Михаил Нестеров

Возмездие: никогда не поздно

«Список моих преступлений был безграничен».

Гарри Гаррисон

В книге использованы материалы руководства по освобождению заложников «Антитеррор», автор Лерой Томпсон, а также данные из электронной библиотеки Википедия.

Все персонажи этой книги — плод авторского воображения. Всякое их сходство с действительными лицами чисто случайное. Имена, события и диалоги не могут быть истолкованы как реальные, они — результат писательского творчества. Взгляды и мнения, выраженные в книге, не следует рассматривать как враждебное или иное отношение автора к странам, национальностям, личностям и к любым организациям, включая частные, государственные, общественные и другие.

Вместо пролога

Шесть разгневанных мужчин

Москва, 13 октября 1995 года, пятница

…Водитель бежевой «Волги» в очередной раз бросил взгляд в зеркало заднего обзора:

— За нами хвост.

— Уверен? — Полковник Джиганшин настроил боковое зеркальце под себя и некоторое время смотрел на вереницу машин, довольно бойко ехавшую в этот час по Садовому кольцу, сейчас они находились на пересечении с Олимпийским проспектом, следующая улица — Самотечная, убегающая на север столицы. Ему сразу бросился в глаза микроавтобус «Фольксваген» с непроницаемыми стеклами. И все же он решил удостовериться: — Серый тонированный «фолькс»?

— Ну.

— Ты не «нукай».

— Я не «нукаю», Владимир Михайлович, — чуточку нервно отозвался водитель. — Моя работа — замечать все, что впереди, и все, что позади. Вот когда сами сядете за руль…

В это время «Фольксваген» совершил маневр, открыто говоривший о слежке: притормозил, пропуская вперед серебристую «Ладу», и пристроился ей в хвост.

— Ладно, дадим ему увязнуть, раз он так хочет, — проговорил водитель.

— Тебе решать…

Не подавая сигнала, водитель резко свернул направо, к торговому центру, больше походившему на рынок стройматериалов. Отделочные работы по фасаду громадного здания были закончены, но мешки с цементом, груды разобранных лесов, штабеля плитки и мотки заградительной сетки заполонили добрую половину двора, создавая некий лабиринт, в который и влетела «Волга». Казалось, столкновение с горкой поддонов неизбежно, но водитель показал, что маневр «поворот» он способен проходить на высокой скорости. Торможение, ускорение, еще один поворот, еще… И все же он не справился с управлением, а точнее — с волнением: служебная «Волга» с ходу вмазалась в поддон с плиткой. Машину развернуло так, что для очередного маневра не осталось пространства, и она фактически закупорила проезд. Но водитель не сдавался, переключаясь с передней передачи на заднюю и отчаянно выворачивая баранку…

Он взглянул направо. Обзору мешал полковник (тот в это время матерился на мобильный телефон и весь стандарт сотовой связи, так как не мог связаться с милицией из машины, хотя антенна телефона по высоте не уступала автомобильной), и все-таки водитель в деталях сумел разглядеть преследователей. Боковая дверца микроавтобуса отъехала в сторону, выпуская четырех одетых в черное и вооруженных дробовиками мужчин. Двое из них, перемахнув через капот, взяли на прицел водителя, двое других контролировали каждое движение полковника ГРУ. Едва стекло со стороны водителя поползло вниз, ближайший к нему боевик выстрелил ему в голову, и, смертельно раненный, он повалился на своего пассажира. Полковник, придержав его голову рукой, невольно придвинулся к дверце. Один из четверки нападавших распахнул ее в тот момент, когда из «Фольксвагена» вышел, по всей видимости, командир этой группы и сделал знак кивком головы. Боевики тут же выволокли Джиганшина из машины. Полковник дернул плечом, но тут же получил прикладом в ключицу. Еще один удар, и он оказался на спине.

Командир кивнул одному из своих боевиков в надвинутой на глаза вязаной шапочке. Тот выдвинулся вперед, передернул затвор помпового ружья, загоняя патрон в ствол, и прицелился Джиганшину… в плечо. Выстрел — и тут же лицо и руки стрелка забрызгало клочьями одежды и кровью. Ему пришлось выстрелить еще дважды — второй раз в верхнюю половину головы, только тогда полковник затих. Он лежал с настежь распахнутыми глазами, залитыми кровью, и открытым ртом.

Сплюнув сквозь зубы на изуродованное тело полковника, опер повернулся к товарищам. Самый старший из них по возрасту усмехнулся:

— Ты похож на фотографа. — И стволом ружья указал на обезображенный труп военного: — Голова срезана, и глаза красные.

Глава 1

«Два билета на дневной сеанс»

Начальнику Главного разведывательного управления

27 мая 1996 года

Релизер сообщает: «На базе так называемого ситуационного центра, расположенного по адресу: г. Москва, Большая Дмитровка, дом… функционирует специальное военизированное подразделение. Предположительно убийство полковника ГРУ В. Д. Джиганшина совершено членами этого подразделения в 1995 году».

Эту служебную записку начальник разведуправления получил от оператора Релизера, подполковника Михаила Янова. Сам Релизер работал в Управлении программ содействия Федеральной службы безопасности. К записке агента оператор приобщил еще один документ — указ о создании Ситуационного центра при аппарате президента. С ним Лысенков познакомился еще в 1993 году и помнил его наизусть, потому что он фактически дублировал еще один документ — о создании схожей организации в МВД. Подобные группировки множились как ядовитые грибы после кислотного дождя, подумал начальник и все же пробежал глазами текст Указа об образовании Ситуационного центра (далее — Структура) за номером 100-КАОП от 16 июня 1993 года…

Сергей Николаевич Лысенков не терпел незавершенных дел в своем ведомстве. Помня поговорку: «Если гора не идет к Магомеду, то Магомед идет к горе», в одном деле («деле Джиганшина») он усмотрел два интереса: помочь следственным органам выйти на след убийц и закрыть «внутреннее» дело.

Начальник разведуправления вызвал к себе подполковника Янова. Небольшого роста, полноватый, одетый в военную форму, он на секунду вытянулся по стойке «смирно» на пороге просторного кабинета и произнес:

— Здравия желаю, товарищ генерал-полковник! Разрешите?

— Здравствуй, Михаил Николаевич! Проходи. Ознакомился с твоим донесением. Луч света в темном царстве, да?

— Похоже на то, — ответил Янов, устраиваясь за столом для совещаний напротив начальника.

— Сообщение от Релизера — только заголовок к книге, а мне нужно прочесть весь текст. Ты встречался с агентом?

— Так точно.

— Рассказывай. Погоди, он назвал источник, из которого почерпнул сведения?

— Как это часто бывает, информация просочилась из кулуаров. Во время работы конференции, посвященной созданию единой экономической разведки, некто полковник Жердев выразил своему собеседнику неудовольствие по поводу способа «понижения в должности полковника ГРУ», что на профессиональном языке означает убийство.

— Полковник Жердев — далеко не некто, — оживился Лысенков. — Он и есть глава Структуры. Значит ли это, что ликвидация Джиганшина входила в его планы, а вот способ ликвидации — нет?

— Именно так. Видимо, что-то у них пошло не плану, и они по ходу операции изменили его.

— Кто собеседник Жердева, Релизер сообщил?

— Да. Жердев беседовал со своим подчиненным, руководителем оперативной группы. Его зовут Виктор Биленков, 1969 года рождения. Работал в угрозыске. Характеризуется как опытный, добросовестный, порядочный и так далее. В 1995 году уволился из органов внутренних дел в звании капитана и был принят в Структуру в качестве оперативного работника.

— Значит, в органах он проработал не более трех лет.

— Включая службу в спецназе внутренних войск и обучение в школе МВД — восемь лет.

— Что нам известно об убийстве Джиганшина на этот час? — спросил Лысенков и сам же ответил: — Все то же, что и год назад. Освежи-ка нашу память, Михаил Николаевич, коротко и емко, как ты умеешь.

Янов продемонстрировал свое умение буквально в двух словах:

— В тот день, 13 октября 1995 года, Джиганшин возвращался на служебной машине из Басманного суда: он обвинялся по статье «О публичных призывах к насильственному изменению конституционного строя» и был судом оправдан. Полковник состоял в приятельских отношениях с генералом Болдыревым, организатором движения в поддержку армии, военной науки и оборонной промышленности. Болдырев — неподкупный, популярен в народе, новый человек в политике, у него безупречное прошлое, и он имеет в будущем шансы на президентское кресло. По неустановленным причинам, служебная «Волга» Джиганшина оказалась на пустующей площадке торгового центра, где разыгралась кровавая драма: водитель и сам полковник Джиганшин были зверски убиты. Собственно, сфабрикованное против Джиганшина дело — предупреждение генералу Болдыреву. А расправа над Джиганшиным — демонстрация будущей казни генерала.

— Пару слов о конференции, — попросил начальник управления и, поднявшись, стал прохаживаться по кабинету.

— Конференция состоялась в гостинице «Националь», называлась она «Безопасность в сфере финансов» и финансировалась из Фонда поддержки АСБ — Ассоциация служб безопасности. Я бы хотел остановиться на ней более подробно. — Дождавшись согласного кивка, Янов продолжил: — Уцепившись за Жердева, точнее, за его кулуарную несдержанность, мой агент потянул ниточку и провел собственное расследование. Итак, на базе Структуры создается группа быстрого реагирования. Понятие «быстрое реагирование» не означает экипированных по-боевому, вооруженных до зубов боевиков. Никто ни разу не видел на них подобия формы. Двое из них служили в спецназе и имеют криминальное прошлое — это Сергей Хатунцев и Тимофей Лебедев, два в одном: боевики и эксперты в криминальной среде. Затем два офицера в отставке: Николай Андреасов и Игорь Кравец, два оперуполномоченных — Виктор Биленков и Шевкет Абдулов. Абдулов в прошлом был опером в относительной глубинке — Нарофоминский район. Все они вместе могут решить практически любую задачу и представляют собой этакий клуб знатоков с девизом: «Вместе мы — сила». Конечно же, по отдельности они относительно слабы, но как команда — на высоте. Структура расследует, а точнее сказать, оперативно реагирует на горячие и резонансные дела, работает, как это принято называть, «на правительство». Согласно «Положению о статусе Структуры», созданной по указу президента и министра внутренних дел за номером 100-КАОП от 16 июня 1993 года, таким ведомствам, как МВД, ФСБ, МЧС, и некоторым другим вменялось содействовать «офицерам Структуры» в получении «полной и достоверной (затребованной) информации», а также «техническими и организационными возможностями».

— Вчера еще уголовники, сегодня уже силовики, борющиеся с преступностью, — заметил Лысенков, возвращаясь на свое место. — Скажи, Михаил Николаевич, тебе не приходило в голову, что эта группировка — прародитель Ситуационного центра?

— В смысле, сначала яйцо, а потом курица?

— Да.

— По правде сказать, нет.

— Хорошо. Какие еще детали сообщил тебе Релизер?

— Можно сказать, незначительные. Члены группировки используют в работе поддельные удостоверения личности — МВД, ФСБ, ФАПСИ. Группировка упоминается как опергруппа, а ее члены — как оперативники.

— У тебя есть конкретные соображения по этому делу?

— Когда я прочитал донесение агента, в первую очередь подумал о внедрении своего человека в Структуру. Посмотреть на нее изнутри, выявить связи, наконец получить неопровержимые доказательства причастности опергруппы к убийству Джиганшина.

— Это лучший вариант. Другие версии есть? — на всякий случай спросил Лысенков, хотя невольно и неоправданно рано зацепился именно за эту, выбирая, как в рекламе, лучшее и забывая, что лучшее — враг хорошего. Он отдавал себе отчет в том, какая это трудная задача — внедрение агента. Но организация, которую он возглавлял на протяжении последних четырех лет, специализировалась на подобных операциях и имела богатый опыт. Ни он сам, ни подполковник Янов, ни подчиненные Янова не смогли бы сейчас назвать кандидата на эту опасную роль. Все будет зависеть от характера опергруппы и характера полковника Жердева, через которого осуществлялось ее руководство. Это все равно что подбирать свечу зажигания, не зная характеристик двигателя, подумал генерал-полковник и озвучил свои мысли вслух:

— Был бы двигатель, а свеча всегда найдется.

— Простите?

— Встречайся с Релизером, требуй от него новых деталей. И не стесняйся беспокоить меня. В этом деле пустяков не предвидится. Заводи дело, а я возьму его под личный контроль. — Лысенков вернул Янову его же служебную записку — этакий аналог «двух билетов на дневной сеанс», с которых начался захватывающий советский детектив. Она станет первым документом в деле под определенным номером и с литерой, означающей личный контроль начальника управления.

Подполковник Янов не был, что называется, пехотным офицером, не командовал полком, ни разу ни на кого не повысил голос. Он считался одним из лучших аналитиков Управления, и, если представить себе положение Янова среди ему подобных, оно окажется не ниже десятого места.

У него была странная привычка: он приходил на работу в Управление в гражданской одежде, а у себя в кабинете переодевался в военную форму. В конце смены снова переодевался, и дежурный на КПП Главного разведывательного управления провожал глазами упакованного в деловой костюм человека. Однако Янов не укладывался в стереотип российского бизнесмена, только-только сменившего красный пиджак на традиционный английский: полноватый и неуклюжий, с простодушным выражением лица, одним словом, не игрок. В том смысле, подумал Андрей Маевский, что азарта в нем как бы и нет, или он просто незаметен. Вот в этом плане — в смысле маскировки — полковник Янов был опасен и непредсказуем, мог переодеться в любой момент и предстать либо сугубо гражданским, либо исключительно военным.

Во время сегодняшней беседы с Яновым Маевский, агентурным псевдонимом которого был Релизер, уловил едва различимый запах пороховой гари, исходящий от подполковника, отсюда и начинался ход его рассуждений о полковнике Янове, как о пехотном офицере. Он не нюхал пороха, но давал понюхать его другим? Спорное сопоставление, а точнее, двоякое: малозаметный в быту и один из первых в рейтинге.

Когда дверь за подполковником Яновым захлопнулась, Андрей Маевский, будучи в рубашке с короткими рукавами, поежился, словно в окно к нему заглянула Снежная королева, и бросил взгляд на часы: минутная стрелка пять раз обошла циферблат, пять раз полковник Янов мог подняться на этаж и снова спуститься. Маевский словно дожидался этого момента. Он подошел к секретеру, откинул полированную крышку, снял с полки для хранения бумаг портативный магнитофон и, нажав на клавишу «стоп», остановил запись. Кассета почти закончилась, убедился журналист, осталось не больше минуты. Так и есть — беседа с подполковником Яновым заняла не больше сорока минут. Он перемотал пленку на начало, включил воспроизведение и первое, что услышал, — это щелчок замка закрывшейся крышки секретера. Затем — шаги: это он отправился открывать дверь, в которую только что постучался подполковник Янов. Звук собственных шагов Андрею показался тяжелым, незнакомым, как собственный голос, записанный на пленку. Щелчок замка, скрип двери (нужно смазать петли), обмен приветствиями: «Здравствуйте, Михаил Николаевич!» — «Здравствуй, Андрей! Здравствуй, дорогой!» — «Проходите. Чаю?» — Пауза. — «Чаю? Пожалуй, нет. Хотя… покрепче, если можно. И еще, можно вымыть руки? Где у тебя туалет?» — Подполковник отчего-то прищелкнул языком, словно к зубам прилипла ириска.

Дверь в туалет он оставил открытой. Вот знакомо загудели трубы (пора менять сальник на кране, раздраженные этим воющим звуком соседи уже давно поставили диагноз и даже сами предлагали исправить кран), в раковине заплескалась вода. Потом все стихло. Журналист отчетливо вспомнил, что дождался тишины и только потом открыл кран на кухне.

Нервы…

Нервы.

Чертовы нервы!

Он налил в чайник воды ровно на два стакана, чтобы вода быстрее закипела, прибавил под ним газ. Помнится, вознамерился заполнить паузу, слегка повысив голос, чтобы не заставлять Янова переспрашивать: «Как добрались, Михаил Николаевич?»

Свисток чайника, щелчок ручки газовой горелки, затем стук дверцы кухонного шкафа, звон чашек и ложек (если прислушаться, можно расслышать шуршание чайных пакетиков…).

Журналист остановил воспроизведение, убедившись, что запись получилась качественной, едва ли не студийной (хотя какая там студийность на обычном кассетнике). Перемотав пленку вперед, он снова нажал на клавишу «Пуск».

«…несколько попыток внедрить своего агента в опергруппу».

Пауза. Резкий, но не громкий звук — это Янов сломал сигарету пополам.

«Принеси мне пепельницу, пожалуйста. Избавляюсь от пагубной привычки, понимаешь, и курю только по половинке».

Щелчок зажигалки. Покашливание… Андрей Маевский прослушал еще один аудиофрагмент — где-то в середине кассеты. Он словно опасался, что из записи выпадет хотя бы один незначительный кусок. Но нет, похоже, чувствительный микрофон не пропустил ни одного звука… Особенно четко, как ему показалось, прозвучал ключевой момент. Вот он:

«…У нас есть и другой вариант: вербовка внутри самой Структуры… Он более быстрый. Отличие в том, что внедряемый агент заслуживает полного доверия руководства, а вербуемый — нет».

«Вы уже подобрали кандидатуру?»

«Да…»

Маевский снова перемотал пленку на начало, вынул кассету и вложил ее в чистый конверт. Задумался на секунду, решая, заклеить его или оставить так, и оставил незапечатанным. Раздевшись до пояса и склонившись над ванной, он умылся, затем, перебрав полтора десятка рубашек, выбрал темно-серую с короткими рукавами, к которой идеально подошел темный полосатый галстук. Черные брюки, остроносые туфли, и он, подхватив «дипломат», шагнул за порог своей «двушки». Но через секунду вернулся, положил чемоданчик на стол, щелкнул замками и, открыв крышку, убрал в него конверт с кассетой. Он будто намеренно оставил его, и возвращение за кассетой что-то значило, он как бы подчеркнул этот важный в своей жизни шаг.

— Вот теперь все, — вслух сказал Андрей, закрывая позолоченные замки «дипломата».

Сегодня работы было невпроворот. Журналисту предстояло завершить работу над документами с пометкой «ОИИ» — для открытых источников информации: о пресечении службой канала вывода денежных средств за рубеж, о пресечении деятельности лиц, причастных к организации международного канала поставок наркотиков, о пресечении деятельности группы лиц, занимавшихся незаконным прослушиванием телефонных переговоров, и еще несколько документов с приевшейся уже «составляющей» — деятельность. Научную педагогическую деятельность вытесняли занятия в криминальной области, и все это не без подачи Управления программ содействия, в котором трудился на протяжении последних четырех лет Андрей Маевский.

Еще вчера он запланировал пару сверхурочных часов, но сейчас о переработке речь не шла в принципе, наоборот, он подумывал выкроить это время из рабочего графика. А завтра… Завтра он наверстает упущенное. Если потребуется, задержится на работе на два-четыре часа, а может остаться и до утра.

Маевский отложил в сторону папку с номером 270 и снял трубку телефона, когда на часах было четверть двенадцатого. Откатившись на кресле от рабочего стола и вытянув уставшие, затекшие ноги, он едва не уронил на пол телефонный аппарат — не хватило длины витого шнура. Придерживая его рукой, он снова подкатился к столу.

— Развлекаешься? — мимоходом поинтересовалась миловидная сотрудница Управления.

— Угу, — ответил Андрей, провожая ее глазами, затем поздоровался с абонентом, снявшим трубку: — Дмитрий Михайлович? Добрый день! Андрей Маевский из УПСа вас беспокоит.

— Чем обязан вашему вниманию? — быстро сориентировался собеседник на другом конце провода. И журналист отдал ему должное. Тот не промычал выжидающее «мм», не выдал что-то нечленораздельное вроде «я не заказывал информацию» или «у меня нет для вас информации». Единственно, в чем был уверен Маевский, так это в том, что Дмитрий Жердев от встречи с сотрудником Управления программ содействия не откажется.

«Похоже, выпал твой номер», — тихо прошептал журналист.

— Что вы сказали?

— Простите, это я не вам. Я звоню с рабочего места.

— Оставьте мне ваш номер — я перезвоню.

Журналист предвидел такой ход, сам он поступил бы так же. На то, чтобы пробить этот номер, у Жердева уйдут минуты. Ситуационный центр, который он возглавлял, был наделен полномочиями оперативного подразделения ФСБ или МВД.

Прошло четверть часа. За это время Маевский ответил на три внутренних вызова и сам позвонил в соседний отдел. Наконец раздался долгожданный звонок:

— Андрей Александрович?

Он точно помнил, что не назвал Жердеву свое отчество. Итак, сейчас глава Структуры имел на руках стартовую информацию на журналиста. И в зависимости от степени важности темы беседы досье журналиста пополнится новыми данными.

— Да, это я.

— У меня плотный график. Вы сможете подъехать ко мне прямо сейчас?

— Пожалуй, да.

— Тогда до встречи.

Журналист дождался, когда трубку первым положит Жердев, и только потом опустил на рычаг свою. Бросил взгляд на часы: неторопливым шагом дойдет до офиса Ситуационного центра к двенадцати часам. Прихватив с собой «дипломат», Маевский зашел в кабинет шефа.

— Я на обед. Не возражаете, если задержусь на час-полтора?

— Напомни мне об этом в день получки, — мрачно отшутился начальник отдела, выпускник МГИМО и несостоявшийся дипломат.

Контрольно-пропускной пункт в Структуре был лишен оригинальности: ворота для въезда машин и, собственно, проходная. Внутри помещения — барьер-конторка, за которой явно скучал полноватый караульный в коричневатой полувоенной форме, походивший на неонациста, да еще и с косой «гитлеровской» челкой. Через распахнутую дверь журналист разглядел ярко освещенную лестничную клетку и начало бетонного марша, ведущего наверх.

— Мне назначено, — сказал он дежурную фразу, опустив приветствие. — У вас есть регистрационный журнал?

— Интересно было бы взглянуть на него, — ответил караульный. — Ваше имя?

— Андрей.

Караульный коротко хохотнул:

— Поднимайтесь по лестнице на второй этаж, Андрей, вас ждут.

«И только там кто-нибудь всерьез поинтересуется моей личностью», — чуточку задетый за живое и разочарованный Структурой, подумал журналист.

— Моя фамилия Маевский, — просветил он караульного, поднявшись на пару ступенек. — Ма-ев-ский.

— Хорошо, запомню. Может, в кроссворде когда-нибудь встретится.

На втором этаже журналиста действительно ждали. Третья по счету дверь была распахнута, в дверном проеме стоял высокого роста человек и делал знаки, поторапливая посетителя.

— Мы с вами встречались раньше? Лицо мне ваше знакомо. Здравствуйте, — надергал фраз Жердев.

— Добрый день. Скорее всего, мы видели друг друга мельком, но не встречались, — ответил журналист, проходя в кабинет Дмитрия Жердева.

Кабинет был необычным, и особенность его заключалась не в размахе, а в двух деревянных пиллерсах, поддерживающих потолок. Это здание старой постройки, такие колонны были сквозными, то есть проходили через всю внутреннюю часть и поддерживали потолок как первого, так и второго этажей. Наголовники пиллерсов походили на исполинские каркасы зонта: один из них, тот, что ближе к выходу, был приспособлен под вешалку, на нем нашли себе место серый плащ и старомодная шляпа. Вряд ли Жердев когда-нибудь надевает эти вещи, продолжал анализировать наблюдательный журналист, разве что на костюмированный бал.

Жердев дал гостю оглядеться, потом, демонстрируя занятость, бросил взгляд на настенные часы и сказал:

— Насколько я понимаю, ко мне у вас личное дело, Андрей Александрович. Напомните все же, где мы могли видеть друг друга?

— На конференции в гостинице «Националь».

— Вы тоже были приглашены на этот съезд? — пожал плечами Жердев. Он умолчал о том, что принимал участие в разного рода семинарах и конференциях, посвященных вопросам безопасности — национальной, финансовой, ядерной, промышленной, общественной и так далее, но подробно остановился на советах, которые лично называл «встречей выпускников». — На них слетаются, как мухи на мед, директора департаментов, технические директора, ведущие специалисты, юридические советники, председатели комитетов «чего-нибудь», обо что язык сломаешь: «GroupIC», «ЮБ ЗАО МСК», «СОРМ-КОН» и прочие, образованные и возглавляемые, как правило, отставными офицерами спецслужб. Для кого-то такие конференции — это модные тусовки, для меня — возможность обсудить дела… только краем касающиеся темы собрания, — с небольшой запинкой закончил Жердев.

— Вы не из тех, кто свободное время любит проводить в музеях, назначая там свидания своим агентам, верно?

— Перечитывали недавно Юлиана Семенова?

— Взял его книгу в руки сразу после окончания конференции, где стал свидетелем вашего разговора с Виктором Биленковым. Имя я прочел на его бейджике. Я заметил, что эта штука для него в диковинку. Он то отцеплял, то прицеплял его на пиджак, смотрел на свое фото, читал свою фамилию, шевеля губами. Одним словом, как говорил Тургенев: «Невежда он был круглый, ничего не читал».

— Я бы предостерег вас отзываться в пренебрежительном тоне об этом человеке. Вы не знаете, кто он.

— Напротив, я знаю, кто он: руководитель вашей оперативной группы, возможно, причастной к зверскому убийству полковника Джиганшина из Главного разведуправления. О чем я на следующие сутки и доложил своему оператору — подполковнику ГРУ Михаилу Янову.

Жердев широко улыбнулся, показывая ровные отбеленные зубы. Он был искусным притворщиком, любой судья поверил бы даже его жестам, не говоря уже о словах. Вопросов у него накопилось много, и за короткий срок, а вот выбрать первый из них — потребовалось время, отсюда и такая реакция. Он и сам был приверженцем такой тактики: ошеломить собеседника, задавить его вопросами и аргументами и, наблюдая за реакцией, держать нити разговора в руках.

— В моем «дипломате» нет записывающего устройства, о чем вы подумали, — продолжил Маевский. — Но там есть аудиокассета — фонограмма моей беседы с подполковником Яновым. На ней ценник, она продается.

— Тут вот в чем дело, — сбросил улыбку Жердев. — Покупателей вы на нее не найдете. Кому интересен треп оператора и его агента? Двое людей строят догадки, переливают из пустого в порожнее. Вы ошиблись номером, дружище…

Журналист встал и, чуть склонив голову, попрощался:

— Извините, что попусту потревожил вас. На всякий пожарный оставлю вам копию — вдруг вас заинтересует оригинал?

— Полагаете, что я буду это слушать?

— Магнитофон выдумали для того, чтобы его слушать. — Журналист вынул из «дипломата» кассету — действительно, копию, которую он подготовил сегодня у себя в отделе, положил ее на стол и вышел из кабинета, не попрощавшись с Жердевым. Он был уверен, что тот окликнет его с порога, что его задержит на выходе охранник и попросит вернуться, даже подумал о том, что его собьет на дороге «случайная» машина.

Маевский ждал телефонного звонка до конца рабочего дня. И еще пару часов, в которые уложилась та самая запланированная переработка. Но работа валилась из рук.

В половине девятого к нему подошел начальник отдела и положил руку ему на плечо:

— Туго с деньгами?

— Почему? — поднял на него усталые покрасневшие глаза Андрей:

— Тебе не стоило буквально воспринимать мои слова, это была просто шутка, — также устало ответил шеф.

А журналист даже в эту минуту не переставал думать о том, что дело его не выгорело.

Михаил Янов окликнул Кравца, когда тот вышел из подъезда и огляделся, цепляя взглядом каждую припаркованную машину, каждого прохожего. Затем Игорь подошел к старому столу, установленному в середине двора, и Янов демонстративно подвинулся на скамейке. Он не думал, что Кравец устроится рядом, и тоже кое-что продемонстрировал — занятость, вздернув рукав пиджака и бросив взгляд на часы.

— Давай знакомиться. Я — подполковник Янов из Главного разведывательного управления. — Вынув из потертого кожаного портфеля папку, Михаил раскрыл ее. — Я вот по какому делу, Игорь. Твой дед — Павел Ильич Кравец — во время учебы в Военной академии имени Фрунзе весной и осенью 1921 и 1922 годов выезжал в Турцию в качестве секретаря военного атташе. Он — член РКП большевиков с 1924 года. Окончил курсы усовершенствования по разведке при разведуправлении РККА. До 1938 года — секретный уполномоченный спецотделения «А» Разведупра, через два года возглавил этот отдел, а также воевал в Испании. Он был военным разведчиком, сукин ты сын! А ты?

— Что я?

— Свернул не на ту дорогу.

— А что, мне надо было пару раз съездить в Турцию, подставиться в Испании, встать на лыжи в Финляндии? Вы ничего не сказали о подвигах моего деда во время советско-финской войны.

— Как выясняется — не зря, ты хорошо знаешь биографию Павла Ильича. Поговорим о твоих подвигах?

— Я только сбегаю за орденами.

— Сядь! — осадил его подполковник. — Сядь и послушай, куда приведет тебя дорога, на которую ты свернул. Ситуационный центр — лишь красивая и дорогая вывеска. Опергруппа — это лоск, за которым прячется банда. Тебе только кажется, что ты и твои дружки держите за дураков всех, включая настоящих оперативников. Протекторат Структуры — а тебе, видно, слышится «Приорат Сиона» — кажется тебе совершенной защитой, и, находясь под управлением одной личности, ты готов на самую грязную работу. Может быть, ты чувствуешь себя солдатом, наемником, но это ошибочное чувство, ты на самом деле вымогатель, насильник и убийца. А кто твои товарищи, Игорь? Может, в служении Жердеву на них опустилась божья благодать? Или они прониклись к нему святой любовью? Татуировки на теле Сергея Хатунцева кажутся тебе иконами? Жесты Виктора Биленкова — молитвенными знаками? Но когда он отсчитывает моменты на старте очередной акции, он отнимает твои годы. Хорошо, если бы речь шла только о продолжительности жизни.

— Не играйте на моей совести, подполковник, у меня ее нет, — сощурившись, поиграл желваками Игорь.

— Да тебе даже заложить нечего… Я обращаюсь к твоему разуму. Ты человек неглупый и пойдешь на сделку. Если откажешься, я в корне изменю мнение о тебе. Я не призываю пойти на сделку со своей совестью — ты прав, у тебя ее нет, и не предлагаю тебе тайную сделку.

— Тогда чем вы меня можете обрадовать?

— Знаешь, что такое «сделка кэш»?

— Просветите.

— Это операция, при которой оплата производится наличными.

Янов заметил заинтересованность в глазах своего собеседника, можно даже сказать, материальную заинтересованность.

— Куришь? — вытащил он из кармана пачку сигарет.

— Нет, — покачал головой Кравец.

— Правильно делаешь. И дальше береги свое здоровье. А я вот пока еще гублю его.

— За какую работу вы мне готовы заплатить?

— Задание простое, — пыхнул дымом Янов. — Ты, верно, слышал об убийстве полковника ГРУ Джиганшина. Я собираю доказательства причастности к этому преступлению вашей опергруппы. Сотрудничая с нами, ты получишь и деньги, и иммунитет от преследования.

В половине одиннадцатого вечера, когда Маевский поставил пиццу в микроволновку, раздался телефонный звонок. Он убавил громкость телевизора на кухне и, придерживая трубку плечом, ответил:

— Алло?

— У него привычка пощелкивать языком? Только не спрашивайте: «У кого?»

— У кого?

— У вашего оператора! — сорвался на него Жердев. — Вот в этом месте, когда он согласился выпить чаю, он прищелкнул языком. Потом еще дважды. Или он разговаривал с вами еще и на птичьем языке?

— Не знаю. Первый раз слышу.

— Приезжайте ко мне в офис и послушайте во второй.

— Если вас привлекли только отдельные отрывистые звуки — запомните: частями, тем более мелкими, пленку я не продам.

— Жду! — отрезал Жердев.

Дежурный (в этот раз лет тридцати, накачанный, бритый наголо парень) беспрепятственно пропустил журналиста в здание и вяло махнул рукой, указывая направление — по лестнице на второй этаж. Журналист открыл дверь в кабинет и увидел Жердева: тот стоял спиной к нему и задумчиво смотрел в окно. Повернувшись, полковник сделал приглашающий жест рукой, и они сели за стол. Жердев включил магнитофон, перемотав немного вперед, и из динамика прозвучал ровный голос подполковника Янова:

«…Мы и раньше получали данные о причастности Структуры к заказным убийствам и по косвенным фактам считали ее виновной в расправе над полковником Джиганшиным. Твоя информация только подтвердила наши опасения и предположения. И мы предприняли ряд мер, в том числе — «крайнюю», самую эффективную».

«Вы говорите о внедрении вашего агента в Структуру?»

«Да. Очень надеемся на успешную работу нашего источника. У нас есть и другой вариант: вербовка внутри самой Структуры, и он не менее ценен, чем первый, и более быстрый. Отличие в том, что внедряемый агент заслуживает полного доверия руководства, а вербуемый — нет».

«Вы уже подобрали кандидатуру?»

«Да. Молодой… и конченый человек. Но именно поэтому мой выбор пал на него».

«Вам виднее…»

Жердев остановил воспроизведение. Его отчего-то покоробило пренебрежительное отношение Янова к Ситуационному центру. В названии «Структура» крылось что-то недостроенное, какой-то каркас или модель, но никак не целое и состоявшееся.

— Кто предложил Янову называть наш центр Структурой?

— Понятия не имею, — пожал плечами журналист. — Я могу закинуть удочку.

— Не даром, разумеется, — тихо, но так, чтобы услышал Маевский, заметил Жердев. — Кстати, почему тебя называют Релизером?

— Ну, в Управлении программ содействия я поначалу готовил информационные сообщения для СМИ, то есть пресс-релизы. Такого работника называют пресс-релизером или просто релизером. И свое первое донесение в адрес Янова я подписал именно так: Релизер.

— Значит, не он придумал для тебя агентурное имя?

— Нет, я сам выбрал его для себя.

— Практично, ничего не скажешь. Как ты попал в Управление программ содействия? Случайно, и случайных людей туда не приглашают?

— Как вы знаете, это подразделение службы безопасности использует наш журналистский опыт в своих целях и передает полученные наработки в обеспечивающие и оперативные службы. Такой опыт существует и в других странах, например, в Великобритании. Меня пригласили на закрытую встречу, где я получил эксклюзивную информацию, а в обмен на эксклюзив согласился на манипулирование как собой, так и добытой мною информацией; тогда я работал корреспондентом в одном из военных изданий. Я отдавал себе отчет в том, что такая сделка больше выгодна Управлению, чем мне лично, но оказался хорош в обеспечении…

— Так уж ли хорош, — усмехнулся Жердев.

— Лучше переоценить себя, чем недооценить.

— Продолжай.

— Так вот, когда в УПСе появилась вакансия, я без труда занял освободившееся место. О своей сделке с Управлением я тут же сообщил в особый отдел ГРУ и вскоре был приглашен для беседы с полковником ГРУ Яновым.

«Так Янов стал оператором двойного агента с оперативным псевдонимом Релизер», — мысленно подвел черту Жердев.

— Еще один вопрос. Ты подслушал наш с Биленковым разговор.

— Да.

— Я еще ничего не спросил, не перебивай меня.

— Извините.

— Разве мы с Биленковым говорили об убийстве полковника Джиганшина? Я что, назвал конкретную фамилию?

— Вы сказали о ликвидации безымянного полковника ГРУ на сленге. Вы были недовольны Биленковым, Биленков был недоволен вами: «Мне надо было его отпустить?» — «Не твое это дело — творить суд и расправу над полковником ГРУ». Я вспомнил только одну расправу над офицером Главного разведывательного управления, и он был в звании полковника.

— Какие еще выводы ты сделал из нашей беседы?

— К сожалению, вы быстро свернули ее, оставив Биленкова одного, и тот снова начал разговаривать со своим бейджиком.

«Похоже, так и было», — вспомнил Жердев, досадуя на свою несдержанность в разговоре с подчиненным.

— Хорошо, я понял. Слушаем дальше.

«Михаил Николаевич…»

«Да?»

«Мне неловко говорить об этом, но… я рассчитывал на вознаграждение».

«…Ты, случаем, не залез в долги?»

Жердев снова отметил беспокойство в голосе подполковника военной разведки, и снова это странное прищелкивание языком. Он не мог объяснить, почему его привлек этот отрывистый звук, как не мог оставить этот вопрос открытым, и снова обратился к Маевскому:

— Слышали? Ну, что это за звук?

— Ах, это… — позволил себе усмехнуться Андрей. — Янов бросает курить.

— Я это уже слышал.

— Он посасывает какие-то антиникотиновые конфетки. Они миндалем пахнут.

Жердев покивал. В своих размышлениях о прилипшей к зубам ириске он вплотную приблизился к разгадке.

— Хорошо. Слушаем дальше.

«У меня нет долговых обязательств. Я живу по принципу: не давай в долг и не бери взаймы».

«Мудро… Конечно, финансовый вопрос будет решен в самое ближайшее время».

Пауза. Жердев уловил в голосе Янова нотки нерешительности или сомнения. Иначе говоря, его последняя фраза воспринималась по-другому: «Возможно, этот вопрос будет решен».

Что ж, Янов был не очень острожен в выборе интонации, и это стало, наверное, переломным моментом в поведении пресс-релизера: как человек, он сделал выбор в пользу лучшего.

Но и Михаила Янова можно понять. Для разведуправления наступили не самые лучшие времена. Начальника ГРУ перестали приглашать на Совет безопасности (его проводил президент по понедельникам), финансовый поток ослабел. У Жердева сложилось впечатление, что «Аквариум» посадили на самоокупаемость, то есть ведение производства, при котором расходы покрываются собственными доходами. Самовыживание, одним словом. В этом плане военное разведывательное ведомство стало уязвимым, и подтверждение тому — сбежавшая на берег корабельная крыса.

— Да, я рассчитывал на вознаграждение, — подтвердил Маевский. — Своим окладом бывают довольны только святые на иконах. У меня есть гараж, но нет машины.

— Гараж «импортный», разумеется.

— Разумеется.

Если бы Янов пригласил журналиста для беседы в свой кабинет, если бы в углу кабинета высился сейф, в котором хранилась наличность, в том числе и в валюте, Жердев не узнал бы о предпринятых против него мерах. С этой мыслью он, стоя к Маевскому спиной, отсчитал пятнадцать тысяч долларов.

— На днях в автосалоне я видел новый «Форд-мондео». Думаю, пятидверный хетчбэк тебе подойдет.

— Речь идет о втором поколении «мондео», как я понял?

— Да.

— Можно сказать, эта машина в комплектации «Верона» создана для меня.

Жердев еще не отпустил журналиста, а в голове у него уже созрел план. Он почти догадался, кто молодая крыса в его опергруппе, и собрался вычислить агента ГРУ во время последнего, скорее всего, задания. В случае провала (Жердев был реалистом и не исключал такого исхода) или утечки информации стрелки можно будет перевести на Главное разведывательное управление, для этого достаточно будет доказать причастность одного из оперативников к военному ведомству.

Не успели затихнуть шаги Маевского за дверью, а Дмитрий Жердев уже связался с главой опергруппы — Виктором Биленковым.

— Срочно ко мне! — приказал он. Хотя необходимости срочных мер не было. Спецоперацию, которую он назвал «условно-последней», планировалось провести через пять дней — ровно 1 июня. А сегодня было 25 мая.

Виктор Биленков с трудом представлял себе начальный этап вербовки по телефону, даже если телефонный звонок — короткий и содержит всего одно предложение: явиться на Лубянку, на Петровку, в «Аквариум», не важно.

Докладная записка Релизера на имя своего оператора не оставила последнему времени для тщательной проработки плана, и подполковник Янов, положившись на свой опыт, форсировал события: не прошло и суток, как он явился с рабочим визитом к Маевскому. И в ходе этого визита обронил связку ключевых слов: назавтра он запланировал беседу с Кравцом (конкретное имя, конечно же, не прозвучало, но прозвучал его «возраст»: он молодой, а Кравец был самым молодым из команды). Вот здесь Дмитрий Жердев допустил ошибку. Ему тоже стоило ускориться: собрать опергруппу и предупредить о провокационных шагах военной разведки. Нет, он не опоздал — просто Янов сыграл на опережение. То есть Жердев наверняка не знал о контакте Янова с одним из его подчиненных и мог выделить только одно: время упущено. Всего несколько часов разделяло две встречи — Янова с Релизером (имя агента Биленков не знал) и Жердева с ним же, и сбрасывать напористость Янова было бы ошибкой. В первую очередь Янов — оперативник, а с учетом его принадлежности к разведуправлению он — оперативно-тактическая единица, способная точно и быстро осуществлять практические задачи.

Янов явился к Релизеру, когда, по сути дела, тот не ожидал визита. Такой же тактики подполковник придержался и в случае с Кравцом. Тактику, которая приносит результат, не меняют, и это аксиома.

Биленков шел к Кравцу с одной целью — поговорить с ним начистоту, не будучи на сто процентов уверенным в его контакте с офицером ГРУ, расследующим убийство своего сослуживца. Но если выстроить всех оперативников в ряд и спросить, кто из них быстрее пойдет на контакт с ГРУ, Виктор, не колеблясь, ткнет пальцем в Кравца. И ответ был прост, хотя и завуалирован: иммунитет от уголовного преследования.

Биленков шел к Кравцу с фразой из разряда убойных: «Я все равно узнаю правду» .

Его внимание привлекла дрогнувшая на окне первого этажа занавеска. Это была «поклевка», и оперативник не мог не среагировать на нее. Почти в каждом доме, и уж точно в каждом дворе, найдется «наблюдатель», который не пропустит ни одного события в «зоне своей ответственности».

Квартира номер 61, автоматически определил он, бросив еще один взгляд на окно с пестрой занавеской. Кравец живет в квартире 71, на третьем этаже этой «хрущевки», окна выходят на другую сторону. Отлично!

Виктор вошел в подъезд, пропахший хлоркой, вытер ноги о тряпку и подумал о том, что теперь «белизной» будут пахнуть его ботинки. Нажав на кнопку звонка, он уставился в «глазок» и ждал, когда его с обратной стороны заслонит тень. Это случилось, когда он досчитал до пяти. И по этому резкому переходу от света к тени он точно представил, что произошло в прихожей. Хозяйка квартиры уже стояла у двери и смотрела в «глазок», потом резко присела, чтобы не выдать себя; а немного выждав, снова выпрямилась.

— Кто?

Биленков раскрыл перед «глазком» удостоверение оперуполномоченного внутренних дел. Еще пара секунд, и он увидел хозяйку квартиры: лет семидесяти, полная, с подведенными и крашенными в иссиня-черный цвет бровями, отчего лицо ее казалось бледным, а зубы темными.

Виктор разрешил ей взять корочку в руки и ознакомиться с ней поближе.

— Вам сколько лет? — спросила женщина.

— Двадцать семь.

— Для капитана вы слишком молоды.

— Я молод для подполковника. Но начальство ко мне не прислушивается. Можно задать вам пару вопросов?

— Проходите. — Она вернула удостоверение и посторонилась, пропуская оперативника в квартиру.

Биленков устроился за круглым столом, бегло огляделся и спросил:

— Давно живете здесь?

— С 1965 года, — быстро откликнулась пенсионерка. И добавила: — Въехала в новую квартиру.

— Она и сейчас как новая, — заискивающе заметил Биленков.

— Угощайтесь. — Хозяйка пододвинула ему вазу с дешевыми конфетами — вишневыми и лимонными, от которых у Виктора всегда ныли зубы и сводило челюсти. Мысленно повесив себе на грудь Звезду Героя, он буквально освободил «лимонку» от фантика, сунул ее в рот и надкусил. Ему показалось, что зубы сомкнулись на оголенных проводах… Он не мог испортить благоприятную обстановку, кроме того ему предстояло обратиться к «положительным качествам личности». А семидесятилетняя личность, казалось ему, проверяла его на вшивость. Во всяком случае, Виктор задался вопросом: почему эта жирная брюнетка к конфетам не предложила ему чаю или просто воды?

Он перешел к тактическому приему, который среди профессионалов называется «создание преувеличенного представления осведомленности следователя», всем нутром чуя, что старуха не отходит от окна и прямо-таки фиксирует, кто и чем дышит.

— Опишите внешность человека, с которым встречался ваш сосед из 71-й квартиры. Я говорю о полноватом человеке чуть ниже среднего роста. В котором часу он приходил к Кравцу?

— А он не приходил.

— Вот как? Можно еще конфетку? И стакан воды, если не трудно.

— Он не приходил, — повторила она из кухни и продолжила, вернувшись со стаканом: — Он встречал Кравца во дворе. Окликнул его, когда тот вышел из дома, и вынул из портфеля какие-то бумаги.

— То есть они разговаривали на ходу?

— Сидели за столом. Видели доминошный стол в середине двора? Я как увидела бумаги на столе, сразу сообразила: Кравец квартиру продает.

— Надо же! — Биленков умело перешел к состоянию восторга. — В точку попали. Мы как раз разрабатываем этого риелтора. Лет сорока пяти, полный, лысоватый…

— Безбровый, — подхватила хозяйка.

— Безбровый? Пожалуй, да. — Видимо, Релизер опустил эту броскую, можно сказать, черту подполковника Янова. Скорее всего, брови у него белесые, издалека он и показался пенсионерке безбровым.

— Курил он как-то странно, — продолжала она. — Сунет половинку сигареты в мундштук, а вторую бросит под ноги. Как свинья.

«Это Янов», — утвердился во мнении Виктор, и во рту у него от накатившего волнения пересохло: вчера член его опергруппы «контактировался» с офицером Главного разведывательного управления. Конечно, Биленков надеялся получить эти сведения от самого Кравца, но теперь уже неважно, что «порочащая товарища связь» ядовитой змеей вылезла изо рта этой старухи.

— О нашем разговоре Кравцу ни слова, — предупредил опер.

— Хотите дождаться завершения сделки?

