Холли Блэк

Красная перчатка

Посвящается одной маленькой белой кошке.

Она пришла к нам на порог как раз тогда,

когда я начала эту серию романов, но прожила очень недолго.

Мы по ней сильно скучаем.

ГЛАВА 1

День сейчас или ночь — не знаю. Девчонка встает и идет к выходу. Неимоверно короткое серебристое платье шуршит при ходьбе, словно новогодняя мишура. В дверях номера она оборачивается.

Как ее зовут? Не помню, хоть убей.

— Ты ведь расскажешь обо мне папе-консулу?

— Конечно.

У девчонки по щеке размазалась помада, но я ничего ей не говорю — слишком уж сильно ненавижу в тот момент и себя, и ее заодно.

Мой отец в консульстве не работает. И не отстегивает каждой встречной девице по сто тысяч баксов на благотворительные гастроли по Европе. Я не сотрудник телестудии и не отбираю участниц для «Топ-модели по-американски». Дядя мой не менеджер «U2». Я не унаследовал сеть отелей. И нет у нашей семьи никаких алмазных рудников в Танзании. Я и в Танзании-то не был никогда. Просто матушка все лето выдумывала разные истории и пускала пыль в глаза всем встречным блондинкам. Надеялась, что я забуду Лилу.

Но я не забыл.

Лежу, уставившись в потолок. Мама проснулась и ходит в соседней комнате.

Ее выпустили из тюрьмы пару месяцев назад, и, как только окончились занятия в школе, она увезла меня в Атлантик-Сити. Здесь мы мошенничаем: заселяемся в какую-нибудь гостиницу, едим и пьем за их счет, а если начинают требовать денег, просто-напросто переезжаем в следующий отель. Мастеру эмоций кредитные карты без надобности.

Я размышляю обо всем этом, и тут дверь между нашими номерами открывается:

— Милый, завтракать будешь?

Мать совсем не удивляется, что я валяюсь на полу в одних трусах. Ее черные волосы заколоты и убраны под шелковый шарф (всегда такой надевает, когда ложится спать), халат, прихваченный из предыдущей гостиницы, плотно облегает пышную фигуру.

— Нет, просто выпью кофе. Сейчас заварю.

Поднимаюсь и топаю к столику, где на пластмассовом подносе разложены пакетики с кофе, сахар и порошковые сливки.

— Кассель, сколько раз тебе объяснять: нельзя это пить. Туда могли подсыпать метамфетаминов.

Хмурится. Мама всегда переживает из-за каких-то нелепостей: не доверяет гостиничным кофеваркам, мобильникам. А вот из-за обычной полиции не переживает ничуть.

— Лучше я закажу по телефону, пусть принесут сюда.

— Они точно так же могут подмешать туда метамфетамины.

Но она не обращает на мои слова никакого внимания: возвращается к себе и звонит в обслуживание номеров.

— Заказала тебе яичницу с тостами. И сок. Знаю-знаю — ты сказал, что есть не хочешь, но сегодня тебе понадобятся силы. Я нашла для нас очередного простачка.

Улыбка у нее выходит такая широкая и заразительная, что я почти готов улыбнуться в ответ.

Вот такая у меня мама.

Хотите — верьте, хотите — нет, но в Атлантик-Сити продают журналы под названием «Как живут миллионеры» или, например, «Миллионеры Нью-Джерси». Там печатают статьи про разных престарелых богачей, которые хвастают своими особняками и прочим имуществом. Не знаю, кто такие журналы читает, но для мамы это просто находка. Вроде как специальный каталог для аферистов.

Про Клайда Остина она вычитала именно там: Клайд шел сразу же после репортажа о ненавистнике мастеров губернаторе Паттоне и его резиденции Драмтвакет. Писали, что, несмотря на недавний развод, Остин все еще может позволить себе частный самолет и панорамный бассейн с подогревом, а путешествует всегда в сопровождении двух породистых борзых. Еще у него дом в Атлантик-Сити, и он иногда любит сбежать на часок-другой из офиса — поужинать в ресторане «У Мортона» и поиграть в блэкджек. На фото — плотный коротышка, похоже, он делал недавно операцию по пересадке волос.

— Надень что-нибудь грязное, — командует мама, сидя за столом возле зеркала.

Она трудится над новой парой ярко-голубых перчаток: прорезает на пальцах крошечные незаметные дырочки, чтобы можно было дотронуться до жертвы.

— Грязное?

Я развалился на диване в ее номере с чашкой в руках. Пью уже третий кофе со сливками. Хотя тост я тоже съел.

— И мятое. Ты должен походить на отчаявшегося бездомного бродяжку.

Мама начинает расчесывать вьющиеся пряди, одну за другой. Потом будет мазаться кремом и красить ресницы. Часами обычно прихорашивается.

— Какой у нас план?

— Я позвонила в «У Мортона», назвалась его секретаршей и сказала, что забыла, на какое время заказан столик. В журнале так прямо и написано, в каком ресторане он обычно ужинает. Правда, здо́рово? Они поверили. Столик заказан на сегодня, на восемь.

— И когда ты туда звонила?

— Где-то пару дней назад.

Мать пожимает плечами и аккуратно подводит глаза черным карандашом. Врет или нет — непонятно.

— Посмотри-ка в полиэтиленовом мешке около моего чемодана.

Ставлю на пол кружку и встаю. Достаю из пакета капроновые колготки и кладу перед ней на стол.

— Это не мне, а тебе.

— Хочешь, чтобы я походил на гламурного бездомного бродяжку?

— Ты их наденешь на голову. — Мама поворачивается и нетерпеливо машет рукой, словно растолковывая очевидные вещи непонятливому дурачку. — Если все пойдет, как задумано, я тебя потом ему представлю как своего сына.

— Похоже, у тебя действительно есть план, ты все тщательно продумала.

— Да брось. Через неделю начнутся занятия, неужели ты не хочешь развлечься напоследок?

Спустя несколько часов мы идем по набережной. Мама цокает позади каблучками, белое платье раздувает теплый летний ветерок. Декольте на платье такое, что кажется, ускорь она шаг — грудь точно вывалится наружу. Как-то неловко обращать внимание на такие вещи, но я же не слепой.

— Помнишь, что делать?

Жду, пока мать поравняется со мной. Золотистые перчатки и такая же, в тон, сумочка — наряд получился ого-го. Раздумала, наверное, надевать те голубые.

— Нет, забыл. Расскажи-ка мне в сто тысяч первый раз.

Гнев, как грозовое облако, затмевает мамино лицо, ее взгляд становится тяжелым.

— Да помню все, мам, — я стараюсь говорить примирительно. — Иди лучше вперед. Не нужно, чтобы заметили, как мы разговариваем.

Мать ковыляет на своих каблуках к ресторану, а я облокачиваюсь об ограду и смотрю на океан. Точно такой же вид открывался из пентхауса Захарова. Вспоминаю, как Лила повернулась ко мне спиной и глядела на черные волны.

Надо было сказать, что я ее люблю. Тогда бы это хоть что-то значило.

Когда мошенничаешь, самое сложное — выжидать. Часы тикают, ладони потеют от напряжения, мысли разбредаются в разные стороны. Ты весь на адреналине, готов действовать, но нужно только ждать.

Отвлекаться нельзя, иначе все пойдет прахом. Так учила мама.

Наблюдаю за входом в ресторан и нащупываю в кармане скомканные колготки. Отрезал от них кусок ножом, еще в номере.

Не отвлекаюсь, слежу за прохожими и мамой, которая невероятно медленно прогуливается, соблазнительно покачивая бедрами. Неизвестно, сколько придется ждать. Честно говоря, план может вообще не сработать. Когда мошенничаешь, надо брать на заметку сразу нескольких простачков и искать среди них нужного. Того самого, которого и получится обвести вокруг пальца.

Проходит около двадцати минут. Мы держимся на расстоянии друг от друга. Мама занимается тем, чем обычно и занимаются добропорядочные женщины на вечерней прогулке: выкуривает сигарету, подправляет помаду, делает вид, что звонит по мобильнику, который, на самом деле, одолжила у меня. А я клянчу у прохожих мелочь. Уже три с половиной доллара заработал, протягиваю руку за очередным четвертаком, и тут из ресторана, покачиваясь, выходит Клайд Остин.

Мама направляется к нему.

А я подпрыгиваю и бросаюсь к ней, на ходу натягивая на голову колготки. И никакие они не прозрачные, черта с два. Я почти ничего не вижу, поэтому быстро бежать не получается.

Кто-то громко вскрикивает. Ясное дело: от парня с колготками на голове добра не жди. Настоящий стереотип, вернее, даже архетип злодея.

Пробегаю мимо мамы и выдергиваю у нее сумочку.

Она тоже начинает кричать:

— Грабят! Помогите! Помоги-и-и-те!

Нелегкая задача: надо бежать, но медленно. Пьяный пузатый коротышка, в животе у которого булькает мартини, должен суметь меня поймать.

— Пожалуйста! Помогите! Кто-нибудь! Он украл все мои деньги!

Еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

Почти сталкиваюсь с Клайдом, подставляюсь ему. Надо отдать маме должное: она совершенно права — мужчинам нравится чувствовать себя рыцарями без страха и упрека. Остин хватает меня за руку.

Поддаюсь и падаю.

Неудачно получилось. Может, колготки виноваты, а может, просто потерял равновесие: как бы то ни было, я со всей силы ударяюсь об асфальт. Одна перчатка порвалась. Руку разодрал, коленки наверняка тоже — они даже онемели.

Роняю сумочку.

Подняться не успеваю — Клайд бьет меня прямо в затылок. Больно. Надеюсь, мамочка оценила мои старания. Вскакиваю и бегу со всех ног. Стаскиваю с головы мерзкие колготки и мчусь без оглядки прочь, в темноту.

А Клайд Остин остается и с видом героя-победителя возвращает прекрасной даме золотистую сумочку.

Остается и глядит в ее полные благодарности прекрасные глаза.

Остается и пялится на ее грудь.

* * *

Мама с ликующим видом достает из мини-бара бутылку шипучего итальянского вина, а я поливаю руку пенящейся перекисью водорода. Щиплет ужасно.

— Пригласил меня выпить завтра вечером. Я сказала, что угощаю, ведь это самое малое, чем я могу его отблагодарить. А Клайд отказался наотрез и заявил, что угощает он, ведь мне пришлось пережить такой ужас. Правда, многообещающее начало?

— Конечно.

— Заберет меня отсюда в шесть. Как думаешь, ждать его полностью готовой или пригласить в номер пропустить стаканчик, пока я прихорашиваюсь? Встретить его в халате?

Я морщусь в ответ.

— Не знаю.

— Прекрати. Ты неправильно все воспринимаешь. Дело есть дело. Кто-то должен нас обеспечивать. Нужно платить за твою распрекрасную школу, Баррону нужно выплачивать заем. А Филип сейчас в любой момент может остаться без работы.

Мама укоризненно смотрит на меня, как будто хочет напомнить, из-за кого именно у Филипа неприятности с боссом, главой преступного клана. Будто меня совесть должна мучить. Нет уж — они поступили со мной гораздо хуже.

— Я спокоен, но только пока ты не работаешь над Клайдом, — тихо отвечаю я. — Тебе совершенно незачем над ним работать, ты очаровательна и так.

Мать смеется и наполняет свой стакан. Вино пузырится не хуже перекиси водорода.

— Яблоко от яблоньки. Мы оба умеем быть очаровательными, если нам что-то нужно. Да, Кассель?

— Ну и что с того? Я просто не хочу, чтобы ты опять попала за решетку. Для тебя это новость?

Кто-то стучится в ее номер.

— Что ты заказала?

Мама выкрикивает предупреждение, но поздно — я уже открыл дверь.

В коридоре с бутылкой виски «Джек Дэниэлс» в руке стоит Клайд Остин.

— Ой, — говорит он смущенно. — Это, наверное, не тот номер. Я думал…

А потом приглядывается ко мне, замечает окровавленные джинсы и ссадину на руке, маму, которая сидит на кровати. До него доходит. Лицо коротышки перекашивается от гнева.

— Ты меня подставил. Она меня подставила.

Он произносит это «она» с такой интонацией… Да, я хорошо понимаю, что именно Клайд о нас думает.

Пытаюсь что-то объяснить, но Остин замахивается. Вижу его руку, но двигаюсь слишком медленно и неуклюже и не успеваю увернуться. С жутким глухим звуком бутылка ударяет мне в висок.

Падаю на ковер. Голова кружится и гудит. Накатывает тошнота. Да уж, я его хорошо понимаю, и вот мне за это награда. Перекатываюсь на спину, он снова заносит руку для удара.

Взвизгнув, мама вцепляется ногтями ему в щеку.

Бывший поклонник в бешенстве разворачивается и толкает ее локтем. Мать отлетает и падает прямо на стол. Зеркало трескается, и осколки разлетаются в разные стороны, как сияющее конфетти.

Протягиваю руку. На мне сейчас нет перчаток. Я могу остановить его одним прикосновением.

Превратить в таракана.

В грязную вонючую лужу.

Как же мне хочется это сделать.

Но Клайд почему-то замер и недоуменно оглядывается по сторонам, будто не понимает, где очутился.

— Шандра? — тихо говорит он. — Прости меня. Я тебя ударил?

— Ничего страшного, — произносит мама успокаивающим тоном, потом медленно встает и морщится. На губах у нее кровь. — Ты просто хотел зайти и угостить меня виски, так? Увидел сына и, наверное, принял его за кого-то другого.

— Наверное. Мы же друг другу явно понравились, вот я и решил — зачем ждать до завтра? А потом… Но он правда похож на того грабителя, ты же сама видишь.

Мама — мастер эмоций. Она не может изменить его воспоминания, Баррон бы смог, но его здесь нет. Зато мама может дотронуться до Клайда Остина и вызвать такую симпатию к себе, что он ей поверит. Поверит каждому слову и усомнится в очевидных вещах. Даже настолько очевидных.

Меня захлестывает волна головокружения.

— Все верно, детка. Действительно, немного похож. Это была просто ошибка. Я тебя провожу.

Мать гладит Клайда по щеке. Тут кто угодно бы отшатнулся — на ней ведь нет перчаток, но он не обращает внимания на ее голые руки и покорно позволяет себя увести.

— Прости, мне так жаль. Даже не знаю, что на меня нашло.

— Разумеется. Я тебя прощаю, но мы вряд ли увидимся завтра вечером. Ты ведь все понимаешь?

Клайд краснеет от стыда.

— Конечно.

У меня перед глазами все плывет. Мать говорит еще что-то нежным голосом, вот только обращается она не ко мне.

Из гостиницы мы уезжаем на следующее утро. От солнечного света в висках бешено пульсирует кровь, по лбу стекает противный липкий пот — так всегда потеешь, когда болен. От малейшего движения перед глазами все кружится, словно я очутился на американских горках. Ждем, пока швейцар пригонит машину, я роюсь в рюкзаке в поисках темных очков и стараюсь лишний раз не оглядываться на синяк на мамином плече.

Сказала, что мы уезжаем, и с тех пор не произнесла больше ни слова. Молча собрали вещи и так же молча спустились на лифте в фойе. Ясное дело, мама в бешенстве.

Но мне не до того — слишком уж паршиво себя чувствую.

Наконец к отелю подъезжает мой старенький заржавленный «Мерседес». Мать что-то вручает швейцару, берет у него ключи, а я забираюсь на пассажирское сиденье, которое так нагрелось, что обжигает ноги даже сквозь джинсы.

Как только мы отъезжаем от тротуара, она принимается вопить:

— Зачем ты открыл дверь? Почему не посмотрел в глазок? Не спросил, кто это?

Так громко, что я вздрагиваю от боли.

— Кассель, ты что, совсем дурачок? Я тебя разве этому учила?

Правильно. Я поступил опрометчиво. Глупо. Сделался чересчур беззаботным в своей частной школе. Именно такие грубые ошибки и свойственны любителям, приличные мошенники их не совершают. К тому же мама под влиянием отдачи и поэтому эмоционально неуравновешенна. Она и обычно-то не очень уравновешенна, а из-за колдовства получается еще хуже. Колдовство в сочетании с яростью — тут ничего нельзя поделать, надо просто переждать.

В детстве такое случалось частенько, но мать долго пробыла в тюрьме, и я успел забыть, как сильно она может разойтись.

— Совсем дурачок? — Она переходит на визг. — Отвечай!

— Останови машину. — Я прислоняюсь лбом к оконному стеклу и закрываю глаза. — Пожалуйста, останови машину. И извини меня, я не хотел.

— Черта с два. — Теперь в ее голосе слышатся злоба и уверенность. — Таких идиотов не бывает. Ты это специально! Хотел, чтобы у меня ничего не вышло.

— Да брось. Просто не подумал. Мне правда жаль. Послушай, это же я в результате схлопотал шишку. Ну и что, ну пришлось нам уехать из Атлантик-Сити — через неделю уехали бы в любом случае, мне ведь надо в школу.

— Ты это специально, из-за Лилы. — Мама смотрит на дорогу, глаза сверкают от гнева. — Все еще на меня злишься.

Лила. Мой лучший друг. Я думал, что убил ее.

— Не собираюсь ее обсуждать. Во всяком случае, не с тобой, — огрызаюсь я.

Вспоминаю выразительную улыбку Лилы. Вспоминаю, как она лежала на кровати и тянулась ко мне.

Одним прикосновением мама заставила Лилу меня полюбить. И тем самым отняла ее у меня навсегда.

— Наступила на больную мозоль? — В ее голосе злобная радость. — Удивительно, ты и правда думал, что приглянулся дочери Захарова.

— Замолчи.

— Дурачок, простофиля, она тебя использовала. Кассель, да она бы на тебя и не взглянула после всего происшедшего. Ты бы напоминал ей о Барроне и о пережитом унижении, только и всего.

— А мне плевать. — Руки у меня трясутся. — Лучше так, чем…

Чем старательно избегать Лилу и ждать, пока ослабнет проклятие. Ждать и бояться, как она потом на меня посмотрит.

Лила желает меня, но это не любовь, а пародия. Жестокая насмешка.

А я так ее хотел, что почти готов был забыть об этом.

— Я оказала тебе услугу. Тебе следовало бы меня поблагодарить. Преподнесла Лилу на блюдечке с голубой каемочкой, без меня ты бы ее в жизни не получил.

Я резко и отрывисто смеюсь:

— Поблагодарить? Держи карман шире.

— Не смей так со мной разговаривать, — кричит мать и отвешивает мне пощечину, бьет изо всей силы.

Моя и без того несчастная голова ударяется о стекло. В глазах все меркнет, под веками вспыхивают цветные пятна.

— Останови.

К горлу подступает тошнота.

— Прости меня, — теперь голос нежный и ласковый. — Я не хотела. Ты как?

Мир накреняется в сторону.

— Ты должна остановить машину.

— Наверное, тебе сейчас кажется, что лучше идти пешком, чем ехать со мной в одной машине. Но если травма действительно серьезная, то…

— Останови! — кричу я таким голосом, что она все-таки слушается.

«Мерседес» резко сворачивает к обочине, мама ударяет по тормозам. Я вываливаюсь из автомобиля прямо на ходу.

Как раз вовремя — меня тут же выворачивает в траву.

Надеюсь, в Уоллингфорде нас не заставят писать сочинение на тему «Как я провел лето».

ГЛАВА 2

Ставлю свой «бенц» на стоянку для двенадцатиклассников — совсем близко от общежития, не то что раньше: ученики младших классов должны оставлять машины черт знает где. Легкое чувство самодовольства быстро сменяется тревогой: когда я глушу двигатель, «Мерседес» издает странное металлическое покашливание, будто собрался отдать концы. Выхожу и уныло пинаю шину. Хотел его починить, но из-за мамы руки до ремонта так и не дошли.

Сумки пока пусть полежат в багажнике. Иду через кампус к большому кирпичному зданию учебного центра Финке.

Над дверьми красуется написанный от руки плакат: «Приветствуем новичков-девятиклассников!» Легкий ветерок шелестит листьями деревьев, а меня наполняет тоска по тому, что я еще не успел потерять.

В холле за столом мисс Нойз роется в ящиках с картами-пропусками и выдает ученикам папки с необходимой информацией и документами. Две смутно знакомые десятиклассницы обнимаются, громко визжа от радости, но потом замечают меня и переходят на шепот. Что-то там про «самоубийство», «в одних трусах» и «милашка». Я ускоряю шаг.

Прыщавая, трясущаяся от страха девчонка получила ключи от комнаты в общежитии. Намертво вцепилась в своего папашу, словно без него тут же пропадет. Наверняка первый раз очутилась так далеко от дома. Мне и жалко ее, и одновременно немного завидно. Подходит моя очередь.

— Добрый день, мисс Нойз. Как у вас дела?

— Кассель Шарп! — Учительница поднимает голову и улыбается. — Я так рада, что ты теперь снова живешь на кампусе.

Она вручает мне папку и сообщает номер комнаты. Ученикам выпускного класса полагаются не только лучшая парковка и, по нелепым школьным правилам, собственный кусок газона (правда-правда, он так и называется — «газон двенадцатого класса»), но и лучшие комнаты. Моя вроде как на первом этаже. Наверное, в администрации все еще психуют и не хотят селить меня наверху из-за того случая на крыше.

— Я тоже рад, — и это чистая правда: я очень рад возвращению. — А Сэм Ю уже зарегистрировался?

Мисс Нойз просматривает пропуска.

— Нет, ты его опередил.

Мы с Сэмом соседи по комнате с десятого класса, но подружились по-настоящему только в конце прошлого года. Дружить я на самом деле не очень-то умею, но стараюсь.

— Спасибо. До свидания.

Занятия начнутся завтра, а сегодня вечером, как обычно, устроят общее собрание. Директриса Норткатт и завуч Уортон будут распинаться, какие мы способные и талантливые, и прочитают лекцию про школьные правила: мол, надо их соблюдать для нашего же блага. Все это даже приятно.

— Постарайся не влипнуть в какие-нибудь неприятности. — Нойз лукаво улыбается, но в ее голосе звучит и серьезная нотка — вряд ли она так всех учеников напутствует.

— Конечно.

Возвращаюсь на парковку и вытаскиваю из багажника вещи. Там куча всего. Мама старательно делала вид, что мы с ней вовсе и не ссорились никогда, и на день Труда накупила дорогущих подарков — вроде как заглаживала вину за ту несуществующую ссору. Теперь я счастливый обладатель новенького айпода, модной кожаной куртки, как у пилотов ВВС, и ноутбука. За ноутбук она расплачивалась кредиткой Клайда Остина, я в этом почти уверен, хоть и притворился, что ничего не заметил. А еще мама сама все уложила, потому что твердо верит: что бы я там ни говорил, ей лучше знать, какие вещи мне понадобятся. Как только мать вышла из комнаты, я немедленно все перепаковал.

— Детка, ты же знаешь, как я тебя люблю? — спросила она сегодня утром, когда я уезжал.

Знаю, в этом-то вся и жуть.

Комната больше, чем в прошлом году, к тому же не надо волочь все свое добро вверх по лестнице. Со вздохом сваливаю пожитки прямо на пол.

Где, интересно, сейчас Лила? Наверное, отец отправил ее в какой-нибудь дорогущий швейцарский пансион для детишек-мастеров из богатых криминальных кланов — высоченный забор, повсюду вооруженная охрана. Нравится ли ей там? Может, проклятие уже ослабло, и Лила вовсю наслаждается жизнью, бездельничает, потягивает горячий шоколад и заигрывает с лыжными инструкторами. Может, даже ничего, если я ей позвоню? Всего на несколько минут. Просто услышу ее голос, и все.

Руки так и чешутся набрать номер, но вместо этого заставляю себя позвонить Баррону — нельзя забывать, что в жизни по-настоящему, а что нет. К тому же брат просил сообщить, когда я обустроюсь в школе, а я вроде уже обустроился. Баррон отвечает почти сразу:

— Привет. Как поживает любимый братишка?

Каждый раз, как с ним разговариваю, все во мне сжимается. Он сделал из меня убийцу, использовал, но сам ничего не помнит, считает — мы с ним неразлейвода. Это я его заставил так думать.

Брат потерял много воспоминаний из-за отдачи и верит всему, что написано у него в блокнотах, а я тщательно подделал записи. Расписал там, какие мы друзья, и поэтому теперь только ему и могу доверять.

Очень трогательно, правда?

— Я волнуюсь за маму, с ней все хуже и хуже, — жалуюсь я ему. — Ведет себя безрассудно. Нельзя, чтобы она снова угодила за решетку, ее тогда вообще никогда не выпустят.

Не уверен, что Баррон сумеет чем-нибудь помочь. Честно говоря, в Атлантик-Сити я и сам не очень-то усердствовал, чтобы оградить ее от неприятностей.

— Да брось, — отвечает брат скучающим голосом; по-моему, он немного пьян. Из трубки доносится приглушенная музыка. А ведь еще только утро. — Ты же знаешь, присяжным она всегда нравилась.

Да, ничего-то он не понял.

— Пожалуйста, просто… она ведет себя неосторожно. Может, хоть тебя послушает. Ты все-таки учился на адвоката…

— Она взрослая женщина, к тому же просидела кучу времени взаперти. Пускай немного развеется, выпустит пар, соблазнит парочку престарелых красавчиков, поиграет в карты и просадит немного денег.

Не могу сдержать смешок.

— Ладно, просто присматривай за ней, а то она этих престарелых красавчиков оберет до трусов.

— Понял — не дурак. К выполнению миссии приступил.

От его слов мне становится немного спокойнее. Баррон вздыхает:

— Ты с Филипом не разговаривал?

— Сам ведь знаешь, что нет. Он каждый раз бросает трубку, а я ничего не могу…

Но тут ручка двери начинает поворачиваться, и я быстро меняю тему:

— Давай потом перезвоню.

Сейчас войдет мой сосед, а я тут болтаю с братом и делаю вид, что все нормально. Сэм-то знает, что именно Баррон натворил, и обязательно удивится, почему я должен звонить Филипу. Он же не понимает, каково это — жить в такой ненормальной семейке.

— Бывай, братишка, — Баррон отключается.

В дверях появляется улыбающийся Сэм с большой спортивной сумкой через плечо.

— Привет. Сто лет не виделись. Как там Торонто?

— Хотели посмотреть на ледяной замок, но он растаял.

Да, я ему соврал про лето. И в общем-то без особой необходимости, вполне можно было рассказать про Атлантик-Сити, только вот нормальные родители туда обычно детей не возят. Говорил же, дружить я не очень умею.

— Незадача какая.

Сэм ставит алюминиевый ящик с инструментами на ветхий деревянный комод. Мой сосед — высокий и крупный детина, а двигается всегда очень осторожно, будто опасается, что занял слишком много места.

— Посмотри, — говорит он. — Я тут прикупил кое-чего, тебе понравится.

— Неужели?

Свои вещи я распаковываю, как обычно: просто засовываю все под кровать. Комнаты ведь в ближайшее время будут проверять на предмет беспорядка. А если вырос на помойке, то небольшой бардак для спокойствия просто необходим.

— Такой специальный набор — можно снимать слепки с зубов и изготавливать потрясающие клыки. Ну, просто потрясающие, идеально сидят. Надеваешь их сверху, как маленькие колпачки. Мы с Даникой ездили в Нью-Йорк, в магазин спецэффектов, и скупили там практически все. Смолу. Эластомер. Пенополивинилхлорид. Я, наверное, смогу горящего человека изобразить.

Я его никогда таким счастливым не видел. Удивленно поднимаю брови.

— Да ладно, — оправдывается сосед. — Я помню прошлый семестр, лучше быть готовым ко всему.

Каждый год все ученики собираются в учебном театре имени Картера Томпсона и в который раз слушают одни и те же правила, хотя у всех на руках школьный справочник. «Мальчики должны носить пиджак с эмблемой Уоллингфорда, галстук, черные брюки и белую рубашку. Девочки должны носить пиджак с эмблемой Уоллингфорда, черную юбку или черные брюки и белую рубашку. И мальчики, и девочки должны носить черные туфли или ботинки. Никаких кроссовок. Никаких джинсов». Ну и прочее в том же духе.

Мы с Сэмом хотим запрятаться куда-нибудь подальше, но школьный секретарь, мисс Логан, нас вылавливает и показывает на пустой первый ряд.

— Мальчики, вы же двенадцатиклассники, надо подавать новеньким хороший пример.

— А можно, мы будем подавать плохой? — спрашивает Сэм.

Я фыркаю.

— Мистер Ю, — секретарша поджимает губы, — недостаток мотивации у старшеклассников в начале учебного года — серьезное упущение. Последствия будут фатальными. Мистер Шарп, я была бы весьма признательна, если бы вы не поощряли подобное поведение.

Мы пересаживаемся на первый ряд.

За кафедрой уже стоят завуч и директриса. Норткатт заводит обычную песню: какая мы в Уоллингфорде большая дружная семья, как поддерживаем друг друга в беде, как будем вспоминать потом школьные годы — лучшие годы в нашей жизни.

Поворачиваюсь к Сэму, чтобы поделиться шуткой, но он не смотрит на меня — оглядывает зрительный зал. Чем-то взволнован.

Фокус в том, что, если ты мошенник, очень сложно отключить ту часть мозга, которая оценивает ситуацию и выискивает простачка — простофилю, готового клюнуть на твое вранье. Вечно пытаешься вычислить, чего простачок хочет, как можно убедить его расстаться с деньгами.

Сэм-то не простачок, но я автоматически подмечаю, что его беспокоит, вдруг да пригодится.

— У вас с Даникой все в порядке?

Сосед пожимает плечами, а потом признается:

— Она ненавидит фильмы ужасов.

— Понятно, — говорю я как можно более ровным тоном.

— Ну, знаешь, ее волнуют всякие по-настоящему важные проблемы. Политика, глобальное потепление, ущемление прав мастеров, права геев. Пожалуй, мои интересы ей кажутся детскими.

— Ну, не все же такие, как Даника.

— Это она не как все, — взгляд Сэма, как у всех влюбленных парней, немного затуманивается. — Знаешь, ей нелегко приходится. Она сильно переживает из-за важных вещей, а остальным в основном плевать. Да и мне тоже, наверное.

Раньше глупые попытки Даники спасти мир меня порядком выводили из себя. Зачем менять мир, если он сам не хочет меняться? Но вряд ли стоит сейчас говорить об этом Сэму: не очень уместная реплика. Да я и сам уже не уверен, что так считаю.

— Может, ты сумеешь ее переубедить насчет ужасов? Ну, например, покажи ей что-нибудь из классики, возьми в видеопрокате «Франкенштейна», прочитай с выражением «Ворона». Женщины это обожают: «Прочь отсюда, птица злая! Ты из царства тьмы и бури, — уходи опять туда, не хочу я лжи позорной, лжи, как эти перья, черной, удались же, дух упорный!»[1] Кто же тут устоит?

Но Сэм не улыбается в ответ.

— Ну, ладно, сдаюсь, — я поднимаю руки. — Больше не буду.

— Да нет, забавно. Дело не в тебе, просто я не могу…

— Мистер Ю! Мистер Шарп! — По проходу между креслами к нам пробирается мисс Логан, усаживается прямо позади и демонстративно подносит палец к губам. — Вы же не хотите, чтобы я вас рассадила.

Стыда потом не оберешься, и мы замолкаем. Уортон как раз зачитывает длиннющий список того, за что ученикам полагается наказание: нельзя употреблять алкоголь и наркотики, мальчишкам забираться в комнаты к девчонкам (и наоборот), прогуливать занятия, выходить из общежития вечером, краситься черной помадой. Печально, но факт: в каждом выпускном классе всегда находится как минимум один умник, который на какой-нибудь лихой вечеринке умудряется нарушить все правила разом. Очень надеюсь, что в этом году таким умником буду не я.

Ведь черная помада мне не очень идет.

Данику мы встречаем по пути в столовую. Свои русые кудряшки она заплела в семь косичек, и на каждой болтается деревянная бусина. Верхняя пуговица на воротнике белой рубашки расстегнута, так что видно цепочку с семью нефритовыми амулетами — защита от разных проклятий. Удача. Сны. Тело. Эмоции. Память. Смерть. Трансформация. Это я ей подарил на день рождения, как раз перед окончанием прошлого учебного года.

Амулеты изготавливаются мастерами: волшебники накладывают проклятие определенного типа, и носитель получает соответствующую защиту. Ведь, как известно, только камни впитывают магию. Талисман срабатывает лишь единожды: камень отводит проклятие, но сразу же трескается. Настоящие амулеты от трансформации — редкость, потому что подобных мастеров в мире очень мало; один такой рождается, наверное, раз в десять лет. Но у Даники самый что ни на есть настоящий. Я точно знаю — сам делал.

А она и не догадывается.

— Привет.

Даника шутливо толкает Сэма, и тот обнимает ее за плечи.

