быстро нащепав лучинок, поджег их спичкой и сунул под поленья.

Не прошло и минуты, как дрова весело затрещали и комната стала наполняться великолепным теплом.

— Снимай одежку, суши! — скомандовал Леха. — А мы пойдем принесем книжки.

— Да у тебя самого от кормы пар идет! — подошел к Лехе юнга.

— Однако, ничего. Книжки с батишка снимал, сам малость промок, — улыбнулся Леха. — Высохну, — он взял у Коли фонарик. — Пошли, однако.

Оставшись один, Витя снял курточку, стянул прилипшие к ногам брюки, трусы и развесил на скамье против печки.

Но если в мокрой одежде зуб на зуб не попадал, то голому стало еще холоднее. Витя с опаской поглядел на оскаленные волчьи головы и несмело потянул к себе одну шкуру. На ощупь волчья шерсть оказалась мягкой. Уже смелей мальчик снял ее с лавки и набросил на плечи. Сразу стало тепло и удивительно уютно. Нужно бы, конечно, пойти помочь носить книги.

«Вот немного согреюсь и пойду», — подумал Витя, усаживаясь на краешек скамьи. На секунду он закрыл глаза и тут же снова открыл. Что за наваждение? В углу избушки, аккуратно уложенные столбиком, лежат пачки с книгами. Коля и Леха сидят прямо на полу возле печки. Коля яростно выдергивает зеленоватые перья из крыльев селезня. По гримасе, исказившей его лицо, Витя видит, что это у него получается неважно. И действительно, на кончиках вырванных перьев висят лохмотья кожи, желтые кусочки жира.

— Давай сюда! Зачем дичину портишь? — потребовал Леха. — Где стрелял?

— Коныч дал. Почтарь Коныч. На ужин. А у нее, проклятой, перья как приклеенные! — Юнге не впервой ощипывать птиц. Сколько раз на «Богатыре» кок поручал ему эту работу. Не утку, так курицу — какая разница? Правда, перед обработкой кок обычно окунал курицу в бачок с кипятком и перья отделялись сами собой, а эту «на сухую» — рвешь, рвешь. — Надо бы кипятком ошпарить, — говорит он, передавая селезня Лехе.

— Ничего! Однако, и без кипятка сделаем.

Леха вытащил из-за пояса нож, быстрым незаметным движением сделал глубокий надрез и, засунув в утиный живот два пальца, ловко вытащил сразу все внутренности. Затем проткнул птицу насквозь острой лучиной и подал юнге.

— Крути немного. Над огнем.

— Так и есть будешь с перьями? — вытаращил глаза юнга.

— Зачем с перьями? Перья гореть будут, — засмеялся Леха.

Витя почувствовал, как избушку заполнил едкий запах паленых перьев. Потом к нему примешался нежнейший аромат жареного мяса. Это невозможно вытерпеть. Витя приподнял голову.

— Спи, спи! Готов будет ужин, — разбудим, — сказал Коля.

— А я вовсе и не спал!

Витя не врет. Он уверен, что не спал. Он просто не понимает, что сегодня вокруг него происходит. Вот и сейчас. Опять чуть прикрыл глаза, а утки, уже разрезанные на кусочки, лежат горкой на столе. От горки идет пар. Коля сидит уже рядом с Витей на скамье, а Леха протягивает им обоим по жирной утиной ножке. Завернувшись в волчью шкуру, Витя пересаживается поближе к столу, с наслаждением вонзает зубы в теплое обгоревшее мясо и, урча, как Ветрогон, дробит зубами сладкие утиные косточки.

— Эх, жалко, нет фотоаппарата, — грустно вздыхает юнга. — Вот бы показать Сергею Ивановичу «жителя нашей эры». В какой руке, ты меня на «Богатыре» учил, держать нож и вилку?

Витя не обижается на «подначку»: во-первых, он уже к этому привык, а во-вторых, — действительно, чем голый, завернутый в звериную шкуру мальчишка, рвущий зубами и руками кусок недожаренной дичи, отличается от жителя каменного века?

— Однако, вещички сухие, — тронул Леха Витину одежду. — Одевайся. Сейчас поплывем!

— Леха! — сказал юнга. — Мы решили остаться тут вдвоем, а тебя попросить дать из района телеграмму в Петропавловск. Мы сейчас напишем, а ты передашь. Ладно?

— Зачем передашь. Сам передашь, — говорит Леха.

— Нет, ты не понял, — попытался объяснить юнга. — Тебе нужно везти книжки, ты можешь взять только одного из нас. Вот мы и решили…

— Зачем одного. Двух возьму, — говорит Леха. — Довезу вас до Теплого озера, потом вернусь — возьму книжки. От Теплого озера район совсем близко. Ничего. Завтра в районе будете.

— Ну, спасибо, Алеша, — порывисто обнял Леху юнга. — Ладно! За нами не пропадет!

— Зачем говоришь «не пропадет»? — обижается Леха. — Вы, однако, на Камчатке. На Камчатке один люди всегда помогает другим люди.

— Постой, а как же Коныч? — вспомнил, натягивая почтарские сапоги, Витя. — Ведь он утром обещал привезти нам деньги?

— А мы ему напишем, чтобы переслал деньги на «Богатырь». Скажем, что не могли упустить такой транспорт. Он поймет, — говорит юнга.

— А мешок?

— Мешок? — юнга поднял со скамьи вещевой мешок почтальона. — Мешок оставим в избушке, — неуверенно сказал он, с грустью ощущая тяжесть наполняющих его продуктов. И вдруг блестящая идея осенила юнгу.

— Давай, продукты переложим в твой рюкзак, а мешок оставим Конычу. Ведь, наверно, он это нам оставил.

— Давай хоть напишем, чтобы стоимость взятой нами еды Коныч вычел из причитающихся нам денег, и за сапоги тоже… — сказал, перекладывая сало и хлеб в свой рюкзак, Витя.

— Не надо писать. Не надо обижать хороших люди, — серьезно сказал Леха. Он бросил последний взгляд на книжки: — Камчатские люди, однако, тоже коммунизм строят. Не надо писать «деньги»!

— Какой же ты хороший люди, Леха, — сказал Витя, дописывая коротенькую записку Конычу.

— Однако, ничего, — подтвердил Леха и опять широко улыбнулся. — Пошли спускать батишко.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Легкий бат почти неслышно скользит по темной реке. Леха, стоя на корме, быстро опускает в воду то с одного борта, то с другого длинный шест и сильно отталкивается им от каменистого дна.

Коля и Витя сидят на середине бата спина к спине, тесно прижавшись друг к другу. Оба стараются сохранять найденное равновесие на неустойчивой посудине. Стоит одному пошевелиться, как бат мгновенно резко кренится. Лучше уж не двигаться, несмотря на затекающие ноги, на неестественно застывшие спины. Выкупаться в этой черной реке у обоих нет ни малейшего желания. Несмотря на то, что ветер утих, на воде далеко не жарко. Над рекой поднимается промозглый туман и, словно для того, чтобы оправдать Лехины предсказания, начал моросить мелкий холодный дождь. Леха, не оставляя шеста, сбросил с себя плащ и укрыл ребят.

— А ты? — спросил Витя. Хотя можно было и не спрашивать. Он сидит лицом к Лехе и видит, как тот ловко орудует своим шестом. Так не замерзнешь.

— Однако, ничего. Дождик махонький, — улыбнулся Леха, и, хотя его лица в темноте не видно, Витя понимает, что Леха улыбается.

Коле хуже — ему Леху не видно. Он предоставлен самому себе — перед ним только полоска воды, бегущая навстречу бату. Глаза юнги понемногу привыкают к темноте. Он начинает различать попадающиеся на пути предметы. Вот прямо на бат наплывает черная коряга. В ожидании толчка юнга внутренне напрягается, но легчайшим, незаметным движением Леха отводит нос бата в сторону — и коряга проплывает мимо. Каким-то чутьем камчадал всегда вовремя уходит от опасности. То и дело попадаются плывущие вниз по реке бревна. Они вовсе незаметны — плывут почти полностью под водой. Но бат спокойно и уверенно скользит мимо, ни разу не коснувшись бортом круглых шероховатых боков.

Ребята молчат. Трудно разговаривать, когда не видишь лица партнера. От молчания дремлется, а этого допустить никак нельзя: заснешь, завалишься на один борт, и бат отработает поворот «оверкиль» — проще говоря, перевернется килем кверху.

Юнга начинает мурлыкать какую-то морскую песенку, но ощущает неуместность на этой тихой реке своих вокальных упражнений и снова умолкает. А все-таки здорово они сработали. Завтра доберутся до района, а там, глядишь, послезавтра появятся на причале у борта «Богатыря»: «Товарищ капитан, прибыли в ваше распоряжение!» Вот Сергей Иванович удивится. Интересно, похвалит за инициативу или разделает, как бог черепаху, за непослушание?

— Коля, — первым прервал молчание Витя. — Вот мы плывем себе по реке, как герои, а кто-то сейчас о нас беспокоится, может быть, ночь не спит. Наверное, председатель уже дал телеграмму на «Богатырь», что мы сбежали. Вот как, по-твоему, должны ребята слушаться старших? Обязаны уважать взрослых?

— Ну, это смотря каких взрослых, — говорит юнга. — Взрослые взрослым рознь. Вот, к примеру, взять «прихожан». Приходит судно в порт, на борту появляется масса разного берегового люду. И из разных служб пароходства, и диспетчеры, и снабженцы, и просто дружки — знакомые членов команды. Все они поздравляют команду с приходом.

— Но ведь это очень хорошо! — говорит Витя.

— Кому хорошо? Не знаешь, так слушай старших, — парирует Коля. — Ведь прутся «с приходом» в капитанский салон. Знают, что у капитана стоят в шкафчике бутылки с «горючим» и разные хитрые закуски. Меня-то не обманешь: я-то отлично вижу, как кисло улыбается капитан, принимая эти нескончаемые поздравления «с приходом». И еще — количество посетителей прямо зависит от выгодности законченного рейса.

— А разве рейсы не одинаковые?

— Вот детеныш! Приходит, скажем, судно с Камчатки или Сахалина — «с приходом» появляются только деловые гости. Но стоит прийти из Индонезии или там из Японии, вот тогда прямо очередь выстраивается перед капитанской каютой. Всем совершенно необходимо поздравить капитана с приходом и приложиться к невиданным бутылкам с красивыми наклейками. Если бы меня поставили вахтенным у трапа, фиг бы я пропустил всех этих «с приходом» на судно! А ты говоришь — «взрослые»!

Витя видит, что Леха с интересом прислушивается к их разговору.

— Ну, а ты как думаешь? — спрашивает он ительмена.

— Много гостя — хорошо, — с силой отталкиваясь шестом, категорически заявляет Леха. — Гость — это солнце в доме. Старший люди — тоже хорошо. Старые люди — умные люди.

— Вот слушай старших, — смеется Витя. — А ты «с приходом»!

— Так у них тут на Камчатке, наверно, один гость в году заявляется, — не сдается юнга. — Поплавал бы он на океанском лайнере, не то запел бы. А ты что всех спрашиваешь, а сам в кустах? — переключил юнга невыгодный разговор.

— Я? — Витя ненадолго задумался, осмотрелся по сторонам, словно отыскивая ответ у подступившей к берегам реки тайги, и медленно заговорил:

— По-моему, взрослые очень скоро забывают, что и они сами были когда-то маленькими. А главное — они, даже самые близкие, всегда считают нас гораздо младше, чем мы есть на самом деле.

Витя осторожно сбросил с головы Лехин плащ. Дождь перестал. Небо стало светлеть, хотя берега как будто еще больше потемнели. Жиденький тундровый кустарник уступил место пока еще низкорослым и искривленным, но уже довольно густым деревьям. Леха пригляделся к берегу и, дойдя до одному ему понятного ориентира, повернул бат в неширокую протоку. Откуда-то пахнуло мокрым, сырым теплом.

— Как в предбаннике, — определил юнга.

Тепло, казалось, шло от самой воды. Витя опустил руку за борт и от неожиданности быстро выхватил ее обратно. Вода в протоке была горячая, как в домашней ванне.

— Скоро, однако. Теплое озеро, — прояснил обстановку Леха. — Эта речка оттуда бежит.

Горячая речушка оказалась совсем мелкой и узкой. И Леха повел бат, придерживаясь середины.

Внезапно по носу бата мелькнул яркий свет. Где-то впереди на воде заплясали огненные языки.

— Однако, костер, — тихо сказал Леха. — Большой костер. Наши люди такой не делают. Чужой люди. Тихо сиди — будем смотреть, какой люди?

Леха подвел бат поближе к берегу и стал осторожно, не вынимая шеста из воды, беззвучно продвигаться вперед.

Ребятам передалось Лехино волнение, и они тоже сжались в напряженный комок. Огонь ярко пылал в нескольких метрах от кромки воды, и, когда бат незамеченным проскользнул мимо высвеченного на воде пятна, ребята смогли разглядеть двух человек, сидящих у костра. Один был щуплый, маленький человечек, с крючковатым носом, обросший жиденькой клочковатой бородкой. Другой, наоборот, казался огромным, толстым, с круглой, как арбуз головой, на которой лунным ликом проступало белое одутловатое лицо. Большой ломал через колено сухие сучья и передавал их маленькому, а тот подкладывал палки в огонь.

— Волки! — прошептал Леха, когда бат отошел уже на такое расстояние, что его голос не мог быть услышан людьми у костра.

— Как волки? — не понял Витя. — По-моему, это люди.

— Как можешь говорить «люди»? — вскипел Леха. — Воровать и убивать колхозные олешки — люди? Таскать, где что увидел, — люди? Эти два — волки, а не люди.

Злая гримаса перекосила обычно улыбчивое Лехино лицо.

— А ты не можешь вразумительно объяснить, все-таки почему они волки? — спросил Витя.

Леха так круто повернул бат, что ребята чуть не вывалились в воду. Нос бата со скрипом врезался в прибрежную гальку.

— Могу вразумить, однако! — Он злобно воткнул шест в землю и закрепил бат, чтобы его не снесло течением. — Большой разговор нельзя на ходу говорить. Иди на берег — слушай!

С трудом расправляя затекшие ноги, ребята вылезли из бата на землю. Опершись о шест, Леха одним прыжком перемахнул двухметровую полосу воды.

— Почему волки? Слушай! — не в силах сдержать кипящую в нем ярость, Леха рассказал ребятам историю появления «волков» на западном побережье Камчатки.

Месяц назад по всем колхозам, по всем стойбищам западного побережья разнеслась весть, что в тайге появились волки в человеческом облике. Бывшие уголовники, завербованные после отбывания срока наказания на рыбный промысел, услыхали, что недалеко, в сопках, геологи обнаружили золото. Настоящее золото. Это известие всколыхнуло всю неотстоявшуюся еще муть в их душах. Зачем же работать, лезть из кожи вон, когда здесь люди ходят по золоту, золото лежит прямо на земле? Иди и собирай!

Обокрав своих товарищей по работе, «старатели», прихватив с собой инструмент для добычи золота, ушли в тайгу. Но тайга есть тайга. На украденные деньги в тайге не купишь ни еды, ни одежды. Да и золото не так-то просто дается в руки таким «старателям». Похоже, что оно само прячется от хищников. А что стоит в тайге золото? Кто его купит? Кто на него обменяет кусок хлеба?

Не принятые тайгой бродяги стали усваивать волчьи повадки — стали охотиться за колхозными оленями на летних пастбищах ительменов. Многих оленят недосчитались за этот месяц колхозы, много пастушьих юрт оказалось разграбленными. Тогда по Камчатке пошел призыв: нужно обезвредить «волков».

На Камчатке есть закон, закон неписаный, но все его знают. Человек, увидевший волка, обязан его уничтожить; если не можешь сам, — укажи его след охотникам. Ни в один дом на Камчатке не впустят человека, нарушившего этот закон.

— А Леха, однако, видел «волков»! Леха должен скоро сказать нашим, «волки» близко, — закончил он свой рассказ. — Лехе было десять лет, когда он ходил с отцом по следу волка! Леха знает: раз «волк» здесь, — здесь его и охота. Значит, золото близко! Значит, геологи близко. Нужно говорить геологам: «волки» рядом. Нужно говорить милиционерам: становитесь на след. Нужно сказать нашим пастухам: берегите олешков. А у Лехи — один бат, одна голова, две ноги. Лехе нужно очень спешить. — Он сокрушенно покачал головой, зацокал языком: — Скоро будет светло. Леха покажет самую короткую дорогу в район, а сам станет на охотничью тропу.

— Подожди, подожди. Ты в какой школе учился? — прервал юнга страстную речь ительмена.

— Однако, в нашей школе учился, в камчатской. Восемь классов кончил. Отлично кончил! Но законы Камчатки не из школы знаю. Из жизни знаю, — опять загорячился Леха.

— Ишь деятель, в школе учился, восемь классов и коридоров прошел, а считать не научился, — насмешливо сказал Коля. — Двойку тебе нужно поставить по математике, — снова повернулся он к Лехе.

При слове «двойка» в Колиной памяти вспыхнуло что-то ужасно обидное и неприятное, но он тут же погасил неуместное воспоминание. Не до этого сейчас. Сейчас решается вопрос его морской чести. Да и не только его, а и Витиной.

— Насколько я понимаю в математике, у нас на вооружении один бат, шесть ног и три головы, — торжественно произнес юнга. — И, если я ошибся и чего-то не так посчитал, пусть меня Витя поправит. Он у нас первейший профессор по всем наукам. А, Вить?

— Разрешите отвечать? — вытянулся по стойке «смирно» ленинградец. — Расчет абсолютно точен…

— Слушай! — Леха растроганно обнял по очереди Витю и Колю. — А вы настоящий товарищ!

— Однако, ничего, — подтвердил Витя. — Команда морских следопытов готова к выполнению сухопутного задания.

Уже светлая полоска зари отделила на востоке небо от гряды сопок, теплый пар над рекой превратился в белесый густой туман, скрыл от ребят тайгу и сблизил вплотную три ребячьих головы. Боевое задание вырабатывалось коллегиально. Спорить при распределении обязанностей им не пришлось.

Леха как хозяин бата поднимается вверх по реке к летнему стойбищу оленеводов и оттуда отправится к районному милиционеру. Витя и Коля, стараясь не попадаться на глаза «волкам», двинутся пешим ходом на юг, доберутся до высохшего русла реки и пойдут в горы, где, по расчетам Лехи, ведет разведку партия геологов. К ночи все трое вернутся обратно. Чтобы ребята не заблудились, местом встречи (точкой рандеву — подправил юнга) Леха выбрал острый мыс, расположенный немного вверх по течению, который образует Горячая речка, делая крутой поворот к озеру.

— Я думаю, дядя Сергей одобрил бы наше решение, — задумчиво сказал Витя, когда Лехин бат исчез в густом тумане.

— Точно! — подтвердил юнга.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Из-за срединного хребта выглянуло утреннее солнце. Его яркие лучи заиграли на искривленных стволах каменной камчатской березы, веселыми пятнами проскользнули сквозь хвою кедрового стланика, разыскали в нем пробирающихся к высохшему руслу Витю и Колю. Словно застеснявшись прекрасного утреннего светила, окончательно затаила дыхание свирепая «Курилка».

— Вот здорово! Обожаю, когда шарик греет, — с наслаждением подставил свое лицо теплым солнечным лучам юнга. И тут же яростно шлепнул себя ладонью по левой щеке.

— Ты что это?.. — начал было Витя и, не договорив, хлопнул себя кулаком по лбу.

И началось. Можно было подумать, что ребята заплясали какой-то шаманский танец. Нанося себе злобные удары по лицу, по рукам, бешено крутя головами, ребята подпрыгивали, падали, катались по влажной земле, пытаясь вырваться из вражеского окружения. Но все напрасно.

На смену «Курилке» шли комары. Из-под веток, из травяных зарослей, где им пришлось несколько дней отсиживаться от урагана, комариные стаи с веселым звоном взмывали вверх и, стараясь наверстать упущенное, жадно пикировали на все живое. Огромные, тускло-желтого цвета насекомые мгновенно облепляли сплошной шевелящейся массой всё не прикрытые одеждой кусочки тела. Еще не успев как следует усесться, они с лету вонзали свои безжалостные жала.

— Кусаются прямо как собаки, — прохрипел юнга, отбиваясь от налетчиков пучком наломанных зеленых веток. От бывалых таежных охотников дальневосточнику доводилось слышать, что комаров не нужно сгонять. Они, дескать, напиваются и будут сидеть спокойно, прикрывая собой тело от новых партий. А то одних сгонишь — другие налетят, на всех никакой крови не хватит. Но разве стерпишь? Хоть топором их, проклятых, руби.