— Точно. — Он встал. — Мне пора. А вам… — Глядя на крашеную пенсионерку, он с трудом отказался от продолжения в стиле полковника милиции Верченко из «Джентльменов удачи»: «Снимайте парик, смывайте наколки», и крепко, по-мужски пожал ей руку.

Его первоначальный план еще не потерял значительности. Еще можно было подняться к Кравцу, выставить на стол бутылку, дать ему шанс самому рассказать о контакте с офицером ГРУ. Почему бы и нет?

Виктор перекроил план, сочетая неприятное с полезным, все равно ему требовался помощник — перевести оружие из одного места в другое (конечную точку он определит сам и, конечно же, откажется от помощи сотрудника, ступившего на тропу предательства).

Вместе они провели больше шести часов, а Кравец ни словом не обмолвился о встрече с офицером военной разведки…

Поздно вечером Биленков явился к Жердеву с докладом. И чего он не ожидал, так это относительной милости от босса:

— Ну ты пробей его еще раз. Найди возможность.

Виктор и виду не подал, что удивлен, хотя вопрос был из разряда чрезвычайных: «Если не мы его, то он — нас».

— Ладно, пробью, — пожал он плечами.

Оба они точно знали, когда и при каких обстоятельствах пройдет эта непростая, до крайности неприятная процедура.

Глава 2

Убить генерала

Эта первая июньская ночь оказалась ветреной и холодной. Низкие рваные облака, то и дело скрывающие луну, казались Виктору Биленкову тряпьем, наброшенным на старый торшер. Он затянулся сигаретой, и, когда луна снова выглянула из-за тучи, лицо залилось двойным светом, как будто внутри у него зажглась лампочка.

Команда «по коням», и они сели в две машины — неприметные, но надежные, угнанные накануне «Жигули» четвертой и шестой модели, машины-невидимки, вытесняемые с российских дорог броскими иномарками.

Биленков сидел на переднем пассажирском кресле «шестерки», управлял которой Сергей Хатунцев по кличке Старый Хэнк. За рулем другой машины сидел коренастый смуглолицый таджик по имени Шевкет. Стартовали они с улицы Короленко, что неподалеку от парка Сокольники, а финишировать должны были в середине Бумажной просеки, проложенной в национальном парке Лосиный остров, с обязательным чекпойнтом в гараже на Ивантеевской улице, благо эта контрольная точка была по пути. «Жигули» прошлепали по лужам, замаскировавшим просевшую, однако без ухабов, дорогу, въехали на безымянную улицу, по обе стороны которой лепились друг к другу металлические гаражи, и где-то в середине этой улицы остановились. Биленков вышел и открыл дверь, вмонтированную в металлическую створку. Шагнув внутрь и нащупав на стене выключатель, он зажег свет. Взору предстала знакомая картина: забитый инструментами и старыми запчастями стеллаж с одной стороны, сварочный аппарат, газовые баллоны и шланги — с другой. Прямо по ходу — смотровая яма. Он спустился вниз по приставной металлической лестнице, повернувшись лицом к двери. Пока спускался, в гараж вошли все, кто находился в «Жигулях», — кроме Кравца. Самый молодой член команды остался за порогом гаража, на подстраховке.

— Помоги-ка мне, — подозвал Хатунцева Виктор.

Сергей спустился к нему, и они вдвоем сняли со стены деревянный замасленный щит, за которым обнаружилось широкое углубление…

Только один Биленков знал характер задания, остальные члены его оперативной группы узнают о нем, когда, говоря военным языком, выдвинутся к объекту. Вот тогда-то он и «вскроет пакет с заданием». Если бы эту систему, исключающую утечку информации о сути задания, не придумал кто-нибудь другой, ее придумал бы сам Виктор.

Он включил фонарь-переноску, повесив его на крюк, и его взору предстал хранившийся здесь арсенал. Биленков сразу определился с выбором: пистолеты-пулеметы «кипарис», разработанные на базе чешского «скорпиона» образца 1961 года по заказу Минобороны СССР. «Кипарис» — личное оружие защиты и нападения с эффективной дальностью стрельбы семьдесят пять метров. «Кипарисы» из этого арсенала были оснащены глушителями, магазинами на тридцать патронов и лазерными целеуказателями. Передав шесть единиц этого оружия наверх, он парами передал запасные рожки.

Все его мысли — только о предстоящей спецоперации. Его противник — командующий в чине генерал-полковника с отборным охранным подразделением. Кличка — Лесник, и получил он ее за то, что не расставался с мундиром и имел привычку поглаживать петлицу с вышитой золотом дубовой ветвью, можно было заметить (даже на фотографиях) потертость одной петлицы — она была темнее другой.

Биленков остановил свой выбор на гранатомете револьверного типа. Распаковав коробку с гранатами со слезоточивым газом, он заполнил ими гнезда барабана. В арсенале имелись ручные цилиндрические гранаты, содержащие гораздо больше газа, однако они сгорали медленнее и позволяли обороняющимся укрыться от газа или даже отбросить гранату. Скорострельный гранатомет был способен поставить удушающую заградительную стенку, а потом, как говорят профессионалы, только подбрасывай дрова в топку. Огромный плюс этой модели — относительная бесшумность работы. И если учесть, что обороняющиеся редко пользуются оружием с глушителем, то этот «газовый револьвер» можно было назвать лучшим в своем классе и в конце концов отнести его к штурмовому оружию.

В дополнение к одному гранатомету командир опергруппы раздал членам команды противогазы. Потом, подавая пример, облачился в легкий бронежилет. Рядом, толкая его локтями, облачался в «броню» Старый Хэнк.

— Ты похож на дачника в погребе, — неожиданно заметил он. — Соленья, варенья. Знаешь, чем угостить.

— Ага, — скупо отозвался Биленков. — Давай, взяли.

Вдвоем они поставили деревянный щит на место и поднялись наверх. Остальные бойцы уже погрузили оружие и амуницию, включая надувную четырехместную лодку, в машины, оставив при себе только пистолеты Макарова. Биленков закрывал гаражную дверь, когда услышал у себя за спиной:

— Все сам, сам. Слава богу, за день ни разу не улыбнулся.

Он не стал отвечать на сарказм, как не пытался выяснить автора этой фразы. Просто сделал вид, что ничего не слышал, и первым занял место в машине.

На пересечении Открытого шоссе и Тагильской улицы фары головной машины вырвали из темноты исполосованного световозвращающими вставками патрульного, его характерный жест жезлом и шаг на проезжую часть, призывающий водителя остановиться.

— Прижимайся, — отдал распоряжение Биленков.

Водитель «шестерки» прижался к обочине. Четвертая модель «Жигулей» проехала дальше — чтобы осмотр не начался с нее. Оба водителя тотчас включили аварийный сигнал, поставили машины на ручной тормоз, не глуша двигатели.

Эта слаженная работа не ускользнула от второго патрульного, и он подстраховал товарища, взяв автомат Калашникова на изготовку и прикрываясь дверцей патрульной машины.

Опустив стекло со своей стороны, Биленков дождался постового. Тот представился, назвав свое звание, должность и фамилию, и потребовал предъявить документы. Виктор раскрыл удостоверение:

— Капитан Биленков. Московский уголовный розыск.

Постовой взял корочку в руки и, включив фонарик, прежде всего посветил в салон, разглядывая пассажиров.

— Извините, лейтенант, мы торопимся, — отвлекая его, проговорил Виктор.

— Откройте багажник, пожалуйста, — также учтиво потребовал постовой.

Биленков достал из кармана блокнот и авторучку и приготовился записывать:

— Номер значка, лейтенант. Поживее — мы на задании. Не дай вам бог, сорвать его.

Постовой решил не усложнять себе жизнь и, вернув удостоверение, бросил руку к козырьку фуражки:

— Можете ехать.

Эта опергруппа явно направлялась в парк Лосиный остров, поэтому лейтенант, словно заглаживая свою вину, пояснил:

— Пермская улица частично перекрыта, там ведутся дорожные работы.

— Спасибо. Мы поедем именно по той дороге. Там справа АЗС, если не ошибаюсь.

— Так и есть.

— А на Абрамцевской никаких затруднений? Нам нужно выехать к железнодорожному переезду.

— На Абрамцевской все чисто, — снова отдавая честь, ответил лейтенант.

Он не ошибся, предположив, что «шестерка» снова займет место лидера. «Четверка», выключив аварийный сигнал, мигнула левым поворотом и пристроилась ей в хвост.

— Видел фильм «Уберем их на обратном пути»? — спросил Тимофей Лебедев.

— Да, — поддержал его Хатунцев, — было бы любопытно узнать…

— Ты рули давай, а ты сиди молча, — осадил кровожадных товарищей Биленков. И все же пояснил — «для тупых». — Мы сейчас на АЗС заедем, автозаправщиков тоже уберем? А эти менты — они уже на нашей стороне. Они будут молчать в тряпку, потому что именно они пропустили нас на охраняемую территорию. Еще вопросы есть?

Больше вопросов не было.

Пополнив баки горючим на АЗС, машины оставили позади Абрамцевскую просеку.

— Здесь потише, потише, гаси огни… — сказал Виктор, бросая взгляд в боковое зеркало заднего обзора, настроенное «под инструктора». Следующая по пятам «четверка» с Шевкетом Абдуловым за рулем также погасила огни, читая сигналы и повторяя все маневры головной машины. — Прижимайся. Включай правый поворот и сворачивай. Смелее, смелее — здесь съезд. Все, выключай сигнал.

Биленков облегченно вздохнул, когда фактически вслепую сначала одна машина, а за ней и другая вписались в поворот под горку.

— Глуши двигатель. Посидим немного. В тишине.

Он сам почувствовал напряжение, как будто машины припарковались у основания ЛЭП. Нервы были натянуты, как струны. Пройдет минута или две, и остальные члены опергруппы узнают о цели задания.

Виктор первым вышел из машины и огляделся. Небо очистилось от облаков, заметно похолодало, лунный рассеянный свет проникал за каждый куст, скрывавший машины от постороннего взгляда. Настоящая линия обороны, подумал он об этом временном убежище.

Оперативники по его команде экипировались. Сейчас группу Биленкова отличало, пожалуй, главное качество: автономность. При себе только то, что им могло потребоваться в ходе операции, ну и, конечно, то, что они использовали особенности местности.

Виктор назвал расстояние до объекта — триста метров, и группа стала подходить к нему по типовой схеме: перемещение, остановка, прослушивание местности, наблюдение, возобновление движения. Ни одна сухая ветка не треснула под ногой, ни один камень не был сбит.

Наконец они подошли к южной стороне двухметрового кирпичного забора. Строения за ним были низкими, и эта спецдача, потерявшая статус правительственной и затерявшаяся в лесопарке, здорово походила на дипломатическую миссию в какой-нибудь африканской стране: низкий дом, низкий флигель, отведенный под караульное помещение, двустворчатые ворота. Приглушенный свет фонарей напоминал отсветы костров, как будто обитатели спецдачи находились в осаде и ожидали выброски продуктов с самолета, подпалив собранный в кучи хворост.

Биленков подозвал товарищей и «вскрыл пакет с заданием»:

— Наша цель — генерал Болдырев.

Кравец, на котором он заострил внимание (тот оказался точно напротив, опустившись на одно колено, а на другом держа «кипарис»), как показалось Биленкову, едва заметно покачал головой, выражая неудовольствие. Но пути назад ни у него, ни у кого-либо из группы не было. Впрочем, Виктор мог и ошибиться, в призрачном свете неверно истолковав этот жест.

— Вы знаете правило: свидетелей не оставлять. В доме, кроме Лесника и его жены, находится его охрана и двое детей . — Сделав акцент на детях, он дал понять, что его оперативной группе поручено не банальное физическое устранение, а натуральная акция устрашения. — Численность охраны — от шести до восьми человек. В темное время суток они совершают обход территории, проверяют жилые помещения, в общем, работают по типу караульного подразделения. Лесник подбирал охрану из числа военных, так что противник у нас серьезный, и относиться к нему призываю каждого с максимальной ответственностью. Охрана объекта ведется с удвоенным рвением еще и потому, что в доме хранится крупная сумма наличных. Это деньги фонда генерала Болдырева. Нам рекомендовано или забрать деньги, или уничтожить их, потому что они являются мощным инструментом для подкупа и подготовки к военному перевороту в стране. Теперь детали. Объект большой, но разбиваться на группы не станем, иначе парами или по одному растворимся в нем. Вот план объекта. — Биленков развернул лист бумаги и включил фонарик. — Проникаем здесь. «Растворяемся» в тени забора и живой изгороди. Она проходит в семи-восьми метрах от забора. Здесь — в двенадцати метрах от караульного помещения — открытый участок. Его проходим в предельно низкой стойке, парами. Караульное помещение прочесываем открыто — заходим внутрь.

В отличие от закрытого при скрытном прочесывании бойцы могут не входить, а только заглядывать в помещения, осматривать их беглым взглядом и быть готовым к тому, чтобы немедленно открыть огонь по противнику.

Внутри здания им предстояло проявить еще большую осторожность и помнить, что в освещенном коридоре противник, находящийся в темной комнате, может увидеть тень от ног. И еще много деталей, из которых складывалась спецоперация.

План действий опергруппы был прост, поскольку основан он на минимуме информации об объекте, держась, по сути, на трех китах: внезапность, скорость, агрессия.

— Попрыгали.

Биленков уверенно показал место для преодоления двухметрового забора, и первым оказался на его широком гребне, используя в качестве ступеньки сцепленные руки товарищей. Оглядевшись и прислушавшись, жестом отдал команду и уже через пять-шесть секунд встречал наверху Кравца. Еще одна команда, и Кравец спрыгнул вниз. Сместившись в сторону, он прижался к забору и взял оружие на изготовку, сейчас все его внимание было приковано к флигелю.

Эта вспомогательная постройка представляла собой приземистое отштукатуренное здание. Из широких и словно сплюснутых окон, с жалюзи изнутри, лился едва различимый свет. Для Кравца это означало одно: двери комнат открыты, а дежурный свет в них проникал из коридора. Еще один источник света находился над входом во флигель — с торца и ближе к центральному зданию, но дальше от въезда на объект, и, с точки зрения охраны, это был не лучший вариант. Кравец, анализируя ситуацию, уложился в несколько секунд.

Рядом с ним бесшумно опустился Шевкет Абдулов и, давая место очередному оперативнику, сместился в противоположную от Кравца сторону, сосредоточив все свое внимание на караульном помещении, где скопились основные силы противника.

Третьим на территорию генеральской дачи ступил Сергей Хатунцев, как и остальные оперативники, одетый в темную одежду и мягкую обувь. Четвертый — Тимофей Лебедев, пятый — Николай Андреасов. Последний, шестой, — командир группы Виктор Биленков.

Несколько метров они преодолели широким коридором, образованным кирпичным забором и живой изгородью, словно специально созданным для скрытного передвижения. Наконец остался позади самый опасный — просматриваемый и простреливаемый участок пути, и оперативники выстроились вдоль южной, правой от ворот, стены флигеля. Справа же от них на бетонной парковке стояли несколько автомобилей: семейный минивэн «Фольксваген», два пятисотых «Мерседеса» черного цвета и микроавтобус той же немецкой марки.

В помещение они входили тройками. Первые двое шагнули в помещение слева, сразу же давая дорогу третьему. Вторая тройка вошла в помещение справа. Каждый взял на себя отведенный ему сектор помещения, равный шестидесяти градусам, и такая тактика была оправданной: оперативникам не пришлось рыскать глазами по углам, а лишь непрерывно просматривать свой участок и быть готовым отреагировать на любую угрозу.

Первая угроза исходила от человека лет сорока, одетого только в брюки и рубашку. Он рванул пистолет из наплечной кобуры, сопровождая глазами сначала Шевкета, вошедшего первым, потом Билла. Ему удалось справиться с волнением и предохранителем, но тут проход заградила внушительная фигура Старого Хэнка, который, не задумываясь, отстрелял в него форсированной очередью. И это были первые выстрелы в доме генерала Болдырева.

Не выдавая себя голосом, тройка покинула помещение и, не меняя тактики, «зачистила» второе.

Во флигеле находился только один человек. «Он тут неплохо устроился», — прокомментировал Биленков, разрешая товарищам короткую передышку. В этом здании он насчитал три жилых помещения, столовую, совмещенную с кухней, и два санузла.

Обыскав охранника, Виктор, к своему удивлению, обнаружил еще один пистолет — компактный Коровина, крепящийся к икре при помощи самодельной упряжи и скрытый штаниной. Он был разработан в 1926 году и состоял на вооружении сотрудников НКВД и Госбанка СССР. Отличный пистолет для скрытого ношения. Биленков сунул его себе в карман и продолжил обыск, надеясь найти ключи от дома, что намного облегчило бы задачу опергруппы, но нашел только ключи с брелоком от автомобиля. Из удостоверения личности, обнаруженного в пиджаке, перекинутом через спинку стула, он выяснил имя убитого и произнес его вслух:

— Сергей Васильевич Никифоров. Звали бы его Сезамом… — потом бросил взгляд на тело, простершееся у его ног, и тут же обратил внимание на залитый кровью карман рубашки. В нем оказалась пластиковая карта. — Новинка, — пробормотал он себе под нос. — Сантиметр вправо, и Хэнк лишил бы нас ключа.

— Я здесь, — напомнил о себе Хатунцев. — Можешь обращаться ко мне напрямую.

— Угу, — кивнул Биленков и бросил взгляд на часы.

Зачистив тыл, опергруппа поспешила к главному объекту.

Вот она, новинка: панель сканерного замка. Билл вставил карту в щель считывающего устройства и впился глазами в экран панели: сработает или нет? Секунда, и на экране высветилось «открыто», а мгновением позже щелкнул язычок замка. Только бы они не заперлись изнутри… С этой мыслью Билл потянул дверь на себя.

Массивная, бронированная и довольно узкая, оснащенная еще одной новинкой — амортизатором, она подалась легко, и Виктор вбежал в дом. Вслед за ним, не издавая ни звука, проникли внутрь остальные оперативники и выстроились вдоль коридорной стены, прижавшись к ней. В этом узком «тоннеле смерти», где огонь вооруженных охранников мог нанести группе тяжелый урон, они задержались лишь на пару секунд.

Генералу Болдыреву в эту ночь не спалось. Включив настенный светильник, он встал и вышел из спальни. Первым делом заглянул в одну детскую, в которой спала его старшая дочь, потом в другую — к младшей. Она тихо сопела, обняв плюшевого медведя. За последние полгода генерал не помнил ни одной ночи, когда бы вот так, как сегодня, не сделал бы обход. На ноги его поднимала тревога, он всем нутром чувствовал опасность, притаившуюся за порогом его дома. Отослать детей к родственникам не было возможности — они тоже опасались за свою жизнь и натурально открестились от него, назвав «гэкачепистом», к тому же детей, когда они рядом, защитить намного проще. А тут еще огромная сумма денег, которая могла привлечь сюда бандитов всех мастей. Генерал едва выдерживал этот груз, но отказываться от намеченной цели не собирался. За ним — будущее, под таким лозунгом за него пойдут голосовать те, у кого осталась совесть, а таких в стране пока еще было большинство.

Он насторожился, потянув носом, и уловил аромат свежего воздуха — видимо, где-то было открыто окно. Он решил посмотреть, может, кто-нибудь из охранников открыл его или же кто-нибудь вышел из дома.

Затянув потуже пояс на халате, спустился по лестнице, всматриваясь в тускло освещенный холл и думая при этом, что количество светильников можно было бы увеличить.

В этот момент дверь в столовую открылась, и генерал увидел старшего офицера охраны. Он окликнул его по имени, но тот даже не повел головой в его сторону, стоял, как вкопанный. Куда он смотрит?

Генерал проследил за его взглядом, и волосы у него на голове встали дыбом при виде смерти, прижавшейся к стене. Прежде чем прозвучал первый выстрел, он успел развернуться и кинулся вверх по лестнице. Пули простучали по перилам и по стене, отбивая от нее куски штукатурки, а генерал казался завороженным. Путь наверх был коротким, но Болдыреву казалось, что он будет подниматься по лестнице вечно. В такт его шагам внизу отработало какое-то оружие, и даже он, военный, не смог определить его тип, хотя в спокойной обстановке, на том же полигоне, с большей долей вероятности назвал бы 40-миллиметровый гранатомет. Гранаты отскакивали от стены и падали на пол. Зашипела одна, выпуская облако слезоточивого газа, другая. Генерал не мог остановиться и, задержав дыхание, влетел в это ядовитое облако, мгновенно потеряв ориентацию, как будто его закружили с закрытыми глазами. Руками нащупал стену и пошел вдоль нее. Один шаг, второй, и нога его провалилась, а сам он скатился вниз по лестнице. Через пару минут открыв глаза, которые показались ему протезами, он ничего не увидел, зато слышал все. Сверху раздался громкий крик жены, потом ее раздирающий кашель, стук упавшего тела. Генерал что-то выкрикнул, но крик его потонул в автоматной очереди. Внизу завязалась перестрелка. Громкие выстрелы против едва различимых…

Лебедев в упор смотрел на охранника, на сигарету у него во рту, а когда она упала на пол, придавил спусковой крючок «кипариса». Он выступил своеобразным стартером и буквально завел команду. По генералу отстрелялись Хатунцев и Андреасов, к ним примкнул сам командир со своим грозным оружием. Еще не успела «выпустить пар» последняя граната, а он уже начал ставить дымовую завесу на первом этаже. Из столовой поперли, как тараканы, охранники. Двоим удалось вырваться и открыть огонь. Лебедев припал на колено и ответил длинной очередью, загоняя охранников обратно. Стоны, мат, крики. Приказ приглушенным, сквозь противогаз, голосом:

— Кравец, со мной наверх! Остальные работаем внизу!

Лебедев добил короткой очередью корчившегося на полу охранника и сменил магазин. Старый Хэнк рванул в столовую, расчищая себе путь форсированными очередями. Его прикрывал Шевкет, со стороны казалось, что он прятался за его спину, но это только казалось: в столовую они входили по той же схеме растекания вдоль стен. Хэнк ушел влево, Шевкет — вправо, поливая помещение плотным огнем. Лебедев подчищал за ними прицельными выстрелами: добил второго и третьего. Еще один выдал себя стоном, и Лебедев прекратил его мучения короткой очередью из «кипариса». Другого прикончил Андреасов.

— Слушаем! Считаем! — взял на себя функции командира Хатунцев.

Они прислушивались, готовые снова открыть огонь по затаившемуся противнику, и считали убитых.

— Четверо!

— Есть четверо!

— Двое в холле!

— Шестеро!

Один остался лежать в караульном помещении. Всего семь человек. Согласно оперативным данным, охрана генерала составляла от шести до восьми человек.

— Семь! — снова громко, чтобы слышали все члены команды, выкрикнул Лебедев.

Андреасов и Хатунцев прошли на кухню, страхуя друг друга, и вернулись, никого там не обнаружив. Хэнк отослал Лебедя в подвал, сам остался наверху, и первое, что сделал, это настежь распахнул окно, проветривая помещение.

Генерал лежал на площадке, вывернув руку, и тщетно пытался подняться на ноги. Другой рукой он то ли закрывал лицо, то ли робко показывал вверх. Биленков пустил очередь ему в голову, и пули как будто прошли через растопыренные пальцы Лесника. Его челюсть двигалась, как будто он хотел что-то сказать, но то были предсмертные судороги.

В коридоре на втором этаже лежала женщина. Она была без сознания. Биленков перешагнул через нее, отдавая ее Кравцу, и услышал за спиной прошипевшую автоматную очередь. Знаком дал ему команду — идем направо, и открыл одну дверь. Спальня. Постель разобрана. В комнате никого. Скорее всего, на этой кровати спала та женщина, которую они с Кравцом оставили в коридоре. Биленков задержался в этой комнате — один, поскольку «зачистка» теперь, когда охрана была обезврежена, носила сугубо формальный характер. На скрипнувшую дверь платяного шкафа он отреагировал моментально: вскинув «кипарис», отстрелялся по нему длинной очередью, опустошая магазин. Сместившись в сторону и припадая на одно колено, выхватил пистолет, но тотчас опустил его. Дверца платяного шкафа распахнулась, и Виктор увидел девушку лет семнадцати. Ее ночная сорочка была в крови. Она держала руки на груди и тряслась, как от холода. Девушка была уже мертва, только не знала этого. Билл не мог оторвать от нее взгляд; длилось это считаные мгновения, а ему казалось, прошли минуты. Он вышел из спальни, когда ноги ее подогнулись, и она завалилась на бок.

Опустившись на одно колено и опираясь локтем о пол, Кравец смотрел на девочку лет восьми, спрятавшуюся под кроватью. Поза у него была крайне неудобная, и он сменил ее — лег на бок. Направив на девочку пистолет с глушителем, выстрелить в нее он все же не решался. И вздрогнул, когда за спиной у него раздался голос:

— Что у тебя?

Игорь сглотнул. Громко, как показалось ему. Боясь быть непонятым, он положил пистолет на пол так, чтобы закрепленный на нем фонарь не бил девочке в лицо, и приложил палец к губам: «Молчи!» Биленков не мог увидеть его манипуляции — для этого ему самому нужно было прилечь рядом. Но поняла ли его девочка? Она не отреагировала на его жесты: все так же лежала на животе, прижав к себе плюшевого мишку.

— Чисто! — наконец ответил Кравец, снова обхватывая рукоятку пистолета. Встал и, избегая взгляда командира, вышел из комнаты.

Биленков пошел следом, но на пороге остановился и, развернувшись, впился глазами в пространство между кроватью и полом. «Чисто?..» Нет, ему так не показалось.

Он медленно подошел к кровати и повторил недавнюю позу своего подчиненного: опустился на колено и оперся локтем о пол. Свет фонаря вырвал из темного пространства девочку, и она показалась ему забившейся в норку лаской.

«Значит, у него все чисто…»

Виктор поднялся на ноги, выглянув в коридор, жестом руки подозвал Кравца и, понизив голос до шепота, направил луч света на кровать:

— Почему ты не убрал девчонку? Только не говори, что ее не видел!

— Ей нет и восьми.

— Значит, я должен подбирать за тобой мусор? — Перед глазами Биленкова во весь рост встала убитая им девушка, и он тряхнул головой, прогоняя видение. — Ну, долго будешь тянуть резину?

— Я не понимаю тебя: мне действительно убить ее ?

— Нет, бля, погладить по голове!

Биленков смотрел на Кравца, как на идиота, и его все больше настораживал растерянный вид Игоря. Он бы постарался понять его, если бы тот в оправдание сказал: «Моей младшей сестре восемь. Она же еще ребенок». Но и в этом случае Биленков легко парировал бы этот «детский выпад»: «Другими словами, если бы у тебя не было сестры, или у тебя был бы брат, ты бы не трепался сейчас?» Он бы понял твердый отказ, пусть даже завернутый в красивый фантик: «Я не возьму грех на душу». Тогда в чем же дело? В чем причина растерянности младшего товарища? Уговаривать его долго, приказывать — бесполезно, только время потеряешь.

Виктор снова подошел к кровати, распластался на полу и направил луч света на девочку. Он смотрел на нее секунды, а ему показалось — целую вечность. Боковым зрением увидел пыль на полу, паутину в углу, бумажные шарики, которые, скорее всего, под кровать загнала кошка, взвел курок пистолета и выстрелил. Девочка вскрикнула. Он выстрелил еще раз. Встал и, убрав пистолет в кобуру, вытолкал Кравца из комнаты.

Как из-под земли перед ним вырос Тимофей Лебедев.

— Видел фильм «Кажется, мы нашли бабки»?

— Так вам кажется, или вы их нашли?

— Несколько мешков. Обалдеть можно!

— Несколько — это сколько, пять, десять, сорок пять? Что с вами такое сегодня!

— А с тобой что такое? Ты чего шепчешь-то?

— А ты чего орешь?

Биленков закрыл дверь в детскую и только после этого заговорил в полный голос:

— Так вы нашли или не нашли бабки?

— Нашли, нашли. Пять… да, точно пять мешков.

— То есть не пять миллионов или там пять миллиардов, а пять мешков с деньгами?

— Точно, с деньгами. Четыре — набиты рублями, в пятом — баксы. Я даже в кино столько не видел.

— Задолбал ты своим кино! Пойдем посмотрим на твое чудо.

Оперативники спустились в подвал, две стены которого были заняты под стеллажи. Биленков сразу обратил внимание на запасной выход из подземного этажа — в виде новомодных в России подъемных ворот с торсионными пружинами. В центре помещения, точно под спаренной лампой дневного освещения, лежал труп мужчины. «Телохранитель генерала или хрен его знает кто», — подумал он и решительно перешагнул через «восьмого» прямо к брезентовым мешкам. В первую очередь его заинтересовал баул с долларами. Виктор походил на наркодилера, который вспарывает пакет с кокаином и пробует его с кончика ножа. Острым лезвием он надрезал низ мешка и вынул пачку. Перелистал, не вскрывая банковской бумажной ленты. Верхняя пачка не вызвала у него сомнений. Значит, никаких там «кукол» или фальшивок. И все эти деньги, как предупреждал Жердев, были предназначены для организации беспорядков, подкупа чиновников и милиции: «Грязная кампания за честные выборы» .

Виктор подал пример, взявшись за «рублевый» мешок и вываливая его содержимое на бетонный пол. Абдулов, Лебедев и Кравец опорожнили остальные. На стеллаже оказалось немного горючего: бензин в прямоугольной жестяной банке («для понта», подумал Биленков), растворитель для масляной краски, олифа, — но этого хватало для того, чтобы куча денег превратилась в кучку пепла. Проткнув жестянку сверху и снизу, он облил деньги бензином и усмехнулся:

— Коктейль Молотова, рецептура Биленкова.

— Рецептура? — переспросил Хатунцев и, нечаянно плеснув на одежду олифу, чертыхнулся.

— Ну, — подтвердил Биленков. — Рецептов — выше крыши. Есть даже рецептура Че Гевары: три четверти бензина и одна треть машинного масла. А вот финны к смеси спирта или бензина добавляли деготь или гудрон.

— Ты прямо ходячая энциклопедия. Интересуешься всем, что горит и шевелится?

— Пока горит и шевелится, — сострил Виктор, представляя себе корчившуюся на огне жертву. — Ну все, парни, пора закругляться, а то будем болтаться здесь до самого Нового года.

— Лето только начинается, — обронил Старый Хэнк.

Шевкет забрал баул с долларами и, пятясь, покинул помещение. Последним вышел Биленков, держа перед собой пробитую банку, из которой продолжал вытекать бензин. Прежде чем закрыть дверь подвального помещения, он щелкнул зажигалкой и поджег высокооктановую дорожку.

«Смесь Биленкова» загорелась быстро, но без характерного хлопка, как это бывает с чистым бензином. Командиру группы была поставлена задача — уничтожить только деньги, и он с ней, похоже, справлялся: огонь в этом каменном мешке погаснет в тот момент, когда сгорит последняя купюра, поглотив последний глоток кислорода… Дом устоит. Чего ему сделается? В нем поселится другой генерал или кто-нибудь покруче.

Они выходили из дома, как будто под дулами автоматов сдавались в плен, только что руки не поднимали. Первым на площадку бросил оружие Сергей Хатунцев: вначале на бетон полетел «кипарис», потом пистолет, сверху «накрыл» противогазом. Вторым с оружием расстался Кравец. Биленков следил за каждым движением оперативников — не утаит ли кто-нибудь из них пистолет…

Настала его очередь, и количество огнестрельного оружия выросло до тринадцати, горку оружия венчал гранатомет. Четырнадцатый ствол — личное оружие самообороны — находился в самодельной кобуре Билла.

Сброс оружия — это его личная инициатива. Он опасался, что кто-нибудь из команды получил от Жердева дополнительные инструкции, и по этой причине следил за каждым жестом товарищей и уловил бы сомнение или нерешительность даже в случайно брошенном взгляде. Плеснув на вооружение последние капли бензина, Виктор снова щелкнул зажигалкой. Первыми загорелись, выбрасывая в небо черный дым, противогазы…

Когда все закончилось, он занял место на заднем сиденье «шестерки», уступив переднее Кравцу. Глядя на его заросший затылок, отдал распоряжение Хатунцеву:

— Поехали, поехали, Хэнк. Шевели поршнями. — И только сейчас назвал пункт назначения: — Машины оставим на Яузе.

— Яуза большая, — перебил было его Хатунцев.

— Езжай к Богатырскому мосту. Между мостом и железнодорожным переездом на Рижском проезде есть съезд, я покажу. Мне нужно кое-что обдумать. Поедем молча.

— Как скажешь.

Не обиделся ли Хэнк? Эта старая сволочь только маскировалась под ужа, безобидная раскраска скрывала под собой кожу смертоносной гадюки. Он может затаить злобу и натурально выплеснуть ее в удобный для него момент. Надо бы с ним помягче… в эти последние минуты.

— Не торопись. Езжай спокойно — как ты умеешь.

— Вот так? — Старый Хэнк, включив поворотник, как курсант автошколы, аккуратно объехал возвращавшийся обратно грейдер.

— Да, так, — машинально поддакнул Биленков. Он вдруг вспомнил свою первую беседу с Хатунцевым. Тот дал согласие влиться в коллектив Ситуационного центра, перебив Виктора на полуслове: «Это много лучше, чем торчать в этой дыре без работы». Он жил в районе 54-го километра МКАДа в доме напротив железнодорожного переезда и от постоянного шума днем и ночью потихоньку сходил с ума.

От дома Лесника до места, названного Биленковым, было рукой подать. По Богатырскому мосту проходила одноименная улица, соединяющая два шоссе — Богородское и Белокаменное. Это был старый кирпичный мост с пешеходным, автомобильным и трамвайным движением. Низкий, с лестничными спусками на набережные, он стал первой преградой для судоходства на Яузе. Чтобы не нарваться на патрульную машину, Хатунцев подъехал к железнодорожному переезду через безымянные аллеи национального парка и уже с Яузской аллеи свернул к реке. Впереди обозначилась дорога на Богатырский мост, и Биленков со своего места подсказал:

— Езжай прямо.

Асфальтовая дорога закончилась, машины затрясло на грунтовке, слегка раскисшей от недавнего дождя. Подавшись вперед, Билл зорко всматривался в дорогу в ожидании съезда к реке.

— Поворот!

— Слева, справа?

— Слева!

— А, теперь вижу.

— Сворачивай. Притормаживай. Стоп! Гаси огни. Посидим немного, прислушаемся.

Биленков открыл дверцу со своей стороны, Хатунцев — со своей, и салон «Жигулей» превратился в раковину, можно было различить даже поток воды, катящийся к другому мосту — Оленьему.

Прошло три или четыре минуты. Сказав себе «пора» и переложив пистолет Коровина в карман куртки, Виктор вышел из машины. Задержал Хатунцева:

— Включи-ка ближний свет, — и сел на капот «шестерки».

Оперативники были вынуждены встать в свете фар, как артисты перед рампой. А единственным зрителем был Биленков, и ему откровенно понравилась декорация: подсвеченные кусты, в его представлении походившие на австралийский буш, резкие тени, отблески на быстрой, казалось, реке. Впрочем, он недолго оставался на капоте. Со словами: «Всему когда-нибудь приходит конец», — покинул свое место и, открыв багажник, вернулся уже с тяжелым баулом. Доставая из него по одной пачке долларов, разложил на капоте содержимое на шесть кучек, и каждая получилась в форме пирамиды.

— Как на рыбалке, — нарушил молчание Хатунцев, приковав свой взгляд к деньгам. — Мы с соседями объединялись в артель, рыбачили, раскладывали улов на кучи. Потом все отворачивались, кроме одного. Он-то и показывал на горку рыбы и спрашивал: «Кому?» Кто отвечал «мне» или поднимал руку, получал эту свою часть. И так до конца, пока каждый не получил свое.

— Пока каждый не получит свое, — повторил Биленков и поднял на Хатунцева глаза. — Справедливо. Только непонятно. На кой хрен вы отворачивались? Что, кучки были неравные?

— В том-то и дело.

— Вы собирались в артель, так?

— Так.

— А в артели, как в бане, все равны. Почему же кучки были разные? — начал заводиться Билл. — Ради спортивного интереса, что ли? Или этажи в расчет принимали? Этот живет на первом, этот на пятом. Этому больше, этому меньше…

— Потому что рыба разная была: бель, щука, линь.

— Ну и?..

— Допустим, попалось в сети шесть щук — на шесть, пять, четыре, три, два и один килограмм. Каждому хочется щуку, правильно? Та кучка, что поменьше, восполнялась белью или линем.

— Значит, в одной куче могла быть всего одна щука, но большая, а в другой — одна бель и маленький щурок. Но вес у всех кучек одинаковый.

— Ну да.

— Вот здесь, — простер руку над равными кучками Виктор, — одни только доллары. Никаких марок, франков и рублей. А мы не на рыбалке.

— Мне встать в строй?

Биленков помедлил с ответом, хорошо понимая причину, по которой отчасти дурачился ветеран: никогда еще доли не были такими внушительными. Капот советской машины мог прогнуться и от одной доли, чего уж говорить о целых шести?

— Подойди, — позвал он Хатунцева. — То, что я скажу тебе, относится ко всем нам. С этого момента нашей опергруппы больше не существует. Спокойно! — Он погасил волнение жестом руки. — Не все так просто, как может показаться с первого взгляда.

«Спокойно». Виктор усмехнулся. Он сам ждал этого дня, но не думал, что он наступит так скоро и неожиданно. Можно было, пожалуй, подождать еще пару лет. Но если в качестве компенсации такие деньги, то это многое оправдывает.

— Бери любую «пирамидку», — предложил он Старому Хэнку. И когда тот сгреб в охапку кучу долларов, подтянув полу куртки, чтобы не уронить их, продолжил: — Есть четыре примечания. Первое: друг друга не искать, а при случайной встрече отворачиваться. Вернись на место, Хэнк, а ты, — Биленков указал на Лебедя, — подойди и возьми свою долю. Второе: держать рот на замке. Впрочем… можете писать мемуары. Первый том — на свободе, второй — на зоне. За убийство срока давности у нас никто не снимал. Лично я понимаю это так: или жизнь в страхе на свободе, или без страха в местах заключения. Я выбираю второе. Почему? Потому что знаю, что страх со временем притупится, а потом и вовсе исчезнет. Я забуду и этот эпизод, и десяток других.

Место Лебедя занял Шевкет Абдулов. Глядя, как тот складывает деньги в снятую куртку, Виктор снова заговорил:

— Третье. Преодолеть что угодно нам помогали правила, обязательные для каждого члена опергруппы. С трудностями, с которыми нам предстоит столкнуться в дальнейшем, каждому в отдельности поможет справиться самодисциплина. Четвертое: считайте, что вы переезжаете к новому месту работы, и вам положены подъемные.

Настала очередь Андреасова. Пока Биленков обращался к нему, его рука в кармане уже обхватила рукоятку «коровина»… Несмотря на малые габариты и калибр, он не был «условно-боевым». Пробивная способность его впечатляла: с расстояния двадцать пять метров пуля пробивала пакет сосновых досок общей толщиной восемь сантиметров. В снаряженном состоянии вес его не превышал полкилограмма.

— Игорь, твоя очередь. — Когда к машине подошел Кравец, Биленков встретил его цитатой из Джорджа Мартина «Пир для воронов»: — Знаешь, что хорошего в героях? Они все умирают молодыми. А нам, грешным, больше женщин из-за этого достается. — Он обежал каждого острым взглядом, но ни у кого в глазах не увидел поддержки. — Если бы у тебя было пятнадцать секунд, что бы ты мне сказал? — Выхватив пистолет, мгновенно пресек попытку Кравца броситься на него: — К воде! Пошел к берегу, ну! У тебя осталось двенадцать секунд! Тебе что, нечего сказать нам? Семь… шесть… пять… две… одна секунда! У тебя нет ничего!

И Биленков выстрелил Игорю в голову с расстояния в один метр, считай, в упор, и кровь из раны брызнула ему в лицо

— Вот и все. Прощай, — столкнул он тело Кравца в воду. Через пару мгновений его закружило в водовороте и вынесло за излучину.

— Кто следующий? — нарушил молчание Хэнк.

— Ты — если не заткнешься. Он, — стволом пистолета указал на воду Виктор, — был агентом ГРУ и сдал бы нас уже сегодня. Давайте поторопимся.

Он вытащил из багажника надувную лодку и бросил под ноги Шевкету. Вместе с Андреасовым они расправили ее и подсоединили к клапану баллончик с углекислым газом. Лодка быстро, в считаные секунды, приобрела форму. Спустив ее на воду, стали ждать команды Биленкова. Открутив крышки с бензобаков, он и Старый Хэнк готовили машины к взрыву. Когда он прогремел, боевики успели сесть в лодку и отгрести от берега.

— Пятеро в лодке, не считая собаки, — сказал Биленков, сплюнув в воду.

Течение несло их к Оленьему мосту, а дальше их поджидал Глебовский мост. Автомобильные дороги сейчас кишели милицейскими нарядами, в городе объявлен план «Перехват», и Яуза была самой безопасной «магистралью»…

Полтора месяца спустя

В 10 часов 30 минут ровно генерал-полковник Лысенков снял трубку телефона правительственной связи.

— Здравствуйте! — приветствовал его бархатистый баритон, даже по телефону звучавший красиво. — Вас беспокоит руководитель аппарата президента Дмитрий Жердев.

— Здравствуйте, Дмитрий Михайлович! Слушаю вас.

— Вы не могли бы подъехать в Горки-9?

Администрация располагалась на Старой площади, дом 4, то есть на территории Кремля. Какого черта он вызвал меня в Горки? — недоумевал Лысенков. Таким образом, хочет подчеркнуть свое высокое положение? Но это абсолютная бессмыслица! Уже ни для кого не является секретом, что после подписанного президентом указа «Об утверждении положения об администрации президента Российской Федерации» ее реальные функции теперь напрямую зависели от ее руководителя. И нетрудно догадаться, кто был соавтором указа, раздувающего полномочия этой «управленческой компании». Лысенкову предстояла встреча с руководителем государственного органа. Он сравнил Жердева с кардиналом Ришелье — не Людовик Тринадцатый управлял Францией, а «красный кардинал». Сравнил его с Михаилом Андреевичем Сусловым, «негласно ведавшим вопросами идеологической работы в ЦК КПСС» (Жердев мелок, конечно, но и глава государства невелик). В США в свое время «серым кардиналом» называли госсекретаря Генри Киссинджера. Но этот…

— Конечно, я подъеду, — ответил он.

— Отлично! Я выпишу вам пропуск. И пожалуйста — захватите все материалы по делу Джиганшина.

«Твою мать!» — выругался начальник разведки, вешая трубку. И тотчас вызвал к себе Янова.

— Здравия…

— Проходи, проходи, — поторопил его шеф. — Меня вызывают в Горки.

— Жердев? — с первого раза угадал Янов.

— Он.

Жердев провел решительную атаку. В течение месяца он штурмом взял служебную лестницу: руководитель аппарата главы государства, замглавы администрации, глава администрации. Он опирался на особые заслуги , признанные его шефом.

— Принеси мне все бумаги, которые касаются убийства Джиганшина. Боюсь, продолжить расследование нам не дадут. У меня просто не останется времени.

Янов с сожалением посмотрел на Лысенкова, которому грозила скорая отставка. Так устроена жизнь: кто-то поднимается по лестнице, кто-то спускается, те и другие норовят столкнуть друг друга.

Резиденция президента нашла себе роскошное место в пятнадцати километрах от Москвы, в Одинцовском районе области, на восьмидесяти гектарах. Когда-то она была госдачей, в которой жил Молотов.

Лысенков опустил стекло со стороны пассажира. Сотрудник ФСО склонился над дверцей и, узнав начальника военной разведки в лицо, отдал честь:

— Можете ехать, Сергей Николаевич.

Ворота открылись, и черная «Волга» въехала на территорию загородной резиденции, огороженной высоким металлическим забором.

Другой офицер охраны указал направление:

— Вам нужен Дом приемов.

Дом приемов общей площадью два гектара был разбит на несколько помещений, включая кабинет президента, комнату его супруги, обеденный зал и зал для пресс-конференций, комнату отдыха и прочее. Лысенкова проводили в каминный зал, где его поджидал Дмитрий Жердев. Координатор шагнул навстречу гостю и, казалось бы, искренне ему улыбнулся.

— Сегодня жарко, поэтому к огню я вас не приглашаю. Присаживайтесь, — Он указал место за массивным столом и сам сел напротив.

— Вот бумаги, которые вы просили. — Лысенков открыл портфель и положил на стол папку. — Хочу заметить, что на ней стоит гриф секретности.

— Отлично, отлично, — быстро проговорил Жердев, открывая картонные корки и, казалось, не замечая слов собеседника. — Отлично… Дело вот в чем. До меня дошли слухи, что вы самостоятельно ведете расследование убийства вашего сослуживца — можно я его буду так называть?

— Конечно. Вы даже можете назвать его по фамилии и упомянуть его звание: полковник Джиганшин.

Жердев не ответил на шпильку, а Лысенков немного пожалел о своей несдержанности. Но он не мог проглотить очередной комок брезгливости, разговаривая с «выкрестом», выползшим из грязи в князи.

— Расследованиями такого рода преступлений в нашей стране занимаются правоохранительные органы, — напомнил Жердев. — Могу я считать вашу инициативу частной?

— Насколько я понял, вы можете многое.

— Сергей Николаевич, обойдемся без колкостей, — отреагировал на этот раз Жердев. — Мы оба — серьезные, занятые и информированные люди. У вас своя агентура, у меня своя. Милиция на железнодорожном транспорте обладает своей агентурной сетью, на водном — своей, и список этот нескончаемый. Кстати, вот документ, который меня интересует больше всего. — И он прочел его вслух: — «На базе так называемого Ситуационного центра, расположенного по адресу: г. Москва, Большая Дмитровка… функционирует специальное военизированное подразделение. Предположительно убийство полковника ГРУ В.Д. Джиганшина совершено членами этого подразделения». С этой докладной записки все и началось, да? До недавнего времени Ситуационным центром руководил я. Военизированным подразделением — Виктор Биленков, он тоже человек военный и у него есть звание. Нашу с ним беседу двояко истолковал ваш агент Релизер. А вы сделали неверные выводы. Заподозрив моего человека в убийстве, вы и мою персону подставили под сомнение. Вы что, действительно считаете меня причастным к убийству российского офицера, разведчика? Если хотите услышать ответ, он короткий и категорический: нет. Нет и еще раз нет.