Все вместе мы входим в столовую.

Первый вечер нового учебного года, поэтому на столах скатерти и вазочки с розами и гипсофилами. Родители кое-кого из новеньких толкутся тут же, они под впечатлением: высокие потолки обшиты деревом, из позолоченной рамы за всеми бдительно следит суровый полковник Уоллингфорд, а мы умудряемся каким-то образом не размазывать еду по лицу.

Сегодня подают лосося в соусе терияки, бурый рис и морковь. На десерт — вишневое пирожное. Ковыряю морковь вилкой. Даника начинает с десерта и довольно констатирует:

— Вполне съедобно.

А потом безо всякого перехода принимается разглагольствовать о том, как этот год важен для «Колдунов» (так называется клуб поддержки мастеров). Мол, нужно всем рассказать о второй поправке, а на следующей неделе будет какой-то митинг, и правительство все больше вторгается в частную жизнь, и так далее. Я слушаю ее вполуха.

Поворачиваюсь к Сэму, чтобы заговорщически ему подмигнуть, но он внимает каждому ее слову, затаив дыхание.

— Кассель, — прерывается Даника, — ты не слушаешь, я ведь все вижу. Голосовать за поправку будут в ноябре. Уже в этом году. Если законопроект утвердят, мастеров принудят к тестированию. Не только мастеров — вообще всех. И пусть правительство Нью-Джерси гарантирует полную конфиденциальность — все это вранье. Мастеров начнут увольнять, не будут им сдавать жилье. Их будут арестовывать за прирожденные способности, а они, может, вовсе и не хотели их иметь.

— Знаю. Прекрасно знаю. Не надо мне все разжевывать. Я знаю.

Похоже, разозлил ее еще больше:

— Это, между прочим, тебя напрямую касается.

Вспоминаю маму и Клайда Остина. Баррона. Собственные грехи.

— А может, мастеров действительно нужно арестовывать. Может, Паттон прав.

Сэм хмурится, а я запихиваю в рот большой кусок лосося, чтобы еще чего-нибудь ненароком не ляпнуть. Даника потрясенно молчит, а потом выпаливает:

— Глупости.

Я продолжаю жевать.

Она права, конечно. Даника всегда права. Ее мать без устали защищает мастеров и помогла основать клуб «Колдуны». А дома у них живет маленький Крис. Возможно, Вассерманы даже нарушают закон, давая ему приют: бедняге некуда податься, родители выгнали его, потому что думают — все мастера злодеи вроде меня. А они бывают разные — не все мошенничают, не все рвутся стать преступниками. Только вот когда Даника говорит о мастерах, то представляет себе свою маму. А я представляю свою.

— В любом случае в следующий вторник митинг, и я хочу, чтобы «Колдуны» туда отправились в полном составе. Договорилась с нашей руководительницей, миссис Рамирес, и она подала заявку на автобус. Получится поездка от школы.

— Правда? Вот здо́рово, — радуется Сэм.

— Пока еще нет, — вздыхает его подружка. — Рамирес сказала, Уортон или Норткатт должны сначала подписать разрешение. И нужно, чтобы побольше членов клуба заявили, что хотят ехать. Я ведь могу на вас рассчитывать?

— Конечно, мы поедем, — откликается Сэм, а я бросаю на него свирепый взгляд и поднимаю руку.

— Не так быстро. Расскажи-ка поподробнее. Плакаты надо рисовать? Что-нибудь вроде: «Даешь права всем мастерам, кроме тех, кому они даром не нужны» или «Узаконим мастеров смерти сегодня, решим проблему перенаселенности завтра!».

Сэм еле сдерживает улыбку. Да уж, веду себя как форменная скотина, но зато хоть кому-то смешно.

Даника открывает рот, чтобы возразить, но тут к столу подходит Кевин Лакруа. Как же вовремя, слава богу. Он сует мне в сумку конверт и шепчет:

— Этот укурок, Джейс, утверждает, что летом кого-то подцепил. А я слышал, на фотках, которые он всем показывает, на самом деле его сводная сестра. Нет у него никакой девушки. Ставлю пятьдесят баксов.

— Тогда найди кого-нибудь, кто поставит на то, что у него есть девушка, а я тебе подсчитаю возможный выигрыш. Сама контора ни на что не ставит.

Кевин кивает и уходит, разочарованный.

Школьным букмекером я стал, когда мама еще сидела в тюрьме. Надо же было как-то платить за разные мелочи, которые не входят в стоимость обучения. Например, купить второй комплект формы — иначе стирать ее можно только раз в неделю. Заказать пиццу, если пошел с друзьями в кафе. Кроссовки, книги, музыка — не всегда находишь нужные вещи посреди дороги, и не все можно украсть в магазине. Вместе с богачами учиться нелегко.

Кевин Лакруа уходит, но его место тут же занимает Эммануэль Доменек. Желающих сделать ставку набирается столько, что Сэму с Даникой просто-напросто некогда отчитывать меня за мерзкое поведение. Они о чем-то переписываются в Даникиной тетрадке, а ученики один за другим незаметно передают мне конверты. Возрождается моя маленькая криминальная империя.

— Ставлю на то, что Шерон Найджел наденет меховой костюм футбольного талисмана, застрянет и не сможет его снять.

— Ставлю на то, что в клубе латинского языка выпинают кого-нибудь во время весеннего бала.

— Ставлю на то, что в этом году в кабинет директрисы первого вызовут Чайавата Тервейла.

— Ставлю на то, что новенькая сбежала из дурдома.

— Ставлю на то, что новенькая сбежала из московской тюрьмы.

— Ставлю на то, что у Льюиса будет нервный срыв еще до начала зимних каникул.

Я все записываю при помощи шифра собственного изобретения, а вечером мы с Сэмом высчитаем размеры возможных выплат. Конечно, они не раз еще поменяются — ведь появятся новые ставки. Но мы получим хотя бы приблизительную картину и сможем сообщить за завтраком всем заинтересованным лицам, на что нынче выгодно поставить. Всегда поражался, как богатеньким детишкам не терпится срочно просадить побольше денег.

А преступникам не терпится эти денежки заполучить.

Возвращаемся в общежитие. Даника тыкает меня локтем.

— Ну? И почему же ты сегодня у нас весь такой мрачный, мерзавец?

Пожимаю плечами.

— Прости. Устал, наверное. Ну и вообще дурак.

Она хватает меня за шею затянутой в перчатку рукой и делает вид, что душит. Я подыгрываю и падаю на колени, корчась в притворной агонии. Даника оттаивает и смеется.

Простила.

— Знал же, что надо захватить пакет с кровью, — сокрушенно качает головой Сэм, укоризненно глядя на нас.

И тут мимо проходит Одри под ручку с Гретом Хармсфордом. Моя бывшая девушка. Которая меня бросила. А ведь с ней я чувствовал себя нормальным и однажды почти убедил ее вернуться. А теперь она даже не смотрит на меня.

Зато Грег оглядывается, злобно щурясь, словно бросает вызов.

Хотел бы я стереть довольную ухмылку с его лица. Вот только именно сейчас он проходит мимо, а я стою на коленях.

Хотел вечером разложить вещи или посидеть с друзьями в холле, но не тут-то было: новый комендант, мистер Пасколи, объявил, что будет встреча двенадцатиклассников и школьных психологов — обычная консультация по профориентации.

Раньше я встречался с мисс Вандервеер только один раз в год. Милая такая тетя, у нее всегда наготове список: какие лучше выбрать предметы и факультативы, чтобы поступить в хороший колледж; какой общественно полезной работой заняться — ведь члены вступительных комиссий просто обожают общественно полезную работу. Зачем мне теперь-то с ней видеться? Но все равно приходится плестись вместе с Сэмом и другими старшеклассниками в библиотеку Лейнхарта.

Опять выслушиваем речи: на этот раз о том, как важно не расслабляться в выпускном классе, сейчас, мол, трудно, но это цветочки по сравнению с колледжем. Право слово, парень (один из психологов, наверное) расписывает все так, будто в колледжах сочинения пишут кровью, однокашники забивают ногами до смерти, если накосячил в лаборатории и понизил общую оценку, а вечерние занятия затягиваются до самого утра. Не очень убедительно.

Наконец, зачитывают список — кто и в каком порядке идет на консультацию. Я отправляюсь туда, где принимает Вандервеер — она беседует с кем-то за большой ширмой, а остальные ждут своей очереди.

Сэм ерзает на краешке стула и наклоняется ко мне:

— Старик, что делать? Будут спрашивать про колледж.

— Наверняка, — я тоже наклоняюсь поближе. — Это же консультация по профориентации. Колледжи и еще раз колледжи. Они спят и во сне видят эти колледжи.

— Да, но они-то думают, я хочу поступить в Массачусетский технологический институт на факультет химии, — шепчет сосед убитым голосом.

— А ты им и скажи, что не хочешь. Если не хочешь.

— Но они сообщат родителям, — тяжело вздыхает Сэм.

— Ну, а что ты собираешься делать?

— Хочу поехать в Лос-Анджелес и поступить в вуз, где готовят специалистов по визуальным эффектам. Ну, ты же знаешь, я обожаю спецэффекты и грим, но сейчас почти все делают на компьютере, поэтому мне нужно это освоить. Есть один такой трехгодичный курс.

Сэм утирает вспотевший лоб и проводит рукой по коротким волосам — будто поведал мне свою самую невероятную и почему-то постыдную мечту.

Мисс Вандервеер называет мою фамилию, я встаю и прохожу за ширму, напоследок шепнув соседу:

— Все будет хорошо.

Но его волнение передается и мне — ладони потеют.

У психолога короткие темные волосы и лицо все в морщинках и коричневых старческих пятнах. На маленьком столе — папка с моими данными. Мисс Вандервеер плюхается на стул и с нарочитой веселостью в голосе начинает:

— Итак, Кассель, чем вы планируете заняться в жизни?

— Ох, еще не решил.

Мои таланты для колледжа не годятся — такому там не учат. Я умею мошенничать. Подделывать документы. Убивать людей. А еще замки вскрывать.

— Давайте тогда подумаем о возможных университетах. В прошлом году я вас просила выбрать те, в которые вы бы хотели поступить, и еще что-нибудь про запас, на всякий случай. Составили список?

— Не совсем, подумать-то я подумал, но ничего не записал.

— А вы ездили смотреть на те институты, в которые планируете подать заявление? — хмурится она.

Качаю головой, и Вандервеер вздыхает.

— Уоллингфорд весьма гордится тем, что его выпускники поступают в лучшие университеты мира. В Гарвард и Оксфорд, в Йель и Калифорнийский технологический институт, в университет Джонса Хопкинса. Давайте-ка посмотрим: ваши оценки могли бы быть и получше, но ведь тест на проверку академических способностей вы написали очень даже неплохо.

Киваю и вспоминаю про братьев: Баррон отчислился из Принстона, а Филип бросил школу, обзавелся ожерельем из шрамов и начал работать на Захарова. Не хочу быть как они.

— Обязательно напишу список, — обещаю я Вандервеер.

— Сделайте одолжение. Жду вас через неделю. И никаких больше отговорок. Будущее наступит скорее, чем вы думаете.

Выхожу из-за ширмы. Сэма нигде нет; наверное, он еще на консультации. Пока жду его, съедаю три сливочных печенья, которые разложили на столике специально для учеников, но сосед так и не появляется, так что, в конце концов, я отправляюсь в общежитие один.

Всегда непривычно спать первую ночь в новой комнате. Кровать очень неудобная: я в ней толком не помещаюсь, засыпаю, свернувшись калачиком, а потом во сне распрямляю ноги и сразу же просыпаюсь, потому что они упираются в бортик.

В соседней комнате кто-то храпит.

За окном лунный свет заливает газон, а трава блестит, будто вырезана из жести. Я думаю о ней, а потом вдруг просыпаюсь от звонка будильника на телефоне. Уже, видимо, давно звонит.

Мычу спросонья и бросаю подушкой в Сэма. Он нехотя поднимает голову.

Мы тащимся в общую ванную. Там мальчишки с нашего этажа вовсю чистят зубы и заканчивают водные процедуры. Сосед брызгает водой себе в лицо.

Чайават Тервейл, обмотав вокруг талии полотенце, вытаскивает из корзинки пару одноразовых резиновых перчаток. Над корзинкой плакат: «Наденьте перчатки: защитите своих одноклассников».

— И снова Уоллингфорд, — объявляет Сэм, — не комната в общежитии, а настоящий дворец; не жидкая гадость вместо кофе, а настоящее лакомство; не душ, а…

— Радуешься утреннему купанию? — интересуется Кайл Хендерсон. Сам он уже оделся и мажется гелем для волос. — В душе, наверное, будешь думать обо мне?

— Из-за таких мыслей придется мыться в два раза быстрее, — не теряется мой сосед. — Боже мой, старый добрый Уоллингфорд!

Я смеюсь, кто-то в шутку стегает Сэма полотенцем.

После душа времени на завтрак не остается, поэтому я, пробегая через холл, наливаю кофе, который заварил себе наш комендант, и заглатываю пирожное-полуфабрикат, не разогревая, прямо в сыром виде. Сэму мама таких с собой дала целую коробку.

Сосед укоризненно на меня смотрит и запихивает в рот точно такое же.

— Хорошенькое начало учебного года. Мы опаздываем, это так стильно.

— Надо же как следует разочаровать учителей, — откликается Сэм.

Чувствую себя вполне нормально, а ведь я все лето в это время как раз спать ложился.

В моем расписании первым уроком стоит «статистика и вероятность». Еще в этом семестре у меня будут «развивающиеся страны и этика» (Даника была бы в восторге, что я выбрал в качестве факультатива по истории такой предмет, именно поэтому я ей об этом и не сказал), «английский язык», «физика», «продвинутая лепка» (смейтесь-смейтесь), «продвинутый французский» и «фотошоп».

Выхожу из общежития Смит-холл и поворачиваю к учебному центру Финке, на ходу изучая бумажку с расписанием. «Статистика», наверное, на третьем этаже — надо подняться по лестнице.

Прямо навстречу идет Лила Захарова. На ней школьная уоллингфордовская форма: пиджак, плиссированная юбка и белая рубашка; коротко постриженные волосы сияют золотом. При виде меня у девушки на лице появляется странное выражение — смесь ужаса и надежды.

Что у меня на лице появляется — страшно даже вообразить.

— Лила?

Она опускает взгляд и отворачивается.

Бросаюсь вперед и хватаю ее за руку. Я как будто боюсь, что она не настоящая. От прикосновения моей затянутой в перчатку руки Лила замирает.

Грубо разворачиваю ее к себе. Что я творю? Но в голове такая путаница.

— Что ты здесь делаешь?

Она дергается, как от удара.

Ну просто молодец, Кассель. Умеешь любезничать с девушками.

— Я знала, что ты разозлишься.

На ее побледневшем растерянном лице не осталось и следа былой жестокости.

— Не в этом дело.

Я, по правде, и сам ни черта не понимаю, в чем тут дело. Ей не следует здесь быть. Но я хочу, чтобы она здесь была.

— Не могу справиться… — говорит Лила отчаянным срывающимся голосом. — Кассель, я пыталась о тебе не думать. Все лето пыталась. Сто раз порывалась к тебе приехать. Кулаки сжимала до крови, чтобы сдержаться.

Вспоминаю, как в марте сидел на крыльце родительского дома и умолял Лилу поверить, что она под действием проклятия. Вспоминаю, как по ее лицу медленно разливался ужас. Вспоминаю, как она спорила, как наконец уступила и согласилась, что нам лучше не видеться, пока магия не ослабнет. Я все помню, ничего не забыл.

Лила — мастер сновидений. Надеюсь, ей лучше спится, чем мне.

— Но ты здесь… — не знаю, что еще сказать.

— Мне больно, когда я вдали от тебя, — Лила выдавливает слова медленно, одно за другим. — Даже не представляешь, насколько больно.

Мне так и хочется сказать: «Представляю!» Отлично представляю, каково это — любить того, кто никогда не будет твоим. Хотя, может, и нет. Может, влюбиться в меня — настолько ужасно, что я действительно не представляю.

— Я не смогла… Мне не хватило сил… — вот-вот заплачет, губы дрожат.

— Прошло почти полгода. Твои чувства хоть как-то изменились?

Конечно же, проклятие должно было ослабнуть.

— Хуже, я чувствую себя еще хуже, чем вначале. А что, если это никогда не закончится?

— Закончится. Уже скоро. Нужно просто переждать, лучше, если ты…

Замолкаю на полуслове. Так трудно говорить, когда любимая девушка так на тебя смотрит.

— Я же тебе раньше нравилась. А ты мне. Кассель, я тебя любила. Еще до проклятия. Всегда тебя любила. И пускай…

Больше всего на свете мне хочется ей поверить. Но я не могу. Не верю.

Знал, что рано или поздно это случится. Оттягивал, как мог, но всегда знал. И сейчас знаю, что именно должен сказать. Потому тщательно отрепетировал свою речь — ведь иначе, без подготовки, я бы просто не смог.

— А я тебя не любил. И сейчас не люблю.

Выражение ее лица стремительно меняется. Как же жутко. Она бледнеет, отступает назад. Словно закрылась от меня.

— Но тогда, в твоей комнате. Ты сказал, что скучал, что…

— Я пока в своем уме, — нужно быть кратким, иначе она все поймет — Лила повидала на своем веку немало лгунов. — Просто хотел, чтобы ты со мной переспала.

Она судорожно втягивает воздух.

— Как больно. Ты это специально говоришь, чтобы сделать мне больно.

Я не хотел делать ей больно, я хотел, чтобы ей стало противно.

— Хочешь — верь, а хочешь — нет, но именно так все и было.

— Почему же тогда не переспал? Почему сейчас не хочешь? Если тебе нужно только перепихнуться, я же не смогу отказать. Я вообще ни в чем не могу тебе отказать.

Где-то вдалеке звенит звонок.

— Прости меня.

Это «прости» вырывается само собой. Не собирался просить прощения, но что еще делать? Не знаю. Не могу смотреть, как она мучается. Такого злодея мне сыграть не под силу.

— Не нужна мне твоя жалость. — Лила заливается лихорадочным румянцем. — Буду ждать здесь, в Уоллингфорде, пока проклятие не ослабнет. Если бы я рассказала папе, что сотворила твоя мать, он бы ее убил. Помни об этом.

— И меня заодно.

— Да. И тебя заодно. Так что просто смирись. Я остаюсь.

— Не могу тебе помешать, — тихо говорю я ей в спину.

Лила поднимается по лестнице. Тени скользят по ее пиджаку. Я оседаю прямо возле стены.

Конечно же, на урок вовремя не успеваю. Проскальзываю в класс, но профессор Келлерман только вопросительно поднимает кустистые брови. Над доской висит телевизор — по нему только что закончили крутить утренние объявления. Наверное, рассказывали, что будет на обед и когда какие кружки соберутся. Вряд ли я пропустил что-то особенно важное.

Все равно спасибо Келлерману — вполне мог бы устроить мне разнос, а я вряд ли бы сейчас с этим справился.

Он возвращается к уроку — рассказывает, как высчитывают вероятность (мне ли, букмекеру, об этом не знать), а я пытаюсь унять дрожь в руках.

Даже не обращаю внимания, когда с потрескиванием включается школьное радио, но оттуда раздается голос мисс Логан: «Кассель Шарп, пожалуйста, пройдите в кабинет директора. Кассель Шарп, пожалуйста, пройдите в кабинет директора».

Встаю, складываю учебники в сумку. Келлерман хмурится.

— Да ладно вам, — я вяло пытаюсь отшутиться.

Девчонки принимаются хихикать.

Зато кое-кто только что проиграл первое в году пари. Ну хоть что-то.

ГЛАВА 3

Кабинет директрисы больше похож на библиотеку в охотничьем домике какого-нибудь барона. Латунные лампы, стенные панели и книжные стеллажи из темного полированного дерева, точно такой же стол, размером скорее напоминающий кровать, зеленые кожаные кресла, дипломы в рамочках. Родители, попав в такой кабинет, должны проникнуться доверием к Уоллингфорду, а ученики, наоборот, устрашиться.

Но когда я вхожу, то вижу, что устрашилась почему-то сама Норткатт. Кроме нее в комнате двое незнакомцев в строгих костюмах — по всей видимости, ждут меня. Один нацепил черные очки.

Приглядываюсь, не оттопырена ли слегка ткань на пиджаках или брючинах. Неважно, насколько хорошо сидит костюм, пистолет обычно все равно видно. Да, оба вооружены. Перевожу взгляд на ботинки.

Черная глянцевая кожа так и сияет; хорошие прорезиненные подошвы. Специально, чтобы бегать удобнее было. За такими, как я.

Копы. Это копы.

Черт, я, похоже, вляпался.

— Мистер Шарп, эти двое хотели бы с вами побеседовать.

— Хорошо. А о чем?

— Мистер Шарп, — повторяет вслед за директрисой один из полицейских, белый, — я агент Джонс, а это агент Хант.

Тот, что в черных очках, кивает.

Ага, Федеральное бюро расследований? Федералы ничем не лучше копов.

— Очень не хочется отрывать вас от занятий, но, боюсь, нам нужно обсудить ряд весьма щекотливых вопросов. Здесь мы их обсуждать не можем, так что…

— Погодите-ка, — вмешивается Норткатт, — вы же не можете вот так забрать ученика из школы. Он еще несовершеннолетний.

— Можем, — вступает в разговор агент Хант; у него легкий южный акцент.

Директриса краснеет от досады, но Хант не намерен ничего объяснять.

— Если вы заберете отсюда этого мальчика, я немедленно свяжусь с нашим адвокатом.

— Свяжитесь, сделайте одолжение. Буду рад с ним побеседовать.

— Но вы даже не сказали, зачем он вам нужен.

— Это секретная информация, — пожимает плечами Джонс. — Связанная с расследованием, которое мы ведем.

— Полагаю, выбора у меня нет? — спрашиваю я.

Даже не потрудились ответить. Джонс кладет руку мне на плечо и легонько подталкивает к двери, а Хант вручает директрисе визитку, на тот случай, если она все-таки надумает звонить адвокату.

Успеваю заметить выражение ее лица: никому Норткатт не будет звонить.

Да, игрок в покер из нее получился бы никудышный.

Меня заталкивают на заднее сиденье черного «Бьюика» с тонированными стеклами. Судорожно пытаюсь вычислить, за что же именно повязали? Кредитка Клайда Остина и мой новый ноутбук? И те служащие из отелей — мы же не платили по счетам. И бог знает, что еще натворила мама.

Интересно, федералы поверят, что это Остин на меня напал? Шишка-то уже почти исчезла. Что нам шьют? Смогу ли убедить их, что один во всем виноват? Я ведь несовершеннолетний, всего семнадцать, поэтому приговор вынесут как ребенку, а не как взрослому. Как выторговать свободу для мамы? Какую информацию выдать?

— Ну и, — начинаю я наугад, — куда же мы едем?

Агент Хант поворачивается, но из-за черных очков выражение лица невозможно распознать.

— Мы должны сообщить вам некие конфиденциальные сведения, поэтому отвезем вас в нашу контору в Трентоне.

— Я арестован?

— Нет, — смеется он. — Просто побеседуем. Только и всего.

Оглядываю двери. Непонятно, получится ли открыть замок и выскочить. Трентон — большой город, там много машин, по пути придется то и дело останавливаться. Светофоры опять же. Не могут же они всю дорогу ехать по скоростному шоссе. Может, удастся ускользнуть. Позвоню по мобильнику. Успею кого-нибудь предупредить. Дедушку, например. Он-то сообразит, что делать.

Подвигаюсь поближе к двери и тянусь к замку, но в последний момент нажимаю кнопку стеклоподъемника. Никакого эффекта.

— Захотелось свежего воздуха? — веселым голосом спрашивает агент Джонс.

— Да, здесь душно.

Полный провал. Если не работают стеклоподъемники, то сами двери точно заблокированы.

Мимо окна проплывают низкорослые кусты. Мы въезжаем на мост, украшенный рекламным щитом: «Товарами из Трентона пользуется весь мир». За мостом машина несколько раз сворачивает и наконец припарковывается возле безликого офисного здания. Заходим через черный вход, агенты идут по обеим сторонам от меня.

В холле на полу лежит коричневый ковер, а больше там ничего нет. На каждой двери — кнопочная панель. В остальном же — обычное здание, здесь мог бы стоматолог клиентов принимать. Не знаю, чего я ожидал, но не этого.

Поднимаемся на лифте на четвертый этаж. Точно такой же ковер.

Джонс набирает на панели код и открывает дверь. Хорошо бы, конечно, запомнить цифры, но я не настолько профессиональный мошенник. Он просто молниеносно стучит по клавишам. Вроде бы там была семерка, больше ничего разглядеть не удалось.

В комнате без окон стоят убогий стол и пять стульев, на тумбочке пристроился пустой кофейник. На стене огромное зеркало, видимо, за ним прячется еще одно помещение.

— Шутите? — киваю я на зеркало. — Я телевизор вообще-то смотрю.

— Погоди.

Агент Хант выходит, и через мгновение в той, другой комнате за стеклом зажигается свет. Там никого, кроме него, нет. Хант возвращается.

— Видишь? Только мы трое.

Интересно, он не забыл упомянуть тех, кто нас прослушивает через какой-нибудь микрофон? Ладно, спрашивать не буду — лучше не испытывать судьбу. Нужно узнать, что происходит.

— Хорошо. Вы помогли мне уроки прогулять. Премного благодарен. Чем могу отплатить за услугу?

— А ты тот еще фрукт, — качает головой агент Джонс.

Пытаюсь казаться скучающим, а сам внимательно его изучаю. Низенький и приземистый, как бочонок, редкие русые волосы пшеничного оттенка, над тонкой верхней губой — шрам. Пахнет от него лосьоном после бритья и несвежим кофе.

Ко мне наклоняется Хант:

— Знаешь, невиновные люди обычно очень расстраиваются, когда попадают к федералам. Требуют адвоката, кричат о нарушении прав. А вот преступники спокойны, прямо как ты.

Он выше коллеги, более худощавый и старше — в коротко стриженных волосах пробивается седина. В его голосе странные модуляции — будто обращается с кафедры к пастве. Наверняка кто-то из родственников — священник.

— Это потому, что подсознательно преступники хотят, чтобы их поймали, так психологи говорят, — вторит Джонс. — Как думаешь, Кассель? Хочешь, чтобы тебя поймали?

Пожимаю плечами:

— Кто-то слишком увлекается Достоевским.

Хант усмехается.

— Так вот чему вас учат в этой распрекрасной частной школе?

— Да, именно этому нас там и учат.

В его голосе такое откровенное презрение, что я делаю себе мысленную пометку: «Он думает, мне в жизни все дается легко, а это значит, ему самому ничего легко не давалось».

— Слушай, пацан, — прокашливается Джонс, — двойная жизнь — не шутка. Мы все знаем про твою семью. Мы знаем, что ты мастер.

Замираю, словно примерзаю к стулу. Как будто кровь застыла в жилах.

— Я не мастер.

Убедительно получилось или нет? Сердце учащенно бьется, в висках пульсирует кровь.

Хант берет со стола папку и достает какие-то бумаги. Что-то знакомое. Точно! Такие же бумажки я стащил из клиники сна. Только на этих значится мое имя. Это же результаты теста!

— После того как ты сбежал из клиники, доктор Черчилль послал это нашему сотруднику, — рассказывает Джонс. — Результат положительный. Парень, у тебя гиперинтенсивное гамма-излучение. Только не говори, что не знал.

— Но ему же не хватило времени, — мямлю я оторопело.

Вспоминаю, как понял, что собирается сделать доктор, и сорвал с себя электроды, как выбежал из кабинета.

Агент Хант все прекрасно видит:

— Получается, вполне хватило.

Тут они решают смилостивиться и предлагают мне перекусить. Агенты уходят, а я остаюсь один в запертой комнате. Бессмысленно пялюсь на листок с записью собственных гамма-волн. Одно понятно — я влип, основательно и наверняка.

Достаю мобильник. Стоп — они же ведь именно этого и ждут? Чтобы я кому-нибудь позвонил. И о чем-нибудь проболтался. Даже если за стеклом никого нет — здесь наверняка повсюду звукозаписывающая аппаратура; комната-то предназначена для допросов.

И скрытые камеры, конечно же.

Роюсь в меню телефона, нахожу функцию фотосъемки, включаю вспышку и принимаюсь снимать стены и потолок. Еще раз, и еще. Вот оно. Отражение. Просто так камеру заметить невозможно — она вмонтирована в раму от зеркала, но на фотографии ясно видно крошечный засвеченный вспышкой объектив.

С улыбкой запихиваю в рот пластинку жевательной резинки.

Через минуту жвачка становится мягкой — теперь можно заклеить камеру.

В комнате тут же появляется агент Хант с двумя чашками в руках. Так бежал, что даже расплескал кофе и заляпал себе манжеты. Наверняка обжегся.

Интересно, почему он испугался, когда камера вышла из строя? Думал, я что — сбегу? Из запертой комнаты мне выйти не под силу — просто выпендривался, хотел им показать, что не покупаюсь на дешевые фокусы.

— Мистер Шарп, вы думаете — это смешно?

Почему он переполошился?

— Выпустите меня. Сейчас начнется занятие по лепке, а вы говорили — я не арестован.

— Тогда придется вызвать родителя или опекуна.

Хант ставит кофе на стол. Успокоился — значит, этой просьбы от меня ждали. Все снова идет по заранее известному им сценарию.

— Мы можем позвонить вашей матери и пригласить ее сюда, вы этого хотите?

— Нет. — Они меня переиграли. — Не хочу.

Хант с довольным видом промакивает рукав салфеткой:

— Вот и я так подумал.

Беру чашку и медленно делаю глоток.

— Видите, вам даже не пришлось мне угрожать вслух. Право слово, не арестант, а просто подарок.

— Послушай-ка, умник…

— Чего вам надо? К чему это все? Ладно, я мастер, что с того? У вас нет доказательств, что я над кем-нибудь работал. Не работал и в будущем не собираюсь. А значит, я не преступник.

Уф, вру напропалую и почему-то испытываю облегчение. Пусть-ка попробуют возразить.

Хант моему вопросу не обрадовался, но и не насторожился вроде.

— Кассель, нам нужна твоя помощь.

Я так смеюсь, что кофе попадает не в то горло.

Хант открывает было рот, но тут распахивается дверь и на пороге появляется Джонс. Где он, интересно знать, шатался все это время? Обещанного обеда не принес.

— Слышал, ты тут откалываешь разные номера.

Он бросает взгляд на залепленный жвачкой объектив — значит, либо просмотрел запись, либо кто-то ему рассказал.

Пытаюсь прокашляться, но не очень-то получается.

— Кассель, послушай, — вмешивается Хант, — на свете много таких детишек, юных мастеров, которые связались с неподходящей компанией. Но ты можешь все изменить, твои способности необязательно использовать во зло. Существует правительственная программа, молодых мастеров учат контролировать свой дар, использовать его на благо правосудия. Мы тебя с радостью порекомендуем для такой программы.

— Но вы даже не знаете, какая у меня магия.

Очень-очень надеюсь, что не знают.

— Мы принимаем разных мастеров, Кассель, — поддакивает Джонс.

— Даже мастеров смерти?

Он внимательно смотрит мне в лицо.

— Так ты мастер смерти? Если так — все очень серьезно. Это опасный дар.

— Но я не говорил, что я мастер смерти.

Стараюсь, чтобы слова прозвучали неубедительно. Пусть думают, я мастер смерти, как дедушка; или мастер удачи, как Захаров; мастер снов, как Лила; мастер физической силы, как Филип; мастер памяти, как Баррон; мастер эмоций, как мама. Да кто угодно. Только бы не догадались, что я мастер трансформации. Последний раз такой появлялся в Штатах аж в шестидесятых годах. Уверен: сцапай меня правительство — вряд ли выпустят просто так и отправят в школу доучиваться.

— За эту программу отвечает одна женщина, агент Юликова, — продолжает Джонс. — Мы бы хотели вас познакомить.

— Какое это все имеет отношение к происходящему? Какая помощь вам от меня нужна?

Очень уж похоже на мошенничество: странно они себя ведут, мрачными взглядами обмениваются, когда я отворачиваюсь. Все эти разговоры про секретную правительственную программу, щедрые предложения — меня словно прощупывают. Только вот почему? Почему именно меня?

— Можешь не отрицать — нам известно о твоих связях с преступным кланом Захаровых.

Когда я пытаюсь возразить, Джонс поднимает руку.

— Можешь ничего не говорить. Но знай: за последние три года по приказу Захарова совершались многочисленные заказные убийства — убирали как членов его собственной шайки, так и посторонних людей. Мы обычно не вмешиваемся, когда бандиты убивают друг друга — пускай, но совсем недавно погиб один из наших информаторов.