Вспомнив о Витиной поклаже, юнга вдруг обозлился.

— Эй, «Пржевальский»! У тебя топор далеко? Вместо акул бил бы этих гадов по черепам!

— Не их, а тебя бы надо по тупому черепу, — поднимая воротник курточки и натягивая до самых глаз фуражку, — отрезал Витя. — И чем только ты думал, когда заставил меня оставить все вещи в поселке?

Витина вспышка была так неожиданна и не свойственна этому вежливому тихому мальчику, что юнга только удивленно вскинул брови.

Но Вите не захотелось ничего объяснять.

Чем злее были комариные укусы, тем больше росло у ребят обоюдное раздражение. Все ускоряя ход, они шагали молча, стараясь не глядеть друг на друга. Ни тому, ни другому не хотелось лишний раз открыть рот, разжать туго сомкнутые губы.

«Действительно, с чего это матрос с ушедшего корабля взял на себя право постоянно командовать, все решать за обоих, — думает Витя. — Был бы сейчас Светкин флаг, — разорвали бы его пополам, обвязали головы, и никакие комары не страшны».

Витя сопит. Из последних сил он старается не отстать от уходящего вперед юнги.

«Этот еще «путешественник» тянется, как недоваренная каракатица, не понимает, что на быстром ходу легче отбиваться от проклятого комарья», — думает юнга, стараясь не замечать, как ленинградец, спотыкаясь на каждом шагу, с трудом тащится по бурелому в почтарских, не по ноге сапогах.

Стало жарко. Ребята обливаются потом. Но о том, чтобы сделать остановку и хоть чуточку отдохнуть, нечего и думать — сожрут с косточками. Можно, правда, костер развести, дымом отогнать этих подлых кровопийц, но дым может привлечь внимание «волков». Встречаться же с ними ни у Вити, ни у Коли нет ни малейшего желания. Еще неизвестно, что хуже — комары или «волки».

Витя совершенно отчетливо представил себе освещенное пламенем костра хищное крючковатое лицо одного и пустоглазое, тестоподобное лицо другого. Эти не остановятся ни перед чем, не пощадят никого, кто вздумает им помешать.

Лесная полоса оборвалась внезапно, как в кинокадре. Оглянувшись вокруг, Витя увидел, что он стоит на лесной опушке, а юнга уже шагает куда-то вниз по желтому песку среди хаотического нагромождения бесформенных каменных глыб.

— Русло! — радостно крикнул Витя. — Коля, это же сухое русло!

Юнга не оглянулся на Витин крик, но остановился, словно для того, чтобы осмотреть выросшую перед ним скалу.

— Вот здорово, что мы сразу нашли сухое русло! Считай теперь, что полдела сделано, — весело повторял Витя, быстро спускаясь к товарищу.

Из каменной долины на ребят пахнуло влажным жаром. Стало труднее дышать. Но чем жарче становился воздух, тем больше редели комариные стаи.

Коля двинулся навстречу приближающемуся дружку. «И как он мог не оказать помощи товарищу, топающему в этих сапожищах? Не взять его на буксир? Гляди, ленинградец еще и ноги натер, а шагать им, наверно, еще не одну милю».

Коля подал Вите руку и, ухватившись за выступ на скале, хотел помочь ему подняться на каменную площадку. Вдруг острая, как от укола тысячи раскаленных иголок, боль пронизала Колину ладонь, прижатую к камню. Громко вскрикнув, юнга отпустил Витину руку.

Потеряв точку опоры, ленинградец тяжело плюхнулся на песок. Витя не ударился. Ему не было даже больно, но горькое чувство обиды мешало подняться. Так спешить, чтобы быть рядом с другом, так доверчиво воспользоваться рукой помощи, протянутой другом, и стать жертвой дурацкой шутки! Небось стоит над распростертым дружком и ржет, как лошадь. Витя быстро вскочил на ноги, готовый изложить все, что он думает, но обидные слова застыли в горле. Юнга стоял, прислонившись спиной к скале, уставившись на собственную ладонь, и в глазах у него Витя прочел трагическую обреченность.

— Коля, что с тобой? — бросился Витя к юнге.

— Витька! — замогильным голосом сказал юнга. — Кажется, это конец. Меня ужалила змея.

— Где?.. Покажи скорей! Надо высосать яд! — закричал Витя, схватив безжизненно повисшую руку юнги. — Скорей покажи, в каком месте?

— В ладонь, — мрачно, уже чувствуя себя жильцом потустороннего мира, ответил юнга.

Опустившись на колени, Витя осмотрел Колину ладонь. В самом деле, в центре ладони явно обозначилось красное, как от ожога крутым кипятком, пятно. Витя прижался губами к пятну, пытаясь высосать смертоносный яд. Где-то в подсознании мелькнула мысль, что если во рту есть хоть малейшая царапина, он первый погибнет от яда. И немедленно от этой мысли жгучий стыд окрасил его щеки. Разве можно думать о своей жизни, когда от тебя сейчас зависит спасти жизнь товарища?

— Если я умру, — снова грустно заговорил юнга, — скажи Сергею Ивановичу и отцу, что я до последнего часа оставался матросом, хотя не успел сдать экзамен. Ты прости меня, что я не помог тебе, когда нас грызли комары. Будешь возвращаться обратно к Лехе, одень мои ботинки.

— Да перестань ты говорить глупости! — сплевывая соленую слюну с горьким змеиным ядом, прикрикнул на друга Витя. «Нельзя поддаваться панике, главное — нужно поддержать в потерпевшем бодрость духа». — Сейчас высосу весь яд, все будет хорошо, через несколько дней ты сдашь экзамены на матроса второго класса, — уговаривал он юнгу, как уговаривают маленьких детей, не чувствуя, как из собственных глаз льются непрошеные крупные слезы. — А какая змея на вид? Ты ее хорошо рассмотрел?

— Нет. Она там прячется в расщелине, — показал на трещину в камне «умирающий».

— Стой! Ты говоришь, змея? — Витя медленно опустил Колину руку. Он машинально отметил, что на грязной ладони от его губ осталось большое светло-розовое пятно. — Я же читал у многих авторов, что на Камчатке змей нет. Нет змей!!! — заорал он. — Слышишь ты, бамбук. Нет змей на Камчатке! Не водятся здесь змеи!

— Ну, а кто же тогда, если не змея? — постепенно стал возвращаться к жизни юнга.

Витя склонился над расщелиной, на которую указал юнга, и тут же отпрянул. Из глубокой трещины тонкой струйкой выбивался острый пар.

— Вот твоя змея! — радостно захохотал Витя. — Мы просто попали в район гейзеров.

— Куда? — переспросил Коля. Не так это просто воскреснуть и вернуться с того света в добрый старый земной мир.

— Смотри! — показал Витя воронку, заполненную бурлящей водой позади каменного обелиска. — Это грифон. Я читал, их много на Камчатке. Температура воды в грифонах достигает ста градусов. Из грифона может бить фонтаном гейзер на высоту нескольких метров.

Юнга опасливо заглянул за камень. Еще недоставало свариться в этом кипящем фонтане! Но никакого фонтана не было. Просто кипит вода, как в котле.

— Интересно, а можно в ней, к примеру, сварить мясо? — спросил уже совсем весело Коля.

— Здесь, на западном побережье Камчатки, — увлекся ленинградец, — гейзеры почти не фонтанируют. Да и горячие источники тут пока что не используются. А вот на восточном, дядя Сергей рассказывал, там и санатории с целебными горячими водами, и электростанции на даровой энергии работают, уже не говоря об отоплении поселков. А какие там теплицы и оранжереи! Я читал, что в непосредственной близости от гейзеров цветоводы выводят орхидеи.

— Говоришь, орхидеи? — уважительно повторил понравившееся ему слово юнга. — А куда эти самые орхидеи можно употреблять?

— Мама говорит, что это самый прекрасный цветок в мире, — сказал Витя. — Да что там цветы! Если правильно использовать тепло камчатских вулканов, то на всей Камчатке можно создать климат субтропиков. Будут расти апельсины и ананасы…

— Ну, ты наговоришь! — окончательно ожил юнга. — Ананасы — это не какие-то там орхидеи. Ананасы моряки часто привозят из Индии или Индонезии. В чем, в чем, а в ананасах юнга толк понимает. Признайся, что малость подзалил? — толкнул он дружка под бок «укушенной» рукой и тут же испуганно шарахнулся в сторону от камня. Вода в грифоне стала быстро подниматься.

— Берегись, сейчас забьет фонтан! — озорно крикнул Витя.

Но фонтана не последовало. Вода, наполнив воронку, просто полилась через край, образуя в ложбине кипящий ручеек. Над ручьем поднялись клубы пара, в котором нашли свою смерть последние комары.

— Вот почему в древности люди поклонялись гейзерам, как божеству, — сказал Витя. — Они их спасали от комаров.

— А что? Запросто! — сказал юнга.

И до чего же здорово все знать, как знает Витя. Ведь они оба впервые попали на Камчатку, а ленинградец читает все вокруг, как по открытой книге. И то, что на Камчатке змеи не водятся, и что грифоны фонтанируют, и у гейзеров цветут… эти самые… орхидеи, не говоря уж об ананасах. Пожалуй, о таких вещах не вредно знать и водоплавающим матросам.

Коля впервые почувствовал пробелы в своем образовании так наглядно и явственно и подумал, что, пожалуй, Сергей Иванович прав, заставляя его хорошо учиться.

Обходя кипящие озерки и разогретые подземным огнем камни, ребята спустились в сухое русло бывшей реки и пошли вверх по ее течению.

Внезапно какие-то странные, удивительно домашние звуки нарушили тишину каменного безмолвия. «Словно удары валька при стирке белья на берегу озерка в Мельничьих Ручьях», — подумал Витя. «Как будто кок просеивает в сите муку, для того чтобы испечь сдобные булочки», — мысленно отметил Коля.

Но что бы это могло быть здесь, в десятках километров от ближайшего людского жилья? Ребята остановились и чутко прислушались.

— Может, мы уже добрались до геологов? Ты подожди, а я метнусь в разведку, — сказал Коля.

— Нет, зачем же? Пойдем вместе, — запротестовал Витя. По его расчетам, до стоянки геологов оставалось еще не меньше пяти километров, да и нужно, как говорил Леха, подняться по руслу на вершину сопки. Здесь что-то явно не то.

Стараясь неслышно ступать по сухому песку, укрываясь за круглыми, покрывающими русло камнями, ребята осторожно двинулись по направлению странных звуков.

Не успели они сделать и нескольких шагов, как увидели человека. Сидя на корточках к ним спиной на берегу маленького озерка, человек, как показалось ребятам, усердно полоскал белье.

Значит-таки, добрались до геологов. И чего, спрашивается, было так подкрадываться? Юнга уже совсем было собрался окликнуть незнакомца, как тот поднялся на ноги и, очевидно ощущая на своей спине любопытные взгляды, стал беспокойно озираться по сторонам. Крючковатый нос, висящий среди клочьев бороды, повернулся в сторону ребят.

— «Волки»! — Витя рывком втянул Колю за камень. — Ложись!

Затаив дыхание, ребята вдавились в песок.

Осмотревшись и, как видно, не заметив ничего подозрительного, крючконосый вновь опустился на корточки и принялся за свою работу.

— Как ты думаешь, что это он делает? — прошептал юнга.

— Насколько я понимаю, промывает золото, — так же тихо ответил Витя.

Действительно, перестав «стирать», крючконосый вытащил из воды деревянный лоток и стал пристально всматриваться в его содержимое. Очевидно, оно не очень устроило «старателя». Громко выругавшись, он высыпал все из лотка на землю. Склонившись над кучкой мокрого песка, еще несколько раз пропустил песчаную кашицу между пальцами и наконец, злобно расшвыряв ногой, пошел вдоль сухого русла.

Стараясь оставаться незамеченными, ребята по-пластунски поползли за ним. Скоро на их пути стали попадаться вырытые между камнями в песке круглые ямки. «Вроде тех, что пионеры копали в прошлом году около своей школы, когда высаживали весной деревья», — подумал Витя.

Крючконосый остановился. И в прямом смысле этого слова прямо из-под земли перед ним выросли голова и туловище тестолицего. Он стоял на дне ямки и выбрасывал из нее лопатой красноватый песок.

— Опять ничего, черт бы его побрал! — сказал крючконосый.

Тестолицый перестал копать.

— Ты смотри у меня, не затырь золотишко, — пыхтя и отдуваясь, внешне добродушно заговорил тестолицый. — А то тут тебе и хана будет. — Он небрежно поиграл лопатой и продолжал: — Может, «ничего, ничего», а сам — фарт в карман и вася?

— Не веришь? Иди сам промывай, а я буду копать, — обиделся крючконосый. — Ведь так всегда бывает: день ничего, второй ничего, а там оторвешь самородочек килограмма на три — и будь здоров. На Колыме такие самородки каждый день находят. Но там все нужно сдавать начальникам, грамма не заначишь. А тут все, что добудем, — все наше.

— «Наше, наше!» Чтоб было наше, катись промывай! — тестолицый взялся за лопату. Глаза его жадно сверлят песок в надежде увидеть многокилограммовый самородок.

Крючконосый насыпал песок в мешок и, сгибаясь под его тяжестью, отправился к озерку.

— Про таких Джек Лондон писал, — горячо зашептал Витя. — Такие убивали друг друга за мешочек золотого песка. Откуда же у нас такие? И методы добычи допотопные, джеклондонские.

— Тише ты со своим Джеком! — зашипел на друга Коля. — Еще услышат! Пошли, что ли?

Витя понимает, что юнга прав, нужно идти. Солнце уже высоко, когда еще они доберутся до геологов. Интересно, найдут «волки» золото или нет? Если найдут, то никуда не тронутся, а если не найдут — важно проследить, куда они направятся дальше. Можно следовать за «старателями» и наблюдать за результатами их промывок. А как здорово было бы явиться к геологам и рассказать об открытии нового месторождения золота.

Витя поделился своими мыслями с Колей, но тот выразительно покрутил указательным пальцем у Витиного лба:

— А кто сегодня вечером должен встретиться с Лехой? Бурый медведь?

Опять юнга прав. Витя всегда старается признавать свои ошибки. Но уж очень интересно было бы найти золото.

— Ладно, пошли, — нехотя соглашается он, стараясь определить по движениям крючконосого результат очередной промывки. Похоже, что опять ничего. А может, действительно крючконосый хитрит? Решить эту проблему Витя не успевает — Коля применяет физический метод воздействия и насильно втаскивает его за огромный валун.

Сделав большой крюк, чтобы незамеченными обойти тестолицего, ребята пошли дальше. Скоро начался подъем в гору. Опять появились комары. Их, правда, значительно меньше, чем в лесу, но укусы этих зловредных тварей кажутся ребятам еще злее. Единственное средство спасения — побыстрее двигаться. Хорошо, что не жарко. Чем выше поднимаются ребята на сопку, тем воздух становится холоднее. Уже хорошо виден снег, покрывающий вершину. Но идти с каждым шагом становится все трудней.

Если в начале пути можно было пройти между круглыми валунами по мягкому песку, то теперь все бывшее русло покрывает пористый черный камень. Не только Витины сапоги, но и Колины ботинки с трудом выдерживают соревнование с этим затвердевшим черным месивом. Они то и дело застревают среди острых ребристых кромок.

— Знаешь, Коля, что некогда эта сопка была действующим вулканом, — пытается Витя отвлечь Колю от горестного созерцания залохматившихся, побелевших ботинок. А как юнга надраивал их до зеркального блеска перед посадкой на катер Софрона — смотреться можно было! — Лава текла из кратера с температурой до восьмисот градусов и все плавила на своем пути.

— А кто ж тогда мерил ее температуру? — скептически отозвался юнга.

— Не тогда, а через несколько часов после извержения! Едва лава покроется тонкой корочкой, на нее сразу забираются наши ученые и опускают специальные градусники в огненную реку. Настоящие люди всегда рискуют жизнью для науки.

Витя даже остановился, чтобы систематизировать переполнившие голову гениальные мысли. Нет, в самом деле. Стоит воткнуть в чрево этой сопки полупроводниковый шест, как под влиянием разности температур от восьмисот до десяти градусов (такой Витя определил температуру окружающего их воздуха) по полупроводнику потечет электрический ток. Стоит замкнуть цепь, и пользуйся даровым электричеством сколько влезет. Но объяснить все это Коле он не успел.

Совсем близко от них послышался громкий, похожий на детский плач.

— Слышишь? — напружинился юнга.

— Бежим! — откликнулся Витя.

Не раздумывая ни секунды — откуда бы мог взяться здесь, на склоне сопки, ребенок, — ребята бросились на помощь.

На берегу высохшего русла, у края пропасти, металась маленькая тоненькая девушка.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Наташа Золотилова — минералог шлихового отряда геологоразведочной экспедиции — попала на Камчатку совсем недавно. Сразу после окончания техникума.

Первое время она работала в Петропавловске, где проводилась камеральная обработка результатов поисковых партий. Потом ей предложили работать в поселке Ключи на восточном побережье. Наташа отказалась наотрез. Столько лет учиться, попасть на самую отдаленную точку Советского Союза и сидеть в четырех стенах в комнате, ничем не отличающейся от комнат института. Нет уж, увольте! Узнав, что на западное побережье готовится экспедиция по розыску новых месторождений золота, Наташа так стала просить начальника экспедиции, что отказать в ее просьбе он не смог.

В первых числах июня шлиховой отряд был заброшен вертолетом на сопку Неведомую, где, по данным предварительной разведки, были обнаружены древние кварцевые толщи, в каких обычно попадается золото.

Отряд состоял из пяти человек: геолога Арсения Николаевича — начальника отряда, отдавшего добрых два десятка лет разведке камчатских недр, коллектора-минералога Наташи, коллектора-радиста Володи, уже второй год принимавшего участие в экспедициях и поэтому считавшего себя Наташиным шефом, и двух рабочих — камчадала, правнука русского казака и эвенки, служившего одновременно и проводником отряда, и демобилизованного матроса-украинца, взявшего на себя обязанности коменданта лагеря.

Лагерь состоял из трех двухместных палаток (Наташа занимала палатку одна). В центре лагеря круглые сутки горел костер. Ночью — для тепла, днем его дым отгонял забравшихся и на эту высоту комаров.

Каждое утро, позавтракав и выпив по кружке легкорастворимого кофе, мужчины уходили к вершине сопки на «копушение», как у камчатских геологов назывался процесс рытья ям, или «закопушек». Из ям брались шлихи, или пробы. Песок промывался тут же в ручейке, а куски твердого кварца отправлялись в рюкзаках в лагерь к Наташе. Наташа целыми днями дробила молотком желтые куски кварца, а затем, вооружившись бинокуляром, тщательно рассматривала мельчайшие осколки, разыскивая в них крохотные блестки золота.

С каждым днем количество золотых крупинок в пробах увеличивалось, и начальник экспедиции надеялся в скором времени найти месторождения, годные для промышленной разработки. Отряд работал от восхода до захода солнца, а куски кварца доставлялись Наташе уже не раз в день, как обычно, а почти из каждой «закопушки». Носил образцы в лагерь радист Володя.

Так было и сегодня. Нагруженный двумя переброшенными через плечо рюкзаками, радист торопился скорей отдать добытые образцы минералогу. Но, не дойдя каких-нибудь сотни метров до лагеря, он вдруг оступился на узкой тропе, потерял равновесие и, увлекаемый своей тяжелой ношей, сорвался в пропасть. Его отчаянный крик услыхала Наташа. Она не звала никого на помощь. Помощи ждать было неоткуда. Начальник отряда с рабочими был далеко на вершине сопки. Но девушка нисколько не удивилась, когда рядом с ней оказались Витя и Коля.

— Ну, чего нюни распустила? — подбежал к плачущей девушке Коля. — Что за полундра?

— Не могли бы мы чем-нибудь помочь вашему горю? — добавил к Колиной «полундре» Витя.

Девушка молча показала рукой куда-то вниз.

На дне трещины меж двух отвесных скал лежал человек. Он лежал лицом вниз, широко раскинув руки, по-видимому, был мертв.

— Ну-ка подержи! — сбросил рюкзак юнга.

Витя не успел опомниться, как Коля скользнул в расщелину. С обезьяньей ловкостью, цепляясь босыми ногами и руками за малейшие шероховатости отвесных стен, он стал быстро спускаться в пропасть.

Витя и девушка, затаив дыхание, следили за головокружительным спуском.

Но вдруг трещина расширилась, юнга задержался на мгновение, но тут же, упершись руками в одну стену, а ногами в другую, стал бесстрашно продолжать акробатический спуск. Витя зажмурился. У него закружилась голова. У девушки же высохли все слезы. Она, кажется, сама была готова броситься вслед за юнгой. И так наклонилась над пропастью, что Витя вынужден был схватить ее за руку.