— Хорошо, я принимаю ваш ответ. А Биленков?

— Биленков из моей команды. Надеюсь, я ответил на ваш вопрос.

— Кто ваш осведомитель?

— Сергей Николаевич, ну, вы спрашиваете, как дилетант. Я свою агентуру не сдаю. Мне искренне жаль вашего сослуживца — Джиганшина. Со своей стороны я сделаю все, чтобы расследование причин его смерти было объективным. Возьму это дело под личный контроль. И лично для вас я кое-что сделаю. Вот это, — Жердев поднял папку и для наглядности подержал ее на весу, — это называется материалом, который может скомпрометировать вас. Хотя бы в том плане, что вы утаили его от следователя, который ведет дело об убийстве Джиганшина. Получается, что вы скрываете информацию и затягиваете следственный процесс. Вы все еще заинтересованы в объективном расследовании причин убийства? Или ваша цель — дать правовую оценку деятельности подразделения при аппарате президента? Но сила выше права.

Логика Жердева была скачкообразной. Обладая полным набором фигур, он, тем не менее, ходил только конем. В своем монологе он предоставил собеседнику множество тем, и каждая из них была равнозначной, за каждую из них можно было зацепиться, но какую из них выбрать? Такая тактика считалась до некоторой степени беспроигрышной.

Сила выше права. В этом он прав, и сегодня сила на его стороне.

Лысенков внезапно успокоился, как будто заглянул в будущее и увидел наряженную к празднику улицу, и это была его улица и его праздник. Он без сожаления смотрел, как один за другим сгорают в камине документы, вот сгорел последний…

Жердев проводил гостя до двери и вручил ему пустую папку. Что удивительно, в голосе его не было издевки:

— Возьмите. Не с пустыми же руками вам возвращаться в управление. Всего вам доброго!

«Миром правят пигмеи, — размышлял по дороге в Управление Лысенков. — Страной управляют бездарности. Но самое поразительное в том, что бездарностями управляют умнейшие люди. Прикупить бы им совести, цены бы им не было».

Он снова вызвал к себе Янова. Выбрав красный фломастер, он написал на пустой папке: «Без срока давности».

— Есть вещи, которые нельзя забыть и простить. Есть объяснимые вещи, например — политическое убийство, убийство из ревности, неприязни, случайное убийство. Но я не могу понять убийства без причины. Хоть убей, не могу. Даже у хищного зверя есть мотив… Михаил Николаевич, запомни следующее: эта скотина сожгла все документы. Понимаешь, Жердев не знает имени твоего агента. Он ошибся, ему стоило изучить дело. Так что игра продолжается.

Прошел месяц, и начальник ГРУ был уволен со службы с формулировкой: «Освободить Лысенкова Сергея Николаевича от занимаемой должности начальника Главного разведывательного управления по достижении предельного возраста пребывания на службе». Фактически без оснований. Но они были.

Глава 3

В этом миллениуме

Июнь 2012 года

…Юонг Ким, сопровождавшая свою подопечную, схватила ее за плечи, и они вместе, как пара фигуристов, «совершили падение». Ким попросту снесла Глорию Дюран с ног и закрыла своим телом. Подняв голову и выхватив пистолет, она бросила взгляд на турникет, готовая выстрелить в нападавшего. Но, видимо, Виктор отразил атаку, получив ранение. Она видела, как его противник ударил его в лицо.

Хрупкая с виду кореянка без видимых усилий подняла Глорию и, став к ней спиной, ледяным тоном приказала:

— Обними меня крепко! И не отпускай!

Оставшись без напарника, девушка-телохранитель была вынуждена действовать таким неординарным образом. И тотчас пожалела об этом: клиентка обняла ее так, что под лопатки Юонг Ким ткнулись силиконовые груди звезды, и зачем-то приподняла ноги, повиснув на телохранительнице. Кореянка протащила ее к турникету и, буквально путаясь в четырех ногах — коротких и длинных, перешагнула через напарника, схватившегося за лицо.

— Эй, ты как там, нормально?

— Да! — рявкнул Виктор, подняв на нее красные глаза.

Он почти ничего не видел, но был вынужден включиться в работу и, прикрывая подопечную сзади, вслепую дошел до машины. Кореянка открыла заднюю дверцу «Шевроле», развернулась, тряхнула плечами, сбрасывая с себя руки Глории, и втолкнула ее в салон. Убрав пистолет в кобуру, она в упор посмотрела на «ослепшего» партнера:

— Кто поведет машину, ты или я?

— Угадай с двух раз!

— Я. Угадала? — Сейчас сотни глаз смотрели на нее, и она это знала. Одетая в черный костюм с расклешенными брюками, в стильных туфлях, с кобурой на поясном ремне, с иссиня черными волосами и в солнцезащитных очках Ким здорово походила на «матричную» Тринити. Словно в замедленной съемке она обошла джип спереди и, открыв дверцу, села за руль. Секунда, и гигантский «Шевроле-субурбан», моргнув спецсигналами, рванул с места.

Гостиница, в которой остановилась их подопечная, находилась буквально за углом. Кореянка проводила ее в номер — «стандартный» люкс: две комнаты, мягкая мебель, плазменная панель, Интернет, ванная комната и два туалета (один — для гостей клиента). Упав в кресло, Глория попросила налить ей виски.

— Это не входит в мои обязанности, — ответила Юонг Ким. — Наша работа заключается…

— Я знаю, — перебила ее Глория. — Сегодня вы предотвратили покушение на меня.

— Так и есть, — без тени сомнения ответила кореянка.

— Вы можете рассчитывать на премиальные.

— Было бы неплохо. Спасибо. Мне нужно вернуться к напарнику. У него серьезная травма. Никуда не выходите из гостиницы, здесь вы в безопасности.

Юонг закрыла за собой дверь.

Глория Дюран не ошиблась в выборе, когда из десятков предложений она остановилась на одном. Ее привлекло название агентства, предоставляющего услуги по «сопровождению, защите жизни и здоровья клиента»: «Семейное охранное предприятие «Он и Она» . С легким намеком на Адама и Еву? Но если бы агентство называлось «Адам и Ева», ее палец скользнул бы ниже по списку. Какая-то загадка крылась в названии, вызов: «Остановите свое внимание на нас, и вы узнаете, кто мы». Именно так Глория интерпретировала название. Плюс еще необычное — семейное агентство. Он и она — муж и жена, а, может быть, брат и сестра. Но в любом случае — это тесная пара, партнеры в самом широком понимании этого слова. В резюме Глория также отметила оригинальную запись: «Мы строго соблюдаем не только режим труда, но и отдыха» . Конечно, отдохнувший, полный сил телохранитель предпочтительнее замотанного, и это важный показатель. Он, в частности, говорил о том, что эта пара не работала без перерыва. Что это было — рекламный трюк или голая правда, Глория узнала сегодня. А познакомились они два дня назад: Он и Она встречали «приглашенную звезду» в аэропорту Шереметьево. В первую очередь Глория, снявшаяся в нескольких молодежных сериалах, обратила внимание на женщину, совсем молоденькую, одетую в брючную пару. Тонкая, она не казалась хрупкой. Он — с короткой прической и благородной сединой на висках, похожий на голливудского актера Пола Ньюмана, — казался надежным, как жених под венцом. ОНИ тогда взяли ее под свою опеку, а вот сегодня Он принял удар, предназначавшийся, скорее всего, ей, на себя. Возможно, в лицо ему плеснули соляной кислотой.

Глория подошла к зеркалу и ужаснулась, представив на лице безобразные шрамы от ожогов.

— Я же убил его! — стонал Виктор Биленков, плеская в лицо ледяной минералкой. Он промывал глаза, как будто ему в лицо брызнули перечным газом. Но ему от этого ни капли не полегчало, наоборот, становилось все хуже и хуже. Глаза как будто закипали. Бросив взгляд на этикетку, он еле прочел незнакомое и сложное слово: сильногазированная. Сильногазированная?!

Виктор отыскал воспаленными глазами свою спутницу:

— Я просил минералку.

— Ну?

— А ты что купила?

— Минералку.

— Это сильногазированная минералка! А мне нужна просто минералка! Если бы я попросил уксуса, ты принесла бы уксусную эссенцию?!

— Ты не сказал, что тебе нужна просто минералка. Я подумала, ты захотел пить.

— Принеси нормальной воды. Прочитай, что написано на этикетке, прежде чем покупать!

— На нас смотрят. Ты привлекаешь внимание.

— Насрать!

— Ну, ты хотя бы шляпу рядом положи — вокруг столько сочувствующих…

Она ушла за водой, а он так и остался сидеть на пороге джипа, пачкая брюки. Его покрасневшие глаза смотрели в одну точку — на прозрачные двери в супермаркет, где несколько минут назад он столкнулся с Кравцом. Пришла пора анализа.

Они столкнулись лицом к лицу. Кравец отреагировал на одном инстинкте, за мгновение до того, как узнал Биленкова, и за два — как Биленков узнал Кравца. Итого, противник Биленкова отыграл два мгновения, а в его ситуации — это целая вечность, как будто к его ногам упала граната с выдернутой чекой, и пошел обратный отсчет… Кравец пальцами ударил своего бывшего командира в лицо, попадая в глаза, лоб, верхнюю скулу. Виктор почувствовал такую боль, словно в лицо ему отстреляла батарея гвоздометов. Кравец отступил, не зная сил противника — сколько их за спиной Биленкова: двое, трое, целая команда?

«Я же убил его…»

Он выстрелил ему в голову с расстояния в один метр, считай, в упор, и кровь из раны брызнула ему в лицо…

Ему показалось, пуля разворотила Кравцу часть лица — от брови до виска. Нет, не показалось — он точно видел безобразную рану, и ее не взялся бы штопать ни один лицевой хирург, и даже прозектор покачал бы головой: бесполезно и утомительно. Он сказал ему: «Вот и все. Прощай», и столкнул его в воду. Две, три секунды, и тело Кравца закружило в водовороте, вынесло за излучину.

Выходит, пуля прошла по касательной? Это ее след показался ему разрушительным?

— На.

Вот этого он не любил. Она могла бы сказать: «возьми» или «я принесла воду»…

— Не говори мне больше «на»! — сорвался Виктор.

— Ладно, — пожала плечами кореянка.

Биленков открутил крышку, налил в пригоршню воды и, широко открыв глаза, плеснул на них. Глаза зажгло. Ему снова показалось, что это газ взбивает его слизистую оболочку.

Он посидел с закрытыми глазами пять минут. Когда открыл их и моргнул несколько раз, ощущение постороннего предмета в глазу заметно притупилось. Он сам сел за руль. Повернул панорамное зеркало к себе и выругался: красные глаза на бледном лице.

— Как насосавшийся крови вампир, — прошептал он.

— Да, сегодня ты похож на вампира, — услышав его, проговорила Ким.

— Помолчи. Мне предстоит… ну, в общем, покопаться в прошлом, сделать кое-какие выводы, потом вернуться в настоящее и запланировать кое-что на будущее.

— Да, у тебя много работы.

Прежде чем запустить двигатель виртуальной машины времени, Виктор тронул с места реальный — дорогой и прожорливый, как грузовик, внедорожник.

Юонг Ким была кореянкой, хотя, настырная и упорная, больше походила на чукчанку. Так думал о ней Биленков, не заботясь о стройности мыслей. Она устраивала его почти во всем. Он — высокий, сухопарый, аристократичный и она — миниатюрная, изящная, как породистая собачка. Напарница устраивала его и в плане секса.

У него была двухкомнатная квартира в доме на Беговой, неподалеку от бывшего кинотеатра «Темп», лет шесть тому назад перепланированная в однокомнатную — что-то вроде студии. Ему нравилось это выражение два-в-одном, а когда и три-в-одном. Он не любил свойственной многим легкой замусоренности на кухне. И когда кухня, стыдливо оголившись одной стеной, стала частью большого помещения, гостиной по сути, то исчезла та самая замусоренность. То же самое стало и со спальной комнатой — с ее вечно неубранной постелью, одеждой тут и там. Теперь кровать застелена, и пропало острое порой желание растянуться на ней в верхней одежде, не дожидаясь вечерней поры. Отчасти «кроватные» функции приняло на себя кресло, и в нем, как оказалось, удобно было дремать. Этой перепланировкой он добился неожиданного результата и остался им доволен: вот что такое эксперимент. Единственно, он разрешал Юонг Ким с ногами забираться на кровать, где она читала книгу или смотрела телевизор.

Нередко его посещал образ «северной чукчанки». Это когда она становилась упрямой или отказывалась понимать очевидное. Вот как сегодня, когда принесла «ядерной» сильногазированной воды для воспаленных глаз и наивно хлопала глазами, как бы добиваясь справедливости: ведь он не уточнил, какую именно воду нужно купить.

Она не спросит: «Что случилось? Кто этот человек, который съездил тебе по роже?» Кажется, ей без разницы. Ее «нерусского» лица ни разу не коснулось крылом удивление, любопытство. Из нее получилась бы идеальная домработница. Виктора порой удивляло: где она находит время для уборки? Но в квартире всегда царил порядок: белье постирано, обед готов, кровать застелена. Казалось, она пультом дистанционного управления отправляла партнера в спящий режим и, пока он находился в отключке, наводила в доме порядок.

Интересно, какая она в эти мгновения? Может быть, похожа на северокорейскую Золушку: с веселой песней порхает по комнате, смахивает пыль с мебели, ставит в духовку пирог, отвечает на щебетание птицы, стукнувшей в окно, на птичьем же языке. В такие моменты он проникался к ней чувством, похожим на любовь.

Сейчас, если он скажет ей: «Почему ты не спросишь, кто тот человек, который царапнул меня по морде, как медведь лапой?» — она откликнется в том же стиле, используя его, а не свою память: «Кто тот человек, который царапнул тебя по морде, как медведь лапой?» Он слишком хорошо изучил ее…

— Я хочу есть. Приготовь что-нибудь.

Юонг поставила перед ним салатницу с запрашиваемым содержимым: ни рыба, ни мясо, ни салат, ни винегрет. Жратва. С легкой претензией на что-то вкусное.

— Почему ты не ешь?

— Не хочу.

— Почему не хочешь?

— Уже поела.

— Когда?

Молчание. Не хочет отвечать. И не ответит. Настырная. Чукча.

Удар, который ему нанес Кравец, назывался «лапа тигра». Очень эффективный, когда нужно ошеломить противника, отыграть время. Опоздал бы на мгновение — получил бы пулю: Билл выхватывал пистолет и нажимал на спусковой крючок за полторы секунды. Можно сказать, Кравцу повезло три раза. А Виктор даже не дернулся за оружием. Можно сказать, Кравец вывел его автоматику из строя. И вот пришло время анализа. Как будто Виктор Биленков оказался на обочине, чудом избежав лобового столкновения с другой машиной… Автоматика Кравца оказалась надежной. У Виктора она тоже была на высоком уровне, но с небольшой задержкой-страховкой — как бы чего не натворить.

Реакции Юонг Ким мог бы позавидовать сам Кравец. Она зачастую исполняла роль телохранителя… но во время столкновения Виктора с Кравцом оказалась не на высоте: переключилась на подопечную, наплевав на партнера. Что, работа прежде всего? А если бы его убили? Осталась бы одна, дурочка. Он прямо спросил ее об этом, она так же прямо ответила:

— Виноват ты.

— Я?!

— Ты. Тебе нужно было пропустить меня вперед, и тогда я получила бы по глазам, а не ты — по роже.

— Ладно, забудем об этом, детка.

Первым делом, когда он оказался дома, его рука потянулась к телефонному аппарату, но он все же не решился позвонить. Он еще не все обдумал, не пришел в себя. Пороть горячку — не в его стиле. Необходимо обрести равновесие. Когда оно наступит? Может быть, и не сегодня. Завтра?

Биленков вдруг нахмурился, а рука его потянулась к поясной кобуре. Он высоко оценил своего противника, но пропустил его очевидный шаг — слежку. Кравец мог проследить за ним и теперь знает его адрес.

Опасность. Виктор Биленков чувствовал опасность.

Опасности подвергалась и Юонг Ким. Но она исполняла не только функции телохранителя, она еще была ходячей заложницей. Если кто-нибудь потребует у него кошелек и приставит к ее виску пистолет, он только пожмет плечами: «Стреляй». Хотя ему будет не хватать ее образа северокорейской Золушки.

Кравец жил в маленькой квартирке в районе Люблино, на юго-востоке столицы. Дом представлял собой панельную «малосемейку»: один подъезд и множество квартир, расположенных по типу общежития. Сегодня он не пошел домой — риск был слишком велик, а остановился в мотеле в Ближних Прудищах, 27-й километр МКАДа. Комната в мотеле напомнила ему больничную реабилитационную палату. Он сменил их множество. В одной впал в кому, в другой к нему вернулись первые воспоминания, и как только он вспомнил свое имя, его перевели в другую палату. Медленный, мучительный процесс выздоровления…

Врачи диагностировали ему посттравматическую амнезию (плюс у него дважды останавливалось сердце) и по истечении года начали сходиться во мнении, что при таком тяжелом повреждении мозга, как у «неизвестного лица», амнезия может быть необратимой. Его нельзя было чему-то обучить, поскольку у него не было «нормальной памяти». Обычно к таким тяжелым пациентам приходят воспоминания, полученные в детстве, и специалисты объясняли это тем, что «мозг молодого человека имеет большие способности к обучению». Его решили оставить без лечения, поскольку в таких случаях амнезия у некоторых больных исчезала, и этот метод сработал.

Он вспомнил свое имя, кто его родители. Со временем провалы заполнялись подробностями о его жизни, он как будто читал увлекательную книгу: что ни день, то новая страница. И вот, наконец, настал тот день, когда он вспомнил ключевой момент, а спровоцировало это рядовое событие: вспышка фотоаппарата. К тому времени Кравец уже выписался из больницы, в которой провел три года. Он шел по улице, доставая на ходу сигарету, когда его взгляд притянула молодая пара (с тех прошло много времени, а он все никак не мог понять, почему среди десятков, сотен пар его глаза остановились именно на этой). Игорь посмотрел на парня лет семнадцати, и в груди у него зародился холодок — ему показалось, этот парень сейчас выстрелит в него, он даже бросил взгляд на его руки, но увидел только фотоаппарат. Парень поднес его к лицу, а девушка рукой показала, что и как снять на «мыльницу». В следующую секунду Кравец оторвал бы взгляд от камеры, но в дело вмешалась судьба. Он не расслышал щелчка фотокамеры — его оглушил звук выстрела, а дальше — ослепила яркая вспышка, как будто в шаге от него разорвалась шаровая молния. Он закрылся рукой, а когда отнял ее от лица, не увидел ни парня, ни девушки. На том месте стоял человек лет тридцати, и губы его шевелились: «Если бы у тебя осталось пятнадцать секунд, что бы ты мне сказал?»

«Десять».

«Пять…»

Ни одной.

И Виктор Биленков вскинул руку для выстрела.

С этого момента время для Игоря Кравца понеслось вскачь, как будто кто-то замкнул клеммы в его голове: расплата, финал спецоперации, ее середина, проникновение в дом Лесника, подготовка, экипировка в гараже, звонок Биленкова: «Есть дело». Эта обратная последовательность помогла ему воспроизвести весь день в мельчайших деталях, особенно один эпизод, когда он отказался убить девочку…

Но оставался еще один провал в памяти. Перед глазами маячил размытый образ какого-то человека, будто натянувшего на голову капроновый чулок. Он разевает рот — кажется, что-то приказывает, но слов не разобрать. Кравец надеялся восполнить и этот пробел, а пока что он завел внутренний механизм тревоги и страха перед конкретным человеком. Далее следовал приступ ярости — он мысленно рвал зубами лицо, шею, руки Виктора Биленкова…

Проклятая память!

Кравец однажды сравнил ее с сухарем, на который плеснули немного воды, нет, он не стал снова мягким ломтем хлеба, но в том-то и беда, в том-то и беда…

И только сегодня он применил так называемый метод подставления, удивившись: почему раньше ему не пришла в голову эта идея? Он привязал человека, которого забыл, к событию, которого не помнил. Это было так просто, что он долго не мог в это поверить и всеми силами старался отсрочить момент, когда получит готовый результат.

Ну же!

Один забытый эпизод и один словно преданный забвению человек. Эпизод — как бы сцена в театральном представлении, тесно связанная с развитием основного действия: он не мог вспомнить, при каких обстоятельствах был принят в опергруппу. А что, если несохранившийся в памяти человек содействовал его продвижению или был пусть незначительным, но звеном в этом деле? Две крайности (почему нет?), и они сходились, как сходятся люди разных характеров. И в этом случае два провала в памяти Кравца сливались в один. Недоставало импульса, той самой вспышки, которая позволила бы ему залатать почти все прорехи в памяти.

«Где ты?» — мысленно призывал он того парня с фотоаппаратом.

Он мысленно призывал того парня с фотокамерой. И мысленно же распахивал глаза: «Давай — ослепи меня снова!»

Игорь был готов пойти на другую «крайность»: стать часовым у той витрины с электротоварами и поджидать своего освободителя.

Тягостное, крайне тягостное чувство, когда кто-то отнял у тебя секрет, оставляя о нем только расплывчатые очертания. Он представил себе стену, на обоях которой написал что-то очень важное, чтобы не забыть, а когда вскоре вернулся в эту комнату, кусок обоев с записью куда-то исчез. Он был вырван чьей-то безжалостной рукой. И он тупо смотрел на пустое место, тщетно пытаясь вспомнить текст оставленного самому себе сообщения, даже водил рукой, как будто выводил какие-то символы. Но они походили на стекающие по стеклу капли дождя — как символы японской азбуки хирагана, а он не понимал этого языка.

Сергей Хатунцев сполоснул лицо и, опершись руками о раковину, доверху забитую грязной посудой, уставился в мутное зеркало. На него смотрел старик — с глубокими морщинами на лбу и щеках, с дряблой отвисшей кожей и крючковатым носом, испещренным фиолетовыми прожилками. «Если бы манекены умели стареть…» — как-то подумал он. Сам себе он казался затасканной, полинялой вещью. Казалось, он сумел решить задачу: как в пятьдесят шесть выглядеть на восемьдесят.

В зеркальном отражении поверх его плеча на электронных часах сменились цифры — 6:30. Пора на работу . Если он опоздает хотя бы на пять минут, его выкинут с работы. У него накопилось множество устных предостережений от начальства, а его терпение было небеспредельным.

Устное предостережение. Сергея отчего-то позабавила эта фраза, и он подумал о том, что в нынешнем мире вовсе необязательно что-то записывать. Ему показалась нелепой запись, которую он мысленно вывел на воображаемом листе бумаги: «Сергею Хатунцеву такого-то числа вынесено предупреждение за систематические нарушения режима работы». Люди стали злопамятны, а злопамятным людям пачкать бумагу вовсе необязательно. Они пачкают свою память, роняя на ее листы капли черных чернил…

— Так, еще раз опоздаешь…

Он все-таки опоздал на работу. И эта сволочь, лет двадцати семи, стриженная «под ноль», ждала этого момента.

— Я предупредил тебя, слышишь? На твое место выстроилась очередь. Если выглянешь за угол, ты увидишь ее хвост.

— Извини.

— Извини-те.

— Извините.

— Ты жалок. Ты хоть раз смотрел на себя в зеркало?

Старый Хэнк смотрелся в зеркало раз в неделю: когда умывался и чистил зубы и сплевывал пенистую жидкость на грязную посуду. Он не мог сказать, нравилось ли ему собственное отражение или нет. Ему казалось, он совсем другой, а его отражение — что-то вроде наглядного примера: он может стать таким . Может, если не перестанет пить, курить, поднимать тяжести — это с его надорванным сердцем! Нет, ему о болезни сердца сказал не врач и не фармацевт в ближайшей аптеке, он сам поставил себе диагноз. Как-то раз поднял что-то тяжелое — и едва устоял на ногах: слабость, одышка, боль под лопаткой и в затылке.

Хатунцев вернулся домой поздно вечером, по привычке отметив время: который час и сколько его ушло на смену. Полдня. Он открыл бутылку водки, налил в стакан и залпом выпил. Включил телевизор — для общего фона и чтобы не сойти с ума в одиночестве и тишине, как в отдельной палате дурдома. Через час он был пьян. Еще через полчаса спал на животе, уронив одну руку на заплеванный пол.

Утро. Хэнк сполоснул лицо более тщательно, чем обычно, промыл глаза. С вечера они стали гноиться — видно, занес какую-то заразу с кладбища. Его вдруг качнуло в сторону, и он крепко ухватился руками за раковину. Снова вперил взгляд в зеркало. Что приковало его внимание всего несколько мгновений назад? Может, тюбик зубной пасты в мутном стакане и щетка? Он еще не успел почистить зубы. Ах да — глаза. Сосуды в них полопались, и Сергей искренне удивился: по идее, он должен был видеть перед собой надтреснутую, в багровых тонах картину. И похоже, «зеркало треснуло»: поверх плеча — там, где обычно отражались перевернутые слева направо часы, сейчас кривилось чье-то знакомое лицо. Хэнк повернулся к нему так резко, что едва не вырвал из стены раковину. Последние десять лет он рыл могилы на кладбище и усвоил, по крайней мере, одну вещь: мертвые не возвращаются. Они там, где им и положено быть: в земле, в воде, в воздухе, к которому примешался дым из высоченных труб крематория.

— Ты?! — Хатунцева пробрал мороз. — Откуда?! — И вдруг выкрикнул: — Скажи хоть слово!

— Я это, я, Кравец. — Игорь усмехнулся, довольный произведенным эффектом. — Я не хотел пугать тебя, старина Хэнк.

— Блин! Я чуть не обосрался! — Хатунцев схватил со стола початую бутылку водки и буквально всосал в себя несколько глотков. Указав подрагивающей рукой вверх, он шмыгнул носом и спросил: — Как там?

— Не знаю, — пожал плечами Кравец. — Я там не был. А ты?

— Что — я?

— Слышал, роешь могилы?

— Копаю, брат, копаю. Выпьешь со мной?

— Конечно. Только из другой бутылки.

— Брезгуешь?

— А ты стал бы пить мои слюни?

— Однажды я пил спирт, разбавленный собственной мочой.

— Избавь меня от подробностей, — отгородился рукой от старого приятеля Кравец. Хэнк был отвратителен. Затем вынул из пакета бутылку «Столичной» и, поставив ее на стол, присел на краешек неубранной кровати, согнав с нее кошку.

Хатунцев открыл ящик стола-тумбы и среди вилок и ложек, крышек от банок и засохшего чеснока отыскал рюмку для текилы, даже вспомнил, откуда она у него. Прошлой весной он забрал с могилы какого-то финансиста целый набор таких вот «поминальных» рюмок. Осталась только пара — как специально для этого случая, остальные разбились, или он выбросил их вместе с грязной посудой.

Сергей разлил водку по рюмкам и поднял свою. Руки у него больше не дрожали.

— За что ты обычно пьешь? — спросил Кравец.

— Я уже давно не пью, я бухаю. Иногда говорю себе: «Вздрогнули». Ну, может быть, за жизнь. А за что еще можно пить здесь? — кивнул головой в сторону кладбища Хэнк. — Не за смерть же. Будешь пить за смерть, она скоро явится за тобой. Ну ладно. — Он опрокинул рюмку в рот и понюхал тыльную сторону ладони.

— Хорошо отбивает запах водки, да?

— Что?

«Наверное, его ладонь воняет дерьмом, — подумал Кравец, — или соплями, которые он вытирал ею каждую минуту».

— Я говорю, после первой не закусываешь?

— Я вообще не закусываю. Последние лет пять или шесть. А может, семь или восемь. Я или ем, или пью.

— Раздельное питание? Поэтому у тебя ни капли жира?

— Не знаю, не знаю. Но ем я много. Могу сожрать палку вареной колбасы и буханку хлеба.

— На спор?

— Почему на спор? Просто когда голодный. Ну, рассказывай, как ты? Погоди-ка, дай-ка я посмотрю на твой шрам. Да-а, — протянул Старый Хэнк, откидывая рукой прядь волос со лба товарища. — После таких ранений не живут. Я видел совсем крохотные раны: под ребрами, допустим. Трехгранная заточка рвет печень, кровь хлещет внутрь, а наружу выливается разве что капля — нехотя, как будто она живая и понимает, что через несколько минут свернется, а потом высохнет, как медуза на солнце. Как ты меня нашел?

— Захотел найти — и нашел. Ты сегодня работаешь?

Хэнк глянул на часы:

— Уже нет. — Он сто раз говорил этому холеному подонку, что не видит беды, если приступит к работе на четверть часа позже — ну, и закончит на полчаса позже. Бесполезно. В ответ сплошные издевательства. А Хэнк проглатывает их. Почему? Он прикипел к этому месту, теперь это его родина. Работа не пыльная, она грязная. Маленький домик, тесное помещение — он как бы привыкает к еще более тесному помещению. Уединение — он к этому стремится каждый божий день, торопится с работы к своему одиночеству. Его одиночество особенное, оно похоже на кошачью стаю, у каждой кошки свой уголок в доме. И едва он переступает порог, они опрометью бегут к нему, жмутся и ласкаются, оттесняя друг друга. В своем доме он живет прошлым, и беседы с самим собой сделали его философом.

— Когда-нибудь я убью эту мразь! Я ему глаза вилкой выколю! Я его живым закопаю! Я… компьютер его разобью!

— Ну, чего ты распалился? Лучше послушай, с кем я столкнулся на днях.

— Ну? — Сергей Хатунцев вдруг подался вперед и обдал бывшего партнера запахом нечищеных, но проспиртованных зубов. — Ты видел Билла?

— В точку попал.

— Черт… И ты не поквитался с ним?

— Только собираюсь это сделать. И рассчитываю на твою помощь. Билл будет искать меня — чтобы опередить. Я поставил себя на его место и другого ответа не нашел. На меня он попытается выйти через нашу опергруппу. И в первую очередь он придет к тебе.

— Почему ко мне?

— Я же пришел.

— Ну да, ну да.

— Устроим ему здесь ловушку.

— Ты обратился по адресу. Я знаю много мест, где можно надежно спрятать труп.

— На это я и рассчитывал. За хлопоты я тебе заплачу.

— Сколько?

— Десять тысяч.

— Десять тысяч баксов, — поставил условие Хэнк, и глаза его блеснули алчностью. — За меньшее я и мухи не прихлопну.

— Договорились.

Хэнк протянул руку, чтобы скрепить сделку рукопожатием, и Кравцу пришлось пожать ее.

— Хочешь, живи здесь, со мной, — предложил Хатунцев. — А можешь занять соседний домик. Одно время я устроил там сральник, но прибраться недолго.

— Нет, — отказался Кравец. — Я сниму угол в другом месте. А ты мне позвонишь, когда Билл придет к тебе. Не думаю, что он собирается убить тебя. Я хотел спросить вот что: ты не знаешь, где остальные парни из нашей опергруппы?

— Нет, — покачал головой Старый Хэнк. — Я не знаю даже, где сам нахожусь, зачем живу. Я часто говорю с Богом…

— Вот как? И что он тебе отвечает?

— Он говорит, что не любит запаха пота. Ненавидит трудяг и без ума от воров и мошенников. Ему по душе запахи пороховой гари, горячей крови, разложившихся трупов. Он любит хор матерей, убивающихся о своих убитых детях…

«Крыша у него поехала, — подумал Кравец. — Чокнутый киллер — что может быть хуже?», а вслух сказал:

— И вот еще что, Хэнк, пока я не забыл. Ты обязательно, обязательно, посчитай ему .

— Посчитать?.. А, вот что ты имеешь в виду…

…Кравец давно ушел, а Старый Хэнк все сидел на том же месте, где попрощался с ним. Последние несколько лет он ждал этой встречи… Во всяком случае, его преследовала острая мысль о неизбежном столкновении с прошлым, как сталкиваются на оживленном проспекте машины. Это сейчас он видел перед собой образ конкретного человека, а еще неделю назад, ворочаясь с боку на бок на жесткой кровати, не мог отделаться от безликого образа, стоявшего у его ног. Так ждут смерти, и вообще, если даже исподволь пытаешься вернуться в прошлое, ты невольно приближаешь будущее — то есть свой конец. Так считал Старый Хэнк, зная о смерти если не все, то очень много.

Он думал о том, что Кравец подставляет его под удар Виктора Биленкова, и мысли его были под стать его холодной крови: он не боялся ни того, ни другого, потому что давным-давно принял пилюлю от страха. И все же сегодня лекарство не сработало: он до смерти испугался зеркального отражения Кравца. Но окажись на его месте Биленков, Хатунцев даже не вздрогнул бы.

Интересно, какой он сейчас? Все такой же подозрительный и по-прежнему никому, кроме себя, не доверяет? Все сам, сам . Хэнк много лет тому назад бросил в спину Биленкова этот ком сарказма. Что же, он, как никто другой, имел все основания доверять только себе, а плечо товарища — лишь фраза от лукавого.

Сброд. Они никогда не были настоящей командой, объединенной какой-то идеей. Их вместе удерживала сильная рука. И стоило ей разжаться, как все они разбежались в разные стороны. Бежали без оглядки? Это вряд ли. Подтверждение тому — частые путешествия Хэнка в прошлое.

Он давно ждал этого дня, и вот он непоправимо резво убегает за горизонт.

Сергей достал из ящика стола записную книжку с потрепанной обложкой. Объемистая, на сорок восемь листов, она была исписана мелким почерком, осталось всего два пустых листа. «Не знаю, с чего начать сегодня», — подумал он. И написал эти слова на предпоследнем листке своего дневника. «Сегодня еще раз пришел к мысли, что мы сделали все ровно наоборот. Мы старались не выпускать друг друга из вида, как будто получили команду. Цепь, которой мы были скованы, никто и никогда не разрывал. Мы жили в страхе, и только теперь та задумка оставить нас в живых засияла передо мной всеми цветами радуги…»

Кравцу приснился сон. В вагончик Хэнка забрели двое подростков. «Кто ты?» — спросил один. «Я могильщик», — ответил Хэнк. «А твоя подруга — Лара Крофт? На колени!» Он безропотно повиновался. Тот парень, что был ближе к нему, расстегнул ширинку и стал мочиться на Хэнка. Могильщик схватил его за член зубами. Резко выпрямляясь, он затылком, не видя, но чувствуя второго противника, ударил того в лицо. Все было кончено за две-три секунды. Безоружный, он отработал быстрее, чем вооруженный человек. Он снял с плиты сковородку и, склонившись над вторым, несколькими ударами превратил его лицо в лепешку. Еще два удара по голове, и парень перестал дышать. Другой взмолился, пытаясь унять паховое кровотечение: «Дядя, не убивайте меня». — «Ну ты тоже скажешь. Умертвить — не значит убить». И он убил его несколькими ударами по голове… Ночь. Никого вокруг. Только звезды пялятся на домик Старого Хэнка. Погрузив в тележку труп, он покатил ее в сторону кладбища. Через полчаса вернулся за другим трупом. Прежде чем сбросить их в свежевырытую могилу, он обыскал их, взял только деньги. Когда забрасывал их землей, мобильный телефон одного из них дал знать о себе грустной мелодией…

Она повторилась, и Кравец проснулся с бешено колотящимся сердцем. И первое, что сделал, это провел по лицу рукой, нет ли на ней крови, потом опустил ее ниже… Слава богу, все было на месте. Он вдруг понял, что два привидевшихся ему парня — он сам… Но что такое, почему грустная мелодия из сна не отпускает его? Ах, вот оно что: это отрабатывала свое функция будильника. Игорь нажал на кнопку мобильника, выключая ее.

За эти пятнадцать лет Виктор Биленков не изменился: все та же короткая прическа а-ля Кашпировский и почти такой же, как у целителя, тяжелый взгляд. Но внешне они, конечно, не похожи, так, отдельные детали навевают образ другого человека. Он не постарел. Подурнел, что ли, анализировал Дмитрий Жердев, открыто разглядывая командира опергруппы. А тот, отличаясь врожденной пластичностью, давал разглядеть себя — то анфас, то в профиль, делая вид, что разглядывает кабинет. А может, он и не пластичный вовсе, а простоватый, и его настолько очаровала обстановка кабинета, что на его хозяина он бросает короткие взгляды.

— Так ты говоришь, Кравец ударил тебя пятерней?

— По лицу, — быстро кивнул Биленков. — А мог бы пожать мне руку — в знак благодарности, что я его тогда не убил.

— Ты помнишь детали того вечера?

— Как будто это было вчера.

— Ты приказал ему убить девочку. Почему он не выполнил приказ, как ты думаешь?

— Может, он сам ответит на этот вопрос? — ушел от ответа Биленков. — Прикажите, и я достану вам его из-под земли.

— Почему ты не пришел ко мне вчера или даже позавчера?

— Мне нужно было все обдумать. Плюс у меня контракт с Глорией Дюран.

— Кто она?

— Снимается в молодежных сериалах.

Вчера вечером они с Ким проводили ее в аэропорт. При этом воспоминании Виктор нервно сглотнул. Он не любил аэропорты, потому что там самолеты, а он не выносил перелетов из-за… В общем, ему трудно было это объяснить, Юонг Ким однажды помогла ему в этом: «Ты боишься замкнутого пространства на головокружительной высоте, потому что у тебя морская болезнь». — «Лучше не скажешь», — ответил он.

Жердев тоже окунулся в прошлое, в тот день, когда сгорело в камине дело полковника Джиганшина.

— Чего нет на бумаге, того не было в действительности, — ответил он на свои мысли. — Я только отчасти соглашаюсь с этим постулатом. Однако остается жив свидетель убийства Лесника, агент военной разведки, и он в этой ипостаси очень опасен. Времена сейчас скользкие, очень скользкие. Ледниковый период. Поскользнулся — и уже не остановишь.

— Хотите, чтобы я вам достал Кравца и выбил из него правду?

— Ты достанешь всех, — перебил его Жердев, недовольно сморщившись. — И не обязательно выбивать из них правду.

Биленков снова пожал плечами, подумав, что скоро они с Жердевым перейдут на язык жестов.

— Поможете мне с адресами?

— Не понимаю, о чем ты, — закрылся, как устрица в раковине, Жердев. Он знал адрес Биленкова, и этого ему было достаточно. Он не поменял породу, но поменял окрас. В этом деле решил дистанцироваться от своей опергруппы, и это был его осознанный выбор. И все же кое-какую информацию он Биленкову бросил: — Я слышал краем уха, что Сергей Хатунцев работает кротом на каком-то кладбище.

— Каким кротом?

— Кроты работают за гроши, я слышал. Старшие помощники младших могильщиков, так кажется.

— Я тоже не прочь поработать за гроши.

Выдав аванс Биленкову и назначив ему встречу на завтра, Жердев окликнул его на пороге:

— Кстати, ты слышал о Вуди Аллене?

— Да так, а что?

— Ничего.

В машине Виктора поджидала кореянка. И теперь он мог ответить на вопрос Жердева: «Ты приказал Кравцу убить девочку. Почему он не выполнил приказ?» — «По той же причине, что и я сам». Прошли годы, и отгадка далась ему в руки: глаза той девочки походили на глаза дикого зверька, загнанного в угол. В них не было ничего человеческого . А беззащитный зверек заслуживал жалости. С годами Билл привык к этим глазам. Но каким будет ее взгляд, если ее, уже взрослую, загнать в угол? Пожалеет ли он испуганную взрослую особь ? Он окликнул кореянку, как будто она находилась за углом, а не на соседнем сиденье:

— А ну-ка, посмотри на меня.

Ким повернула к нему голову.

Нет, ее не так-то просто загнать в угол. Он уже никогда не увидит испуг в ее глазах.

— Что? — спросила она.

— Ты знаешь Вуди Аллена?

— Ну да, — ответила Юонг. — Он только что вылез из машины и сказал, чтобы без него не уезжали.

— Он молодой, старый?

— В возрасте. Американец. Режиссер. Закрутил роман со своей падчерицей.

— А, вот оно что… А я похож на Вуди Аллена?

— Я вас даже перепутала сегодня.

— Сегодня я богатый, — с места подхватил Билл и похлопал себя по карману: — Поедем, купим тебе что-нибудь.

— Поедем, — быстро согласилась Ким. — И себе ты что-нибудь купишь.

— Что, например?

— Бутылку минералки.

Дмитрий Жердев потянулся к аппарату селекторной связи с приемной… Нельзя сказать, что человек, которого он собрался вызвать, выпадал из поля его зрения все эти долгие годы. Он не следил за его карьерой (разве что первые дни и недели), поскольку карьеры как таковой Андрей Маевский не сделал. Он уволился из Управления программ содействия в тот день и час, когда был опубликован Указ президента о назначении Жердева главой администрации. Жердев еще какое-то время держал в поле зрения членов опергруппы и информированного предателя из ГРУ, пока дела на новом посту не захлестнули его с головой, он ушел совсем в другой мир — мир великанов. Время от времени ему на глаза попадалось имя Андрея Маевского, и Жердев каждый раз думал — тот ли это Маевский, который когда-то передал ему личные планы генерала Лысенкова. С той поры в ГРУ сменилось три «управляющих».

Сам Маевский сразу же, без подготовки подошел к неподъемному весу: создал информационное агентство «Союз-Инфо» и выбрал себе должность исполнительного директора. Через шесть месяцев хрупкие ноги этого медиагиганта подломились. Затем Маевский взялся за более легкий проект. Под его руководством была создана столичная газета «Проспект Независимости». Он и сейчас обретался в двух разных средах, совмещая должности директора и главреда, этакая гальваническая пара, которая со временем все равно закиснет.

— Разыщите Маевского Андрея Александровича, редактора московского таблоида «Проспект Независимости». Пошлите за ним машину. — Жердев собрался познакомить Биленкова с его новым напарником, о чем и сказал ему: — Маевский окажет тебе помощь в плане информации и розыска. На втором этаже есть кафе. Дождись его там.

Приняв это решение, он, по сути дела, сколотил оперативно-разыскную пару: информированный негодяй и наемник с дипломом телохранителя.

«Ну, плохо выстрелил. С кем не бывает». Это прозвучали в его голове оправдания Биленкова. Прозвучи эти слова пятнадцать лет назад, от него мокрого места не осталось бы.

Проблема. Проблема выбралась наружу, как дремавшая гадюка из-под камня. Время — эта форма существования материи — поменяло свои свойства. В качественно новом легко ужились легализовавшиеся в государственные структуры бандиты из «лихих девяностых». Ни одного отставшего или опоздавшего. Они заматерели и сменили (правда, не все) кожаные курки на деловые костюмы. К этой категории он отнес и некоторых своих бывших подчиненных.

Жердев мог назвать нынешнее активное развитие событий лавиной. Кравец, столкнувшись с Биленковым, уяснил для себя одну вещь: Виктор будет его искать, если не сказать большего: откроет сезон охоты на Кравца. Вперед его позовет его собственное сердце и приказ бывшего босса. А какую защиту изберет Кравец? Порой кричать «караул!» гораздо эффективней, чем стоять насмерть в одиночку. Он не сможет противостоять Жердеву, но противостоять Биленкову, отдельному человеку, — да, и еще раз да.

Самое разумное в его ситуации — это расшевелить, а лучше сказать, разворошить опергруппу. «Вместе мы — сила». Но только со знаком вопроса. Говоря современным языком, Кравец представлял собой программу, способную активировать и присоединиться к другим программам в компьютере. Что может быть хуже зараженной вирусом машины? Лечить эту заразу бесполезно, только удалять навсегда.

Напрашивался вариант «опережение». Но Жердев привык решать проблемы силовым путем и даже создал свой, «устрашающий», почерк.

Он представил, что по его приказу Биленков разыскал Шевкета и Тимофея, но это означало, что функции шпионской программы на себя брал Биленков.

Кто знает, может быть, Кравец активизировался после стычки с Биленковым и решился на оптимальный в его положении шаг: искать поддержки в ГРУ. И это очень опасно.

Сейчас компромат все больше приобретает практический смысл. Жердев содрогнулся, представив, что его взаимоотношения с оперативниками создали другую связь — с расправой над генералом Болдыревым. Собственно, Жердев размышлял о зависимости от людей и ряда обстоятельств. А эффективно действовать в таком состоянии крайне сложно.

Совершил ли он ошибку? Нет, пятнадцать лет тому назад он не мог ликвидировать целую группировку, а только распустить ее, иначе ему для этого понадобилась бы другая группа, и так до бесконечности.

Жердев посмотрел на стол… Испытанный метод снять раздражение и сегодня помог (его удивило лишь, почему он не взорвался вчера). Переступив через монитор, но не пощадив инфракрасной компьютерной мыши и телефонной трубки, Жердев вышел в приемную.

— Я там намусорил немного. Вы нашли Маевского?

— Да, Дмитрий Михайлович. Машина уже выехала за ним.

— Хорошая работа.

Жердев относился к той породе людей, которые отдавали должное прежде всего поступкам. У него было врожденное чувство меры, и оно всегда подсказывало ему наиболее верную линию поведения. Никто ни разу не слышал от него похвалы в адрес конкретного человека, и в этом плане он был похож на тактичного спортивного комментатора: «Отличный удар. Хороший ход».

Но и он сам сегодня перебрал: встреча с двумя людьми, с которыми, казалось, у него давно оборвалась связь. И для него это стало двойным ударом.

— Маевского проводите в кафе. Там его дожидается Биленков.

— Хорошо, Дмитрий Михайлович.