Он кладет передо мной на стол черно-белую фотографию. По спине пробегают ледяные мурашки.

На снимке — лежащий на боку человек. Ему несколько раз выстрелили в грудь, на рубашке расплылось огромное черное пятно. Весь ковер под ним — в крови. Лицо толком не разглядеть из-за рассыпавшихся темных волос. Но это лицо я все равно узнаю где угодно.

— Его застрелили прошлой ночью, — рассказывает Джонс. — Пуля прошла между седьмым и восьмым ребром и угодила прямо в правое предсердие. Умер мгновенно.

Меня будто кто-то ударил кулаком в живот.

Отталкиваю от себя фотографию.

— Зачем вы мне это показываете? — Мой голос дрожит. — Это не Филип. Это не мой брат.

Я уже на ногах. Даже не помню, как вскочил со стула.

— Успокойся, — требует Хант.

В ушах гудит, словно накатило приливной волной. Я кричу на них:

— Это какой-то обман! Признайтесь! Это обман!

— Кассель, ты должен нас выслушать, — настаивает Джонс. — Убийца все еще на свободе. Ты можешь помочь нам найти убийцу собственного брата.

— Вы сидели тут и болтали со мной, а мой брат мертв? Вы знали, что он мертв, но вы… вы… — бормочу я. — Нет. Нет. Зачем вы это делаете?

— Мы знали, что после таких новостей с тобой нелегко будет поговорить, — признается Джонс.

— Нелегко? — повторяю я.

Бессмыслица какая-то. И тут меня озаряет. Но это тоже бессмыслица, не может быть.

— Вашим информатором был Филип? Да ни за что. Он бы не стал. Он ненавидит стукачей.

Ненавидел. Он ненавидел стукачей.

В моей семье свято верят: к копам идут на поклон только законченные трусы и подлецы. Полиция и так может в любой момент сделать с мастерами, что ей вздумается, — мы же как-никак преступники. Так что сотрудничать с копами — то же самое, что лизать ботинки заклятого врага. Если на кого-то настучал — предал не только своих. Предал самого себя. Помню, Филип однажды рассказывал про одного типа из Карни. Тот заложил кого-то по мелочи: стариковские разборки, я этих людей не знал. Так брат каждый раз сплевывал на пол, когда упоминал имя того стукача.

— Филип пришел к нам около пяти месяцев назад, — поясняет Хант. — В апреле. Сказал, хочет изменить свою жизнь.

Трясу головой. Не может быть. Наверное, брат сдался федералам, потому что ему некуда было больше податься. Из-за меня. Я разрушил его план и помешал убить Захарова. Если бы все получилось — лучший друг Филипа, Антон, встал бы во главе преступного клана, а сам Филип разбогател бы. Но вместо этого он погиб, из-за меня. Наверняка виноват Захаров. Кому еще нужно его убивать? Захаров обещал не трогать мою семью, но чего стоят его обещания? Особенно если он узнал о сделке Филипа с федералами. Какой же я идиот, нельзя было ему верить.

— Мать знает о смерти Филипа?

Заставляю себя усесться обратно на стул. Меня душит чувство вины.

— Мы постарались ничего не разглашать, — отвечает Джонс. — Твоей маме позвонят и сообщат обо всем, как только ты уедешь отсюда. А мы тебя надолго не задержим. Сочувствую, держись!

— Так обычно на открыточках пишут; знаете, таких с котятами.

Собственный голос словно чужой.

Агенты косо на меня смотрят.

Неожиданно обрушивается сбивающая с ног волна усталости: так и тянет лечь, положить голову на стол прямо здесь. Но агент Джонс не унимается:

— Твой брат хотел порвать с организованной преступностью. Просил нас найти его жену — собирался просить прощения за то, что ей пришлось пережить. Мы включили бы их обоих в программу защиты свидетелей, а он обещал за это сдать захаровского наемника. Даже, может, самого Захарова бы удалось прижать. Тот убийца — настоящий психопат. Филип рассказал нам о шести мастерах — его жертвах. А мы даже не знали, что они мертвы. Твой брат пообещал показать, где спрятаны тела. Он действительно пытался начать все сначала. И умер ради этого.

О ком они говорят? Точно не о Филипе.

— Так вы нашли Мауру?

Маура сбежала из города прошлой весной и сына забрала. Потому что узнала о том, как Баррон менял ее память: заставлял забывать ссоры с мужем, оставлял только приятные воспоминания, нереально-сказочные. Но проблемы-то остаются, помнишь ты о них или не помнишь, и все равно рано или поздно дают о себе знать. К тому же у проклятий есть побочные эффекты — музыку, например, начинаешь слышать, ненастоящую.

Филипа ее отъезд просто подкосил. Брат винил во всем меня, даже больше, чем Баррона. Нечестно. Хотя, по правде, узнала она о проклятии именно благодаря мне — я подарил ей талисман памяти. Все равно, не я их брак разрушил.

Мне и так есть, в чем себя винить.

— Да, — кивает Джонс. — Как раз сегодня с ней говорили. Маура в Арканзасе. Первый раз связались с ней около недели назад, и она согласилась выслушать Филипа. Мы собирались сначала дать им поговорить по телефону. Но теперь она заявила, что не приедет, даже тело забрать не хочет.

— А от меня-то вам что нужно?

Скорее бы все закончилось.

— Филип говорил, у тебя тоже был доступ к информации, — вступает Хант. — Нужной нам информации. Ты знаешь некоторых известных ему личностей, к тому же у тебя с семьей Захарова даже более тесные связи, чем у него.

Лила, он почти наверняка имеет в виду Лилу.

— Я не…

— Мы знаем, — перебивает Джонс, — что Захаров уже давно убирает людей. Раз — и все! Никаких следов — ни тел, ни доказательств. Мы даже не знаем, как он или его мокрушник это делают. Просто взгляни на дела. Пожалуйста. Может, увидишь знакомое лицо. Порасспрашивай кого-нибудь. Твой брат был нашей первой серьезной зацепкой, а теперь он мертв.

Агент разочарованно качает головой.

Я стискиваю зубы, и спустя мгновение он отводит глаза. Может, дошло, что так говорить — последнее дело. Что для меня брат был все-таки живым человеком, а не какой-то там зацепкой.

Что, если я начну «расспрашивать», то тоже вполне могу схлопотать пулю.

— Вы хоть пытались найти убийцу?

Они, похоже, кроме Захарова, ни о чем и думать не могут.

— Конечно, пытались и сейчас пытаемся. Это наша первостепенная задача.

— Любая ниточка в этом деле сразу же приведет нас к нему, — агент Хант встает. — Взгляни на материалы расследования. Я хочу показать, насколько мы с тобой откровенны.

Неохотно выхожу вслед за ним в коридор. Открывается еще одна дверь, и мы оказываемся в той комнате, за зеркалом. Агент жмет кнопку на каком-то экране.

— Это секретная информация. — Джонс ждет, что я проникнусь. — Ты же умный мальчик — никому не проболтайся.

На маленьком цветном мониторе — дом Филипа и Мауры. Вечернее солнце почти скрылось за верхушками деревьев, свет отражается от крыш. Над подъездной дорожкой плавится от жары воздух. Дверь в квартиру брата не видна, но я знаю — она справа, там, где заканчивается экран.

— В жилом комплексе недавно установили камеру наблюдения, — тихо объясняет Хант. — После ограбления, по-моему. Повесили ее под ужасным углом, но нам удалось получить это изображение.

По дорожке проходит кто-то в темном плаще. Слишком близко и слишком быстро — почти ничего не разглядеть. Камера нацелена низко — лицо с такого ракурса не снимешь, но видно развевающийся черный рукав и тонкие, затянутые в кожаную перчатку пальцы. Кроваво-красную кожаную перчатку.

— Все. Больше никто не входил и не выходил. Похоже на женский плащ, и перчатка тоже вроде женская. Если это и есть наемный убийца Захарова, то пистолетом она пользуется нечасто. Но мастера смерти применяют и немагическое оружие — когда, например, сильно пострадали из-за отдачи. Это обычно их и выдает. Конечно, может, и не она — тот убийца. Может, Захаров ее недавно завербовал и на дело послал без особой причины — просто хоть кого-то надо было послать. Так что, возможно, женщина и не связана напрямую с его организацией.

— То есть вы и понятия не имеете, кто это.

— Мы уверены, убийца Захарова узнал, что Филип собирается его сдать. Или ее. Мы навели о твоем брате справки у своих информаторов: он недавно поссорился с боссом. Это как-то связано с дочерью Захарова, Лилой.

— Лила его не убивала, — отвечаю я машинально. — Лила не мастер смерти.

Джонс весь вскидывается.

— А какой она мастер?

— Не знаю я!

Но моя ложь очевидна.

Лила — мастер снов, и притом очень могущественный. Может заставить людей ходить по ночам, выходить из домов. Из школьных общежитий.

Хант качает головой:

— Последним, кто входил в квартиру твоего брата, была женщина в красных перчатках. Больше нам ничего не известно. Надо ее найти. Давай сосредоточимся на этой задаче. Ты можешь помочь — добудь нам информацию, которую не успел сообщить Филип. Иначе получается, твой брат погиб напрасно. Мы уверены, те исчезновения, загадочные убийства и его смерть как-то связаны.

Как трогательно. Будто последнее желание Филипа было, чтобы я вместо него помог федералам. Так я и поверил. Но перед глазами все еще стоит та женщина с записи.

Агент Джонс достает какие-то папки.

— Вот имена, которые назвал твой брат. Он клялся, что этих людей убили по приказу Захарова, а тела спрятали. Посмотри, вдруг кого-нибудь узнаешь или что-то слышал. Важна любая зацепка. И, разумеется, мы рассчитываем, что ты никому не покажешь документы. О нашей встрече никто не должен знать, так лучше и для тебя, и для нас.

Я по-прежнему пялюсь на экран — на тот размытый кадр, будто пытаюсь узнать незнакомку. Но что тут разглядишь — лишь кусочек плаща и краешек перчатки.

— В школе знают, что вы меня увезли. Норткатт знает.

— Думаю, мы сумеем договориться с твоей директрисой, — улыбается Хант.

У меня зарождается чудовищное подозрение, но я сразу же гоню прочь страшную мысль, даже до конца ее не обдумав. Я бы никогда не смог убить Филипа.

— Значит, я теперь работаю на вас? — Я делано улыбаюсь.

— Что-то вроде того. Помоги нам, а мы рекомендуем тебя для программы агента Юликовой. Она тебе понравится.

Сомневаюсь.

— А если я не хочу участвовать в этой программе?

— Мы же не мафия, — успокаивает Хант. — Решишь от нас уйти — уходи.

Вспоминаю про запертую дверь в комнате для допросов, про заблокированные двери машины.

— Ну да, конечно.

Агенты отвозят меня обратно в Уоллингфорд. Но половину занятий я уже пропустил. Черт с ним, с обедом. Отправляюсь в комнату, запихиваю папки с фотографиями под матрас и усаживаюсь ждать. Вот сейчас меня вызовет комендант.

Вызовет и скажет: «Мне так жаль, примите наши соболезнования».

А уж мне как жаль.

ГЛАВА 4

Лицо у Филипа словно восковое. И неестественно блестит. Наверное, натерли чем-то, чтобы не разлагалось. Я подхожу к гробу попрощаться и только тут замечаю, что его накрасили специальной косметикой. Если внимательно приглядеться, видно незакрашенные участки: полоски мертвенно-бледной кожи за ушами и на руках, между манжетами и перчатками. На Филипе костюм, который выбрала мама, и черный шелковый галстук. При жизни он такое, по-моему, ни разу не надевал, но вещи наверняка его. Волосы аккуратно приглажены и завязаны в хвост. Воротник рубашки почти полностью закрывает ожерелье из шрамов — отличительный знак захаровских громил. Правда, в этой комнате все и так прекрасно знают, чем он занимался.

Встаю на колени перед гробом. Но мне нечего сказать брату. Я не жажду его прощения и сам его не простил.

— Они у него вытащили глаза? — спрашиваю я Сэма, усаживаясь на место.

Желающие попрощаться все прибывают. Мужчины в черных костюмах отхлебывают из маленьких фляжек; женщины в черных платьях щеголяют туфлями, остроносыми, точно ножи.

Сосед удивился моему вопросу.

— Наверное, вытащили. Скорее всего, заменили на стекляшки, — он чуть бледнеет. — А тело накачали дезинфектором.

— Ага.

— Старик, извини, зря я это сказал.

Качаю головой в ответ:

— Я же сам спросил.

На Сэме почти такой же костюм, как на Филипе. А на мне — папин, тот самый, который пришлось тогда отдать в химчистку — смыть кровь Антона. Жутко, знаю, но что было делать? Либо его надевать, либо школьную форму.

К нам подходит Даника в темно-синем облегающем платье и жемчужном ожерелье. Будто вырядилась собственной матерью.

— Девушка, я вас знаю?

— Ох, Кассель, заткнись, — отвечает она, а потом спохватывается: — Прости меня, я соболезную твоей потере и не…

— Хорошо бы все прекратили говорить «соболезную». — Пожалуй, получается чуточку громче, чем следовало.

Сэм как бы в панике оглядывает зал.

— Не хочу тебя расстраивать, но все присутствующие именно это и собираются говорить. Ну, похороны же, в этом и суть.

Улыбаюсь краешком губ. Хорошо, когда они рядом, даже здесь с ними не так тяжко.

Выходит распорядитель с очередным необхватным букетом, позади трусит мама и указывает, куда поставить цветы. По ее лицу очень нарочито и театрально стекают слезы вперемешку с тушью. Мать замечает тело Филипа (уже раз десятый, наверное), тихонько вскрикивает и с рыданиями падает на стул, прикрывшись платком. Тут же подбегают какие-то женщины, чтобы ее утешить.

— Твоя мама? — зачарованно спрашивает Даника.

Как же ей объяснить? Мама устроила настоящий спектакль, но это ничего не значит — в действительности она по-настоящему скорбит. Просто горе для нее — одно, а спектакль — совсем другое.

— Да, наша мамочка, — говорит кто-то скучающим голосом. — Удивительно, как мы не начали грабить супермаркеты еще во младенчестве.

Даника подпрыгивает на стуле, словно ее застукали на воровстве.

А я не поворачиваюсь — и так знаю, что это Баррон.

— Привет, братец.

— Ты Дани, правильно? — спрашивает тот, хищно улыбаясь, и усаживается подле меня.

Вспомнил ее. Хорошо — может, теперь поменьше колдует с воспоминаниями. Но неожиданно мне в голову приходит и еще одна мысль: я же подвергаю Сэма и Данику опасности. Им не следует здесь находиться: люди ведь собрались отнюдь не безобидные.

— Меня зовут Сэм Ю. — Сосед протягивает Баррону руку и одновременно заслоняет собой подругу.

Брат отвечает на рукопожатие. Костюм поприличнее моего, черные волосы коротко подстрижены и аккуратно уложены. Прямо такой хороший мальчик.

— Друзья Касселя — мои друзья.

К кафедре подходит священник и тихо обращается к маме. Не знаю его. Мать никогда не отличалась особой набожностью, но сейчас обнимает его с таким рвением, точно готова немедленно покреститься в первой же попавшейся луже.

Спустя минуту она принимается вопить, перекрикивая безликую фоновую музыку. Что ее взбесило, интересно?

— Его убили! Так им и скажите в своей проповеди! Нет на свете справедливости, так и скажите!

И тут, словно по сигналу, входит Захаров. Поверх костюма накинуто неизменное длинное черное пальто. На булавке для галстука переливается фальшивый Бриллиант Бессмертия. Взгляд холодный и жесткий — не глаза, а стекляшки.

— Поверить не могу: ему хватило наглости сюда явиться, — тихонько говорю я и встаю, но Баррон хватает меня за руку.

Рядом с отцом Лила. Не видел ее с того самого ужасного разговора в Уоллингфорде. Золотистые волосы промокли от дождя, она вся в черном, только на лице необычайно ярко выделяется красная помада.

Лила смотрит на меня, а потом замечает Баррона и, сразу же посуровев, усаживается на стул.

— Хорошо бы кто-нибудь унял вон ту мою доченьку. — Дедушка показывает на маму, будто доченек у него не одна, а несколько и можно случайно перепутать. — Даже с улицы слышно.

Не заметил, как он вошел. Дед встряхивает зонтик и неодобрительно хмурится. Я вздыхаю от облегчения: как же здо́рово, что он здесь.

Старик треплет меня по волосам, как маленького.

Священник прокашливается, и все медленно затихают и рассаживаются по местам. Мать все еще рыдает, а чуть позже принимается стенать так громко, что проповеди почти не слышно.

Как бы, интересно, Филип себя чувствовал на собственных похоронах? Наверное, огорчился бы, что Маура не привезла сына попрощаться; застыдился бы мамы и скорее всего страшно бы разозлился при виде меня.

— Филип был воином в царствии Божьем, — вещает пастор. — Теперь он в воинстве ангельском.

Его слова неприятно отдаются в голове.

— Сейчас сюда выйдет Баррон и скажет несколько слов о своем любимом покойном брате.

Тот выходит к кафедре и принимается расписывать, как они с Филипом вместе карабкались на какую-то гору и по пути узнали много важного друг о друге. Трогательная речь. История полностью содрана с одной книжки, которую мы в детстве читали.

Все, пора стащить у кого-нибудь фляжку, выбраться отсюда и посидеть тихонько в уголке.

Удобно устраиваюсь на ступеньках в фойе. В соседнем зале тоже с кем-то прощаются: из-за двери доносятся приглушенные голоса, совсем не такие громкие, как голос Баррона. Откидываюсь назад и гляжу на потолок, на мерцающую хрустальную люстру.

С папой мы здесь же прощались. Помню этот запах нафталина, пышное шитье на тяжелых шторах, узор на обоях. Помню, как старательно отворачивался распорядитель, когда безутешной вдове передавали конверты с нечестно заработанными деньгами. Похоронное бюро располагается неподалеку от Карни, и мастера часто пользуются его услугами. После церемонии мы отправимся на местное кладбище, где лежат папа и бабушка Сингер. Оставим цветы на их могилах. Может, те, из соседнего зала, будут там же своего покойника хоронить. Мастера ведь гибнут что ни день.

На папины похороны приехала тетя Роза, мы ее много лет до этого не видели. Самое яркое мое воспоминание: я стоял возле гроба и на ее вопрос «ты как?» ответил «нормально». Автоматически, даже не понял, что она имеет в виду. А тетя поджала губы, словно расстроилась, какой я плохой сын.

И я действительно почувствовал себя плохим сыном.

Но брат из меня еще хуже.

В фойе выходит Захаров и осторожно прикрывает за собой дверь. До меня доносится голос Баррона: «Мы никогда не забудем, каких необычных зверюшек Филип делал из воздушных шариков, как замечательно стрелял из лука».

Захаров с улыбкой приподнимает густые седые брови:

— Сколько интересного я сегодня узнал о твоем брате.

Встаю. Может, я и не могу ничего хорошего сказать о покойном и прощения у него просить не собираюсь, но кое-что сделать все-таки могу. Самую малость. Врезать его убийце.

Захаров, наверное, увидел выражение моего лица: он примирительно поднимает руки в перчатках. Плевать. Наступаю на него и поднимаю кулак.

— Мы же заключили сделку.

— Я не убивал твоего брата, — он отступает на шаг. — Пришел сюда, чтобы выразить соболезнования твоей семье и сказать тебе, что я его не убивал.

Я не опускаю кулак. Приятно смотреть, как он пятится.

— Не надо. Я не имею отношения к убийству, остановись и подумай — это же совершенно очевидно. Ты для меня гораздо более ценен, чем месть какой-то мелкой сошке. Ты хорошо понимаешь, насколько важен твой дар, ты же умный парень.

— Правда?

Вспоминаю, как Филип сказал еще тогда, несколько месяцев назад: «Вырос ты или не вырос, а идиотом так и остался».

— Почему твоя мать меня не обвиняет? И Баррон, и дедушка. Думаешь, они бы позволили мне прийти, если бы правда думали, что я организовал убийство Филипа?

Старик так сильно стиснул зубы, что вздулись желваки. Если ударить сейчас, когда он напряжен — будет еще больнее. Да, Захаров давненько не дрался.

Как же хочется врезать, прямо руку сводит. Я опускаю кулак на вазу, что стоит возле входа в зал. На ковер летят осколки и водопадом льется вода вперемешку с цветами.

— Вы нисколечко не жалеете о его смерти. — Я тяжело дышу, но ярость начинает отступать.

Непонятно, что и думать.

— Так и ты не жалеешь. — В голосе Захарова звенит металл. — Признайся, после его смерти тебе спокойнее спать по ночам.

В этот миг я ненавижу его, как никогда раньше.

— Вы прямо старательно убеждаете меня вас ударить.

— Я хочу, чтобы ты на меня работал. По-настоящему.

— Сделка отменяется.

Но тут до меня доходит: с гибелью Филипа Захаров наполовину выпустил меня из своей хватки. И даже больше чем наполовину: ведь теперь я не верю его обещаниям, а значит, и угрозы не смогу воспринимать серьезно. Если тебе говорят: «сделай это, а иначе», и ты делаешь, а потом все равно случается «иначе»… Какой мне резон его слушаться? Вместе с Филипом Захаров потерял и средство давления. Да, пожалуй, он действительно тут ни при чем. Я представляю для него ценность — редко когда мастер трансформации сам приходит к главе преступного клана.

Захаров кивает на занавешенную нишу — там скорбящие родственники могут уединиться и поплакать. Неуверенно иду за ним. Старик усаживается на длинную скамейку, а я остаюсь стоять.

— Ты жесток по натуре и нисколько меня не боишься, — тихо начинает он. — Мне нравится в тебе и то, и другое, хотя я бы все-таки предпочел увидеть немножко больше уважения. Из тебя получился бы превосходный убийца, Кассель Шарп, — убийца, которому нет нужды марать руки кровью, которому не придется содрогаться при виде содеянного, который никогда не увлекается слишком сильно.

От его слов мороз по коже.

— Кассель, соглашайся работать на меня, и я обеспечу тебе защиту. Тебе и брату. Матери. Деду, хотя его я и так считаю членом своей семьи. Защита и весьма приятный образ жизни.

— Так вы хотите…

— Филип не должен был погибнуть, — перебивает он. — Если бы мои люди присматривали за ним, ничего бы не случилось. Позволь мне позаботиться о тебе. Пусть твои враги станут моими врагами.

— Ну да, и наоборот. Нет, спасибо, — качаю головой. — Не хочу быть убийцей.

Захаров улыбается.

— Можешь превращать жертв в живые существа, если от этого тебе легче спится по ночам. Главное — удалить их со сцены.

— Нет, не буду.

Вспоминаю, как смотрела на меня сияющими глазами белая кошка.

— Ты уже так делал. Может, Баррон стирал тебе память, но теперь-то ты помнишь. Доказательство тому — проклятие, которое ты сам же и снял.

— Это проклятие было наложено на вашу дочь.

Захаров резко втягивает воздух, а потом медленно выдыхает.

— Что было, то было, Кассель. Ты теперь умеешь колдовать. И однажды магия тебя поманит. А потом не сможешь устоять перед соблазном: просто не останется другого выхода. Очнись. Ты один из нас.

— Еще нет. Не совсем.

Только за это и остается цепляться.

— Ты вспомнишь о моем предложении. Вспомнишь рано или поздно, когда настанет время разобраться с некоторыми близкими тебе людьми.

— Вы про Баррона? — удивленно спрашиваю я. — Ну и сукин же вы сын — предлагаете мне на похоронах одного брата спланировать убийство другого.

Захаров встает и, улыбаясь, отряхивает штаны.

— Заметь, это ты сказал — не я. Да, я сукин сын. Но однажды я тебе понадоблюсь.

И он уходит обратно в зал.

Потом появляется Лила. Сижу, уставившись на занавеску: сколько людей, интересно знать, здесь рыдало? Может, на ткани осели маленькие кристаллики соли, как когда намочишь пляжную подстилку в морской воде? По-моему, я схожу с ума.

— Эй, — она протягивает мне чашку кофе; губы накрашены яркой кроваво-красной помадой. — Сейчас произносит речь друг Филипа. Кажется, рассказывает, как они впервые ограбили винный магазин.

Беру чашку. За последние три дня я, по-моему, вообще ничего не ел, только пил кофе. Должен, по идее, уже по стенкам бегать. Наверное, именно поэтому чуть не набросился на ее отца.

— Лила, иди обратно в зал. Я не… Не могу… — качаю головой.

Я столького не могу. Например, рассказать ей правду о своих чувствах. И в то же время прилично соврать сейчас тоже не получится.

Я так тебя хочу, сделал бы что угодно, чтобы тебя заполучить.

Пожалуйста, не позволяй мне.

— Мы же были друзьями. Даже если ты ничего больше ко мне не чувствуешь.

— Мы по-прежнему друзья, — повторяю почти на автопилоте; как бы я хотел, чтобы это была правда.

— Ну и хорошо, — она присаживается рядом. — Тогда не злись на меня. Я не пытаюсь тебя охмурить, ничего подобного.

— Хм, то есть за свою добродетель можно не беспокоиться? — фыркаю я в ответ. — Ну, спасибо и на том.

Лила закатывает глаза.

— Нет, я понимаю, зачем ты пришла. Наверное, тебе приятно, что он мертв.

Вспоминаю слова Захарова: «После его смерти тебе спокойнее спать по ночам». Нет, я отказываюсь так думать.

— Теперь ты чувствуешь себя в безопасности.

Лила смотрит на меня с изумлением, словно поверить не может в услышанное, а потом смеется:

— Трудно снова стать девочкой — человеком с руками и ногами. Носить одежду, ходить в школу. Снова говорить. Иногда я чувствую…

— Что?

— Будто… Не знаю. Это же похороны твоего брата, мне следует спросить, что чувствуешь ты.

Делаю большой глоток. Как кстати этот кофе.

— Вот уж о своих чувствах я бы сейчас меньше всего хотел рассказывать.

— Я умею утешать. — Улыбка у нее получается жестокая.

— Полегче, мы ведь бережем мою добродетель! Давай, ты что-то собиралась сказать.

Она задумчиво пинает стенку. У ее черных начищенных туфель открытый носок — видно ноготь большого пальца, накрашенный ярко-синим лаком.

— Ладно. Ты когда-нибудь злился по-настоящему сильно? Будто весь мир готов разнести в пух и прах, и все равно будет мало? Когда не знаешь, как успокоиться, и от этого пугаешься, но из-за страха только злишься еще больше?

— Я думал, мы договорились не обсуждать мои чувства.

Стараюсь говорить беззаботно, потому что очень хорошо понимаю, о чем она. Как будто Лила вслух выразила мои собственные мысли. Девушка уставилась в пол, уголки губ дрогнули.

— А я вовсе не их обсуждаю.

— Да?

— Иногда я ненавижу все на свете. — Она смотрит на меня серьезно.

— Я тоже. Особенно сегодня. Даже не знаю, что должен чувствовать. К Филипу. Ну, понимаешь: мы не в очень хороших были отношениях. Само собой. А я тут все вспоминаю. Стыдился ли он того, что сделал со мной? Может, именно поэтому не мог мне в глаза смотреть? Но ведь именно Филип отказывался меня простить. Мы, можно сказать, сквитались — ладно, даже не совсем сквитались, но все-таки. Но он упорно не признавал свою вину и меня считал врагом. Будто я перестал для него человеком быть. Братом.

Не надо бы все это говорить, но я не могу остановиться:

— И ты. Ты была моим единственным настоящим другом. Ну, еще школьные друзья, но обычно мама все портила, или мы меняли школу из-за ее очередной аферы, или они узнавали про мою семью. И все. А ты совсем другое дело. Когда-то я мог тебе все рассказать, вообще все — а потом думал, что убил тебя, а теперь ты наконец вернулась, а я не могу… Ты… Она отняла…

Лила быстро наклоняется. Чувствую на своей щеке ее мягкие губы.

Закрываю глаза. Какое теплое дыхание. Стоит лишь чуть наклонить голову, чуть-чуть поддаться, и получится настоящий поцелуй. Поцелуй Лилы смоет прочь скорбь, боль и вину. Я хочу этого больше всего на свете.

— Ты думаешь, что не можешь получить всего, чего так жаждешь. Но ты сможешь, — говорит она тихо, стирая помаду с моей щеки. — Просто еще не знаешь об этом.

От прикосновения ее перчатки у меня вырывается вздох.

С речами покончено, и дедушка ведет меня к черному лимузину. Усаживаюсь на заднее сиденье возле матери. Она уже открыла мини-бар и наливает себе что-то темно-коричневое в стакан для виски. Следом забирается Баррон.

Машина трогается. Мы молчим. В стакане звякают кубики льда, кто-то прерывисто вздыхает. Я закрываю глаза.

— Не знаю, что делать с вещами Филипа, — ни с того ни с сего начинает мама. — Маура не хочет ничего забирать. Придется сложить их в его комнату в старом доме.

— Только я там все повыкидывал, — ворчит дедушка.

Мать словно не слышит.

— Вы двое, когда уберется полиция, запакуйте вещи. — Ее голос срывается в истерику. — Когда-нибудь они могут понадобиться его сыну.

— Не понадобятся, — устало отвечает Баррон.

— Откуда тебе знать.

Она наклоняется налить еще спиртного, но в этот момент лимузин наезжает на кочку, и все проливается на платье. Мама плачет. Ее тело сотрясают тихие приглушенные рыдания, так непохожие на громкие стенания в похоронном бюро.

Хватаю салфетки, чтобы промокнуть пятно, но она отталкивает мою руку и повторяет сквозь слезы:

— Откуда тебе знать. Посмотри на Касселя. Он же надел отцовский костюм.

— Да, — соглашается брат, — только этот костюм из моды вышел лет сто назад.

Я пожимаю плечами, стараясь ему подыграть. Дедушка ухмыляется:

— Шандра, все будет хорошо.

Но мама только качает головой.

— Выкини вещи. Избавь сынишку Филипа от мучений, — не унимается Баррон. — Пускай он никогда не будет выглядеть как Кассель. К тому же у меня на крючке один парень из Принстона — хочет приобрести картину. Нужен партнер для аферы. Да мы на эти деньги накупим кучу шелковых костюмов.

Мать фыркает и медленно осушает стакан.

На кладбище идет дождь. Мы с Барроном стоим под одним зонтом, поэтому вода постоянно стекает мне за шиворот. Он обнимает меня, и я на миг склоняюсь к нему на плечо, словно это и вправду любимый старший брат, готовый защитить и утешить. Сами похороны получаются тихими и спокойными — речи-то уже сказаны. Даже у мамы иссякли слезы.

Или просто дождь слишком сильный.

Церемония окончена. Лила с отцом и телохранителями садится в машину и уезжает. На прощание она машет мне рукой.

Остальные отправляются домой к дедушке, на поминки. Знакомые старушки из Карни потрудились на славу: стол так и ломится от разнообразных запеканок, пирогов и нарезок.

Пожилая женщина в черном твидовом костюме шепчет что-то своей подружке, а та со смехом отвечает: «Конечно же, нет, Перл! Я была замужем трижды, и ни один из моих мужей ни разу не видел меня без перчаток. И свои не давала им снимать».

Иду на кухню.

На пороге комнаты меня останавливает мать. Тушь размазалась, превратившись в сероватые пятна, и поэтому кажется, что глаза у нее ввалившиеся. И затравленные.

— Детка.

— Мама.

Я пытаюсь проскользнуть мимо. Лучше держаться подальше: и так уже перебор с эмоциями, больше не выдержу.

— Я знаю, ты всегда восхищался Филипом.

Будто и не было последних шести месяцев. Последних трех лет. От нее сильно пахнет спиртным.

— Но мы с тобой должны быть стойкими.

Ничего не отвечаю. Боюсь не удержаться и что-нибудь ляпнуть.

— Баррон настаивает, чтобы я к нему переехала. Волнуется, что я одна.

— Вот здорово. — Я действительно рад: может, брат сможет ее немножко отвлечь.

Входит старушка и сразу бросается к маме с утешениями, и я сматываюсь подобру-поздорову. На кухне появляется чуть ошалевший Сэм. Конечно, столько преступников собралось, все щеголяют ожерельями из шрамов — он к такому не привык. Даника осталась в столовой и тоже не в восторге — оказалась на сборище мастеров в городе, повсеместно известном своими магами.

Надо напиться до бесчувствия и как можно скорее. Вытаскиваю из бара бутылку водки, хватаю три рюмки и на автопилоте спускаюсь в подвал.

Там все точно так, как в детстве, когда я проводил лето у деда: сыро и холодно, слегка пахнет плесенью. Плюхаюсь на кожаный диван перед телевизором, ставлю рюмки на журнальный столик, разливаю водку и с мрачной решимостью выпиваю все три, одну за другой.