— Есть! — со свистом выдохнула воздух девушка.

Юнга, оторвался от стен, спрыгнул на дно расщелины и подбежал к лежащему на камнях человеку. Сверху было видно, как он взял руку лежавшего, — очевидно, стараясь прощупать пульс, затем опустился на колени и прижался ухом к его спине.

— Живой! — донесся снизу радостный голос юнги.

Но что же делать дальше? Ведь даже если бы у них были веревки, вытащить потерявшего сознание человека им вдвоем нечего и думать. А как быть с Колей? Одно дело вниз спускаться, другое — повторить этот смертельный трюк, карабкаясь наверх. Витя беспомощно огляделся вокруг и вдруг увидел в нескольких шагах от себя огромного детину в морской форменной одежде, с туго набитым рюкзаком за плечами.

— Ото-так! — засмеялся моряк. — Де ж це ты на краю свiту такого хлопчiка найшла? Дозвольте представиться, — шутливо козырнул он Вите. — Матрос береговой обороны в отставке, а зараз разнорабочiй шлiхового отряду. Левша!

Почувствовав, что его балагурство мальчик встретил неприветливо, моряк вопросительно глянул на девушку. И вдруг его словно подменили. Лицо стало серьезным, и в глазах блеснули тревожные искорки.

— Що трапилось, Наталко?

Девушка, так же, как до этого ребятам, указала моряку рукой в пропасть.

— Ой, лишенько! — вскрикнул Левша. — Та це ж Володя! Убився до смертi?

— Живой! Пока живой! — глотая слезы, сказала Наташа.

— Так чого ж плакати? Як шо живый, то все буде добре. А хто з ним?

— Коля, — вступил в разговор Витя. — Коля, матрос второго класса с океанского…

— Ну, як що матрос, то дiло буде, — прервал Витины объяснения моряк. Он оценил обстановку мгновенно и точно. Тут раздумывать не приходится. Если радист жив, нужно прежде всего вытащить его из пропасти. Чтобы это осуществить, нужны веревки, брезент…

— Ось що, хлопчiк, — обратился он почему-то не к Наташе, а к Вите. — Ты побудь тут с Наталкой! Матрос нехай побуде в провалы. Я зараз!

Сбросив на землю тяжелый рюкзак, Левша исчез среди скал.

Вернулся он действительно через несколько минут, держа в руках моток веревок и брезентовую палатку.

Размотав и сложив веревку вдвое, Левша прикинул на глаз глубину пропасти, привязал к одному концу палатку и стал оба конца спускать в расщелину. Коля быстро подхватил концы, одним рывком распустил на палатке морской узел и осторожно подложил палатку под радиста. Левша и Коля не разговаривали, но Витя видел — они и без слов отлично понимают друг друга. Моряк, наблюдая сверху, как ловко юнга затянул петли под мышками и под коленями радиста, только одобрительно кивал головой. А когда Коля, выбрав свободный конец веревки, сделал оттяжку, чтобы придерживать радиста во время подъема, он даже крякнул от удовольствия и сказал Вите:

— Теперь я и сам бачу, що матрос. — Он выбрал слабину и натянул веревку.

Витя хотел ему помочь, но тело радиста уже отделилось от камней и, придерживаемое Колиной оттяжкой, мягко поплыло вверх. Вите осталось только наблюдать, как легко, словно без всякого напряжения, пружинящие пальцы Левши перебирают веревку.

Радист был без сознания. Его лицо, изодранное при падении об острые камни, кровоточило. Беглый осмотр показал, что руки и ноги как будто целы и сердце бьется.

— Ну, бабка ему ворожила. Без парашюта такой полет — и живий, — снова забалагурил Левша, передавая радиста на попечение Наташи.

— Эй, в трюме! — крикнул он Коле, дергая за оттяжку.

— Вира! — донеслось снизу.

Левша стал быстро выбирать конец. И вдруг беззлобно выругался: — Ишь, байстрюк, що надумав! — на конце веревки болтались и бились о стены пропасти рюкзаки радиста.

— А що вы скажете? Хлопчик дiло зробiв, — тут же признал Левша Колину правоту. — А то цi торбы так бы и залишились в провальи до краю cвiтy. — Отвязав рюкзаки, он снова подал конец Коле.

— Коля, вылезай сам! — не выдержав, крикнул Витя.

Юнга, быстро обвязав конец веревки вокруг своего туловища, три раза дернул за веревку. Левша потянул, и Коля, перебирая ногами, быстро побежал, как муха, вверх прямо по отвесной стене.

— Ну, спасибi матрос, за подмогу, — крепко пожал Левша руку юнге, как только Коля оказался на поверхности. — Я б сам нi защо на свiтi в таку яму не полiз. А зараз, Наталко, кличь гостей до нашоi хаты. — Подняв на руки радиста, как маленького ребенка, Левша, сопровождаемый Наташей и ребятами, легко зашагал к лагерю.

* * *

Пришла беда — отворяй ворота. Арсений Николаевич — геолог — со дня на день откладывал поход за продуктами, так хотелось скорей добраться до большого золота. А идти за продуктами — потерять почти целый день. Он хорошо запомнил место на северном склоне сопки, куда была сделана вертолетом зимняя заброска. Арсений Николаевич сам строил лабаз — дощатую площадку между тремя согнутыми березами.

Сам прикреплял стальным телефонным проводом на площадке мешок со шпиком, крупой, различными консервами и обивал стволы берез на высоту человеческого роста железными листами, чтобы в лабаз не забрались лакомки медведи.

И вот сегодня, пораньше закончив работу, они вдвоем с рабочим-камчадалом пошли за едой. Лабаз был пустым. Это сделали не медведи. Разграбили лабаз люди, и разграбили совсем недавно. Одна из берез была срублена топором и лежала, чуть увядшая, на кронах своих подруг. Крепящие провода были разрезаны острым орудием, а мешок с продуктами исчез целиком.

— Ай-ай-ай, чужие люди были. Не камчатские люди, — закачал головой камчадал. — Камчатские люди чужой лабаз никогда не тронут.

Арсений Николаевич понимал, что под камчатскими людьми Фима подразумевал не только местных жителей, а и работников многочисленных камчатских экспедиций. Но кто же это мог быть? За двадцать лет работы на Камчатке у Арсения Николаевича это первый случай. А в лагере Наташа одна — Володя и Левша, наверно, отправились снова за шлихами. Они не знают, что на сопке бродят чужие люди. Нужно скорей возвращаться в лагерь. Очень неприятно, конечно, возвращаться с пустыми руками, когда в лагере сегодня за завтраком были съедены последние запасы еды. Завтра, конечно, можно будет попробовать организовать охоту, за какой-нибудь живностью. Можно будет подстрелить даже медведя.

Арсений Николаевич поморщился. Весенний медведь питается рыбой, и его мясо так отдает рыбным духом, что есть просто невозможно. Хотя Фима считает, что даже пахнущий рыбой медведь значительно вкусней консервированной свиной тушенки.

Фима — заядлый охотник. Арсений Николаевич вспомнил случай, происшедший с камчадалом несколько дней назад, и не смог не улыбнуться.

В обеденный перерыв Фима ушел проверять поставленные им капканы. Удача. В капканах оказалась пара великолепных камчатских соболей. Привязав добычу к поясу, он заторопился обратно, так как знал, что начальник не любит, когда опаздывают к началу работы, а времени оставалось в обрез. И Фима помчался напрямик, не разбирая дороги.

Внезапно земля ушла из-под ног камчадала, и он почувствовал, что куда-то проваливается. Оказалось неглубоко и удивительно мягко. Вдруг под ногами охотника что-то зашевелилось. Злобный рев медведя подсказал Фиме, что он завалился в медвежью берлогу. Перепуганный камчадал не помнил, как ему удалось выбраться наружу, но когда он пришел в себя, то обнаружил, что потерял свою добычу. Соболя остались внизу. Этого не могло выдержать сердце охотника, и, поборов страх, Фима, теперь уже добровольно, вновь спустился в берлогу. Стараясь не обращать внимания на рев разгневанной хозяйки, на визг двух маленьких медвежат, он разбросал их в разные стороны, нашел соболей и только тогда покинул медвежью квартиру.

Завтра Фима отправится на промысел, и, нужно думать, уже к вечеру отряд досыта наестся свежим мясом. Эта мысль скрасила Арсению Николаевичу путь от лабаза до лагеря, и он вступил на его территорию, даже весело насвистывая легкомысленный мотив из какой-то оперетты.

Однако стоило ему увидеть вытянутые лица Левши и Наташи, двух ребят, неизвестно откуда появившихся у палаток, как свист оборвался. Геолог сразу почувствовал: в лагере беда.

* * *

Через полчаса после возвращения геолога Витя уже сидел в его палатке в отличном накомарнике, сквозь который не прорывался ни один комар. Рядом в палатке радиста начальник отряда с волнением расспрашивал Наташу и Левшу, какую они оказали помощь радисту.

До Вити доносятся горькие сетования геолога на то, что он не проявил в свое время настойчивости и не заставил Наташу освоить азы обращения с рацией.

— Сейчас, как никогда, важно было бы связаться с базой, вызвать санитарный вертолет и отправить Володю в больницу, — говорит Арсений Николаевич. — Правда, на базе, конечно, забеспокоятся, что в положенный час радист не вышел на связь, однако, согласно договоренности, раньше чем через сутки никаких мер принимать не будут. А как бы хорошо. На санитарном вертолете могли бы подбросить и продукты в отряд. А теперь придется довольствоваться только результатами охоты.

Витя старается не слушать, что говорит начальник. Его взгляд остановился на собственном рюкзаке. Он попытался отвести глаза от рюкзака, но это свыше сил. Его вдруг заполнило одно мощнейшее желание — отчаянно захотелось есть. А в рюкзаке — он это отлично помнит — лежит краюха хлеба и почти четвертушка розоватого вкуснейшего сала — остатки от подарка почтаря Коныча. Витя как сейчас ощущает его нежнейший вкус и аромат. Мальчик проглотил слюну. И тут же ему стало стыдно. «Подло думать сейчас только о еде, когда из-за разграбленного склада голодает весь отряд».

Витя взял полиэтиленовую фляжку, медленно мелкими глотками стал пить холодную, из горной речушки, воду. Становится вроде полегче. Несмотря ни на что, Витя сегодня очень горд собой. Какие они с Колей все же молодцы, что принесли в лагерь весть о «волках». Арсений Николаевич, когда услышал, что совсем рядом с лагерем бродят эти хищники, даже как-то лицом потемнел. Он понял, из-за кого отряд оказался без пищи.

К горлу комком подкатывает голодная тошнота. В конце концов, что тут подлого? Ведь поделить крохотную краюшку хлеба на весь отряд было бы просто смешно — только раздразнить аппетит. Конечно, он обязан оставить Коле его законную долю. А еще лучше дождаться, пока юнга заявится в палатку, и тогда вместе с ним и подзакусить. И где этого матроса носит нелегкая?

Витя улегся на мягкую постель из веток кедрового стланика и закрыл глаза.

— Эй, Пржевальский! — В палатку тут же просунулась голова юнги.

Витя приподнялся и удивленно посмотрел на приятеля. За время похода он привык, что Пржевальским юнга его величает, только если он совершит очередную оплошность. А сейчас за что? Наоборот, Витя себя чувствует почти героем — и нате вам! Не мог же Коля подслушать Витины мысли насчет сала?

Но Коля молчит. Не может же он рассказать Вите, что он тоже слушал горькие слова Арсения Николаевича насчет работы на рации! Слушал и ожидал, что ленинградец выскочит из палатки и предложит свои услуги. Но этого не произошло. Коля не думает, что Витя сознательно не хочет помочь геологам в беде. Раз не откликнулся, — значит, не может. Значит, просто заливал о своих радиодостижениях. И оставленный в «Приморье» приемник, значит, какая-то липа. Коля еле сдерживается, но старается говорить очень тихо и спокойно.

— Понимал бы я что-нибудь в рациях, уж будь уверен, попробовал бы связаться с базой. А то вся моя радиопрактика — швабрил палубу в радиорубке.

Витя краснеет. Это заметно даже под белой марлей. Ведь он совершенно не подумал об этом, не поинтересовался даже, какого типа радиостанция в отряде. Мальчик решительно сбрасывает накомарник и неуверенно говорит:

— А что, если в самом деле попробовать?

— Витька! Вот бы здорово! — Юнгу нельзя узнать. Куда девалась кислая мина на его лице. — А знаешь, что? Давай втихую! Я видел, где лежит рация. Не выйдет — мы никому и не скажем, что пробовали. А если вдруг выйдет?

Витя не успел ответить, как Коля исчез в разрезе палатки. Через полминуты он возвратился с ранцем за плечами.

— Вот! — он стащил с плеч ремни и передал Вите увесистый ранец.

Ребята застыли над радиостанцией. Из кожаного кармашка в ранце Витя извлек какие-то бумажки.

— Схема, инструкция по обслуживанию, позывные базы, — бормочет он, разворачивая бумажки.

Коля смотрит на черточки, кружочки, крестики, из которых состоит схема, и мгновенно грустнеет. Разве можно что-нибудь понять из этой чертовщины? Напрасно он тащил сюда эту бандуру.

— Есть! — Витя облегченно вздыхает. — Есть позывные отряда, а самое главное — на шкале приемника красной краской отмечена цифра «160». Можно считать, что это и есть рабочая волна, на которой вызывают базу.

Это внушает Вите надежду на успех. Его предположения оправдываются. Связь, очевидно, осуществляется на промежуточных волнах.

Витя нажал какую-то кнопку, и мимо уха юнги сверкнула тоненькая шпага штыревой антенны. Юнга и ухом не повел. Пусть даже в лоб двинет, лишь бы вышло.

— Ну-ка, работай! — Витя вынул длинную металлическую ручку и протянул ее Коле.

— А что с ней делать?

— Крути! — коротко скомандовал Витя, вставляя шипы ручки в круглое отверстие на основании передатчика. — Эта техника называется «солдат-мотор», а сказать проще, ручной привод генератора, питающего электроэнергией радиостанцию. Крути равномерно, со скоростью одного оборота в секунду. Ясно?

— Подумаешь, сложность! — обрел юнга свое нормальное состояние. — Ручку крутить — это не с крестиками-кружочками разбираться.

Коля старательно налегает на рукоятку. И вдруг, к его огромному удивлению, радиостанция словно ожила. Теплым светом засветились глазки радиоламп, в приемнике послышались шорохи, затем трески и, наконец, какая-то отдаленная музыка.

— Витька! Что-то получается, — восторженно замер он над приемником.

— Крути, крути! — прикрикнул Витя и нажал на ключ. Послышался жалобный писк.

— Та, та, та, та-а, та-а, та-а, та, та, та, — запело под ключом. Эти сигналы знакомы каждому моряку. Их и юнга свободно принимает. Это ведь SOS, safe our souls — спасите наши души. Сигнал бедствия.

Коля с величайшим уважением посмотрел на юного радиста и бешено закрутил рукоятку. Под ключом запищало.

— Не гони! — дернул его за рукав Витя. — Лампы пережжешь! Сейчас должно произойти самое главное. — Настроившись на волну «160», он стал отстукивать позывные базы.

— Земля! Земля! — беззвучно повторяет Витя вслед за писком ключа, — Я — Сопка! Я — сопка! Вы меня слышите? Прием! Прием!

И случилось то, во что и Витя, как и Коля, не смел даже поверить. В приемнике зазвучал четкий ясный голос:

— Сопка! Сопка! Я — Земля. Я вас слышу. Куда вы пропали? — А дальше пошел быстрый и абсолютно неофициальный текст:

— Володя, милый! Что случилось? Я уж несколько часов не отхожу от рации. Что-нибудь испортилось?

— Володя упал в пропасть, — стараясь не перепутать знаки азбуки Морзе, старательно отстучал Витя. — Нужна немедленно помощь. Срочно высылайте санитарный вертолет!

В приемнике воцарилась напряженная тишина. Затем уже другой взволнованный голос спросил:

— Упал в пропасть? Но он жив? Кто у передатчика?

— Пока жив, — отработал Витя.

— Сообщите состояние больного. Кто у передатчика? — опять затребовал голос.

— Скажи, что еще без сознания, — подсказал юнга. — Пусть скорей высылают врача. Арсений Николаевич считает — сотрясение мозга.

— Состояние тяжелое, у передатчика ленинградец Витя Шапорин.

— Передай, пожалуйста, чтобы на санитарном вертолете прислали продукты, — раздался над Витиной головой спокойный голос.

Витя оторвался от рации и огляделся. Прямо над ними стоял Арсений Николаевич, а в разрезе выхода из палатки, прижавшись друг к другу, торчали головы Фимы, Левши и Наташи.

— Ну что же ты застыл? — спросил Арсений Николаевич.

Вот это да. Вот как нужно владеть собой. В голосе геолога ни малейшего удивления, что пришлый мальчишка смог освоить рацию, ни малейшего раздражения, что ребята взяли ее без разрешения. А мало ли что могли испортить?

Витя отстукал просьбу геолога о продуктах и только теперь вспомнил, как он совсем недавно мучился от голода. Даже смешно. Стоило включиться в работу, и все в порядке. Даже в животе прекратились песни.

— Витя Шапорин, Витя Шапорин, — внезапно позвал Витю приемник. — Передай Арсению Николаевичу, что необходимо первую помощь Володе оказать самостоятельно. В семнадцать ноль-ноль выходите на связь — обеспечим консультацию врача. Вертолет, очевидно, будет завтра. Все вертолеты ушли на север. Там произошло внезапное извержение вулкана, который много лет считался потухшим. Имеются жертвы среди населения. Продукты постараемся выслать самолетом. Встречайте.

— Вас понял, — отстучал Витя. — Стоп машина.

— Есть «стоп машина», — уважительно, как механик капитану, повторил команду юнга.

— Вот теперь, друзья, примите мою благодарность! — протянул руку сначала Вите, а затем Коле Арсений Николаевич. — Я считаю самым главным качеством человека — в тяжелую минуту прийти на помощь другим людям. А вы, как выяснилось, обладаете этим качеством в совершенстве. Когда окончите учебу, с удовольствием приму вас в свою геологоразведочную экспедицию.

— Коля хочет быть только матросом, — сказал Витя, хитро поглядывая на дружка.

Коля нахмурился, но промолчал.

— А Левша тоже матрос, — улыбнулся геолог. — Ну, ладно. Пора и за дело. Обстоятельства изменились. Ты, Фима, бери карабин и марш на охоту. Теперь я уверен, что еще сегодня вечерком у нас на ужин будет свежее мясо. Мы с Левшой сейчас пойдем вниз, попробуем обезвредить «волков». Проводит нас Коля. А ты, товарищ радист, должен остаться в лагере.

Вместо оружия Арсений Николаевич вручил ленинградцу огромный пистолет-ракетницу и несколько патронов, чтобы в случае опасности подать сигнал красной ракетой. Двустволка с патронами, заряженными мелкой, «утиной», дробью, по мнению Арсения Николаевича, была вполне надежным оружием для охоты на «волков».

— Кроме героической обороны лагеря, в семнадцать ноль-ноль выйдешь на связь, — продолжал геолог. — Я надеюсь, что Наташа сумеет заменить матроса Колю и работать на солдат-моторе. — Он вынул из кармана какой-то пакетик и передал его Наташе. — Как только Володя очнется, напоишь его крепким бульоном из этих кубиков.

«Сам-то небось голодный. Свой полевой паек сэкономил», — подумал Витя, и вдруг жаркая краска, вторично за этот коротенький час, залила его лицо. А он-то… И как он мог даже подумать о том, чтобы втихую, ну, пусть даже не в одиночку, а вдвоем с юнгой, съесть содержимое рюкзака! Все это предстало сейчас в совершенно другом освещении. Неважно, что об этом никто не знает, — он гадок самому себе.

— Арсений Николаевич, — не поднимая на геолога глаз, сказал Витя, — у нас с Колей в рюкзаке осталось немного хлеба и сала. Возьмите, пожалуйста. Если разделить понемногу, то, пожалуй, хватит на весь отряд.

Не дожидаясь ответа, Витя бросился в палатку и вернулся с узелком, завернутым в тряпочку Коныча.

— Это отлично! Ты, Витя, даже не представляешь себе, как это отлично! — радостно заговорил геолог, подбрасывая на руке узелок. — Мы с Левшой и Колей, не говоря уже о Фиме, в походе какую ни на есть еду всегда раздобудем, а вас с Наташей и Володей теперь я могу оставить совершенно спокойно. Даже если мы и застрянем где-нибудь на длительное время. Наташа, возьми на учет! — передал он узелок девушке.