Прежде чем отправиться к Жердеву на Тверскую, где рядом с московской мэрией был расположен так называемый инвестиционный офис аэропорта Шереметьево, Андрей Маевский мысленно пролистал его досье. Окончил филологический факультет госуниверситета, окончил курсы КГБ СССР. В качестве оперативного работника Первого Главка КГБ знакомится с первым президентом России. Принимает его предложение создать Ситуационный центр при аппарате президента. После очередных президентских выборов, которые прошли в два этапа, он в течение месяца штурмует служебную лестницу: руководитель аппарата главы государства, замглавы администрации, глава администрации. При новом президенте Дмитрий Жердев смог удержать пост в течение лишь двух недель, потом его место занял человек, которого «по праву» назвали «серым кардиналом Кремля», и скатился по служебной лестнице — стал председателем комитета по внешним связям московской мэрии, вскоре получил Знак отличия «За заслуги перед Москвой». Оттяпал сыну участок в Лосином парке, инвестировал терминал для бизнес-авиации в аэропорту Шереметьево. Он оставался богатым и все еще влиятельным человеком.

Биленков поджидал Маевского в кафе с роскошным баром. Он отказался от винной карты (она подавалась отдельно от меню) и выбрал безалкогольный коктейль. Потягивая напиток через соломинку, Виктор переводил взгляд с одного вертикального бруса на другой и силился вспомнить, где раньше видел нечто подобное, учитывая, конечно, популярность таких колонн в подобных заведениях. Здесь они как бы отделяли столики друг от друга и от самого бара, с его неприметной дверью на кухню. Они были частью порядка, наведенного здесь чьей-то умелой рукой. Наконец он вспомнил: подобная обстановка была ему знакома по кабинету Жердева в Структуре. В этом кафе пиллерсы служили предметами декорации, а в здании на Большой Дмитровке они поддерживали пол и потолок.

Он выпил коктейль и собрался заказать фруктовый чай, но вот в кафе вошел человек лет сорока, в темном строгом костюме, с коричневым кейс-атташе. Среди десятка посетителей он выбрал Биленкова и подошел к его столику.

— Виктор?

— Он самый.

— Очень приятно. Андрей.

Биленков ответил на рукопожатие нового знакомого и не мог не припомнить пренебрежительный тон Жердева, отдающего распоряжение своему помощнику: его электронное издание он назвал таблоидом, бульварной газетенкой со скандальной информацией, и Виктор невольно принял, как эстафетную палочку, этот высокомерно-пренебрежительный тон.

— Ты работаешь?

— Конечно, — ответил Маевский.

— Конечно? Ты что, бросаешь вызов безработным?

— Нет.

— Нет? Из тебя слова не вытянешь. Где и кем ты работаешь?

— Я шеф-редактор электронной газеты «Проспект Независимости».

— Жизнь не удалась?

— Почему?

— Пока что я задаю вопросы. Мы будем работать в паре. Твое дело — информация и розыск. Только не обольщайся — понажимаешь там на кнопки и клавиши, принесешь мне лист бумаги, и все. Готовься засучить рукава, а когда и задрать штанины. И не смотри на меня так…

Журналист опустил глаза.

— Знаешь Хованское кладбище? — приступил к делу Биленков.

— Да. Оно находится в Ленинском районе Московской области, а вот в административном отношении подчинено Юго-Западному административному округу столицы. Тебя интересует конкретный человек, похороненный на кладбище?

— Ну, ты забегаешь вперед. Пока что мой интерес — к живому человеку. Нужно навести кое-какие справки о нем…

— Погоди минуту. — Журналист открыл кейс и вынул книгу в мягком переплете. Вырвав страницу из середины, протянул ее Биленкову: — Прочти.

— Зачем?

— Прочти, — настаивал Маевский, и Билл подчинился — ради интереса.

— Ну, — наконец сказал он, — прочел. И что дальше?

— А дальше расскажи, о чем эта книга.

Биленков раздвинул губы в беззвучном комплименте. Выдержав паузу, сказал:

— Ну, что же, придется рассказать тебе, о чем моя книга.

— Кстати, сам-то ты работаешь?

— Конечно… — Виктор осекся, завидев в дверях кафе Дмитрия Жердева.

Маевский встал, приветствуя Жердева кивком головы, а Биленков не двинулся с места.

Дмитрий Михайлович присел к ним за столик буквально на минуту. Он был краток, обращаясь только к журналисту:

— Виктору я уже говорил, теперь хочу сказать тебе, Андрей. Я заготовил фразу и обязан произнести ее. Детали одного дела тебе расскажет Виктор. Секретов между нами нет. Работайте.

Он встал и, застегнув пуговицу пиджака, покинул заведение.

— О какой фразе он говорил? — поинтересовался Маевский.

— Кое-кто из нашей опергруппы был тайным агентом военной разведки. Как тебе такое начало?

— Начало — так себе. О внедрении агента в Структуру Жердеву доложил я.

— Как это? — опешил Биленков.

— Каждого влечет его страсть.

— А можно вот без этих выпендрежей?

— Пожалуйста. В то время я сильно увлекся деньгами и сдал Жердеву своего оператора из ГРУ — его фамилия Янов, звание — подполковник. Остальное ты знаешь. Так что там насчет деталей одного дела?

Биленков с минуту настраивался. Заявление журналиста стало для него неожиданностью. Но и ему было чем удивить этого «крайне информированного человека». Он приоткрыл Релизеру (он вспомнил имя агента из давнишнего разговора с Жердевым) детали устранения Лесника.

— Даже зная о том, что в опергруппе может оказаться враг, Жердев не отказался от операции по устранению генерала — почему? — выслушав его, спросил журналист.

— На то у него были веские основания.

— Например?

— Во-первых, отказаться от спецоперации означало отказаться от перспективы «подняться до небес». Второго такого случая не будет еще и потому, что отказ повлечет за собой, мягко говоря, неудовольствие шефа, — Биленков указал глазами на потолок, — а шеф на Жердева очень рассчитывал. Во-вторых, тактика моей опергруппы предотвращала утечку информации, и помешать очередной акции «возможно внедренный агент» не мог. Опять же — кто предупрежден, тот вооружен. Жердев поставил задачу пробить Кравца. И если подозрения подтвердятся, то труп Кравца, с «доказательствами причастности его к военной разведке», прямо укажет на организацию, совершившую преступление, и организация эта — «родственная» среде генерала Болдырева, то есть военная. В-третьих, таким образом, Жердев сможет отвести подозрения от Структуры в целом и от себя, в частности. Но это в случае, если ГРУ удалось внедрить своего агента в опергруппу. Если нет — ничего не изменится, все пойдет по накатанному уже пути. Ну как, моя откровенность не напугала тебя?

— А тебя самого она не напугала? Я журналист и могу тиснуть твои откровения в своем издании. Ему это пойдет только на пользу.

— Я вот с чего начну, друг, чтобы тебе стало понятно. Не думаю, что Жердев, будучи главой Структуры, получал прямые приказы — устрашения или устранения. Его задачей было — ловить каждое слово на совещании, в приемной, выделять интонации, делать выводы и принимать решения. Вернее сказать, не бояться принимать решения. Как это было в случае с Лесником — остается только гадать. Но, может быть, шеф грохнул кулаком по столу: «Надо что-то делать!» Может, этот последний приказ он отдал напрямую: «Убери эту сволочь с моего пути!» Жердев, как всегда, отдал мне приказ открытым текстом. Он никогда не говорил — нужно сделать то-то и то-то, он четко отдавал распоряжения, но смотрел при этом поверх моего плеча, как будто приказ был вывешен на стене, и он читал с листа. «Убери Лесника до 1 июня». То есть я должен был убрать его за две недели до президентских выборов. По сути дела, я получил карт-бланш — мог распоряжаться не только жизнями Лесника и его домочадцев, но и его деньгами. Жадность меня не сгубила. Я взял только долларовую наличность, думая о том, что по рублевой меня могут отследить. Но и внакладе я не остался: взял себе долю Кравца. Если ты спросишь насчет стиля, я тебе отвечу так: жестокость, убийство свидетелей — почерк, не свойственный спецслужбам, скорее — банды, мы и работали под банду отморозков. Этот почерк проявлялся там, где пахло большой политикой, а значит, все убийства были политическими. Но политика — это деньги. Власть — это все. Возможность повелевать и распоряжаться судьбами людей. Право судить и миловать, и при этом не быть судимым. Гораздо проще определить границы вселенной, чем ответить на вопрос: «Что такое власть?» Мы были инструментом власти. Нам не всегда нравилось то, что мы делали. И нас правили, как затупившийся инструмент. Хлестали кнутом и пропихивали в глотку пряник. Нам давали четко понять: мы — не последние негодяи, последние негодяи — это те, которые целят на наше место… Если ты спросишь, кто я, какой я, чего хочу от жизни, я отвечу так: хочу дышать, как и все, строю планы на будущее. Нет, я не жестокий человек, свои поступки я измеряю по шкале жалости. Иногда жалость зашкаливает, иногда чуть поднимается выше нуля. Ты можешь сказать, что я похож на крокодила, проливающего слезы над своей жертвой. Не спорю, в этом сравнении есть доля истины. Так за что судить крокодила — за то, что он элементарно хочет кушать? — Биленков вплотную придвинулся к журналисту: — Можешь назвать это басней, но сделай моральный вывод: не болтай лишнего. Я или кто-то другой моргнет или там стукнет кулаком по столу, и тебя не станет. Помни о преемственности — за мной выстроилась целая очередь негодяев. А теперь скажи, у тебя остались ко мне вопросы?

— Только один: кого я должен найти на Хованском кладбище?

— Это другой разговор.

Глава 4

Хозяин тайги

Дачный домик прятался в сливовых зарослях. «Как туристическая палатка в ивняке», — сравнил Маевский. Он впервые видел сливовые заросли, которые от терновых отличались разве что высотой. Надо ли говорить, что в домике было тенисто и прохладно? И еще — в нем не было мух, этого бича, непереносимого им. Андрей был готов подписаться под параграфом в завещании: «Прежде чем закрыть крышку гроба, брызните внутрь дихлофосом».

Не прошло и получаса после начала осмотра дома, а журналист уже успел составить полное представление о его единственном обитателе. Тот часто записывал свои мысли в записную книжку. И почти всегда — вечером. У него вошло в привычку ставить вверху страницы приблизительное время: начало восьмого, около девяти, половина десятого. Но он никогда не ставил дату. Оставалось гадать — в какой день недели сделана та или иная запись. Казалось, он писал чернилами, в которые добавил своей желчи.

«Начало восьмого. Еще один долбаный вечер! Достало воронье! Завтра спилю дерево и раздавлю чертовых воронят! Сколько их там, в гнезде, — три, четыре? От воробьев избавился — насыпал в кормушку отравленные зерна пшеницы, и эти серые твари, которые мешали спать по утрам, затихли навсегда».

«Половина девятого…»

Он казался язычником. Ничего не знал о христианстве, исламе, иудаизме, буддизме. Сыпал угрозами в адрес солнца, которое спалило все вокруг, и ветра, мешающего ему следить за поплавком на соседнем пруду. Посылал проклятья грозовому небу… Или же он боялся богохульства как такового или догматов веры? Может быть, именно богобоязненность не позволяла ему проклясть Бога? Он боялся попасть в третий пояс седьмого круга ада, где мучились насильники над божеством?

Вдобавок это был желчный человек. Жизнь его не сложилась. Может быть, потому, что он ее не планировал или спускал ее как плот по течению ленивой реки. Шаромыжник.

Его дурное настроение — следствие негативных воспоминаний. Кажется, он ни разу не пробовал десерт, марочное вино. Все его бывшие соседи — педерасты и проститутки, их дети — уроды и дебилы.

Десять лет назад у него был свой дом в Подмосковье, и его доставал шум автомобилей и грохот с железной дороги (дом находился в ста метрах от нее), дебильные сериалы с рекламой и футбол без перерыва. Причина его желчности лежала на виду: одиночество, и оно вытворяло с ним удивительные вещи.

Журналист оставил этот дом, выполнив свою разведывательную миссию. Вечером он явился с докладом к Биленкову.

— Завтра поедешь с нами, — поставил условие Билл.

— Мы так не договаривались.

— Планы изменились.

Биленков распахнул шторы, и его студию наводнил лишенный красок утренний свет. День обещал быть пасмурным, и Виктор не удивился бы прогнозу погоды: утратившее свежесть утро перетечет в невыразительный день…

Открыв платяной шкаф, один за другим извлек из него два бронежилета (он придерживался правила: «Лучше ходить в дорогом бронежилете, чем лежать в дорогой клинике».) Сегодня он свой выбор остановил на бронежилете второго класса, который весил около пяти килограммов, хотя обычно ограничивался легким бодигардом — без титановых вставок, защищавших от ножа и пули с низкой кинетической энергией.

— Надень, — бросил Билл бронежилет кореянке и, подавая пример, надел свой поверх футболки, клетчатая рубашка навыпуск и ветровка скрыли этот атрибут защиты. Юонг Ким скопировала его: надела футболку, бронежилет, рубашку (тоже клетчатую), бежевую ветровку и вдруг сказала:

— Замри.

— Зачем?

— Просто замри.

— Ладно. — Он замер.

Девушка подошла к нему, приподняла его руки — одну выше другой, и встала рядом в такой же позе.

Биленкова хватило на одну минуту.

— И что это значит?

— Мы похожи на два манекена из магазина.

— Ты похожа, я — нет, — опустил он руки.

— Потому что ты шевелился.

— Пусть будет так, — терпеливо согласился Виктор и проверил карманы: удостоверение личности и телефон на месте, фонарик тоже, нож прикреплен шнурком к подкладке внутреннего кармана. Револьвер ОЦ-38 находился в кобуре, продетой в оружейный ремень, другой (марки Коровина) — в самодельной кобуре — был закреплен на икроножной мышце. Точно такой же набор имела в своем распоряжении и кореянка, исключение — второй ствол.

Он взял с тумбочки ключи от машины:

— Я поведу.

Обычно у них по этому поводу возникал спор, однако в этот раз Юонг беспрекословно согласилась на роль пассажира.

Старый Хэнк просунул дужку замка в отверстие дверной накладки и повернул его так, чтобы он казался закрытым. Но дверь была действительно заперта — для того, кто находился в самом домике. Только высадив ее, можно было выбраться наружу. Или через окно. Запасшись едой, водой и терпением, Старый Хэнк влез в свой дом через окно, закрыл ставни и опустил шпингалеты.

Все эти долгие часы ожидания он ел свою любимую вареную колбасу с хлебом, запивал ее чистой водой и мочился в раковину, под которой стояло ведро. Его сон был чуток, и он моментально реагировал на малейший шум. Спал он только ночью, зная натуру Билла, который любил повторять: «Ясный день скрывает лучше, чем темная ночь». Он лишь однажды отлучился на кладбище, а когда пришел, ему показалось, что в домике кто-то побывал. Он нюхал воздух, изучал пол, выискивая следы, всматривался в тетрадь, как будто кто-то мог украсть его мысли. Как в сказке, пахло русским духом, но вещественных доказательств не было. Почудилось, с кем не бывает.

Наконец Старый Хэнк разглядел сквозь живую занавесь бывшего командира опергруппы — с восковым, как ему показалось, лицом.

Журналист очень точно передал атмосферу этого места. Защищенный кустами домик походил на логово паука, поджидающего свою жертву. («В доме нет ни одной мухи! Как будто хозяин питается насекомыми»). Вот чудик образованный: почему не сказал — жрёт этих гнусных тварей? Билл не услышал от журналиста ни одного бранного слова. Мягко выражаясь, у него не было привычки сквернословить. Но он не был мягкотелым, мог дать отпор взглядом и точно выверенной фразой или взвешенной, хрен его знает, как правильно.

Заброшенный вагончик в угасшем дачном массиве. Это как искорка в золе — светится, когда на нее дуешь, сравнил Биленков. Журналист ничего не сказал про отопление — ну уж, конечно, не паровое или водяное. Скорее всего, стоит в центре вагончика буржуйка, и огонь в ней согревает остывшую кровь копателя могил. Он протягивает грязные клешни к огню, и подсохшая на них земля осыпается на пол. «Ну, зачем я так о нем?» — слегка пожалел старого товарища Билл.

Он часто бросал взгляд под ноги, чтобы не наступить на сухую ветку и не выдать себя шумом: вдруг Старый Хэнк не пошел на работу, а остался дома? Биленков рассчитывал застать хозяина этой спецдачи врасплох, выбить из него показания и в первую очередь узнать, где Кравец, когда и при каких обстоятельствах он видел его последний раз, и что они, сволочи, задумали? Потом уже спросить про остальных: Андреасова, Лебедева, Абдулова.

Виктор обернулся. «Что?» — одними глазами спросила кореянка, повторявшая каждый его шаг. Она впервые вышла за грань защиты, и теперь ее главная функция — нападение. Она готова к этому. Он сам натаскал ее, и она спустит курок пистолета при малейшей опасности. И это была первая боевая вылазка самого Биленкова — после той, вошедшей в историю боевой операции, в результате которой был убит Лесник… Он выразил кореянке свои чувства мимикой: «Ничего. Все нормально».

Трусоватый журналист остался в машине. Интересно, что он делает сейчас? Строчит в планшетник эпитафию, посвященную Биллу и кореянке? Он не нашел следов Кравца в хижине Старого Хэнка. И какие следы мог оставить Кравец, даже сам Билл ответить не мог. Не мог же он расписаться на захарканных обоях: «Здесь был Кравец» и поставить число!

Биленков раздвинул стволом пистолета живую изгородь, низко пригнувшись, чтобы не столкнуться лицом к лицу с вероятным противником и не получить пулю или удар ножом, и замер, превратившись в слух. Ему показалось, он смог бы различить дыхание человека, даже если бы тот спрятался в погребе…

Старый Хэнк узнал Билла… И немного позавидовал ему, утонченному и изысканному: хоть в гроб клади. Прическа — волос к волосу, восковой цвет лица — как будто он перед тем, как явиться к Старому Хэнку, забежал к мадам Тюссо.

Он смотрел на Билла через замаскированное дикой порослью окошко, не боясь быть замеченным. Эта дикая зеленка служила ему отличной ширмой.

Нет, качал головой Старый Хэнк, он не станет обходить дом вокруг. А если и обойдет — что с того?

Хатунцев приготовился к встрече с командиром группы, прокручивая, как старую пластинку, его слова: «Вместе мы — одна команда. Стану я убивать самого себя?» Нет, он был из породы людей, которые дожидаются своей смерти, пусть даже она мучительная, самоубийства от него не дождешься. А вот отрубить себе палец или руку, угодившую в капкан, Билл смог бы наверняка. И боли бы не почувствовал. Осторожный и словно замороженный, сукин сын! Он появлялся будто ниоткуда и бесстрастно брался за работу. А когда заканчивал ее, в сердцах бросал: «Что бы я еще раз взялся за такую работу…»

«Стану я убивать самого себя?» Он защищался этой фразой и убеждал других поступать так же, как он. Он играл в убеждение. Давно это было или недавно — неважно. Это было в те времена, когда с героев осыпалась мужественность, подлецы были не такими мерзкими, а шлюхи поубавили в красоте и соблазнительности. Далекие девяностые…

«Стану я убивать…»

Биленков, можно сказать, угодил в благоприятную ситуацию: сдвинув в сторону куст, он смотрел точно на дверь вагончика, к которой вела приставная деревянная лесенка. И дверь была закрыта на замок. Но как-то странно он висел: дужкой вниз. И Билл сразу понял: замок открыт. Хотя в некоторых случаях его переворачивают, чтобы дождевая вода не натекла в личину.

Он в два быстрых шага ушел с линии огня, уводя за собой и кореянку, и прижался спиной к домику. Через мгновение справа от него коснулась лопатками стены Юонг Ким. Не выпуская пистолета, он свободной рукой дотянулся до замка, стронул его с места, и замок, перевернувшись, закачался на дужке, как игрушечный гимнаст. «Так и есть, он не закрыт», — показал он жестом Ким. «Да, я вижу», — многозначительно покивала она. Виктор вынул замок из петли и осмотрел личину. Она оказалась ржавой, а вокруг нее — ни одной свежей царапины. Этот замок давно, очень давно не закрывали на ключ, а висел он в проушине — для пропорции. Если кто-то и рискнет сунуться в эту говнодельню, что он найдет внутри? Разве что злобу хозяина, которую тот давил каждый день, его одиночество, которое приговаривал к повешению и приводил приговор в исполнение, грязь, сувениры из могил… Вот журналист нашел то, что заинтересовало его с профессиональной стороны дела: дневник убийцы, со временем превратившегося в душегуба, ненавидевшего все, к чему прикасался его взгляд. Но почему журналист сообщил, что дом не был заперт? Возможно, он застал ту же, что и Билл сейчас, картину и не стал утомлять напарника деталями про перевернутый замок и прочую хрень. Вагончик не заперт — чего еще надо?

Старый Хэнк ушел на работу. И когда он вернется (усталый, выкопавший не одну могилу, а пять или десять), то увидит привычную картину. Биленков твердо решил занять позицию в доме и дождаться могильщика там. Его не прельщала встреча со старым диверсантом на участке, возможное преследование, стрельба по движущейся цели — все это осталось в далеком, беспредельном прошлом.

Его план был прост. Он зайдет в домик, Юонг Ким накинет замок и останется снаружи на подстраховке. Но прежде необходимо осмотреться в самом домике и выбрать там удобную позицию. А может быть, стоит обратить внимание на окна, закрыты ли они?

Как бы внимательно ни вглядывался в оконце Биленков, он не смог рассмотреть в глубине вагончика его хозяина. Старый Хэнк стоял за тюлевой шторкой, разделяющей его жилище пополам, и если присмотреться с близкого расстояния, его облик показался бы отпечатком на ткани. Он стоял неподвижно и видел каждое движение своего бывшего командира. Для него он был более мертв, чем жив. Равно, как и его подружка, отбрасывал тень, но не излучал тепло. Вот его холодная рука сдвинула в сторону сливовый куст, остывший взгляд впился прямо в образ Старого Хэнка, отпечатанный на шторке, но не видел его. Сейчас он сократит оставшийся путь и на несколько секунд исчезнет из поля зрения Хэнка: прижмется к стене. Этот прием был выполнен с проворством ящерицы. Следом за ним к домику юркнула еще одна ящерка…

Хатунцев вышел из-за шторки и приблизился к двери. Через щель в дверном проеме он увидел руку Биленкова. Тот снял замок, осмотрел его. Станет ли проверять, закрыты ли окна? А что даст ему эта проверка? Если бы они были заперты снаружи, а так они заперты изнутри. Бесполезный шаг, но он его сделал. Снова укрывшись в затемненном углу, Хэнк увидел Биленкова за окном, он осматривал тыльную часть вагончика из-за укрытия, и его лицо терялось в зеленом наряде кустарника. Вскоре эта мышиная возня закончится. Бестолковые и толковые поступки Биленкова — все они носили характер обязательных к выполнению, и он прошел через них.

Хэнк в третий раз сменил диспозицию, заняв место за шторкой. Его заскорузлый палец ласкал спусковой крючок обреза, а язык — латунные гильзы, зажатые в желтых зубах.

Виктор распахнул дверь и ушел с возможной линии огня. Выдержав паузу, заглянул в помещение.

Внутри никого. Внутри никого не может быть .

А дальше — заставил себя подняться по лесенке и загородить собой проход. И в тот миг, когда нижняя ступенька скрипнула под ногой Юонг Ким, он увидел Старого Хэнка, и волосы у него встали дыбом. Хэнк словно находился по ту сторону жизни и света…

Хатунцев спустил курок, и разряд дроби, вырвавшийся из ствола двенадцатого калибра, отбросил Билла к стене. Хэнк тотчас переломил ствол и поменял горячую гильзу на влажный от слюны патрон. Он шагнул вперед, срывая головой тюль, и снова прицелился в Билла, лежавшего на спине. Точнее, он лежал на груди поверженной им же подруги. «А еще говорят, что одним выстрелом нельзя убить двух зайцев. Убил же», — тихо порадовался Хатунцев.

Он наступил на вооруженную руку противника и с издевкой поздоровался с ним:

— Привет, Билл! Кто это трахает тебя снизу?

Грудь Биленкова разрывалась от боли. Заряд дроби пришелся на правую сторону. Возьми Хэнк левее, и сердце его не выдержало бы. Он открыл было рот, но не смог произнести ни одного слова: потерял сознание.

Маевский услышал громкий ружейный выстрел. Он прозвучал «как из бочки» — не был чистым, естественным, и журналист легко представил себе место, откуда он раздался. Андрей побывал недавно в логове людоеда, и его до сих пор преследовал запах этого зверя в человеческом облике. Он не нашел огнестрельного оружия в вагончике, а вот холодного было в избытке: кухонные ножи и столовые ножи, тесаки для разделки мяса. Венцом коллекции послужила остро отточенная штыковая лопата, этакий гигантский образец саперной лопатки.

Ружейный выстрел выгнал Маевского из машины. Укрывшись за ней, он каждую секунду ожидал ответного выстрела, даже двух, но «русско-корейский» залп так и не докатился до него.

«Плохо дело», — подумал журналист.

Виктор очнулся на полу вагончика. Вонь внизу стояла такая, что он дернул головой. И только после бесплодной попытки подняться с пола понял, что связан, и малейшее движение руками или ногами затягивало петлю у него на шее. Хэнк стоял над ним, широко расставив ноги, держа в опущенной руке заряженный обрез.

— Давай договоримся, Хэнк, — прохрипел Биленков.

— Договаривайся.

— Сколько тебе заплатил Кравец?

— Десять «штук».

— Я заплачу тебе двадцать. Двадцать, старина.

— И каждому из пятерых ты готов заплатить по двадцать «штук»?

— Почему… каждому? — Биленков задыхался. Казалось, не веревка душит его, а цепкие и все еще сильные пальцы копателя могил мертвой хваткой впились ему в горло.

— Ты ведь убираешь команду, так? И неважно, по своей инициативе или по приказу Жердева. Кравец — твоя ошибка, твой вирус, который проснулся в тебе через много-много лет. Кто бы знал, что так случится, правда? Я не верю в случайности, и твоя встреча с Кравцом закономерна. Как будто кто-то спланировал ее, а? — Старый Хэнк довольно рассмеялся.

Биленков бросил взгляд на Ким. Она была связана и не подавала признаков жизни.

— Что ты с ней сделал, урод?!

— Вот! — поднял указательный палец Хатунцев. — Наконец-то, я узнаю командира.

— Что ты с ней сделал?!

— Не ори! Я ее и пальцем не тронул. Это ты придавил ее, придурок. А теперь заткнись, или я заткну тебе рот своими трусами.

Хэнк потыкал пальцами в клавиши телефона и кратко сообщил в трубку:

— Он здесь. Вези бабки, и я покажу тебе место захоронения. Или ты хочешь пообщаться с ним? — Рассмеявшись, он знаками показал Биллу, что Кравец отказался от общения с ним, и добавил: — А ты, если не хочешь задохнуться раньше времени, лежи смирно. Алло? — возобновил он разговор. — Алло?

Ему пришлось выйти на улицу: связь в экранированном вагончике была нестабильной.

— Встретимся в конце последней аллеи. Там свалка. Там и найдешь меня.

Он вернулся в вагончик и, вооружившись пистолетом своего бывшего командира, спросил:

— Ты приехал на машине? Где ключи?

— Ключи в машине. — Билл сказал правду. Его единственная надежда на спасение — журналист, дожидавшийся его в джипе. Надежда слабая: этот чертов шеф-редактор не сможет противостоять свихнувшемуся ветерану спецназа.

— В машине остался кто-то еще?

— Да нет же, нет!

«Сделай же что-нибудь! — молил он журналиста. — Выйди из машины, и ты все увидишь».

Он представил себе Маевского и Жердева, обоих сразу, разделенных черной полоской, как при банальном монтаже в художественном фильме. Они вместе и в то же время — далеко друг от друга.

Единственное место, где мог оставить машину Биленков, было на въезде в этот заброшенный дачный массив: бетонированная плитами-пустотками площадка двадцать на двадцать метров, северный край которой уже начали ломать металлосборщики — они разбивали бетон и забирали арматуру. На ней и стоял «Шевроле-субурбан». Хэнк не особо надеялся, что найдет ключи в замке зажигания, пока не открыл дверцу джипа. Но не сразу: он в течение нескольких минут наблюдал из ближайшей развалюхи — не проявит ли себя вероятный помощник Биленкова. И с каждой минутой убеждался, что помощников у Билла нет, не считая косоглазой, он самостоятельно исправляет свой самый грандиозный ляп. Хэнк даже припомнил уникальный случай: киллер, избавляясь от свидетеля преступления, дважды выстрелил ему в голову, но свидетель остался жив и впоследствии опознал убийцу. Такие вот экзерсисы судьбы.

Хатунцев внимательно осмотрел коврики в машине. На водительском месте грязи оказалось больше всего, меньше — на пассажирском, задние места показались ему стерильными. Он осмотрел и бетонку, но следов на этом жестком покрытии обнаружить было невозможно.

Хэнк завел 230-сильный двигатель и направил машину в непролазную, казалось бы, чащу. Ветки сирени, разросшегося терна, чилиги и острого лоха оставляли на боках «Шевроле» по-настоящему глубокие резаные раны. Скрежет стоял такой, что у любого другого заныли бы зубы — но только не у Сергея Хатунцева. Развернувшись в двух десятках метрах от вагончика, он подогнал машину на задней передаче вплотную к живой изгороди.

Ступеньки лестницы снова скрипнули под его тяжестью, и снова он склонился над Биленковым. Тот лежал немного по-другому: рискуя удавиться, отполз от зловонного помойного ведра.

А Виктор при виде Хэнка подумал: «Сейчас он скажет: «Что же ты меня обманул, Витя?», и покажет из-за спины отрубленную голову журналиста».

Не показал.

Неужели…

Он мог сбежать, этот журналист. Мог сбежать, заслышав выстрел, бросить Билла, и это означало конец.

Старый Хэнк склонился над кореянкой и перевязал ее, как Билла, пропустив петлю через шею и закрепив концы на руках и ногах. Подхватив одной рукой под горло, а другой под бедра, вынес ее наружу. Таким же способом он освободил свой вагончик от Биленкова. Открыв дверцу багажника, бросил Юонг Ким на пол и, глядя на габариты багажника, вслух посетовал:

— Было бы вас четверо или пятеро, я бы всех вас уместил здесь.

Он вдруг заметил марку наручных часов у Биленкова. Не какие-то там стодолларовые подделки, а настоящие швейцарские «Лонжин», коллекция «Флагшип», стоимостью… не меньше тридцати тысяч «деревянных». Хэнк почти угадал: такие часы в магазине продавались за тридцать пять тысяч. Билл неплохо зарабатывал и жил на широкую ногу. Его машина — «субурбан» 9-го поколения по трассе жрал семнадцать литров, а в городе его аппетит удваивался. Интересно было бы взглянуть на его хату. За свою поганую жизнь Билл мог отдать все, даже свою душу, но он же и вернется за всем этим. Рано или поздно, но вернется. А Хэнк знал только одно место, из которого не возвращаются. Туда он и собрался доставить своего бывшего командира.

Он подхватил Биленкова, и тот последовал в багажник за своей подругой. Сверху Хэнк бросил лопаты — штыковую и совковую, и моток веревки. Поймав безнадежный взгляд Билла, закрыл дверцу.

— Вот и все, — прошептал Биленков.

Юонг Ким что-то ответила ему, но ее голос заглушил двигатель и непривычно громкий и близкий — в сантиметрах от уха — рев выхлопной системы.

Андрей Маевский не рискнул идти к домику напрямую, а для того чтобы подойти с тыла и не быть замеченным, ему придется сделать порядочный крюк, фактически обойти кругом заброшенный дачный массив. Понятное дело, что в этом случае он не сможет помочь Юонг Ким: шестое чувство нашептывало ему, что Биленков мертв. А может быть, он ранен? И Маевский представил жуткую картину: раненный, неспособный оказать сопротивления Биленков сквозь слезы смотрит на Хэнка, разделывающего тесаком «тушу» кореянки.

Журналист забрал далеко влево, обходя остовы дачных домиков и заросшие бурьяном участки. Пожалуй, можно сократить маршрут, «затянув» петлю, если попробовать продраться к вагончику по аллее. Продраться — означало и нашуметь, а Хэнк, этот оборотень, общения с которым Маевский искал по доброй воле, обладал исключительным слухом и обонянием.

Время. Солнце стремительно скатывалось за горизонт, и журналист шел точно в западном направлении. По его прикидками, оставалось пройти метров сто пятьдесят — двести, и ему нужно будет сворачивать. Но к тому времени солнце скроется за горизонтом, и на землю опустятся сумерки. Черт, как же все не вовремя! Чертов Билл! Не мог запланировать встречу хотя бы на полчаса пораньше.

И все же Маевский не терял надежды. Он ждал ответного выстрела. Ждал такого же запоздалого крика. Но никто, никто не звал на помощь.

Когда журналист повернул в конце дачного массива, то услышал рев набирающего обороты двигателя, уникальный в своем роде: так реветь мог только «грузоподобный» восьмицилиндровый «субурбан». Ему не пришлось прислушиваться и что-то там корректировать: внедорожник ехал в его сторону. Он пер по кустам, подминая под себя бурьян. Маевский не мог представить себе Биленкова за рулем: он успел заметить его трепетное отношение к своему «ревущему зверю». Значит, машиной сейчас управлял Хэнк…

Маевский подобрался к вагончику вплотную в тот момент, когда Хэнк, причиняя кореянке боль, бросил ее на пол багажника, потом вынес Биленкова, закрыл дверцу багажника, сел за руль и рванул машину с места. Ее поглотило пылевое облако, сбитое колесами, по крыше вагончика простучала мелкая галька.

Ненормальный.

Продравшись через кусты, джип снова оказался на бетонированной площадке. Объехав заросший массив на ухабистой дороге, Хэнк оказался точно на южной окраине кладбища, на его помойке: приличная территория была завалена старыми памятниками, крестами, оградами, венками, спиленными деревьями и срезанными ветками. Позади раскинулось засеянное капустой поле. Вокруг ни души. Только стаи громогласных ворон и сорок, побирающихся на могилах конфетами и печеньем, да личинки и черви, копошившиеся на поверхности удобренной земли.

Открыв дверцу багажника, Хэнк вынул лопаты. Помедлив немного, оставил дверцу открытой, предупредив, однако, Билла:

— Будешь орать, я тебя живым закопаю.

И взялся за привычную работу. Сняв сначала дерн и сложив его справа от обозначенной границы могилы, он стал вынимать землю, бросая ее в другую сторону…

Маевский поднялся в вагончик, и первое, что он увидел, — обрез на столе. Это сыр в мышеловке, но Маевский бросился к нему, не раздумывая. Схватив обрез и сдвинув верхний ключ, переломил ствол и впился глазами в капсюль патрона. Слава богу, он не был пробит, значит, патрон в стволе новый, нестреляный. Не факт . Андрей зацепил его за закраину и вытащил, взвесил на ладони, глянул на пыж, пожелтевший от времени… Он держал в руке старый патрон с бумажной гильзой под капсюль «Жевело».

«Старый, старый патрон», — нервно повторил Андрей, засылая его обратно в патронник. Чем он заряжен — дробью? Или это пуля нашла упакованную в бронежилет грудь Виктора Биленкова? Если бы Хэнк стрелял ему в голову, то засаленные обои были бы обрызганы кровью, потому что эффективность гладкоствольных обрезов на коротких дистанциях зачастую превосходит поражающую способность автоматического оружия.

ТОЗ-34-1 — журналист точно определил марку ружья, одноствольное, двенадцатого калибра. И вспомнил еще одну особенность обреза, противоречащую первой, — дульная энергия была ниже, чем у исходника, однако выше, чем у пистолета. Рассчитанный на длинный ствол пороховой заряд в коротком стволе не успел полностью сгореть, а значит, передать пуле энергию. Это-то и спасло Биленкова от смерти. Он жив, но получил, видимо, серьезную травму.

Маевский выдвинул ящик стола в надежде отыскать хотя бы еще один патрон, сбросил с полки книги, банки из-под кофе… и вдруг увидел то, что сам в СМИ «прописывал» как самодельное взрывное устройство. Оно было простым: двухсотграммовая тротиловая шашка, взрыватель, электронный таймер с громадными цифрами, не хватало только батарейки. Старый диверсант запасся на все случаи жизни, подумал Андрей, поставив книги обратно на полку и маскируя за ними «адскую машинку», и вернулся к поискам патронов. Но все было тщетно. Что же, при встрече с Хэнком у него будет только один шанс, один выстрел, и в этом случае говорить о равенстве было бы неправильно.

Самое разумное в его положении — дождаться Хэнка здесь. Но жалость не подчинялась законам разума. В ней не было логики — в смысле рамок, и она виделась журналисту безбрежным морем. А он оказался в самом центре этого северокорейского водоема… утонул в глазах Юонг, как только взглянул в них…

Маевский вышел из вагончика и прислушался. Знакомый рокот двигателя доносился с противоположной стороны. Раскатистые звуки становились все глуше, будто двигатель накрыли ватным одеялом. «Субурбан» удалялся, но очень медленно, словно преодолевал крутой подъем, потом приглушенное звучание оборвалось, и все стихло. Андрей подождал еще минуту, но, кроме лая кладбищенских собак вдалеке, ничего не услышал. «Грузоподобный» джип остановился. Маевский знал, ради чего Хатунцев сделал остановку, но не знал точно — где.

Солнце, погоняемое луной, закатилось за горизонт. Наступили сумерки. Журналиста охватила неясная тревога, будто перед ним открылась граница между жизнью и смертью, и он собирался перешагнуть через нее.

Преодолевая дрожь, он двинулся дальше. Сбиться с пути было невозможно: справа от него шла высокая лесополоса, еще одна граница между живыми и мертвыми.

Ограничившись метром глубины, Хэнк вылез наружу, подумав о том, что неплохо бы хлебнуть водки.

Он отпустил Биллу ровно пять минут, глядя на его роскошные часы на своей руке, потом вытащил его из багажника и, положив на край могилы, взвел курок револьвера.

Журналиста привлек свет. И как только он увидел его, у него словно открылось второе дыхание. Синеватый и очень чистый свет пробивался сквозь посадку, но идти прямо на него — означало нашуметь в подлеске. Да и свет фар бил в его сторону. Для такого матерого опера, как Хатунцев, «акула пера» была ходячей мишенью.

Выбрав участок поровнее, Маевский возобновил движение вдоль лесополосы и, увидев ее край, за которым раскинулось поле, невольно ускорил шаг.

Он чуть не подвернул ногу в колее, оставленной грузовиком, по которой проехал и внедорожник, и, уже не опасаясь нашуметь, побежал, неловко переступая в канавке. Свет — снова справа от него, но теперь фары не били в глаза, а служили ориентиром.

Наезженная колея уходила дальше на север, следы «субурбана» вели на запад. Маевский повернул, призывая себя быть осторожным и всеми силами стараясь совместить несовместимое: поспешность и осторожность.

Он действительно перешагнул через грань реальности, потому что картину, которая открылась перед ним, можно было увидеть только в месте вечного наказания грешных душ. На фоне мусорной свалки, посеребренной лунным светом, стоял джип. Рядом с ним высился холм свежевырытой земли, а на краю ямы стоял на коленях человек. В двух шагах от него возвышалась тощая сутуловатая фигура. Она стояла над жертвой, и рука с пистолетом не была поднята, а, наоборот, опущена. При таком положении выстрел придется в шею несчастного. Но самое ужасное заключалось в том, что рядом с Биллом своей очереди дожидалась молодая женщина. Хэнк не удосужился хотя бы ослабить ее путы, и она задыхалась, из последних сил поджимая ноги и выгибая, как на дыбе, руки…

— Если бы тебе осталось жить пятнадцать секунд, что бы ты сказал?

«Посчитай ему…»

Он бы и сам вспомнил, у него хорошая память. Да и как можно было забыть обращение Билла к приговоренному им к смерти товарищу? Такие обращения клещами впиваются в память и сосут, сосут, истощая ее…

— Десять секунд…

Тогда, много лет тому назад, Старый Хэнк остался равнодушен к судьбе Игоря, сейчас же проникся к нему острой жалостью: сколько же всего пришлось вытерпеть Кравцу, через что в этой жизни пришлось продраться… И он преодолел целую полосу препятствий: боль, гонения, жажду мщения и еще много чего.

Журналист пропустил начальные слова, с которыми обратился могильщик к Биленкову, но вот пошел голосовой отсчет, и начался он с пятнадцатой цифры. «Отлично, — дернул глазом Андрей, — у меня целых четырнадцать секунд».

— Тринадцать… — поправил его Хэнк.

— Спасибо, сволочь!

У журналиста был только один шанс, только один выстрел. Если он промахнется, то холм земли погребет под собой на одного человека больше. Он заходил Хэнку за спину, а тот буквально отсчитывал его шаги:

— Десять…

А до самого Хэнка — метров пятнадцать. Значит, если он не прекратит издевательство над жертвами раньше или вдруг зачастит, стрелять Андрею придется с расстояния в шесть метров. Это много. Желательно подобраться к убийце вплотную. И он ускорил шаг.

— Восемь…

Журналист вдруг сообразил: он прет на вооруженного противника, не удосужившись взвести курок обреза. Если потянуть курок сейчас, резкий звук насторожит Хэнка, и он выстрелит раньше. Нет, нужно подобраться к нему поближе. Сумеет ли он в темпе проделать два приема: взвести курок и тут же нажать на спусковой крючок?

— Пять…

Так, потянуть курок, вскидывая обрез, и спустить его, целясь в середину туловища. Если Хэнк услышит подозрительный звук и повернется, заряд тогда угодит ему в плечо. Вот изворотливый сукин сын! А если окликнуть его — он повернет только голову, подставляя для выстрела спину? Черт его знает… Он не военный, он даже в армии не служил.

Маевский не рискнул стрелять в голову: Хэнк в последний момент мог наклониться. Он еще не взвел курок, а обрез смотрел точно в середину спины Старого Хэнка. Расстояние до него — всего два метра. Два метра же разделяли Билла и Хэнка. Взведя курок и готовясь нажать на спуск, Андрей подумал о балансе…

— Один… — закончил считать Хатунцев. — Ничего не хочешь сказать? Твое время вышло.

Он прицелился в голову Билла и потянул спусковой крючок.

Юонг заметила движение позади Хэнка и невольно расслабилась — оттого перехлестнутая через ее шею веревка впилась ей в горло. Девушка задергалась, теряя сознание и окунаясь в сумеречную зону, что не могло не привлечь внимание Хэнка. Только бы он не прикончил ее из жалости… первой. Но он оставил все как есть…

Андрей нажал на спусковой крючок, и звук выстрела оглушил его. Казалось, это звуковая волна, а не заряд крупной дроби повалил Хэнка на колени… Постояв несколько мгновений перед Биллом, словно вымаливая у него прощения, Хатунцев повалился на бок.

Готов.

Отбросив бесполезный уже обрез в сторону, Андрей бросился к нему и, наступив на руку, забрал у него пистолет.

Ким окончательно потеряла контроль над собой. Вместо того, чтобы подтянуть руки к голове и согнуть колени, она все делала наоборот. Вены на ее шее были готовы лопнуть, когда Маевский, наконец, пришел ей на помощь и дал возможность сделать глубокий вдох. Удерживая ее за руки и ноги, он поторопил Билла:

— Нож! Возьми у меня в кармане нож!

— Чем?!

Журналист выругался: забыл, что руки у него связаны.

— Потерпи, — бросил он Ким и вынул из кармана складной нож — одна из двух вещей, без которых он не выходил из дома. Он научился раскладывать его одной рукой, благо пружина порядком ослабла. Разрезав веревку, он, уже не глядя на Ким, на ощупь ослабил петлю, снял ее с шеи и похлопал кореянку по щеке.

Биленков упал головой в холм земли. Отплевываясь, поднялся на ноги и по-детски зашипел на Маевского:

— Ты чего?!

— Ничего! Постоишь в очереди.

Он снял путы с кореянки и похлопал ее по щеке:

— Эй, ты как, нормально?

— Да, просто класс, — прохрипела Ким, схватившись за горло.

Андрей подошел к Биленкову и тоже развязал его. Дав обоим отдышаться, обратился к Ким со словами:

— Твой напарник не сможет вести машину. А ты как? Руки, ноги целы?

— Вроде… А может, за руль сядешь ты?

— Мне нужно прибраться тут: закопать труп, замести следы, сделать пару снимков. — Не выдержав, журналист выругался: — Не верю, что все это дерьмо свалилось мне на голову!

Биленков со смешанными чувствами смотрел на Маевского. Он заметил дрожь в руках журналиста, и в этом плане его можно было понять. Андрей впервые убил. Он был бледен, как полотно, а полная луна добавляла на этот слепок смертельной синевы. Этюд в могильных тонах, сравнил Виктор, сам едва держась на ногах. Мыслями он был дома. Ледяной компресс на грудь, стакан водки внутрь, валик под ноги — вот три вещи, которые могли его спасти: снять боль, обрести относительный покой, переходящий в глубокий сон.

— Помоги-ка мне снять бронежилет.

Маевский сделал больше — снял с него майку и присвистнул:

— Похоже, ты нацепил согревающий лейкопластырь.

— Где? — Биленков с трудом опустил голову и застонал, увидев громадную подкожную гематому. — Тебе легко говорить, — процедил он сквозь зубы.

Андрей помог ему подняться на ноги. Вдвоем с Ким они подвели его к изуродованной машине: на ней были десятки вмятин и сотни царапин. Билл скрипнул зубами:

— Сволочь! — и в упор посмотрел на Ким. — Иди разбей ему башку лопатой…

— Ты будешь садиться в машину или нет?

Биленков словно и не слышал журналиста, бормоча про себя:

— Я давно хотел поменять ее на «тахо»: пятилитровый мотор, триста «лошадей».

— Нам нужна средняя машина, — расставила точки над «i» Юонг Ким.

— Найдешь дорогу обратно? — спросил ее Андрей.

— Да, — ответила она. — Поеду по следам.

— Осторожнее на дороге! — напутствовал он девушку.