Здесь оживают воспоминания. От этого мне становится чуть лучше и одновременно хуже. Хуже, пожалуй, из-за самих воспоминаний.

— Ой, забыл, — оглядываюсь на Сэма. — Надо было и тебе рюмку прихватить.

Сосед вопросительно поднимает брови и берет одну со столика.

— Может, я у тебя позаимствую?

Рассеянно машу рукой.

— Мы сюда часто приходили с Лилой. Кино смотрели.

И с братьями часто здесь сидели. Помню, как, лежа на полу, играл с Филипом в морской бой — так смеялся, что чуть штаны не намочил. Помню, как уже подростками Антон и Филип выгоняли нас из комнаты и смотрели ужастики. Мы с Барроном сидели на лестнице (вроде как в комнату не входили) и подглядывали осторожно, трясясь от страха.

Наливаю еще. Две рюмки себе, одну Сэму, нехотя.

— Что у вас с Лилой? Я думал, она тебе нравится — ну, помнишь, в прошлом году, когда приключилась вся эта история. Но в Уоллингфорде ты ее старательно избегаешь.

Как же я себя ненавижу! Выпиваю водку залпом, даже не поморщившись.

— Не хочу об этом говорить. Не здесь. Не сегодня.

— Ладно, — нарочито спокойно соглашается Сэм. — А о чем ты хочешь поговорить?

— О своей новой карьере. Буду помогать федералам поймать убийцу брата. Прямо как в «Команде аутсайдеров».

— Этот сериал никто не смотрит. Только старики пятидесятилетние.

Кто-то спускается по лестнице. На всякий случай наливаю еще (вдруг они стащат у меня бутылку — в такой компании держи ухо востро) и громко провозглашаю:

— Прекрасный сериал, очень жизненный. Вот так прямо и заживу. Выдадут мне значок и пистолет, буду гоняться за злодеями.

Меня захлестывают приятные ощущения. Как все замечательно. Словно во сне, не хочу просыпаться.

— Злодеи, говоришь? — Даника тоже плюхается на диван. — А вы видели Смертоносную Бетти? На ней золотая маска. Значит, правда! Она убила своего последнего мужа и из-за отдачи лишилась носа.

Показываю на выстроившиеся рядком рюмки, и Даника берет одну. Какой я сегодня щедрый, только бред какой-то несу.

— Буду их называть злодеями во время ареста. А Бетти не буду. Бетти буду так и звать — Бетти. Ну, обычно-то я ее зову «тетя Бетти», но неважно.

— Не совсем уверен, — Сэм обращается к своей девушке, — но, по-моему, наш пьяный друг пытается сказать, что к нему подкатывали агенты ФБР.

— Даже секретные документы мне отдали, — поддакиваю я радостным голосом.

— Да уж, везет тебе, — сокрушается она.

Мы сидим в старом подвале и пьем, а потом я отключаюсь прямо на диване перед телевизором. Последнее, что помню — Сэм и Даника целуются на полу. Надо бы сходить на кухню, выпить воды, но я не хочу им мешать — поэтому просто тихо закрываю глаза и зажмуриваюсь, сильно-сильно.

Просыпаюсь. Друзья свернулись клубком на коврике под шерстяным пледом. Плетусь в кухню, сую голову под кран и жадно пью холодную воду.

На улице темно. Дождь, кажется, прекратился. На лужайке перед домом на раскладном стуле сидит дедушка с бутылкой пива и смотрит на ветхий сарай. Я все еще немного навеселе.

Выхожу на грязный задний дворик, громко хлопнув дверью, но он даже ухом не ведет.

— Привет, — неуклюже раскладываю еще один стул.

— Что-то ты больно потрепанный. — Дедушка достает из кармана трубку и набивает ее табаком. — Сядь лучше, а то свалишься сейчас.

Послушно сажусь, и стул подо мной жалобно скрипит.

— Ты с каких пор куришь трубку?

— А я и не курю, — старик чиркает спичкой и затягивается. — Много лет назад бросил, после рождения Шандры.

— Ну да.

— Мы с твоей бабушкой никак не могли завести ребенка. У Мэри все время случались выкидыши, и она очень переживала, береглась, с постели не вставала, если думала, что беременна. Доктора утверждали — все дело в резус-факторе, а я винил свою магию, магию смерти. Боялся, что не могу зачать здорового ребенка из-за отдачи. Может, это и ерунда, но как только я бросил убивать людей при помощи проклятий, родилась твоя мама.

— Я думал, такую работу не бросают.

— Да, уйти Захаровы, конечно, бы мне не позволили. Но как и чем убивать — я решал сам. — Он выдыхает облако сладковатого дыма. — А я был настоящим профессионалом.

— Понятно.

Трудно представить деда опасным убийцей, хотя он у меня на глазах прикончил Антона. Надо напоминать себе время от времени, что он работал на Захаровых, еще когда могущественный Лилин папаша под стол пешком ходил.

— Магический дар открывает перед тобой разные возможности, предоставляет выбор, — продолжает дедушка. — Только в большинстве случаев возможности не очень хорошие.

Он отхлебывает пива.

Интересно, а меня в будущем ждут плохие возможности? В настоящем-то именно так и происходит.

— Может, действуй я иначе, твой брат был бы сейчас жив. Мы с Мэри страшно баловали твою мать, но я не сумел ее оградить, хоть и должен был. Она ведь так и не стала официально членом преступного клана, и мы думали, что у внуков появится шанс начать все заново. Но ведь я сам звал вас сюда на лето, хотел повидаться.

— Я тоже всегда хотел тебя увидеть, — язык у меня немного заплетается.

Как нестерпимо хочется вернуться в детство. Когда папа был жив. Когда мы бегали под поливалкой у деда на лужайке.

— Знаю, — он хлопает меня по плечу. — Но я и вас троих не оградил. Да, можно привести лошадь к водопою, но нельзя заставить ее пить. Так я думал.

— Ты бы не смог нас оградить, — я качаю головой. — Мы такими родились. Как и любой мастер. Ты бы просто не смог.

— Филип погиб в двадцать три года, а я все еще жив. Это неправильно.

Не знаю, что тут ответить. Если бы мне пришлось выбирать между ним и Филипом, я бы не колебался. Точно бы выбрал его. Но деду вряд ли понравятся такие слова, поэтому я отхлебываю у него немного пива, и мы вместе молча любуемся на темную лужайку и медленно гаснущие звезды.

ГЛАВА 5

Просыпаюсь утром в воскресенье. Прохладно и солнечно. Голова раскалывается, во рту как будто что-то сдохло. Встаю со складного стула. Дедушки нигде нет. Спускаюсь в подвал. Даника и Сэм ушли, но по крайней мере оставили записку:

«Увидимся в Уоллингфорде. С. и Д.»

Карабкаюсь на второй этаж. Похоже, для некоторых поминки все еще в разгаре. В столовой ужасный бардак: макароны с сыром вперемешку с черничной начинкой от пирога размазаны прямо по скатерти. Повсюду пустые банки из-под пива и бутылки. Баррон сидит в гостиной в обнимку с какой-то неизвестной старушенцией, а она рассказывает: мол, во времена ее молодости выгоднее всего было торговать опиумом. Старушка не в курсе, что сегодня метамфетамины подсыпают прямо в гостиничные кофеварки. Но не мне ей раскрывать глаза на эту жизнь.

Дедушка спит в своем кресле. С ним все в порядке — грудь медленно поднимается и опадает вместе с дыханием.

Какие-то молодчики в помятых костюмах (судя по виду — бандиты: воротники рубашек расстегнуты, и знакомые шрамы видны во всей красе), смеясь, обсуждают «выгодное дельце». До меня доносится что-то про банк, девять метров веревки и побольше водоотталкивающей аэрозоли. Глаза у них красные от недосыпа.

В гостевой спальне мама сидит перед телевизором и смотрит мыльную оперу.

— Милый, какие у тебя симпатичные друзья — никогда их раньше не видела.

— Да.

Она вглядывается в мое лицо.

— Ужасно выглядишь. Ты когда последний раз ел?

Запрокидываю голову и прислоняюсь затылком к стене.

— У меня похмелье.

— В ванной есть аспирин, но на пустой желудок нельзя — плохо будет. Надо что-то съесть сначала.

— Знаю.

Мать права. Отправляюсь на машине в ближайшее кафе — помню его еще с детства, когда мы с братьями летом гостили у деда. Официантка ничуть не удивляется — ни моему жеваному костюму, ни тому, что я заказываю целых два завтрака сразу. Режу яичницу, а потом промокаю кусочком ржаного поджаренного хлеба желток, неопрятной лужицей растекшийся по тарелке. В конце выпиваю чашку кофе. Голова уже не болит.

Оставляю на столике деньги. Надо ехать в школу. Машина стояла на солнце, руль нагрелся. Выезжаю на скоростное шоссе, опускаю оконные стекла и вдыхаю аромат последних летних деньков напополам с дождем.

Никак не ожидал застать в собственной комнате Данику и Сэма. Они сидят рядышком, обложившись документами из ФБР. И двухлитровой бутылкой лимонада запаслись. Я замираю на пороге.

На мгновение меня захлестывает слепая бессмысленная ярость: это же мои документы!

— Привет, — ухмыляется Даника, поднимая голову.

Устроилась на полу, прислонившись спиной к кровати, и, похоже, ни чуточки не переживает — а ведь за такое полагается выговор: девчонка в мужском общежитии.

— Хорошо выглядишь. Поверить не могу — не соврал, к тебе действительно приходили федералы.

— После поминальной речи Баррона ты, наверное, пересмотрела свои взгляды, касающиеся доверия и моей семьи.

Стараюсь говорить спокойно. Снимаю пиджак и бросаю его на кровать, а потом закатываю рукава рубашки. Это помогает хоть немного собраться и взять себя в руки. Лучше бы, конечно, в душ залезть и переодеться.

— А я, видимо, пересмотрел свои взгляды, касающиеся доверия и вас с Сэмом. Что вы тут делаете?

— Погоди, то есть Баррон все наврал про Гималаи и как они спасли ту козу? — недоумевает сосед.

На нем черная футболка и джинсы, а волосы все еще влажные после недавней помывки.

Он издевается, я почти на сто процентов уверен.

Закатываю глаза.

— Как бы то ни было, я рассказал вам про документы, будучи в плачевном психическом состоянии (обращаю на это ваше внимание) — находясь под воздействием алкоголя и страдая из-за смерти брата. Это совершенно не означает, что я разрешал в них копаться.

— Злодеям закон не писан, — хихикает Даника.

— Да ладно, — вторит Сэм. — Ты их спрятал под матрасом. Будто нарочно хотел, чтобы мы нашли.

Меня терзает нехорошее подозрение: по-моему, сосед цитирует меня же самого. Со стоном опускаюсь на стул, прямо на пачку бумаг. Выдергиваю их из-под себя.

— И что же мы ищем?

Вглядываюсь внимательнее. К досье скрепками приколоты снимки, на них серьезного вида парни. Снимали наверняка в полиции после ареста. А потом еще фотографии — те же лица, но в другой обстановке: мужчины пьют кофе в кафе или читают газету на балконе гостиницы, где-то на заднем плане мелькает женщина в халате. Слежка.

— Шесть жертв, — объясняет Даника. — И все мастера.

— Пижоны сплошные, — вставляет Сэм.

Его подруга выхватывает у меня одну фотографию.

— Джованни Бассо, также известный как Шрам. Занимался торговлей амулетами — настоящими и поддельными. Мухлевал и выманивал у людей деньги. Федералы думают, он, скорее всего, не работал напрямую на Захарова, а сотрудничал сразу с несколькими криминальными кланами. Тело не нашли. Вообще ничего не нашли. Просто исчез однажды ночью, и все.

— Мы даже не знаем наверняка — может, он сбежал из страны, — заканчивает Сэм.

— Да, может, они все просто сбежали, — повторяю я.

— Вместе? — интересуется Даника. — Как в том идиотическом комедийном сериале? Сидят сейчас вшестером где-нибудь на вилле на юге Франции?

— Ладно-ладно, не прав — признаю, — огорченно качает головой Сэм.

Девушка берет следующее досье.

— Второй номер. Джеймс Греко, Джимми. Азартные игры. Держал подпольную контору. Прямо как ты, Кассель!

Показываю ей неприличный жест, но выходит как-то вяло. Уверен, федералы бы не обрадовались, что я обсуждаю дело с гражданскими. Тем более, этих гражданских им нечем запугать в случае чего. Хотя, если вдуматься — неплохо. Я все еще злюсь на друзей, но как же приятно насолить копам.

— Греко был мастером удачи, — улыбается Даника, — поэтому выбор профессии легко объяснить. Непонятно, почему Захаров решил его убрать — он ведь приносил клану хорошую прибыль. И вдруг — раз. Исчез. Последний раз его видели в одном баре в Филадельфии.

Легко представить: шатающегося Греко кто-то выводит на улицу. Парень, который назвался его другом… А может, и правда друг. Бармену оставили щедрые чаевые. Само убийство произошло в машине.

Или его убила женщина, притворилась женой или подружкой. Так даже проще. Подмешала какое-нибудь снотворное в стакан с выпивкой. Вот она заносит руку в красной перчатке.

Наверняка федералы уже прорабатывали подобные версии.

— Следующий номер — Антанас Кальвис. Вместе с женой содержал в Ньюарке довольно дорогую службу девушек по вызову.

Данике нравится изображать детектива. Для них это всего-навсего игра: загадочное преступление, впечатляющая бутафория. В конце догадываешься, что во всем виноват дворецкий, и переворачиваешь нужную карту, чтобы удостовериться в своей правоте.

— Вместе с женой? — переспрашивает Сэм.

— Сутенера обычно представляешь себе эдаким типом без точного адреса, наряженным в меховую шубу и пиджак с отворотами, — поддакиваю я.

— Да, конечно, преступники же должны быть точь-в-точь как в кино, — огрызается девушка; может, я не прав, и она относится к происходящему вполне серьезно. — Кальвис был мастером эмоций. Жуть какая. В любом случае…

— Говоришь, он был женат? — перебиваю я. — А почему жена ничего не знает об исчезновении?

Она листает досье.

— Очень странно. Пропал прямо из постели. Спал в кровати с женой. Либо она все врет и тоже замешана в убийстве.

Женщина — мне нравится эта идея. Женщина-убийца притворилась одной из проституток, сказала, что попала в неприятности, и потребовала срочной встречи. Кальвис выскользнул из спальни, тихонько, чтобы не разбудить жену.

Или он ходил во сне. Вышел прямо к Филипу и Антону. А мастер вроде меня избавился от тела.

Или это и был я. Возможно, это я — убийца.

— Похоже, жена что-то скрывает, — рассуждает Даника. — С нее и начнем. Может, ты знаешь кого-нибудь, кто может спросить?..

— Кассель! В чем дело? — Сэм рывком подвигается к краю кровати.

— Да нет. Ни в чем. Давай дальше.

— Ладно. Генри Янссен, известный как Курок. Мастер физической силы. Наемник на службе у Захаровых. Работал, по всей видимости, с Антоном Абрамовым. Антоном? Тем самым Антоном, что погиб?..

— Да, девичья фамилия его матери Захарова, — киваю я.

— Может, Антон и есть убийца? — спрашивает сосед. — Ну, то есть, конечно, твоего брата он не убивал.

— Два разных человека? Да, я тоже об этом думал. Федералы решили…

Замолкаю. Рассказать им, что агенты ищут женщину в красных перчатках? Уж точно не надо трепать, что разыскивать на самом деле нужно, вероятно, меня.

— Решили, убийца осмелел и потерял осторожность. Не знаю. Те люди же просто взяли и исчезли.

— Возможно, федералы о каких-то уликах умолчали? — размышляет Даника.

— Или им нужна твоя помощь, — пожимает плечами Сэм, — и они соврали про связь с убийством Филипа, чтобы ты им помог.

— Мыслишь, как настоящий параноик, — восхищаюсь я. — Эта версия мне по душе.

— Ты же не думаешь, что федеральные агенты будут врать, ставя под угрозу твою жизнь? — Даника на нас злится.

Глупость какая.

— Да, федералы же только и делают, что без устали пекутся о правах мастеров.

— Следующий, — она пропускает мое саркастическое замечание мимо ушей, потому что иначе пришлось бы признать свою неправоту. — Шон Говин.

— Погоди-ка, а как исчез Янссен?

— Любовница заявила, что Генри ушел от нее прямо посреди ночи — отправился домой к жене. Так она подумала, во всяком случае, и страшно разозлилась. Только потом узнала, что он мертв. Ну, или пропал. Тело не нашли.

Я невольно содрогаюсь, по коже бегут мурашки.

Опять посреди ночи. Тело не нашли.

Лила рассказывала, как Баррон с Филипом посылали ее в виде кошки в чей-нибудь дом. Она могла дотронуться до кого угодно и заставить жертву ходить во сне. Выйти прямо к ним. А потом я их превращал, хоть и не помню ничего. Эдакая суперкоманда.

И никаких трупов.

— Так вот — Шон Говин, — продолжает Даника. — Ростовщик и мастер удачи. Странно. Пропал утром. А все остальные…

— Он работал по ночам, — перебиваю я.

— Ты что? Его знал? — удивляется Сэм.

Качаю головой. Вот бы я ошибался.

— Нет, просто догадка. Правильно?

Мы роемся в разбросанных по полу бумагах. Наконец сосед вытаскивает нужную.

— Да, видимо. По крайней мере, домой он обычно возвращался часа в четыре утра. Так что ты прав.

Говин тоже спал. Они все спали перед исчезновением.

— У тебя есть версия? — интересуется Даника.

— Пока нет.

Приходится беззастенчиво врать. Я и так рассказал им про себя столько, сколько не рассказывал никому и никогда. Но такое… Думаю, я и есть загадочный убийца. Изо всех сил вцепляюсь в колени, чтобы не видно было, как дрожат руки.

Предложение Захарова уже не кажется таким нелепым. Ведь все эти люди исчезли, просто взяли и исчезли.

Даника упрямо листает досье:

— Ладно, последний. А потом ты расскажешь о своей версии, которой «пока нет». Артур Ли. Еще один мастер удачи и еще один информатор ФБР. Выполнял какое-то поручение Захарова и погиб.

По вискам стекает холодный пот. Все сходится, каждая мелочь. Эти чертовы бумажки говорят об одном и том же.

Антон за рулем, Баррон впереди, а мы с Филипом и Ли сзади. И даже никакой магии сна не надо. Я мог просто коснуться его голой рукой.

— Не понимаю я… — недоумевает Даника.

На пороге прокашливается Пасколи, наш новый комендант. Данику застукали. Хорошо хоть учебный год только начался — так что это будет первый выговор. Открываю было рот, собираясь что-нибудь ему наплести, любую чушь — объяснить, как она оказалась в общежитии. Но Пасколи меня опережает:

— По-моему, вы уже довольно долго работаете над своим проектом?

— Простите. — Даника собирает с пола бумаги.

Комендант дружелюбно улыбается и уходит как ни в чем не бывало.

— Это что было?

— Сказала ему, что мы с Сэмом делаем совместный проект, а в общей комнате слишком шумно. Он разрешил, если только мы дверь открытую оставим и будем действительно заниматься.

— Ботаникам все сходит с рук, — добавляет Сэм.

— Вот как сейчас, — ухмыляется девушка.

Я улыбаюсь в ответ. Когда-нибудь нас всех поймают, это точно.

Устал ужасно, но не могу заснуть. После ухода Даники еще раз просмотрел внимательно все документы и теперь снова и снова прокручиваю в голове детали и подробности, пытаясь хоть что-нибудь вспомнить. Верчусь на кровати, пружины громко скрипят. Мне жарко и неудобно, плохо себя чувствую.

Наконец хватаю мобильник и шлю эсэмэску Лиле:

«Спишь?»

А потом замечаю цифры на экране — полчетвертого утра. Взбиваю подушку кулаком и падаю в нее лицом.

Телефон оживает. Перекатываюсь на бок и читаю:

«Кошмары. Не сплю вообще».

Натягивая джинсы, я торопливо печатаю:

«Выбирайся на улицу».

Как же здорово жить на первом этаже: можно просто открыть окно и выпрыгнуть, прямо в кусты. От скрипа деревянной рамы Сэм стонет и ворочается во сне, а потом снова принимается храпеть.

Не знаю, в каком она общежитии, поэтому жду прямо посреди двора.

Все застыло, воздух густой и неподвижный. Все как будто не по-настоящему. Интересно — когда мы поджидали ночью свои жертвы, похоже было? Весь мир словно умер.

Из окна Гилберт-хауса вывешивается веревка. Подхожу поближе. Надо же — Лила закрепила кошку на подоконнике. Значит, протащила ее в Уоллингфорд и все это время прятала у себя в комнате. Ничего себе — молодец!

Девушка спускается и спрыгивает на землю, она босиком и в пижаме. Улыбается, но потом смотрит на меня и сразу становится серьезной.

— В чем дело?

— Пошли, — шепчу я. — Нужно отойти подальше от общежития.

Лила кивает и молча идет за мной следом. Маскировка, хитрости и уловки хорошо знакомы нам обоим. Как и магия, это наша родная стихия.

Выхожу на дорожку к теннисным кортам. Рядом небольшой лесок, а за ним начинаются пригородные дома.

— Ну, и как тебе Уоллингфорд?

— Школа как школа, — пожимает плечами она. — Одна девчонка из моего общежития пригласила меня пройтись по магазинам с ее компанией. Я отказалась. Теперь проходу не дает, обзывает зазнайкой.

— А почему ты?..

Лила неуверенно глядит на меня. У нее в глазах надежда мешается с ужасом.

— А кому какое дело? Что случилось? Почему ты меня вытащил сюда?

На ее синей пижаме нарисованы звезды.

— Да. Я хотел расспросить о том, что мы сделали. Вернее, что я сделал. Ну, убийства…

Смотрю не на нее, а на Уоллингфорд. Просто старые кирпичные здания, а я-то надеялся спрятаться в них от своей же собственной жизни, вот глупый.

— Так ты меня сюда притащил только за этим? — Голос у нее недружелюбный.

— На романтическое свидание я бы девушку повел в другое место, как ты понимаешь.

Лила вздрагивает.

— Я видел кое-какие документы. Знаю имена. Просто скажи — они или нет.

— Хорошо. Но вряд ли тебе от этого станет лучше.

— Антанас Кальвис.

— Да. Ты его превратил.

— Джимми Греко?

— Да, — голос у нее тихий-тихий. — И его.

— Артур Ли.

— Не знаю. Если это и ты — то уже без меня. Но раз первые два имени правильные, то скорее всего — и он тоже.

У меня снова трясутся руки.

— Кассель, в чем дело? Ты же и раньше обо всем знал. Всего лишь имена.

Опускаюсь на мокрую от росы траву. Меня тошнит от отвращения к себе. Хорошо знакомое чувство. Я и раньше ощущал себя чудовищем. Оправдывался, что не знаю подробностей и поэтому могу ни о чем не думать.

— Не знаю, ни в чем, наверное.

Девушка садится рядом и принимается рвать травинки. Потом отбрасывает их в сторону, но влажные стебельки прилипли к ладони. Мы оба без перчаток.

— Почему? Почему я это делал? Баррон мог как угодно исказить мои воспоминания, но что же я такое вспомнил — что превратил их в вещи?

— Не знаю, — безо всякого выражения говорит Лила.

Почти машинально глажу ее по плечу, под пальцами — мягкая ткань пижамы. Как высказать свои чувства? Прости, что братья держали тебя в клетке. Прости, что так долго не мог тебя спасти. Прости, что превратил в кошку. Прости, что сейчас заставляю вспоминать прошлое.

— Не надо.

Моя рука замирает.

— Да, извини, я не подумал.

— Папа хочет, чтобы ты на него работал?

Лила поспешно отодвигается. В ее глазах отражается лунный свет.

— Да, сделал мне предложение на похоронах Филипа.

— Какие-то разборки с семьей Бреннанов, — вздыхает она. — Ему часто приходится теперь заключать сделки на похоронах. Ты согласился?

— Согласился ли я продолжать убивать людей? Не знаю. Наверное, у меня хорошо получается. Приятно же, когда что-то хорошо получается?

В моем голосе горечь, но сожаления маловато. Ужас, который я чувствовал раньше, постепенно меркнет, ему на смену приходит смирение.

— А может, они не умирают после трансформации? Может, это вроде анабиоза.

Я вздрагиваю:

— Тогда еще хуже.

Девушка откидывается назад, ложится на траву и смотрит в звездное небо.

— Как здо́рово, что тут, в деревне, видно звезды.

— Не совсем в деревне. Рядом два города и…

Лила улыбается, и мы вдруг начинаем делать что-то не то. Я нависаю над ней, любуюсь рассыпавшимися по земле серебристыми волосами. Она нервно сглатывает, ее шея изгибается, пальцы вцепляются в траву.

Пытаюсь что-то сказать, но о чем же мы разговаривали? Не помню. Все мысли куда-то испаряются. Рот у девушки полураскрыт, ее голые руки скользят по моему затылку, тянут вниз.

Отчаянным, жадным движением накрываю ее губы своими, и она тихонько стонет. Только чудовище на такое способно, но я ведь и есть чудовище.

Не прерывая поцелуя, прижимаю ее к себе. Глаза закрыты — не хочу смотреть на то, что творю. Обнимаю ее еще крепче. Лила снова стонет.

Вцепилась мне пальцами в волосы, изо всей силы, точно боится, что я сбегу.

— Пожалуйста… — выдыхаю я.

Но мы уже снова целуемся, и невозможно думать ни о чем, кроме ее выгибающегося подо мной тела. Я так и не заканчиваю фразу.

Пожалуйста, не дай мне этого сделать.

Отрываюсь от ее губ, целую впадинку на шее, ощущая во рту вкус пота, вкус земли.

— Кассель, — шепчет Лила.

Сколько раз она называла меня по имени — сотни? Тысячи? Но вот так — никогда.

Резко отшатываюсь, тяжело дыша. Никогда.

Мы оба усаживаемся обратно. В голове немного проясняется. Девушка прерывисто дышит, у нее расширенные зрачки.

— Я не… Это не по-настоящему.

Мои слова звучат нелепо. Трясу головой, чтобы хоть как-то прийти в себя.

У Лилы странное выражение лица — не могу понять, о чем она думает. Полураскрытые губы слегка припухли.

— Пошли назад, — наконец выдавливаю я.

— Ладно, — отвечает она едва слышно, почти на одном выдохе.

Киваю и встаю. Подаю ей руку, и она позволяет поднять себя на ноги. Еще мгновение мы держимся за руки, без перчаток. У нее теплая ладонь.

Позже я замечаю свое отражение в окне собственной комнаты. Растрепанные темные волосы, презрительная усмешка. Словно изнывающий от голода призрак злобно скалится на мир, где ему не рады.

Сон приходит неожиданно. Стою рядом с Барроном на краю лужайки. Почему-то твердо знаю, что мы кого-то ждем: кто-то должен выйти из того большого белого дома с колоннами.

— Чашечку чая? — интересуется брат и, ухмыляясь, протягивает бумажный стаканчик.

Там пузырится и исходит паром кипящая янтарная жидкость. Мы же обожжемся!

— Думаешь, нам будут рады? — спрашиваю я.

ГЛАВА 6

На следующий день на занятиях я ничего не соображаю. Пишу на двойку контрольную по физике и совершенно непотребным образом спрягаю французские глаголы. Французский, слава богу, мне вряд ли понадобится — зачем наемному убийце французский? Разве что буду, как те киношные красавчики, путешествовать по всему миру и попутно воровать драгоценности. А вот физика, возможно, пригодится — высчитывать траекторию полета пуль.

В обеденный перерыв звоню Баррону. Что угодно — лишь бы не идти в столовую. Там Даника и Сэм, а что я им скажу? Только врать опять придется. А еще Лила. А ей надо бы наврать, но я не знаю как.

— Привет, Баррон. Пицца по вторникам — все в силе?

Голос у брата спокойный. Такой обычный. Я почти готов немного расслабиться.

— Мне надо кое-что у тебя спросить, с глазу на глаз. Ты где?

Проходящая мимо учительница бросает на меня неодобрительный взгляд. Ученикам не полагается в школе звонить по мобильнику, даже на переменах. Но я старшеклассник, поэтому она ничего не говорит.

— Веселимся вовсю. Остановились в гостинице «Нассау». Такое пафосное место.

— Вы в Принстоне.

Отель прямо в центре города, в пяти минутах ходьбы от дома Вассерманов. Я содрогаюсь от ужаса, представив, как мама Даники и моя мама стоят в одной очереди в магазине.

— Да, — смеется брат. — Ну и что? Мама сказала, что вы всех сделали в Атлантик-Сити, поэтому нужно все начинать сызнова и на новом месте.

И с чего я решил, что Баррон поможет матери? Он только потакает ей во всем и делает еще хуже. Ох, брат же говорил на похоронах про какую-то картину. Как я не понял сразу, к чему все идет!

— Ладно, неважно. Давай где-нибудь встретимся часов в шесть? Я смогу улизнуть с ужина и пропустить самостоятельную работу.

— Да мы прямо сейчас приедем. Ты что? Мама же сможет тебя отпросить. Поедим суши.

— Конечно, договорились.

От Принстона ехать минут двадцать, но они появляются только через полтора часа. Я как раз занимаюсь работой над ошибками: сплошное мучение — ведь контрольную по физике я провалил исключительно по глупой невнимательности.

Когда меня вызывают в учительскую, вздыхаю от облегчения.

Баррон в сером костюме с отливом вальяжно облокотился о секретарский стол. Очки черные нацепил. Мама тоже в черных очках, наклонилась и подписывает какую-то бумагу. На ней огромная черно-белая шляпа, черные перчатки и черное платье с глубоким декольте, волосы убраны под дорогой шелковый шарф.

Видимо, это такой своеобразный траурный наряд.

— Привет, мам.

— Привет, милый. Надо съездить к врачу. Удостовериться, что тебе не передалась болезнь, которая сгубила твоего брата, — мать поворачивается к секретарю (похоже, мисс Логан до глубины души возмущена разворачивающейся перед ней сценой), — вы же знаете, такое иногда по наследству передается.

— Боишься, у меня тоже случится обострение? Прямо между ребер? Ты, возможно, права, и это действительно передается по наследству.

Мама сердито поджимает губы, а Баррон с силой хлопает меня по плечу:

— Пошли, шутник.

Идем к парковке. Я засовываю руки в перчатках поглубже в карманы форменных брюк. Брат вышагивает рядом. Две верхние пуговицы белоснежной рубашки расстегнуты, чтобы все могли полюбоваться на его загорелую шею и новенькую золотую цепь. Интересно, а талисманы у Баррона есть?

Мама прикуривает сигарету от позолоченной зажигалки и глубоко затягивается:

— Ты же вроде сам хотел, чтобы мы тебя забрали? В чем дело?

— Я только хотел, чтобы Баррон рассказал, где спрятаны тела.

Стараюсь говорить потише. Мы идем по Уоллингфорду, по его чистеньким подстриженным лужайкам. На этом фоне мои родственники кажутся нереальными, они никак не вписываются в окружающую действительность.

Мать и Баррон обмениваются озабоченными взглядами.

— Те люди, которых я превратил. Где тела? Во что я их трансформировал?

Понятия не имею, что именно брат забыл, а что помнит. Помнит ли об исчезновении Греко, Кальвиса и остальных? Скольких воспоминаний его лишила отдача? Он же все записывает в блокноты, поэтому что-то, наверное, ему известно. Да, я, конечно же, подделал записи, в итоге Баррон забыл, как собирался с моей помощью убить Захарова, и, сам того не ведая, перешел на мою сторону и перестал помогать Филипу и Антону. Но все остальное я не менял — оставил как есть.

— Тебе совершенно незачем это знать.

Ага, обнадеживающее начало.

— Предположим, есть зачем.

Останавливаюсь прямо посреди дорожки, тем самым вынуждая остановиться и их.

— Мальчики, не надо ссориться. — Мама выдыхает облако дыма, и оно неподвижно повисает в воздухе. — Кассель, зайчик, не надо. Забудь про них.

— Один труп, расскажите хотя бы про один труп.

— Ладно, — беззаботно пожимает плечами брат. — Помнишь тот стул, который ты так ненавидел?

Беззвучно открываю и закрываю рот, как рыба, выброшенная на берег.

— Что?

Хотя я отлично понял, о чем идет речь. Хотел этот самый стул выкинуть, когда мы с дедом прибирались в старом доме. Он меня всегда пугал, ведь сначала я видел такой по телевизору, а потом Филип его принес.

Баррон со смехом приподнимает солнечные очки и корчит мне рожу.

— Да-да.