— Мне не надо! Мы утром так сытно позавтракали, что теперь дня два есть не захотим, — сказал Витя и открыто посмотрел прямо в глаза геологу. Кажется, никогда в своей жизни он не чувствовал себя так хорошо, как сейчас.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

— Тпру, Добрый! Прибыли! — Коныч натянул вожжи. Добрый утвердительно мотнул головой и остановился в двух шагах от малохатки.

— Эй, сони! Поднимайтесь! — соскочила с двуколки Ариша. — Мы вам привезли деньги!

— Которые по телеграфу капитан прислал! — подхватила Саня-хозяйка.

Девочки одновременно ворвались в узенькую дверь избушки.

— Витя!

— Коля!

Столбик пыли заиграл в ярких лучах солнца, хлынувших в открытую дверь. Разноцветные искорки закружились над пустыми лавками с волчьими шкурами, над стопкой книг из Лехиной библиотеки.

— Никого, — изумленно протянула Ариша.

— Может, куда вышли на минутку? — зачем-то заглянула под лавку Саня.

— Расписку не забудь получи! — согнувшись, втиснулся в избушку Коныч.

Оглядев пустую комнату, почтарь как ни в чем ни бывало продолжал:

— Раз книги тут, значит, Леха был. Леха — библиотекарь. Моряков с собой забрал. Не иначе как на бату к Теплому озеру подался — оттуда до района рукой подать. Вам теперь домой пешком двигаться. А я по службе еду, — значит, по расписанию. Деньги на «Богатырь» перешлете.

— Как на «Богатырь»? — Ариша даже задохнулась от такого предложения. — Ребята будут бродить по Камчатке без копейки денег, а я с их деньгами потихоньку отправлюсь домой! Дедушка Коныч, милый, вы ведь, наверно, знаете, где можно раздобыть бат или лодку. Я на бату могу управляться, как заправский камчадал, — скороговоркой добавила Ариша. — А Саня пойдет в «Приморье», предупредит наших, чтоб меня не ждали…

— Еще что? Думаешь, Саня-хозяйка на лодке хуже тебя веслами сработает? — обиделась Саня. — Спросила бы отца, как Саня в море на шлюпке ходит и в штиль и в шторм.

— Ну-ка, цыц, юбочная команда! Ладно, приморцам сам позвоню по телефону. Дорога на Теплое озеро одна — не спутаете. Шлюпчонку тут километрах в четырех у рыбарей раздобудем — у низового переката, они сейчас берут нерку. Вдвоем оно полегче будет — одна на веслах, одна на руле.

— Коныч! — повисли обе девочки на шее почтальона.

— Библиотеку Лехину с собой захватите. Человек вам спасибо скажет, — уже выходя из избушки, посоветовал Коныч. — Да и не дело книжкам беспризорным тут валяться, когда их люди ждут где-то. А с Лехой вам на реке никак не разминуться.

— Возьмем, дедушка Коныч, возьмем обязательно, — пообещали девочки.

— Ну и ладно.

Почтарь выпряг Доброго из двуколки, спутал ему перевязью передние ноги и пустил пастись в сочную береговую траву. Затем приспособил за спину кожаную почтарскую сумку и, сопровождаемый Аришей и Саней, двинулся вниз по реке к низовому перекату.

* * *

Старенькая рыбачья лодка основательно протекает. Ариша, накренившись на правый борт, упрямо черпает воду консервной банкой и выплескивает ее в быстро бегущую навстречу лодке реку.

— Черпай веселей! Видишь, уже вся юбка в воде плавает, — командует Саня-хозяйка. — Тут нужно работать руками, это тебе не автоматика.

Саня гребет короткими рыбацкими гребками. Но берега словно зацепились за лодку — почти не продвигаются назад. Пот заливает девочке глаза, но вытереть его нет возможности: стоит перестать грести — и бурное течение сразу сносит лодку обратно.

— Вот переменимся местами, посмотрю, как ты будешь откачивать! — обижается Ариша. Она ставит на дно лодки банку и подбирает мокрый подол юбки.

Вода поступает все сильней и сильней. Наверное, потому, что она становится все теплей. А может, расходятся прогнившие от возраста швы? Эти артельные такие жадные — не могли дать лодку поновей. И у Сани от усталости затекли руки. А тут еще прямо по носу лодки вырос островок и река обтекает его двумя стремительными потоками. Разве их одолеешь?

— Ариша! — после долгой паузы говорит Саня.

— Чего еще?

— Давай попробуем на веслах вдвоем. Одной не выгрести.

— А черпать?

— Пока остров пройдем, авось не потопнем.

— А книжки?

Саня понимает, что ее предложение неприемлемо. Действительно, стоит Арише перейти с кормы даже на середину шлюпки, вода хлынет в нос, под библиотеку-передвижку.

— А может, причалим? — неуверенно говорит Саня.

— А потом?

— Законопатим щели. Которые побольше.

— А чем?

— Чем, чем! Найдем чем. — Саня какое-то время гребет молча. Она видит, что Ариша обиделась. Это ясно по коротким рубленым вопросам многословной обычно Ариши. — В крайнем случае, если не найдем мха или там чего еще, косынки нам зачем? — пробует Саня найти тему для перемирия.

— А гнус?

Нет, такого разговора Саня дальше не может вынести. Она резко разворачивает лодку и делает несколько сильных гребков. Лодка с металлическим скрежетом вползает носом на пологий берег.

— Ну и ладно! — соглашается Ариша и первая выскакивает на берег. Остров у берега гол и каменист, но в глубине его видны густые заросли кустарника. Девочки без слов берут из лодки пачки книг и несут их вглубь острова. Там укладывают на плоский, как стол, камень.

— Ну, пошли поищем мох или шеломайник, — говорит Ариша.

Не так это просто снять с головы и пустить на конопаченье лодки капроновую «газунку», предмет зависти многих приморских девчонок. Да и комары без косынки жить не дадут. Девчонки возвращаются к лодке и пробуют вытянуть ее повыше на берег — не будешь же конопатить в воде. Но лодка как приклеена.

— Ты тяни, а я подтолкну, — Саня входит по колено в теплую воду и, наваливаясь всем телом, пробует столкнуть с места тяжелую посудину. Но то ли лодка уселась днищем на острый камень, то ли девочки окончательно обессилели, сдвинуть ее им не удается ни на один сантиметр.

— Тяни ты сильней! На себя тяни! — командует Саня.

Ариша, дернув раз-другой, бросает на камни тяжелую цепь.

— Ты что, не слышишь?

— Не слышу, — говорит Ариша и деловито начинает выжимать воду из мокрого подола юбки.

— А я так и буду тут по колено в воде стоять?

— Нравится, так стой.

— Ну, и черт с ней, — говорит Саня скорей сама себе, чем Арише, — Стоит, как припаянная. Давай немножко отдохнем, потом еще попробуем.

— Разве что водяной поможет, — говорит Ариша.

— Ладно… — Саня выбирается на берег. Теперь и у нее юбка, вся мокрая. Она вынимает из кармашка коробку спичек, осматривает, не промокли ли.

— Обед варить собралась? — спрашивает Ариша.

— А хоть бы и так. Было бы из чего! — Саня усаживается около книг на ровный, нагретый утренним солнцем камень. Не говоря ни слова, рядом с ней садится и Ариша. Теплый камень притягивает к себе усталых девочек как магнитом. Почему бы, в самом деле, немножко не отдохнуть? Первой растянулась Ариша. Потом не выдержала и Саня. И не прошло минуты, как обе рыбачки погрузились в целительный сон.

Сколько времени они проспали? Час или пять минут? Это осталось тайной. Но проснулись обе одновременно, как по команде.

— Ариша! — вдруг не своим голосом завопила Саня. — Ариша! Лодка!

— Ну, чего орешь? Сейчас пойдем и вытащим, — протерла глаза Ариша. Однако стоило ей взглянуть на берег, как сон мгновенно улетучился. Лодки не было. Не видно ее было и на реке. Девочки растерянно поглядели друг на друга.

— Что же будем делать? — побледневшими губами спросила Ариша.

— Не знаю. Наверно, пока мы спали, тут кто-то был, — шепотом заговорила Саня. — Нашу лодку кто-то украл.

— В наших краях такого не бывает, — отвергла предположение Сани Ариша.

— Тогда где же лодка?

— Морячка! А ты ее закрепила? Течением ее расшатало — вот сама и снялась. И ушла себе вниз по течению. Шляпа ты, а не морячка.

— Такая же, как ты рыбачка, — огрызнулась Саня. — Обе мы проспали лодку, так нечего валить одна на другую. Давай-ка быстро в воду. Переплывем на тот берег и побежим вниз по течению. Может, догоним. А не догоним, все равно по пути к дому.

— А книги?

— Нашла время о книгах думать. Никуда не денутся.

— Ну и плыви!

— А ты?

— Я Лехину библиотеку не брошу!

— Вот я как побросаю их в воду, — схватила кипу книг Саня.

— Не смей! — вцепилась в Санину косу Ариша.

— Больно! Ты что думаешь, я всерьез?

— А что ж обманываешь?

— Нет, правда, так и будем сидеть около книг? Комар заест. Ты чего там ищешь?

— Хворост. Сушняк.

— Зачем?

— Плот вязать будем. Погрузим книги — и поплывем.

— Умеешь?

— В кино видела. Техника несложная. Смотри, — Ариша, взяв несколько веток, уложила их в ряд. Затем другими ветками стала переплетать их поперек, как плетут из лозы корзины. — А по бокам коряги укрепим — книги и одежду выдержит, а мы держаться за него будем, так и переплывем.

Не говоря больше ни слова, Саня тоже нырнула в кустарник.

— Ты куда?

— А где тут на открытом месте хворост?

— Не уплывешь?

— Не знаю, как приморские, а заревые товарищей в беде не бросают! Эх, нам бы автоматический топор да пилу. Руками много ли наломаешь?

— Опять дразнишься? Плыви ты в самом деле лучше на тот берег! Обойдусь и без тебя. Думаешь, мне неохота бросить к лешему эту обузу, — кивнула Ариша на книги, — и бежать за Лехой вдогонку? Ведь пока мы тут сидим, Леха уже может отправить ребят дальше в район. Тогда вся наша прогулка впустую. Но по острову далеко не пробежишь, а переплыть на тот берег я не смогу. Не сумею.

— Плавать не умеешь?

— Не умею, — отвернувшись в сторону, призналась Ариша.

— Ну, так бы сразу и сказала, а то «не брошу библиотеку». Давай собирай хворост.

— А может, ты все же одна поплывешь? Пойдешь по берегу за ребятами, а я пока свяжу плот, — сказала Ариша. — Эх, догнать бы их скорей. Хоть бы тайга отозвалась… Э-э-эй! Леха! Коля! Витя-а-а!

— А-а-а, — донеслось с противоположного берега.

— Слыхала? — замерла Саня. — Эхо?..

— Тайга надо мной смеется. Хороша рыбачка — плавать не научилась, — грустно сказала Ариша.

— Ариша, я не буду больше тебя дразнить. Давай вместе вязать плот, — мягко сказала Саня. — А за сколько мы его свяжем? За два дня? За три? А ведь нас тоже будут, наверно, искать. Коныч расскажет, куда мы отправились, — день-другой пройдет, нас и хватятся! Может, на моторке придут. А пока не пропадем. Я могу рыбу прямо руками ловить. Как медведь лапой! Ты видела, как медведь ловит рыбу? Сядет на перекате, кета мимо проплывает — он ее лапой, хвать… и через голову бросает на берег. Набросает целую кучу. А камчадалы подойдут да и унесут всю рыбу. Медведь оглянется — нет рыбы. Он и давай опять ловить. Так целый поселок и выполнит рыбозаготовки на всю зиму.

Саня видит, что ее рассказ отвлек Аришу от грустных размышлений. Девочка улыбается. Ломает ветки и продолжает плести плетенку для плота. Саня деловито помогает, выбирая в кустарнике наиболее длинные жерди.

— «Курилка»-то не дует больше, — говорит Ариша.

— А ты веришь, что это нам эхо отвечало? — продолжила свою мысль Саня. — Может, нас уже ищут. Давай покричим в два голоса: ты дискантом, я баритоном, получится вроде как корабельная сирена — на два тона.

— Ого-го-го, — приложив рупором ладони, закричали девочки.

— Ау, — явственно донеслось из тайги.

— Человеческий голос, слышишь? Давай повторим еще!

Призыв девочек несется над рекой, проникает в таежную глушь на противоположном берегу и сливается с ответным зовом мужских голосов. Приглушенные расстоянием, они кажутся девочкам удивительно музыкальными и мощными.

— Дядьки, — говорит Саня. — Близко. На том берегу. Давай кричать, что мы здесь, на острове. Или лучше костер запалим. Видишь, хорошо, что спички не намокли.

Ариша молча взяла у Сани коробок спичек и подожгла приготовленный для плота сушняк. Сухие ветки вспыхнули мгновенно. Сноп искр полетел к Лехиной библиотеке.

— А книги! Не допускай огонь, — оттащила в сторону пачки Саня.

— Давай лучше на берег, — говорит Ариша. — И нас там будет виднее, и все равно, когда за нами придут, нужно будет перетаскивать.

Взяв книги, девочки потащили их к месту, где раньше стояла лодка, сложили на груду камней. Саня взяла большой плоский камень и бросила его о скалу.

— Ого, как грохнуло, прямо зенитная батарея, — засмеялась Ариша. Она тоже нагнулась и взяла камень.

Девочки изо всех сил швыряли камни в скалу, заглушая крик человека на том берегу.

— А ну, тихо, — остановила подругу Саня. — Кажется, нас услыхали!

— Товарищи на острове! — совсем близко раздался голос.

— Нас заметили, нас заметили! — ликует Саня.

И действительно, на противоположном берегу, прямо напротив девочек, из тайги выскочил человек и побежал к реке. За ним, проваливаясь в бурелом, вышел другой.

— Похоже, что Леха, а кто другой — не знаю. Вроде как милиционер, — старается разглядеть людей Ариша. Но люди на том берегу вдруг повернули в сторону и снова исчезли в густых зарослях.

— Ушли! — тревожно сказала Саня. — Наверно, не Леха. Чужие.

— Нет, кажется, Леха, — неуверенно ответила Ариша. — Тут река широченная, точно не разобрать.

Но люди на том берегу появились снова, чуть ниже по течению. Они вытащили из кустов бат, впрыгнули в него, и, направляемый шестом, бат стал быстро приближаться к острову.

— Ура-а! Победа! — заорала Ариша. Как маленькие дикарки, они заплясали победный танец. — Подходят! Подходят!

Бат легко коснулся берега. Первым на берег выскочил милиционер.

— Это еще что за островитяне? — подошел он к девочкам. — У вас тут постоянная прописка или как?

— Нет, временная, — задорно ответила Саня. — Но, если бы вы не пришли, могла бы превратиться в постоянную.

— Однако, здравствуй, — узнал Аришу Леха. — Зачем нас звали?

— Леха, мы тебе твои книги привезли, — сказала Ариша. — На лодке привезли, а лодку унесло течением.

— А-а-а! Библиотека-передвижка. А-а-а! — обрадовался Леха. — А лодка ничего. Найдем лодку.

— Леха, это вы нам издалека отзывались? — спросила Ариша.

— Конечно! А ты думала, леший с тобой шутки шутит?

— А мы думали «лесий сутки сутит», — не сдержавшись, поддразнила камчадала Саня.

— Шути, шути, — беззлобно улыбнулся Леха. — Однако, садись по одной в бат. Перевезу на тот берег. Там ждать будете, пока мы с начальником вернемся… Мы с ним не просто так по тайге гуляем. По делу идем.

— Леха, а ты не знаешь, где сейчас Витя и Коля? Ведь они с тобой поехали? Коныч говорил.

— Конечно, знаю, — сказал Леха, бережно укладывая в бат свою библиотеку-передвижку. — А зачем тебе?

— Мы им привезли, деньги. Денежный перевод от капитана, — вступила в разговор Саня. — Нам нужно их скорей увидеть и отдать деньги.

— Однако, сегодня вечером увидишь. Отдашь деньги, — пообещал Леха. — Они к ночи сюда придут. И мы с ними вечером тут встретимся.

— А ты, брат, легко все загадываешь, — улыбнулся милиционер. До этого он молча прислушивался к разговору. — Не на именины к теще идешь. Не нужно загодя назначать сроки.

За словами милиционера пряталось что-то тревожное. Где сейчас мальчики? Откуда они к ночи придут? Куда идет Леха с милиционером?

— Много будете знать, скоро состаритесь! — опять улыбнулся милиционер. — А ну, марш в бат!

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Кажется, впервые за свою тринадцатилетнюю жизнь Витя так четко ощущает свою полезность для общества. Ведь не кому другому, а именно ему, Вите Шапорину, доверили охрану лагеря от возможного нападения бандитов. Ему поручено в семнадцать ноль-ноль выйти на радиосвязь с базой геологов. Это вам не какая-то ученическая работа на ключе с таким же школьником, сидящим в соседней комнате Дворца пионеров. От того, как проведет Витя эту связь, может быть, зависит человеческая жизнь, не говоря уже о питании для всего отряда.

Витя приподнял голову и грозно оглядел мертвые склоны сопки. Тишина. Ничто не нарушает каменного безмолвия. Весело светит солнце. Из палатки радиста слышен стон — и сразу в ответ журчит ласковый голос Наташи. Это Вите не поручено, но он чувствует себя настолько ответственным, что встает и заглядывает в палатку. Глаза радиста открыты, но смотрят они куда-то мимо Вити.

Наташа снова и снова считает пульс радиста. Витя уже от нее знает, что пульс неестественно замедлен. Знает он и то, что это один из признаков сотрясения головного мозга. Ничего, В семнадцать ноль-ноль Витя будет принимать по радио указания врача, и они с Наташей скоро поднимут радиста на ноги.

Главное, к Володе вернулось сознание. Не совсем, конечно, он то приходит в себя, то опять забывается. Наташа говорит, что Володю все время тошнит, и это очень опасно. Почему опасно, когда тошнит, Витя не понимает. Может быть, это Наташа просто выдумала. Вот в семнадцать ноль-ноль он все узнает.

Витя снова подсаживается к костру, подкладывает ветки. Ветки сырые — дымятся. Но это как раз и хорошо: не будут наседать комары. А который сейчас час? Наверно, прошло не меньше часа, как ушли Арсений Николаевич с Левшой и Колей.

При мысли о Коле задача охранять лагерь начинает казаться Вите менее героической. В самом деле — сидит он себе около костра, помешивает палочкой золу, а в это время Коля принимает участие в задержании «старателей». Интересно, будут «волки» сопротивляться или сразу послушаются Арсения Николаевича? А куда потом девать их в лагере?

Витя знает, что на все эти вопросы ему не получить ответа, но от этого вопросов меньше не становится.

Он идет к палатке геолога посмотреть, который час. Что такое? Ему явственно послышался далекий шум самолета. Нет, не вертолета, Витя отличает добродушное урчание вертолетов от самолетного посвиста. Над их дачей в Мельничьих Ручьях вертолеты летали днем и ночью, даже спать мешали.

Шум самолета надвигался, казалось, со всех сторон. Не успел Витя определить его направление, как самолет на бреющем полете пролетел над лагерем и исчез за сопкой.

На шум самолета из палатки выбежала Наташа.

— Наш! Наш! Наш летит! — закричала она. — Наверно, привез продукты. Сейчас вернется и произведет сбрасывание. Нужно дать ему точный ориентир. Скорей!..

И опять, как в свое время в рулевой рубке на «Богатыре», Витя слышал русские слова, но не понимал их значения, — что такое сбрасывание? Как нужно дать ориентир?

— Ну, что стоишь, как надгробный памятник? — отодвинула девушка от костра недоумевающего ленинградца.

Набрав охапку шеломайника, Наташа бросила его в огонь. От костра повалил густой дым. Он столбом поднялся над лагерем, и тотчас же из-за сопки, только теперь с другой стороны, опять вывернулся самолет. Теперь и Витя видит, для чего нужен ориентир. Самолет пошел прямо на дым. Витя даже голову втянул в плечи, так низко пронеслась ревущая машина. И сразу в нескольких метрах от лагеря, на каменном плато, поднялся белый столб.

— Мука! — крикнула в отчаянии Наташа. — Пропала наша мука!

— Где мука? Какая мука? — ничего не понимая, спросил Витя.

Наташа трагическим жестом указала на медленно оседавшие белые столбы пыли. Витя кинулся к месту, где только что были беззвучные взрывы. На покрытых белой пылью камнях валялись клочья мешковины. Но и на самолете, очевидно, заметили неудачный результат сбрасывания. На третий заход самолет шел уже гораздо выше, вдоль бурной порожистой речушки, бежавшей чуть пониже лагеря.