Она не повернула головы в его сторону, зато Биленков чуть не скрутил шею. Это резкое движение исказило его лицо болью, и он ожег журналиста ненавистным взглядом.

— Ревнивец хренов, — вполголоса выругался Маевский.

Прежде чем столкнуть тело Старого Хэнка в яму, он освободил поясной чехол от фотокамеры и сделал несколько снимков трупа. Один — с очень близкого расстояния. Делая его, он вдруг вздрогнул: показалось, что мертвец подмигнул ему. И только убрав камеру в мини-кофр, Андрей, поплевав на руки, взялся за лопату. Первые комья земли застучали по тощему телу Старого Хэнка…

Ночь, пусть и лунная, — не лучшее время для посещения кладбища. Тем не менее, у Игоря Кравца был выбор: либо довериться Старому Хэнку и отправиться к месту встречи на окраину кладбища, либо положиться на свою интуицию и не торопиться: Хэнк мог быть где-нибудь рядом.

Закрыв свою «Ауди» и разумно отказавшись поставить ее на сигнализацию (в случае срабатывания она выдала бы Кравца с головой), Игорь прошел по проторенной дорожке, и ему показалось, что к дому Хэнка подъехал танк… Неужели это Биленков протаранил кусты своей машиной? Неаккуратно. Неосторожно. Неосмотрительно. И Кравец впервые засомневался в Старом Хэнке. Что, если из двух зол — он и Билл, — Хатунцев выбрал большее? Конечно, устранив Кравца, он оставался один на один с Биллом. Но устранив Билла, оставался один на один с Кравцом. То есть цена вопроса: кто такой Билл, и кто такой Кравец. Билл — командир оперативной группы, а Кравец — лишь рядовой ее член, человек без связей, с потерянным прошлым и смутным будущим. Что же, если Хэнк рассуждал именно так, то с головой у него было все в порядке.

Колея, оставленная широкими колесами машины, позволила Кравцу продвигаться бесшумно. В домике горел свет. И если бы на дворе сейчас был канун Рождества, он бы стукнул в окошко… Допустим, Хэнк сейчас на кладбище, тогда какого черта он оставил свет включенным? Не для того ли, чтобы «подсветить цель»? Сомнения, которые одолевали Кравца, в конце концов, могли повернуть его назад.

«Где ты, Старый Ублюдок?»

Игорь вплотную подошел к домику. Если кто-то сейчас насадил его на мушку огнестрельного оружия, стрелять он не станет, дождется более благоприятного момента — когда Кравец, открыв дверь, заслонит собой свет и предстанет перед стрелком в качестве четко очерченной мишени.

Из приоткрытой двери потянуло сквозняком, словно Кравец оказался между двух распахнутых настежь дверей. Это было обманное чувство. На самом деле он уловил не движение воздуха, а запах — запах пороха, буквально перебивающего вонь. У него не осталось сомнений — в домике прозвучал, по крайней мере, один выстрел. Кто в кого стрелял, ему предстояло выяснить. «Надеюсь, Старая Сволочь играет на моей стороне».

Кравец поднялся по ступенькам — быстро, как только смог, открыл дверь и тотчас отбежал, оказавшись перед столом. Он не мог не присесть, поскольку голова его находилась на высоте окна. Прямо перед ним на столе лежала пухлая общая тетрадь в дерматиновой обложке, открытая на предпоследней странице. Но Кравца привлекла не сама тетрадь, а белый листок бумаги. Он выделялся на фоне залапанной страницы как своей чистотой, так и печатным шрифтом. Кравец пробежал глазами и задумался: информация, которую он почерпнул, представляла интерес не только для него лично, а в первую очередь — для Хатунцева. Кто мог предоставить ее Хэнку — вопрос второй или третий. Возможно, этот кто-то — из современного кладбищенского офиса. Кравец вспомнил гнев Хэнка, адресованный начальству, он собирался выколоть «молодой сволочи» глаза вилкой, закопать живым и разбить его компьютер. Как бы то ни было, но в этом убогом вагончике он получил данные на Шевкета Абдулова: его адрес, номер телефона, его контакты в социальных сетях, его увлечения, наконец, его адрес. Эта бумага имела цену, и Кравец пытался представить, сколько выложил за нее Старый Маразматик. Но лично он порадовался: ему она досталась бесплатно. Игорь не стал забирать листок — пусть лежит там, где лежит, ведь он и так все запомнил. Здесь ему больше нечего было делать. Но Кравец, прежде чем покинуть домик и отправиться на свалку, тихо порадовался своей интуиции: сегодня она дотянула до высшей — шестибалльной отметки. А скорее, сюда его привела нехитрая логика, он не мог не пройти мимо домика . А Хэнк — он сделал ставку на то, что Кравец, потерявший голову много лет тому назад, сразу явится на место встречи.

А вот и кладбище. Кравец поежился. На него обрушилось ледяное безмолвие города мертвых. Где-то рядом был Хэнк, но Кравцу казалось, в этом зловещем месте он один. Может быть, Хэнк решил вернуться домой? Старый Крот пошел другой дорогой, и они разминулись? Вот черт! — выругался Кравец. Тогда ему придется возвращаться.

— Хэнк! — негромко позвал он. И еще раз, невольно добавляя капельку сомнения: — Хэнк? Хэнк! — Не дождавшись ответа, процедил сквозь зубы: — Это смешно, ей-богу.

Игорь готов был повернуть назад, но вот луч фонарика вырвал из темноты черенки лопат. Ровные, отполированные мозолистыми руками рукоятки торчали из земли вертикально, нацелившись в небо, и Кравец во второй раз раздраженно подумал:. «Это смешно, ей-богу».

Он ступил на крохотный участок земли, считая шаги: ровно восемь, и с трудом, вынул из земли лопату. Потом удивленно уставился на другую. Почему их тут две? Что, этот Старый Кретин работал не один? Ответ на этот вопрос он получил, вытащив из земли вторую лопату. У Хэнка не было универсальной широкозахватной лопаты, и он использовал две: штыковую, чтобы снять дерн, и совковую — чтобы вынуть мягкий грунт.

Хэнка здесь нет. Бесполезно звать его и вообще подавать голос, можно разной нечисти накликать. Он наверняка вернулся домой, напился, и вагончик под ним раскачивается, оставляя позади еще один день, еще один покосившийся полустанок. Хэнк не стал дожидаться товарища, но оставил ему этот дьявольский инструмент. Сомневался ли в Хэнке Кравец — да, сомневался, время такое. Чтобы выжить, нужно быть начеку и доверять только себе и слушать только свой внутренний голос. Возможно, Хэнк наблюдает за ним из-за ограды какой-нибудь могилы, но он, пока не получит деньги, неопасен. Наверное, слова «в расчете» и звук ударивших друг о друга рук станут ключевыми в этом деле. А может, тот опасался подвоха со стороны Кравца и довольствовался половиной суммы? Что ж, ему виднее.

Кравец поддел лопатой первый пласт дерна, второй, представляя себе не то, что вскоре увидит, а то, как снова начнет собирать этот могильный паззл. И лишь когда лопата ткнулась во что-то мягкое, глаза Кравца блеснули торжеством: через пару минут он увидит человека, чью плоть мысленно терзал на протяжении пятнадцати лет. Человека, который заставил его вздрагивать от любой вспышки — будь то фотоаппарат или внезапно пробившийся из-за туч луч солнца.

Он потянулся было к фонарику, но передумал. Нет, пока рано включать его. Он включит свет, когда фактически вслепую очистит лицо Билла от земли, пальцами, как слепой, угадает очертания его подбородка, губ, носа, лба, прочтет эту последнюю страницу, и только потом, когда зажжет фонарик, бросит небу: «И был я слеп, а теперь — вижу!» Игорь начал счищать землю с другой стороны, нащупав ногу, затем стал сбрасывать землю с верхней части туловища. Бережливо и трепетно, как археолог, очистил отвердевшее лицо, больше походившее на маску… Да, это он, Билл, убийца.

Кравец включил фонарик и направил луч на лицо покойника. И тут же пожалел о том, что не извлек из земли его руку с мобильником, потому что отчетливо воспроизвел последние слова Старого Хэнка: «Встретимся на свалке. Там и найдешь меня» . Так и случилось.

Ожидая выстрела в любой момент, Кравец вытянулся вдоль тела Хэнка, могила послужила ему окопом. Он сумел подобрать под себя ногу и освободить кобуру от пистолета.

Ловушка. Игорь не сомневался, что угодил в ловушку, расставленную Биллом, и мысленно отсчитывал его шаги: «Пятнадцать… десять… пять… Ни одного».

Ну, где же ты? Где ты?!

На его немой вопрос никто не ответил даже жестом.

Эта немая сцена не могла продолжаться вечно. Точно рассчитав движения и силу, Кравец выскочил из ямы, перекатился через плечо, ожидая выстрела, еще раз сменил позицию и остановился на этом: если бы Билл следил за ним, то успел бы выпустить в него всю обойму.

Здесь никого нет. Только он и труп Старого Хэнка. Но на какой результат рассчитывал Биленков, опираясь на мистику? У него был превосходный шанс избавиться от Кравца, так почему он им не воспользовался? Никто, кроме самого Билла, не сможет ответить на этот вопрос.

Получил ли Кравец отсрочку? Он подумал об этом в ином ключе: это Билл отсрочил свою смерть.

Игорь сровнял яму с землей, уложил на место дерн. Сверху положил венок — самый лучший и свежий, что смог найти на свалке.

Он вдруг поймал себя на мысли, что шепчет считалочку: «Шесть негритят пошли на пасеку гулять, одного ужалил шмель, их осталось пять».

Ну, с этим «негритенком» все понятно, а вот последний — он «поглядит устало»? Пойдет повесится, чтоб никого не стало?

Журналист вышел из-за укрытия, которым ему служили срезанные с могил и свезенные сюда в кучу ветки и побеги карагача. По пути к свежему захоронению прихватил венок с выцветшими бумажными цветами и положил его рядом с другим венком, поправив ленту с какой-то надписью. Приготовив компактный фотоаппарат, сделал несколько снимков, делая привязку могилы к окружающей местности или наоборот, не суть важно.

Он не рискнул идти в обход — вокруг кладбища. Гораздо безопаснее и быстрее, на его взгляд, добраться до выхода по аллеям. Он не боялся мертвых, он боялся… живых собак, лай которых подсказал ему направление. Три или четыре псины караулили кладбищенскую контору, и днем (он видел это собственными глазами) сидели на цепях. Что, если ночью их спускали с цепей? У него не было с собой боевого оружия — только газовый пистолет. Привычка носить его с собой наравне с перочинным ножом и зажигалкой у него появилась года четыре назад, когда на него во дворе дома напали подвыпившие подростки. И как результат — сломанная рука, сотрясение мозга, две недели в больнице и еще месяц нетрудоспособности.

Полчаса у него ушло на то, чтобы добраться до центральных ворот.

В административном здании горел свет, охранник (он был одет в полувоенную форму) курил на улице.

— Откройте калитку, — попросил журналист. — Я тут заблудился.

— Тогда тебе в обратную сторону, — мрачно пошутил тот, однако высокую решетчатую калитку с заостренными прутьями открыл.

Журналист отказался сунуть ему полтинник или сотню, ограничившись словами благодарности и пожеланиями удачи.

— И тебе удачи, — бросил ему в спину сторож.

Два километра Андрей прошел пешком и, только выйдя на МКАД, остановил такси. Пока он не определился, куда ему ехать, и сказал — в центр, однако на углу Профсоюзной и Обручева назвал конкретный адрес, припомнив одну особенность Жердева — работать до полуночи в своем «шереметьевском» офисе на Тверской.

Личный секретарь Жердева, припозднившийся вместе с шефом, доложил, что «внизу» его дожидается Маевский.

— Почему без предварительного звонка? — попенял журналисту Жердев. Он демонстративно бросил взгляд на часы: начало первого. Обычно он в это время, говоря языком операционной системы, закрывал работающие приложения и готовился перейти в спящий режим. Надо отдать должное его терпению, он не стал тревожить телефонным звонком ни Биленкова, ни Маевского — кто знает, может, они по уши в работе.

— Я видел Кравца, — опустился на стул Андрей.

— Ну и?

— Он ушел. Точнее, я дал ему уйти.

— А можно с самого начала? — не без сарказма попросил Жердев.

Он слушал журналиста, а перед глазами отчего-то стояла сцена пятнадцатилетней давности. Распустив опергруппу и готовясь к новой должности, он отдал распоряжение помощнику — отслеживать каждый шаг «пресс-отступника», то есть сесть журналисту на хвост и не слезать два-три месяца. Ему было важно знать, чем дышит «иуда из аквариума», потому что «предавший однажды, предаст и дважды». В первую очередь журналист записался на платные курсы по огневой подготовке. Тир, расположенный в подвальном помещении средней школы в районе Марьиной рощи, он посещал два раза в неделю. Тренировался в стрельбе из мелкокалиберного оружия — винтовки и пистолета, и дела у него шли неплохо: в этом Жердев убедился лично. Он сделал неординарный ход, показав, кто гроссмейстер, а кто разрядник. Вошел как-то в тир, среди нескольких стрелков у барьера отыскал глазами тускло освещенную фигуру Маевского и встал рядом:

— Как успехи?

Андрей повернул к нему голову и опустил руку с оружием.

— Дай, — потребовал Жердев на манер капризного ребенка. Подержав пистолет на весу, как будто считывал с него информацию, бывший оперативник Первого главка КГБ показал себя знатоком огнестрельного оружия. — Пистолет Марголина, калибр — пять и шесть. Прицельная дальность — двадцать пять метров. Емкость магазина — пять патронов. Сколько ты отстрелял?

— Четыре… кажется.

— Кажется… — Жердев не глядя выстрелил и попал в «молоко». Освободив пистолет от пустого магазина, на его место он поставил полный.

К этому времени все пять стрелков прекратили стрельбу, инструктор частного тира уткнулся в корочки, раскрытые перед ним помощником Жердева. Второй его сопровождающий, сменив мишень, возвращался по идеально простреливаемому коридору.

И Жердев решил продемонстрировать перед всеми «мастер-класс»: «нарисовал» в центре мишени смайлик — две пробоины посередине и ряд пробоин, символизирующих улыбку, внизу.

— Вы спите с пистолетом? — натянуто улыбнулся Маевский.

Жердев приподнял бровь: то ли да, то ли нет.

— Мне доложили, ты записался еще на курсы рукопашного боя. Встретимся на татами?

— Там ринг, — ответил журналист и поднес кулаки к подбородку. — В основном мы боксируем.

И вот спустя пятнадцать лет сам Жердев слушает о практических успехах журналиста в стрельбе.

— Ты хочешь сказать, это ты ухлопал Хатунцева? — перебил он Андрея.

— Так вышло.

— Ты что, извиняешься?

— Ну не то чтобы извиняюсь…

— Фантастика! Ты, ты ухлопал наемника!.. А где сейчас Биленков?

— Дома, наверное, отлеживается. У него вся грудь синяя, пара ребер сломана наверняка. — Маевский открыл крышку фотокамеры и вынул из нее карту памяти.

Жердев понял его с полнамека и вставил ее в картридер компьютера. Тотчас открылось окно проводника с эскизами снимков. Их было больше двух десятков, но Жердева в первую очередь заинтересовал один, самый яркий, что ли. На нем крупным планом чье-то лицо — с открытым ртом и распахнутыми глазами. Неужели это Хатунцев? Да, это он, убедился Дмитрий Михайлович, дважды кликнув мышью на эскизе: снимок растянулся на весь экран. Он был настолько четким, что Жердев различил синие прожилки на носу трупа, перхоть на вороте рубашки и даже посекшие кончики длинных седых волос. «Совершенство в высоком разрешении», — хмыкнул он. Всмотревшись в лицо бывшего оперуполномоченного, Жердев обратил внимание на дату и время в правом нижнем углу снимка и спросил:

— Как долго он мертв?

— Не больше трех или четырех минут.

— Ты сразу схватился за камеру?

— Не сразу. Я же сказал, что прошло какое-то время. Сначала я оказал помощь Биленкову и кореянке.

— Почему ты не снял их?

— Чтобы не привязывать их к убийству Хатунцева. Я не за сенсацией гоняюсь. У меня другое задание.

— Так объясни мне, для чего ты «сфоткал» Хатунцева и место его захоронения?

— Чтобы избавить вас от лишних хлопот. Вы все увидели своими глазами, и вам незачем вызывать эксгуматора.

— Хорошо. Есть еще вещи, о которых мне следовало бы знать?

— Я продолжу тему эксгумации.

«Давай», — глазами разрешил Жердев.

— Я остался на кладбище, поджидая Кравца. Он должен был прийти, и он пришел. И ушел не сразу: он задержался, и задержал его я, понимаете? Последние пять или шесть снимков посвящены Кравцу. Качество не очень, снимал я все-таки в темное время суток и без вспышки. Хотите услышать, почему я не уложил Кравца там, на месте?

— Биленков ответил бы: «Кто я, а кто он».

— Вот в этом мы похожи. Поэтому я сидел тихо, как мышь. Да, вот он, — подсказал Андрей, когда курсор замер на одном из последних в папке эскизов.

«Во всей своей красе», — нервно заметил Жердев, разглядывая на экране монитора еще одного, на этот раз живого и невредимого оперуполномоченного.

— Это единственные снимки, или у тебя есть копии?

— Вы можете послать своих людей ко мне домой, снять образы дисков с компьютеров, проверить удаленные хранилища. Пусть они ищут не по названиям файлов, а по их атрибутам: размер, глубина, тип, дата создания и прочее. Это облегчит им работу.

— Ты закончил?

— Да, у меня все.

— Отдыхай. И береги нервы. Ты какой-то взвинченный сегодня. Когда понадобишься мне лично, я тебя вызову. А так, ты по-прежнему находишься в распоряжении Биленкова. — Когда журналист уже подошел к дверям, Жердев окликнул его: — Мой водитель отвезет тебя домой. Хорошая работа.

— Я знаю, — улыбнулся кончиками губ Маевский.

Он чертовски устал. Но спать ему не хотелось. Единственное желание — растянуться на кровати, разбросав в стороны руки и ноги. Что он и сделал. И, не открывая глаз, спроецировал в обратную сторону весь прошедший день — в режиме перемотки, поставив на паузу только один момент: выстрел в Хатунцева, конец старой, но безотказной «машины смерти», для которой убить человека, что муху прихлопнуть. Вольно или невольно журналист оправдывал свои поступки. Уснул он только под утро.

Похожие чувства и эмоции переживал еще один человек…

Начался дождь, когда Кравец шагнул в подъезд своего дома. И первым его желанием было прислониться к стене и закрыть глаза. Но он еще не дома. Ему предстояло отмахать четыре лестничных марша, повозиться с двумя замками… Наконец он плюхнулся в кресло, вытянул ноги, через секунду вскочил, достал из холодильника банку пива и снова занял место в кресле. Глоток освежающего напитка вернул его к жизни. Только он — этот первый глоток — имел вкус и был по-настоящему ценен. Порой Игорь больше не притрагивался к банке и наутро выливал ее содержимое в раковину. Дальше следовало перебороть себя и не уснуть в кресле, как это бывало не раз. Но он не смог перебороть себя и провалился в глубокий, без сновидений, сон.

Вечером следующего дня Виктор Биленков пришел к Маевскому без предварительного звонка. То есть звонок был — по домофону. «Это Виктор. Есть минутка?» Из решетки переговорного устройства вырвалась на волю ирония: «Хм». Затем щелкнул электронный замок, и журналист перешел на серьезный тон: «Поднимайся на четвертый этаж». Виктор считал не марши, а ступени, и давались они ему тяжело, как будто он разом подряхлел лет на сорок-пятьдесят. Болело каждое ребро. Он обрел способность считать позвонки, подразделяя их на болезненные и крайне болезненные. Ему казалось, эта боль пришла навсегда и не отпустит его даже в гробу, когда к его позвоночному столбу приколотят доски. Проконсультироваться бы на этот счет у Хатунцева, но старый душегуб мертв, слава богу.

Маевский поджидал незваного гостя на лестничной клетке: в легком спортивном костюме и домашних тапочках, взъерошенный, как будто Биленков поднял его с кровати. Они поздоровались. Гость разулся и оставил обувь на коврике, рядом с ботинками хозяина.

— Как самочувствие? — поинтересовался Маевский, прикрывая за участием тонкую насмешку.

Гость пожал плечами и содрогнулся от острой боли, прострелившей его от затылка до поясницы.

— Бардак в голове и теле, — простонал он.

— Сегодня ты один, без своей спутницы?

— Я оставил ее один на один со своими книгами.

— Правда? И что она читает?

— Детские книжки для взрослых: «Гарри Поттер», «Властелин колец»… Ты сегодня не работаешь?

— Хорошо быть свободным от работы, но также хорошо быть при деле. У каждого периода свои прелести и преимущества.

— Хорошо сказано, — не мог не оценить Биленков.

— Это сказал Гарри Гаррисон, — пояснил Маевский. — Еще он сказал: «Либо жизнь вне условностей общества, либо смерть от абсолютной скуки. Сегодня надо делать выбор: все или ничего. Чтобы сохранить свою психику нормальной, я выбрал все».

— Иными словами, чтобы не свихнуться, ты принял предложение Жердева.

— Ну, что-то в этом роде. Выпьешь что-нибудь?

— Что у тебя есть?

— Водка, пиво.

Биленков выбрал первое:

— Водку. Ты читаешь Гаррисона или так, дергаешь из его книг цитаты?

— Он умер недавно, и я пролистал пару его книг.

— Вроде как отдал должное.

— Можно и так сказать.

— Понимаю…

Маевский оперативно сервировал низкий стол с зеркальной поверхностью, на котором отразилась запотевшая бутылка водки, стопки, салатница с аппетитными кусочками селедки и колечками лука под тонким слоем подсолнечного масла.

— Дверца твоего холодильника открывается в советский гастроном?

— В точку попал.

Они выпили и помолчали.

Пауза затягивалась. Виктор Биленков мысленно вернулся на берег Яузы, где заключительный акт кровавого спектакля сыграли отдохнувшие за время пути актеры из «военно-полевой труппы» (еще в то время у него на языке вертелось это слегка надутое определение). Он должен был донести до каждого оперативника не весь набор напутствий Жердева, но его смысл. Из головы Биленкова выветрилась одна фраза, и она была бы уместной на освещенном фарами берегу. Но Виктор не вспомнил о ней, потому что обращение к команде у него получилось более чем убедительным, и любая завуалированная или прямая угроза стала бы лишней и смазала бы общее (сильное) впечатление. Сейчас, вспомнив о той детали, Биленков решил поделиться ею с Маевским, скорее всего, в знак благодарности к человеку, который спас ему жизнь. Лучший подарок для журналиста — информация с интонациями «загнанных лошадей пристреливают», — подумал Виктор.

— Отец способен позаботиться о пятерых детях, а пятеро детей не способны позаботиться об одном отце. Жердев так сказал накануне ликвидации Лесника, — пояснил он. — Я понял это так: он достанет из-под земли всех нас, а мы не сможем доставить ему даже легких хлопот. Я должен был передать его слова команде.

— Но не передал?

— Нет.

— Почему?

— Сейчас думаю, не сказал их потому, что не был уверен — поймет ли меня тот же Хэнк, — пожал плечами Билл. — Уже тогда в его глазах было пусто, как в выгоревшей комнате. Сволочь, он чуть меня не убил! — Выдержав паузу, он добавил: — Я так и не поблагодарил тебя. Спасибо.

— Команда распалась. Что чувствовал ты первую неделю, месяц, год? — спросил Андрей.

— Трясся от страха, — признался Биленков. — Никто не может чувствовать себя в безопасности, все мы живем под прицелом. Потом меня отпустило. Я понадеялся, что окончательно и бесповоротно. Но не тут-то было. Я был дураком, когда принял предложение Жердева возглавить опергруппу. Знаешь, что меня окончательно убедило в этом?

— Пара стопок водки? Еще налить?

— Нет, я серьезно. Сегодня я снова почувствовал себя под прицелом, снова работаю на Жердева. Я приперся к нему, потому что меня самого приперло. — Неожиданно Виктор резко сменил тему: — Послушай, я не слепой. Я видел, как ты смотрел на Юонг.

— Тебе сколько стукнуло?

— При чем тут возраст?

— Ну, такие мысли обычно закрадываются в голову в четырнадцать и в восемьдесят четыре. Когда на тебя сваливается первая любовь, и когда от тебя грозит отвалить последняя надежда. Ты и Кравец, вы, случайно, не одновременно спустили курки? Ты вообще обследовался после того случая? Может, у тебя свинец в голове?

— Ты закончил?

— Буквально одно предложение. Ты должен бы гордиться, что на твою женщину мужчины обращают внимание.

— Она что, уродина? Эй!

— Ты бросаешься из крайности в крайность… Юонг — она красивая. Она не похожа на других. И давай закроем эту тему. Кстати, не хочешь рассказать, почему ты взвалил на себя обязанности ее опекуна?

Биленков отозвался, как показалось Маевскому, охотно. У него сложилось впечатление, что Виктор давно искал подходящего случая, чтобы излить переполнявшие его чувства.

— Мы пролили в тот день слишком много крови, и мне просто было необходимо пощадить хотя бы одного человека. Клянусь, если бы Кравец занес над Юонг руку, я бы убил его… Ну, а потом я стал думать о ней. Она осталась одна, что будет с ней, какие люди станут ее опекунами?.. Я вдруг увидел ее взрослой, наполовину наполненной моим смыслом жизни. Я говорю о воспитании, понимаешь? Если ее воспитают другие люди, в сто раз лучше или хуже меня, она будет не такой, какой я ее увидел. Я не мог позволить кому-то изменить ее будущее, изуродовать или украсить ее. Вот и все. За исключением одной вещи: мне в ту пору было всего двадцать семь… Я следил за ее судьбой. Мне это большого труда не составило: я по натуре опер. Из отделения милиции Восточного административного округа, где я поначалу работал участковым, я перевелся в Курьяново, поближе к интернату, куда ее направили вскоре после убийства Лесника. — Он усмехнулся: — Государственное бюджетное специальное образовательное учреждение школа-интернат.

— У нее нашли отклонения в психике?

— Точно сказал — нашли. По какой причине — не знаю. Может быть, увидели в ее раскосых глазах признаки аутизма… — Биленков развел руками и округлил глаза, как ребенок. — Ну да, ей требовалась психологическая корректировка, но не в стационаре же для убогих! Я считал, что с ней поступили несправедливо, и уже не мог контролировать свои чувства: жалость, грусть, сочувствие… Боялся смотреть на себя в зеркало, потому что видел убийцу, переполненного раскаянием…

Биленков закурил, потом выпил рюмку и спустя пару минут продолжил:

— Директором интерната была женщина лет сорока с повадками надзирательницы. Она и я — участковый и блюстительница порядка, мы быстро нашли общий язык. Во второй или третий мой визит она закрыла дверь кабинета и позвала меня в заднюю комнату. На ней было черное нижнее белье, помню, пахла она потрясающе — какой-то французский парфюм, уже не помню какой. И в постели была буквально неуправляемой. Мы встретились еще раз, еще… Это были незабываемые ночи. Она помогла мне собрать документы, необходимые для оформления опекунства, познакомила с подругой, с которой я заключил фиктивный брак, поскольку одинокому мужчине оформить попечительство над девочкой нереально. У меня голова пошла кругом. Я не представлял, что эта процедура отнимет столько времени и сил. Заявления, справки с места работы, выписки из домовой книги и ОВД, медсправка, справка о соответствии жилого помещения разным там нормам, куча копий, автобиография… Потом я стал ждать вынесения решения органов опеки. Я не видел оснований для отказа. Но чем больше думал об этом, тем сильнее волновался. Временами мне казалось, что совет по опеке узнал о том ночном рейде… Наконец я получил право опекуна, но встретил это известие уже выжатым, как лимон. Рука моя затряслась, когда в нее ткнулась ладошка девочки. Не пытайся понять меня. Ты ничего не знаешь об искуплении.

— Мне необязательно знать об этом. Если искупление для тебя — диагноз, то ставил его тебе уездный эскулап.

— Так… — заиграл желваками Биленков. — А ну-ка, объяснись.

— Когда ты рассказывал мне свою историю, я заметил в твоем взгляде глубокую печаль. Не скорбь, в смысле беды или несчастья, а именно печаль — неотвязную и непреодолимую. Все эти долгие годы ты жил поступком, несвойственным тебе, — смог проявить милосердие там, где любой другой, похожий на тебя, о сострадании и не подумал бы. Ты выбрал свой крест, и я уверен, что ни разу не пожалел о тяжелой ноше. Поступок, на который ты решился, отчасти отбелил тебя, смыл с тебя кровь. Ты оберегал не Юонг, ты трепетал над своим драгоценным поступком, над своим деянием. И это только одна сторона вопроса.

— Есть и вторая?

— Есть. И она не отличается благородной красотой. Ты увидел в Юонг Ким взрослую женщину, так?

— Ну, так.

— Если бы ты думал о ней, как о ребенке, ты бы удочерил ее. А так ты растил ее и натурально выкармливал, пока она не созрела до того самого соблазнительного возраста. Ты потер руки: «Пора!» — и затащил ее в постель.

— Ах, ты!..

Журналист не дал Биллу возможности выстрелить. Опередив его на мгновение, он выкрутил ему руку, другой рукой нажимая на травмированную грудь, — видел и смотрел, как мутнеют от боли глаза его противника… Наконец он отпустил его.

— У тебя своя правда, у меня своя, — тяжело дыша, проговорил Биленков.

— Правда одна, а точки зрения на нее разные. Не хочешь поблагодарить меня еще раз?

Биленков ушел, хлопнув дверью. Когда затихли его шаги на лестнице, Маевский вынул из нижнего ящика стола диктофон и остановил запись. В этот раз в его распоряжении было современное записывающее устройство, встроенная память которого рассчитана на восемь часов записи. Функция голосовой активации была задействована — то есть запись прерывалась во время пауз. Что ж, подумал Маевский, Жердеву будет проще и быстрее ознакомиться с продолжительным разговором. Он пожалел лишь о том, что это чуткое устройство, впитавшее каждое слово беседы, было неспособно уловить чувства.

Затем он снял трубку телефона и набрал номер Жердева:

— Дмитрий Михайлович, здравствуйте! От меня только что ушел Биленков.

— Правда? — В голосе босса прозвучало удивление. — И чего он хотел?

— Прежде всего поблагодарить меня. Мне трудно объяснить это на словах, тем более на пальцах — вы их не увидите. Может, общее впечатление от беседы у вас сложится, когда вы прослушаете запись?

— Конечно. Завтра. В восемь тридцать.

Жердев поблагодарил Маевского — сухо и, насколько мог судить сам Маевский, с некоторой опаской.

Через двадцать минут Андрей, побрившись, вышел из дому, поймал такси. Еще через сорок минут стоял перед дверью Биленкова и нажимал на кнопку звонка.

Виктор и Юонг переглянулись. Он оторвался от трансляции конкура из Франции, Юонг посмотрела на него поверх книги. Если бы через окно в дом влетела ручная граната, они бы удивились меньше.

— Кто там? — спросила Ким.

— Не знаю, — пожал плечами Виктор. — Ты кого-нибудь ждешь?

— Я?.. Нет. А ты?

— Я тоже.

— Странно… Кто бы это мог быть?

— Может, узнаем, когда откроем?

— Пойдем вдвоем?

— Пожалуй.

Юонг Ким вооружилась пистолетом, дослав патрон в ствол, но пока не сняла его с предохранителя. Биленков повторил ее действия, и они подошли к двери.

— Кто? — спросил Виктор, вставая сбоку, чтобы не получить возможную пулю, и закрывая глазок рукой.

— Это Андрей Маевский.

На сердце у Биленкова отлегло.

— Ты один, Андрей, без Петра и Павла? — нервно пошутил он, открывая дверь.

— Здравствуй, Юонг! — поприветствовал гость кореянку.

— Здравствуй, — ответила она, тряхнув головой и убирая пистолет.

— Не обращай на нее внимания, — ляпнул хозяин. — Сегодня у нее прическа «начес возвращается-2». Проходи, — пригласил он его в комнату. — Можешь не разуваться. Ты по делу или просто так при… шел?

Маевский все же разулся и прошел в студию, размеры которой его поразили.

— Вижу, ты не с пустыми руками. — Билл глазами указал на сверток в руках гостя.

— Это твоей хозяйке.

Андрей подошел к Юонг и протянул сверток. Она к этому времени успела занять свое привычное место, забравшись на кровать с ногами. Она взяла сверток и развернула его. Это была старая, 1976 года издания, книга «Хоббит, или Туда и Обратно» в переводе Наталии Рахмановой.

— Я читала эту книгу. Правда, в другом переводе. — И Юонг вдруг прочла вслух первые строки: — «Жил-был в норе под землей хоббит. Не в какой-то там мерзкой грязной сырой норе, где со всех сторон торчат хвосты червей и противно пахнет плесенью, но и не в сухой песчаной голой норе, где не на что сесть и нечего съесть. Нет, нора была хоббичья, а значит — благоустроенная». — Оторвавшись от книги, она невольно огляделась, словно сравнивая эту благоустроенную студию с хоббичьей норой, и запоздало поблагодарила: — Спасибо.

— Ты только за этим приходил? — съязвил Биленков.

— Не только… Хотел узнать, как ты добрался. Не знал, за рулем ты или нет. Проводи меня. До свидания, Юонг, — попрощался он с девушкой.

Когда они вышли на площадку, Маевский замялся:

— Ну, в общем, ты был прав: я сделал запись нашей беседы.

— Принес источник? Кассету, флешку? — оживился Виктор.

— Что толку? Об этом я доложил Жердеву. Завтра утром он ждет меня, и я не могу прийти с пустыми руками.

— Чего ты добиваешься?

— Честной игры. — Журналист кивнул на дверь: — Внутри я увидел все, что хотел, и мне для этого хватило пары мгновений. Ваш модерновый скит, который ты охраняешь, как Цербер, может рухнуть в один прекрасный момент. Тихий звоночек, означающий новое письмо, и вот Юонг уже открывает вложенный в него медиафайл. Лично мне понравилась аудиоверсия выращивания тобой гомункулуса. Ты получил существо, подобное человеку. Ни жена, ни любовница, ни раба, ни наложница. Так, сожительница из пробирки. Ты на протяжении пятнадцати лет лишь увеличивал ее в размерах, пичкал ее детскими книжками для взрослых. Ты возомнил себя богом, создав существо, подобное себе, и сейчас боишься двух вещей: что твой человечек узнает правду и убьет тебя. И слезу не уронит.

Билл одной рукой схватил журналиста за грудки, другой выхватил из кармана выкидной нож и, выщелкнув лезвие, приставил его к горлу своего незваного гостя.

— Гнида! — злобно прошипел он, брызгая слюной. — Я убью тебя, гнида!

— Будь любезен, сделай это. И завтра в восемь тридцать доставь мой труп Жердеву.

Биленков нажал на кнопку, и лезвие ножа юркнуло обратно в костяную рукоятку.

Половина девятого. Андрей Маевский был точен, как будильник. Когда зеркальная дверь главного офиса компании поглотила его, в ней отразилась одинокая фигура Виктора Биленкова. Что, подумал журналист, шеф и его вызвал на это время, или это беспокойство в его крайнем проявлении пригнало сюда «убийцу-телохранителя»? Они по-прежнему работали в паре, но Андрей больше склонялся ко второму варианту.

Вчера он одним точно выверенным ударом выбил из-под ног Биленкова почву и указал ему его настоящее место. Он открыл ему глаза на вещи, суть которых сам Биленков объяснить не мог.

Первый вопрос, который ему задал Жердев, касался именно взаимоотношений Биленкова и Маевского:

— Вы нашли общий язык?

— Да, мы ладим.

Тот же вопрос шеф повторил, когда прослушал запись вчерашней беседы между этими двумя людьми — все в том же беспаузном режиме, что существенно сэкономило временной трафик Дмитрия Жердева.

— Так ты считаешь, что вы нашли общий язык? Вы же расстались врагами!.. Ты плохо знаешь Виктора, и я серьезно опасаюсь за твою жизнь.

— Я знаю его гораздо лучше, чем вы. — Маевский передал Жердеву еще одну карту памяти. — Здесь запись последней нашей встречи с Биленковым.

— Что, еще одна стычка? — попробовал угадать шеф.

— Напротив — courtesy visit.

— Визит вежливости? — покачал головой Жердев. — Как отнесся к этому Биленков?

— Вы убиваете свое время или мое?

Жердев спустил Маевскому дерзость, квалифицировав ее как смелость, и прослушал еще один, на этот раз короткий эпизод. По его виду можно было сказать, что он не пожалел о потраченном времени, многое почерпнув из фонограммы визита Маевского к алхимику, вырастившему совершенную, на его взгляд, спутницу жизни. Но черт с ним, с Биллом, а вот человек с псевдонимом Релизер показался ему ядовитой жабой. Даже раздавить его было смертельной угрозой. Он записывал каждый шаг.

Сейчас, правда, он чист — его обыскал сотрудник охраны, плюс в кабинете был включен маскиратор речи «Хамелеон XXXL», предназначенный для защиты конфиденциальной информации от прослушивания и записи всеми известными техническими средствами: диктофоны, микрофоны, рации. Но Дмитрий Михайлович не удивился бы, узнав о способности журналиста выдергивать звуковые дорожки из собственной памяти.

— Кстати, — побарабанил он по столу, — не знаешь, где сейчас Биленков?

— В данный момент — нет. Но в 8.30 он торчал возле вашего офиса.

Жердев вынул из ящика стола лист бумаги и передал его Маевскому.

— Что это? — спросил тот.

— Координаты Тимофея Лебедева и Николая Андреасова. Нашел их по своим каналам. Встречайся с Виктором, берите двух этих друзей в разработку.

— А как же быть с Кравцом? Он будет нам мешать.

— Не думаю, что за границей он вам помешает. Хотя бы потому, что не узнает о вашей командировке.

— Так Лебедев и Андреасов за границей?

— Причем давно. Перебрались в Хорватию в 1996 году.

Глава 5

Направление на запад

…Маевского и Биленкова разделял только столик в купе. Первый набирал вслепую какой-то текст, не отрывая взгляда от экрана лэптопа, второй смотрел на убегающий за окном пейзаж.

Юонг Ким лежала на верхней полке и читала «Хоббита» со «старыми картинками», на которых главный герой как две капли походил на актера Евгения Леонова. Изредка она посматривала на Андрея Маевского, чаще пытаясь разобрать набираемый им текст — но тщетно. Угол обзора этого миниатюрного компьютера был очень мал, как у банковского терминала, и даже если бы она сидела рядом с журналистом, не смогла бы разобрать ни слова. С такой же периодичностью она ловила на себе строгий и ревнивый, как у отца, взгляд Виктора Биленкова. Он не сумел «пересадить» Юонг на другую верхнюю полку: попутчица, лет пятидесяти пяти, ответила ему категорическим отказом, и сделала это в классическом стиле и сразу за всех: «Ехать будем согласно купленным билетам». И все — больше ее никто в этом купе не слышал. Только видели. Чаще всего — Биленков, когда не смотрел в окно или на Маевского, его он даже не пытался уговорить поменяться местами.

Когда Маевский отрывался от работы, а Юонг Ким от книги, взгляды их пересекались. Юонг легким кивком головы спрашивала: «Что он делает?» Андрей отвечал ей тоже мимикой: скосит глаза на окно — значит, Биленков любуется пейзажем, скрестит на груди руки и посмотрит прямо перед собой: «Сидит и смотрит на меня».

Клюет носом.

Вырубился. Спит.

Юонг забавляли эти немые сцены. У нее появился пусть не друг, но новый собеседник.

Журналист не был, что называется, мягкотелым — это по сравнению с Виктором, воином по сути, по складу ума и характеру. И тот, и другой были целеустремленными, но абсолютно разными людьми. И Юонг Ким вдруг поймала себя на мысли: сравнивая двух этих людей, она подсознательно выбирала между ними, но как-то неумело. Биленков — привычный, предсказуемый, Маевский… загадочный, что ли, малоизученный. Он — как коробка с сюрпризом, неизвестно, что выскочит из нее: чертенок с громким смехом или балерина под мелодию из «Щелкунчика». Маевского ей еще предстояло открыть, и в этом у него перед Виктором было преимущество.

И она изучала его — иногда продолжительным взглядом, забываясь и не таясь, опустив книгу. Он чувствовал ее взгляд, и ему становилось неуютно, как будто кто-то подсматривал через плечо, поэтому хмурил брови или морщил лоб. Ким подумала: «А можно одновременно наморщить лоб и нахмурить брови?» Она наморщилась, а брови ее поползли вверх, нахмурилась — и морщинки на лбу разгладились. И то, и другое сразу не получалось. В этот момент Маевский посмотрел на нее, и они дружно рассмеялись. Биленкову же было не до смеха, и вообще — не до них. Он крепко спал. Ревность утомила его, и он сделал правильный выбор, махнув на Маевского рукой и подумав об этом в свойственном для него ключе: «Кто я, а кто он».

Когда проводник выключил свет, и Юонг Ким, убрав книгу под подушку, вытянулась на своей полке, то вздрогнула от острого укола дежавю. Полка для нее превратилась в пол, а нависшая над ней багажная полка — в дно кровати. В груди стало тесно. Чье-то тело заслонило светлую полосу от пробившегося через дверь света. Только лица этого человека не разобрать: тонкий луч фонаря слепит девочку, оставляя неизвестного в тени. И вот он уходит, предупреждая жестом: «Молчи!» Его сменяет другой, и они горячо перешептываются. А вот третий отчетливо произносит: «Видел фильм: «Кажется, мы нашли бабки»?.. Несколько мешков. Это обалдеть можно!» Низкий, грудной голос, такой трудно забыть.

Ким нередко вспоминала этот самый яркий, самый обжигающий эпизод в ее жизни. И еще один, когда она впервые увидела Виктора Биленкова (женщина, которая пришла вместе с ним, не в счет). Взгляд у него был нежный, а голос грубоватый: «Юонг, ты можешь нам помочь. Мы хотим, чтобы ты поехала с нами и осталась у нас жить». Она спросила, будет ли у нее своя комната, и Виктор ответил: «Да». «Я согласна на ваше предложение», — сказала Ким. Может быть, она согласилась бы на любое другое, потому что в этой школе-интернате ей было неуютно, холодно, одиноко. Человек, который стал ее опекуном и которого она ни разу не назвала папой, тоже оказался одиноким, этаким бирюком, и заслуживал сочувствия и сострадания. В его доме поселились два одиночества, он и она, разнящиеся по возрасту, но одинаковые по состоянию, оттого, наверное, Ким не чувствовала разницы в возрасте (тут круг и замкнулся). И однажды поздно вечером она постучала в дверь его комнаты, вошла и легла рядом с ним. Случилось это накануне ее шестнадцатилетия. И после той ночи их жизнь поменялась. «Как будто мы переехали в другую жизнь», — поделился сравнением Виктор. Она ответила: «Да. Точно. Как будто переехали». «Ты передразниваешь меня?» Она ответила прямо: «Учусь у тебя». «То есть перенимаешь опыт? Ну, это другое дело». Так у них зародился свой собственный, неповторимый, оригинальный язык общения. А однажды Ким сказала: «Ты мне мать, отец и любовник. Ты прямо многорукий какой-то». Он не разговаривал с ней два дня, спал в другой комнате. Она пришла к нему на третью ночь. Он отвернулся к стенке: «Я не буду спать с тобой». «А под дулом пистолета будешь?» — ткнула она ему в затылок ствол «коровина», который обнаружила в тайнике, и взвела курок. Виктор повернулся к ней, и лицо его озарилось счастьем: «Ты будешь моим напарником! Я научу тебя стрелять». Так появилось агентство «Он и Она». Он обучил ее стрельбе, защитному вождению, приемам самообороны и действительно казался многоруким божеством с неиссякаемой энергией.

Однажды Ким прямо спросила его: «Почему из сотни детей в интернате ты выбрал меня?» Он ответил: «Потому что среди пластмассовых кукол была только одна фарфоровая фигурка»…

Биленкову хорошо спалось под стук колес. Он не проснулся, когда дверь купе открылась, выпуская Юонг, а потом и Андрея Маевского.

Они стояли в коридоре, глядя в окно, и Юонг спросила:

— Ты женат?

— Был когда-то. Я журналист и больше всего в жизни ценю свободу.

— Да, я что-то слышала о вашем помешательстве на свободе слова, — с легкой иронией заметила она.

— Сейчас я говорю о независимости. Брачные узы — это кандалы для человека моего склада. Мне бы не помешала, к примеру, моя мать, если бы мы жили в одной квартире.

— Вы живете в разных местах?

— Точно. — Маевский помолчал и вдруг кивнул на закрытую дверь купе: — Тебе бывает одиноко? С ним, — уточнил он.

— Странные вопросы ты задаешь. Как можно быть одинокой с кем-то. Двое — не один.

— И все же?

— Не знаю. Для тебя это важно?

— Хотелось бы узнать о тебе больше.

— Нет, с ним я не одинока. Наоборот, я ищу одиночества. Отгораживаюсь от него книжкой или экраном телевизора.

— Другими словами, тебя порой тяготит общение с ним.

— Ну, такие моменты бывают, наверное, в жизни каждого человека. Каждый таскает на себе панцирь и прячется в нем, только не замечает этого или не хочет замечать. Люди по своей природе — черепахи, некоторые такие же медлительные.

— А Виктор — он тоже таскает на себе панцирь?

— Да.

— И в чем это выражается?

— Он никогда не говорит со мной о прошлой жизни. Точнее, избегает разговоров о ней. Он работал в милиции…

— Да, это так, — вставил журналист.

— Но неважно, — продолжала Ким. — Для меня его жизнь началась с того момента, когда я увидела его, и что у него было до меня, меня не интересовало и не волновало.

Ее не волнует прошлое Биленкова — это неплохой выход из положения. Но ведь как-то он должен был объяснить хотя бы покушение на Старого Хэнка, не говоря уже об этой заграничной вылазке! Нельзя же так слепо доверять даже близкому человеку.