Вылавливаю из сумки ключи от автомобиля и целую маму в напудренную щеку.

— Спасибо, что вытащила меня с занятий.

— Мы же собирались вместе пообедать? Что бы ты там ни замышлял…

— Прости, но мне пора.

— Совершенно не за что просить прощения. — Голос у матери становится прямо-таки елейным, она хватает меня за локоть. — Ты можешь отправиться с нами, или я позвоню той милой даме и сообщу, что визит к доктору мы отменили, а я привезла тебя назад в школу. Возможно, она окажет мне любезность и проверит, вернулся ли ты на уроки?

— Угрожать не надо.

Баррон смотрит на меня, как на умалишенного: так с мамой разговаривать — это чревато.

Она еще сильнее стискивает мою руку, ногти впиваются в кожу сквозь тонкую ткань рубашки. Каким-то образом мать умудрилась незаметно снять перчатку. Одно быстрое движение — и она сможет ухватить меня за голое запястье. Или за шею.

— А разве матери нужно угрожать собственному сыну, чтобы он с ней пообедал?

Да уж, уела.

Мама кладет сумочку и усаживается на диван в отдельной кабинке в ресторане «Торияма», нам с Барроном достаются стулья. Снова натянула перчатки. Я внимательно их рассматриваю: как же она умудрилась так быстро снять одну? Но мать, заметив это, бросает на меня неодобрительный взгляд, и я принимаюсь пялиться на столик из бамбука и развешанные по стенам кимоно.

Наряженная в черное официантка разливает чай. Челка у нее короткая, а в носу блестит сережка, похожая на капельку абсента, — симпатичная девчонка. На бейдже написано «Джин-Сьюк».

Баррон заказывает большой набор суши.

— Его ведь в лодке подадут? — Брат показывает на повара, нарезающего рыбу: над ним на полке выстроились в ряд лакированные деревянные лодки, некоторые даже с мачтами. — А то в меню написано «в лодке», а я в прошлый раз заказал, и мне принесли на тарелке. Так что хочется удостовериться.

— Сделаем в лодке, — обещает Джин-Сьюк.

Я отпиваю жасминового чая, такой горячий — чуть горло не обжег.

— Так вот, — Баррон обращается уже ко мне. — У нас на примете один простачок. Серьезное выгодное дело. Вполне пригодился бы помощник. А тебе бы пригодились деньги. К тому же мы ведь семья.

— Семья прежде всего, — добавляет мама.

Сколько раз она мне это говорила — и не сосчитать.

Так и тянет согласиться, даже после всего происшедшего. Раньше я мечтал, чтобы брат попросил помочь в какой-нибудь афере, мечтал доказать: хоть и не мастер, могу мошенничать наравне с лучшими. А мать с братом и есть лучшие из лучших.

Но теперь-то точно знаю: я мастер, мошенник и, возможно, убийца. Теперь я мечтаю доказать лишь, что могу измениться, стать не таким, как они.

— Спасибо, но нет.

Баррон как ни в чем не бывало пожимает плечами.

Мама тянется к чашке затянутой в кожаную перчатку рукой. На указательном пальце сверкает кольцо с большим голубым топазом и маленькими бриллиантами. Новое. Откуда, интересно? Меня передергивает. На другой руке еще один перстень — камень красноватый, словно в стакан воды добавили капельку крови.

— Мам, — нерешительно начинаю я.

Она смотрит на меня, потом опускает взгляд на свои руки и вскрикивает, польщенная:

— Ах, это! Я встретила такого очаровательного мужчину! Само совершенство! А какой превосходный вкус!

Мать взмахивает рукой, демонстрируя топаз.

— Я тебе именно про него говорил. — В ответ на мой непонимающий взгляд Баррон досадливо приподнимает брови и шепчет: — Ну, тот простачок.

— Ага. А второе кольцо?

— Вот это? Старое? — Мама вытягивает вторую руку, и бледно-розовый бриллиант вспыхивает в свете флуоресцентных ламп. — Тоже подарок. Уже сто лет его не надевала.

Вспоминаю про фотографии, которые нашел во время уборки нашего дома. На снимках мама в старомодном корсете позировала для невидимого фотографа. Не для отца. У него еще на пальце было дорогое обручальное кольцо. Интересно, не связаны ли как-нибудь тот человек и розовый бриллиант?

— А кто его подарил?

— Твой папа. У него вкус просто потрясающий. — Мать будто подначивает: «Попробуй, поймай на вранье».

— Я просто подумал, не стоит его надевать в такие места. Вот и все. Его же могут украсть, — улыбаюсь так, чтобы она поняла — меня вокруг пальца не обведешь. Кажется, будто в ресторане сейчас только мы вдвоем.

Мама смеется. Баррон недоуменно переводит взгляд с меня на нее, словно разговор идет на непонятном ему языке. Пусть. Сегодня ради разнообразия секретная информация есть у меня, а не у него.

Официантка приносит заказ. Кладу в соевый соус побольше васаби и обмакиваю туда сашими. Рыба соленая на вкус, а васаби такой острый, что прошибает до самого носа. Баррон наклоняется поближе:

— Хорошо, что ты с нами пообедал. А то в школе, по-моему, ты психанул слегка.

Когда они меня забрали, время обеда давно прошло, и сейчас в ресторан как раз подтягиваются желающие поужинать.

— Ты сейчас переживаешь естественную реакцию на смерть Филипа. — Брат, как всегда, говорит с такой искренностью в голосе, что немедленно хочется ему поверить. — Пытаешься осмыслить то, что с ним случилось, и не можешь и поэтому пытаешься осмыслить что-нибудь другое.

— Может, и так.

— Именно так, вот увидишь. — Баррон ерошит мне волосы затянутой в перчатку рукой.

Джин-Сьюк приносит небольшую кожаную папку с чеком, и мама достает одну из своих многочисленных ворованных кредиток.

Увы, карта не срабатывает, и девушка отдает ее обратно с извинениями.

— У вас наверняка кассовый аппарат сломался, — мать почти кричит.

— Все в порядке, — я достаю бумажник, — у меня есть.

Но тут Баррон поворачивается к официантке:

— Спасибо, все было прекрасно.

И хватает ее за запястье голой рукой.

Девушка, кажется, растерялась, но через мгновение широко улыбается в ответ:

— Это вам спасибо! Приходите еще.

Мои родственнички встают и направляются к выходу, а я остаюсь смотреть на Джин-Сьюк. Как же объяснить ей про измененные воспоминания?

— Что сделано, то сделано, — говорит мать.

Семья прежде всего.

Воспоминания уже стерты. Можно поставить Баррона в затруднительное положение, но пропавшую память не вернешь.

Так что я встаю, отодвигаю стул и тоже выхожу из ресторана. Как только мы оказываемся на улице, хватаю брата за плечо.

— Ты спятил?

— Да ладно! — Он улыбается так, будто только что отколол замечательную шутку. — Платят только неудачники.

— Я понимаю, другие люди тебя не волнуют, но ты же наводишь при этом бардак в собственной голове. Рано или поздно израсходуешь все воспоминания. От тебя же ничего не останется.

— Не волнуйся, если забуду что-нибудь важное — ты мне напомнишь.

Мама смотрит на меня, глаза у нее блестят.

Да. Правильно. Что сделано, то сделано.

Они высаживают меня в Уоллингфорде, возле моей машины.

— Погоди-ка. — Мать достает из сумочки ручку. — У меня появился чудный маленький телефончик! Возьми номер.

Баррон закатывает глаза.

— Но ты же ненавидишь мобильники!

Она не обращает на мою удивленную реплику внимания и записывает номер.

— Держи, детка. Звони в любое время. Я тебе сразу же перезвоню с ближайшего автомата или городского.

С улыбкой забираю листок. Все-таки она три года просидела в тюрьме и вряд ли понимает, что телефоны-автоматы теперь — большая редкость.

— Спасибо, мам.

Мать целует меня в щеку напоследок, и я еще долго потом чувствую тяжелый и сладковатый аромат ее духов.

Вставляю ключ в зажигание, и «Мерседес» издает чудовищный, кашляющий звук. Неужели придется догонять маму с Барроном и просить подвезти? Но наконец, на второй передаче двигатель все-таки оживает, и машина заводится. Интересно, сколько еще я на ней проезжу? Смогу ли сегодня добраться обратно до Уоллингфорда?

Подъезжаю к большому старому дому, где прошло мое детство. Из-за некрашеных облезлых досок и разнокалиберных ставней он кажется заброшенным. Мы с дедушкой все вычистили и выкинули мусор, но внутри к запаху моющего средства все равно примешивается легкий аромат плесени. Все вроде бы чисто, но сразу видно — мама здесь уже побывала: на столе в столовой пара неразобранных мешков из магазина, а в раковине — грязная кружка из-под чая.

Слава богу, дед сейчас в Карни, а то бы он разозлился.

Сразу же отправляюсь искать злополучный стул. На него накинуто светло-коричневое покрывало. Стул как стул — обыкновенные подлокотники и спинка, только вот если тщательно приглядеться — какие жуткие ножки. Не просто изогнутые деревяшки, как я раньше думал, которые крепятся к раскрашенным шарам — на самом деле они выточены в форме человеческих рук, ладони едва видно из-под сиденья.

Меня трясет.

Усаживаюсь на пол. Как бы я хотел сейчас оказаться подальше отсюда! Протягиваю руку и пытаюсь сосредоточиться. Колдовать мне все еще внове, тело непроизвольно сжимается в ожидании отдачи — в ожидании боли и беспомощности.

Рука опускается на стул, все становится подвижным и текучим. Чувствую наложенное проклятие, его невидимые нити, чувствую даже человека под ним. С почти физическим усилием срываю магический покров.

Открываю глаза. Надо же — сам не заметил, как их закрыл.

Передо мной стоит мужчина, живой — на щеках румянец. На нем белая майка и трусы. Во мне вскипает безумная надежда.

— Генри Янссен, — зову я дрожащим голосом — узнал его по фотографии из досье.

Но тут он падает. Кожа стремительно сереет. Вспоминаю, как мы пытались разыграть смерть Захарова. Плохо тогда получилось, неубедительно. Глядя на Янссена, я вижу, как бывает на самом деле — он умер, это совершенно очевидно, будто лампочка перегорела.

— Нет!

Подползаю к нему.

Отдача обрушивается внезапно. Мое тело сотрясают судороги, руки и ноги удлиняются, становятся похожими на паучьи лапы, тянутся к потолку. Я словно сделан из стекла, и от каждого движения по мне расползаются тоненькие трещинки, они ширятся, и я разваливаюсь на куски. Пытаюсь кричать, но вместо рта теперь комок земли. Туловище выворачивается наизнанку. Я бьюсь в агонии. Непроизвольно поворачиваю голову — на меня невидящими глазами уставился мертвец.

Прихожу в сознание. Я весь мокрый от пота, а рядом лежит мертвый Генри Янссен.

Болит каждый мускул. Смотрю на труп и не чувствую ничего. Надо как-то от него избавиться, скорее. Почему я примчался сюда так поспешно? Почему думал, что смогу вернуть его к жизни? О чем я вообще думал? Я же ничего не знаю о магии трансформации, о ее законах. Не знаю даже, можно ли превратить предмет в живое существо.

Но мне уже все равно. Я так устал, мне все равно.

Чувство вины наконец достигло критической отметки, и теперь я не чувствую вообще ничего.

Самым разумным было бы превратить его обратно в стул, но я не выдержу еще одного приступа отдачи. Похоронить его? Но я не успею вырыть достаточно глубокую могилу.

Утопить где-нибудь? Но непонятно даже, заведется ли машина, так что вряд ли получится. Наконец вспоминаю про стоящий в подвале морозильник.

Мертвеца тащить труднее, чем живого. Не тяжелее, а именно труднее — он обмяк и не двигается, не опирается на подставленную руку, не цепляется за шею. Просто не шевелится. Зато не боишься уронить или поранить.

Волоку Янссена за плечи вниз по лестнице. Его тело сползает со ступеньки на ступеньку с отвратительным глухим стуком.

Вытаскиваю из морозилки заиндевевшую коробку с остатками вишневого мороженого и ставлю ее на старый отцовский верстак. Потом просовываю одну руку под холодную негнущуюся шею трупа, а другую — под коленки, тащу и тяну изо всех сил, пока он наконец не скатывается в морозильник. Помещается, но не совсем — чтобы закрыть крышку, приходится согнуть холодные руки и ноги. Кошмар какой.

Обещаю самому себе вернуться сюда, завтра или послезавтра, вернуться и трансформировать его.

Смотрю на холодильник, забитый мертвым Генри Янссеном, и вспоминаю о Филипе, как он лежал тогда в гробу в похоронном бюро. Они засняли на пленку неизвестную женщину около его дома. Теперь-то я точно знаю, что сам убил тех людей, из досье, а значит — фэбээровцы идут по ложному следу. Между убийствами нет никакой связи: тот, кто застрелил брата, не имеет отношения к шести пропавшим и, наверное, даже не знает о них.

Может, надо повременить с собственными преступлениями и подумать, кто, помимо меня, подходит на роль убийцы?

Машина заводится с полоборота — ну, хоть одна хорошая новость за последнее время. По дороге в Уоллингфорд я ем вишневое мороженое и размышляю о красных перчатках, пулях и чувстве вины.

ГЛАВА 7

Рано или поздно все равно придется пойти в столовую.

Отправляюсь на ужин. Даника и Сэм сидят за одним столом с Джилл Пирсон-Уайт и членами школьного шахматного клуба. Иду к ним и тут замечаю рядом с Даникой Лилу, девушки о чем-то разговаривают. Могу себе представить, какая сейчас произносится пылкая речь о правах мастеров и клубе «Колдуны».

Резко разворачиваюсь, и взгляд вдруг цепляется за ярко-рыжую шевелюру Одри.

— Привет, — плюхаюсь рядом с ней.

Тут же сидят Грег Хармсфорд, Рауль Пэтак и Джереми Флетчер-Фиске. Удивились, что я к ним подсел. Грег с угрожающим видом вцепился в вилку. Срочно нужно что-нибудь сказать, желательно умное. Я с Одри уже не встречаюсь, сейчас Хармсфорд — ее парень, но он опасается, что между нами не все кончено. Наверное, из-за той вечеринки: она пришла туда с ним, а целовалась в итоге со мной.

Есть разные способы заставить людей сделать по-твоему. Проще всего, когда ваши интересы пересекаются. Можно заарканить простачка, пообещав ему деньги, но только если он по натуре жаден. Надеюсь, Грег обрадуется возможности отомстить и купится, а остальных я как-нибудь отвлеку. Он наверняка достаточно разозлился и захочет выставить меня дураком. Только бы не разозлился слишком сильно и не полез драться.

— Иди-ка ты отсюда. — Хармсфорд шутить не намерен.

— Хотел с вами поговорить о розыгрыше, который всегда устраивают старшеклассники.

Приходится импровизировать на ходу.

— Так учебный год только начался, — хмурится Рауль.

— Да. Слушайте, в прошлом году двенадцатиклассники затянули с этим делом, отложили все напоследок, и в итоге шутка вышла дурацкая и предсказуемая. А я хочу, чтобы наш выпуск хорошенько запомнился.

— Ты ставки принимаешь, — догадывается Джереми. — И сливаешь нам информацию.

— Признаюсь, собирался затащить в спальню к Норткатт лошадь в стрингах. Каким же образом, позвольте узнать, это признание должно принести мне прибыль?

Рауль и Джереми прыскают со смеху, Флетчер-Фиске даже салат выплюнул на тарелку. Теперь Грегу меня так просто не прогнать. Он не захочет, чтобы я уходил, когда его дружки ко мне расположены.

— Представляете, какое у нее будет лицо? — радуется Рауль.

— Ну и ладно, — ворчит Хармсфорд. — Получше что-нибудь придумаем.

— Например?

Одри спрашивает искренне и участливо, без подначки, будто твердо уверена: сейчас он предложит что-нибудь совершенно потрясающее. Будто ждет от него какой-то замечательной идеи. Наверняка сама не против, чтоб ее новый парень выставил старого идиотом.

А мне теперь есть где поужинать. Принимаюсь за еду, а они меж тем азартно обмениваются идеями. Внимательно слушаю. Да, хорошая на самом деле мысль: надо все продумать заранее, а потом тщательно подготовить за оставшиеся два семестра. Позволяю и Грегу внести свою лепту.

Перед глазами время от времени всплывают жуткие образы: труп в морозильнике, восковое лицо брата в гробу, взгляд Лилы, когда я отпрянул от нее вчера ночью. Ну и ладно, я уже очень давно научился умело скрывать свои мысли.

— Посмотрите-ка на новенькую, — неожиданно говорит Джереми. — Она же вроде дочь какого-то криминального авторитета?

Поворачиваюсь. Лила встала из-за стола, к ней обращается незнакомая девчонка из одиннадцатого, с важным видом размахивая руками в голубых перчатках. В столовой шумно, поэтому мне ничего не слышно. Но у одиннадцатиклассницы на лице злобная улыбка.

— Девочки дерутся, — ухмыляется Рауль.

Лила делает шаг вперед, но не замахивается на противницу и не вцепляется той в волосы — она медленно снимает черную перчатку.

Мелькает ее голая рука. Грег с шумом втягивает воздух. Лилина обидчица отступает.

— С ума сошла, — шепчет Джереми. — Чокнутая. Хочет…

Ученики вскакивают с мест, разговоры затихают. В наступившей тишине я отчетливо слышу Лилу:

— Собираешься со мной выяснить отношения — уверена?

Сейчас она так похожа на отца.

Девчонка убегает к учительскому столу, а Лила натягивает перчатку обратно и садится. Даника рот открыла от изумления. Потом к ним подходит Уортон и выводит Лилу из столовой.

Я какое-то время бесцельно гоняю по залитой подливкой тарелке кусок стейка, но через минуту встаю.

— Грег, — Одри тоже поднимается, — можно я минутку поговорю с Касселем?

— Ладно.

Хармсфорд пожимает плечами, но взгляд, которым он одаривает меня, добрым не назовешь. Трудно представить парня вроде Грега влюбленным в кого-нибудь, но на Одри он смотрит по крайней мере с ревностью.

— Что с тобой творится?

Идем вместе с бывшей девушкой к общежитию. Солнце садится, небо потемнело. Листья на деревьях шелестят в предвкушении дождя.

— Тебе же на этот розыгрыш наплевать. Я-то знаю: всегда говоришь одно, а на самом деле у тебя на уме совсем другое.

Полгода назад мы чуть снова не сошлись. Я думал, с помощью некоего чуда она сможет сотворить из меня обычного парня с обычными проблемами. В ее глазах я вижу не свое отражение — в них отражается тот, кем я хочу стать.

Склоняюсь к ней, но Одри с силой отталкивает меня.

— Что ты делаешь?

— Не знаю. Я думал… — думал ее поцеловать.

— Кассель, — голос у нее сердитый. — Ты всегда так. Либо холодный, как лед, либо наоборот. Сам-то знаешь, чего хочешь?

Я смотрю на бетонную дорожку, на высохших дождевых червяков, которые выползли сюда во время дождя, а потом зажарились на солнце.

— Сама же хотела поговорить. — Я будто защищаюсь.

— Ты хоть помнишь прошлый год? Вернулся в школу и вел себя как ни в чем не бывало, а я себе все глаза выплакала. Словно ничего и не случилось, словно мы тогда ничего и не говорили друг другу.

Киваю, по-прежнему уставившись в пол. Она права. Мама поработала над Лилой, и после этого я вернулся в школу в ужасном состоянии. Не исключили меня только благодаря Сэму — сосед половину домашнего задания за меня делал. Все казалось серым и ненастоящим, я не обращал внимания на Одри, не объяснил ей ничего.

— Почему? И почему теперь так со мной разговариваешь, словно и этого не было?

Интонация у нее странная. Точно знаю, сейчас шея у Одри вся покрылась красными пятнами, она всегда краснеет, когда расстраивается.

— Прости меня. Ты права. С отношениями у меня всегда все плохо.

— Да, очень плохо! — В голосе у бывшей девушки облегчение — будто рада хоть с чем-нибудь наконец согласиться. — Очень плохо, и я совсем не знаю, как с тобой общаться.

Как бы предложить ей остаться друзьями? Но ничего путного не придумывается. Наконец я поднимаю взгляд.

— Прости.

— Лила же не твоя двоюродная сестра?

— Нет, я так сказал, потому что…

Но Одри поднимает руку, и я умолкаю. Слава богу.

— Это не ты так сказал, а она.

Тупо пялюсь на нее. Честное слово, совсем не помню, кто из нас тогда соврал. Нам просто нужен был ее душ. А теперь получается верх коварства и жестокости.

— Я видела, как ты на нее смотрел. Кассель, я тебя хорошо знаю. Потому спрошу снова: что же ты делаешь?

— Все порчу.

— Хороший ответ. — Одри скупо улыбается, будто нехотя, а потом треплет меня по щеке. — Прекрати все портить.

Она уходит, а я иду к общежитию и вдруг вижу Лилу, которая стоит посреди двора. Девушка тут же разворачивается и скрывается в Гилберт-хаусе. Интересно, сколько она там простояла? И что наплела директрисе, что ее так быстро отпустили?

Сэм что-то печатает на ноутбуке. Оборачивается, когда я вхожу, но тут же снова возвращается к работе. Ну и спасибо. Я принимаюсь за домашку по статистике (наверное, самый мой любимый предмет), а потом за план проекта по физике (длинный проект, на весь семестр). В конце концов, ложусь на кровать почитать «Мадам Бовари».

Вскоре Сэм закрывает ноутбук и спрашивает:

— Все в порядке? Даника сказала, тебя сегодня вызывали к секретарю.

— Семейные дела. Мама приезжала.

Сосед понимающе кивает.

— Что-нибудь накопал, про те досье из ФБР?

— Нет. Так что карьера моя в правоохранительных органах, видимо, катится ко всем чертям.

Сэм фыркает в ответ и принимается подсоединять игровую приставку к крошечному телевизору, который ему подарили на день рождения.

— Не хочешь, как дочитаешь, пострелять плохих ребят?

— Злодеев то есть. Да. Безусловно.

Нажимаю кнопку, и мельтешащие по экрану цифровые парни падают замертво. По идее, я должен расстраиваться, вспоминать о Янссене и Филипе, рука должна дрогнуть или что там еще. Но я, наоборот, вовсю зарабатываю очки. Всего лишь игра, в конце концов.

После ужина по расписанию самостоятельная работа: ученики должны сидеть в комнатах и делать домашку. Если мы укладываемся в отведенные два часа — потом можно еще полчаса провести в общей комнате. Во время самостоятельной работы нас проверяет комендант, а значит, до возможной следующей проверки есть как минимум три часа.

— Я, пожалуй, выйду прогуляюсь.

— Куда? — хмурится Сэм.

— Надо смотаться в одно место, — я уже открываю окно. — Для расследования.

— Ладно, я с тобой.

— Придется тайком удирать из школы, нас могут застукать. Выпускной класс, все такое. Тебе необязательно со мной идти.

— Ну, ты же у нас специалист, умеешь обстряпывать такие дела. Вот и позаботься, чтобы нас не поймали, хорошо?

— Спасибо, конечно, но только не дави на меня.

Открываю на компьютере программу iTunes и ставлю проигрываться один файл. Потом прибавляю звук.

— Это что такое?

— Записал в прошлом году, когда мы занимались. Будет не так тихо. Простые звуки: щелкают клавиши ноутбуков, мы изредка перешучиваемся. Решил, что как-нибудь пригодится.

— Ну ты даешь, старик.

Стучу себя указательным пальцем по лбу:

— Я ж специалист, правильно?

Вылезаем на улицу и закрываем за собой окно. Вспоминаю, как накануне ночью Лила лежала на земле, как пахло травой — сильнее любых духов.

— Иди как ни в чем не бывало.

Садимся в мой «Бенц», машина два раза прокашливается, и Сэм испуганно на меня смотрит, характерное выражение: «Боже, как я буду объясняться с родителями, когда мне вкатают выговор?» Но в конце концов автомобиль все-таки заводится, и мы выезжаем со стоянки. Фары я включаю только на шоссе.

Едем туда, где, если верить досье, в последний раз видели Янссена. Спустя пятнадцать минут паркуемся возле жилого комплекса «Кипрские красоты». Вылезаю из «Мерседеса».

Современный многоквартирный дом — в фойе дежурит портье, а наверху, под пентхаусами, наверняка есть спортивный зал. На аккуратных лужайках горят фонари, вдоль бетонных дорожек выстроились кустарники, подстриженные в форме шаров. На другой стороне улицы парк, слева супермаркет, а справа бензоколонка, но если смотреть на дом с правильного ракурса — выглядит вполне уютно. Дорогое место. На газонах установлены поливалки, но камер вроде не видно. Чтобы лишний раз все проверить, дважды обхожу вокруг фонаря.

— Что мы ищем?

Сэм прислонился к машине. В форменном пиджаке и болтающемся галстуке он немного похож на бандита. Если только не обращать внимания на нагрудный карман с эмблемой Уоллингфорда.

— Тут живет любовница Янссена. Хотел посмотреть, не покажется ли мне что-нибудь… ну, не знаю, знакомым.

— А с чего вдруг? — хмурится сосед. — Ты же его даже не знал. Или знал?

Вот и проговорился. Качаю головой.

— Просто хотел посмотреть. Поискать улики.

— Ладно. — Сэм недоверчиво пожимает плечами и глядит на часы. — Но уж если мы устанавливаем слежку, нужно перекусить, я настаиваю.

— Да, только подожди секундочку.

Иду вдоль подстриженных кустов. Ничего такого не помню. Наверное, стоял здесь и ждал Янссена, но я абсолютно все забыл.

По направлению к дому трусцой бежит женщина в спортивном костюме, на поводках у нее два больших черных пуделя. Что-то мелькает в памяти, воспоминание такое отдаленное и размытое, что я едва успеваю его ухватить. Женщина смотрит на меня, внезапно останавливается и дергает за поводки. Стараюсь рассмотреть ее лицо, но тут она разворачивается и бежит обратно, назад по улице.

Актриса, наверное. Помню ее из какого-то фильма. Точно она, только в кино на ней было короткое черное платье, волосы убраны в высокую прическу, а между грудями на цепочке болтался сияющий амулет. Еще синяк на лице и слезы, а какой-то актер, которого я не помню, в кожаной куртке, как у моего брата, куда-то уводил ее, полуобнимая за плечи. А на траве лежал мужчина, лицом вниз.

Не помню ни сюжета, ничего вообще. Где этот фильм видел? В кинотеатре или по телевизору? Очень странное воспоминание.

Почему актриса при виде меня бросилась бежать?

И почему тот актер нацепил кожаную куртку моего брата?

Есть только один способ все узнать. Бросаюсь вслед за бегуньей, подошвы уоллингфордовских форменных ботинок громко стучат по дорожке.

Она сворачивает, перебегает улицу, я не отстаю. Ослепляющий свет фар, прямо передо мной тормозит «Тойота», чуть не сбивая с ног, я ударяю кулаком по капоту и бегу дальше.

Женщина почти добралась до парка. Там под мерцающими фонарями прогуливается несколько человек, но они не хотят вмешиваться, да и беглянка не спешит просить их о помощи.

Ускоряюсь, почти догнал. Один пудель принимается лаять. Хватаю ее за капюшон розового плюшевого спортивного костюма.

Женщина спотыкается. Собаки словно с цепи сорвались. Никогда не думал, что из пуделей получаются такие отличные сторожевые псы. По-моему, они меня собираются загрызть.

— Погодите, пожалуйста. Я не причиню вам вреда.

Актриса поворачивается, между нами беснуются ее псы. Я примирительно поднимаю руки. В парке темно и тихо, но за ним виднеются освещенные магазинчики — если она снова побежит, а я буду ее преследовать, то кто-нибудь наверняка выскочит ей на помощь. Женщина смотрит мне в лицо.

— Чего тебе надо? Мы больше никаких дел не ведем. Все кончено. Я говорила Филипу, что больше никого из вас видеть не желаю.

Не было никакого кино. Конечно же. Жуть какая. Баррон, наверное, исправил одну маленькую деталь в воспоминании: сделал так, будто все случилось не взаправду, а в фильме. Так, видимо, проще, чем полностью стирать память. И я все забыл, как всегда обычно забываю детали дурацких полицейских сериалов.

— Я с вами уже расплатилась.

Вглядываюсь пристальнее, пытаюсь вспомнить, сосредотачиваюсь только на ней. Темные волосы собраны в хвост, на пухлых губах (точно силикон) блестит ярко-розовая помада, уголки глаз чуть загибаются кверху, из-за высоких бровей кажется, что на лице застыло удивленное выражение. Наверняка тут потрудился пластический хирург. Зато шея в морщинках. Красивая и немного ненастоящая; понятно, почему Баррон решил превратить ее в актрису.

— Больше платить не собираюсь. Вы не сможете меня шантажировать.

О чем она?

— Он меня обманул. Сказал, что женится. А потом, когда я узнала, что негодяй уже женат, начал меня бить. Но тебе-то что? У тебя у самого небось девчонка, которую ты поколачиваешь. Убирайся, мерзавец.

Я смотрю и все еще вижу перед собой женщину, за которую принял ее по ошибке. А она, интересно, кого видит перед собой? Дышит бегунья часто и прерывисто, на шее блестит капелька пота. Испугалась.

Убийцу она видит, вот кого.

— Так это вы заказчик. Вы заплатили Антону, чтобы убрать Янссена.

— У тебя микрофон с собой? — Женщина повышает голос и словно специально обращается к невидимому записывающему устройству. — Я никого не убивала. Я никого не заказывала.

Потом оглядывается на «Кипрские высоты»: опять собралась, наверное, броситься наутек. Я снова поднимаю руки.

— Ладно-ладно. Глупо получилось.

— Да. Все выяснил?

Киваю, но вдруг вспоминаю еще кое про что.

— А где вы были во вторник вечером?

— Дома с собаками, у меня голова болела. А что?

— Моего брата застрелили.

— Я разве похожа на убийцу? — хмурится дамочка.

Нет, только заплатила наемникам, чтобы любовника укокошить. Мое молчание она расценивает в свою пользу и, бросив напоследок торжествующий взгляд, удаляется в сопровождении своих пуделей.

Иду назад к машине. Больно — натер на большом пальце мозоль. В этих ботинках за злодеями гоняться не очень удобно. Из подъехавшего «Мерседеса» высовывается Сэм.

— Кассель, что-нибудь узнал?

— Да. Она приняла меня за грабителя и собралась отбиваться.

— Я решил подъехать поближе, а то вдруг пришлось бы удирать. Она что, не в курсе, что грабители галстуков не носят?

Поправляю воротник пиджака.

— Я не просто какой-то там грабитель, я благородный вор и настоящий джентльмен.

Сэм за рулем. Мы возвращаемся в Уоллингфорд и по пути заезжаем купить кофе и картошки фри. Залезаем обратно в комнату через окно. От нас за милю несет жареной картошкой, так что приходится вылить на себя целых полбутылки освежителя.

— Прекратите курить в комнате, — ворчит комендант, когда наступает время отбоя. — Думаете, я не знаю, чем вы тут занимаетесь.

После его ухода мы принимаемся хохотать и долго не можем остановиться.

Первым уроком «развивающиеся страны и этика». В коридоре ко мне подбегает запыхавшийся Кевин Форд и сует в руки конверт.

— Сколько ставят на то, что Грег Хармсфорд затащил в постель Лилу Захарову?

— Что?

— Неужели я первый на это поставил? Эй, старик!

— Кевин, ты о чем?

С трудом сдерживаюсь, чтобы не ухватить его за плечи и не встряхнуть хорошенько, но голос у меня, похоже, срывается:

— Как я высчитаю вероятность, если вообще не понимаю, о чем ты?

— Я слышал, что они переспали вчера вечером в общей комнате. Грег хвастался. Кайлу, его соседу, пришлось отвлекать коменданта.

— Хорошо, — киваю, во рту все пересохло. — Я возьму деньги, но если больше никто не поставит, мне придется их вернуть.

Говорю все это почти на автомате, всегдашний мой ответ в подобных случаях.

Кевин убегает, а я, шатаясь, вваливаюсь в класс.

Хармсфорд сидит на обычном месте возле окна. Усаживаюсь напротив и принимаюсь сверлить взглядом его затылок, разминая затянутые в перчатку пальцы.

Льюис что-то тараторит про какие-то торговые соглашения, а я размышляю, как было бы здорово вонзить наточенный карандаш Грегу прямо в ухо. Всего лишь слухи, такие всегда распускают про новеньких девочек. Пустая болтовня и домыслы.

Урок окончен, выхожу из класса, минуя парту Хармсфорда. Он широко ухмыляется и вопросительно поднимает брови, словно бросает вызов.

Странное поведение.