Вите сверху хорошо видно, как от самолета отделились один за другим три предмета. Как бомбы в кинофильме о Великой Отечественной войне. Первый и второй попали прямо в речку. Несколько раз подпрыгнув, они заскользили по поверхности воды, совсем как в детской игре плоскими камешками «дед бабу перевез». И затонули. Третий предмет, размером побольше, плюхнулся с каким-то чавкающим звуком на береговые камни.

— Скорей, а то не найдешь! — закричала Наташа и, в чем была одета, прыгнула в воду.

Витя на ходу сбросил почтарские сапоги (вот когда сказались преимущества их размера), закатал выше колен брюки и, осторожно ступая босыми ногами по острым скользким камням, тоже полез в быстрину. Вода показалась ему нестерпимо холодной. Инстинктивным движением Витя дернулся обратно к берегу, но в этот момент Наташа обернулась — она уже была на середине речки, и Витя так и замер, как аист, на одной ноге. А ведь в Охотском море, куда юнга, не раздумывая, нырял за Саней, вода, наверное, не была теплее.

Стиснув зубы, Витя двинулся против течения. К счастью, речка оказалась неглубокой. Но быстрое течение сбивало с ног, и через несколько шагов Витя, сам не зная как, очутился на четвереньках.

Наташа еще раз обернулась и что-то крикнула.

Витя попробовал выпрямиться, но ничего не понимающая река вновь поставила его в унизительное положение четвероногого животного.

Наташа разыскала мешок и старалась извлечь его на поверхность. Мешок был чуть поменьше девушки, и поднять его над водой у нее не хватало сил. Но ведь можно вытащить его на берег не поднимая над водой. Витя отлично понимает — нужно только приподнять мешок ото дна и, используя закон Архимеда, тащить к берегу в полупритопленном состоянии.

Если для Вити вылавливание из речки муки было откровением, то для Наташи это дело ее профессии. Неважно, что она ее только начинает. Каждый участник геологоразведочных экспедиций обязан знать, что вода для мешка муки не страшна. Образуется под мешковиной из теста корочка, а внутри муке хоть бы что. Правда, если мешок не прорвался при сбрасывании. А уж если прорвался…

— Подождите, я вам помогу! — Видя Наташины потуги, Витя не мог не прийти к ней на помощь.

— А второй мешок останется рыбам? — спросила девушка.

— Второй? Вот он, второй! — совершенно случайно Витина нога наткнулась на второй мешок муки. Ухватив его за обвязанные шпагатом «уши», Витя весело поволок мешок прямо по каменному дну к берегу.

— Смотри не порви, — строго предупредила Наташа.

Ну, нет! Наташа, очевидно, даже не представляет, чем для Вити является этот мешок. Это не просто тара, заполненная мукой. Это и романтика похода, и его утверждение в жизни. Ведь Витя не только, поборов себя, полез в холодную воду (вот бы мама увидела!) и выудил из нее муку. Мешок ведь прислан отряду с базы по его, Витиному, радиосигналу.

От берега до лагеря мешки отнесли вдвоем — сначала Наташин, потом Витин. Третий тюк оказался кожаным мешком с оленьей тушей. И хотя после удара о камни туша превратилась, по определению Наташи, в мешок с костями, она обещала к приходу товарищей напечь таких лепешек с жареной олениной, что пальчики оближешь.

Витя мог бы без конца слушать гастрономические пояснения, но в палатке застонал радист. Конечно, она там нужней, да и промокла выше пояса. Витя тоже промок, но для чего ж на свете существуют костры? Взяв несколько сучьев, Витя подбросил их в затухающий костер и вновь заступил на вахту защитника лагеря от всевозможных опасностей.

* * *

— Кажется, здесь! — сказал Коля. Вот внизу озерко, в котором крючконосый промывал золото, вот песчаное дно бывшего русла, где работал в яме его напарник.

По сигналу юнги маленький отряд остановился. Все прислушались. Вначале Коле показалось, что он слышит характерные похлопывания руки об лоток. Но нет. Ни один звук не доносится со стоянки «старателей».

— А ты не ошибся? — тихо спросил Арсений Николаевич.

— Мабуть, «вовки» сплять?! — высказал предположение Левша.

— Ну что ж, придется разбудить, если спят, — сказал Арсений Николаевич и осторожно пошел к стоянке. Стараясь наступать на носки, чтобы не шуршать песком, за ним, след в след, зашагали Левша и Коля.

Теперь Коля уже уверен, что он не ошибся. Уже отчетливо видны закопуши, спускающиеся тремя ровными рядами к озерку, а вот и потухший костер, и около костра две кучи зеленого шеломайника — постели «старателей».

Геолог подошел к костру и опустил руку в серую золу. Зола уже остыла, но это не был мертвый холод давно угасшего костра. Геолог понял, что костер потушен сравнительно недавно. Еще ни одна утренняя роса не спрессовала поверхность золы, мягкий воздушный пепел разлетался от малейшего дуновения.

Арсений Николаевич беспокойно огляделся по сторонам. «Волки» могли, конечно, не найдя золота, перебраться на другое место, могли и совсем уйти, разуверившись в успешности своей «экспедиции»…

— Ось, дивiться, — прервал тревожные мысли геолога Левша. Нагнувшись, матрос вытащил из-под каменного навеса упрятанный под ним деревянный лоток. Вид лотка еще более обеспокоил геолога. Лоток не успел даже как следует просохнуть, — значит, им пользовались каких-нибудь несколько часов назад. Кажется, самые худшие предположения Арсения Николаевича подтвердились: «волки» отправились на охоту! А в лагере больной радист, девушка и Витя — по сути, совсем еще ребенок.

— Товарищи, давайте-ка быстренько обратно! — заторопился Арсений Николаевич. — Пошли!

— Ни с места! Руки вверх! — раздалась грозная команда.

«Волки»!!! Значит, дичь перехитрила охотников. Значит, пока геолог с Колей и Левшой щупали золу, осматривали лоток, «волки» устроили засаду и захватили врасплох своих преследователей! Скрываясь за скалами, невидимые с места своей бывшей стоянки, они могли теперь безнаказанно расправиться с маленьким отрядом.

Но не страх придавил к земле геолога, а стыд. Нужно же дожить до седых волос и оказаться таким простофилей! На Дальнем Востоке каждый ребенок знает, что дичь часто преследует своего охотника. Идет по следам охотника уссурийский тигр, устраивает на охотника засаду и рысь. Как же он посмел не предвидеть, что это может произойти и с «волками»? Как он мог подставить под удар мерзавцев матроса, доверившегося, ему, мальчика, да и весь шлиховой отряд?

Совсем иначе отреагировал на команду «руки вверх» Левша. Звериным прыжком матрос прыгнул за камень и занял оборону. В сторону окрика направились вороненые стволы централки.

Коля метнулся было за матросом, но, оглянувшись на замершего у костра Арсения Николаевича, так и остался стоять между геологом и камнем, за которым засел Левша.

— Бросай оружие, иначе стреляю! — послышался тот же голос.

— Не надо стреляю! Однако, не «волки»! Однако, другой люди! — раздался громкий крик, и из-за скалы выскочил Леха. — Коля! А-а-а! Коля! — бросился он к юнге.

— Леха?! — обрадовался юнга.

— Конечно, Леха, — радостно засмеялся библиотекарь, — А ты кто думал?

— А я думал, «волки», — признался юнга.

— Э, да вы, кажется, знакомцы! — опуская в кобуру пистолет, из-за скалы вышел милиционер. — Сержант службы охраны общественного порядка Волков, — отрекомендовался он Арсению Николаевичу. — Ваши документы.

— Пожалуйста, — протянул свой паспорт геолог. Он снова обрел способность шутить. — Значит, все же без «волков» не обошлось?

— Вы свои шуточки бросьте! — внимательно разглядывая паспорт, обиделся милиционер. — Чем здесь занимаетесь?

— Товарищ Левша, — вместо ответа позвал матроса геолог, — выходи из своего дота, тут все свои!

— А де ж тi, котри настоящi «вовки?» — поднялся из-за камня Левша. Матрос был одновременно и смущен своим «героизмом» и оставался еще весь ощетиненным, словно ожидая какого-то подвоха.

— Вот это-то главное, что нам всем нужно как можно скорей установить, — сказал геолог. — Товарищ Волков, я надеюсь, вы будете нас сопровождать до лагеря?

— Так точно, — подтвердил милиционер.

— Однако, нельзя девок в тайге одних оставлять, — вмешался в разговор Леха. — Нельзя, если в тайге «волки»!

— Каких девок? — недоумевающе спросил Арсений Николаевич. — Конечно, нельзя, — сразу согласился он, когда Леха рассказал; что у бата с библиотекой-передвижкой остались девочки Ариша и Саня с деньгами для ребят с «Богатыря».

— Арсений Николаевич, — сказал юнга. — Разрешите мне с Лехой пойти за девочками? Я теперь и ночью найду в лагерь дорогу.

— Ночью — это, конечно, хорошо. Только постарайтесь вернуться в лагерь до наступления темноты, — согласился с предложением юнги геолог.

— Есть вернуться в лагерь до наступления темноты, — вытянулся Коля.

— Конечно, правда, — подтвердил Леха.

* * *

Арсений Николаевич оказался прав. Костер «старателей» погас совсем недавно. Неизвестной геологу тропинкой они карабкались к вершине сопки в то самое время, когда отряд Арсения Николаевича спускался вдоль русла в низину. Неудачные промывки, как видно, не обескуражили «старателей». Значит, искали не в том месте.

Обнаруженный ими лабаз у вершины сопки, работа там же шлихового отряда Арсения Николаевича, лагерь, который они давно заметили, подсказали крючконосому, что поиск золота будет правильней производить повыше. Иначе зачем бы запасы продуктов для поисковых партий закладывались так высоко.

Появившийся у вершины сопки самолет застал «старателей» недалеко от лагеря. Вначале они не обратили на него никакого внимания — мало ли самолетов летает над Камчаткой! То, что самолет низко пронесся над лагерем, тоже их не удивило — это могло произойти случайно. Но второй заход насторожил крючконосого. Устроившись удобно на скале (можно ведь немного и отдохнуть), он стал внимательно наблюдать за действиями летчика. Так и есть. Предположения матерого хищника оправдались: самолет что-то привез в лагерь. Когда же в воду один за другим упали мешки, он уже знал наверняка: продукты. Такое сбрасывание ему уже не раз приходилось видеть и на далекой Колыме, и в холодной Якутии.

Сейчас в воду бросится все население лагеря. Но за мешками полезли в воду только маленькая девушка да какой-то мальчишка. Крючконосый понял, что взрослых в лагере нет.

Фарт сам сыплется с неба. Только дурак пройдет мимо и не воспользуется. Нет, крючконосый не такой.

Тестолицый не сразу уловил мысль своего дружка, но когда тот растолковал, как легко они могут пополнить свои запасы, — кто же не одобрит?

Они дождались, когда мешки оказались сложенными у палатки геолога, и двинулись прямо к лагерю. План, как всегда, разработал крючконосый, и был он дерзок и прост. Спокойно, прогулочным шагом подойти к палаткам, взять мешки с продуктами и так же медленно удалиться. Мальчишка, который валяется у костра на надувном матрасе, не помеха; девушки нигде не видно; наверно, отправилась переодеться после «ванны» в палатку.

— Топай, как по проспекту, — прошипел крючконосый, когда они подошли совсем близко к лагерю. Сам он шел чуть-чуть позади дружка, укрытый на всякий случай его широкой спиной. — В лагере одна чувиха да какой-то щенок. Берем по мешку, и будь здоров. Шухер никто поднимать не станет. Ну, а если щенок заскулит… — Он так выразительно сжал свой кулак, что тестолицый только удовлетворенно фыркнул. Он понимал своего друга с полуслова, и больше никакой команды ему не требовалось.

Лежа на великолепном матрасе геолога, Витя смотрел в небо. Мальчик наслаждался заслуженным отдыхом. Еще бы. Ведь к его героическим поступкам добавилось выуживание из ледяной воды мешка с мукой. Витя обдумывал очень сложный вопрос: как рассказать обо всех случившихся с ним приключениях ребятам с Кронверкского проспекта — рассказать, чтобы они ему поверили? Он мысленно подставлял себя на их место, и все получалось: рассказ похож на «придумку» — как ребята, чтобы не обидеть друзей, называли обычно хвастливые сказки о несовершенных подвигах.

Тень, упавшая на него, не обеспокоила мальчика: наверно, зачем-то вышла Наташа из палатки. Наташа была такая необычная, что все ребята с Кронверкского мгновенно отступили. Витя повернул голову и увидел рядом с собой «волков». Не узнать их или с кем-нибудь спутать он не мог.

Два страшных лица в кровавом отблеске догорающего на берегу реки костра запечатлелись в мозгу мальчика, наверно, на всю жизнь. Страх, липкий, подленький страх, приковал Витю к матрасу. Страх заставил его закрыть глаза и притвориться спящим. Это было единственное действие, которое Витя мог заставить себя произвести. И это было легко, так как страх парализовал все тело. Сквозь прикрытые веки Витя видел, как первым нагнулся над мешками тестолицый. Он легко подбросил себе на левое плечо мешок с мукой, а мешок с олениной зажал под мышкой. Второй мешок взял крючконосый. И опять Вите показалось, что он наяву видит какой-то фильм, только теперь не из времен Отечественной войны, а из жизни американских гангстеров. Фильмы, на которые не пускала его мама, и поэтому их так хотелось посмотреть.

Не оглядываясь, делая вид, что не замечают застывшего в страхе мальчика, похитители двинулись из лагеря. Шли они так же медленно, как и раньше, только теперь чуть впереди был крючконосый, оставляя между собой и лагерем мощное прикрытие — тестолицего.

Витя почувствовал, как ослабевает страх и на его место приходит жгучий стыд. Вот Коля разве пролежал бы так тихонько на матрасике? Он бы наверняка что-то сделал, но не дал бы ворам уйти с добычей. Это называется оставлен для охраны лагеря и Наташи. Вот о каком «героизме» ты расскажи ленинградским ребятам. Нет, об этом ты будешь молчать. Ты сделаешь вид, что забыл об этом.

Спина тестолицего с мешком раскачивалась все дальше и дальше. Стоп, а что говорил Арсений Николаевич? «При малейшей опасности дать сигнал в воздух красной ракетой». Он показал Вите, как зарядить ракетницу патроном с ракетой и как выстрелить. А может, позвать Наташу? Крикнуть ей: «Наташа, воры уносят вашу муку!» Нет, это сделать Витя не в состоянии. Да и чем сможет помочь Наташа?

Витя представил себе Наташу рядом с верзилой тестолицым, себя, трусливо прячущегося за ее спиной, и даже зажмурился.

Но что же делать? Дать сигнал! Скорей дать сигнал! Это единственное, на что еще Витя может быть способен.

Мальчик скатился с матраса и ужом скользнул в палатку геолога. Ракетница была на своем месте. Дрожащими руками он перегнул пополам пистолет, вставил в ствол патрон с ракетой и выскочил из палатки. До грабителей уже было шагов двадцать. Еще немного, и они скроются за скалой.

— Положи муку! — неожиданно для себя крикнул Витя. Вернее, не крикнул, а прохрипел, так как голос не хотел слушаться своего хозяина.

Грабители даже не обернулись.

— Я кому сказал, положи муку! — еще раз крикнул Витя.

«Старатели» и ухом не повели, но на Витин крик из палатки радиста выбежала Наташа. Увидев грабителей, девушка только охнула и, словно онемев, уставилась на мерно покачивающиеся на их плечах мешки широко открытыми изумленными глазами.

И снова Витя попал в кинофильм. Теперь это была граница, на которую напали враги. Его самого не было в момент нападения, но вот он вернулся и видит уходящих врагов, которые уводят с собой через границу Наташу.

Ракетница сама собой поднялась в Витиной руке, но вместо того, чтобы выстрелом в воздух дать сигнал опасности, Витя направил дуло в грабителей. Он почувствовал, как палец нажал спусковой крючок и грохот выстрела, многократно отраженный эхом, прогремел по сопке. И вслед за этим раздался вой тестолицего. Ракета угодила ему прямо в могучий зад и взорвалась красным сигнальным огнем.

Бросив на камни мешки, перепуганный грабитель покатился по земле, потом вскочил на ноги и с неожиданной легкостью помчался, не разбирая дороги, по склону сопки.

Потеряв защитную спину тестолицего, крючконосый растерянно оглянулся. Размахивая еще дымящейся разряженной ракетницей, прямо на него бежал мальчишка.

— Ах ты, змееныш! — ощерился крючконосый. Быстро опустив на землю мешок, он нагнулся над грудой образцов, высыпанных Левшой из рюкзаков радиста, и, схватив кусок кварца, запустил им в бегущего мальчика.

Вите показалось, что он на бегу ударился головой о каменную стену. Он не почувствовал боли, только в глазах замелькали тысячи искр да солнце стало почему-то багрово-красного цвета. Не выпуская из рук ракетницы, Витя упал и потерял сознание.

И в тот же момент страшный удар матросского кулака сбил с ног бандита. Услыхав Витин выстрел, Левша, опередив на добрую сотню метров своих спутников, только на секунду опоздал, чтобы остановить руку преступника.

Не взглянув на нокаутированного, матрос подбежал к мальчику. Из рассеченной над бровью раны тоненькой струйкой пульсировала кровь.

Матрос достал из кармана носовой платок и бережно обтер Витино лицо — глаз, кажется, цел. Левша зажал пальцем ранку, чтобы остановить кровь.

— От зверюга, що зробив с дитиной, — приговаривал он, прислушиваясь к дыханию мальчика. — Це ж треба немати сердця, щоб дитину таким каменюкой!

Он отшвырнул ногой валявшийся тут же кварцевый осколок, который упал прямо к ногам подбегавшей Наташи.

Девушка машинально нагнулась, подобрала кусок породы и подошла к матросу:

— Что с мальчиком?

— Да ось бачишь? Трохи не убив! — склонился Левша над Витей.

— Бедный! Это ведь он меня защищал! — заплакала Наташа.

— Та кинь ты каменюку! — ткнул пальцем матрос на зажатый в Наташиной руке кварц.

Девушка только сейчас заметила, что она продолжает сжимать острый камень, и уже хотела выбросить его подальше, как вдруг ощутила, что кварц необычно тяжелый. Она покачала его на ладони и привычно поднесла к глазам. В лучах заходящего солнца кусок кварца светился мутно-рыжим цветом, обозначавшим наличие золота. Нет, это были не чуть заметные блестки первых шлихов. Это было настоящее промысловое золото. Крючконосый своею собственной рукой швырнул в мальчика свою несбывшуюся воровскую мечту.

— Откуда этот кварц? — еще не веря себе, прошептала девушка.

— Та он, мабуть, з Володiных рюкзакiв, — оглянулся матрос на рассыпавшиеся образцы.

— Из Володиного рюкзака? — последние сомнения исчезли. — Жила! — крикнула Наташа. — Левша, милый, жила!

— Та нi, жила, здаеться, цiла — тiльки кожу пробив. Це скоро заживе, — приподнял Витину голову матрос.

— Ты ничего не понял! — звонко рассмеялась Наташа. — Наш отряд нашел жилу. Ты понимаешь, настоящее большое золото!

Конечно, это подло смеяться, когда на руках у Левши раненый мальчик, когда в палатке лежит разбившийся Володя. Это Наташа отлично понимала, но что же делать, если она не может сдержать радостный, рвущийся наружу смех?

— А де ж то золото? — заражаясь Наташиной радостью, спросил Левша, поднимая Витю на руки.

— Вот, смотри! — поднесла девушка к лицу матроса кварц.

Рыжие крапинки никак не показались матросу значительными. Наоборот, они даже скорей его разочаровали. Большое золото представлялось всегда Левше в виде россыпи ослепительно сияющих слитков, — в крайнем случае, горкой золотого песка. Но ведь не зря эта маленькая дивчинка училась по золотому делу в школе. Наверно, раз она так говорит, значит, действительно отряд напал на настоящее золото.

— А може, и справдi золото, — сказал Левша, осторожно поднял Витю и направился к палаткам.

Наташе не терпелось скорей вооружиться бинокуляром и молотком, чтобы обследовать все принесенные радистом образцы.

Девушка еще раз потрогала в кармане комбинезона ценную породу, и ей показалось, что от кварца исходит тепло.

В палатке Левша опустил Витю на койку-раскладушку, взял полотенце, вылил на него из фляжки воду и положил на голову мальчика.