— Ты всегда делаешь то, что говорит он?

— Он обещал, что все объяснит потом. Я верю ему.

— Это слепая вера, — покачал головой Андрей. — Существует предание, дьявол спрашивает угольщика: «Чему ты веришь?» «Я верю тому, чему верит Святая церковь», — отвечает угольщик. «А чему верит Святая церковь?» «Она верит тому, чему верю я».

— У твоего предания есть окончание?

— Да. Дьявол послушал угольщика и не стал его искушать.

— Он ушел?

— Думаю, да.

— И тебе пора. И больше не искушай меня.

Маевский вернулся на свое место, но мысли его витали вокруг Юонг. Трудно представить себя на месте Биленкова, но Андрей не был уверен, что вовлек бы в это смертельно опасное мероприятие свою подругу. И вот Ким — уже инструмент, которым он собрался получить доступ к паре укрепленных друг другом боевиков. Он рисковал ею, но другого выхода не видел. Что касается Ким — она, конечно, играла на стороне Биленкова. Они были партнерами в самом широком смысле этого слова . Эта сволочь выковал себе пару и закалил, как меч. Она прикрывала его спину и в то же время всегда оставалась на виду. Почему?

Почему?

И журналист нашел ответ: потому что Ким представляла куда большую опасность, чем все, вместе взятые, боевики из его спецгруппы. Их он убьет без жалости, может, даже подумает об этом в стиле Старого Хэнка: «Умерщвление — не убийство», — а как быть с Ким, если она узнает правду? Именно ту часть правды о ней самой: как он лепил ее с совершенного образца, который привиделся ему в полумраке детской комнаты. Биленков боялся потерять ее, потому что любил как дочь, как жену, как любовницу. Он боялся этой страшной тайны.

А Старый Хэнк? Он мог внятно ответить, почему жил такой мерзкой жизнью, похожей на обрывок из страшной сказки?

Их всех объединяло одно: не сам страх, а взгляд на него широко распахнутыми глазами.

Москва

Игорное заведение в Измайловском парке культуры и отдыха никто из его завсегдатаев ни разу не назвал подпольным. Все солидно, со вкусом, рассчитано на долгое время. Время текло здесь неспешно и только по наручным часам: как в любом другом казино, настенные часы здесь отсутствовали.

Здание было поделено на несколько помещений. Самое большое и шумное — с игровыми автоматами. Как правило, те, кто дергал за рычаг «однорукого бандита», относились к самой нервной категории игроков. Они просаживали здесь последние деньги, очередные кредиты, мечтая сорвать банк и страшась психушки. Это помещение было и самым задымленным: сто процентов нервных курящих людей.

Иная атмосфера царила в зале с игровыми столами: рулетка, покер, блэк-джек — пожалуй, самая популярная и скоростная карточная игра по всему миру, и другие.

Перекатывая в пальцах фишку с номиналом в сто долларов, Шевкет Абдулов бросал взгляд на соседний стол, за которым собрались четверо игроков в покер: три интеллектуала и один профессионал. Шевкет на девяносто процентов был уверен, что куш сорвет профессионал — с неподвижными и непроницаемыми глазами. Он имел навыки шулера, но использовал их редко и исключительно вне стен этого казино.

Шевкет поджидал своего приятеля и двух новых клиентов, считай, двух новых членов клуба. Они должны были появиться с минуты на минуту и принести, как минимум, многообещающее начало вечера.

Он поднял глаза на человека лет около сорока, походившего на актера Олега Даля: сухопарый, с выразительным ироничным взглядом.

— Один коньяк, — сделал Кравец заказ подоспевшему официанту, одетому в белую рубашку и бордового цвета жилет. И только потом поздоровался: — Ну, здравствуй, Шевкет.

Абдулов рассмеялся. Только голос помог ему в «идентификации Кравца». Ему показалось это забавным, как розыгрыш… начавшийся на берегу Яузы спустя час после убийства генерала Болдырева.

— Кравец!.. Глазам не верю!

— У меня имя есть. Спасибо, — поблагодарил Игорь официанта, снимая с подноса пузатый бокал с коньяком.

— Черт! — щелкнул пальцами Шевкет. — Забыл… Олег?

— Дурака валяешь?

— Нет, серьезно, забыл. Напомни.

— Игорь, — чувствуя себя болваном, назвался Кравец.

— Точно — Игорь! Извини, брат, столько воды утекло.

— Ты даже не представляешь — сколько. — В голове Кравца зашумело, и он помассировал виски кончиками пальцев — обычно этот прием помогал, и боль уходила. Помогло и в этот раз: боль ушла, но шум — шум воды, которая несла его вдоль берега, заполонил уши. Вот сейчас его развернет ногами по течению, снова развернет, и так будет кружить до тех пор, пока он не уткнется головой в песок. И если бы напор воды перевернул его безвольное тело со спины на живот, он бы захлебнулся… Он лежит с открытыми глазами, в висках пульсирует боль. Странное, дикое чувство: голова горит огнем, а тело сковано льдом. На миг сознание уходит… Потом он подтягивает под себя одну ногу, другую, выпрямляет их, выползая на песчаный берег, столько усилий, и все ради одного дюйма пути. Он повторяет движения, и смерть отступает от него еще на один дюйм. Пройдет много времени, и он поднимется на ноги. Но вспомнит об этом только после того, как его ослепит вспышка, после озарения в самом широком смысле этого слова — спустя пятнадцать лет. Вспомнить бы еще одного человека, чей смутный образ не отпускал Кравца ни днем, ни ночью, тогда он смог бы назвать это событие контактом, а в себе обнаружить дополнительные силы — сверхспособности.

— Что ты делаешь здесь? — демонстративно оглянулся Кравец. — Работаешь, отдыхаешь?

— Получаю и бабки, и удовольствие.

— Ты прямо как девка. Вижу, в азарт впал. Лечиться не пробовал?

— Ты ошибся, брат. В азартные игры играют в первом зале. Вот им нужна помощь. Другой вопрос, захотят ли они ее принять? Я игрок… в покер, — с небольшой задержкой продолжил Шевкет. — И результата достигаю не ловкостью рук. Покер для меня — творческая деятельность. Это искусство… находить партнеров для партии.

— Ну, а дальше — дело техники: сноровка, ловкость, умение.

— Высокая степень умения, — сделал существенную поправку Шевкет, не замечая иронии в голосе собеседника. — И это тоже искусство.

— «Нынче счету нет артистам».

— Что?

— «Нынче счету нет артистам», — повторил Кравец.

— Чьи это слова? Сто процентов — не твои.

— Некрасова.

— Ты читаешь Некрасова?! — удивился Шевкет. — Наверное, когда других книг нет, я прав?

— Я не один месяц провалялся в больнице, перенес несколько операций. Больные уходили и приходили, а я, казалось, прописался в клинике навечно. Одни приносили с собой книги и уносили их, другие их оставляли. Когда настала пора и мне выписаться, я собрал неплохую библиотеку. Зачастую пациенты в больницах отчего-то детективам предпочитают классику: Гоголь, Некрасов…

— И прочие, — перебил его Шевкет.

— Наконец я понял — почему. Потому что классику не жалко дать почитать соседу или даже оставить в клинике, а вот чтиво — жалко. Люди скупают и ставят на полки современную глупость, а мудрость классиков забывают в метро, клиниках, в парке на скамейках.

— Я не узнаю тебя…

— Разумеется. Когда мы познакомились, мне было двадцать с небольшим, а сейчас — тридцать с лишним.

— Ну да, ну да… Слушай, а та стопка книг — ты забрал ее с собой или оставил в палате?

— Я оставил ее на остановке. Подошел мой автобус. Сестра поторопила меня, а у меня с головой — ну, ты понимаешь, еще не все было в порядке: тут помню, там не помню. В общем, я оказался не на высоте, сравнялся с теми, кто оставляет классику в общественных местах.

— Из твоих слов я понял одно: чтобы поумнеть, нужно потерять разум и попасть в больницу.

— Точно, — улыбнулся Кравец.

— Одно «но», брат, одно «но». В голове тебе многое поменяли, но ты не соответствуешь современным требованиям. Тебя как будто вытащили из советской эпохи и забыли встряхнуть. Вместо того, чтобы пересесть на более дорогое место, ты выбираешь экономкласс. Странные у тебя вычислительные возможности.

— Ты женат? — Кравец перевел разговор в другое русло.

— Развелся.

— По какой причине? Жена начала тебе изменять, или ты ей?

— Ни то, ни другое. Она начала полнеть не по дням, а по часам — проблемы с генетикой. Распухла вдвое прежнего. А зачем мне две жены? Кстати, по чьей рекомендации ты пришел?

«Он что, решил отсрочить более важный вопрос: «Как ты меня нашел?» Или для него важнее чистота клуба?» — подумал Кравец и, пожав плечами, ответил:

— Чем круче крыша, тем шире двери. В соседнее казино без предварительного звонка от поручителя не сунешься. Двери в этот игровой дом мне открыло твое имя. Все же ты Шевкет Абдулов, а не Вася Пупкин.

— Ты что, обошел все столичные казино?

— Мне повезло — в дневнике Хэнка я нашел интересный лист бумаги. Он собрал материалы на нашу опергруппу, и начал он с тебя.

— В каком плане его могла заинтересовать моя личная жизнь? Кто предупрежден, тот вооружен? Или он надумал убрать меня? Это смешно.

— Двое оперов захотели его смерти, он-то чем хуже? Единственный шанс остаться в списках живых — сыграть на опережение.

— Да, да, — согласился Шевкет. — И что же интересного было в той бумаге?

— У тебя море друзей, масса увлечений: покер в будни, покатушки на джипах по выходным, у тебя даже кличка Шеви. А еще уютный домик в Прудищах и десять соток земли… На днях я случайно столкнулся с Биленковым и решил обсудить это событие со Старым Хэнком, его логово я нашел по запаху, самое отвратное место на земле. И что ты думаешь? На следующий день Хэнк съехал. Поменял свой вагончик на землянку без выхода наружу. А перед тем, как съехать, позвонил мне: «Я взял Билла. Встретимся на свалке». Еле откопал его. Над ним было не меньше метра земли. Биленков был у него в руках, а какие у Хэнка руки — не мне тебе объяснять. Ты лучше меня знаешь… знал Старого Хэнка.

— У него был помощник.

Это прозвучало как утверждение, а не как догадка. Шевкет Абдулов пусть не пристально, но следил за членами оперативной группы, довольствуясь номинальными данными, то есть определяя цену тому или другому, определяя степень угрозы, и он был не одинок в этом плане. А преимущество оказалось на стороне Кравца — оперативники считали его погибшим, причем с того самого мгновения, как прозвучал тот роковой выстрел. Но если бы кто-нибудь из них навел справки конкретно о нем, они разом явились бы в больничную палату и хором спустили курки…

— Да, у него был помощник. Его партнер по бизнесу — Юонг Ким. Старый Хэнк попался на старый трюк: забыл о подстраховке. Знаешь, я только недавно сообразил, кто она.

— Юонг Ким?

— Да.

— И кто же она?

— Брось! Как будто ты не знаешь. Та самая девчонка, из-за которой Биленков и шлепнул меня. Чего ты так смотришь? В тот вечер мне довелось зачищать детскую на втором этаже, там я и обнаружил девчонку. Она спряталась под кроватью. И тут вошел Билл, спросил: «Чисто?» Я не знал, что ответить, и сказал: «Чисто». А сам шепнул ей: «Лежи тихо!» — и вышел из комнаты. Билл снова позвал меня, посветил фонариком под кровать, велел убрать девчонку. Я отказался. Тогда Билл взял «грязную работу» на себя и выстрелил. Он стреляет еще раз. Все.

— Считаешь, только поэтому Билл «шлепнул» тебя?

— Но тебя-то он не тронул. И Хэнка тоже. Лебедь и Андреасов — они что, мертвы?

— Но нам Билл назвал другую причину.

— Сказал «а», говори «б», — поторопил Кравец.

— Билл сказал, что ты работал на военную разведку, и у него есть свидетель. Якобы во дворе твоего дома ты встречался с подполковником ГРУ… забыл его фамилию.

«Янов».

Кравец похолодел. Он вспомнил лицо человека, которое все эти годы будоражило его сознание.

«Давай знакомиться. Я — подполковник Янов из Главного разведывательного управления… Сукин ты сын! Ты свернул не на ту дорогу… Ситуационный центр — лишь красивая и дорогая вывеска. Опергруппа — это лоск, за которым прячется банда… Татуировки на теле Сергея Хатунцева кажутся тебе иконами? Жесты Виктора Биленкова — молитвенными знаками?.. Я обращаюсь к твоему разуму… Задание простое… Я собираю доказательства причастности к преступлению вашей опергруппы. Сотрудничая с нами, ты получишь и деньги, и иммунитет от преследования».

Голос из прошлого.

— Эй, приятель! Ты как, нормально?

Сегодня Кравец восстановился быстро. Еще в прошлый раз он сравнил свой мозг с бесконечным трехмерным лабиринтом, по которому перемещается шарик. Часть запутанных ходов закрыта, и шарик приходится возвращать в поисках окольного пути, но тщетно — вход только один, и люк его захлопнут намертво. Вот сейчас он открылся, и его воображаемый шарик устремился к долгожданному выходу.

В этот раз он не испугался. Наоборот, в нем проснулся интерес, пробудивший азарт, и он стал ближе к визави — профессиональному игроку.

Вот так — от сильного испуга и стресса, через азарт, он шел к выздоровлению. Когда-то он поднялся на гору, и подъем отнял у него невероятно много сил, а теперь, когда цель стала ясна, настала пора спуска.

И его не испугала и не покоробила страшная мысль: он должен убить Шевкета Абдулова, Тимофея Лебедева, Николая Андреасова, Виктора Биленкова, всех, кто был причастен к смерти полковника ГРУ Джиганшина. В его голове торжественным маршем прозвучала мелодия поп-группы Bee Gees «Staying Alive» — «Остаюсь в живых». Вот почему, наверное, днем раньше она привязалась к нему, и он подсознательно насвистывал знакомый всему миру мотив.

«Жизнь катится в никуда. Кто-нибудь, помогите мне!»

— Эй, воды?

Возглас Шевкета вернул Кравца в реальность.

— Билл убирает команду. Он исправляет и свою ошибку, и грандиозный промах Жердева. Я вижу этого ублюдка с автоматом. Он расстреливает нас, садится в машину, заводит мотор и взрывается, к чертям собачьим!

— Не пори ерунды! — Шевкет был сильно взволнован. Это было видно по его побледневшему лицу и нервным рукам: фишка, которую он мастерски перекатывал между пальцами, несколько раз падала на стол. — Если следовать твоей логике, то взрыватель получит пулю от стрелка, а стрелка задушит душитель! Этой цепочке не видно конца! Жердев поступил мудро: его приказ забыть друг друга мы исполнили ровно наоборот, на что он и рассчитывал. Мы попали в плен идеального контроля, и вырваться из этого плена означает получить пулю от своего же товарища.

«Он как будто переписывался со Старым Хэнком», — подумал Кравец. И снова мысленно воспроизвел в голове мотив австралийской группы: «Остаюсь в живых».

— Нам надо скооперироваться, Шеви, и убрать Билла. Возможно, он исправляет свою, и только свою ошибку.

— То есть охотится за тобой?

— Да.

— Ну, а я тогда в этом деле с какого боку? С лицензией или без Билл выследит тебя, и… — Шевкет двумя пальцами прицелился в собеседника и сдул с них воображаемый дымок.

— Старый Хэнк тоже захотел остаться в стороне.

— Тогда твоя версия не катит, и Билл все же получил приказ. Это ты разбудил спящего медведя.

— Неважно, что сделал я, важно, что сможем сделать мы — убить Билла. Или он уберет нас по-одному. Он все эти годы не выпускал оружия и всегда был начеку — профессия у него такая. А ты тяжелее колоды карт в руках не держал. И руль у твоей тачки с гидроусилителем.

— Я бы подумал, что все это — бред сивой кобылы, если бы разговаривал сейчас с Лебедем или Андреасом. Но ты — тебя-то мы давным-давно похоронили!

— Может, тебя окончательно убедит еще один труп — Старого Хэнка?

Шевкет перестал вертеть фишку. Положив ее в карман твидового пиджака, он с решительным видом поднялся из-за стола:

— Поехали.

— Куда?

— Есть желание взглянуть на Хэнка. И если ты меня обманул…

— Желание — тысяча возможностей, нежелание — миллион причин, — ответил крылатой фразой Кравец.

Начавший было остывать, Шевкет снова распалился. Он потерял контроль над собой и, покидая насиженное место за покерным столом, словно превратился в чуть нервного оперативника, которого подняли из-за праздничного стола срочным вызовом. Воинственный, разгоряченный, он напомнил Кравцу «тогдашнего» Шевкета Абдулова, на лице которого читалось безрассудство: «Чему быть, того не миновать».

Игорь обернулся, проследив за взглядом Абдулова. К столику направлялась элегантная пара: мужчина в светлом пиджаке и темных брюках и женщина — в застегнутой наглухо кофточке и юбке чуть выше колен. Но не одежда, а ее иссиня-черные волосы приковывали к себе внимание.

Пару обогнал лысоватый мужчина лет сорока, одетый в джинсы и какую-то лихую безрукавку, складывалось впечатление, что его схватили за грудки, отчего пуговицы на жилетке отлетели, и она превратилась в болеро.

— Уходишь? — на лице игрока было написано разочарование.

— Я этого не говорил. Но ты прав — я ухожу. Форс-мажор, извини. Согласен уплатить неустойку.

Шевкет вложил в ладонь напарника все фишки, что были у него, и первым пошел к выходу.

Кравец шел следом.

«Скорость. Агрессия. Сюрприз».

Он не дал Шевкету ни одного шанса. Этим тройным ударом лишил его возможности рассуждать на холодную голову. Подчинил своему плану, который, справедливости ради надо отметить, мог развиваться в двух или трех направлениях, но все сводились к одному.

— Поедем на моей машине, или…

Абдулов для себя уже решил этот вопрос.

— На твоей, — перебил он Кравца. — По крайней мере, я буду видеть твои руки.

— Кстати, насчет рук, — продолжил тему Кравец, устроившись на водительском сиденье бежевых «Жигулей» четвертой модели. Достав из-под сиденья пистолет, он рукояткой вперед протянул его Шевкету. — Раз уж мои руки будут заняты, займи и ты свои.

— Не боишься меня?

— Билл — вот моя головная боль, — ушел от прямого ответа Кравец. — У него перегорели все предохранители. Это стычка со мной коротнула его.

Развернувшись на Измайловском шоссе, Кравец свернул на дорогу, ведущую к городку имени Баумана.

— Забыл спросить — в казино установлено видеонаблюдение?

— Упаси бог! Видеозаписи — как шлюхи, любят чужие руки. Поставить в нелегальном казино видеокамеры — значит, собрать компромат на себя.

— Накинь ремень, — перебил его Кравец. — Тут гаишники частенько стоят.

Он сам потянулся к ремню, но не левой рукой, что было удобней, а правой. Замах для сокрушительного удара локтем получился идеальный. Локоть врезался Шевкету точно в нос, и он клюнул головой в переднюю панель. Кравец вернул его в прежнее положение и повторил удар. Съехав с дороги к берегу Серебряно-Виноградного пруда, он заглушил двигатель и поднял с колен Шевкета пистолет. Вышел из машины и, бросив взгляд на яркие огни микрорайона, открутил пробку с бензобака. Скрутив из носового платка жгут, просунул его в горловину и щелкнул зажигалкой. Он успел отбежать на несколько метров, когда позади раздался взрыв.

«Пять негритят судейство учинили, засудили одного, их осталось четыре».

Дубровник

Всю необходимую для работы информацию Маевский нашел на агентурных сайтах. И в первую очередь обратил внимание на человека по имени Грегор Станичич. Это шестидесятилетний хорват, в прошлом агент военной разведки СФРЮ. Как известно, Югославия не была членом Организации Варшавского договора, а «выполняла роль посредника между Западом и некоторыми коммунистическими режимами». Режим лидера югославской компартии играл на несовместимости интересов между государствами капиталистической и социалистической систем, и это приносило Югославии политические и экономические дивиденды, в результате страна быстро развивалась.

После смерти Иосифа Броз Тито страна вступила в период распада. В начале 90-х годов от нее откололись четыре «айсберга»: Словения, Хорватия, Босния и Герцеговина, Македония, и она превратилась в Малую Югославию. Окончательно же прекратила свое существование 3 июня 2006 года. Через три года США и их союзники провели военную операцию по оккупации автономного края Косово, и причиной интервенции войск НАТО была названа «волна этнических чисток в регионе». Проведенная без мандата ООН, операция была охарактеризована многими странами как военная агрессия.

Войну же в самой Хорватии спровоцировал уход этой страны из состава Югославии. Сербское население Хорватии пыталось создать свое государство на территории Хорватии, чтобы не выходить из состава Югославии. Хорватией это было расценено как попытка создания Великой Сербии. В результате войны Хорватия добилась независимости и сохранения своей территориальной целостности. Больше ста тысяч сербских беженцев после войны вернулось в Хорватию.

В общем, как-то пришел к выводу Маевский, ниву забросали семенами сорняка, и те натурально заглушили культурные посевы.

Одно время Грегор Станичич возглавлял агентство, сотрудничающее с секретариатом обвинителя — одной из частей Международного трибунала по бывшей Югославии. Благодаря этому альянсу список обвиненных гаагским трибуналом пополнился десятью обвиняемыми — солдатами и офицерами Войска Республики Сербской и охранником концлагеря Омарска (условное название «пункт сбора») под управлением боснийских сербов, в котором содержались «представители несербской национальности», в частности, хорваты — мужчины и женщины. Потом Грегор порвал устные соглашения с секретариатом, и причиной тому называлась финансовая составляющая. Как говорят русские, работал как папа Карло, получал как Буратино.

Роскошные настенные часы с массивным позолоченным маятником показали 12.25, когда в дверь его особняка позвонили. Станичич посмотрел на монитор. Человека, который смотрел точно в объектив видеокамеры, он видел впервые.

— Dobar dan, — поздоровался с ним Грегор на своем родном языке, активировав микрофон на домофоне. — Sto zelite?

— Zdravo, — ответил гость и продолжил приготовленной фразой: — Govorite li ruski?

— Да, — перешел на русский Станичич. — Вы из России или Украины?

— Из России.

Ответом послужил щелчок замка.

Грегор секунду-другую оставался на месте, в гостиной, один угол которой был отведен под некое подобие системы наблюдения, включающее в себя переговорное устройство, монитор, тревожную кнопку. Включив тумблер Power на аудиоколонке, он вышел в холл, не забыв набросить на лицо доброжелательную улыбку.

— Здравствуйте! — еще раз поздоровался с гостем. — Меня зовут Грегор.

— Андрей, — ответил на рукопожатие грузного хорвата Маевский.

Хозяин провел его в гостиную и предложил место за длинным столом, сервированным местным вином и фруктами. На его дальнем конце нашел себе место ноутбук и аудиоколонки.

— Вина? — предложил он.

Андрей не стал отказываться, но только пригубил напиток и поставил бокал на стол.

— Вы пришли ко мне без рекомендации, иначе рекомендатель предупредил бы меня о вашем визите.

— Верно.

— Кто вам дал совет обратиться ко мне?

— Поисковая машина, — ответил Маевский. — За время сотрудничества с секретариатом вы обзавелись множеством связей, и они позволили вам вести довольно спокойную жизнь посредника. Некоторые называют вас диспетчером, и я не могу не согласиться с ними: вы действительно являетесь связующим звеном в розыскном деле. Число агентов, с которыми вы работаете, вплотную приблизилось к двадцати. Со временем вы упростили свою работу, прислушавшись к своему внутреннему голосу и опыту. Вас перестали интересовать детали дел того или другого клиента: исключительное право на личную информацию клиента вы передали непосредственно агентам, а сами довольствовались общей оценкой.

Станичич удивленно вскинул брови. Даже он сам не смог бы так коротко, но емко охарактеризовать себя.

Он обосновался в Дубровнике, этом туристическом центре Хорватии, и вел неспешный образ жизни. Его агенты не были стеснены какими-либо «военными» условностями. Они пили виски, водку, курили дорогие сигареты, играли в бильярд на деньги, не скрывая своей принадлежности к разведсообществу, но и не выставляя ее напоказ.

— Собственно, за установку связи клиента с агентом ответственности вы не несете, — закончил Маевский.

— Я заработал эту привилегию, — ответил Грегор, прикуривая тонкую сигарку и окутываясь ароматным синеватым дымом. — Когда-то я пахал, как вол. Мой дом трижды пытались поджечь, а меня убить — родственники тех палачей, которых я отправил за решетку. Я кровью и потом заработал себе имя, и оно сейчас кормит меня.

— Жить там, где работаешь, ваша мечта?

— Да. Здесь райский уголок, другого такого на земле нет.

Грегор удивился той легкости, с которой журналист вытащил из него «немного личного», о чем он никогда не говорил с клиентами.

Маевский прочел вопрос в глазах собеседника и ответил на него:

— Я ваш коллега.

— То есть…

— У меня есть клиентка, попросившая меня об услуге. У вас есть агент. У меня есть опыт переговоров, у моей клиентки такого опыта нет.

— Интересы вашего дела лежат в Хорватии?

— Исключительно в Хорватии. Мы рассчитываем на русскоговорящего агента. Еще лучше, если агент будет русским. Но рассчитывать на это…

— Характер задания?

— Поиск человека.

— Хорошо. Вы сказали, что не можете рассчитывать на русского агента. Вам повезло.

— Неужели?

— Да.

— Кто он, сорвиголова?

— Сейчас он в творческом отпуске, — ушел от прямого ответа Станичич и добавил: — У него академический отпуск. Он сдал работу и сейчас, насколько мне известно, свободен.

— Его академотпуск имеет временные рамки?

— Как и все в этом мире, — кончиками губ улыбнулся хорват.

— И все же — кто он?

— Универсал. Свободный агент, фрилансер. Воевал на стороне хорватов, выполнял задания здесь, в Черногории, даже в Италии…

— Когда и где моя клиентка сможет поговорить с ним?

— В ночном клубе «Магелланово облако». Вход свободный. Агента зовут Тим. Вы найдете его в клубе после полуночи. Я предупрежу его. Как выглядит ваша знакомая?

— Она азиатской внешности.

— О’кей. Значит, Тим легко узнает ее.

— Вы сказали, его зовут Тим? Он точно русский?

— Можете не сомневаться. Его полное имя — Тимофей. — Станичич поднялся: — Было приятно познакомиться, Андрей.

«Да, он действительно похож на диспетчера», — подумал журналист, прощаясь с хорватом. В его руках связи, и он ничем не рискует, занимаясь сводничеством. Когда узнает о смерти Лебедева, то постарается побыстрее забыть, как его имя, так и имя своего гостя, которое он произнес с небольшой задержкой.

В гостиничном номере Маевского поджидали два человека. Пространство комнаты было заполнено ревностью, помноженной на подозрительность одного из них.

— Ну, что? — спросил Биленков, едва Маевский перешагнул порог номера.

Журналист устало проговорил:

— Я отвечу так, как отвечал на этот вопрос мой отец.

— И что он отвечал?

— Ничего. Что у тебя за щеками — теннисные мячи?

— Мне надо было идти к Станичичу-чу! — со злостью сплюнул себе под ноги Биленков.

— Мы уже обсасывали эту тему, чего ты снова прицепился к ней?

— У меня руки чешутся! Вы двое, — сверкнул Виктор глазами на Ким, — будете вместе, при деле, а я…

— Придет и твой черед.

— Ты что, в очередь меня поставил, придурок?

— Остынь! — прикрикнул на него Маевский.

Биленков остывал долго, как утюг, у него из ноздрей только что пар не валил.

— А теперь извини, — продолжил Андрей, — нам с Юонг нужно выучить легенду. Лебедев или Андреасов, а еще я не исключаю, что на встречу с Юонг они придут вдвоем, раскусят девушку, если услышат фальшь в ее голосе. Она должна быть убедительной. Мы не в России. Здесь мы чужие, за нас никто ломаного гроша не даст.

— Это понятно, понятно. Ты говорил, у тебя есть пара адресов, где можно разжиться оружием.

— Я так не говорил.

— Ну, купить, какая, на хрен, разница? Пока вы тут корпите над «легендой»…

— Мы пойдем вдвоем, — поставила условие Ким. — «Легенда» — не волк, в лес не убежит.

— Идите, — махнул рукой Маевский. — Валите! Катитесь ко всем чертям! — И когда Биленков встал, прикрикнул на него: — Сядь на место! У тебя одно оружие на уме. Но зачем оно тебе, если я не приведу тебя к цели, орехи колоть?

— Теперь меня послушай. Раньше надо было «легендой» заниматься, хотя бы в пути. А вы что делали? Пялились друг на друга, вальсировали под стук колес, и все.

— Я так не думаю. Материал, выложенный на месте, усвоится быстрее и легче, на военном языке это называется «вскрыть пакет» — тебе ли этого не знать. Считай, я отрезал Юонг все пути к отступлению. Вот этим я и руководствовался. Наша задача — заманить Лебедева и Андреасова в подготовленное нами место. Мы должны создать условия, при которых окажемся в выгодном положении, а у нашего противника таких преимуществ не будет! — Маевский перехватил ироничный взгляд Билла. — Ну, и чего ты скалишься? Я не военный стратег, как ты.

— Но кое-что слышал о «пакетах», верно?

— Кое-что.

— Ты охотился когда-нибудь на хищного зверя?

— Нет.

— Чтобы заманить тигра в ловушку, в оборудованном охотниками месте привязывают козленка. Он кричит, зовет мать, но подзывает тигра. И когда тигр впивается в него зубами, когда сердце козленка начинает бешено перекачивать горячую кровь прямо в пасть тигру, кружа ему голову, и звучат выстрелы охотников. Тигр умирает в момент наивысшего наслаждения.

— Да он просто везунчик! — воскликнул Маевский. — А что охотники? У них тоже момент высшего наслаждения?

— Давай я лучше расскажу, что чувствует козленок, — снова усмехнулся Билл.

— Итак, по порядку, — серьезно заговорил Андрей, разложив на столе снимки и обращаясь только к Юонг. — Человека, который запечатлен на снимках, ты должна запомнить очень хорошо, чтобы, увидев его вживую, у тебя не осталось сомнений: он это или не он. Я понимаю, это очень трудно.

Ким взяла первую фотографию, вторую. На них был изображен полноватый мужчина лет пятидесяти пяти, лысоватый, на одном снимке он был в бейсболке.

— Колоритная фигура, — продолжал Маевский. — Я потратил массу времени на поиски такой кандидатуры, которая устроила бы нас во всех отношениях. Фигура заметная и незаметная. Работал в правительстве Москвы. После отставки столичного мэра уехал за границу, выбрав местом временного проживания Хорватию, этот чудный во всех отношениях уголок. Очень закрытая личность. Не думаю, что здесь он «открылся», скорее, наоборот, — отгородился от посторонних взглядов, причем как в прямом, так и переносном смысле. У него есть недвижимость — шато, обнесенный глухим каменным забором. Вот снимок самого дома, а это — парк, это пруд, это общая панорама. — На стол легли очередные снимки. — Усадьба не имеет собственного названия, но ее можно именовать… «шато Абакум», по имени нашего клиента. Его зовут Юрий Абакумов. Раньше усадьба принадлежала бельгийцу ван Акеру, он принимал здесь на весь летний сезон семьи с детьми, всего до шести семей. Такой бизнес, видимо, не принес ему желаемой прибыли, а перепрофилирование не входило в его планы, и бельгиец продал шато.

Закрытость нашего клиента — это наш плюс и наш козырь. У него трое детей, причем от разных жен. Одного ребенка — это пятилетний мальчик — он, насколько я выяснил, под угрозой физической расправы отобрал у одной из своих любовниц. Кто эта женщина, мне выяснить не удалось, тем более не удастся Лебедеву и Андреасову. В лучшем случае, они узнают то, что узнал я, что знаем мы. У них не будет повода усомниться в правдивости Юонг. Она представится как мать малыша, которого у нее силой отобрал Абакумов. Они предпримут попытку проверить информацию. Да, Абакумов воспитывает ребенка, имя матери которого неизвестно, плюс те детали, о которых я уже упомянул.

Третий благоприятный момент — это местоположение шато, соответствующее его статусу «загородного усадебного дома высшей аристократии», — акцентировал журналист. — То есть люди типа Андреасова и Лебедева, люди военные, агенты, они автоматически воспримут эту, по сути, крепость в качестве стратегического объекта. И когда соберут всю необходимую информацию о клиенте, они продолжат сбор данных, но уже на самом объекте. Явятся туда вдвоем, страхуя друг друга. Для нас это будет означать, что цели мы достигли: собрали эту пару в подготовленном нами месте, создав выгодные для нас условия. Все будет зависеть от Юонг, сумеет ли она расположить к себе двух этих агентов. Если все пойдет так, как я это себе представляю, на вопрос Ким «когда?» — они назовут конкретную дату. Им нечего скрывать. Наоборот, они постараются задавить клиентку объемом предстоящей и выполненной работы, выложат массу деталей. То есть возьмут клиента в обработку, закрепляя успех и, может быть, выжимая бонус. И когда они скажут: «Завтра ночью мы предпримем попытку проникнуть на объект», для Виктора это будет означать готовность номер один. У него появится шанс узнать, что чувствует тигр, терзая козленка.

— Не волнуйся за меня, — подал голос Биленков. — Мне знакомо это чувство. У тебя есть еще что-нибудь добавить? Мне лично, — уточнил он.

— Тебе лично — да. Тебе придется опередить агентов и провести рекогносцировку объекта раньше. Для чего? Для того чтобы определить оптимальное место проникновения на объект. Когда ты скажешь — они поедут по этой дороге, оставят машину за этим кустом, перебросят веревочную лестницу через эту часть ограды, — вот тогда твоя подготовительная работа будет считаться законченной. Извини за сравнение, но такие люди, как ты и эти двое, — одного поля ягоды. В тактическом плане вы мыслите одинаково. Я прав?

— В тактическом плане, — наугад ответил Биленков.

Озвучив это сравнение, журналист прошелся по лезвию ножа и тут же обжегся о злобный огонь, вспыхнувший в глазах Биленкова. Но его намек для Юонг остался неразгаданным. Рассматривая другие снимки — пятидесятипятилетнего мужчины и пятилетнего мальчика, она мысленно отвечала на вопросы одного из агентов: «Как вы познакомились?» — «Это не имеет отношение к делу. Наше знакомство осталось в прошлом. Я могу рассказать, что я жду от будущего». Он примет этот ответ, как примет и другой. А вообще это трудно — заучить легенду, жить чужой жизнью, выдавать себя за другого человека. Но она справится со своей ролью, как справился со своей частью задания Андрей Маевский. Он сделал все для того, чтобы Виктор оказался в нужное время и в нужном месте, и точно позади двух агентов. Ему останется лишь дважды нажать на спусковой крючок.

— Кстати, об оружии, — встрепенулась она.

По пути к дилеру Биленков повторял слова журналиста, прозвучавшие как успокоительное: «В Хорватии достать оружие проще, чем в Ираке». Ну, спорное утверждение, думал Виктор. Он, например, и в Москве мог легко купить ствол. Другое дело — излишки оружия, с этим не поспоришь. В странах бывшей Югославии осталось столько оружия, что с ним можно начинать новую балканскую войну.

Они перешагнули порог уютного интернет-кафе с десятком оборудованных столов, отгороженных друг от друга матовыми щитами.

— Похоже на утрамбованный офис, — вслух сравнил Виктор и, поздоровавшись с администратором, кивнул на крайний столик: — Можно?

— Да, выбирайте любой, — дружелюбно отозвался тот.

Ким села за компьютер. Биленков пододвинул к себе свободный стул и устроился рядом с девушкой. Открыв почтовый ящик, с которого журналист вел с дилером переписку, она набросала ему несколько строк, используя функцию ответа на предыдущее письмо, чтобы вся переписка с Гораном оставалась в одном файле: «Я в Дубровнике».

Ответ пришел быстро, как будто она и Горан общались через программу мгновенных сообщений:

«О’кей. Сейчас есть «аграм», «калико», «скорпион».

Биленков мысленно вставил «недостающие звенья»: хорватский «аграм», американский «калико», чешский «скорпион». Он был знаком с перечисленными дилером пистолетами-пулеметами, из «скорпиона» и «аграма» ему довелось стрелять. Последний, разработанный хорватским механиком-самоучкой, ему не понравился: тяжелый затвор, высокий подскок ствола, непомерное рассеивание пуль.

Из пистолетов дилер перечислил чешский «чи-зет-2000» и хорватский же «двухтысячник» HS. Для конкретной работы хватило бы и пистолетов, размышлял Биленков. А чем хорош пистолет-пулемет? Прежде всего, это непрерывный огонь, увеличивается количество попаданий на квадратный метр, кстати, если бы его напарником выступал журналист или, к примеру, Шевкет Абдулов, он бы выбрал пистолет-пулемет. Тот же чешский «скорпион» — хорошая штука для опеки над неопытным партнером, а в случае со специалистом это оружие упрощало работу и удваивало огневую мощь. Билл и Юонг — неразлучная пара. Каждый из них привык чувствовать под рукой пистолет. Каждый мастерски, за полторы секунды, выхватывал его из кобуры, снимал с предохранителя и производил выстрел.

Эти нехитрые расчеты помогли Биллу остановить выбор на пистолетах.

«О’кей, — ответила дилеру Ким. — Когда и где можно посмотреть товар?»

«Через час около крепости Ловриенац. Я подъеду на «Рено».

Он где-то рядом, подумал Биленков.

До крепости они доехали на такси. Собственно, это был форт, построенный, согласно поверьям, за три месяца, дабы препятствовать венецианцам в строительстве своего мощного фортификационного сооружения. Непробиваемый бастион, толщина стен которого достигала в некоторых местах двенадцати метров, на Биленкова произвел неизгладимое впечатление. Но он недолго восхищался крепостью: со стороны города, где стены были не толще метра, к форту подъехал запыленный «Рено-сценик» с тонированными стеклами и моргнул дальним светом. Из толпы в двадцать человек на этот сигнал откликнулись двое и, переглянувшись, направились к этому компактвэну.

Биленков открыл дверцу переднего пассажира и, бросив взгляд на водителя, осмотрел салон. На заднем сиденье устроился еще один человек, лет тридцати, со свежим шрамом на подбородке. Виктор составил ему компанию, предоставив Ким место впереди.

— Отъедем немного, — предложил водитель, разворачиваясь на парковочной площадке.

Хорватский язык относится к славянской языковой группе, и Биленков на слух понял эту фразу. Когда они ехали в поезде, он листал купленный у проводника русско-хорватский разговорник. Что это значит — што то значи. Понимаем — разумийем. Где это — гдйе ей то. Через двадцать минут — за двадэсэт минута. Не знаю, почему — нэзнам зашто. Виктор пришел к выводу, что хорваты — те же русские, только язык ломают, как дети.

Они отъехали от крепости метров на триста. Заглушив двигатель, водитель обернулся в кресле:

— Привет!

— Привет, парни, — отозвался Биленков. — С кем мы вели переписку?

— Со мной, — ответил водитель.

— Значит, ты Горан?

— Да.

— Товар у вас с собой?

— Разумеется. А деньги?

— На этот счет не переживай, — похлопал себя по карману Биленков, однако был вынужден вытащить одну пачку евро.

Его сосед положил себе на колени пластиковую коробку с ручкой и щелкнул замками.

— Аптечка? — сострил Билл.

— В точку попал. А вот и лекарство.

Виктор даже не притронулся к пистолету, лежащему внутри фирменной упаковки.

— «Ха-эс 2000», — скривился он. — Оставьте себе это хорватское дерьмо.

По его мнению, это был не пистолет, а натуральное потомство от скрещивания «зиг-зауэра» и «глока», хотя некоторые стрелки о нем отзывались положительно.

— Чем тебе не нравится этот ствол? — поинтересовался парень со шрамом. — У нас он пользуется спросом. Мой тесть, например, купил такой же.

«Прямо как продавец-консультант из супермаркета», — усмехнулся про себя Билл, а вслух сказал:

— У вас — это ты верно заметил. Эта пушка годится разве что для страхового агента. У нее четыре предохранителя: на задней стороне рукоятки, на спусковом крючке, как у «глока», плюс блокируется ударник до полного выжимания спускового крючка. И еще… напомни, малышка, — повернулся он к Ким.

— Блокирующий ударник при недозакрытом затворе.

— Точно. Мы не сторонники безопасной стрельбы.

— Вижу, вы разбираетесь в оружии.

— В месседже ты упомянул немецкий «пэ-девять-эс» фирмы «Хеклер и Кох». Это не шутка? Я знаю, что они состояли на вооружении Корпуса морской пехоты США и использовались с глушителями.

В этот раз сосед Биленкова положил на колени объемистый пакет из пузырчатого пластика и вынул из него образец того самого пистолета, о котором только что говорил Билл, и еще — глушитель к нему.

— Беру пару, — не задумываясь и не спрашивая цену, заявил Биленков. — Есть запасные магазины?

— Да, по паре к стволу.

— Сколько я должен?

— Три пятьсот евро за ствол. Всего — семь «штук».

Биленков вынул из кармана пачку евро, отсчитал тридцать банкнот и положил обратно в карман, остальные вручил дилеру:

— Пересчитывать будешь?

— Да.

Пока Горан перелистывал сотенные купюры, Виктор проверял оружие. Удивительно, думал он, эти пистолеты, производившиеся в Германии до 1990 года, были абсолютно новыми, недоставало разве что заводской смазки. Они были копиями тех, которые поступали на вооружение US Navy SEAL: удлиненный ствол, быстросъемный глушитель. «Красавец!» — не сдержавшись, прошептал он.

Этот пистолет не был тяжел и для Ким: вес без глушителя — девятьсот граммов, длина чуть превышает девятнадцать сантиметров. Пусть он чуть великоват для женской руки, но рукоятка его была словно анатомической, любая рука — мужская или женская, удобно вписывалась в нее. Отдельной песни заслуживал спусковой крючок, и Биленков был готов спеть ее на немецком языке. «Вот чертовы умельцы!»

Когда Маевский остался один, первое, что он сделал, это включил диктофон и тут же усмехнулся: записывающее устройство зафиксировало лишь приветствие хозяина и ответ гостя: «Здравствуйте, меня зовут Грегор». — «Андрей». Дальше был слышен только голос гостя, а хозяина — нет. Те две миниатюрные компьютерные аудиоколонки на столе в гостиной диспетчера были не чем иным, как мобильным подавителем диктофонов, и находились они на столе постоянно. Незадолго до беседы Грегор Станичич включил устройство, состоящее из маскиратора передающей и приемной колонки, выставил громкость таким образом, чтобы на диктофоне нельзя было разобрать ни слова. Маскирующий сигнал представлял речь самого Станичича, преобразованную по случайному закону, а его уровень был пропорционален громкости исходной речи. Да, точно: хорват вел разговор в сторону передающей колонки.

Москва

Подполковник Янов читал прессу с бесстрастностью автомата, проглатывая новости, как монетки. Он фиксировал сообщения о жертвах очередного теракта, гибели ребенка по вине пьяного водителя. Для него это был новостной завтрак, пища для ума — для сухого анализа, для сравнений, просто для того, чтобы приглушить информационный голод. Мир менялся, и он, подстраиваясь под него, то отставал, то опережал его.

Голова Михаила Янова ушла в тень, когда он откинулся на спинку стула, подальше от освещенного, как бильярдный стол, рабочего стола. Он закончил читать сводку происшествий в столице, и эта подборка мало отличалась от вчерашней, позавчерашней. Даже взрыв машины в городке Баумана, в результате которого погиб неустановленный пока человек, был отголоском недавнего взрыва на Рублевском шоссе…

В трехкомнатной квартире одна комната напоминала его небольшой кабинет в «Аквариуме». Только напоминала, но не копировала. В ней Михаил Николаевич готовил статьи для электронной газеты, отсюда он смотрел на мир — через распахнутый настежь монитор компьютера.

Часы показывали 9.35, когда дверь в его кабинет открылась. На пороге стояла его жена, лет пятидесяти, в джинсах и футболке.

— К тебе пришел Кравец — имени он не назвал. Я сказала, чтобы он перезвонил попозже.

— Кравец звонил по телефону? — оживился Янов. Только оживился, о волнении речь не шла.

— Нет, он звонил по домофону.

— Значит, он сейчас внизу.

— Думаю, да.

— Хорошо. Спасибо. Когда он перезвонит, скажи следующее: «Михаил Николаевич сейчас на Казанском вокзале. Вы сможете встретиться с ним у центрального входа в 10.30».

— Но ты не успеешь к половине одиннадцатого. Тебе нужно переодеться…

— Зато человек, с которым ты разговаривала, поторопится и не станет ждать меня у подъезда.

— Логично. Ты снова в деле?

— Интересно ты ставишь вопрос, — рассмеялся Янов.

— Но спросить-то я обязана.

«Не должна, но обязана», — не мог не подметить Янов. Ее насторожил не визит Кравца, а реакция на него Михаила Николаевича: быстрый, будто вынашиваемый долгое время ответ . Отсюда и разбавленная капелькой иронии тревога с ее стороны.

— Да, — ответил Янов. — У этого человека ко мне дело. Сделай мне кофе, пожалуйста.

Он всегда так говорил. Он пил только растворимый, а его не заваривают, а заливают кипятком. Был неплохой вариант — принеси кофе. Но сегодня он, похоже, этим своим «сделай» дал понять жене, что разговор окончен.

Янов опоздал на встречу с Кравцом на четверть часа, добравшись до места на метро, но это его нимало не тревожило: Кравец будет ждать его и полчаса, и час. Что для него этот короткий отрезок времени по сравнению с пятнадцатью годами забвения — капля в море.