— Эй, Кассель. — Его улыбка становится еще шире.

Прикусываю щеку и заставляю себя спокойно пройти мимо. Во рту металлический привкус крови. Иду и не останавливаюсь.

В кабинете статистики сталкиваюсь с нагруженной учебниками Даникой.

— Привет, не видела Лилу? — Слова даются с трудом.

— Вчера последний раз.

Кладу руку ей на плечо.

— У вас с ней есть общие предметы?

Даника останавливается и косо на меня смотрит.

— Ей приходится много наверстывать, часто ходит на дополнительные занятия и к репетиторам.

Конечно, три года в кошачьей шкуре — какая уж тут успеваемость. А я был слишком занят собой и не обратил внимания.

На статистике мне передают еще три конверта. Две ставки касаются Лилы и Грега. Я возвращаю их с таким выражением лица, что никто не решается ничего спросить.

На обед Лила не является. Отправляюсь в ее общежитие и поднимаюсь по лестнице. Поймают — выкручусь как-нибудь. Если тут та же планировка, что и в нашей общаге, то в каждой комнате должно быть по одному окну. Пересчитываю двери.

Стучу. Никто не отвечает.

Замок пустяковый. Сам регулярно взламываю такой на собственной двери, даже ключи поэтому редко с собой ношу. Немного пошуровать булавкой — и все.

Лила живет одна, без соседки; значит, ее отцу пришлось хорошенько раскошелиться и сделать солидное пожертвование для школы. Кровать передвинута к окну, на полу валяются смятые светло-зеленые простыни. Возле стены стоит битком набитый книгами шкафчик (с собой, видимо, привезла). На крышке большого чемодана пристроились электрический чайник (в общежитии такие держать строго запрещено) и крошечный зеленый айпод, подсоединенный к дорогущей аудиосистеме и наушникам. Там, где должен стоять письменный стол соседки, красуется туалетный столик с зеркалом, который Лила тоже прихватила из дома. Стены увешаны фотографиями голливудских кинозвезд: Бетти Дэвис, Грета Гарбо, Кэтрин Хепберн, Марлен Дитрих и Ингрид Бергман. Рядом с каждым снимком пришпилена цитата.

Около черно-белого дымчатого портрета Гарбо висит: «Я ничего не боюсь, кроме скуки».

Улыбаюсь.

Запираю за собой дверь комнаты и, уже поворачиваясь к лестнице, наконец-то замечаю приглушенный звук, который слышал все это время: в ванной комнате течет вода — работает душ.

Иду туда.

На стенах розовый кафель, сладко пахнет девчачьими фруктовыми шампунями. Если меня здесь застукают, я уж точно никак не смогу оправдаться.

— Лила?

Кто-то тихонько всхлипывает. Наплевать, пускай застукают.

Девушка сидит под душем, прямо в школьной форме. Одежда и волосы промокли насквозь. Кран открыт на полную катушку, как она еще дышать умудряется при таком напоре? По закрытым глазам, полураскрытому рту стекают ручейки. Губы посинели от холода.

— Лила?

Она открывает глаза.

Это все моя вина. Ведь раньше Лила всегда была бесстрашной и решительной.

Смотрит на меня и словно не верит, что я пришел.

— Кассель? Как ты узнал?.. — Она прикусывает губу.

— Что он с тобой сделал?

Меня трясет от ярости, собственной беспомощности, а еще от нестерпимой ревности.

— Ничего. — Такая привычная жестокая усмешка, только сейчас смеется она сама над собой. — То есть это я так захотела. Думала, может, проклятие сниму. Раньше я никогда… До превращения я была еще ребенком, вот и решила — если пересплю с кем-нибудь, вдруг поможет. Получается, не помогло.

Медленно сглатываю и говорю нарочито заботливым голосом:

— Давай-ка вылезай, надо просохнуть. Замерзнешь.

Совсем как те старушки из Карни: «Простудишься, заболеешь и умрешь».

Она уже выглядит не так жутко, улыбка уже меньше похожа на оскал.

— Ну, сначала-то вода была горячая.

Беру с ближайшей скамейки полотенце, тошнотворно розовое с большой фиолетовой рыбой. Наверняка не ее.

Лила медленно и неуклюже встает и выходит из душа. Заворачиваю ее в махровую ткань. На мгновение оказавшись в моих объятиях, она вздыхает и утыкается мне в плечо.

Идем по коридору к ее комнате. Лила садится на кровать, обхватывает себя руками и сжимается в комок. Вода с мокрой формы капает прямо на простыни.

— Ладно. Я выйду на минутку, а ты оденешься, а потом мы сбежим отсюда. Есть разные способы смыться из Уоллингфорда посреди учебного дня, опробуем один из них. Выпьем горячего шоколада. Или текилы. А потом можем вернуться сюда и убить Грега Хармсфорда, у меня давно уже руки чешутся.

Не улыбается в ответ, только еще крепче вцепилась в полотенце.

— Прости, я не очень хорошо справляюсь. С проклятием.

— Нет, — через силу и удушающее чувство вины выдавливаю я. — Ты не должна просить прощения. Не у меня.

— Сначала думала, что смогу просто не обращать внимания, но сейчас… Получилось, будто рана воспалилась и болит. А потом решила: приеду сюда, увижу тебя, и станет немного легче. Не стало. Что я ни делаю — ничего не помогает, становится только хуже.

Лила невидящим взглядом уставилась на разбросанные по полу учебники.

— Поэтому я хотела тебя кое о чем попросить. Понимаю, не очень по-честному, но тебе ничего не стоит, а для меня это очень важно. Будь моим парнем.

Не успеваю открыть рот, как она сразу же перебивает: заранее уверена в отказе.

— Пускай я тебе не нравлюсь по-настоящему, но это ненадолго. — Взгляд у нее тяжелый. — Ты же можешь притвориться. Я знаю, ты умеешь врать.

Не знаю, что ответить, цепляюсь за ее же собственные слова:

— Ты же сказала, ничего не помогает. Может, от этого тоже станет только хуже?

— Не знаю, — голос едва слышный.

Все это не по-настоящему, неправильно и нечестно, но я уже запутался окончательно.

— Хорошо. Давай встречаться. Но мы не будем… Ну, то есть только встречаться, и все. Я не переживу, если через полгода ты будешь вот так сидеть в душе из-за меня.

Я вознагражден: Лила бросается мне в объятия. Форма мокрая и холодная, а сама девушка горячая, словно у нее температура. Плечи облегченно обмякли, утыкается мне в грудь, и ее макушка упирается прямо в мой подбородок.

— Надеюсь… — Голос срывается, словно она всхлипывает. — Надеюсь, через полгода я вообще про тебя забуду.

Лила поднимает голову и улыбается. На целую минуту я лишаюсь дара речи.

Даже если парень липовый, он все равно на ужине должен сидеть рядом со своей девушкой. Поэтому я не удивляюсь, когда Лила ставит рядом свой поднос и кладет руку мне на плечо. А вот Даника сейчас лопнет от любопытства: сдерживается изо всех сил, чтобы ничего не спросить.

Подходит очередной желающий сделать ставку и сует конверт мне в сумку. Лила улыбается, прикрывшись бумажной салфеткой.

— Так ты букмекер? Я-то думала, ты хороший мальчик и в отличие от братьев грязными делишками не занимаешься.

— Я занимаюсь грязными делишками, зато умело. Из двух зол выбирай лучшее.

— Меньшее, — закатывает глаза Даника. — Из двух зол выбирай меньшее.

— А меня так учили, — ухмыляюсь я.

Сэм ставит свой поднос и ловит на лету яблоко, скатившееся со стола.

— Знаете мистера Найта? Того, который в старческий маразм впадает понемногу? Ну, например, иногда проходит мимо нужного кабинета, а потом возвращается, или свитер надевает поверх пальто.

Киваю. Я у Найта не занимаюсь, но пару раз видел его в коридоре: эдакий типичный пожилой английский профессор — твидовый пиджак, кожаные заплатки на локтях, из носа торчат седые волосы.

— Так вот, сегодня входит он в класс — а у него «молния» расстегнута на штанах. И не просто расстегнута: он забыл после туалета заправить назад свое хозяйство.

— Да ну, — не верю я.

Лила смеется.

— В том-то и дело, — продолжает сосед. — Кажется смешно, да? Но это сейчас, а тогда получилось просто ужасно. Мы только сидели, молча и в ужасе, и не знали, что сказать. Он угодил в такую нелепую ситуацию! А сам ничего не заметил. Стал как ни в чем не бывало рассказывать про Гамлета. Представьте, цитирует Шекспира, а мы в это время честно пытаемся не смотреть на его штаны.

— И никто ничего? — спрашивает Даника. — Никто даже не зубоскалил?

— В конце концов, Ким Ванг-Бо поднимает руку.

Качаю головой. Ким очень милая тихая ученица, наверняка поступит в самый лучший колледж.

Тут даже Даника не выдерживает и принимается хихикать:

— И что она сказала?

— «Мистер Найт, у вас «молния» на штанах расстегнулась». — Сэм тоже смеется. — Он опускает взгляд, провозглашает: «Да, нелегка ты, доля венценосца!»,[2] совершенно спокойно заправляет все в штаны и застегивается. Конец!

— Вы кому-нибудь скажете? — интересуется Даника.

— Нет. — Сэм открывает пакет с молоком. — И вы не говорите. Найт безобидный, он не нарочно. А если узнает Норткатт или кто-нибудь из родителей, у него будут неприятности.

— Все равно пронюхают, — качаю я головой. Интересно, когда начнут ставить на его увольнение? — В этой школе ничего невозможно скрыть.

— Ну, не знаю. — Даника хмуро на меня смотрит.

— Ты о чем? — сердито спрашивает Лила.

Но подруга Сэма не отвечает на вопрос, вместо этого она вдруг предлагает:

— Мы на выходных идем в кино. Хотите с нами? Устроим двойное свидание.

Сэм краснеет.

Лила неуверенно смотрит на меня, и я ей улыбаюсь.

— Конечно, Кассель, ты же не против?

— А фильм какой?

От Даники всего можно ожидать — потащит еще смотреть какие-нибудь документальные ужасы про зверские убийства маленьких тюленят.

— «Вторжение гигантских пауков», — успокаивает меня Сэм. — Они крутят старые фильмы. Классическая лента Билла Ребейна. Специалисты по спецэффектам сделали огромного паука из «Фольксвагена-Жука» — обклеили его искусственным мехом, а красные габаритные огни изображали светящиеся глаза.

— Что же может быть лучше «Вторжения гигантских пауков»? — восклицаю я.

Никто не находится с ответом.

Ночью во сне я вижу комнату, полную мертвецов. Трупы, наряженные в платья и накрашенные губной помадой, неподвижно сидят на кушетках. Через мгновение до меня доходит: это же мои бывшие девушки уставились на меня блестящими глазами, застывшие губы что- то шепчут, наверное, перечисляют мои прегрешения.

«Он целуется, как лягушка», — говорит Мичико Иши, моя подружка из детского сада. Мы встречались на площадке за большим дубом, а потом нас заложила одна девчонка. Труп Мичико — труп маленькой девочки, из-за неподвижных сверкающих глаз она похожа на куклу.

«Он заигрывал с моей подругой», — жалуется София Шпигель, она-то как раз нас и сдала, потому что тоже вроде как со мной встречалась.

«Он всегда врет», — вступает девчонка из Атлантик-Сити, та, в серебристом платье.

«Просто постоянно», — вторит моя подружка времен восьмого класса. Я ей не сказал, что собираюсь перейти в Уоллингфорд, понятно, почему она до сих пор злится.

«После вечеринки он сделал вид, что мы незнакомы». Честно говоря, Эмили Роджерс сама меня упорно игнорировала после той вечеринки у Харви Сильвермана в девятом классе, когда мы с ней всю ночь обжимались на сваленных в кучу пальто.

«Он взял мою машину и разбил ее вдребезги», — рассказывает Стефани Дуглас, девушка-мастер, ее я встретил в Карни тем летом, после того, как якобы убил Лилу. На два года меня старше, умела языком завязать в узел черенок от вишни.

«Он меня никогда не любил по-настоящему, — признается Одри. — Он вообще не знает, что такое любовь».

Просыпаюсь. На улице еще темно. Обратно не ложусь — принимаюсь вместо этого за домашнее задание: смертельно устал от гоняющихся по пятам мертвецов. Займусь лучше какой-нибудь насущной проблемой.

ГЛАВА 8

«Школа Уоллингфорд успешно готовит молодых людей не только к колледжу, но и к жизни в обществе и гордится этим. Поэтому ученики помимо посещения обязательных занятий должны выбрать себе два дополнительных развивающих факультатива». У меня этой осенью в качестве факультатива бег, а весной будет дискуссионный клуб. Люблю бегать, люблю ощущать прилив адреналина, слушать, как стучат по беговой дорожке подошвы кроссовок. Люблю сам решать, до какого предела себя загонять.

Хитростью убеждать кого-нибудь с собой согласиться я тоже люблю, но дискуссионный клуб начнется только весной.

На последнем круге замечаю, что к Марлину, нашему тренеру, подошли двое мужчин. Он машет мне рукой.

На улице жарко, но агент Джонс и агент Хант все равно нацепили темные костюмы, черные перчатки и зеркальные солнечные очки в придачу. Они что, нарочно так вырядились — чтобы все заметили?

— Добрый день, — делано улыбаюсь я.

— От тебя не поступало никаких известий, — говорит Джонс вместо приветствия. — Мы начали беспокоиться.

— Ну, сами понимаете, сначала похороны, потом скорбеть полагается. Очень плотное, знаете ли, расписание. Столько дел было со среды.

Стараюсь ухмыляться как обычно, будто невиновен и я вовсе не тот убийца, которого они разыскивают. Но на самом деле мне неуютно и жутко.

— Почему бы тебе не проехаться с нами? — вступает Хант. — Как раз все и расскажешь.

— Не очень хорошая идея. Мне нужно в душ, переодеться. Правда, куча дел. Но спасибо, что заглянули.

Марлин отошел поближе к беговой дорожке, где финишируют ученики, и, глядя на секундомер, выкрикивает время. Обо мне забыл или старательно делает вид, что забыл.

Джонс спускает черные очки на кончик носа:

— Мы слышали, твоя мать не расплатилась по счетам в одной гостинице в Принстоне.

— Тогда вам следует спросить об этом у нее. Уверен, произошла какая-то ошибка.

— Но ты ведь не хочешь, чтобы мы ее спрашивали? — интересуется Хант.

— Да, не хочу, но я же вам не указ. Всего-навсего малолетний сопляк, а вы умные и могущественные агенты ФБР.

Поворачиваюсь, чтобы уйти, но Хант хватает меня за руку.

— Кассель, прекрати дурачиться. Пошли. Немедленно. Ты же не хочешь, чтобы мы применили силу.

Оглядываюсь. Вся моя команда трусцой бежит в раздевалку с тренером во главе. Кое-кто, правда, не особо торопится и бежит на одном месте — очень уж им интересно узнать, что со мной будет.

— Если хотите затащить меня в свою машину, придется наручники надевать, — решительно сообщаю я агентам.

Таким, как я, не стоит заигрывать с полицией и ей подобными. Ставки в подпольной конторе делают только тогда, когда точно уверены, что сам букмекер — преступник.

Федералы клюнули. Агент Хант наверняка с самой первой встречи спал и видел меня в наручниках. Хватает меня за запястье, дергает руку назад и защелкивает металлический браслет. Потом вторую руку. Сопротивляюсь больше для вида, но все равно умудряюсь его разозлить: Хант легонько толкает меня в спину, и я падаю.

Уже лежа на земле, поворачиваю голову: тренер и еще пара ребят задержались — наслаждаются представлением. Хорошо, значит, точно пойдут слухи.

Джонс рывком поднимает меня на ноги. Не очень-то ласково.

Я молчу, пока они волокут меня к машине и заталкивают на заднее сиденье.

— Ну и? — спрашивает Джонс. — Какая у тебя есть для нас информация?

Автомобиль не завел, зато слышно было, как защелкнулись замки на дверях.

— Никакой.

— Мы знаем, что Захаров приходил на похороны, — поддакивает его напарник. — С дочерью. А ее уже долгое время никто не видел. Теперь она вернулась. И даже перевелась сюда, в Уоллингфорд.

— Ну и что?

— Мы знаем, вы с ней были близки. Если это вообще его дочь.

— Что вам надо? — осторожно пробую наручники; замки серьезные, и руками почти не пошевелить. — Хотите знать, действительно ли она Лила Захарова? Да. Мы в детстве вместе в прятки играли в Карни. Лила не имеет отношения к убийствам.

— Где она была все это время? Чем занималась? Раз ты так хорошо ее знаешь — расскажи.

— Не знаю.

Приходится врать. Понятия не имею, куда они клонят, но мне решительно не нравится наш разговор.

— Ты мог бы начать новую жизнь, — убеждает Джонс. — Наконец примириться с законом. Кассель, зачем тебе выгораживать этих людей?

Пожалуй, потому что я и есть «эти люди». На мгновение пытаюсь представить себя хорошим парнем с полицейским значком и незапятнанной репутацией.

— Мы пообщались с твоим братом. Он нам помог.

— С Барроном? — Я заливаюсь облегченным смехом и откидываюсь на кожаное сиденье. — Он неисправимый лгун. Конечно же, он вам помог. Брат всегда рад благодарным слушателям.

Джонс, похоже, смутился, а Хант разозлился:

— Твой брат заявил, что нужно копать под Лилу Захарову. И что ты будешь ее выгораживать.

— Так и сказал? — Теперь я хорошо владею ситуацией, и они оба это понимают. — Я просмотрел ваши досье. То есть, по-вашему, Лила мастер смерти и начала убивать людей в четырнадцать лет? Ей ведь столько было, когда исчез Бассо. Мало того, как она прячет следы отдачи? Очень хорошо, должно быть, прячет, я ведь не видел на ней ни единого…

— Мы ничего не утверждаем наверняка. — Джонс с силой ударяет кулаком по сиденью. — Мы хотим получить информацию от тебя. Если ничего не получим — придется обратиться к другим источникам. Возможно, и к тем, которые ты сам считаешь ненадежными. Ты понял?

— Да.

— Так что ты в следующий раз нам предоставишь? — ласково спрашивает Джонс, роняя мне на колени визитную карточку.

Набираю в грудь побольше воздуха:

— Информацию.

— Молодец, — радуется Хант.

Агенты обмениваются странными взглядами, а потом Хант открывает дверь машины и командует:

— Давай руки, я сниму наручники.

Поворот ключа, щелчок, я потираю онемевшие запястья.

— Если вдруг решил, что мы не сможем тебя в любую минуту взять за жабры, — подумай вот о чем: ты мастер. Улавливаешь?

Качаю головой и засовываю визитную карточку в карман. Джонс внимательно за мной наблюдает.

— Значит, уже сделал что-нибудь противозаконное, — ухмыляется Хант. — Так со всеми мастерами. Иначе как бы ты узнал о своем даре?

Вылезаю из машины, смотрю ему прямо в глаза, а потом сплевываю на нагретый солнцем черный асфальт.

Он дергается ко мне, но останавливается, услышав покашливание коллеги.

— Мы не прощаемся, — обещает напоследок Джонс, а потом агенты садятся в автомобиль и уезжают.

Возвращаюсь в Уоллингфорд. Меня прямо трясет от ярости, так я их обоих ненавижу. Особенно потому, что они правы.

Почти сразу же вызывают в кабинет директора. Норткатт сама открывает дверь и приглашает меня войти.

— Здравствуйте, мистер Шарп. Присаживайтесь.

Сажусь в зеленое кожаное кресло напротив огромного письменного стола. Аккуратный ежедневник, позолоченная ручка на подставке, папки в деревянном ящике. Все такое стильное, изысканное.

Все, кроме дешевой стеклянной вазочки с мятными леденцами. Беру один и медленно разворачиваю фантик.

— Насколько я понимаю, к вам сегодня приходили? — Брови у нее удивленно приподняты, будто к ученикам приходить могут только сугубо подозрительные типы.

— Да.

Норткатт разочарованно вздыхает, словно рассчитывала, что я сам все объясню, без дополнительных вопросов.

— Не хотите рассказать, чего хотели от вас федеральные агенты?

— Предлагали стать крысой, — откидываюсь назад в кресле. — Но я им объяснил, что в Уоллингфорде и так много задают и дополнительная работа мне не нужна.

— Как, простите?

Не думал, что можно вздернуть брови еще выше, но ей это удается. Не очень-то я хорошо себя веду: история еще куда ни шло, но вот как я ее рассказываю! Ну ладно, в худшем случае вкатает мне за нахальство пару выговоров.

— Крысой, — повторяю я нарочито вежливо. — Информатором, который сообщает о правонарушениях, связанных с употреблением наркотиков. Не волнуйтесь, я ни за что не буду стучать на своих одноклассников. Даже если кто-то по глупости и употребляет наркотики. Но я уверен, таких у нас нет.

Директриса берет со стола позолоченную ручку и нацеливает ее на меня.

— Мистер Шарп, вы всерьез думаете, что я в это поверю?

Делаю большие глаза.

— Ну, у нас есть, конечно, некоторые, у которых абсолютно обкуренный вид, признаю. Но я всегда думал, они просто…

— Мистер Шарп! — так разъярилась — сейчас вот-вот действительно ткнет меня ручкой. — Мне сообщили, что агенты надели на вас наручники. Возможно, есть другая версия событий?

Вспоминаю, как сидел в этом самом кресле в прошлом году и умолял не исключать меня. Может быть, я все еще злюсь.

— Нет, мэм. Они просто так демонстрировали мне, насколько безопасно и выгодно на них работать, хотя кое-кто, наблюдая за подобной сценой, мог все понять превратно. Можете сами позвонить агентам.

Вытаскиваю из кармана визитку, которую всучил мне Джонс, и кладу ее на письменный стол.

— Так и сделаю. Можете идти. Пока это все.

Агенты подтвердят мое вранье. У них нет другого выхода, ведь они намерены продолжать наше «сотрудничество». Плюс Ханту наверняка не захочется объяснять, почему он уложил лицом на землю семнадцатилетнего подростка, у которого и привода в полицию-то ни одного нет. Так что придется им согласиться с моими глупыми выдумками, что приятно. А Норткатт, как бы она ни злилась, придется согласиться с ними, хотя директриса и не поверила ни единому слову.

Все ведь хотят с достоинством выйти из сложившейся ситуации.

Встреча клуба «Колдуны» уже началась. Захожу в кабинет музыки. Парты в классе миссис Рамирес сдвинуты в некое подобие круга, Даника сидит рядом с Лилой. Усаживаюсь на соседний стул.

Лила улыбается и берет меня за руку. Интересно, она в первый раз здесь? Я-то сам хожу нерегулярно и поэтому не знаю.

На доске написан адрес: где именно будет проходить митинг в поддержку прав мастеров, мы с Сэмом еще обещали туда поехать в самом начале семестра. Получается, протест уже завтра. Наверное, об этом и говорили на собрании. Под адресом написано, как себя вести: «держитесь вместе, не разговаривайте с незнакомыми людьми, не выходите за пределы парка».

— Я уверена, что большинство из вас не смотрело вчерашнее выступление, ведь его показывали во время занятий, — говорит Рамирес. — Поэтому мы можем посмотреть его сейчас все вместе и обсудить.

— Я так ненавижу губернатора Паттона, — встревает какая-то десятиклассница. — Нам обязательно слушать, как он в очередной раз несет чепуху?

— Нравится или не нравится, но именно на него смотрит вся Америка, — объясняет учительница. — И именно эту речь будут вспоминать избиратели, когда в ноябре в Нью-Джерси пройдет голосование, касающееся второй поправки. Эту или ей подобную.

— Паттон лидирует, если верить опросам. — Даника от волнения прикусывает кончик косички. — То есть люди одобряют его взгляды.

Десятиклассница с отвращением смотрит на Данику, будто та заявила, что люди должны их одобрять.

— Просто политический трюк, — вступает кто-то из мальчишек. — Притворяется, что озабочен проблемой мастеров, ведь это у всех на слуху. А сам в две тысячи первом голосовал за права мастеров. Знает, откуда ветер дует, и умеет подстраиваться.

Дискуссия продолжается, но я не очень прислушиваюсь. Как приятно просто сидеть здесь, когда никто не кричит на тебя, не надевает наручники. Лила внимательно наблюдает за говорящими. Все еще держит меня за руку и, по-моему, в первый раз за долгое время выглядит спокойной и умиротворенной.

Сейчас кажется, что возможно все.

Если тщательно обдумать и спланировать, я, может быть, сумею решить свои проблемы, даже на первый взгляд самые неразрешимые. Сначала нужно найти настоящего убийцу Филипа. Потом скинуть с хвоста федералов. А потом разберусь, что делать с Лилой.

Рамирес поворачивает к ученикам телевизор, который стоит на стуле.

— Хватит, хватит! Давайте сначала посмотрим, а потом обсудим, хорошо?

Она нажимает кнопку на пульте, и весь экран заполняет бледная физиономия Паттона. Губернатор стоит за кафедрой на фоне синего занавеса. Три с половиной седые волосины прилизаны. Он так пялится, словно собирается сожрать зрителей живьем.

Камера отъезжает, и становится видна толпа репортеров: мужчины и женщины в строгих костюмах тянут руки, как усердные школьники. На ступеньках перед сценой стоит помощник, заслоняя собой проход, а рядом с ним женщина в строгом черном платье, волосы собраны в пучок. В ней есть что-то знакомое, и я приглядываюсь внимательнее.

— Больно, — шепчет Лила.

Торопливо отпускаю ее руку. Кожа на перчатке натянулась, я как будто сжал кулаки.

— В чем дело? — спрашивает девушка.

— Просто слышно плохо, — похоже на правду, ведь я, вообще-то говоря, и не слушал.

Она кивает, немного нахмурившись. Выжидаю, кажется, целую вечность, а потом поворачиваюсь к ней и шепчу:

— Сейчас вернусь.

Лила снова хмурится, в ее глазах вопрос.

— Я в туалет.

Выхожу в коридор и иду в противоположную от туалета сторону. Останавливаюсь, прислоняюсь к стене и достаю мобильник. Как там назывался тот идиотский журнал? «Миллионеры у себя дома»?

— Привет, зайчик, — отвечает мама. — Сейчас перезвоню с городского.

Прокашливаюсь.

— Сначала объясни, почему тебя показывали по телевизору?

— Ты видел? — Она глупо хихикает. — И как я выглядела?

— Как будто переоделась кем-то другим. Что ты делала у губернатора Паттона? Он ненавидит мастеров, а ты мастер и к тому же бывшая заключенная.

— Он очень милый, надо только узнать его поближе, — щебечет мать. — И он не ненавидит мастеров, он хочет ввести принудительное тестирование, чтобы их спасать. Ты что — не слушал выступление? К тому же я не бывшая заключенная. Вовсе нет. Была апелляция, и мое дело пересмотрели.

Со стороны музыкального кабинета вдруг раздаются крики.

— Попались, уродцы, — вопит кто-то.

— Я перезвоню, — нажимаю «отбой» и возвращаюсь назад к классу.

Грег наблюдает, а Джереми стоит в дверях и снимает, поводя видеокамерой туда-сюда, словно пытается никого не упустить. Он так хохочет и дергается, интересно — хоть что-нибудь записалось или получатся только цветные пятна?

В коридор выходит Рамирес, и мальчишки отступают, но все равно продолжают снимать. Теперь они снимают ее.

— Вы оба получаете по выговору, — странным дрожащим голосом объявляет учительница. — За каждую следующую секунду съемки получите еще по одному.

Джереми сразу же опускает камеру и принимается нажимать на кнопки.

— В наказание оба будете всю неделю оставаться после уроков в моем классе. А запись нужно уничтожить, понятно? Это вторжение в частную жизнь.

— Да, миссис Рамирес, — соглашается Джереми.

— Хорошо, можете идти.

Грег и Джереми убегают. Рамирес смотрит им в спину. А я смотрю на нее. В груди похолодело от нехорошего предчувствия.

Веб-сайт появляется этой же ночью. Утром в четверг уже вовсю ходят слухи: Рамирес вне себя, но Норткатт не может найти виновных. Джереми заявил, что ничего не вывешивал в Интернет и хотел уничтожить запись, но кто-то якобы пробрался к нему в комнату и украл камеру. Грег утверждает, что ни к чему не прикасался.

Мне подсовывают все больше и больше конвертов с деньгами: да или нет? Чуть ли не вся школа с азартом делает ставки: кто именно из участников встречи клуба — мастер. А я и сам был в той комнате и вышел в коридор только по нелепой случайности.

— Мы берем деньги? — интересуется на перемене Сэм.

Видок у него не очень. Мой сосед умный парень и понимает — тут сложно прийти к правильному решению.

— Да. Мы должны. Если не будем принимать ставки, полностью потеряем контроль над ситуацией.

И мы берем деньги.

В четверг вечером веб-сайт исчезает, словно его и не было.

ГЛАВА 9

В нашей комнате в общежитии Сэм снимает форму, брызгается одеколоном и надевает футболку с надписью «Да, я именно тот самый отличник, про которого вы столько читали». Сваливаю книги на кровать и интересуюсь:

— Куда собрался?

— Митинг, — закатывает глаза сосед. — Даже не пытайся откосить. Даника тебя убьет. Кожу сдерет живьем.

— Точно, — провожу пальцами по волосам: опять порядком отросли. — А я-то думал, из-за всего этого сумасшествия…

Замолкаю, не зная, как закончить фразу. Сосед бессвязное бормотание никак не комментирует. Привык, наверное, к моему идиотскому поведению. Со вздохом скидываю черные форменные ботинки и брюки, натягиваю джинсы, развязываю галстук и бросаю его на шаткий письменный стол. Все, готов. Белую рубашку снимать лень.

Подходим к центру искусств Роулингса (здесь располагается кабинет музыки Рамирес и проходят обычно встречи «Колдунов»). Сентябрь на дворе, но погода необыкновенно теплая. Около входа стоит Даника, наряженная в длинную юбку из батика с колокольчиками на подоле; кончики косичек выкрашены темно-фиолетовым.

— Поездку отменили, — она почти кричит. — Представляете? Норткатт на все плевать, кроме мнения спонсоров! Нечестно! Она же сначала согласилась.

— Дело не только в школьной администрации, — вмешивается Рамирес. — Сами ученики отказались ехать. Никто не хочет при всех садиться в автобус.

— Идиотизм какой, — бормочет себе под нос Даника, а потом говорит уже громче: — Мы бы могли что-нибудь придумать. Можно было встретиться не в школе, а где-нибудь еще.

— Знаешь, некоторые из членов клуба действительно мастера, — не выдерживаю я. — Для них это не просто важное дело, речь идет об их жизни. И они, как ты понимаешь, волнуются о последствиях — что будет, если их секрет раскроют?

Даника бросает на меня уничижительный взгляд:

— Как они собираются чего-то добиться с таким отношением? — Под этим «они» подразумеваюсь я.

— А может, они и не собираются.

— Прости, — тяжело вздыхает Рамирес. — Я знаю, ты всю душу вложила в клуб.

— Что случилось? — спрашивает кто-то тихим голосом.

Оказывается, к нам подошла Лила. Желтый сарафан, огромные бесформенные ботинки, через плечо перекинут рюкзак. Я ощущаю нечто вроде электрического разряда — как всегда при виде нее.

— Поездку отменили, потому что школьная администрация трусит, — поясняет Сэм.

— Понятно. — Лила пинает тяжелым ботинком комок глины и поднимает взгляд. — А мы четверо можем поехать?

Даника удивленно и пристально смотрит на нее, а потом поворачивается к Рамирес:

— Да! Правильно. Родители же согласились нас отпустить, и мы сдали секретарю подписанные справки.

— Но они для школьной поездки, — сомневается Рамирес.

— Мы старшеклассники, — не сдается Сэмова подружка. — И у нас есть родительское разрешение. Норткатт не может нам запретить.

— Что-то я не помню, чтобы мистер Шарп сдавал справку.

— Ой, я ее забыл в комнате, давайте сбегаю принесу.

— Хорошо, — со вздохом сдается Рамирес. — Кассель, принеси мне разрешение, и вы вчетвером можете уйти с уроков и поехать на митинг. Но только если обещаете вернуться к самостоятельной работе.

— Обязательно, — обещает Лила.

Быстренько подделываю нужную бумажку, и вот мы уже идем к парковке, к Сэмову катафалку 1978 года выпуска, марки «Кадиллак». Лила разглядывает наклейку на бампере.

— Он что, действительно ездит на растительном масле?

От нагретого солнцем асфальта поднимается жар. Вытираю лоб, стараясь не обращать внимания на стекающие по Лилиной шее капельки пота.

Сосед с гордой улыбкой похлопывает по капоту.