Витя открыл глаза и огляделся.

— А «волки» ушли? — спросил он, узнав склонившегося над ним матроса.

— «Волки»? — переспросил Левша. Он совершенно позабыл о сбитом им с ног крючконосом. — Наталко! — крикнул он девушке. — А ну, побудь с хлопцами, а я пiду подивлюсь. Як воно там.

Матрос выбрался из палатки и огляделся. Там, где оставался лежать крючконосый, никого не было. Не было его видно и на склоне сопки.

— Та куды ж це вiн подiвався? — бормотал матрос, заглядывая за все камни, которые могли бы послужить укрытием. Бандит словно провалился сквозь землю, не оставив после себя ни малейшего следа, кроме разорвавшегося при падении мешка с мукой.

Левша привычными пальцами взял щепотку муки. «Крупчатка», — отметил он, прислушиваясь, как скрипит она между пальцами. Громкие детские крики вниз по течению речушки вернули матроса к действительности.

— Однако, держи! Однако, «волки»! — вырвался из шумной разноголосицы детских голосов чей-то знакомый голос. «Леха!» Как сюда попал библиотекарь — матросу уже некогда было гадать. Он помчался вниз по склону на шум голосов.

* * *

Крючконосый скоро пришел в себя. Лежа лицом к палаткам, он, чуть приоткрыв глаза, стал незаметно наблюдать за матросом и девушкой. Крик девушки о золотоносной жиле придал грабителю сил. Значит, золото есть. Настоящее, большое золото. Значит, они с дружком действительно не там искали. Но теперь уже крючконосый своего добьется. Он проследит, откуда принесли лагерники эти куски кварца. Он пойдет по их следам и найдет эту жилу. Но для того чтобы это сделать, надо быть на свободе. Надо как можно скорей отсюда выбраться, найти сбежавшего дружка и браться за дело.

Бандит проследил, как матрос с Витей на руках и девушка вошли в палатку, потихоньку стал отползать от лагеря. Вдавливаясь в землю, стараясь слиться с окружающими его предметами, он отползал все дальше и дальше…

Вдруг нога его натолкнулась на что-то мягкое. Крючконосый испуганно дернулся, но тут же вспомнил: это же мешок с мукой! Первой мыслью было все же захватить мешок с собой, но он тут же ее отбросил. Надо скорей смываться, пока этот верзила с пудовыми кулаками не хватился и не бросился в погоню.

Проползая мимо мешка, крючконосый злобно выругался. И дернула же нелегкая привести сюда матроса именно в это время. Ведь через несколько минут они шагали бы уже с многодневным запасом еды далеко от лагеря. Попробуй разыщи их среди нескончаемых камчатских сопок!

Однако сегодня «фарт» окончательно покинул крючконосого. Когда он решил, что расстояние между ним и лагерем уже достаточно велико, и поднялся на ноги, перед ним вдруг выросла группа ребят.

От неожиданности бандит шарахнулся было в сторону, но тотчас же взял себя в руки. Подумаешь! Испугался какого-то пионерского отряда.

Высоко подняв голову, он как можно спокойней пошел прямо на детей.

Крик опознавшего его камчадала полоснул крючконосого, как свист плетки. Мгновенно растеряв все наигранное безразличие, он съежился и бросился наутек. Стоящий на его пути мальчишка с палкой в руке не может быть помехой. Это не препятствие для спасающего свою шкуру бандита.

И действительно юнга уступил дорогу, но, когда тот с ним поравнялся, ловко просунул палку между длинными ногами крючконосого. Споткнувшись, бандит смешно замахал руками и растянулся во весь рост на прибрежной гальке.

Когда к месту «сражения» подбежал Левша, крючконосый уже был пленен по всем правилам. На каждой ноге хищника восседали Леха и Коля, а руки его были прижаты к земле крепкими натренированными руками юных рыбачек — Ариши и Сани-хозяйки.

— Не будешь больше олешек убивать, — приговаривал Леха, извлекая из-за пояса крючконосого финский нож.

— Це ж ця тварина твоего дружка каменюкой, — встряхнул Левша за шиворот крючконосого.

— Какого дружка?! Витю? — спросил юнга, чувствуя, как у него от ужаса пошли мурашки по всему телу. — Витю? Что с Витей? — ухватился он за форменку матроса. — Товарищи, если с Витей что-нибудь случилось, ведь я ни за что не вернусь на «Богатырь».

— Тю, скаженный! — освободился от юнги Левша. — Живой твiй кореш! Ну, зробив цей злидень йому пробоiну в головi. Лежить тепер хлопчiк в iзоляторi.

— Живой! В изоляторе! Леха, ведь я вам тут не нужен? Вы и без меня теперь справитесь? Левша поможет! — скороговоркой выпалил Коля и, не дожидаясь согласия Лехи, помчался к лагерю.

— Коля, подожди, и мы с тобой, — побежали за юнгой Ариша и Саня.

— А де ж це ви взялись? — наконец заинтересовался внезапным появлением ребят возле лагеря матрос. — Вы ж пiшли до теплоi рiчкi?

— Однако, пошли, но не пришли до речки, — объяснил Леха. — Девки, однако, не захотели у батишка сидеть. Спрятали книжки под батишко и пошли за нами. А сюда Коля привел. Он, конечно, хороший камчадал будет, ни разу дорогу не путал.

— А ну, Леха, дай-ка твоего пояска, — попросил Левша, подталкивая перед собой крючконосого по направлению к лагерю. — Треба його трошки спутать, а то цей ужака знов ускользне.

Взяв Лехин ремешок, матрос деловито связал бандиту руки.

— Так буде краще! — с удовлетворением оглядел он классический «полицейский» узел. — А ну, малый вперед!

— Конечно, малый вперед, — сказал Леха, поддерживая рукой сползающие без пояса брюки. — Давай малый вперед!

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

— Сопка! Сопка! Я — Земля! Я — Земля! Отвечайте, Сопка! — надрывался базовый передатчик. Радист вращал рукоятки приемника, тщетно прислушиваясь ко всем шорохам в эфире. Никаких следов «Сопки» обнаружить не удалось.

Напрасно врач ждал в семнадцать ноль-ноль передачи. «Сопка» на связь не вышла.

Конечно, молчание «Сопки» совсем не означает, что в отряде случилась новая беда. Могла испортиться рация, мог не справиться с работой случайно попавший в отряд ленинградский мальчик. Но в отряде лежал тяжело больной человек.

— Всем! Всем! Всем! — понеслись в эфир тревожные сигналы. — Нужна помощь! Нужен вертолет! Нужно спасать жизнь человека!

И сигнал был принят. Приняли его лесозаготовители с лесных делянок долины реки Камчатки, приняли рыбаки западного и восточного побережья, приняли оленеводы и охотники, приняли сельскохозяйственные артели и строители заводов. Не прошло и нескольких минут, как со всех сторон посыпались запросы: сообщите точные координаты местоположения отряда.

Группа туристов, штурмующая высоту Ключевской сопки, предложила направить своего врача пешком; оленеводческий колхоз, расположенный недалеко от Неведомой, сообщил, что до прихода врача в отряд будет направлен ветеринар с медикаментами.

Кажется, на Камчатке не осталось ни одного уголка, не откликнувшегося на тревожный сигнал.

Ничего не знал о тревоге только отряд Арсения Николаевича. Лагерь готовился к ночевке, а это было сегодня не так просто. Разместить всех в трех палатках было невозможно. Но кто же покинет лагерь на ночь глядя? О девочках и говорить нечего. Но с ними-то проще, они сравнительно сносно расположились в Наташиной палатке. К себе в палатку Арсений Николаевич поселил Колю и Леху. Витю уложили и палатке радиста. Левша, Фима и милиционер со своими подопечными остались ночевать на открытом воздухе.

Милиционер решил дождаться утра и уже устроился с максимальным комфортом. Поместив задержанных «старателей» (тестолицый тоже далеко не ушел) под скальным навесом, он развел яркий костер: во-первых, чтобы хорошо видеть арестованных, а во-вторых, чтобы не заели комары. Комары же и послужили причиной возмущения минералога. В лагере было пять «накомарников». Наташа потребовала два из них отдать задержанным «старателям», которые лишены возможности куда-нибудь укрыться и защищаться от комаров.

Когда милиционер попробовал сказать что-то о «дамских нежностях», он услыхал в ответ такую тираду о людях, человечности, что только рот раскрыл, удивляясь, как в таком маленьком теле умещается такой мощный запал. Не понимая, почему эта пичуга встала на их защиту, крючконосый только криво ухмыльнулся и первым нырнул под спасительную марлю. Примеру дружка немедленно последовал и тестолицый.

Два накомарника принадлежали безраздельно больным — радисту и Вите. Пятый должен был по очереди укрывать Левшу, камчадала и милиционера.

Впервые после падения радист, наконец, спокойно заснул, и Арсений Николаевич сказал, что это первая веха на пути к выздоровлению. Два надувных матраса заполняют всю палатку, и Коля, пристроившись рядом с Витей, старается не шевелиться, чтобы не разбудить. Коля положил руку на голову товарища. Голова горячая, — очевидно, поднялась температура. Этого еще не хватало. Нужно во что бы то ни стало раздобыть доктора. Леха говорит, что недалеко от сопки в летнем стойбище пастухов кто-то заболел и, наверно, сейчас туда пригласили доктора. Коля уже договаривался с Лехой пойти в стойбище. Глядишь, с рассветом доктор сможет посмотреть, что с Витей. Но Леха неизвестно куда исчез — неужели ушел один?

Юнга попробовал тихонько подняться с матраса, но Витя сразу открыл глаза.

— Ты не думай, что я надолго свалился, — виновато говорит Витя. — Завтра утром я уже встану, и мы двинемся в район. А что сейчас делают на «Богатыре»? Интересно, знает уже дядя, что мы ушли из «Приморья»? Коля, а может, попробовать сейчас встать?

— Не притворяйся! — нарочито грубо оборвал Коля товарища. — Намочить платок в холодной воде?

Не дождавшись ответа, он потянулся за фляжкой, намочил платок и положил Вите на лоб.

— Скоро доктор прилетит. Разрешит, тогда и поднимешься. Да ты и без доктора выздоровеешь, только слушайся меня и не крутись. Не сбрасывай… — придержал он Витину руку.

— Да нет. Свет от костра. Режет, — Витя сдвинул платок на глаза и опять, кажется, забылся. Но едва юнга привстал, сразу забеспокоился: — Коля, ты где?

— Я тут. Не крутись! — тихо-тихо заговорил Коля, как бы убаюкивая товарища. — Ты лежи спокойно. Скоро Леха придет. Он тут где-то рядом. Мы с ним будем спать в палатке у Арсения Николаевича, так что ты не беспокойся, если меня рядом не будет. Знаешь, Вить, жалко, что мы оставили в «Приморье» твой приемник. Завтра ты настроил бы его, и узнали бы мы обо всех судах торгового флота… Наши дальневосточники сейчас ушли в Арктику, а черноморцы пришли из Антарктики. А кто-то плывет сейчас в тропиках, может, даже экватор пересекает… Твой приемник такой сильный, что в него и экватор был бы слышен. И с «Богатырем» связались бы, а то эту лагерную бандуру крути-верти, а дальше ста километров никого не слышно. Эх!.. Стоять бы сейчас за штурвалом… Капитан спрашивает: «На румбе?» Рулевой, как эхо, отвечает: «На румбе двести два!» Это я запомнил курс от Петропавловска на Владивосток… Вить!..

Около палатки послышались шаги, и почти одновременно просунулись две головы — Левши и Лехи. В руках у Лехи был какой-то мешочек, который он протянул Коле.

— Однако, держи. Трава камчатская. Заваришь, Вите дашь. Пить будет. Дед пил. Здоровый стал.

— Ось де вiн був! Траву сбирав? А мене Арсенiй Нiколаевич шукать тебе налажував. А трава ця нехай полежить… Доктора скажуть, що пити, що не пити.

— Дед пил! — обиделся Леха. — Такой травы нигде, кроме Камчатки, нет. Доктор знает, старый камчадал тоже знает.

— Тихесенько, без паники. Володя, мабуть, спить! — остановил Леху Левша. — То ж був старый камчадал, а ты молодий камчадал. Ты що, у современну медiцiну не вiришь? У радянсьских лiкарiв? Ты же, Леха, книжнiк прозываешься? Сознательна людина! А то — знахарство.

— Зачем знахарство? — окончательно вскипел Леха. — А в книжках про траву разве нет? Есть в книжках! К нам ученый с Большой Земли приезжал. Из Москвы из самой! Траву собирал! Трава все болезни лечить может! Эта на сопках растет! Больше нигде не растет! Знахарство — зачем врешь, зачем?

— Э, який горячий, — попробовал остановить Леху матрос. — От якоi хвороби твiй дiд таку траву пив?

— От живота. Живот болел!

— А у хлопця голова побита. Е такi трави, що для одноi хвороби добре, а для другоi отрута. Отруiшь хлопця, що тодi? Брось цю травку!

— Бросить? — вдруг сник Леха. — Собирал! Зачем вечер тратил? Отрава, говоришь? Брошу!

— Коля, не бойся! Это не змея, это гейзер, — внезапно громко заговорил Витя.

— Жар? Однако, бредит! — испуганно прошептал Леха, причмокивая губами.

— А ты травку от живота притащил, — сказал Коля. — Витя, — притворно зевнул юнга, — если бы я ушел спать, ты меня отпустил бы? Сейчас с тобой побудет Леха, а когда ты уснешь, и он пойдет в нашу палатку. Ты один не будешь бояться? Если что надо, позовешь — у костра всю ночь кто-нибудь будет. — Энергично подмигнув Лехе, Коля вылез из палатки.

Леха присел около Вити и еле слышно стал напевать тут же сложенную им песню:

Вечером солнце уходит. Утром снова приходит.

Когда уходит солнце — уходят все болезни.

Утром Витя проснется и будет здоровый, как олень весной.

Куда солнце уходит, я знаю из книжек.

Откуда приходят болезни? От плохих людей. На Камчатке

нет плохих людей.

Которые были, — назывались не люди, а волки. Их увезут

с Камчатки.

Летом шумят весенние реки. В зеленых кустах птицы вьют

гнезда.

Летом по Камчатке ходят хорошие люди. Они раскапывают сопки,

чтобы люди на Камчатке жили хорошо.

Зимой молчит река. Берега спрятались под белую шкуру, она

называется снегом.

По снегу скользят нарты, их везут собачки. По снегу идет

охотник, бьет зверя.

Почему падает с неба снег, я знаю из книжек.

Мой отец верил: шаман вызывает на землю снег.

Отец не читал книжек. Я не верю шаманам, я верю книжкам.

Под тихое Лехино пение Витя заснул. Убедившись в этом, Леха выскользнул из палатки.

Спиной к ней у костра сидел Арсений Николаевич. Рядом с геологом примостился Левша. На длинных прутьях они жарили оленину на завтрак и не заметили, как Леха и Коля скрылись за палатками и растворились в вечерней мгле.

В палатке радиста очень тихо. Левша прислушался. Нет, беспокоиться нечего: слышно, как Витя разговаривает с Колей.

— Почему не отпустил бы? Ты ведь тоже очень устал. Ну и иди отдыхай… Коля, а сколько я ни надумывал, что сон мной может случиться в рейсе, о том, что на самом деле случилось, никогда не думал. Я ребятам все больше фантазировал о необитаемых островах. А как называется остров, куда мы высадились? Это колония каких-то империалистов. Я подарил жителям острова свой приемник, и они узнали правду о Советском Союзе. Они взяли да и тоже сделали у себя революцию… Вот бы здорово было… А интервентов выгнали! И написали в Москву… и в мою школу: «Если бы не Витя Шапорин, так бы мы и были… отсталая колония». Коля, ты здесь? Коля, мне холодно. Коля, ты ушел спать? Ну спи! И я буду спать.

— Кажись, yci хлопчiки позасыпали, i хвори, i здорови, — сказал матрос.

* * *

Разбудил Витю знакомый домашний шум. Как будто над их дачей пролетел вертолет. Начались обычные утренние полеты. Витя поймал себя на том, что даже прислушался к шагам за стеной. Вот сейчас откроется дверь, войдет мама и скажет: «Сынок, вставай скорей, попей молочка, пока оно парное, тепленькое». Витя даже чувствует во рту противный, приторный вкус козьего молока и просыпается окончательно.

Совсем светло, сквозь полотно палатки угадывается яркое утреннее солнце. Витя приподнял голову. Какая-то блямба нависла над глазом, мешает смотреть. Глаза начинают косить, и в поле зрения возникает почему-то его собственный нос.

Чьи-то шаги действительно приближаются к палатке. Но не легкие мамины, а грузные, явно мужские.

— Туточки! Сюды, будь ласка! — слышит Витя, голос Левши.

Полог палатки откинулся, и в проходе появилась белая фигура.

«Доктор, — понимает Витя. — Значит, вертолет действительно был».

— Ну, ну, где тут мои пациенты? — мягким баритоном заговорил доктор.

Вите отлично знакомы эти наигранно бодрые, чисто докторские вопросы. Вслед за ними обычно появляется холодный скользкий градусник, а потом зачастую и касторка.

Но на Камчатке и доктора, видно, особые. Опустившись на колени перед Витей, доктор пощупал его пульс, потом придавил двумя пальцами шишку над глазом и, не говоря ни слова, пересел к радисту.

— Немедленно госпитализировать. Погрузим на наш вертолет! — сказал он появившемуся у палатки Арсению Николаевичу.

«Кого госпитализировать? Витю или радиста? Или обоих? И почему доктор ничего не сказал после осмотра? А может, его дела так плохи, что врач не решился высказаться при пациенте? И куда девался Коля? Вечно, когда он нужен, куда-то исчезает. Ведь он не пациент, при нем доктор скажет, кого госпитализировать».

Вите становится очень жалко себя. Он тихонько дотронулся пальцем до шишки, надавил на нее, но почему-то почти не почувствовал боли. Наверно, поврежден нерв, командующий болевыми ощущениями.

Он приподнял голову, и вдруг палатка зашаталась, затрещала, поплыла куда-то вверх. Витя закрыл глаза, чтобы исчезло противное головокружение, а когда открыл, увидел над головой голубое небо.

Ничего не понимая, мальчик огляделся по сторонам. Вокруг него и радиста собралось все население лагеря. Тут же поблизости, на берегу речки, стоят два вертолета, до странности похожие на двух огромных бескрылых кузнечиков.

Левша положил на камень снятую им палатку и тоже присоединился к мужчинам.

— Осторожно. Каждое сотрясение может повредить больному, — сказал доктор.

Левша, охотник-камчадал, Арсений Николаевич и доктор бережно подняли радиста вместе с матрасом и понесли к вертолету. Наташа поддерживала его голову. Значит, госпитализировать нужно радиста. А он как же?

— Витя! — послышался рядом с ним шепот. — Ты нас можешь узнать? Это мы, Ариша и Саня-хозяйка. Мы принесли вам деньги от капитана «Богатыря». А Коля с Лехой куда-то ушли. Коля еще вечером нам сказал по секрету, что они скоро вернутся. А куда уходят, не сказал.

Ну как может Витя не узнать Аришину скороговорку? Но сейчас она не раздражает. Наоборот, Витя рад, что рядом с ним эти милые девочки. Витя улыбнулся и протянул им руки:

— Здравствуйте!

— Не шевелись, — не поняла его дружеского жеста Ариша, — я сама положу, — она сунула в карман его курточки пакетик с деньгами. — И расписки не нужно… Только не шевелись!

— Ну, друже, сбирайся! — раздался голос Левши.

— Куда?! — попытался снова приподняться Витя.

— На лiтак! Доктор сказав, що опасного нiчого нема, а все ж краще покласти тебе в лiкарню, подивитись — може, в ранцi що осталось. Кусок кварцу або що!

— А Коля?

— А Коля на другiм лiтаку з мiлiцiонером и бандiтами полетить. Як що поспiэ. Ще раньiше за тебе в Петропавловскi буде. Вас тiльки до ближнего медпункта, а його в самий Петропавловск доставлять!

— А если не успеет? Не полечу! Без Коли не полечу.

— Значiт, нехай льотчик летит з одним радiстом?

— Нехай, — не замечая, что заговорил на украинском языке, упрямо мотнул головой ленинградец.

— А ты розумiешь, що я тебе можу сiлком взяти i вкинути в лiтак, — обозлился на мальчишечье упрямство матрос. — Я тoбi кажу: треба летiти.

— Без Коли? Нет, нет! Я останусь тут, пока придет Коля!

— Вiтя, ты ж не мала дитина, — еще раз попробовал урезонить мальчика Левша. — Юнги нема з вечора. Може, вiн з Льохою в район подався.