Подполковник вошел в здание вокзала через двери, соседствующие с метро. Миновав зал ожидания, вышел через центральный вход и бросил взгляд на человека среднего роста, лет тридцати пяти, стоявшего в нескольких шагах от дверей. Да, это Кравец. Не сказать, что постаревший. Изменился, конечно. Это уже не тот молодой человек, с которым Янов встречался однажды, но ни одно слово из той довольно эмоциональной беседы не выветрилось у него из головы.

А если быть точным, Михаил Янов «в одностороннем порядке» столкнулся с Кравцом, и произошло это в коридоре нейрохирургического отделения Клинической больницы в далеком 1996 году. Он прошел мимо Кравца, в глазах которого отразилось равнодушие при виде незнакомого человека в наброшенном поверх пиджака белом халате, и у него мгновенно улетучилось желание окликнуть его и протянуть руку.

Сегодня, наконец, он сделал это:

— Здравствуй, Игорь. Вот мы и встретились.

— Здравствуйте, Михаил Николаевич. — Кравец был явно растерян. И тотчас прояснил ситуацию: — Еле узнал вас… Уже забыл, как вы выглядите.

— Дорогой рассмотришь. Прогуляемся?

— У меня машина на Каланчевской.

— Прогуляемся, — настоял Янов и сделал шаг в сторону «Большевички». Они перешли дорогу, взяв направление на Садовое кольцо. Янов возобновил разговор буквально на пороге Басманного суда. — Откуда ты узнал мой адрес? Только не говори, что из соцсетей: моего имени ты там не найдешь. Статьи я публикую под псевдонимом.

— Хотел найти — и нашел.

— Это не ответ.

— Я нашел дома телефонный справочник за 1991 год. Помните, неподъемный такой талмуд. Яновых в нем несколько десятков, но только у двоих инициалы — М. Н. Я поехал по первому адресу: Криворожская, дом 17, и не ошибся. Женщина лет пятидесяти пяти мне сказала: «Михаил Николаевич здесь больше не живет», и назвала ваш новый адрес. А вообще странно…

— Что именно?

— Странно, что серьезный разговор у нас происходит на ходу. Согласны?

— Нет. Не могу согласиться, пока ты или я не обозначим тему беседы. Пока что, можно сказать, мы треплемся.

— Ну, зачем вы так?

— Извини, если задел тебя за живое. Итак?

— Вы в курсе, что случилось со мной на берегу Яузы?

— Разумеется, я интересовался твоим здоровьем, как же иначе? Я навещал тебя в клинике, говорил с твоим лечащим врачом. Он назвал твой случай бесперспективным .

— Он ошибся.

— Да, глядя на тебя, я вынужден признать это: память вернулась к тебе. Вспомнил нашу встречу во дворе твоего дома?

— Не могу вспомнить только окончание. Хорошо помню, как вы стыдили меня: «Твой дед был военным разведчиком, а ты?» Еще вы упомянули термин «сделка кэш».

— Да. И что?

— Я предпринял кое-какие шаги.

— Мне нужно о них знать?

— Вам решать. Вчера я убрал Шевкета Абдулова…

— Так… Вот с этого места — в деталях. И давай отойдем от Басманного суда — нехорошее это место.

Кравец начал рассказ с ключевого момента — своей встречи с бывшим командиром, и на ней остановился подробно. Потом дословно передал беседу с Шевкетом Абдуловым, сделав упор на его откровениях: Кравца в отряде считали отступником, тайным агентом ГРУ, и не без оснований, — как только Шевкет произнес аббревиатуру разведывательного ведомства, в голове Игоря что-то щелкнуло.

Его рассказ занял много времени, и Янов ни разу не перебил его. Они стояли возле станции метро «Красные ворота», когда Кравец поставил точку: «И вот я здесь — с вами — снова».

— Не знаю, — покачал головой Янов, — не знаю, как к этому отнестись. Столько времени прошло.

— Лично мне отступать некуда. С вами или без вас, но мне придется рассчитаться… с командой. — Пауза. — Неужели дело, которое вы вели, закрыто?

— Как тебе сказать, Игорь? От него осталась только корка — пустая папка. Новый глава военной разведки вряд ли одобрит действия отставного офицера ГРУ. Что касается меня лично, я, конечно, не могу спустить это дело на тормозах. «Без срока давности» — вот ключевые слова генерала Лысенкова, и этим все объясняется. Легально, нелегально, на свой страх и риск, можно назвать по-всякому, я должен довести это дело до конца. Я дам тебе свой контактный телефон — связь со мной будешь держать по нему. Мой домашний адрес забудь.

Михаил Николаевич вернулся домой, и первое, что услышал — вздох облегчения своей благоверной. Если бы она задала вопрос: «Ты снова в деле?» — он был готов ответить ей с энтузиазмом: «Да, черт возьми!»

Вот чертова фраза!

Но она звучала, черт возьми, она звучала!

Янов открыл ящик стола, вынул пустую, пожелтевшую от времени картонную папку. Он был готов вложить в нее один, два чистых листа, лишь бы она не пустовала. Очень трудно объяснить чувства отставного подполковника, но он не терпел недоделок и соответственно относился к людям, которые работали спустя рукава. Мысли Янова переключились на Кравца: будет ли его работа эффективной? Без сомнения — да. Он отмел версию о его сотрудничестве с третьими лицами или конкретно с Дмитрием Жердевым: любой контакт с ним грозил Кравцу физической расправой, так как для него он был и остается агентом ГРУ.

— Я снова в деле. — Янов поцеловал жену в щеку. — Именно поэтому тебе придется прямо сейчас уехать к сестре в Рязань.

— Но…

— Я сказал: тебе придется. Когда закончу это дело, все-все тебе объясню.

— Хорошо, — сдалась она. — Мне ехать на машине?

— Пожалуй… да, — с небольшой задержкой согласился Янов. — Будь осторожна за рулем.

Проводив жену и вернувшись домой, он первым делом просмотрел обновившуюся информацию о взрыве в городке имени Баумана.

«Установлена личность погибшего в результате взрыва машины. Им оказался житель Москвы Шевкет Абдулов, 1967 года рождения, член так называемого клуба любителей внедорожников «Азимут». Машина, в которой находился труп, на момент взрыва числилась в угоне».

Янов вошел в спальную комнату и достал из компактного пистолетного сейфа наградной «патриотичный» ПМ, который ему в 1993 году вручил лично министр обороны. Он был в рабочем состоянии, тем не менее, Михаил Николаевич сделал неполную разборку: извлек магазин из рукоятки, отсоединил затвор от рамки. Единственно, не стал снимать со ствола возвратную пружину. Еще раз удивился кажущейся простоте конструкции пистолета, для него лично — оружия самообороны.

…Дмитрий Жердев снял очки и, покусывая дужку, подумал: «Что бы это значило?» Потом резче: «Что, черт побери, это значит?!» Он был готов немедленно вызвать Биленкова или этого гребаного журналиста и спросить у них, что они думают по поводу внезапной кончины Шевкета Абдулова. Но ни того, ни другого не было рядом. Еще вчера они сидели друг против друга и смотрели в окно. Один видел набегающую на вагон панораму, другой — убегающую. Они тут ни при чем. У них, можно сказать, железное алиби. У них надежные свидетели: русские леса, белорусские болота, польские ельники, венгерские холмы и равнины, хорватские нагорья. Сто, двести процентов, что Шевкета Абдулова убрал Кравец. Он же приложил руку к смерти Сергея Хатунцева. Игорь Кравец становится все опасней. Что может быть опаснее завербованного ГРУ наемного убийцы?..

Глава 6

Виртуозная работа

Дубровник

К заведению с неоновой вывеской «Магелланово облако» подошел вымокший до нитки человек лет сорока. Откинув капюшон дождевика на спину, он толкнул дверь и вошел внутрь.

Его встретила знакомая атмосфера: приглушенный фон, состоящий из негромких голосов завсегдатаев ночного клуба, фоновая ненавязчивая музыка, стук шаров на бильярдных столах. Обстановка — необычная для ночного клуба и скорее подошла бы какому-нибудь кружку, объединившему людей для отдыха за рюмкой любимого напитка и чуть хмельных бесед на различные темы: политика, экономика, искусство, литература. Одним словом — дружеский кружок.

Повесив куртку на вешалку, занятую наполовину, Тимофей Лебедев причесал свои волнистые светлые волосы и, придирчиво оглядев себя в зеркале, направился к бару.

— Добрый вечер! — по-дружески поздоровался с ним бармен по имени Дмитар. Обычно русский опережал хорвата за стойкой и здоровался с ним первым, спрашивал, как дела. Сегодня хорват оказался на высоте.

— Добрый! — ответил на приветствие Тимофей.

— Тебе как всегда — рюмку коньяку?

Лебедев кивнул, устраиваясь на стуле и оглядывая публику в зеркальной витрине. Порой кто-то из завсегдатаев клуба приводил своего знакомого — но не сегодня. Насколько он мог заметить, посторонних сегодня здесь не было.

В дальнем углу стойки, справа от Тимофея, устроилась полная неповоротливая старушенция в цветастом шелковом платье и яркой сумочкой на ремешке. Оставляя на соломинке помаду с губ, она потягивала крепкий коктейль. Не далее как два месяца назад она оказалась соседкой Лебедева за стойкой.

— Ты знаешь Петара Лалича?

— Нет. Кто он?

— А, местный альфонс. Вчера у него со мной ничего не получилось. Он злился, злился. В конце концов, хлопнул дверью и ушел. А тебя как зовут, красавчик?

— Петар.

Она хрипло рассмеялась, оценив его находчивость, и снова погрузилась в мутные воды своих переживаний.

— Кто она? — рюмкой указал на женщину Тимофей.

— А, эта… — Того, кому он адресовал вопрос, звали Кристияном, и он был из местных. — Так, одна баба из Франции, — пожал он плечами. — Приезжает сюда каждый год месяца на два, на три в поисках сексуальных утех.

— Чего она бросила якорь здесь?

— Не знаю. Может, гугл у нее не пашет. Но рука щедрая. Однажды — это я за что купил, за то и продаю — она сняла с ушей сережки с изумрудами и вдела их в уши своему молодому любовнику. Он ее удовлетворил на все сто…

— Избавь меня от подробностей — я пью коньяк, не видишь?

— У нее русские корни.

— Почему в твоем взгляде я вижу зависть?

— Были бы у меня русские корни, я бы залез на ее генеалогическое дерево: а вдруг? Вдруг я наследник ее состояния?

— Может, проще залезть на саму старуху, и черт с ее родословной?

— Не сгонять ли нам партию? — резко сменил тему Кристиян.

— Может, позже.

Хорват пожал плечами: «Как знаешь». И начал отрабатывать удар с оттяжкой, чтобы биток и шар, по которому он бил, закатывались в противоположные центральные лузы.

Знаменитая композиция «a-ha» закончилась, на смену ей из колонок зазвучала другая, не менее известная — «Солнце всегда сияет на ТВ». Под ее холодноватую мелодичность в клуб вошла молодая азиатка и растерянно оглянулась. Это она, подумал Тимофей, та женщина, о которой ему говорил Грегор Станичич. И шагнул ей навстречу, протягивая руку:

— Здравствуйте! Меня зовут Тимофей.

— Юонг. Очень приятно.

— Присаживайтесь. — Он помог ей устроиться за своим столиком.

Как-то раз клиенткой Лебедева была россиянка, проживающая в Хорватии. Он спросил у нее: «Давно живете в Хорватии?» — «Шестнадцать лет». — «Но родились вы в России». — «Я родилась в Советском Союзе». То, с какими интонациями она произнесла эту фразу, удивило Лебедева. Он уловил нотки горечи и даже боли за страну, которой уже не было. Ему стало искренне жаль женщину, скорбящую о советском детстве. Сколько ей было — пять, шесть лет, когда остановилось сердце «красного титана»? Какой образ выткался в ее сознании — умершего дедушки? Ее любовь к нему безгранична, а значит, безгранична и скорбь. Удивительно. Удивительно.

Он вспомнил операционный термин «родительский процесс» — это когда компьютерная программа запускается из другого процесса, он-то и является родительским. Возможно, скорбь ее была запущена именно таким образом, и она являлась бесчувственной, а скорее всего — бессмысленной. Для нее это все равно что носить паранджу, приняв христианство. И это сравнение ему показалось более чем уместным. Он дал себе слово поделиться с ней своими мыслями — не сейчас, не здесь, а в другом месте и много позже. Но так и не сделал этого.

Почему он вспомнил ту женщину? Потому что сам тосковал по советскому образу и подобию.

Тимофей вернулся в реальность и спросил:

— Меня вам рекомендовал…

— Оставим условности, — положила свою ладонь на его руку Ким. — Ты доверяешь Грегору?

— Ты можешь дать мне рекомендации на приобретение огнестрельного оружия, но не сможешь гарантировать, что я не пристрелю кого-нибудь: я хороший человек, но психанул, с кем не бывает? — пожал плечами Тимофей.

— Многовато текста. Боишься быть непонятым? — усмехнулась Юонг.

— Вижу, ты начинаешь разочаровываться во мне.

— Да, скука смертельная. — Она артистично зевнула и закрыла глаза. — Не вижу человека, которого мне обрисовал Грегор: фрилансер, свободный агент.

— Ты лично встречалась с ним?

— Не я, а мой доверенный, какая разница?

— Вообще-то разница есть, но черт с ней. — Тимофей немного помолчал. — В целом я не прочь подзаработать. Коплю на отель в этих местах. До старости далеко, а до инвалидности всего пара шагов.

— Гонишься за баснословными гонорарами?

— Сочетаю приятное с полезным.

— То есть за полезное денег не берешь — разумно. С таким подходом к делу ты, верно, балансируешь на грани окупаемости.

— Точно! — фальшиво обрадовался Лебедев. Пусть будет так, как думает она, ей же дешевле выйдет. Пусть играет. Но устроит ли ее работник такого плана? Была ли готова она отказаться от его услуг прямо здесь и сейчас? А если бы он запросил «баснословную» сумму с «рабочим» выражением лица, как бы она поступила?

Кто-то позвал Лебедева по имени, и он, наклонившись к Ким и бросив «извини меня, я на минутку», отошел к бильярдному столу. Юонг бросила мимолетный взгляд на его собеседника: лет тридцати, но уже с заметной проседью, и переключилась мыслями на Тимофея.

Первые отзывы о нем просились называться откликами сердца. Его стальные глаза выдавали уверенность в себе. Она вдруг представила его в грубом фартуке и с молотом. Он ударяет им по раскаленному куску железа, высекая из него искры. Позади него горн, яркий огонь которого подчеркивает его бронзовый загар. Это неожиданное сравнение с кузнецом, скорее всего, толковало силу этого человека, говорило о его несгибаемом характере, упорстве, трудолюбии. Интересно, если бы этот образ явился ей во сне, и она рассказала о нем Фрейду, как бы истолковал его знаменитый австриец? Молот в его руке олицетворяет потенцию, огонь — страсть, а искры… Что же там с искрами?

Лебедев вернул ее к реальности в тот момент, когда старик Зигмунд был готов ответить, что означают искры в ее сне наяву.

— Какого рода работу ты мне предлагаешь? — спросил он, допив свой коньяк и сделав заказ официанту принести еще рюмку.

Юонг развела руками и покачала головой: ничего сложного.

— Нужно доставить одного человека из одного места в другое. Все просто, как банковский перевод.

— Этот человек в розыске? Он на крючке у гаагского трибунала?

— Он не замешан в преступлениях. Ему нет и семи.

— Киднеппинг? Видела фильм — «Извини, детка, я не клюну на эту ерунду»?

Сердце в груди Юонг бешено застучало. Она только сейчас поняла, почему ее насторожил голос этого человека — он показался ей знакомым. Она вспомнила его, она же сопротивлялась. Как будто перед ней стали в шеренгу несколько человек, в середине — он, убийца. «Узнаешь его?» — спрашивает чей-то голос, и ей в затылок упирается ствол пистолета. «Узнаешь?» Кто-то тянет курок, щелкает шептало, между бойком и капсюлем уместилась целая жизнь. «Узнаешь?» — «Да», — скажет она, и жизнь пролетит перед ней как одно мгновение…

Нужно взять себя в руки. Но не поздно ли? Любая фальшь — это провал… задания (но к черту задание! — на кон поставлена ее жизнь). А она не просто сфальшивила, она потеряла дар речи, и ей нужно как-то выпутаться из этого тяжелейшего положения.

«Положение. Я в положении».

— Эй, ты что, привидение увидела? — как сквозь подушку услышала она голос Тимофея.

И взяла себя в руки. Даже отдала должное этому ублюдку:

— Видел фильм — «Немножко беременна»?

— А-а, вот оно что, — расслабился Лебедев. — Мой тебе совет, детка: рожать езжай в Россию.

— Меня вывернет на тебя, если ты не заткнешься. Не видишь, как мне паршиво?

Она была бледна. Руки дрожали. Так могла сыграть только беременная актриса с острым токсикозом, подумал Тимофей.

Она встретилась взглядом с Маевским и покачала головой, делая ему знак: «Не вмешивайся».

— Оу-оу! — подался назад Тимофей. — Проводить тебя в туалет?

— Нет, я прямо здесь… Шучу. Принеси воды.

— Минералки?

«Я просил минералку. А ты что купила?»

Это Виктор корчится от резкой боли в глазах.

«Я же убил его!»

«Я выстрелил ему в голову — с расстояния в один метр, считай, в упор, и кровь из раны брызнула мне в лицо. Я даже попробовал ее на вкус…»

«Все хватит! Избавь меня от деталей!»

Сейчас пригодилась бы любая мелочь, чтобы картина стала полнее.

А пока… Сто секунд — полет нормальный. Только бы этот Тимофей не связал ее обострение со своей фирменной киношной присказкой. А может, она сама дала ему подсказку, передразнив его: «Видел фильм?..» Но подражая ему даже в интонациях, она не дала зародиться подозрению. Итак — пятьдесят на пятьдесят? Не так уж и плохо.

Лебедев ушел, и Юонг смогла открыто подать знак журналисту: «Не вмешивайся!» Но если даже вмешается — что он сможет противопоставить наемнику? В этот раз у него нет под рукой заряженного обреза.

Вскоре Тимофей вернулся, и, выпив воды, она возобновила разговор:

— Ты сказал — киднеппинг, да? Но речь идет о моем ребенке.

— Это я понял. Но не о моем, верно?

— Разговор окончен?

— Не я тороплю события.

Оба взяли паузу.

Тимофей смотрел на нее, покручивая на столе рюмку с янтарной жидкостью, как если бы покручивал у виска пальцем. Она смотрела в сторону и только изредка переводила взгляд на него: по-прежнему ли он смотрит на нее.

Он изучал ее? Или смотрел, как на пустое место? Или она стала проводником для его мыслей? Или объектом, что не суть важно. Она никто, она пустое место, кореянка-невидимка.

— Так что ты решил? — первой нарушила молчание Юонг.

— Ничего. С кондачка такие дела не решаются. Это непрофессионально. Мне нужно время подумать.

«Я узнала его!» Юонг Ким не смогла сдержать себя на подступах к гостинице и побежала. Журналист тоже ускорил шаг, заинтригованный странным поведением кореянки. После встречи с Лебедевым ее как будто подменили. Сдали нервы? Она не выдержала психологической нагрузки? А ведь впереди у нее не одна встреча с Тимофеем, возможно, в компании Николая Андреасова.

Он перешагнул порог номера. Ему показалось, что Биленков за время их отсутствия даже не шелохнулся: сидел на неполных тридцати квадратных метрах в кресле, слепо пялился на плазменную панель, на экране монитора торчала картинка его главной домашней страницы. И журналист был готов поверить в то, что карта сайта и есть тотальная навигация самого Билла. Это не соответствовало действительности, но в качестве примера подходило его информационной ограниченности. Андрей Маевский смотрел на это со своей высоченной информационной колокольни.

— Я узнала его! — Ким не кинулась к Биллу, а забралась, как ребенок, на кровать. Прижав руки к груди, она повторила: — Я узнала его! Это он был тогда в нашем доме. Узнала его по голосу. Он сказал: «Детка, видела фильм: «Я не поведусь на эту ерунду?» Это присказка такая, понимаешь? Он сам сегодня подтвердил это.

— Многие говорят так…

«Этот кретин так и не избавился от своей дурацкой привычки».

Биленков допускал, что при встрече с Лебедевым Юонг узнает его, но отпускать или не отпускать ее на встречу с ним — вопрос так не стоял, потому что журналист поставил их перед фактом, использовав тактику самого Билла: он раскрыл план действий здесь, когда пути назад уже не было. Теперь Биленков сам влез в шкуру своих бывших товарищей.

— Я ждал и боялся этого… — тихо, но так, чтобы все услышали, произнес он.

Маевский напрягся: что задумал Билл?

Ким замерла, ожидая окончания той самой страшной сказки для взрослых.

И в этот самый миг Маевский разгадал замысел Биленкова, только не знал, в какую форму он его облечет, и мысленно воскликнул: «Браво! Браво, сукин ты сын!»

— Я работал в патрульно-постовой службе в Восточном административном округе. В тот вечер мы с напарником стояли на посту — на пересечении Открытого шоссе и Тагильской улицы. Было прохладно. Дорога безлюдная: 1 июня, суббота, Москва опустела на треть — дачники, рыбаки и охотники рванули на природу. Из-за поворота показались огни двух машин. Я шагнул на дорогу и жезлом показал им остановиться. Помню, «четверка» обогнала шестую модель «Жигулей», как если бы водитель вознамерился избежать досмотра или стать в этой процедуре последним. Оба водителя включили аварийки. Я подошел к «шестерке» и представился. Пассажир протянул мне удостоверение сотрудника МВД и тоже назвал себя: «Игорь Кравец, угрозыск». Я попросил открыть багажник, Кравец потребовал номер моего значка. Я отказался досматривать машину: неприятности мне были не нужны. Я предупредил водителя, что Пермская улица частично перекрыта: там велись дорожные работы. Кравец поблагодарил меня и спросил, нет ли затруднений на Абрамцевской, поскольку им нужно выехать к железнодорожному переезду. Помню, я еще удивился такой петле, но Кравец пояснил, что они едут не из центра. Я сказал, что на Абрамцевской все чисто. Они уехали, а меня не отпускала тревога. Когда нам по рации сообщили о вооруженном нападении на дом генерал Болдырева, мы поехали туда. Свидетель — машинист грейдера — сообщил, что его на Абрамцевской обогнали две легковушки: «четверка» и «шестерка», и ехали они в сторону центра. Я оставил напарника с пожарными, которые прибыли на место раньше нас, и помчался к железнодорожному переезду в надежде, что машины с преступниками задержатся там. Переезд был открыт. Я поехал прямо, наудачу, по 1-му Белокаменному проезду, в сторону Богатырского моста. Со стороны Яузы меня привлекло зарево. Шестое чувство подсказало: это горят те двое «Жигулей». Я оставил патрульную машину метрах в ста от пожара. Бандиты разбежались до моего приезда, на месте остался только Кравец. У него на берегу была припасена резиновая лодка, на которой он собрался «сплавиться» по течению. Умный ход, поскольку все дороги на этот момент были перекрыты усиленными нарядами милиции. Я застал его врасплох и направил на него пистолет. Он сказал: «Я — человек Жердева. Ты попал, брат». Я ответил, что мне насрать, чей он человек, и прочистил ему мозги, выстрелив у него над головой. И он рассказал про нападение в мелочах, упомянул даже, что не смог убить маленькую девочку и только дважды выстрелил в ее сторону… Он отвлекал меня этими деталями, а когда я понял это, чуть не поплатился жизнью: он выхватил из кармана пистолет. Я упредил его на мгновение. Через секунду выстрелил еще раз и снова попал ему в голову. Он выпустил оружие из рук и упал в воду. Его сначала подхватил водоворот, а потом и течение. Я думал, что убил его. И испугался. В общем, я решил скрыть этот факт. Во всяком случае, до тех пор, пока не выясню, кто такой этот Жердев. Оказалось, он — глава Координационного центра при аппарате президента, и чьи приказы он выполняет, было ясно из названия этого подразделения. На носу выборы, генерал Болдырев, по прогнозам аналитиков, обходит даже коммунистов и вплотную подбирается к действующему главе государства. Ровно через месяц для меня лично прояснился один вопрос об оплате: Жердев возглавил сначала аппарат президента, а потом и его администрацию.

Журналист сидел, не шелохнувшись. Биленков «допустил» только одну ошибку, назвав Ситуационный центр Координационным. Как сказал Мюллер: «Это единственный прокол: он перепутал пол ребенка, назвал дитя девочкой. А в остальном — виртуозная работа».

— А после недавнего столкновения с Кравцом я понял, как достать всю группировку исполнителей — обратиться к заказчику, — закреплял результат Биленков. — В ту июньскую ночь они нанесли ему серьезный удар: взяли деньги генерала Болдырева, понимая, что Жердев приготовил им другой расчет. Когда я сказал ему, что мне нужны только исполнители, Жердев рассмеялся. Он легко согласился на мое предложение. И в ответ предложил финансовую помощь. Я ждал и боялся, что ты узнаешь этого подонка… Прости, все эти годы я скрывал от тебя имена бандитов… Их не смогли взять по горячим следам, а потом… потом они разъехались. Лебедев и Андреасов укрылись в неспокойной Югославии. Хатунцев растворился среди мертвых, похоронив свое имя и фамилию. А Кравца я давно вычеркнул из списка живых. Понимаешь, в чем дело, дорогая: ты осталась одна. А груз ответственности, который давил на меня, не оставил мне выбора. Я сделал то, что сделал: однажды пришел в интернат и забрал тебя. Наша встреча была неслучайной. Знаешь, люди иногда случайность воспринимают как чудо. И я сказал себе: пусть для Юонг это будет чудо.

Ким утопила свое лицо в ладонях.

Журналист покачал головой, недоумевая: «Почему она поверила каждому слову Биленкова?» Нет, не так: почему она поверила ему, как себе? Да потому что он создал ее по своему образу и подобию. Он — это она. «Он и Она».

О чем не знают, того не жалеют. Тимофей вспомнил эту чертову прибаутку после беседы с Юонг Ким. Он как будто много лет прожил на Корейском полуострове, и это распространенное в Корее имя не резало слух и не казалось ему кличкой. Он узнал о проблеме Юонг, которую та пыталась решить с его непосредственным участием, и начал жалеть о своей осведомленности. Теперь он разрывался на две части. И мог дать себе предельно честный ответ: собираясь на встречу с Юонг, он рассчитывал на простое, во всяком случае, несложное задание, по-прежнему рассуждая по-военному даже в стремлении к наживе. И все это на фоне притягательного, несмотря ни на что, образа молодой женщины. У нее нет на щеке родинки а-ля Синди КроуФорд и голубых глаз, как у Сиенны Миллер, нет красивых, как у Киры Найтли, губ, волевого, как у Анджелины Джоли, подбородка, и все же она способна вскружить голову.

Конечно, на его рассуждения повлияли эмоции, чувства. Он предвидел нелегкую и нестандартную ситуацию, подразумевая под ней один из ключевых этапов работы. Немного запутанно, но проще он объясниться не мог. И подсознательно усложнил формулировку — отстраняясь от предложения, украшая его сложными моментами. Его всегда привлекала интересная работа. Ему нужны были основания для того, чтобы отклонить или принять предложение Юонг Ким.

Он позвонил ей на следующий день в начале девятого вечера — после долгой беседы со своим напарником.

— …Я слышал про этого Абакумова…

Они сидели на веранде просторного, деревенского, по здешним меркам, кирпичного дома, в сотне метрах от моря, название которому дал древний порт Адрия. Каждый день для Николая Андреасова начинался с самой короткой молитвы, которую только можно придумать: «Господи…» Это обращение к Богу было пропитано благодарностью к дивному краю, пропитанному самым качественным морским воздухом. Он ел здоровую пищу, пил вкуснейшее отборное вино. Он ложился на земле, а просыпался на небесах и снова сходил на землю. Он подумывал о собственном винограднике и небольшом винном заводе.

Андреасов за последние пять-шесть лет сильно пополнел и представлял полную противоположность своему сухопарому и подвижному напарнику.

— Я видел Абакумова дважды в городе. Один раз на Страдуне [1], около Городской колокольни, другой раз около форта. Если бы я нашел возможность задать ему один вопрос, я бы спросил: «Тебе под шестьдесят, у тебя куча бабок и всего одна любовница…»

— Почему ты решил, что у него одна любовница?

Андреасов, кряхтя, поднялся с плетеного кресла. Через минуту он вернулся на террасу с распечаткой личных данных на Абакумова, которые получил из агентурного сайта:

— Родился в Москве, учился в Ленинграде, служил в Советской армии, бла-бла-бла, член совета столичного банка, член совета по банковской политике при Правительстве Москвы. Я не знаю, как такие люди работают, но знаю, как и с кем они отдыхают. Выходит, он отдохнул только один раз, перепихнувшись с одной телкой?

— Или хорошо предохранялся.

— Но потерял бдительность с японкой. Она японка, ты сказал?

— Может, китаянка. Для меня азиаты все на одно лицо.

— На что она рассчитывает? Абакумов — «невъездной», но у него есть бабки. Свяжется с кем надо, и в России ей башку отшибут.

— Это не наше дело.

— Ты верно заметил — не наше. Но представь, что мы выкрали ребенка и передали ей. Думаю, далеко она не уедет. На нее надавят, она укажет на нас. Киднеппинг, он и в Африке киднеппинг.

— Что ты предлагаешь?

— Развести косоглазую на бабки. За ней нет ни одного солидного человека, иначе она не обратилась бы к нам. В общем, развести ее — это первый вариант, второй — выполнить только часть работы, но — честно.

— Как это? — не понял Лебедев.

— По прейскуранту. Как адвокаты: почасовая оплата. Предъявим ей объем проделанной работы, включая сбор информации и съемку объекта — днем и при луне, получим деньги, потянем время, сделаем что-то еще, потом откажемся. Небольшие деньги, но на дороге они не валяются. Не знаю, как ты, а на территории Абакумова моей ноги не будет.

— Это вариант.

Москва

Михаил Янов набрал номер телефона. Поздоровавшись с абонентом и назвав его по имени-отчеству — Александром Александровичем, попросил его о встрече.

— Приезжай ко мне на дачу, — дал согласие его собеседник.

Они встретились через сорок минут — экс-разведчик и практикующий психиатр. Хозяин, одетый в рубашку навыпуск, встречал гостя на пороге коттеджа, облицованного ракушечником, с многогранным застекленным эркером, за которым угадывался просторный кабинет.

Янов с порога попросил Шаповалова обойтись без специальных терминов, что усложнило бы восприятие. Тот охотно согласился. Проводив гостя в свой кабинет, он сел на кожаный диван, предложил Янову место напротив и начал, забросив ногу на ногу:

— Слушаю тебя.

Михаил Николаевич с минуту настраивался, вернее, привыкал к обстановке. Дом подвергся перепланировке. Рабочий кабинет раньше находился в другом крыле, а здесь была библиотека с роскошным бильярдным столом.

— Много лет тому назад я сделал одному человеку предложение.

— Женщина?

— Мужчина.

— Ты обратился по адресу. — Александр Александрович поднял руки, давая понять, что с шутками покончено, и попробовал угадать: — Речь идет о вербовке?

— Да.

— Иностранного гражданина?

— Нет. Иностранцами занимались другие мои товарищи по Управлению. Я считал этого человека…

— Пожалуйста, как-нибудь назови его, — попросил Шаповалов.

— Игорь.

— Продолжай.

— Какое-то время я считал Игоря погибшим. Но, не имея тому доказательств, не мог закрыть этот вопрос. Следственные действия привели меня в больницу, точнее, в Клинику медицинского института. Игорь попал на больничную койку с открытым ранением головы и потерей памяти.

— Ты разговаривал с его лечащим врачом?

— Нет.

— Почему?

— Интересоваться такой личностью, как Игорь, было очень рискованно или по меньшей мере неразумно. Он причастен к ряду громких заказных убийств. — Янов решил приоткрыть завесу правды. — Убийство одного «мятежного» генерала — работа группировки, в которой он состоял. Заподозрив его в связи с ГРУ, его решили убрать. Но он выжил. Так вот, оперуполномоченный из моего отдела сделал копию истории болезни Игоря.

— Под покровом ночи, прокравшись в ординаторскую?

— Так и было.

— Ну что же, выкладывай. Я-то думал, что у тебя в портфеле коньяк или водка, — то ли в шутку, то ли всерьез попенял гостю Александр Александрович.

— Так и есть. — Янов выставил на журнальный столик бутылку грузинского «Асканели», гроздь винограда, передал старому товарищу тощую старомодную папку, и тот углубился в чтение. Впрочем, «углубился» — это сильно сказано, мысленно поправился Михаил Николаевич. Психиатр пробегал глазами листы, исписанные мелким неразборчивым почерком, разом вникая в смысл целой строки или абзаца. Он походил на историка, читающего манускрипт.

Наконец Шаповалов отложил копию истории болезни и, разлив коньяк, пригубил свою рюмку. И только после этого возобновил разговор, опуская специальные термины или, лучше сказать, переводя их в доступный пониманию язык.

— Случай с Игорем — не единичный. Пациенты с таким поражением мозга и трансформацией памяти, как правило, восстанавливают в памяти события поэтапно, и тому могут способствовать мощные импульсы схожих переживаний.

— Приведи пример, чтобы я понял.

— Конечно. Например, я перехожу дорогу, рядом визжит тормозами автомобиль, под колеса которого я чуть было не угодил. И вспоминаю сходный эпизод, который как бы стерся из памяти. Из машины выбегает перепуганный или агрессивно настроенный, неважно, водитель, нетрудно понять, что он говорит мне. Это очень яркий эпизод, и он как бы затмевает следующее, не такое существенное событие. И это для больного с нарушением памяти можно считать явным прогрессом.

— Ты говоришь о событиях, о явлениях, то есть это они мощные импульсы?

— Да.

— Слова, фразы относятся к ним?

— В меньшей степени. В словах мало энергии. Можно поднести пальцы к оголенному проводу, но получить удар током можно, только прикоснувшись к нему. Другими словами, пообещать дать в ухо и дать в ухо — вещи разные, это намерения и, собственно, сам поступок. Что именно тебя тревожит, можешь объяснить?

— Понимаешь, много лет тому назад я сделал Игорю предложение.

— Ты говорил, — напомнил Шаповалов. — Речь шла о вербовке. Игорь дал согласие сотрудничать с тобой?

— Нет, — покачал головой Янов и продолжил, выдержав паузу: — Но он этого не помнит. Больше того, он уверен, что дал согласие на сотрудничество.

— «Он уверен, что дал согласие на сотрудничество», — повторил психиатр. — Значит, работая на тебя, мотивации он не понимает?

— Познать самого себя — вот мотив.

— А познать самого себя еще больше — еще один мотив. Да, я слышал эту мудрость. Ну, что же, скажи Игорю, что в практическом плане он зря старается.

— Не уверен, что это правильное решение. В словах, как ты говоришь, мало энергии.

— Тогда дождись, когда он сунет пальцы в розетку.

— Еще варианты есть?

— Нет, это последний. А ты вообще чего ожидаешь от сложившейся ситуации?

— Что Игорь в этом деле пойдет до конца.

— Ладно, — сдался Шаповалов. — Лично мне не нравятся все эти шпионские игры. Еще коньяка?..

Дубровник

Они встретились этой же ночью в том же «Магеллановом облаке». Обстановка в ночном клубе казалась неизменной: те же непрерывный гул голосов, приглушенная музыка, соударение шаров на бильярдном столе, отдельные восклицания игроков.

— Я много думал о твоем предложении.

— Да, — подтвердила Ким, — у тебя задумчивый вид.

Она освоилась в новой для нее роли и была готова дать отпор этому типу и постоять за себя. Маевский снова здесь, на подстраховке (смешно, ей-богу), но пиджак его не топорщится от обреза. Себе она говорила: «Я все больше и больше похожу на любовницу Абакумова, еще немного, и я признаюсь в связи с ним».

Ким предвидела вопрос Лебедева о предоплате и ответила категорическим отказом:

— Нет и еще раз нет. Единственное, на что я пойду, — это на поэтапную оплату.

«Мы мыслим одинаково, — усмехнулся Тимофей, — только одни и те же вещи называем по-разному». Андреасов был более точен, назвав это «графиком работы из расчета за каждый час».

— Хочешь узнать, что мы собираемся сделать на первом этапе?

— Ты как будто в привокзальном кафе, а не в ночном клубе. Куда-то торопишься?

— Да нет. — Он помолчал, понимая, что упустил инициативу. И начал откуда-то с середины: — Этапов будет несколько. Я не исключаю, что на какой-то ступени мы споткнемся и не сможем продолжить работу. Но будем надеяться, что этого не случится.

— Да, в жизни всякое бывает. Можно дать тебе совет?

— Почему нет?

— Втягивайся в работу, но не тяни время.

— Сегодня ты говоришь и выглядишь по-другому. В голосе хрипотца, на лице румянец.

— Нервы, — коротко ответила Ким. — Это все нервы. Я так хочу отомстить этой сволочи!

Лебедев многозначительно покивал. Молодая женщина говорила достаточно искренне, и ему не потребовался бы полиграф, чтобы убедиться в этом.

Сейчас ею всецело овладело чувство сильнейшей вражды. Он не мог не сбиться на свой фирменный лад, подумав: так сыграть могла только актриса, объявившая своему кровнику вендетту. И мысли о подставе пропали, словно их и не было вовсе.

— У тебя есть вопросы?

— Да, — покивал Тимофей. — Первый, от него и будем плясать: куда доставить ребенка?

— На железнодорожный вокзал в Сплите. В следующую среду.

Этот второй по величине город в стране нашел себе место на побережье Адриатики, между городами Задар и Дубровник. Он же — самая южная точка национальной хорватской дороги. «Доставить мальчика в ближайшую среду», — мысленно повторил за клиенткой Лебедев. Он точно знал, что именно по средам из Сплита прицепной вагон отправляется с поездом номер 1204 и прибывает в Будапешт в четверг. Что ж, она поставила ему условия, загнав, так сказать, во временные рамки. Придется поторопиться.

— Ладно, мы доставим мальчика на вокзал, а что дальше?

— Ничего. На этом ваша работа закончится. У меня есть план, но я не хочу раскрывать его.

— Хорошо, что он есть, — улыбнулся Лебедев.

— Итак, за что я должна заплатить?

— Мы планируем разведку местности. Я слышал про это шато, но ни разу там не был.

— Значит, встретимся завтра в это же время?

— Как раз в это время мы будем заняты.

Ким едва сдержала улыбку: «Попался!»

Половина третьего ночи. Точнее — два часа тридцать две минуты. Теперь — уже тридцать три. В эту секунду раздался повторный звонок в дверь. Если он не откроет Лебедеву (а это был он, кто же еще), тот начнет доставать его по телефону. Был еще один вариант: пристрелить гостя через окно в гостиной.

Андреасов сел в кровати, тяжело дыша. Что, приснился кошмар, или он задыхался, лежа на спине? Проклятый храп, как бы избавиться от него…

Николай сунул ноги в тапочки и, не включая света, вышел из спальни в прихожую. Она больше походила на небольшой холл, декорированный столиком, вешалкой в виде лосиных рогов, плетеной корзинкой с клюшками для гольфа, торчащими из нее подошвой вверх. У клюшки sand wedge с утяжеленной подошвой, служащей для удара из бункера с песком, была отрезана ручка, и небольшим сужением в том месте она входила в ствол шестизарядного «кольта-питона». Когда Андреасов вытащил из корзинки эту смычку и разъединил ее, в его руках оказалось и огнестрельное, и холодное (колюще-ударное) оружие.

— Кто? — спросил он, бросив взгляд на монитор системы безопасности.

— Я, Лебедь, — раскрыв рот, проговорил надтреснутым механическим голосом маленький черно-белый человечек.

Андреасов потыкал толстым, как сарделька, пальцем по клавишам пульта, набрав четырехзначный код, и отдельно — расположенную клавишу ввода. И подумал: «Было бы неплохо, если бы вместо Лебедя за дверью оказался обслуживающий банкомат клерк с мешком денег».

— Пришел узнать, который час? — проворчал он, впуская припозднившегося гостя.

Лебедев не прошел дальше гостиной и сел за столик, стоящий вплотную к стене и походивший на ресторанный. Андреасов был вынужден устроиться напротив, положив револьвер перед собой.

— Что случилось? — поторопил он гостя и не сдержал тяжелого вздоха: ночь была потеряна безвозвратно. Это Тимофей — сова и ночью бодрее, чем утром. Андреасов же… что-то вроде ожиревшей вороны, зевавшей круглые сутки.

Лебедев ответил не сразу, причем вопросом на вопрос:

— Ты вспоминаешь ту переделку на Лосином острове?

— На каком острове?.. Ах, да, — наконец сообразил Николай. Открыв холодильник и выпив ледяной минералки, он продолжил: — Ну, если ты групповое убийство называешь переделкой…

— Так вспоминаешь или нет? — настаивал Тимофей.

— Так, иногда отдельные моменты всплывают перед глазами. Но совесть меня не мучает, если ты об этом.

— Нет, совсем нет. Знаешь, последние события напомнили мне о нашей последней спецоперации, — дважды акцентировал Тимофей, — в которой, как сказал Билл, мы вырезали сердце российской демократии.

— Постой, последние события — имеешь в виду смерть Шевкета?

Об этом лично Андреасов узнал из электронной прессы и постарался побыстрее забыть. На свете много хороших вещей, зачем думать о плохом?

— В последнюю очередь, — ответил на вопрос Тимофей. — Шевкет проиграл свою жизнь в покер.

— Или выиграл смерть.

— Или выиграл, какая разница? Я даже не хочу копаться в этих «азартных» деталях.

— Так что тебя тревожит? Случайные сомнения?

— Наверное, да. Нам предстоит разведка местности, возможно, мы проникнем на территорию шато, где обосновался наш клиент с детьми и «бабками». Ведь Абакумов прослыл богачом и коллекционером драгоценных камней, верно? Дальше нас ждет основная, активная часть операции. Понимаешь, наша последняя спецоперация в составе опергруппы отличалась от предыдущих: мы взяли деньги, чего раньше не делали. Акция носила характер вооруженного грабежа. И деньги эти стали платой за наше молчание, нашими подъемными и начальным капиталом в нашем деле.

Андреасов подался вперед. Он понял, куда клонит его напарник. Он видел мешки с деньгами в доме человека, который относился к классу «денежных мешков». Фактически Тимофей предложил напарнику вернуться в хорошо забытое прошлое. Именно сейчас, когда дела покатились под горку, а в голову пришли мысли о перепрофилировании, замаячил на горизонте шанс как бы начать все с нуля, с того самого цокольного этажа генеральского дома. Тогда они ушли, залив все уровни объекта кровью. Сегодня, поднакопившись опыта, они могут избрать менее жестокий путь, но главное, что вскрылось в эту минуту, — они остались прежними: наемными убийцами, собранными в спецгруппу.

— Эта клиентка, как ее зовут?

— Ким, — напомнил Лебедев.

— С ней-то что делать?

— Здесь столько людей пропадают… — пожал плечами Тимофей. — Можно вложить в ее руку пистолет, но прежде убить ее. А это значит, нам нужно серьезно подготовиться к операции. Завтра ночью снимем план местности. Может быть, даже проникнем на территорию. Днем я отдохну, а ты прокатись вокруг имения.

— Если возьмем куш, разбежимся? — помолчав немного, спросил Николай. — Не будем же мы вместе до старости. Мне надоело играть в «хорошиста». Я не тот, за кого себя выдаю. Да и ты тоже.

— Давай, давай. Мне нравится, когда ты плачешь. — Лебедь похлопал товарища по плечу и вышел из дома.

Тихо, как змея, покачал головой Андреасов. С этой минуты с ним нужно держать ухо востро.

23.17. Биленков отметил время на своих «командирских» часах, к которым питал слабость. Он походил на гончую, только что не припадал к земле, двигаясь по кругу. Порой он казался Ким волхвом — это когда поднимал голову и читал звездную карту. Для него всякая материальная вещь превратилась в ориентир — и эти «одичавшие» кусты жасмина, и вот эти — кизила.

— Здесь! — прошептал он, добавив про себя: «Если я их чему-то научил, то машину они оставят здесь, в пятидесяти метрах от дороги, а к шато подойдут пешком». — Почему? Потому что вот она, идеальная точка проникновения на объект, — указал он рукой на замок. — Проникновение не с тыла, что означало бы оставить без внимания фронт — центральную и прилично освещенную часть дома, а сбоку, находясь на грани света и тени, с возможностью даже вдвоем контролировать три четверти здания в самом начале пути. С противоположной стороны — такая же картина, но с той стороны нет удобного съезда, нет мало-мальски пригодных мест, чтобы скрыть машину. Там газон, следы на котором привлекут внимание обитателей дома. Я могу назвать еще двадцать причин…

Светила луна — так же ярко, как и тогда, возле другого загородного дома. Биленков распалился, по сути дела, он рассказывал о проникновении в дом генерала Болдырева.

Виктор балансировал на грани — если он был прав, а он так и считал, то Лебедев и Андреасов появятся здесь с минуты на минуту. Если чему-нибудь у него научились, они хотя бы раз проехали днем по этой дороге, или два — когда возвращались назад. Самый глубокий сон у человека наступает под утро, разумеется, не у каждого, но вряд ли эта парочка фрилансеров станет дожидаться утра. К тому же они должны разобрать клиента на косточки. Абакумов наверняка не страдает чутким сном, поскольку не относится к людям, одержимым будничной суетой. У него море положительных эмоций, влияющих на его сон, — его дети, его крепость, его новая жизнь, далекая от чиновничьей суеты.

Ах, какой молодец этот журналист! — не мог сдержать похвалы Биленков. Суметь прямо «в яблочко» подобрать в качестве «приманной утки» такой совершенный экземпляр!..

Наконец вдали показались светящиеся фары машины — неяркие, как будто горели вполнакала. Автомобиль приближался с включенным ближним светом, хотя встречного транспорта на дороге не было.