— Нелегко было отыскать дизельный катафалк и его переделать, но у меня получилось.

— Внутри всегда пахнет жареной картошкой. — Даника запрыгивает в машину. — Но к запаху быстро привыкаешь.

— Что может быть прекраснее жареной картошки? — не унимается Сэм.

Лила залезает на заднее сиденье (обыкновенное заднее сиденье — Сэм его снял и перетащил с нормального «Кадиллака»), а я усаживаюсь рядом.

— Спасибо вам большое, ребята. — Даника со значением смотрит на меня. — Знаю, вы не очень-то хотели ехать, поэтому вдвойне ценю ваш поступок.

— Я не то чтобы не хотел, — вздыхаю и вспоминаю маму на собрании у Паттона. — Просто не увлекаюсь политикой.

— Да?

Взгляд у Даники недоверчивый, но не злится вроде, скорее удивляется.

— «Магия смерти» будет играть. — Сэм выезжает с парковки и одновременно ловко меняет тему разговора: — И мы, наверное, успеем на выступление «Голыми руками».

— Что, концерт? А я-то думал, никакого веселья, сплошные шествия с плакатами.

— Не волнуйся, Кассель, — ухмыляется Даника, — в плакатах недостатка не будет. Протестующие пройдут маршем мимо ратуши к парку Линкольна, именно там и запланирован концерт. И речи будут произносить.

— Вот и прекрасно. А я ведь всерьез испугался, что нам пришлось прогулять наши суперважные занятия всего-навсего ради какого-то…

Лила смеется, откинувшись на сиденье.

— Ты что?

— Не знаю. Кассель, у тебя хорошие друзья.

Девушка легонько касается рукой моего плеча.

По спине пробегают мурашки. Вспоминаю на мгновение, как она обнимала меня тогда ночью, без перчаток.

В машине только мы четверо. А на завтра запланирован совместный поход в кино. Приходится стараться изо всех сил и постоянно напоминать себе, что это не настоящее свидание.

— Да, мы такие, — соглашается Сэм. — Зато ты уже сто лет знаешь нашего славного Касселя. Поделишься какими-нибудь компрометирующими подробностями?

Лила глядит на меня, хитро прищурившись:

— В детстве он был крохотной малявкой, а потом, лет в тринадцать, вдруг начал расти и вымахал в настоящую каланчу.

— А ты малявкой так и осталась, — улыбаюсь я.

— Обожал грошовые романы-ужастики, и если уж начал такой читать — всегда читал от корки и до корки. А когда его дед поздно ночью выключал свет в спальне, Кассель вылезал из окна и читал под уличным фонарем. Потом я его утром находила дрыхнущего на газоне.

— Ух ты, — удивляется Даника.

Я делаю неприличный жест.

— А однажды на ярмарке в Оушен-сити так объелся сахарной ватой, что его стошнило.

— Я такой был не один.

— Как-то несколько дней напролет смотрел старые черно-белые фильмы, а после нацепил фетровую шляпу. — Лила корчит мне рожу, а что тут возразишь? — Носил ее, не снимая, целый месяц. А был самый разгар лета.

Я смеюсь, а Сэм недоверчиво переспрашивает:

— Фетровую шляпу?

Помню, как часами просиживал в подвале и смотрел один фильм за другим. Хриплые женщины, мужчины в роскошных костюмах, стаканы для виски, затянутые в перчатки руки. Лилины родители развелись, и она с отцом уехала в Париж, а после возвращения оттуда стала красить глаза черной дымчатой подводкой и курить французские сигареты «Житан». Словно сама вышла из такого фильма — фильма, в котором я мечтал оказаться.

Смотрю на нее: отодвинулась от меня подальше и прижалась щекой к оконному стеклу. Вся сжалась и выглядит усталой.

Тогда, в Карни, я еще не пытался ни к кому втереться в доверие, не пытался казаться кем-то другим, лучше, чем есть. И у меня не было страшных, зловещих тайн. А Лила была храброй и уверенной, и ей все было по плечу.

Что, интересно, тогдашний мальчишка подумал бы о нас теперешних?

Мы еще даже не подъехали к месту проведения марша, а повсюду уже понатыканы полицейские патрули и дорожные заграждения, нестерпимым оранжевым светом вспыхивают мигалки. Народу гораздо больше, чем я думал, вдалеке неясно гудят голоса — там тоже собрались люди.

— Здесь нет места для парковки, — жалуется Сэм, медленно объезжая квартал по третьему разу.

Пока «Кадиллак» тащится в хвосте автомобильной очереди, Даника что-то усиленно ищет в телефоне.

— Сверни где-нибудь налево, — командует она спустя несколько минут. — В Интернете пишут, что недалеко отсюда есть гараж.

Первые два гаража оказываются забитыми под завязку. Скоро мы доезжаем до автомобилей, припаркованных прямо посреди разделительной полосы и вдоль тротуаров. Сэм нахально заезжает на газон и глушит двигатель.

— Протестовать — так уж протестовать? — спрашиваю я.

Даника с улыбкой распахивает дверцу:

— Посмотрите, сколько народу!

Мы с Лилой выходим, и вся наша компания устремляется куда-то вместе с толпой.

— В таком месте прямо чувствуешь грядущие перемены. Понимаете, о чем я? — восхищается Даника.

— Да, перемены уже здесь.

Не ожидал от Сэма такого ответа. Даника тоже смотрит на него удивленными глазами.

— Ну, — смущается сосед, — все изменится, так или иначе.

Наверное, он прав. Либо вторую поправку отклонят, и мастера воспрянут по всей стране, либо ее примут, а остальные штаты, в свою очередь, постараются обстряпать такие же законопроекты.

— Перемены происходят, когда не остается другого выхода, — загадочно улыбается Лила.

Никак не получается заглянуть ей в глаза — девушка напряженно всматривается в толпу.

Через несколько кварталов появляются первые плакаты.

«НАШ ДАР — НЕ ПРОКЛЯТИЕ».

Интересно, а какие лозунги использовали на той пресс-конференции, где засветилась мама?

На ступеньках здания банка сидят какие-то малолетки. Один из них бросает в толпу бутылку пива. Осколки и клочки пены разлетаются в разные стороны. Протестующие возмущенно кричат.

На капот ближайшей машины вскакивает мужчина с длиннющей бородой и принимается вопить: «Долой вторую поправку! Паттона на мыло!»

Рядом с винным магазином полицейский хватается за рацию и что-то взволнованно туда частит.

— Думаю, парк там. — Даника, не отрываясь от мобильника, машет рукой в сторону переулка; по-моему, она ничего вокруг себя не замечает.

Еще пара кварталов. Народу все больше, мы словно вовлечены в гигантский поток. Мы — кровь, стремящаяся по сосудам к сердцу, яростный жар, исходящий от нагретого солнцем тела, несущееся стадо.

Все больше и больше плакатов.

«РУКИ ПРОЧЬ — У НАС ЕСТЬ ПРАВА».

«ТЕСТИРОВАТЬ ВСЕХ —

ЗНАЧИТ НЕ ВЕРИТЬ НИКОМУ».

«НЕ ПРОЙДЕТ».

— Сколько приблизительно людей должно было прийти? — кричит Лила.

— Двадцать тысяч, максимум пятьдесят, — Данике тоже приходится кричать.

Лила вглядывается вперед — туда, где наша улица пересекается с главным проспектом (именно там и проходит основной митинг). Почти ничего не видно, зато хорошо слышно: гул голосов, кто-то выкрикивает лозунги, гудят мегафоны и сирены, гремят барабаны. Шум просто оглушительный.

— Здесь явно больше народу, гораздо больше.

Когда мы подходим ближе, все разъясняется. Вот и ответ на мой невысказанный вопрос: единомышленники Паттона здесь же, выстроились по обеим сторонам проспекта со своими слоганами:

«УБИЙЦЫ И МАНИПУЛЯТОРЫ —

ПРОЧЬ ИЗ МОЕГО ШТАТА».

«ГИГИШНИКИ — УБИРАЙТЕСЬ».

«ЧТО ВЫ ХОТИТЕ СКРЫТЬ?»

И, наконец, «ПОПАЛИСЬ», под которым нарисован похожий на ружейный прицел круг. Этим плакатом размахивает старушка с ярко-рыжими кудряшками, накрашенная розовой губной помадой. Ярко сияет на солнце позолоченный купол ратуши.

Вглядываюсь в толпу приверженцев второй поправки и вдруг замечаю знакомое лицо: любовница Янссена запряталась подальше, темные волосы убраны в хвост, черные очки сдвинуты на лоб. Пудели, видимо, остались дома.

Притормаживаю и всматриваюсь повнимательнее — не ошибся ли?

Позади нее, возле витрины ресторанчика, стоят двое и что-то передают ей, кажется, деньги.

Люди вокруг толкаются, увлекают меня вперед, в бок ударяется чье-то плечо — это мальчишка с фотоаппаратом, чуть старше меня — снимает, не переставая.

— Ты кого увидел? — интересуется Лила, вытягивая шею.

— Видишь ту дамочку, возле витрины? — Я пытаюсь свернуть в сторону, наперекор людскому потоку. — С хвостом. Она заказала Янссена.

— Я ее знаю. Она раньше на него работала.

— Что? — застываю, как вкопанный, и мне в спину с недовольным возгласом тут же врезается какой-то мужчина. В ответ на мое извинение он лишь злобно хмурится.

Даника и Сэм ушли вперед. Надо бы крикнуть, чтоб они нас подождали, но разве в таком шуме хоть что-нибудь услышишь?

Владелица пуделей уходит. Мне ее точно не догнать во всеобщей сутолоке.

— Я думал, она была его любовницей.

— Вполне вероятно, а еще его шестеркой, — отзывается Лила. — Подыскивала клиентов. Заядлых картежников. Или тех, у кого есть деньги регулярно платить за определенные эмоции — восторг, экстаз, нестерпимое счастье. Подсаживаешься, и если бросишь — тут же накатывает депрессия. Или тех, которые покупают удачу — одновременно у нескольких мастеров. Когда используешь столько удачи зараз — можно большое дело провернуть.

— А Филипа она знала?

— Ты же сам сказал, что она заказала Янссена.

Любовница убитого исчезает в толчее. Мы же еле тащимся. Даника и Сэм где-то впереди. Наверное, все еще на проспекте, но их нигде не видно.

Промакиваю вспотевший лоб полой рубашки.

— Вот ведь незадача.

Лила со смехом указывает на большой баннер, который плещется на ветру прямо у нас над головой. На нем блестящими буквами значится:

«ГОЛЫЕ РУКИ. ЧИСТЫЕ СЕРДЦА».

— До Уоллингфорда я никогда не встречала столько не-мастеров сразу. Не знаю, чего от них ждать.

— А как же я? Меня-то ты хорошо знала, а я тоже был не-мастером.

Девушка оглядывается. Да, в машине, рассказывая друзьям про мое детство, она, конечно, опустила самую важную компрометирующую деталь.

Тогда я был ниже нее.

И пусть Лила никогда этого не говорила, никогда не хвалилась своими способностями — остальные не уставали напоминать, и я помнил, постоянно помнил: она мастер, а я обыкновенный простачок, которые только для того и созданы, чтобы их использовать.

В толпе мелькает еще один плакат:

«СИЛА РАЗВРАЩАЕТ».

— Лила…

И тут прямо перед нами какая-то девчонка снимает перчатки и поднимает руки. Кожа на ладонях бледная и сморщенная — конечно, такая жара, а перчатки кожаные.

Вздрагиваю. Голые женские руки видишь нечасто, поэтому трудно сразу отвести глаза.

— Голые руки, чистые сердца! — кричит она.

Еще несколько человек с кривыми улыбками следуют ее примеру. Один зашвыривает свои перчатки высоко в воздух.

Пальцы так и зудят. Вот бы тоже ощутить на коже свежий ветерок.

Жара и чувство всеобщего единения сделали свое дело: по толпе словно прокатывается волна, и вот уже всюду мелькают голые пальцы. Мы шагаем по лежащим на асфальте перчаткам.

— Кассель!

Сэм ухитрился как-то забиться вместе с Даникой между двумя припаркованными машинами. Лицо у соседа красное от жары. А его подружка машет нам голыми руками.

У нее бледные ладони и длинные пальцы.

Проталкиваемся сквозь толпу. Почти добрались до них, и тут впереди раздается громкий металлический голос — сквозь рев сирен кто-то кричит в мегафон:

— Все немедленно должны прикрыть руки. Это полиция. Немедленно прикройте руки.

Даника так испугалась, словно приказ обращен непосредственно к ней.

Теоретически ничего противозаконного в голых руках нет. Точно так же, как и в остром кухонном ноже. Но если начать вдруг размахивать ножом или голыми руками, полиция не обрадуется. А уж если их на кого-нибудь направить, точно окажешься в наручниках.

— Подними меня, — командует Лила.

— Что?

Вокруг громко свистят и улюлюкают, но слышно и еще кое-что: там впереди ревут двигатели и громко кричат люди.

Над головой грохочет вертолет с эмблемой телеканала.

— Подними меня повыше. Хочу увидеть, что происходит.

Обхватываю девушку за талию и поднимаю в воздух. Легонькая, как перышко. Кожа нежная, от нее пахнет потом и зеленой травой.

Подсаживаю Лилу на капот машины.

— Там толпа полицейских, — сообщает она, спрыгивая на землю. — В специальной амуниции и со щитами. Надо выбираться.

Киваю. Мы с ней преступники и хорошо умеем убегать.

— Мы же не делаем ничего противозаконного. — Голос у Даники неуверенный.

У остальных протестующих тоже поубавилось энтузиазма: толпа больше не двигается вперед, все разбегаются в разные стороны.

— Надо зайти куда-нибудь, — предлагаю я. — Проберемся внутрь здания и переждем.

Устремляемся к ближайшей двери, но тут появляется целый отряд полицейских в тяжелых шлемах.

— Всем лечь на землю!

Они уже повсюду. Тех митингующих, кто не успевает подчиниться, толкают прямо на асфальт. Какая-то девчонка принимается возражать и тут же получает по ноге резиновой дубинкой. Другой прыскают в лицо газом, и она падает, прикрываясь руками.

Мы с Лилой быстро ложимся на мостовую.

— Что происходит? — пыхтит Сэм, рядом с ним на колени опустилась Даника.

— Под машину. — Лила по-пластунски ползет вперед.

Хорошая идея. В конце концов, нас все-таки арестовывают, но зато и повозиться им пришлось подольше.

Последний раз в тюрьме был, когда навещал маму. В тюрьме-то люди на самом деле живут, поэтому хоть условия и нечеловеческие, есть какие-то необходимые вещи, вроде кафе или спортивного зала. Столы на худой конец.

Здесь все по-другому, потому что это не тюрьма, а камера предварительного заключения в полицейском участке.

У нас забирают бумажники, мобильники и сумки. Отпечатки пальцев им снимать лень — просто записывают имена и заталкивают в камеры. Девочек — в одну, мальчиков — в следующую. И так далее, камер много, коридор длинный.

Внутри пара скамеек, раковина и один тошнотворный сортир. Сортир, естественно, занят, скамейки тоже.

Даника безуспешно пытается объяснить полицейским, что мы несовершеннолетние, но они не слушают — просто запирают нас и уходят.

Сэм стоит рядом со мной, прислонившись к прутьям решетки, закрыл глаза. Даника нашла местечко на скамейке. Лицо у нее заплаканное. Перед тем как затащить нас в грузовик, полицейские заставили ее прикрыть руки: одна перчатка потерялась, и ей до самого локтя примотали скотчем полиэтиленовый пакет. Девушка так и сидит в нем, прижав руку к груди.

Лила меряет шагами камеру.

— Лила.

Она разворачивается, оскалив зубы, и замахивается на меня сквозь прутья решетки.

— Эй, погоди, — хватаю ее за запястье.

Девушка выглядит удивленной, будто только сейчас вспомнила, что она человек.

— Все будет хорошо, — успокаиваю я. — Мы выберемся отсюда.

Кивает сконфуженно, но дышит все еще часто и прерывисто:

— Как думаешь, сколько сейчас времени?

Мы приехали на митинг где-то в половине пятого и даже не успели дойти до парка.

— Наверное, около семи.

— Еще рано. Боже мой, я жутко выгляжу. — Она выдергивает руку и проводит ею по волосам.

— Ты замечательно выглядишь.

В ответ она лишь фыркает.

Оглядываю унылые лица сокамерников. Уверен, никто из них прежде не бывал в полицейском участке и ни у кого из них родственники в тюрьме не сидели. Надо как-то отвлечь Лилу.

— Ты когда-нибудь думала о будущем?

— В смысле когда мы отсюда выйдем?

— Нет, после выпуска. Когда закончим Уоллингфорд.

Я-то сам об этом уже давно размышляю.

— Не знаю. — Девушка пожимает плечами и прислоняется щекой к решетке. — Этим летом папа возил меня в Пуэрто-Рико, на остров Вьекес. Мы просто лежали на пляже, загорали и купались. Там все гораздо ярче, небо сине́е. Понимаешь? Я бы хотела вернуться туда. Впитать в себя небо и море. Так устала сидеть взаперти в темноте.

Вспоминаю жуткую металлическую клетку, где ее столько времени держал Баррон. Летом, когда совсем накатила тоска, я стал читать о психологическом воздействии, которое оказывает на человека одиночное заключение. Депрессия, отчаяние, постоянная тревога, галлюцинации.

Не могу представить, каково ей снова оказаться взаперти.

— А я никогда не был за границей.

Да что я несу? Я и на самолете-то никогда не летал.

— Ты бы тоже мог поехать.

— Если после выпуска все еще захочешь меня видеть — я в полном твоем распоряжении, — стараюсь, чтобы обещание прозвучало как можно более легкомысленно. — И что — больше ничего? Просто будешь валяться на пляже?

— Пока не понадоблюсь папе. — Лила уже дышит ровнее, взгляд не такой затравленный. — Я всегда знала, кем стану, когда вырасту.

— Семейный бизнес. И никогда не собиралась попробовать что-нибудь другое?

— Нет, — но в голосе у нее не только уверенность; что еще, интересно? — Я лучше всего это умею. К тому же я Захарова.

Размышляю о том, что я сам умею лучше всего. Вспоминаю Вандервеер, психолога-консультанта: «Будущее наступит скорее, чем вы думаете».

Проходит около часа. В коридоре появляется полицейский с пачкой бумаг в руке.

Все разом принимаются кричать. Требуют адвоката. Вопят о своей невиновности. Угрожают подать жалобу в суд.

Он выжидает, пока не уляжется волнение, а потом объявляет:

— Следующие заключенные должны подойти к решетке, сцепить пальцы и вытянуть руки перед собой: Сэмюэль Ю, Даника Вассерман и Лила Захарова.

Снова возмущенные вопли. Даника встает со скамейки, Сэм неуверенно выходит вперед, оглядываясь на меня с выражением полного недоумения. Спустя минуту крики в камере замолкают.

Я жду, но полицейский не собирается называть больше ничьих имен.

Лила идет к решетке, а потом в нерешительности останавливается.

— Давай, — подбадриваю я ее.

— С нами вместе еще один друг. — Она показывает на меня полицейскому.

— Кассель Шарп, — поддакивает Сэм. — Его зовут Кассель Шарп. Может, вы пропустили?

— Это все я виновата… — пытается что-то объяснить Даника.

— Молчать, руки перед собой, пальцы сцепить, — орет коп. — Все остальные, быстро сделали три шага назад. Быстро!

На друзей надевают наручники. По пути к двери они оборачиваются, а я напряженно размышляю: почему же меня оставили? Может, их родителям позвонили, а моих не смогли разыскать? Может, заключенных просто выводят группами по три, чтобы снять отпечатки пальцев? Все еще просчитываю варианты, и тут к камере не спеша подходит агент Джонс.

— Ага.

— Кассель Шарп, — он едва заметно улыбается. — Пожалуйста, подойдите к решетке и вытяните руки перед собой.

Я подчиняюсь.

Джонс торжественно ведет меня по коридору, потом при помощи карточки-пропуска открывает дверь в другой коридор. Здесь нет камер, только белые стены и сплошные двери, без окошек.

— Мы выслали во все полицейские участки специальное оповещение, касающееся тебя. Каково же было наше удивление, когда сообщили о твоем аресте в Ньюарке.

Нервно сглатываю. Во рту пересохло.

— Раздобыл необходимую информацию? — От него так и несет табачным дымом и несвежим кофе.

— Пока нет.

— Хорошо повеселились на митинге? Побегали от полиции? Полезный опыт, всегда пригодится.

— Ха-ха-ха, очень смешно.

Джонс широко улыбается, словно я и правда замечательно пошутил.

— Давай-ка объясню тебе процедуру. Есть два варианта развития событий. Ты точно выберешь правильный.

Киваю. Ни один из этих вариантов мне наверняка не понравится.

— Тут в камере сидит Лила Захарова и еще парочка ребят, с которыми вас вместе повязали. Мы сейчас идем туда, и я сообщаю всей честной компании, что раз они друзья Касселя — то могут идти. И всех отпускаю. Может, даже извинюсь перед ними.

Я замираю.

— Тогда они решат, что я на вас работаю.

— Да. Именно так.

— Если Лила расскажет отцу, что я работаю на ФБР, то никакой информации я вам не добуду и стану совершенно бесполезен, — говорю слишком быстро, и он отчетливо видит, что прижал меня к стенке.

Если пойдут слухи, что я работаю на федералов, даже мать не захочет, чтобы ее видели со мною рядом.

— А я, может, и так считаю тебя бесполезным, — пожимает плечами Джонс. — Может, когда, кроме нас, у тебя не останется больше друзей, ты по-иному взглянешь на ситуацию.

Набираю в грудь побольше воздуха:

— Какой второй вариант?

— Обещай, что к концу следующей недели у тебя будет для меня зацепка. Накопай что-нибудь про загадочного убийцу. Что-нибудь стоящее. И никаких больше оправданий.

— Хорошо, — киваю я.

Он с силой ударяет меня по плечу затянутой в перчатку рукой.

— Я же сказал, ты выберешь правильный вариант.

И заталкивает меня в камеру к остальным.

Даника вскакивает с пола и бросается обниматься. От нее слегка пахнет пачули, а глаза покраснели от слез.

— Прости. Ты, наверное, так злишься на меня. Но мы не собирались этого делать. Не волнуйся. Мы бы никогда…

— Никто и не злится, — успокаиваю я ее, а сам вопросительно оглядываюсь на Сэма с Лилой.

— Они обещали нас выпустить… — Сэм замолкает, не зная, как продолжить. — Если согласимся пройти тест.

— Тест?

Как же хочется придушить Джонса, прямо здесь. Конечно же, у него на уме был еще какой-то идиотский план.

— Тест на гиперинтенсивное гамма-излучение, — устало объясняет Лила.

Со всей силы ударяю кулаком по белой стене. Больно, а толку, естественно, никакого.

— Кассель, мы не будем проходить тест, — обещает Даника.

— Нет. Вы должны. Вы оба. А потом выйдете и кому-нибудь позвоните из наших.

Адвокаты Захарова наверняка в два счета вытащат отсюда его дочь, даже не сомневаюсь. А я? Ну, дедушке, скорее всего, потребуется чуть больше времени, но ведь федералам нужна информация, поэтому им придется помочь.

— Но тогда они поймут, что вы оба… — снова начинает Сэм.

— В этом вся прелесть теста, — соглашается Лила. — Его отказываются пройти только те, кому есть что скрывать.

— У них нет законных оснований, — упрямо качает головой Даника. — Нас и здесь держат незаконно. Не оформили как следует, не зачитали права. Мы не совершили никакого преступления. Яркий пример правительственного злоупотребления властью и предубеждения против мастеров.

— Да ну? — усаживаюсь на пол рядом с Лилой.

Я ехидничаю, но все равно не могу не восхищаться Даникой: первый раз попала в подобную передрягу, в тюрьму, а все равно озабочена тем, что правильно, а что нет.

— Тебя трясет. — Лила кладет руку мне на плечо.

Разве? Смотрю на свои ладони. Словно это вовсе и не мои руки. На левой кожаная перчатка немного ободралась, когда молотил по стене. Пальцы ощутимо дрожат.

— Сэм, — пытаюсь успокоиться. — Тебе-то точно незачем здесь сидеть.

Сосед оглядывается на меня, а потом на свою девушку:

— Я знаю, как важно для тебя поступать правильно, но если мы не согласимся на тест — что дальше? — Он переходит на шепот: — А если тогда нас и спрашивать не будут?

— А если мы его пройдем, а нас все равно не выпустят? — не сдается Даника. — Не буду я. Это идет вразрез со всеми моими убеждениями.

— Думаешь, я сам не понимаю, что так неправильно? — огрызается Сэм. — Нечестно? Не вижу, что это все полное дерьмо?

— Проехали, — стараюсь говорить как можно более уверенно; не хочу, чтобы они ругались; только не из-за теста. — Давайте просто подождем. Скоро нас отпустят. Должны. Даника правильно говорит: арест не оформили, как полагается. Все будет хорошо.

Повисает напряженное молчание.

Проходит еще час. Меня гложут сомнения, понемногу подкрадывается паника. Я уже готов признать собственную неправоту (никто никого не отпустит — они решили сгноить нас здесь) и начать барабанить в дверь, призывая агента Джонса. И вдруг в камеру входит полицейский и отпускает нас. Ничего не объясняет, просто выставляет прочь из участка.

Машина так и стоит на газоне, только боковое зеркало треснуло.

В Уоллингфорд мы добираемся к десяти вечера. Идем через двор, а я не могу отделаться от странного ощущения, будто со времени нашего сегодняшнего отъезда прошли не часы, а годы. На самостоятельную работу, конечно, не успеваем, но зато как раз вовремя к вечерней проверке.

— Я слышал, вас Рамирес отпустила на митинг? — подозрительно косится на меня Пасколи. — И как все прошло?

— Решили туда не ездить и отправились на пляж, — врет Сэм. — Правильно сделали — говорят, на митинге был настоящий бардак.

Щеки у соседа чуть покраснели, словно он стыдится собственной лжи.

Больше о протесте Сэм ничего не говорит.

В общежитии выключают свет. Будто и не было ничего.

Днем в пятницу сижу на уроке физики, уставившись на листок с контрольной, и вдумываюсь в задачу: девочка увеличивает амплитуду раскачивания качелей, сгибая и выпрямляя ноги. Это резонанс, распространение волн или еще что? Контрольную точно провалю.

Закрашиваю кружочек с вариантом ответа, все обвожу и обвожу его. И вдруг громко вскрикивает Меган Тилман. Карандаш соскальзывает, оставляя на листе косую полосу.

— В чем дело, мисс Тилман? — интересуется профессор Йонадаб.

— Мой амулет только что треснул. Развалился на две половины. — Меган прижала руку к груди и в ужасе глядит на сидящую за соседней партой Данику.

По классу проносится изумленный вздох.

— Ты надо мной поработала?

— Я? — Даника смотрит на нее как на сумасшедшую.

— Когда вы заметили, что амулет треснул? — спрашивает учительница. — Уверены, что это произошло именно сейчас?

— Не знаю. Я просто… Дотронулась до него, а на цепочке осталась только половинка. А потом вторая половинка упала на парту. Наверное, завалилась за воротник блузки.

«Блузки» — как странно звучит, словно из уст пятидесятилетней старушки.

— Иногда камни просто трескаются, — убеждает Йонадаб. — Хрупкий материал. Меган, до вас никто не дотрагивался. Здесь все в перчатках.

— Она была на том видео, на встрече клуба мастеров. И сидит за соседней партой. Это наверняка она.

Вот сейчас Даника ей устроит. Вот сейчас. Да она о подобном случае только и мечтает, насколько я ее знаю, — чтобы попался такой вот идиот, которому можно прочитать положенную лекцию. Особенно после вчерашнего. Но девушка поникла на стуле и покраснела как рак. На глазах у нее слезы.

— Я не мастер, — шепчет она чуть слышно.

— А зачем тогда ходишь на их встречи? — спрашивает еще одна ученица.

— Гигишники, — дразнится кто-то.

Смотрю на Данику. Пусть ответит. Объяснит Меган, что хороший человек должен думать не только о себе. Расскажет про проблемы мастеров и попросит поставить себя на их место. Ну, все те душеспасительные беседы, которые она обычно ведет со мной и Сэмом. Даже в полицейском участке. Открываю было рот, но ничего не могу придумать — слова кажутся фальшивыми. Не помню ни одного убедительного довода. Я ведь не умею рассуждать о правах мастеров.

И, судя по всему, Даника не хочет, чтобы я встревал.

Поворачиваюсь к Йонадаб, но та только смотрит, не отрываясь, на девчонок, словно собралась докопаться до правды гипнозом и силой мысли. Нужно как-то ее вывести из ступора. Наклоняюсь к парню за соседней партой, Харви Сильверману, и нарочито громко, так, чтобы слышно было во всем классе, шепчу:

— Слушай, какой у тебя в третьем пункте ответ?

Даника предостерегающе качает головой. Харви листает контрольную, зато Йонадаб наконец очнулась:

— Так, все, хватит болтать! У нас контрольная. Меган, возьмите работу и пересядьте за мой стол, можете там дописывать. После урока вместе сходим к директору.

— Но я не могу сосредоточиться, когда она рядом.

— Тогда прямо сейчас идите к директору.

Учительница что-то пишет в блокноте, а потом вырывает листок и вручает его Меган. Та берет сумку и, оставив учебники на парте, выходит из класса.

Сразу после звонка Даника бросается к дверям, но Йонадаб ее окликает:

— Мисс Вассерман, я уверена, они захотят с вами побеседовать.

— Я позвоню матери, — Даника лезет в сумку за телефоном. — Я не…

— Послушайте, мы обе знаем, что вы ничего такого не делали… — Учительница вдруг замолкает, увидев, что я все еще болтаюсь возле дверей. — Мистер Шарп, я могу вам чем-нибудь помочь?

— Нет. Я просто… Нет.

Даника затравленно мне улыбается, и я выхожу из кабинета.

По пути на французский иду мимо доски объявлений. Она вся заклеена плакатами социальной рекламы, такие обычно встречаешь в журналах: «Лучше выйти на улицу голым, чем без перчаток», «Если все так делают, это не значит, что так надо делать: пользоваться услугами мастера — преступление». Или даже «Без перчаток тебя никто не полюбит». Только на этих плакатах вместо лиц моделей вклеены расплывчатые фотографии, распечатанные с той видеозаписи — со встречи клуба защиты прав мастеров. Школьный секретарь яростно пытается их отодрать.

Иду дальше, на свой французский, а по школе уже вовсю гуляют слухи о происшествии с Тилман. В коридоре до меня доносятся обрывки разговора:

— Даника прокляла ее и забрала удачу, чтобы Меган провалила тест. Она потому и отличница, потому и остается первой в классе. Наверное, уже давно такой фокус проделывала со всеми нами.

— А Рамирес все знала и именно поэтому увольняется.

Резко разворачиваюсь:

— Что?

Одна из болтушек, Кортни Рамос, смотрит на меня с изумлением. Как раз красилась блеском для губ и так и застыла с помадой в руке.

— Что ты сказала? — кричу я так громко, что на нас начинают оборачиваться.

— Рамирес уволилась. Я ждала у секретаря своего консультанта и все слышала.

Это же Рамирес отпустила нас на митинг. И именно она, единственная, согласилась спонсировать «Колдунов», поэтому Даника и смогла два года назад открыть свой клуб. Рамирес не заслужила из-за нас неприятностей. Найт перед всем классом является в расстегнутых штанах, но увольняют не его, а ее.

— Не может быть, — хватаю Кортни за плечо. — Почему?

Девушка выворачивается из-под моей руки.

— Лапы убери. Совсем спятил, да?

Надо пойти в кабинет музыки. Выхожу на улицу и вижу, как на учительской парковке Рамирес запихивает в багажник картонную коробку с вещами. Рядом стоит миссис Картер с ящиком под мышкой.

Рамирес оглядывается на меня, а потом захлопывает багажник с такой решимостью, что я понимаю — все кончено, и иду прочь.

Все знают, «уволилась» — просто вежливая формулировка, если называть вещи своими именами, получится «уволили».

Поход в кино вместе с Лилой кажется чем-то совершенно невозможным. И ее, и мои родители еще в начале года подписали нужные бумаги у секретаря — поэтому мы можем спокойно уезжать с кампуса домой в пятницу вечером. Надо только взять машину и добраться до кинотеатра, где уже ждут Даника и Сэм.

Лилины длинные серебряные серьги похожи на два крохотных кинжала, белое платье чуть задирается, когда она садится на переднее сиденье. Стараюсь не обращать внимания. Вернее, даже так — стараюсь не таращиться, ведь иначе я просто-напросто разгрохаю машину и угроблю нас обоих.