— Витя, Витечка, — дуэтом поддержали Левшу Ариша и Саня. — Нужно лететь. Ведь Коля здоров, а ты раненый. Мы тебе обещаем, если Коля опоздает на вертолет, разыскать его и любыми путями доставить в Петропавловск.

Сейчас уже девочки не кажутся Вите родными и близкими, как несколько минут тому назад. Девчонки — они девчонки и есть. Что они понимают в настоящей мужской дружбе? Разве Витя может вернуться на «Богатырь» без юнги? Нет, он останется здесь, в лагере, и дождется друга. Если Коля не придет, Витя подождет, пока заживет рана, и сам отправится на поиски. Он пристанет к охотникам, обойдет всю Камчатку. Никогда больше дядя Сергей не произнесет обидных слов: «Витя, ты плохой товарищ».

— Витя, ты плохой товарищ, — прозвучал около Вити спокойный голос Арсения Николаевича. — Вертолет готов к отлету, тебя там ждут врач и тяжело больной Володя, а ты тут, как маленький, упрямишься: «Не полечу». Неужели ты думаешь, что мы хуже тебя сумеем позаботиться о Коле?

— Не полечу, — еле слышно выговорил Витя и почувствовал, что ему очень хочется спать.

— Ну-ка, быстренько, — сказал Арсений Николаевич.

Вдвоем с Левшой они легко подняли Витю и погрузили в готовый к отлету вертолет.

Девочки бросились к машине. Они забыли спросить самое главное — Витин адрес. Не пригласили его приезжать еще…

— Тю на вас! — задержал рыбачек Левша. — Чi ви не бачiте?

Над вертолетом, набирая обороты, завертелся пропеллер, машина плавно оторвалась от земли и легла курсом на утреннее солнце.

В своей песне у Витиной постели Леха пел правду. На Камчатке нет тюрем. На Камчатке, нет места для преступников, нет места для плохих людей. Камчатские жители немедленно изгоняют все подлое и накостное, весь шлак и накипь, попавший на огнедышащий полуостров с материка. Не строятся на Камчатке тюрьмы и кутузки. Некуда деть на Камчатке вредного человека.

Второй вертолет принадлежит камчатскому леспромхозу. Его дело летать над тайгой и, завидев признаки лесного пожара, доставлять к очагу пожарную команду. Но воры, грабители, свободно разгуливающие по камчатской земле, хуже пожара. Их нужно немедленно отправить в Петропавловск, а оттуда первым теплоходом убрать вон с Камчатки.

Крючконосый отлично понимал, что их игра проиграна. Золото сопки Неведомой достанется не им, а этим не понятным ему людям. Эти люди могут целыми месяцами под дождем и палящими лучами солнца, в зной и холод вгрызаться в крутые склоны камчатских сопок и, найдя золото, сдать его — все, до малейшей песчинки — государству. Крючконосый много встречал на своем пути таких людей. Сначала он не верил им, считал, что это противоестественно, противоречит самой природе человека. А когда узнал поближе, возненавидел их.

И опять все стало на свои места: с одной стороны — крючконосый со своим мирком, с другой — эти люди. Они, как масло и вода, не смешиваются между собой и враждебны друг другу всем своим существованием. Ни одной мысли о том, что люди погибнут, что они обрекают людей на голодную смерть, не возникло у крючконосого, когда они уносили продукты из лагеря, оставляя отряд без пищи: это было в порядке вещей.

А вот Наташа притащила им утром по огромному куску жареной оленины с печеной лепешкой, принесла первым, пока еще никто в лагере не завтракал. Главный начальник всего отряда видел и не остановил, не выхватил из рук девушки пищу, которую она передала людям, пришедшим в этот лагерь только для того, чтобы его обокрасть.

У крючконосого сместились все установившиеся понятия. И, может быть, впервые за всю свою воровскую жизнь он ощутил где-то глубоко, под спудом своего сознания, зависть к этим людям, неосознанную тоску по этой незнакомой ему жизни.

— Чуфань, пока мильтон не заграбастал, — обратился к дружку тестолицый. Его ничто не мучило — разве что комары. С наслаждением вонзив зубы в пропитавшееся дымком костра оленье мясо, он старался быстрей с ним разделаться. Так вернее. Тестолицый уже давно привык ничему в жизни не удивляться.

Крючконосый при посадке в вертолет встретился взглядом с Наташей и неожиданно для себя помахал ей рукой. Он постарался сделать это так, чтобы не заметил тестолицый.

— Давай не грози! Отгрозился! — подтолкнул его милиционер к дверце вертолета. Он тоже не предполагал, что этот «ворюга» мог помахать девушке рукой с простым человеческим прощальным приветом.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Леха очень торопился, он вел Колю по кратчайшему пути и, не подрассчитав, вывел прямо к летнему собачьему «дому отдыха».

Бешеный собачий лай встретил ребят на подходе к летнему стойбищу оленеводов.

— Однако, собачки, — спокойно сказал Леха, чувствуя, что юнга явно замедлил ход.

Летом ездовые собаки на Камчатке опаснее волков. Летом они не работают — не будешь же на нартах ездить по сухой земле, — поэтому хозяева перестают их кормить. Да и чем кормить летом? К зиме заготовляется сушеная рыба — юкола — на каждую ездовую собаку приходится в день по целой рыбьей тушке. А как беречь рыбу летом?

Леха считает совершенно справедливым, что ездовые псы летом должны питаться чем придется. Для Лехи собачья жизнь — это веками отработанное правило. Мало остается у пастухов отходов от их пищи — все оленьи косточки выжариваются на кочевых кострах досуха. И охотятся собаки сами на всякую бегающую, а зачастую даже и летающую дичь. За короткое камчатское лето домашние собачки набираются звериных навыков. Становятся похожими на своих далеких предков. Чтобы они совсем не одичали и не ушли от человека, пастухи обычно устраивают собак на какой-нибудь остров или окруженный непроходимой топью холм и изредка навещают их там. Только чем ближе к осени, тем трудней и сложней взаимоотношения собак и хозяев.

— Однако, сиди тут, жди! — сказал Леха. — Не надо ходить к собачкам, могут кусать маленько.

Особенно долго уговаривать юнгу не пришлось, но как же отпустить товарища одного?

— А ты? — неуверенно спросил Коля.

— Я собачий разговор хорошо понимаю, — засмеялся Леха. — Жди, я скоро!

Хорошо говорить — «жди». «Направо пойдешь — коня потеряешь, налево пойдешь — сам погибнешь» — припомнились Коле слова из сказки. К Лехе идти прямо в собачью пасть тоже не мед, но и оставаться одному здесь в тайге, под аккомпанемент собачьего лая, не находка. А тут еще, как назло, рассвет задерживается. Отошел Леха на несколько шагов и как нырнул в темноту.

Коле не хочется признаваться, что ему страшно. Просто положение требует принятия некоторых мер предосторожности. Нащупав на дереве сучья для скоростного подъема в случае необходимости, Коля прижался спиной к стволу. Стало спокойней. Хоть какая-то опора — и, главное, обеспечено прикрытие.

Лай собак постепенно перешел в тоскливый вой, потом они совсем затихли. Очевидно, Леха уже миновал собачник. А ведь где-то близко сейчас люди. Может быть, сидят у костра. Коле даже показалось, что он слышит далекие голоса, чует запах костра и чего-то вкусного. Коля вспоминает, что последний завтрак — кусок хлеба с салом, подаренным почтарем, был съеден вчера утром. «А молодец «корень квадратный»: не зажал остатки, отдал Арсению Николаевичу. Все же из него в конце концов получится настоящий водоплавающий. Эх, а хорошо-то на судне как! Пойдешь к коку…»

Мечты о хорошем флотском борще сократили время ожидания.

Леха не обманул. Не прошло и двадцати минут, как из темноты послышался его смущенный голос:

— Однако, доктор дальше пошел. Больной был — доктор был. Больной стал здоровый — доктор дальше пошел.

— Давно ушел? — спросил юнга.

— Как больной стал здоровый, так и пошел, — повторил Леха.

Говорить Коле, что это было уже неделю назад, что напрасно Леха повел юнгу в стойбище, — только расстраивать.

— Зачем гнал ночью, зачем сказал «будет доктор», зачем один не пошел? — неожиданно после принятого решения умолчать запричитал Леха.

— «Зацем, зацем…» — передразнил Коля. — Раньше, надо было соображать! — Но, заметив, что библиотекарь сам чуть не плачет от огорчения, рукой махнул: — Ладно! Нет так нет! А где еще может быть врач?

— В районе, конечно, есть. Пошли в район! — Тут же перестав грустить, воспрянул духом Леха. — К вечеру, однако, в районе будем!

— Ну пошли! — неуверенно сказал Коля. Он понимал, что вся его затея с походом за врачом теперь теряет всякий смысл. Если они доберутся до района к вечеру, значит, врача можно доставить в лагерь только завтра. А как там будет без него Витя? Что он подумает об исчезновении друга? И дернула же его нелегкая уйти из лагеря, никого не предупредив.

На выручку пришел далекий шум вертолета.

— Однако, летит, — сказал Леха.

В светлеющем небе прямо над ребятами загорелась зеленая звездочка. Пройдя мимо них, она погасла, и сразу на ее месте загорелся белый огонек.

— А ведь это, как на судне, — отличительные огни. Сначала правый зеленый, а потом белый кормовой гакобортный, — быстро определился Коля. — Все точно. Как, по-твоему, где у нас лагерь?

— Там, однако, — указал Леха по направлению удалявшегося вертолета.

— Значит, пока мы тут гоняем собак, врач уже подлетает к лагерю! Ну-ка, пошли скорей обратно!

— Конечно, скорей, — сразу согласился Леха.

* * *

Первыми в лагере Колю с Лехой встретили девочки. После отлета радиста и Вити в отряде стала налаживаться обычная деловая жизнь. Наташа, сидя у палатки, уже дробила куски кварца, камчадал-охотник свежевал на берегу реки подстреленного им горного барана, Левша заново устанавливал демонтированную им же палатку. Не видно было только геолога. Девочки явно поджидали Колю, но он торопился к Вите, а Ариша и Саня прицепились как банные листы: «Почему задержался?» Нашли время для разговоров!

— А Витя улетел, — сказала Ариша. — Он не хотел без тебя, но ты ушел. Положили их с радистом в вертолет и отправили, — выпалила она одним духом.

— Как улетел? А я? — растерянно остановился юнга.

— Тебя ждет другой вертолет, — довольная, что может сообщить сразу столько новостей, опять затараторила Ариша. — Витю повезли в ближайший поселок, где есть больница, а ты полетишь прямо в Петропавловск.

— Без Вити в Петропавловск? — Только девчонки могут придумать такую глупость. — Спрашивается, как это я вдруг покажусь на «Богатыре» без Вити? Что отрапортую Сергею Ивановичу? «Вашего племянника, раненного при обороне лагеря, я бросил где-то в больнице, а сам заявился». Так, что ли?

— Леха, ты меня проводишь до поселка с больницей? — обратился Коля к ительмену.

— Конечно, провожу, — не раздумывая, согласился Леха. — А девки книжки отвезут на батишке в «Приморье». Библиотеку-передвижку. Пастухи подождут, однако.

— Заявился, беглец? — Коля и не заметил, как к ним подошел Арсений Николаевич. — Вот и хорошо. Давай быстренько в вертолет! Он уже больше часа тебя поджидает.

— В Петропавловск? Без Вити? Не полечу! — категорически заявил юнга.

— Подожди! Тут какое-то недоразумение, — сказал Арсений Николаевич. — Это единственная возможность доставить тебя сегодня в Петропавловск. Если ты ее упустишь, я не смогу тебе больше ничем помочь. А Витю после перевязки тоже отправят в Петропавловск. Между твоим и его прилетом разрыв по времени будет в несколько часов.

— Не полечу! — упрямо повторил юнга.

— А Витя не забоялся бы, — заговорила вдруг Саня-хозяйка. — Он и один их не забоялся. Ка-ак шарахнет из пистолета…

О чем это она? Кого это Коля забоялся не забоялся?

— В море он, правда, за мной прыгал. Но искупаться в море — это одно, а вот лететь… — продолжала Саня, обращаясь к Арише.

Коля отлично понимает, что эти слова говорятся не для Ариши, а для него. Но что они означают? Подумаешь, страх прокатиться на этой стрекозе!

Юнга поглядел на стоящий у лагеря вертолет и презрительно сплюнул через плечо. И как раз в этот момент в дверце вертолета показался милиционер. Вот оно что! Теперь юнге все ясно. С этим вертолетом отправляют «волков», и Саня решила, что юнга боится с ними лететь в одном вертолете. Но если она так подумала, это же может подумать и Арсений Николаевич.

И внезапно Коля понял, зачем геолог настаивал на его полете. Двух бандитов сопровождает один милиционер. Летчика считать нечего — летчик не может покинуть свой пост. Мало ли что с милиционером может случиться в полете! Да просто может заснуть, и тогда…

— Товарищ Волков, — услыхал Коля голос геолога. — Прошу прощения за задержку. Вы можете отправляться. Коля лететь не хочет.

Эти слова так не соответствовали Колиным мыслям, что он вначале даже не принял их на свой счет, а когда понял, виновато подошел к геологу:

— Арсений Николаевич, я вас понял. Ваше задание будет выполнено. Прикажете грузиться в вертолет?

— Ну, вот и отлично, — искренне обрадовался геолог. — Наташенька, дай-ка нашему гостю чем-нибудь подкрепиться на дорогу.

Коля решил было отказаться от принесенного ему завтрака, но от дымящегося куска мяса шел такой аромат, что его рука как-то сама собой потянулась за пластмассовой тарелочкой. Он даже и не заметил, как от завтрака ничего не осталось.

«В конце концов, все, что ни делается, делается к лучшему», — решил Коля, забираясь в кабину вертолета. После прилета в Петропавловск он останется в аэропорту и дождется там Витиного вертолета. Он будет встречать все вертолеты и самолеты и день, и два, и три, но поднимется на борт «Богатыря» только вместе с Витей. Ведь Витя может прилететь уже сегодня. И, может быть, они еще сегодня очутятся на «Богатыре».

Тут Коля вспомнил, что он побежал к вертолету, даже не попрощавшись с геологом, не сказав несколько слов благодарности Лехе и девочкам. А ведь Саня и Ариша предприняли этот нелегкий поход только для того, чтобы передать им деньги. О Лехе и говорить не приходится — этот ради дружбы готов хоть на Луну полететь.

Вертолет набирал высоту. Коля выглянул из кабины. Девочки стояли рядом с геологом и махали косынками. Леха что-то кричал, но что — уже не было слышно.

Коля бросился к иллюминатору. В круглом стекле сначала было видно только небо с легкими облаками, потом появились вершины далеких сопок. Они качались перед вертолетом, как огромные морские валы, такие же серые и однообразные.

Вертолет то держался на прямой линий, то вдруг проваливался в воздушные ямы, совсем как «Богатырь» во время многобалльного шторма. И то ли в результате знакомого ощущения морской качки, то ли сказалась бессонная ночь, но на мальчика уже в первые минуты полета всей своей тяжестью навалился сон.

Сквозь закрывающиеся веки юнга видел прямо против себя широкую спину милиционера, за ней в полумраке кормовой части кабины покачивались головы «волков». Нечеловеческим усилием воли он заставил себя привстать со скамейки. Никто никогда не скажет, что Николай Самохвалов не выполнил боевого задания. На юнгу с «Богатыря» спокойно можно положиться. Он не заснет на посту, не оставит один на один с бандитами милиционера.

— Ну, спасибо за службу, — говорит милиционер. — Все в порядке. С твоей помощью задержанные преступники благополучно доставлены в Петропавловск.

Коля вскочил с места и ничего не может понять. На противоположной скамье расправляют затекшие ноги крючконосый и тестолицый. Летчик открыл дверцу кабины. В душную атмосферу вертолета ворвался свежий ветерок. Все тихо — заглушен мотор. Сквозь открытую дверцу видно красивое трехэтажное здание аэропорта.

Так, значит, он проспал весь перелет!

По спущенному летчиком деревянному трапу Коля ловко спустился на твердую землю. Он не понял, издевался милиционер над ним, когда благодарил, или просто не заметил, что Коля проспал всю дорогу, проспал «ответственную вахту». Но радость, что он уже в Петропавловске, что с минуты на минуту может прилететь Витя, была значительно больше смущения.

— Товарищ старшина, мне можно быть свободным? — пряча глаза, спросил Коля у милиционера. Какой бы ни получилась «ответственная вахта», порядок все же должен быть порядком.

— А ты не терзайся, — серьезно ответил милиционер. — Ведь при необходимости я бы тебя сам высвистал на подмогу. Вот и выходит, что ты в полете вроде в караульном помещении на подвахте находился. Ясно?

— Ясно, товарищ старшина, — совсем повеселел юнга. — Так мне можно идти?

— Конечно, — козырнул на прощанье милиционер. — Только я на твоем месте подождал бы летчика. Одному тебе тут не разобраться.

* * *

Шагая за летчиком по огромному залу аэровокзала, Коля понял, насколько прав был милиционер. Разве тут без сопровождающего найдешь что нужно? Зал ожидания был заполнен до отказа ребятами. Коле даже показалось, что это переселяется какой-то детдом. Но потом он увидел, что ребята не одни. Родители, как правило, сидели и дремали на широченных кожаных диванах и тяжелых низких креслах, а ребятня носилась по всему помещению, затевая всевозможные веселые игры. Среди ребят было немало Колиных сверстников, но он смотрел на них немного презрительно, свысока своего огромного жизненного опыта. С папами да с мамами путешествовать дело нехитрое — вот и бесятся от безделья.

Чистенькие, в отутюженных костюмчиках камчатские ребята даже не заметили пробирающегося среди них неумытого, расхристанного представителя Большой Земли. На Камчатке началась отпускная кампания, и им, жителям камчатских «глубинок», предстояло сейчас лететь в разные концы Советского Союза.

— Внимание! Внимание! Производится посадка на самолет ИЛ-18, вылетающий рейсом номер триста восемьдесят шесть, — прозвучал над Колиной головой из репродуктора красивый женский голос. — Пассажиров прошу выйти на площадку.

Люди в зале заторопились, хлынули в большую стеклянную дверь. Коля влился в этот поток и вышел из здания вокзала. На широкой бетонной площадке он увидел множество различных самолетов. Были тут и длиннотелые, похожие на больших стрекоз ТУ-104, и пузатые, похожие на саранчу АН-10. Одни из них выруливали на взлетную дорожку, другие стояли спокойно, словно отдыхали после долгих тяжелых рейсов. Дальше железной загородки Колю не пустили. Там требовался билет.

Но у кого же узнать, когда прилетит Витя? Как в этом бурлящем мире не прозевать маленький Витин вертолет?

После долгих розысков он, наконец, попал к дежурному диспетчеру — большому строгому человеку в форменном кителе, с золотой звездочкой Героя Советского Союза.

— Вертолет? Внутренних линий? — задумался на вопрос мальчика диспетчер. — Э, малыш, да он, может, никогда сюда и не прилетит.

— Как не прилетит? — Коля почувствовал, как заходил под ним натертый до зеркального блеска паркетный пол.

— Да так. Вертолеты обычно здесь и не садятся. А зачем это им? Садиться так далеко от города. Они могут и прямо на судно приземлиться! Ну, что нос повесил? В порт на автобусе меньше чем за час доберешься! — добавил он, заметив, как предательски задергалась у мальчика верхняя губа.

— А когда автобус?

Значит, пока он тут бродит по залам и кабинетам, Витя, может, уже пьет кофе в буфете Морского вокзала.

Диспетчер вынул луковицу штурманских часов:

— Через пять минут. Поторопись!

— Есть поторопиться! — не слушая дальнейших разъяснений диспетчера, Коля выбежал из кабинета.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Экспресс «Аэропорт — Морской вокзал» отходил от главного входа. Кондукторша покосилась на необычного пассажира, который первым вскочил в автобус и уселся на детские места, но Коля солидно вытащил свой заветный кошелек и деловито отсчитал причитавшиеся за проезд шестьдесят две копейки. Хорошо, что в «Приморье» не было столовых и не пришлось истратить сбережения на харчи.

Удобно умостившись в откидном кресле с высокой мягкой спинкой, он стал смотреть в широкое окно. Автобус мчался к Петропавловску.

Коле уже приходилось бывать в этом городе, но это всегда было со стороны моря. Он сейчас казался и чем-то удивительно знакомым и одновременно совершенно иным. Совсем по-другому выглядела дымящаяся вершина Авачинского действующего вулкана. Со стороны шоссе голова сопки казалась разрубленной на две неравные части. И только геометрически правильный конус Ключевской сопки, сияющий своей снежной, уходящей в небо стрелой, убеждал юнгу в том, что он действительно с каждой секундой стремительно приближается к Петропавловску, к «Богатырю».