«Тише… Гаси огни… Прижимайся. Включай правый поворот и сворачивай. Смелее, смелее — здесь съезд. Все, выключай сигнал. Глуши двигатель».

Лосиный остров. Воспоминания о той ночи свежи, как будто это было вчера.

Незнакомая машина остановилась в том месте, на которое часом ранее указал Биленков. Водитель свернул с дороги, выключив зажигание и заранее приоткрыв дверцу, чтобы не выдать себя даже щелчком замка. Так думал Виктор, поскольку не расслышал в звенящей тишине ни звука, и тишина продолжала давить: одну, две, три минуты… И вдруг в тридцати шагах впереди он различил два силуэта…

Этот шато походил на мрачную крепость из фильмов ужасов, в котором последователи доктора Франкенштейна проводят неслыханные по своей жестокости эксперименты над невинными жертвами. Так подумал об этом месте Николай Андреасов. Свет в окнах на втором этаже навевал мысли об угасающей жизни; они казались глазами умирающего.

— Думаю, свет горит в спальне на втором этаже, — шепнул товарищу Лебедь. Ему удалось достать план замка, он нашел его в архиве одного из рекламных сайтов. Когда замок принадлежал ван Акеру, тот размещал рекламу и подробный план сдаваемых помещений. В одной из свежих заметок Лебедь нашел полезную для работы информацию: шато внутри охраняли псы породы доберман, а какие у них зубы и какие куски мяса они способны заглатывать, Тимофей знал очень хорошо.

Он достал из ранца пузырек и, пропитав тряпку жидкостью, перебросил через забор, после чего тонко и достаточно громко посвистел. Четвероногие охранники отреагировали моментально, показав выучку: не издавая ни звука, они помчались к месту вторжения чужака. Вот они, за этой кирпичной кладкой, повизгивают от запаха самки, трутся о тряпку, лижут ее, хватают зубами, выпускают, тянут друг у друга.

Лебедев вынул из ранца веревочную лестницу с закрепленным на одном конце якорьком и забросил ее на забор. Потянул, и острые лапки якорька, скользнув по гладким кирпичам, нашли выемку между ними и надежно закрепились в пазу. Преодолев половину пути, он распластался на гребне забора, усыпанного битым стеклом. От порезов его спасла плотная одежда и наколенники.

— Подай кувалду, — шепнул он Николаю.

Приняв от товарища этот ударный инструмент, перед которым не устоит даже крепкая дубовая дверь, и взяв его за кончик рукоятки, отпустил. Кувалда упала по ту сторону забора…

— Давай, — шепотом поторопил Лебедь Андреасова, зорко вглядываясь в каждую деталь во дворе дома. Отсюда ему было лучше видно то самое окно в спальне, и он различил решетку на нем…

А в это время Виктор Биленков пристально наблюдал за всеми их действиями.

Вот Лебедь распластался на гребне забора и буквально считывает информацию с каждого предмета во дворе. Андреасов схватился за лестницу, но пока что медлит.

Каждый из них поглощен своим делом, или одно дело поглотило их, неважно. Они достигли той степени сосредоточенности, которая и называется ошибкой, и ее невозможно спрогнозировать.

Биленков впился глазами в спину Андреасова: пока эта жирная свинья карабкается по лестнице, он успеет пару раз обежать вокруг замка, не то что приблизиться на расстояние выстрела. И расстояние это будет таким, что проще попасть, чем промахнуться.

Он сделал знак Юонг: «За мной» и первым покинул благоухающий жасмином участок.

Путь до забора — ровная травянистая площадка, натуральный грин — только без лунки и флажка, а Ким превратилась в кедди. Идеальные условия. Тем не менее, Биленков остановился, припав к земле, и жестом усадил рядом Юонг. Его беспокоила одна вещь: какого черта эти идиоты экипировались как на боевое задание? Или он что-то упустил? На кой хрен они взяли с собой кувалду? И вдруг все стало понятно. Это он навел боевиков на дом. Из слов Юонг они выдернули то, что все эти годы сидело у них внутри. Горбатого могила исправит. Собственно, вот на этом шаге, когда до Андреасова оставалось несколько метров, можно было разворачиваться и вызывать полицию. Хорватские полицейские постреляют их, как свиней. Но если тот же Лебедев останется в живых, он даст показания против Юонг, и цепь замкнется на Маевском, контактировавшим с диспетчером этих ублюдков.

Журналисту хорошо. Он сейчас обеспечивает алиби всем троим. В его номере играет музыка, официант принес ужин на троих и услышал записанный на магнитофон диалог мужчины и женщины из маленькой гостевой комнаты. На ресепшене не видели, как Юонг и Виктор покинули гостиницу: они вылезли через окно в номере Маевского.

Но черт с ним, с журналистом. И с полицейскими тоже. Просто Биленков сбился на вечно сомневающегося Маевского, который в любом плане найдет слабину и заразит сомнением других. Виктор приехал сюда с целью, а цель — это место, куда нужно попасть. Цель — это выбритый затылок Андреасова и чуть посеребренный висок Лебедева.

«Ты только подстраховывай меня, детка».

Андреасов с трудом поднялся по веревочной лестнице, но не смог, как его более подвижный товарищ, зацепиться за гребень забора еще и потому, что Лебедев мешал ему. Но он же и помог, протянув ему руку, и их руки сцепились в замок.

Биленков был в четырех шагах от этой пары «альпинистов», один из которых тянул другого к себе. Он выстрелил Андреасову точно в затылок. Тот обмяк, но руки товарища не выпустил. И, как ни сопротивлялся Лебедь, на гребне удержаться не смог. Он упал на партнера, из горла которого хлынула кровь, и только теперь смог высвободить из замка руку. Приземление было мягким, и Лебедь сориентировался быстрее, чем его противник во второй раз нажал на спусковой крючок, — скатился с тела в противоположную от забора сторону, чтобы буквально не вклиниться между стеной и трупом и не превратиться в неподвижную мишень. В нижнем партере он провел красивую подсечку, закручивая себя на манер брейкдансера, сбил одного противника, но остался один на один со вторым, щуплым и низкорослым, вооруженным пистолетом с глушителем. Лебедь поднялся с земли эффектным приемом, бросив ноги вперед. Его противник поднял руку, намереваясь выстрелить на опережение, но Лебедев не собирался вставать в полный рост, и пуля просвистела у него над головой. И только в этот момент он распрямил ноги, превратившись в снаряд, головой врезался в грудь Юонг и уже через секунду оказался на ней. Сорвав с нее лыжную маску, с издевкой произнес:

— Надо же, кто у нас тут! — и наотмашь ударил ее кулаком в голову.

Казалось, он видит спиной. Все еще гибкий и сильный, он ударил ногой назад, не глядя и попал Биленкову точно в грудь, тот мгновенно оказался на земле. Выбив у него из рук пистолет, Лебедь схватил его одной рукой за горло, а другой сорвал маску с лица. Тимофей, вероятно, не узнал бы родную мать, которую не видел пятнадцать лет, но Билла узнал сразу. Воспользовавшись его замешательством, Виктор открытыми ладонями ударил его по ушам. Лебедев на несколько мгновений оглох и ослеп, как будто у его ног разорвалась светошумовая граната. Он потерял способность слышать, но не соображать и тут же распластался на противнике, придавив его своим весом, и запрокинул голову для решающего удара в лицо…

В этот раз Юонг Ким быстро пришла в себя. И первое, что ощутила, — это рукоятку пистолета. Она метнулась к Лебедю, свободной рукой схватила его за волосы, не давая возможности нанести Виктору разящий удар, и, приставив отяжеленный глушителем ствол к его затылку, прошипела:

— Видел фильм — «Девушка из моего кошмара»?

И спустила курок пистолета…

Москва

Кравец проснулся в половине восьмого, позавтракал бутербродом с колбасой. У него не было привычки читать газету, хотя и сохранилась тяга к печатным изданиям. Он завтракал, анализируя прожитый день и вспоминая, что ему снилось, и начинал планировать наступивший день. Только потом включил компьютер.

Его домашняя страничка в обозревателе — новостное интернет-издание, работающее круглосуточно, освещая мировые и внутрироссийские новости. Его сразу привлекла статья под названием «Наши — там».

«Сегодня около часа ночи в пригороде Дубровника была предпринята попытка покушения на экс-чиновника московской мэрии Юрия Абакумова.

Наша справка:

Абакумов с семьей уехал за границу в декабре 2010 года. В январе 2011 года власти Хорватии подтвердили, что Абакумов подал прошение на получение вида на жительство, «обосновав его инвестициями в капитал одного из хорватских банков» (сумма не уточняется) и наличием в этой стране недвижимости. Кроме замка, возведенного близ Дубровника в 1863 году, Абакумов владеет недвижимостью в Англии, имеет активы в зарубежных банках. Является владельцем коллекции ювелирных изделий.

По одной из официальных версий следствия, преступников было четверо. В результате возникшего между ними конфликта двое были убиты из огнестрельного оружия. Полиция обнаружила у них пистолеты фирмы «SIG-Sauer» с глушителем, холодное оружие. Также сообщается о специальном снаряжении, в частности, кувалда, крюк с тросом.

Вторая версия — предотвращение покушения на Юрия Абакумова специальными агентами хорватской полиции — самими полицейскими не отрицается, но и не комментируется.

Личности преступников установлены. Это Тимофей Лебедев и Николай Андреасов. Оба имеют двойное гражданство. В Хорватии, получившей независимость в 1991 году, проживают с августа 1996 года. По неофициальной информации, они — агенты хорватских спецслужб, принимали активное участие в розыске персонала концентрационного лагеря Омарска…»

Вот сейчас, не сходя с места, Кравец мог раскрыть это дело: либо позвонив по контактному телефону, либо ткнув в ссылку автора статьи и назвав имя убийцы двух «наших» агентов. Если Биленков успел сесть в поезд, его снимут в Будапеште, возможно, на самой знаменитой по «Восточному экспрессу» станции. Или по запросу хорватской полиции его арестуют на польской или белорусской границе, если он воспользуется машиной. Другой, самый быстрый вид передвижения Кравец вычеркнул из короткого списка: Биленков не переносил полетов на воздушных судах, и, как следствие, для него, как оперативника, это стало большим минусом.

Так звонок или месседж? Но в этом случае он потеряет надежду еще раз взглянуть в глаза Билла. Нет, он не пожалел о том, что отдал его в руки Хатунцева — ему хватило бы и мертвых глаз Биленкова. Однако он увидел тусклый, как донышко грязной бутылки, блеск глаз Старого Хэнка.

«Ты посчитай ему».

«Посчитать?.. А, вот что ты имел в виду…»

Интересно, успел Хэнк досчитать хотя бы до десяти? И вообще интересно, как сумел Биленков выпутаться из сложнейшей, считай, безвыходной ситуации? «Вряд ли я когда-нибудь узнаю об этом», — вздохнул Кравец.

«Инцидент» у стен шато произошел в ночь со вторника на среду. А, согласно расписанию поездов, именно в среду с вокзала в Сплите отправляется поезд с прицепным вагоном. Время в пути — почти трое суток. Время прибытия… Хорошо, что Кравец посмотрел расписание поездов. В справке было указано, что поезд Сплит — Москва прибывает в субботу днем на Киевский вокзал. Что же, есть время подготовиться к встрече.

В Москву они возвращались втроем, четвертого пассажира в купе не было. Юонг была задумчива, часто выходила из купе и подолгу смотрела в окно. Биленков обратился к журналисту с несвойственным ему пафосом: «Будем уважать ее чувства: она переживает убийство человека». Услышав его, Юонг только усмехнулась. И чтобы больше не слышать вздора, в дальнейшем плотно закрывала за собой дверь купе. В один из таких моментов Маевский задал Виктору вопрос:

— Почему ты презрительно относишься к генералу Болдыреву, с дочерью которого сожительствуешь? Ты ни разу не назвал его по фамилии или имени, только Лесником и при этом высокомерно морщился.

— «Папа с Марса, мама с Венеры», — презрительно усмехнулся Биленков. — В школе она училась под именем Нелли Ким, в честь нашей прославленной гимнастки. Дома ее звали ее настоящим именем — Юонг. Об этом знали только близкие Лесника, они же принимали этот факт в штыки. Когда он женился во второй раз, и детей должна была воспитывать северная кореянка, они отвернулись от генерала. Другая причина «отвращения» — страх. Они не поддерживали его революционных взглядов. И не ошиблись, ориентируясь на ощущениях: власть не простила ему «инакомыслия». Так девочка стала никому не нужной. На нее только что не надели железную маску, буквально заточив в интернат для трудных детей.

— И ты спас ее из заточения.

— Мы уже говорили на эту тему, не забыл?

— Помню, разговор не получился: ты схватил меня за грудки, защищая честь Юонг. Ты прав — она переживает убийство. Но тебя она убьет без сожаления, если узнает правду.

— Скорее бы доехать… — скрипнул зубами Биленков.

Журналист оставил его одного и присоединился к Ким в коридоре. Но через минуту вернулся, закрыв за собой дверь:

— Ты сказал, что работал в ОВД Восточного округа.

— Так и есть.

— Не думаю, что ты выдумал постовых, которые остановили вашу группу возле Лосиного острова, очень убедительно это прозвучало. Я хочу спросить: не сталкивался ли ты с тем лейтенантом?

— Было дело, — усмехнулся Биленков проницательности журналиста. — Он узнал меня и не выдержал моего взгляда. Опустил глаза и больше не поднимал их. Может быть, он подумал о том, что я ради контроля за ним взвалил на себя бремя участкового. Наивный. Но больше он боялся людей, которые стояли за мной.

— Он не погиб в аварии, не утонул в озере?

— Письмо, — многозначительно поднял палец Биленков. — Я подумал о письме, которое он, может быть, завещал вскрыть после его смерти. Он трус, а после него хоть потоп, понимаешь? Уверен, он на место происшествия прибыл тогда последним. Этот лейтенант — кусок дерьма, зачем его трогать? Кстати, не подскажешь, в каком месте ты спрятал свое письмецо? Не в почтовом ли ящике? — И Билл хрипло рассмеялся.

Глава 7

Последний негодяй

Москва

Пистолет Кравец хранил дома — в фолианте. В этой толстой книге он лезвием вырезал углубление в форме пистолета и поставил ее на видное место, не задаваясь вопросом, надежен ли тайник. Охотничий карабин хранился, как и положено, в сейфе, и это было легально приобретенное им оружие. Другого он не имел. Можно, конечно, обратиться за помощью к Янову, но в этом вопросе он хотел остаться независимым.

Игорь открыл сейф и вынул карабин. Этот «вепрь-380» с коротким стволом был сделан на заказ. Кравец выкупил его в охотничьем магазине (клиент от заказа отказался), заплатив за него тридцать тысяч рублей. Сейчас, когда он безжалостно отпилил приклад, оставляя только рукоятку, карабин потерял в цене и качестве, но выиграл в другой категории: стал компактным, разворотистым, сохранив при этом свою убойную силу.

Получившийся ходовой карабин по длине как раз уместился в спортивную сумку. Кравец перекинул ее через плечо и вышел из дома. Его путь лежал на Киевский вокзал, на который сегодня в четверть первого прибудет поезд из Хорватии.

У него был другой вариант: дождаться Биленкова около его дома, но он не хотел дать ему ни минуты на раздумья, на раскачку, на восстановление, поскольку все эти процессы начнутся в ту минуту, когда Биленков ступит на перрон московского вокзала, — потому что дорога утомляет…

К тому же Билл мог привести Кравца к Жердеву, и это стало ключевым фактором в выборе места встречи. Кравец считал себя сильным человеком, а у сильного человека много врагов.

Игорь лез в логово зверя, в самое страшное в его представлении место, что-то вроде предубойного цеха. У него был выбор — снова оказаться в бегах, но он гнал эту мысль прочь. Сегодня или никогда. Или со щитом, или на щите.

Во рту пересохло. Как будто за ним уже закрылись двери предубойного цеха и открылись другие, за которыми обрывались крики приговоренных к смерти животных и людей.

Ад.

Нет сил это терпеть.

Игорь приготовился к сегодняшнему дню… как невеста к помолвке. На нем был новый джинсовый костюм, голубая рубашка, удобные и разношенные ботинки на мягкой подошве, в новой кобуре — старый пистолет. Что-то новое, что-то старое, что-то голубое… Как в старинной английской примете.

Он оставил свою «Ауди» на попечение парковщика между двумя туристическими автобусами на Киевской улице и не посчитал плату слишком высокой. Ведь девяносто процентов пассажиров выходят через центральные двери вокзала, и у него был шанс сесть на хвост Биленкову на своей машине.

Кравец посматривал на табло и прохаживался по перрону. Его трудно было узнать: темные очки, кепка, надвинутая на глаза. Минуты понеслись вскачь: объявление о прибытии поезда, оживление в стане встречающих, носильщиков с тележками и зазывал на такси.

А вот и он — Виктор Биленков собственной персоной. Игорь сжал прорезиненную рукоятку ножа. Как хрупка человеческая жизнь… Чтобы забрать ее у Биленкова, достаточно дождаться момента, когда он окажется на шаг дальше своего противника, подставляя ему спину. Он успеет шепнуть ему на ухо: «Это я, твой бывший товарищ», и вонзит ему под ребра острый, как меч самурая, нож. Дальше придется расталкивать толпу, и, может быть, он даже доберется до выхода. Но на всем пути его, как голливудскую звезду, будут снимать видеокамеры: одна, другая…

Он поквитается с ним, но не сейчас — позже. Билл давал ему надежду — шел в нужном Кравцу направлении, к центральному входу. Но, как оказалось, и со спины его трудно взять, его заслоняла хрупкая спина девушки. Нет, она не прилипла к нему, а шла позади на таком расстоянии, что подобраться к Биленкову, не оттолкнув ее, просто невозможно. Держала оптимальную для маневра дистанцию: заслонить клиента, сблизившись с ним, сбить его с ног, развернуться, выхватить пистолет… Этот способ назывался пассивной оборонной инициативой. «Грамотная, сука!» — выругался Кравец, впервые увидевший ту, о которой немало прочел на сайте агентства «Он и Она», и глаза которой преследовали его по ночам.

По левую руку от Биленкова — незнакомый Кравцу человек. Кто он, попутчик агентов? Точно, попутчик: отвечая на телефонный звонок, он за руку попрощался с Биленковым и остановился на перроне. Кравец, проходя мимо, мельком глянул на него. Но и быстрого взгляда хватило, чтобы в безвольном подбородке, густых бровях и капризной нижней губе распознать человека с податливым характером.

Обладая оперативным складом ума, Виктор Биленков предвидел очередной приказ Жердева, и тот прочтет его, глядя поверх головы своего подчиненного: «Журналист должен исчезнуть». Прошло время, и приказы Жердева уже перестали отличаться прямотой. Он до сих пор остро переживает опалу и очень, очень боится скатиться еще ниже, поэтому, чтобы удержаться «на плаву», готов на все… Он похож на преступника, за которым гонятся все полицейские города, — знает, что его поймают, но будет бежать до последнего…

Журналист должен исчезнуть. Что ж, отдал ему должное Биленков, Маевский неплохо поработал на добыче информации в случае с Сергеем Хатунцевым и отлично справился с заданием в Хорватии (по сути дела, он спланировал операцию, а Виктор и Юонг были лишь исполнителями). Он никак не проявил себя в деле устранения Шевкета Абдулова, но черт с ним. Важен другой вопрос: что конкретно журналист может нарыть на Кравца? Ничего. Кравец — тень, отступник. Нужно было избавиться от такого кадра сразу после ликвидации полковника Джиганшина, где он проявил себя с не лучшей стороны, даже Старый Хэнк заметил: «Такой хоккей нам не нужен», а до этого сравнил Игоря с фотографом… И в этом свете Биленков вдруг пожалел подполковника Янова: тот совершил ошибку в выборе агента. Но понять офицера ГРУ можно: он находился в глубоком цейтноте — еще неделя, и он не смог бы завербовать никого, поскольку группа распалась.

Биленкову показалось, что приговор Андрею Маевскому прозвучал в день их знакомства, в кафе, и был он обернут в следующую фразу: «Детали одного дела тебе расскажет Виктор». Оказалось, Маевский знает больше, чем он сам, но это ничего не меняло. Эта сволочь в открытую пялится на Юонг, ведет подготовку к шантажу: «Если твой человечек узнает правду, он убьет тебя и слезу не уронит». Сволочь! И он готов был придушить журналиста в любую минуту.

Они спустились в камеру хранения. Биленков забрал из ячейки багажную сумку и, убедившись, что все свертки на месте, застегнул «молнию». Машинально похлопал себя по карману: удостоверение с отметкой о праве ношения служебного оружия было на месте, во внутреннем кармане пиджака.

«Шевроле» они нашли там, где и оставили — во дворе дома на «Киевской». Вряд ли к сотням царапин, которыми Хэнк расписался на джипе, прибавилась хоть одна.

Юонг заняла место переднего пассажира, открыв сумку, развернула пакет и стала переодеваться.

— Что ты делаешь, детка? — привычно обратился к ней Виктор.

— Переодеваюсь. Мы же едем к Жердеву?

Виктор ответил не сразу. Он занял место водителя, положил руки на баранку и, постукивая по ней пальцами глядя вперед, спросил:

— Ты хочешь отомстить?

Ким молча пожала плечами.

— Вот видишь, ты не знаешь ответа. У меня дед на фронте погиб, но у меня нет желания пристрелить канцлера. Мой отец упал с башенного крана — и в лепешку. Мне что, открыть охоту на прораба или на инженера по технике безопасности? В тебе нет чувства мести, а если оно и есть, то крохотное, как уголек, так зачем его разжигать? Конечно, ты можешь сказать: а что там со справедливостью? — Виктор завел машину и, дав двигателю немного прогреться, выехал на Киевскую. — Справедливость похожа на женскую логику: о ней говорят, о ней пишут в глянцевых журналах, а на самом деле ее не существует. Борцы за справедливость либо сходят с ума, либо кончают жизнь самоубийством.

— Это ты сказал?

Виктор довольно улыбнулся и утвердительно кивнул.

— И про женскую логику ты?

— Нет, про женскую логику сказал Хичкок. Я лишь сравнил ее со справедливостью.

— Ну, и куда же мы едем, ты так и не сказал. — Откинув барабан служебного револьвера в сторону ствола, Ким одним движением зарядила его пятью патронами, соединенными между собой пластиной, и убрала револьвер в поясную кобуру. — А ты почему не берешь оружие?

— Там, куда мы направляемся, оружие не нужно. Помнишь тот дом, снимки которого мы видели в Интернете и даже черкнули пару строк продавцу? Тебе же он понравился, правда?

Биленков был тверд, как скала. Даже если его сейчас срочно вызовет Жердев, Виктор пошлет его куда подальше.

— Ты собрался купить дом?

— Мы, малыш, собрались его купить.

— Ты прав, — поцеловала его в щеку Ким. — Я не хочу смерти еще одного человека, с меня хватит и этого Тимофея. Забудем об этом, дорогой.

Кравец не ожидал, что пара, за которой он неотступно следовал, свернет к камерам хранения. Они забрали какую-то сумку, скорее всего, с оружием. Хороший, но предсказуемый ход.

Очередная неожиданность поджидала Игоря уже на улице. Он метнулся было к своей машине, чтобы последовать на ней за такси, однако, как выяснилось, Биленков и его спутница оставили свою машину во дворе. Этот ход тоже можно было предугадать, и Кравец с неудовольствием покачал головой: он мог сто раз подготовить машину к взрыву. А вот теперь, когда Билл завел ее, время терять не стоило. «Ауди» выехал со двора вслед за «Шевроле» и поравнялся с ним. Игорю хватило выдержки пропустить вперед две машины и только потом пристроиться в хвост иномарке. Он даже задрожал от волнения: неужели так может повезти?

Сделав полукруг по Садовому кольцу, они выехали на Краснопрудную, за ней «зачастили» Русановская, Стромынка, Большая Черкизовская, наконец — Щелковское шоссе. Кравец похолодел: «Шевроле» ехал в сторону парка Лосиный остров. Что забыл там Биленков? Решил взглянуть на дом Лесника, освежить воспоминания? С какой целью? «А может, заметил слежку? Но откуда он знает, что именно за рулем «Ауди» я? Не эффективней ли было отвезти меня на берег Яузы?»

«Шевроле» остановился в конце Вербной улицы — далеко от дома Лесника, и Кравца отпустило. Он проехал мимо, в сторону автозаправки, бросив взгляд в зеркало заднего вида: дверцы джипа открылись, выпуская пассажира и водителя перед металлической дверью привлекательного во всех отношениях дома.

Игорь неплохо ориентировался в этом районе. Немного западнее этого места — Бабаевский пруд, граничащий с Гальяновским кладбищем. «Сюда бы Старого Хэнка», — помянул он старшего товарища, достал из багажника спортивную сумку и, перекинув ее через плечо, неторопливой походкой направился к дому. В любую секунду он был готов освободить ее от тяжести карабина, но гораздо быстрее у него получится выхватить пистолет, лежавший в глубоком кармане джинсовой куртки. Свое лицо Кравец прятал за мобильным телефоном, делая вид, что ведет беседу:

— Да… Ага…

В это время Биленков довольно громко сказал в микрофон домофона:

— Это Виктор Биленков. Я бы хотел посмотреть дом. Я… мы вели переписку, вы помните меня?

«Ах, вот зачем ты здесь!» — подумал Игорь.

Голос бывшего командира группы был лишен каких-либо нюансов: ни картавый, ни хриплый, ни низкий, ни высокий, обычный мужской баритон. Он сотни раз слышал его во сне, и вот он наконец-то прозвучал наяву.

Буквально прикованный к переговорному устройству, Биленков бросил на прохожего лишь быстрый взгляд, продолжая говорить:

— Конечно, мы зайдем вдвоем.

Игорь отчетливо различил и эти слова. «Удача к удаче», — решил он. Он убьет Билла за высоким забором (отличный вариант избежать лишних глаз). Игорь не сомневался, что сегодня наконец-то коснется грудью огрубевшей и потемневшей от ветров финишной ленты…

Два щелчка прозвучали одновременно: язычок замка и курок пистолета. Ствол уперся в затылок кореянки.

— Не дергайся, Билл! — осадил командира Кравец. — Я сохранил привычку подчиняться тебе. Что мне сделать — перешагнуть через твою подругу или подтолкнуть ее в спину?

— Подтолкни ее, — тотчас отозвался Виктор.

— Вперед! — Кравец сильнее надавил стволом в спину Юонг Ким. — Оба вперед. И без глупостей, Витя, или я вышибу твоей подруге мозги.

— Как вышиб их полковнику Джиганшину? Мне тебя, сучонка, надо было сдать в тот же вечер…

В глазах Кравца померкло…

С надвинутой на глаза шапочке он выдвинулся вперед и, передернув затвор помпового ружья, прицелился Джиганшину в плечо… В нем вдруг взыграло любопытство: способна ли пуля двенадцатого калибра отчленить руку от туловища? В его глазах полковник военной разведки предстал в виде подопытной лягушки… Выстрел. Кравец не смог отпрянуть, и лицо, и руки его забрызгало клочьями одежды и кровью. Ему пришлось выстрелить еще дважды, только тогда смертельно раненный полковник затих. Он лежал с распахнутыми глазами и открытым ртом. Кравец ботинком поправил нижнюю челюсть, но, как только убрал ногу, она снова отвалилась… Он повернулся к товарищам, но не увидел в их глазах одобрения. Почему — это же его первый взнос в команду, он показал себя и прочее?.. Почему командир группы качает головой?..

Образы товарищей по команде рассеялись, как туман. Все призраки ушли туда, где им самое место.

— Вперед! — повторил Кравец, тряхнув головой и избавляясь от «кровавых мальчиков в глазах». И сильнее надавил пистолетом на спину Ким.

Он отчетливо вспомнил, как на перроне она заслоняла своего партнера, автоматически выполняя охранные функции. Кравец имел дело с двумя вооруженными профессионалами, и как дальше обернется дело, он сказать не мог.

Перехватив пистолет левой рукой, Игорь нащупал правой жесткий ремень на талии Ким. Чтобы вынуть пистолет из кобуры, ему пришлось едва ли не обнять девушку. И когда его рука обхватила рукоятку пистолета, кореянка резко опустила свою и, в свою очередь, обхватила запястье противника. Не давая ему опомниться, развернулась и наклонила голову, чтобы не получить пулю. Затем также резко ослабила хватку, коротко, без замаха, ударила Кравца в подбородок и двумя руками сильно толкнула его в грудь. Падая, Кравец выпустил свой пистолет, но сумел выставить вперед сумку. Левая рука держала ее за ремешок, а правая нырнула внутрь и обхватила рукоятку карабина. Со стороны казалось, что он защищается от выстрела, и Ким тотчас поплатилась за это. На ее губах застыла улыбка, адресованная Виктору, перед которым она встала живым щитом.

Кравец нажал на спусковой крючок, винтовочная пуля, пробив материю сумки, прошла точно вдоль вытянутых рук Юонг и попала в середину груди. Пуля летела долго — почти шестнадцать лет — и все же нашла свою цель. Ким упала спиной прямо в объятия Биленкова. Он держал ее в руках, когда Кравец, не вынимая карабина из сумки, выстрелил ему в голову.

Он и Она лежали на залитой кровью площадке. Игорь поднял свой пистолет и, убрав его в карман, покинул этот дом.

Кравец позвонил Янову по номеру, который тот ему дал возле станции метро «Красные ворота».

— Здравствуйте, Михаил Николаевич! Это Игорь.

— Здравствуй. Что-нибудь случилось?

— Да, Михаил Николаевич, случилось: я закрыл список .

— Ты закрыл список… Кажется, я тебя понимаю. Где ты сейчас?

— Возле вашего дома.

— Я же предупредил тебя: забудь мой адрес! — Пауза. — Хорошо, поднимайся. Сейчас открою дверь.

Тяжелая подъездная дверь щелкнула замком. И подалась тяжело, как будто изнутри ее удерживали несколько человек.

Янов встречал гостя на площадке.

— Жена должна приехать с минуты на минуту, — словно посетовал он.

— Меня вы не ждали?

— Ладно, не цепляйся к словам. Проходи.

Они обменялись рукопожатиями. Янов усадил гостя за стол.

— Чаю?

— Выпил бы кофе.

Едва хозяин вышел из зала, Кравец встал и открыл дверь в спальню. Времени на обыск у него не было, так что он положился на свое чутье: несколько секунд вслушивался и принюхивался к атмосфере спальни, представляя двух пожилых людей, которые ровно в десять ложатся в кровать, гасят светильники, пультом выключают телевизор и синхронно засыпают.

Другая дверь вела в кладовку. Он заглянул и туда, обнаружив там образцовый порядок… «Соленья, варенья. Знаешь, чем угостить». Третья комната была рабочим кабинетом хозяина квартиры.

— Так ты говоришь — закрыл список? — Янов поставил на стол две красные кружки с кофе.

— Да. И еще — я хотел сказать вам спасибо.

— Вот как? За что же?

— Благодаря вам я вспомнил все. Даже как мы попрощались. «Сотрудничая с нами, — сказали вы, — ты получишь и деньги, и иммунитет от преследования».

— Ты послал меня куда подальше, — покивал Янов. — Ты остался верен банде и не принял мое предложение. Память — ты взял на вооружение ее провалы и на них построил свою игру. Ты остался один. Где тебе искать поддержки? Конечно, ты вспомнил обо мне и явился героем, забытым, законсервированным агентом ГРУ. А теперь послушай, чего ты не знал и не мог знать. Ты — ноль, пешка в моей игре. Я пометил тебя пахучим веществом, предприняв шаги к твоей вербовке. Перевел стрелки с главной фигуры на тебя, на пешку, а Жердев пропустил этот ход. Он все это время контактировал с настоящим агентом, который втерся к нему в доверие, сообщив ему о твоем контакте со мной, и эта информация не могла не подтвердиться. Мы поставили цель — доказать причастность вашей группы к убийству Джиганшина — и добились ее.

Янов взял со стола папку и повернул ее титульной стороной к Кравцу. «Без срока давности», — прочел тот. Из папки выпал какой-то листок, и он поднял его. Однажды он читал эти строки…

— Вижу, ты узнал эту бумагу. Ты нашел ее в тетради Хатунцева. Это мой агент подбросил тебе информацию на Шевкета — чтобы ты нашел и убрал его. Поэтому он не убил тебя на кладбище, когда ты любовался трупом Хэнка.

Кравец насторожился. Выхватив пистолет, он направил его на подполковника:

— Кто ваш агент? Ну!

— Обернись, и ты увидишь его.

— Только медленно, — посоветовал за спиной Игоря журналист. — Я хорошо стреляю. Старый Хэнк подтвердит это. Брось пистолет на пол!

Кравец выполнил приказ и медленно повернулся.

Он где-то видел этого человека… Да, это тот самый «безвольный» попутчик Биленкова. Не с Яновым ли он говорил по телефону? Скорее всего, так. Он спешил к нему с докладом.

Неосознанная, какая-то немотивированная злость обуяла Кравца. Он смотрел в дуло пистолета в руке журналиста, но обращался к тому, кто был у него за спиной:

— Да, это я убил Джиганшина! Я отстрелил ему руки, а потом выбил ему мозги. А эти идиоты, которых вы называете моими товарищами, смотрели на меня, как на исчадие ада! Как будто я переоценил свой вклад в команду. Я сделал выводы и стал «помягче»: не стал убивать девчонку, хотя ее глаза выпрашивали пулю. И снова не угодил Биленкову: «Почему ты не убил девчонку?» Я впал в ступор: какого черта ему еще надо? Где та середина, которой он от меня добивается? Да, я вспомнил все, только тебе, подполковник, этого не сказал.

— Да, ты искусный притворщик, только тебя это уже не спасет. Сейчас сядешь и напишешь, как ты убил Шевкета Абдулова и Виктора Биленкова.

— Да они отморозки. А что вы скажете насчет косоглазой? Стрелял в нее я, но убили ее вы.

Маевский спустил курок, не задумываясь. Кравец опустил голову, как будто разглядывал входное отверстие на груди, а потом рухнул на пол. Андрей смотрел на последнего негодяя. Тот был мертв, гарантированно мертв, но, кажется, он вот-вот воскреснет…

К реальности его вернул голос Янова: — Уходи, Андрей, быстро! Обо мне не беспокойся — у меня есть что сказать следователям. — Он взял из рук журналиста пистолет и, сняв трубку телефона и набрав «02», снова поторопил Релизера: — Уходи. Сейчас твоя безопасность напрямую зависит от доверительных отношений с Жердевым. Имени его я, конечно, не назову, а с тобой свяжусь обязательно.

Никогда еще в квартире Михаила Янова не было так людно. И эту дикую, на его взгляд, картину он назвал «Живые и мертвые». Правда, мертвый был один и лежал пока что в том положении и на том самом месте, где застигла его смерть. И в этой связи он вспомнил, что слово «релизер» толкуется, например, как «освободитель», а английское выражение Death the Releaser переводится как «смерть-избавительница»… Следственные действия продолжались уже порядка полутора часов, а старший оперативной группы — грузный майор с тонкой полоской усов — только сейчас предоставил Янову «расширенный формат объяснения», короткие ответы он уже давал.

— В мае 1996 года я, расследуя дело об убийстве полковника ГРУ Джиганшина, обратился с предложением о сотрудничестве к человеку, который, согласно агентурным данным, являлся членом группировки, совершившей это жестокое преступление. Я предложил Кравцу иммунитет от преследования, но он отказался. Через месяц я нашел его: он лежал в клинике — с огнестрельным ранением головы и потерей памяти. Кравец пошел на поправку спустя шестнадцать лет, и проявилось это следующим образом: он стал убирать своих товарищей. Мне он сообщил, что это он убил Шевкета Абдулова, обгоревший труп Абдулова нашли в городке Баумана. Я же пришел к выводу, что убийство Абдулова он только посчитал делом рук своих, поскольку недоброжелателей у последнего было немало: Абдулов был профессиональным игроком в покер. И вот Кравец пришел ко мне домой с очередным признанием: он убил Виктора Биленкова и его делового партнера Юонг Ким. Заодно решил убрать и меня. Защищаясь, я выстрелил в него из наградного пистолета.

— Коротко и емко, — проговорил старший оперативной группы.

— Да, именно это качество ценил во мне начальник военной разведки Лысенков.

— Лысенков? Он президент Союза ветеранов спецназа? Я тоже в спецназе служил.

— Он был президентом Союза ветеранов военной разведки.

— Ну, все равно наш человек, — улыбнулся майор.

К нему подошел оперативник и, показывая на техталон и водительское удостоверение, изъятое у Кравца во время обыска, указал за окно:

— Все сходится. «Ауди» принадлежит Кравцу. В машине мы обнаружили карабин с отпиленным прикладом. Похоже, из него недавно стреляли, и в магазине недостает двух патронов.

Майор связался с кем-то из своих коллег по телефону и доложил:

— Мы нашли его. Нет, его труп. Давнишняя история, потом в ней покопаемся. У тебя есть приметы нападавшего? Так, выше среднего роста, лет сорока, одет в джинсовый костюм, в руках была черная сумка. — Майор, сощурившись, смотрел в это время на труп Кравца. — Да, похоже, это он. Что ты сказал?.. Да, это прикольно. — Прервав связь с коллегой, он повернулся к Янову и поделился с ним, но только затем, чтобы проследить за его реакцией. — Кравец убил только мужчину, женщина с огнестрельным ранением доставлена в больницу. И знаете, что интересно? На ней был бронежилет. Она была вооружена, это несмотря на то, что всего пару часов назад сошла с поезда Сплит — Москва-Киевская.

Майор только теперь решил посмотреть папку с интересным названием: «Без срока давности». В первую очередь его заинтересовала история болезни пациента, во вторую — досье на Шевкета Абдулова.

— Кравец принес вам эти бумаги?

— Только досье на Абдулова. Историю болезни Кравца выкрал в клинике мой агент в конце 1996 года. И это единственный порочащий мою репутацию поступок. Я дам вам контакт с психиатром — Александром Шаповаловым.

— Он член Союза психиатров России? Простите, меня иногда заносит. Продолжайте.

— Когда после долгой паузы ко мне явился Кравец, я посчитал нужным проконсультироваться у Шаповалова. Он дал мне кое-какие рекомендации и пролил свет на… темную историю болезни Кравца.

— Он предложил вам держать боевое оружие под рукой?

— Я — военный разведчик и знаю, где держать оружие.

Янов впервые за эти неполные два часа облегченно выдохнул. Он слукавил перед этим бодрым майором: он был пожилым военным разведчиком и чертовски устал от этого затянувшегося на долгие годы дела, которое, честно говоря, не чаял довести до конца. Он был готов попросить майора воспользоваться телефоном, чтобы позвонить Лысенкову. («Тому самому? Ну конечно! Он свой парень!») Но звонить рано: дело еще не закрыто. Дело еще не закрыто.

Вместо эпилога

Привет от Старого Хэнка

Месяц спустя

12.30 — это обычное время по средам, когда Дмитрий Жердев оставлял офис, садился в свою машину и отдавал команду водителю: «В аэропорт». Скоро этой практике придет конец: не далее как вчера министр транспорта предложил его кандидатуру на пост гендиректора «Шереметьево», и совету директоров аэропорта останется только утвердить его. Андрей Маевский до метра изучил этот маршрут: Тверская, Ленинградский «дублер» и одноименный тоннель, Шереметьевское шоссе… Максимально быстро до второго по величине аэропорта можно добраться за сорок минут, до станции метро «Динамо», с учетом пробок в этот час, — минут за пятнадцать, это пять километров пути.

Маевский позвонил Жердеву и, поглядывая на подъезд офиса, дожидался ответа.

— Здравствуйте, Дмитрий Михайлович! Андрей Маевский вас беспокоит.

Жердев наверняка знал, кто его беспокоит, и в эту минуту, наверное, подумывал — убрать номер журналиста из контактов или заблокировать его?

— Да, слушаю.

— Вы не сильно заняты? Я бы хотел поговорить с вами.

«Сильно занят» — прозвучало по-колхозному. Жердев ответил тем же:

— Сегодня я сильно занят. — И добавил: — К сожалению. Завтра в десять тебя устроит?

В эту минуту дверь открылась, и Жердев увидел абонента. Когда в последний раз он ретировался от неудобного собеседника, он и сам не помнил. Но вот сейчас это желание — развернуться и скрыться за надежными дверями офиса — было таким острым, что он едва переборол его. Ему ничего другого не оставалось, как пойти навстречу журналисту и сделать знак водителю, наделенному функциями телохранителя: «Все в порядке».

— Андрей, какое у тебя дело ко мне? — Жердев вздернул рукав пиджака и посмотрел на часы: — Видишь ли, я еду в аэропорт.

— В аэропорт? Может быть, тогда подбросите меня до «Динамо»?

— Почему нет?

Дмитрий Михайлович сел в машину, дверцу которой предусмотрительно открыл водитель, Маевский устроился в «Мерседесе» без посторонней помощи. В салоне было прохладно и уютно, как в затемненной комнате. Едва водитель занял место за рулем, Жердев предупредил его:

— Нужно будет остановиться у «Динамо».

В этом предупреждении прозвучало в первую очередь недовольство журналистом, поставившим Жердева перед фактом. Конечно, он мог отказать ему, а точнее, перенести встречу на завтра. Только зачем, когда все вопросы можно решить за десять минут.

Водитель проехал прямо по Тверской около километра и развернулся. За окнами снова замелькала панорама главной столичной улицы.

— Слушаю тебя, — поторопил Жердев журналиста.

Тот не заставил себя долго ждать.

— Помните, я рассказывал, как подбросил Кравцу информацию на Шевкета Абдулова?

«Господи!..»

— Нет. Напомни.

— Я вложил распечатку в дневник Сергея Хатунцева.

«Свежее решение».

— Да, что-то такое припоминаю.

Жердев помассировал виски, буквально ожидая прибытия головной боли. Он хотел все побыстрее забыть. Какого черта журналист бередит его память?

— На следующий день я вернулся и забрал дневники из вагончика: шесть тетрадей, по сорок восемь листов в каждой. Они в этой коробке.

Маевский вынул из пакета картонку, сделанную как на заказ: точно по размерам стандартной тетради. На ум Жердеву пришло слово «посылка».

Он взял верхнюю тетрадь и брезгливо поморщился: блеск дерматиновой обложки показался ему «нездоровым», как будто человек, которого он когда-то знал, вытирал об нее руки. Тетрадь лежала обложкой кверху, и Жердев открыл последнюю страницу.

«Начало восьмого, — прочел он. — Еще один долбаный вечер! Достало воронье!..»

Другая страница: «А его сын — законченный педик».

— Я должен это читать?

— Там есть и про вас.

«Мерседес» к этому времени влился в поток машин на Ленинградском проспекте. До метро «Динамо» осталось два километра пути. «Скорее бы доехать», — мысленно поторопил время Жердев.

— Хорошо. Я прочту. На досуге. — Он отложил коробку, как если бы отгородился ею от журналиста. Чтобы не молчать, спросил, как чувствует себя Ким.

— Неплохо, — ответил Андрей. — Знаете, совсем неплохо. Ходит по магазинам, ездит на машине.

— Правда?

— Да. Ее спас бронежилет. Но ранение все равно оказалось серьезным: пуля застряла в грудине. Мощная такая кость, — постучал он себя в грудь.

— Андрей, я далеко не дурак. Эти тетради — только предлог к встрече. Говори прямо — чего ты от меня хочешь?

— Прямо, так прямо. Вы — без пяти минут гендиректор аэропорта. Вам не обойтись без опытного пресс-секретаря.

«Ах, вот оно что…»

Журналист ничуть не изменился с тех пор. При первом контакте он попросил денег, сейчас буквально требует должность. Ну, не хочет он быть простым журналистом или даже простым редактором! «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!»

Жердев решил поставить точку сейчас, чтобы не ставить ее завтра. Ответ его был категоричным:

— Эта должность занята. А вот и метро «Динамо».

— Да, да, остановите вот здесь, — попросил Маевский. — Рядом с «тахо» с женщиной за рулем.

«Как он сумел разглядеть водителя?» — удивился Жердев. Впрочем, Маевский отвлек его от этой мысли. Выйдя из машины и глянув на часы, он сказал:

— Как раз вовремя. Спасибо, что подбросили. Наверное, мне стоит попрощаться с вами, Дмитрий Михайлович.

Жердев, поймав в панорамном зеркальце вопросительный взгляд водителя, кивнул: «Поехали». Машинально взял в руки тетрадь, пролистал ее большим пальцем, как будто мог прочесть хоть слово. «Здесь есть и про меня? В какой форме это записано? Да какая разница!»

Он опустил стекло и через щель выбросил на дорогу одну тетрадь, взял из коробки другую и в недоумении уставился на циферблат электронных часов. На них отобразились три ноля и шестерка. Теперь 5 … 4 … 3 … 2 … 1 …Ничего…

Маевский сел в машину в тот миг, когда в трехстах метрах впереди раздался глухой взрыв.

— Давно ждешь? — спросил он Ким.

— Нет, только что подъехала. Боялась опоздать. Ты все дела сделал?

— Да, — ответил Андрей. — Может, я сяду за руль?

— Нет, я справлюсь, — сказала Юонг, трогая громадный «тахо» с места.

— Не торопись — впереди затор.

— Да? Я ничего такого не вижу.

— Говорю тебе — затор. Взорвался «Мерседес» с двумя пассажирами.

«Давай, давай, рассказывай мне сказки, — подумала Ким. — И еще о том, что взрослые — такие странные».

Примечания

1

Страдун — главная улица исторического центра города Дубровник.

Content

Михаил Нестеров
Возмездие: никогда не поздно

Вместо пролога Шесть разгневанных мужчин

Глава 1 «Два билета на дневной сеанс»

Глава 2 Убить генерала

Глава 3 В этом миллениуме

Глава 4 Хозяин тайги

Глава 5 Направление на запад

Глава 6 Виртуозная работа

Глава 7 Последний негодяй

Вместо эпилога Привет от Старого Хэнка

Примечания