Геометрически правильная форма сопки напомнила Коле о Вите. Сейчас бы ленинградец обязательно спросил своего подшефного: «А что такое конус?..» К своему великому удивлению, юнга отчетливо вспомнил, что конус — это фигура, образуемая вращением треугольника вокруг своего катета. Вспомнил и ужасно обиделся вдруг на «училку». Вот о чем спросила бы она на экзамене! И не было бы тогда никакой двойки. Но тогда не было бы и его занятий с Витей.

Автобус взбежал на очередную горку, и перед Колей открылся город. Еще минута-другая, и автобус помчался вдоль озера, вокруг которого вырос новый многоэтажный район бывшего Акограда, затем нырнул в центральную, ровную, как стрела, улицу, разрезавшую город на две части, и остановился.

— Прошу поторопиться, автобус запаздывает, — попросила кондукторша.

«Это она, чтоб я не опоздал на пересадку», — благодарно подумал Коля.

Часть пассажиров вышла в центре города, и автобус рванулся дальше. Стал виден Петропавловский порт. Он тянется многокилометровой узкой полосой по северному берегу Авачинской бухты. Южную ее сторону занимают рыбники. «Богатые», — думает юнга, не отрываясь от окна. «Камчатка двумя хвостами жива: рыбным и пушным», — вспоминает он Витины лекции.

Рыбный-то теперь стал подлиннее, в прошлом году, камчатские рыбаки выловили столько рыбы, что даже соли ее засолить не хватило. Если бы не «Богатырь», погибать бы рыбникам. Без соли вся камчатская рыба ничего не стоит. Вот и выходит, что самые главные, опять же, торговые моряки.

Над портом показался городской Парк культуры и отдыха, а под ним засверкал ковш Авачинской бухты. В окне замелькали вывески кино, городского драматического театра, мелькнуло новое белое здание гостиницы «Восток», и, наконец, автобус мягко остановился у красивого здания Морского вокзала.

Еле дождавшись, когда откроется пневматическая дверь, Коля выскочил на привокзальную площадь. Кондукторша объяснила ему, как ближе пройти до стоянки кораблей.

— Тут рукой подать. Поедешь по направлению к жестяно-баночному комбинату по этой же главной улице, — сказала кондукторша. — Прямо вдоль территории Торгового порта.

Коле осталось только уточнить время отправления ближайшего автобуса, и он побежал в Морской вокзал. Но вдруг ноги юнги словно вросли в асфальт: прямо на него из помещения Морского вокзала шел Сергей Иванович Шапорин. Первой мыслью мальчика было укрыться за автобус, смешаться с пассажирами, но многолетняя привычка говорить капитану только правду заставила вытянуться по стойке «смирно».

— Товарищ капитан!

По тому, с какой быстротой капитан обернулся на его зов, по радости, блеснувшей в его глазах, юнга безошибочно ощутил, сколько тревоги и беспокойства за все эти дни скрывалось в душе Сергея Ивановича.

— Коля! — только и сказал капитан.

— Товарищ капитан, — повторил юнга. — Я еще не прибыл в ваше распоряжение. Разрешите мне проследовать на место встречи с Витей. Ведь Витя…

Коля уже набрал полную грудь воздуха, чтобы на одном дыхании изложить Сергею Ивановичу все Витины злоключения, но капитан жестом остановил юнгу, и Коля почувствовал на своей голове тепло капитанской руки.

— Можешь не докладывать. О Вите я все знаю. Вот телеграмма начальника геологоразведочной базы. — Капитан протянул юнге телеграфный бланк.

«Виктор Шапорин прибудет на самолете в Петропавловск первого июля», — прочел Коля последнюю строчку. Первого? Это же значит завтра.

— Товарищ капитан, разрешите мне завтра встретить Витю.

— Завтра, — задумчиво произнес капитан. — А мы должны сняться в рейс сегодня до двадцати четырех ноль-ноль. Меня предупредил начальник пароходства, что от этого зависит выполнение квартального плана не только нашего «Богатыря», но и всего Дальневосточного пароходства, а может быть, и всего морского флота. Понял, Коля? Мы должны закончить погрузку и сняться в рейс до двадцати четырех ноль-ноль, — повторил капитан.

И зачем это Сергей Иванович так старательно объясняет? Он, кажется, совсем забыл, что Коля это не Витя, что Коля не один год плавает на «Богатыре» и отлично себе представляет, что значит для команды не выполнить государственный план.

Коля отлично понимал, что судно не должно ждать Витю. А как горько будет ему самому отстать от судна и опять болтаться на берегу, на чужих судах догоняя свой «Богатырь». Сжав зубы и пересилив жгучее желание очутиться немедленно на борту своего «Богатыря», Коля твердо сказал:

— Товарищ капитан, разрешите мне остаться на берегу и дождаться Витю. Ведь Вите одному, да еще раненому, будет очень плохо.

— Ты, кажется, забыл, что Витя на нашем судне пассажир, а ты член команды. У тебя определенные обязанности, — сказал капитан. — О Вите я договорился с капитаном «Азии», — продолжал он. — Экспресс снимается во Владивосток завтра во второй половине дня. И я полагаю, что не мы Витю, а нас Витя будет встречать во Владивостоке. Ясно?

— Ясно, товарищ капитан, — понурился Коля. Ему ясно только одно, что капитан, убеждая его, и сам себя уговаривает. Но не будешь же спорить с Сергеем Ивановичем! Коля знает: если уж тот что-то решил, то это железно.

Но что же это происходит? Почему все старания Коли прийти на помощь другу наталкиваются на непреодолимые препятствия? Раньше геолог, теперь капитан! И ведь это люди, которых он по-разному, но по-настоящему уважает. Почему все могут заботиться о Вите, кроме него?

Ответ пришел сам собой. Наверное, потому, что Коля уже не маленький, что он юнга океанского судна и несет в жизни определенные обязанности.

— Есть следовать на «Богатырь», — насколько мог бодро выговорил юнга, направляясь вслед за капитаном к воротам Торгового порта.

* * *

Коля оглядывает новые здания складов, портальные краны. Все это тоже для моряков. А ведь еще два года тому назад суда, привозившие на Камчатку грузы, неделями простаивали на рейде в ожидании свободных причалов. Это была первая встреча юнги с государственным планом.

Из-за вынужденного простоя «Богатырь» тогда не выполнил план, и вся команда была лишена премии. Это Коле запомнилось на всю жизнь, так как на ожидаемую премию боцман обещал купить сыну велосипед. Коля и до сих пор не дождался велосипеда. В этом, правда, была виновата уже не столько премия, сколько его «успехи» в учебе, но в памяти, естественно, отпечаталась только премия.

Коля перевел взгляд от новеньких складов к линии причалов и почувствовал, как учащенно забилось сердце. У причала, забитого бочками с рыбой, стоял «Богатырь». Свежевыкрашенный чернью корпус судна глубоко ушел в воду — даже не различишь ни малейшей полоски красного сурика, которым покрываются борта ниже ватерлинии.

Опытным морским глазом юнга увидел, что погрузка подходит к концу. На палубе отец с матросами закрывают люки кормовых трюмов, и только в носовые трюмы хоботы портальных кранов торопливо опускают последние грозди бочек. Даже парадный трап выбран и закреплен по-походному. Коле с Сергеем Ивановичем пришлось подняться на борт прямо по опущенной на причал сходне. «Сейчас, — подумал Коля, — ко мне подбегут все члены команды. Будут трясти руку, хлопать по плечу. Наверно, рады, что «сын Богатыря» вернулся домой». Но почему-то никто не прекратил работы.

— А где же Витя? — вместо приветствия спросил боцман.

— Здорово, браток. А куда же подевал своего дружка?

— А почему один? — посыпались на юнгу вопросы матросов. — А где ленинградец?

— Товарищ капитан, — подошел к Сергею Ивановичу третий помощник капитана. Тот, который всегда так любовно объяснял юнге устройство навигационных приборов. Сейчас он только слегка на ходу кивнул мальчику. — Погрузку заканчиваем, разрешите оформлять отход?

— Оформляйте, — коротко ответил капитан.

Коля стоял на краю сходни и не решался ступить на палубу своего родного судна. Он еще в лагере предчувствовал эту встречу. Но он ожидал «разноса» от капитана, порицания от отца, который всегда заодно с капитаном, но то, что его так встретила вся команда, было очень страшно. Захотелось повернуть обратно и бежать куда глаза глядят. Нет, нельзя было соглашаться лететь без Вити в Петропавловск. Не чувствуя за собой никакой вины, он понимал, что нарушил главный закон моря: сам погибай, а товарища спасай, — закон, нарушение которого моряки отмечают презрением.

— Товарищ боцман, — как сквозь сон услышал Коля громкий голос капитана.

— Есть боцман, — подбежал отец к Сергею Ивановичу.

— Завтра в восемь ноль-ноль вместо матроса Королева к рулю допустите юнгу Николая Самохвалова. По полученным мной сведениям он успешно стоял на руле в штормовых условиях на буксире и на берегу высоко пронес имя советского моряка. На борт «Богатыря» без Вити он вернулся по моему прямому приказу.

Это была полная амнистия. Как всегда, капитан пришел на помощь своему юнге в самую тяжелую минуту. Может быть, в самую тяжелую во всей его жизни. И потом… ведь это Коле не послышалось. Капитан разрешил допустить его к рулю.

— Есть поставить юнгу Самохвалова на руль, — радостно гаркнул боцман, и Коля в этом крике услыхал, какая тяжесть свалилась с отцовской души.

— Ну, чего стоишь как гость? — подбежал боцман к сыну. — Скорей переодевайся да ложись отдыхать. Завтра в восемь часов утра заступишь на вахту в рулевой рубке.

— Товарищ капитан, товарищ боцман, — задохнулся Коля от любви, от благодарности к этим самым близким ему людям. — Я не хочу отдыхать. Разрешите приступить к палубным работам.

— Только сначала в баню и на камбуз, — улыбнулся капитан.

— Есть в баню и на камбуз! — легко спрыгнул на палубу «Богатыря» юнга.

— А когда ж доложишь о своем береговом походе? — окружили Колю матросы.

— В рейсе, — уже на бегу весело крикнул Коля. — В свободное от вахты время.

* * *

— Потерпи, миленький, потерпи, хорошенький, — приговаривает медицинская сестра, накладывая ряд за рядом широкий белый бинт на Витин лоб.

А Вите вовсе не больно, а даже скорей приятно: сидишь в кресле, как именинник, а вокруг хлопочут то врач с инструментами, то сестра с ватой и бинтами. Вроде герой с фронта вернулся.

— Посмотри, какой ты стал красавчик! — Сестра завязала у Вити на затылке кончики бинтов и поднесла к его лицу круглое медицинское зеркало. Оно в несколько раз увеличивает. Из зеркала смотрит на Витю огромная голова в белой чалме. Как у индуса. В таком виде очень даже эффектно будет подняться на борт «Богатыря». Вот дядя Сергей удивится! Хорошо, что на «Богатыре» нет мамы — та бы до смерти перепугалась, увидев в таком виде своего «маленького сыночка».

Витя старается думать о маме. Как-то она одна проводит лето на даче? Но мысли не слушаются и возвращаются к Коле. Вернулся он из своего таинственного похода с Лехой или нет? А если вернулся, то будет добираться сюда к Вите или отправится прямо в район? Если сюда, то ему нужно очень спешить.

Завтра на рассвете Витю обещали отправить в Петропавловск на рейсовом самолете АН-2. Витю это абсолютно устраивает: на вертолете он уже сюда летел, а на маленьких самолетиках ему летать еще никогда не доводилось.

— А мне сегодня доктор обещал показать ваш поселок, — вспомнил Витя.

— Сейчас придет, и пойдете! Посмотрите, наш поселок ведь не такой, как все, — сказала, поправляя воротничок Витиной курточки, сестра.

— А какой не такой? — спросил Витя.

— Вот увидишь. У нас тепло идет прямо из-под земли. И электростанция на нем работает, и дома в поселке отапливаются, и парники, и оранжереи. На, съешь на дорожку! — она достала из сумочки большой красный помидор и подала мальчику. — Наш. Сами вырастили в оранжерее.

Витя слышит в голосе медицинской сестры те же гордые нотки, что и у Ариши. А как это здорово, что все камчатские жители гордятся своими делами. И с подземным теплом красота. Витя в первый час приезда уже пользовался им в больничной ванне. Вода текла прямо из ручейка и была такая горячая, что он несколько раз просил добавить холодненькой.

— А кто тут Виктор Шапорин? — раздался в прихожей громкий мужской голос.

— За тобой, касатик, — ласково подтолкнула Витю к выходу из перевязочной сестра.

А Витю и не нужно торопить. Он сам рвется в поход.

— Я Виктор Шапорин! — крикнул он, вбегая в прихожую.

— Распишитесь, — протянул Вите незнакомый человек в кожаной рубашке какую-то тетрадь.

Витя аккуратно вывел свою фамилию и вопросительно уставился на пришедшего.

— Теперь день и час получения, — сказал тот, поднося к Витиным глазам часы. «Семнадцать тридцать», — отметил в тетради Витя. Неужели для осмотра поселка необходимо выполнять столько пустых формальностей?

— Получите, — сказал человек, внимательно изучив Витину подпись.

Телеграмма! Наверное, от Коли. Это Витя тут ходит по экскурсиям, а юнга сумел с далекой сопки связаться с ним, дать ему о себе знать! Как это здорово — иметь такого верного, настоящего друга.

«Снимаемся Владивосток тридцать первого, — начал читать Витя. Он не может понять ни одного слова, настолько это не то, что он ожидал увидеть. — Прибытии Петропавловск немедленно направляйся порт пассажирскую гавань капитану теплохода Азия следования Владивосток тчк Коле не беспокойся он борту Богатыря тчк Дядя Сергей».

По мере того как до сознания доходил смысл текста телеграммы, меркла радость его бытия. Как же это могло случиться? Коля на «Богатыре»! Как он туда попал? И как он мог оставить Витю одного на Камчатке? Теперь ему совершенно одному идти пассажиром на какой-то чужой «Азии».

Витя почувствовал, как на глаза навертываются горькие слезы разочарования во всем человечестве. Уж если его могли бросить Коля и дядя Сергей, то чего же ждать от других, чужих ему людей?

— Витя, ты готов? — показался на лестнице врач. — Пойдем, я тебя сам провожу.

Врач без халата и белой шапочки. Он чем-то удивительно похож на дядю Сергея. Но разве Вите сейчас до экскурсии? Ему не нужны ни электростанции, ни оранжереи. У него уходит в рейс «Богатырь»!

— Можно, я не пойду с вами? — сказал Витя. — Мне нужно немедленно на базу геологов.

* * *

«Богатырь» снялся в рейс до двадцати четырех часов.

К восьми часам утра далеко позади «Богатыря» осталась Авачинская бухта, — по мнению многих моряков, лучшая бухта в мире. Сотни судов одновременно могут найти в ней убежище от любого шторма. От всех ветров. Она укроет каждого, кто сумеет найти узенький вход в нее между двух грозных скал. Навстречу судну спокойно катились гладкие волны Тихого океана. По правому борту в дымке виднелись высокие камчатские сопки.

Коля задолго до восьми часов уже крутился на шлюпочной палубе, ожидая, когда же, наконец, подойдет время смены вахты. Вход без дела в рулевую рубку лицам, не несущим вахту, строго воспрещен. Коля вроде бы случайно заглянул сквозь иллюминатор в капитанскую каюту. Часы над письменным столом показывают без десяти восемь.

А может, они остановились?

Юнга отлично знает, что электрические часы работают во всех помещениях от одной часовой матки и никогда не останавливаются. Но сегодня все может быть!

Ведь подумать только — через несколько минут он взлетит по трапу на мостик, войдет в рулевую рубку… «Вахту сдал матрос первого класса Иванов. Вахту принял юнга Самохвалов». Вот бы Витя услыхал. Но при мысли об оставшемся на берегу Вите Колина радость меркнет.

— По корме справа вертолет, — слышит Коля голос старшего помощника с правого крыла мостика. — Идет курсом на нас!

— Самый малый, — раздалась на мостике команда капитана.

Мягко звякнули машинные телеграфы, и расстояние между «Богатырем» и вертолетом начало резко сокращаться.

Чтобы лучше видеть, юнга нарушил запрет. Шаг за шагом он все выше поднимается по трапу, ведущему на мостик. Вышел на крыло и Сергей Иванович, поднес к глазам морской бинокль.

А Коля и без бинокля все отлично видит. Видит, как вертолет догнал судно, повис позади грот-мачты над четвертым трюмом, как жаворонок над пашней. Только больно низко опустился — того и гляди зацепится за стоячий такелаж. Потом у вертолета открылась дверца, и из нее что-то вывалилось и упало на люк четвертого трюма.

— Принять трап с вертолета, — опустил бинокль капитан.

— Есть принять трап с вертолета, — слышит Коля отцовский голос. Тот всегда умудряется оказаться как раз в том месте, где требуется выполнить команду капитана. Теперь и юнга понимает, что с вертолета спущен на палубу «Богатыря» веревочный трап. Он болтается в воздухе с одного борта на другой и похож на судовой штормтрап, только без деревянных перекладин. Первым на трапе повис боцман, затем за веревочную ступеньку ухватилось еще двое матросов. И как только трап натянулся втугую, в дверях вертолета показался человек. Спустив ноги, он стал на трап, сделал несколько приседающих движений, определяя его крепость, и снова исчез в кабине. А за ним…

— Витя! — заорал юнга. — Товарищ капитан, Витя прилетел!

Коля видит, как, неумело перебирая руками и ногами веревочные ступени, по трапу стала медленно спускаться на палубу «Богатыря» тонкая мальчишечья фигура с перебинтованной головой. Из кабины вертолета высунулся человек с мотком веревок в руке. По мере спуска Вити он разматывает моток. Ну конечно, конец веревки закреплен у Вити вокруг пояса. Страхуют. Страхуют, чтоб он не завалился. Коля бы не дал себя страховать, а Витю они правильно поддерживают. Все помогают Вите. Только Коля в стороне. Торчит здесь на подходе к мостику.

Схватившись за медные, отполированные сотнями рук поручни, юнга приготовился скользнуть вниз навстречу Вите. Он весь рывок. Весь порыв. Это его право первым встретить дружка. Его право и обязанность.

— Товарищ Самохвалов, — раздался над Колиным ухом голос старшего помощника. — Восемь ноль-ноль. Заступайте на вахту.

— Товарищ старпом! Это же Витя. Я сейчас…

— Кажется, я рано допустил юнгу к рулю, — повернулся к старпому капитан. — Он еще не матрос, а мальчишка. А с рулевым, который может сбежать с вахты, того и гляди выскочишь на мель.

Коле уже не слышно шума вертолета. На него падают тихие, но, наверно, слышные по всему судну слова капитана.

— Товарищ капитан, разрешите, — еле слышно выговорил юнга. — Разрешите заступить на вахту.

— Ну как, допустим? — спросил у старпома капитан.

— Допустим, — пряча улыбку, сказал старпом.

— Есть заступить на вахту к рулю! — Юнга вбежал в рубку и стал на деревянную решетку позади колонки рулевого управления, рядом со сменявшимся рулевым.

— Курс двести два, — сказал, передавая юнге штурвал, матрос.

Коля ощущает в своих руках теплый от рук рулевого штурвал.

Он смотрит на черную деревянную дощечку, на которой мелом выведена цифра «202». Потом переводит глаза на картушку компаса. Стрелка от цифры «202» отклонилась влево. Юнга проворачивает штурвал, и стрелка возвращается обратно.

Из рулевой рубки Коле не виден вертолет, не виден и спрыгнувший на, палубу судна Витя. Да и если бы даже было видно, он не может ни на секунду оторвать глаз от компаса.

Судно должно идти точно по заданному курсу.

— На румбе? — слышит юнга вопрос капитана.

— На румбе двести два, четко доносится из рубки голос юного рулевого.

Примечания

1

Смычка — часть якорной цепи, длиной 25 метров.

2

Панеро — канат висит.

3

Морская вахта — четыре часа. Береговая — суточная.

4

Комингсы — стальные вертикальные листы, ограждающие люк.

5

Лючины — деревянные крышки, закрывающие люк.

6

Планширь — брус, проходящий по фальшборту.

7

Репетовать — повторять.

8

Банка — скамейка.

9

Благодарю (искаж. англ.).

Content

Реут Наталья Сергеевна, Скрябин Михаил Евгеньевич
На румбе 202

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Примечания