— Так вот, значит, как развлекаются детишки в Уоллингфорде по пятницам?

— Да брось, — смеюсь я в ответ. — Тебя не было всего три года, ты же не из далекого прошлого вернулась — прекрасно знаешь, как ходят на свидания.

Девушка шлепает меня по руке довольно сильно, и я улыбаюсь.

— Да нет, я серьезно. Все так чинно, правильно. Словно мы с тобой потом пойдем прогуливаться под ручку по парку или ты мне подаришь цветы.

— А как в твоей старой школе было? Прямо сразу римские оргии?

Интересно, а она встречалась со своими друзьями из той новомодной школы на Манхэттене? Я их хорошо помню, с ее четырнадцатого дня рождения — так и светились самодовольством. Богатенькие детишки мастеров, весь мир у их ног.

— Мы часто устраивали вечеринки. Люди просто тусовались друг с другом. Никто особо не выделялся. — Она пожимает плечами и смотрит на меня, полуприкрыв веки. — Не печалься. Ваши скромные обычаи меня забавляют.

— Благодарю за это небо, — в притворном облегчении прижимаю руку к груди.

Сэм и Даника спорят возле лотка со сладостями: что хуже — красная лакрица или черная. У соседа огромное бумажное ведерко с попкорном.

— А ты чего-нибудь хочешь? — спрашиваю я Лилу.

— Так ты еще и угощать меня собрался? — Она в восторге от происходящего.

Сэм смеется, и я бросаю на него самый устрашающий взгляд, на какой способен.

— Вишневый сироп, — выпаливает девушка, будто испугалась, что слишком далеко зашла со своими подколками.

Покупаем сироп. Продавец насыпает в стаканы ледяную крошку, и она мигом становится красной. Лила склоняет голову к моему плечу и тихо говорит, уткнувшись мне в рукав:

— Прости, я ужасно себя веду. На самом деле, я страшно волнуюсь.

— Мы же вроде обо всем договорились: мне нравится, когда ты ужасно себя ведешь, — так же тихо отвечаю я, забирая сироп.

Ее улыбающееся лицо сияет ярче уличных фонарей.

Показываем билеты и заходим в кинотеатр, фильм только начался. В зале мало народу, так что можно с комфортом усесться на последних рядах.

Словно по некой молчаливой договоренности мы не упоминаем вчерашние события — ни митинг, ни арест. Прохладный кинозал кажется таким настоящим и взаправдашним, а все остальное, наоборот, далеким и нереальным.

«Вторжение гигантских пауков» — просто отличнейший фильм. Сэм не затыкается весь сеанс: объясняет, как изготавливали специальных кукол-марионеток и из чего сделана паутина. Никак не могу разобраться в сюжете — ясно одно: гигантских пауков подпитывает неведомая сила из далекого космоса. В конце ученые торжествуют, а пауки дохнут.

Даже Даника вовсю развлекается.

После фильма отправляемся ужинать. Лакомимся многослойными бутербродами и жареной картошкой, запивая все это ведрами черного кофе. Сэм показывает, как при помощи кетчупа, сахара и острого соуса приготовить вполне сносную кровь. Официантка не разделяет наших восторгов.

Лила просит высадить ее около железнодорожной станции, но я отвожу ее на Манхэттен. Машина останавливается возле дома Захарова на Парк-авеню, вокруг горят фонари, и Лила наклоняется поцеловать меня на прощанье.

Губы и язык у нее все еще в вишневом сиропе.

ГЛАВА 10

Ночую в старой комнате, в нашем помоечном доме. Ворочаюсь на кровати, стараясь не думать о мертвом парне в морозильнике. Он всего-то двумя этажами ниже. Представляю, как Янссен смотрит остекленевшими глазами в потолок, как молчаливо молит: «Пожалуйста, найдите меня».

Что бы Генри при жизни ни натворил, такой могилы он не заслуживает. И одному Богу известно, чего я заслуживаю за подобные дела.

Заснуть все равно не получается. Раскладываю на одеяле фэбээровские документы. Так, любовницу Янссена зовут Бетенни Томас, в папке есть ее показания о той ночи. Ничего интересного. Представляю, как она отдает Антону конверт с деньгами, как я сам склоняюсь над Янссеном, протягиваю голую руку со скрюченными пальцами.

Получается, это меня он увидел перед смертью? Неуклюжего пятнадцатилетнего пацана с растрепанными волосами?

Падаю на кровать, прямо поверх бумаг. Тут нет того, что мне нужно. Никакой информации об убийстве брата. Понятно, почему федералы растерялись. Им во что бы то ни стало необходимо вызнать обещанный Филипом секрет. Но секрет совсем не здесь. Ужасно обидно, наверное, так близко подобраться к правде, а потом раз — и получить вместо ответа новую загадку. Какую тайну обещал открыть Филип и кто убил его, чтобы этого не допустить?

Ответ на первый вопрос очевиден. Я и есть тайна.

Но кто убил его ради меня?

Вспоминаю про женщину в бесформенном плаще и красных перчатках. Обдумываю ситуацию.

Утром топаю на кухню и завариваю кофе. Так и не удалось нормально поспать. Посреди ночи меня осенило: если хочу что-нибудь выяснить, надо хорошенько оглядеться по сторонам.

Лучше всего начать с его квартиры. Там, наверное, копы все обыскали, а после них федералы, но они не знают, что искать. Я тоже не знаю, но зато хорошо знаю Филипа.

А еще у меня мало времени.

Выпиваю кофе, моюсь, натягиваю черную футболку и темно-серые джинсы. Выхожу из дома. Машина не заводится. Открываю капот, долго и упорно таращусь на двигатель. В дизелях я не самый большой спец.

Пинаю шину и звоню Сэму.

Вскоре к дому подъезжает его катафалк.

— Что ты сделал с машиной? — укоризненно спрашивает сосед, нежно поглаживая капот.

На нем футболка с Эдди Манстером, черные джинсы и большие зеркальные очки-авиаторы — неплохой субботний наряд. Ума не приложу, как до его родителей до сих пор не дошло, что сын собирается посвятить жизнь киношным спецэффектам?

Пожимаю плечами.

Сосед копается в двигателе и через несколько минут сообщает: нужно заменить один предохранитель и, по-видимому, аккумулятор.

— Прекрасно. Но у меня сегодня другие планы.

— И какие же?

— Найти преступника.

— Правда? — Сэм смотрит искоса, наклонив голову, словно решает — верить или не верить моим словам.

— Или лучше самим совершить преступление?

— Вот это больше на тебя похоже. Что конкретно задумал?

— Проникновение со взломом, — смеюсь я. — Но дом принадлежит моему брату, так что все не так плохо.

— Какому именно? — Сосед сдвигает очки на кончик носа и вопросительно приподнимает бровь. Точно полицейский из какого-нибудь дурацкого сериала. Специально, наверное, старается.

— Покойному.

— Да ну тебя! Почему просто нельзя, например, взять у твоей матери ключ? Квартира же ваша? По наследству, так сказать.

Усаживаюсь на пассажирское сиденье «Кадиллака». Не спорит особо, только предлагает более простой вариант — значит, уломаю.

— Думаю, дом принадлежит его жене, но она вряд ли заявит на него права.

Сэм садится в машину и всю дорогу укоризненно качает головой.

Дом Филипа не похож на роскошную многоэтажку Бетенни, здесь не держат консьержку. Построили его, наверное, где-то в семидесятых. Паркуемся. Пахнет жареным чесноком, откуда-то доносится приглушенная музыка — радио, играют джаз. Внутренний двор, наверное, огромный.

— Подожду в машине, — нервно озирается Сэм. — На месте преступления мне всегда становится жутко.

— Ладно, я быстро.

Вполне его понимаю.

Я знаю про камеру, на которую сняли ту женщину в красных перчатках, поэтому сразу же легко нахожу и отсоединяю ее.

Достаю из рюкзака металлическую пластину и усаживаюсь на корточки около двери. Слишком волнуюсь: приходится ведь залезать в дом недавно умершего брата, не уверен, что готов к такому. Делаю несколько глубоких вдохов и сосредотачиваюсь на замке. Цилиндровый — значит, язычок усеченный и надо поворачивать по часовой стрелке. Привычная работа отвлекает от неприятных мыслей.

Замки вскрывать легко, хотя иногда и немного муторно. Когда вставляешь в скважину ключ — поворачиваются штифты, и, вуаля, дверь открыта. Когда занимаешься взломом, проще всего пошуровать в скважине, пока штифты не встанут на место. Не самый изящный способ, но я же не эксперт, мне до папы далеко.

Спустя несколько минут дверь поддается.

Пахнет чем-то протухшим. Снимаю ярко-желтую предупредительную ленту, которую оставили полицейские. В квартире обычный бардак: коробки из-под ресторанной еды, пивные бутылки. Типичная холостяцкая берлога — жена и ребенок уехали, а хозяин впал в депрессию и перестал убираться.

Я боялся Филипа при жизни, злился на него, хотел отомстить и тоже заставить страдать. Теперь, стоя в его гостиной, я, пожалуй, впервые понимаю, насколько же он был несчастен. Все в жизни потерял: Маура сбежала и забрала сына, лучший друг Антон погиб от рук дедушки, а босс, на которого брат работал с самого детства, хотел его укокошить и сохранил жизнь только лишь из-за меня.

Как он гордился, когда ему на шее вырезали отметины и засыпали их золой. Называл ожерелье из шрамов второй улыбкой. Отличительный знак, принадлежность к семье Захаровых, знак убийцы, знак своего. Филип вечно разгуливал с расстегнутым воротником, а когда люди, завидев шрамы, переходили на другую сторону улицы, только довольно ухмылялся. Но я помню и еще кое-что: как он со слезами на глазах, сидя в ванной, вскрывал бритвой распухшие, воспалившиеся раны, чтобы в очередной раз насыпать туда золы.

Больно. Ему было по-настоящему больно, хоть я и не хочу этого признавать.

На ковре зияет дыра — наверное, вырезали кусок для экспертизы. А еще там коричневые пятна и мелом обведены контуры тела.

Осматриваю знакомые комнаты. Все ли как было? Неясно. Возможно, брат что-то передвигал перед смертью. Я был здесь не раз и помню общее положение предметов, но вот деталей не знаю. Поднимаюсь по лестнице в кабинет — там ничего нет, кроме письменного стола и кровати. Компьютер исчез — видимо, федералы забрали. В ящиках только карандаши и нож с выкидным лезвием.

В спальне повсюду разбросана одежда — он, скорее всего, снимал ее и просто кидал на пол, иногда сгребал в кучи. Возле плинтуса валяются осколки, донышко от высокого стакана с засохшими остатками какой-то коричневой жидкости.

В шкафу висят чистые рубашки и штаны. В коробке из-под обуви — кусок пенопласта, в котором вырезано углубление в форме пистолета; в другой — разнокалиберные пули.

Вспоминаю детство, когда отец был еще жив. Не помню ни одного Филипового тайника. Зато однажды папа зашел в мою комнату и…

Ой!

Иду в детскую. У стены все еще стоит кроватка, а на ней разбросаны мягкие игрушки. Ящики комода выдвинуты, в некоторых лежат крошечные одежки. Непонятно — то ли Маура уезжала в спешке, то ли копы и здесь копались.

Шкаф стоит нараспашку. Подвигаю поближе стульчик в форме гриба, вспрыгиваю на него и ощупываю укромное место над дверью — в общежитии я сам так храню букмекерские записи. Натыкаюсь на лист картона, отрываю его.

Картонка выкрашена в голубой, в тон со стеной — не заметишь, даже если посветить фонариком. На обратной стороне скотчем приклеен большой конверт.

Слезаю со стула и случайно задеваю висящие на нитках над кроваткой игрушечные кораблики. Под неподвижным взглядом стеклянных глаз плюшевого медвежонка открываю конверт и достаю пачку бумаг. Так, контракт, гарантирующий Филипу Шарпу иммунитет от уголовного преследования. Все подробно расписано на нескольких страницах. В конце знакомые подписи — Хант и Джонс.

Потом еще листы, знакомый круглый почерк брата: список имен и подробный рассказ — кто получил от него по ребрам, чтобы мамина апелляция прошла успешно. Лежат в одном конверте с контрактом, и неясно, показывал он все это федералам или нет.

Ясно одно — маму за такое точно упекут обратно в тюрьму.

И еще кое-что — она никогда бы его не простила.

Пытаюсь выкинуть жуткую мысль из головы. Иду обратно в гостиную, по дороге засовывая конверт под футболку. На журнальном столике красуется большая латунная пепельница, почти пустая — в ней только один окурок. Приглядываюсь — золотой ободок, очень знакомый золотой ободок.

«Житан». Лила такие курила много лет назад, когда из Франции вернулась. Подбираю окурок и осматриваю его — нет ли следов губной помады. Не знал, что она все еще курит.

А потом вспоминаю — федералы же здесь проводили обыск и забрали улики. Наверняка пепельница не просто так пустая — оттуда все выгребли криминалисты; те самые, которые вырезали кусок ковра, утащили компьютер и пистолет из пенопластовой упаковки. Значит, Лила приходила уже потом.

Дверь квартиры открывается, и я подскакиваю от неожиданности, но это всего лишь Сэм.

— Скучно в машине сидеть. И знаешь что? Сидеть в катафалке около места преступления еще более жутко, чем вламываться в квартиру твоего убитого брата.

— Чувствуй себя как дома, — ухмыляюсь я.

— Это что такое? — показывает сосед на окурок в моей руке.

— Думаю, Лила здесь побывала. Она раньше такие курила. И помада похожая.

— Думаешь, Филипа убила Лила? — ошарашенно спрашивает Сэм.

Качаю головой. На самом деле, сигарета ничего не доказывает — ни вину, ни невиновность.

— Она сюда, наверное, приходила уже после полиции. Они ведь забрали все улики. Пришла, села на диван и выкурила сигарету. Зачем?

— Вернулась на место преступления. — Сосед опять изображает из себя детектива из дурацкого сериала.

— А я думал, она тебе нравится.

— Нравится. — Сэм неожиданно становится серьезным. — Кассель, Лила мне действительно нравится. Но странно, что она пришла сюда после убийства.

— Ты вот тоже сюда пришел, и тоже после убийства.

— Лучше спроси ее, — пожимает медвежьими плечами сосед.

Лила меня любит. Вынуждена любить из-за проклятия. Вряд ли она способна сделать что-то, из-за чего я буду страдать. Но как объяснить это Сэму? Придется рассказывать и про все остальное. Про конверт я, например, не собираюсь ему говорить.

Даже думать не хочу о тех бумажках. Не хочу представлять маму на месте женщины в красных перчатках. Пусть убийцей окажется какая-нибудь незнакомка, наемница. Ведь тогда можно со спокойным сердцем ее ненавидеть, так же сильно, как я ненавидел брата.

Сэм отвозит меня на парковку возле большого супермаркета (еще с шоссе его приметил), за магазином возле унылой рощицы выстроилось в ряд несколько больших мусорных контейнеров. Сосед неодобрительно наблюдает, как я достаю из рюкзака спички и аккуратно развожу небольшой костерок: мусор, Филипов контракт и отчет о маминой апелляции. В конце подбрасываю окурок «Житана».

— Уничтожаешь улики?

— Ну и что?

— Так нельзя! — шлепает себя по лбу Сэм. — Что хоть там было — в этих бумагах?

Мой сосед, несмотря ни на что, остается в душе добропорядочным гражданином.

Бумага чернеет от жара, фильтр дымится. Я знал, что Филип готов был продать им свои секреты и мои заодно, но мамины…

— Там написано, что брат — лицемер. Так негодовал по поводу моего предательства, а сам, как выясняется, ничуть не лучше, просто я первый успел.

— Кассель, ты выяснил, кто убийца?

Голос у Сэма странный. Ах вот о чем он подумал! Смеюсь.

— У них есть запись, сделанная в ту ночь, там заснята женщина. Так что это не я.

— Я на тебя и не думал!

— Ну и ладно. Даже если думал — ничего. И спасибо, что подвез.

Вполне естественные подозрения, я его не виню. Затаптываю угасающий костерок.

— Заедем к Данике? Я ей обещал заглянуть.

— Тогда я точно третий лишний, — улыбаюсь я.

— Да нет. Наоборот — она захочет разузнать, что ты накопал. Помнишь, как вцепилась в то досье?

— Так ты ей собираешься рассказать про наши маленькие игры с огнем? Понятно, зачем я тебе нужен — хочешь, чтоб она на меня наорала, а не на тебя.

Но на самом деле я не злюсь. Мне нравится, что Сэм не врет своей девушке, что они влюблены. Даже нравится, как Даника прониклась моим делом.

— Если хочешь, я ничего ей не скажу. Но ты, по-моему, э-э-э… не очень объективно ведешь расследование.

Меня захлестывает волна благодарности, и я почти готов все ему рассказать, но вовремя вспоминаю про только что сгоревшие бумаги — верить нельзя никому.

В машине мы включаем радио. В новостях обсуждают марш протеста в Ньюарке. По утверждениям полиции, во время митинга начались беспорядки, но если верить видео на ю-тьюбе, арестовывали мирных, ни в чем не повинных демонстрантов. Неясно, сколько людей до сих пор за решеткой. В конце ведущие принимаются отпускать идиотские шуточки по поводу голых женских рук.

Сэм быстро переключает канал. Смотрю в окно и не смотрю ему в глаза. Заезжаем в магазин запчастей, и я покупаю новые предохранители и аккумулятор. Сэм объясняет, как все это правильно установить. Чтобы его рассмешить, притворяюсь, что совсем ничего не смыслю в машинах.

Вскоре мы останавливаемся возле роскошного особняка Вассерманов в Принстоне. На лужайке парень в зеленой униформе сгребает опавшие листья. Мама Даники приветливо машет нам рукой и срезает большой оранжевый подсолнух. У нее уже таких целая корзинка.

— Кассель, Сэм, какой приятный сюрприз.

Я думал, настоящие живые люди так не разговаривают, хотя от обитателей подобного дома всего можно ожидать. Миссис Вассерман сейчас совсем не похожа на элегантную леди — измазанная землей щека, поношенные зеленые кроксы, неаккуратный хвост. Но почему-то в таком виде она еще больше впечатляет.

И не скажешь, что перед тобой борец за права мастеров, женщина, которая во всеуслышание заявила по телевизору о своем магическом даре. И все-таки это именно она.

— Здравствуйте, — здоровается Сэм. — А Даника дома?

— Да, а вы не захватите корзинку с цветами? Отнесите, пожалуйста, на кухню, а мне надо срезать оставшиеся кабачки. Всегда так — сажаешь вроде бы немного, а потом раз, все вдруг вырастает в один прекрасный момент, и девать некуда.

— Вам помочь? — зачем-то спрашиваю я.

Сэм косо на меня смотрит.

— Да, спасибо большое, Кассель.

Миссис Вассерман наверняка догадалась, что я пытаюсь скрыться от ее дочери и избежать расспросов. Мы с ней забираем из сарая еще одну корзинку.

— Как у вас дела, Кассель? Я слышала об увольнении Рамирес. Поверить не могу — школьная администрация надеется, что им это сойдет с рук.

Огромный сад — словно картинка: цветущая лаванда, вьюнок, оплетающий деревянные решетки; крошечные помидоры и ярко-желтые тыквы на грядках.

— Да. Ужасно глупо. Я кое-что хотел у вас спросить.

— Конечно, спрашивай.

Мама Даники опускается на колени возле сплошного переплетения зеленых листьев и желтых соцветий и срывает висящий почти у самой земли полосатый кабачок. На руках у нее рабочие перчатки. Ой, я же вызвался помогать! Присаживаюсь рядом и тоже рву один.

— Мне рассказали… про одну правительственную организацию. Для детей-мастеров. Вы про нее слышали?

Женщина кивает. И ни словом не обмолвилась о нашей прошлой встрече — а ведь я тогда ей открыто заявил, что никакой не мастер и мастерами не интересуюсь.

— Достоверно ничего не известно, но любые попытки выработать законодательство, касающееся защиты детей-мастеров, наталкивается на сопротивление со стороны правительства. Именно из-за этой программы. По слухам, она называется привилегированный юношеский отряд, или ПЮО.

Странное название.

— Получается — она существует официально и законно?

— Знаешь, я раньше переписывалась с одним мальчиком твоего возраста, а потом его завербовали в этот отряд. И больше я о нем никогда не слышала. Юные мастера представляют собой большую ценность, пока их не покалечило отдачей. ПЮО пытаются опередить криминальные кланы и первыми наложить на них руки. Отряд специализируется на выслеживании мастеров — иногда настоящих преступников, а иногда и простых людей, виновных в каких-нибудь незначительных правонарушениях. Не самые приятные вещи там с людьми происходят. Кассель, если кто-то тебе рассказал об этой организации, значит, нужно искать адвоката. Им необходимо иногда напоминать о своих гражданских правах, о праве на выбор.

Смеюсь, вспоминая полицейский участок. Наверное, до сих пор еще не всех выпустили. Даника, видимо, ничего матери не рассказала. Даже если серьезно отнестись к разглагольствованиям про гражданские права — где я найду адвоката? Единственный знакомый юрист — Баррон, а он только пару семестров отучился на юрфаке в Принстоне. На маминого адвоката у меня нет денег. Миссис Вассерман тоже свои услуги вроде бы не предлагает.

— Хорошо, постараюсь не влипать в неприятности.

Она убирает за ухо вьющуюся русую прядь, запачкав лоб грязной перчаткой.

— Возможно, это вполне приличная организация, и наверняка многие потом получают достойную работу в правительстве. Просто мне бы хотелось жить в мире, где детей-мастеров не вынуждают постоянно играть в воров и полицейских.

— Конечно.

На что был бы похож такой мир? Вряд ли мне там были бы рады.

— Иди в дом. — Она неожиданно улыбается. — Остальные кабачки я как-нибудь сама соберу.

Дала понять, что разговор окончен. Встаю и признаюсь, сглотнув комок в горле:

— Я не знал про свой дар. Тогда, раньше. Я не специально вам врал.

Мама Даники смотрит на меня снизу вверх, заслонившись рукой от солнца. Похоже, здорово удивилась.

Даника с Сэмом сидят на высоких табуретах. На мраморной кухонной столешнице стоит стакан с холодным чаем и веточкой мяты.

— Привет, Кассель. Хочешь чего-нибудь? Мама в магазин недавно ходила.

На Данике белая рубашка, джинсы и коричневые замшевые сапоги. На глаза ей то и дело падает косичка с фиолетовым кончиком.

— Нет, спасибо.

Мне всегда немного не по себе в их доме, я постоянно подмечаю, где что плохо лежит.

— Почему вы поехали без меня? Я думала, мы вместе занимаемся расследованием.

Даника, похоже, выполнила долг гостеприимной хозяйки и теперь с чистой совестью собралась меня распекать.

— Нам было по дороге. Сэм почти все время просидел в машине. И федералы с полицией там уже побывали. Я просто хотел проверить — не пропустили ли они чего.

— Например, окурок?

— Вижу, Сэм тебя уже просветил. Да, например, окурок. Но он появился после убийства, я уверен.

— Кассель, тебе, конечно, неприятно так думать, но у нее был мотив. Сам говорил, Филип ее похитил.

Наверное, я не прав, но, по-моему, зря я им все рассказал. Так всегда — рассказываешь не всю правду, и сразу же становится понятно, что о чем-то умолчал. К тому же остается большой соблазн довериться им полностью.

А я не могу. Теперь у меня есть друзья, и я не хочу их терять.

— Знаю-знаю, но вряд ли она убийца. На похоронах она не выглядела виноватой.

— Но зато пришла на эти самые похороны, — не унимается Даника, а Сэм кивает. — Зачем приходить на похороны того, кого ненавидишь? Убийцы так делают, я читала.

— Всегда возвращаются на место… — опять заводит свое сосед.

— Филипа же убили не в похоронном бюро! Она пришла вместе с отцом, а он хотел предложить мне работу.

— Какую?

— Тебе бы не понравилось. Для такой работы нужны ожерелье из шрамов и подходящая кличка.

— Ты же отказался?

Видимо, Даника (и Сэм вместе с ней), как и федералы, решила, что я мастер смерти, в дедушку пошел. Расстегиваю воротник рубашки.

— Показать шею?

— Да брось. Просто ответь на вопрос.

— Отказался. Честное слово. И соглашаться не собираюсь. И еще, я чаю хочу, такого же, как у Сэма. С мятой, пожалуйста.

Даника натянуто улыбается и спрыгивает с табурета.

— Сейчас принесу, но разговор не окончен. Пусть ты безумно, по уши влюблен, она все равно под подозрением.

Ничего себе, получается — заколдовали Лилу, а по уши влюбленным выгляжу все равно я.

— Хорошо. Допустим, она убила брата, что нам это дает?

— Если будешь знать точно, сможешь ее защитить, — вступает Сэм. — Если захочешь, конечно.

Не ожидал от него такой реплики, но он прав.

— Ладно-ладно. Неужели на мне большими буквами написано, что я втюрился?

Одри ведь почти так и сказала, тогда, возле столовой. Как я, наверное, жалок.

— Мы же вместе в кино вчера ходили, — удивляется Даника. — Забыл, что ли?

— Ах да, кино.

Сэм хмурится, а его подружка наливает мне чай.

— Может, просто позвонишь и спросишь, убивала она Филипа или нет? — предлагает сосед.

— Не надо! — волнуется Даника. — Она притворится и спрячет улики. Нужно придумать план.

— Ладно. Не верю я, что это сделала Лила. Думаю, она вполне способна кого-нибудь убить, даже наверняка. И Филипа ненавидела. Хотя Баррона ненавидела гораздо сильнее и, скорее всего, начала бы именно с него. Но… Знаю, звучит очень глупо, но она меня сильно любит. Настолько, что не станет причинять боль или делать что-то такое, за что я ее возненавижу.

Друзья переглядываются.

— Ты, конечно, парень хоть куда, — вежливо говорит Сэм, — но не настолько же.

— Нет же, — охаю я от досады. — Я не хвастаюсь. Ее прокляли, и поэтому она меня любит. Дошло наконец? Это ненастоящая привязанность, а значит, на нее вполне можно положиться.

Мой голос срывается. Я опускаю глаза.

Друзья молчат.

— Как ты мог? — К Данике возвращается дар речи. — Это же как изнасилование, только с эмоциями. Или даже настоящее изнасилование, если ты… Кассель, как ты мог?

— Я ничего не делал, — цежу каждое слово сквозь зубы; а еще друг называется, кем она меня считает? — Я не работал над Лилой. И не хотел… Я этого не хотел.

— Я должна ей рассказать, она должна знать.

— Даника, ты можешь помолчать хотя бы минуту? Я уже все ей рассказал. Думаешь, я кто? — Но на лице у Даники отчетливо читается, кем она меня считает. — Я сказал ей и пытался держаться подальше. Но это трудно, понимаешь? Что бы я ни делал — выходит только хуже.

— Так ты поэтому… — Сэм замолкает.

— Так странно себя вел с ней? Да.

— Но ты же не мастер эмоций? — опасливо спрашивает Даника.

Смотрит она уже вроде без отвращения. И на том спасибо, что выслушала, хотя все равно ужасно обидно — обвиняет меня в том, чего я как раз и не совершал.

— Нет. Конечно, нет.

Сэм оглядывается на дверь: там стоит белокурый мальчишка, малолетний мастер, которого приютила миссис Вассерман.

— Если не ты ее проклял?.. — шепчет Даника.

— Неважно, кто это сделал.

— Я все слышал, можете не шептаться. — Мальчонка, похоже, обиделся.

— Крис, не мешай нам, — оборачивается Даника.

— Просто хотел выпить газировки. — Он идет к холодильнику.

— Нужно что-то делать, — опять переходит на шепот девушка. — Какой-то мастер эмоций использует силу во зло. Мы не можем просто…

— Даника, — вмешивается Сэм. — Может, Кассель не хочет…

— Но мастера эмоций опасны.

— Ой, да молчала бы уж. — Крис стоит возле открытого холодильника с бутылкой в руке и, кажется, вот-вот запустит ею в кого-нибудь из нас. — Всегда так говоришь, будто ты лучше всех остальных.

— Не твое дело. Забирай газировку и проваливай, а то маму позову.

Мы с Сэмом смущенно переглядываемся — всегда неприятно становиться свидетелем чужой семейной ссоры.

— Да? Рассказала бы друзьям, что сама мастер эмоций. Думаешь, тогда они бы тебя стали слушать?

Время будто останавливается.

Даника в ужасе подняла руку, словно пытаясь заслониться от слов Криса. Мальчик явно говорит правду.

А значит, она все это время врала.

Сэм падает. Наверное, собирался встать и споткнулся. Табурет с грохотом опрокидывается на пол, а сосед врезается спиной в кухонный шкаф. Жуткое выражение лица: он больше не желает ее знать. Меня от этого взгляда передергивает — ведь я боюсь, что когда-нибудь он вот так посмотрит на меня.

Ставлю упавший стул на место, чтобы сделать хоть что-то.

— Нам пора. Кассель, пошли. Идем отсюда.

— Постой. — Даника подходит к Сэму и застывает в нерешительности, а потом оборачивается к Крису и кричит: — Как ты мог?

— Я не виноват, что ты врала, — запинается тот.

Парень сам в ужасе и хотел бы забрать свои слова обратно.

Сэм ковыляет к дверям.

— Я с ним поговорю, — обещаю я Данике.

— Ты тоже врал. — Она в отчаянии хватает меня за руку, так сильно, что я чувствую, как ее ногти впиваются в кожу сквозь рукав рубашки, сквозь кожаные перчатки. — Ты ему врал все время, почему тебе можно, а мне нельзя?

Скидываю ее руку, стараясь не показать, насколько меня задели эти слова. Прямо сейчас я не очень к ней расположен. До сегодняшнего дня и не подозревал, насколько мало она мне доверяет. Единственный знакомый мне мастер эмоций — мама, если Даника хоть чуточку на нее похожа, то и мне не следует ей доверять.

— Я же сказал, поговорю с ним. Сделаю, что смогу.

«Кадиллак» по-прежнему припаркован возле дома, но Сэма нигде не видно — ни в саду, ни во дворе у соседей возле бассейна, ни на улице. Вдруг дверца катафалка открывается: он лежит на спине на заднем сиденье.

— Залезай. Все девчонки дуры.

— Ты что делаешь?

Забираюсь к нему. Немного жутковато. Крыша машины изнутри обтянута серой тканью, сквозь затемненные окна почти ничего не видно.

— Думаю.

— О Данике? — Глупый вопрос, и так все понятно.

— Теперь ясно, почему она не хотела проходить тест. — Голос у него злой.

— Она боялась.

— А ты знал про ее способности? Только честно.

— Нет. То есть сначала подозревал, пока мы не познакомились поближе. Из-за всей этой суеты с «Колдунами». Но потом решил, что Данике просто хочется быть мастером. Как мне самому раньше. Пойми, очень страшно…

— Я не обязан ничего понимать.

До меня наконец доходит, на что похож «Кадиллак» изнутри — на багажник машины Антона. Как тогда, когда я ехал вместе с трупами, завернутыми в мешки для мусора. Хорошо помню тот запах. Нет, надо сосредоточиться на настоящем.

— Ты ей не безразличен. А когда кто-нибудь не безразличен, еще труднее…

— Я тебя никогда не спрашивал, какой ты мастер. — Сэм выплевывает слова, одно за другим.

— Нет, не спрашивал. И я очень тебе благодарен.

— А если бы спросил… Если бы спросил, ты бы рассказал?

— Надеюсь, что да.

Больше он ничего не говорит. Мы молча лежим на заднем сиденье катафалка, как два трупа.

ГЛАВА 11

Нельзя же вечно торчать возле дома Вассерманов. Едем к Сэму, утаскиваем из запасов его отца упаковку пива и распиваем его в гараже, сидя на старом темно-красном диване. Там еще стоит ударная установка — старшая сестра Сэма играла в группе.

— А где она сейчас? — Я отправляю в рот горсть арахиса в кунжуте (нашли пакетик рядом с пивом); орешки хрустят на зубах.

— В колледже Брин-Мар в Филадельфии. — Сосед громко рыгает. — Родители бесятся, потому что у нее девушка вся в татуировках.

— Да ну?

— А что? — ухмыляется он. — Думаешь, в нашей семье все насквозь правильные?

— Конечно, правильные, в таком-то навороченном колледже.

Сэм бросает в меня пыльной подушкой, но я отбиваюсь локтем, и она летит на бетонный пол.

— У тебя самого брат в Принстоне учился.

— Туше, — отпиваю еще немного теплого пива. — Устроим дуэль? У кого больше прав опорочить имя любимого родственника?

— А знаешь, — Сэм внезапно становится серьезным, — я вообще-то весь первый год, как нас поселили в одну комнату, думал, что ты меня убьешь.

От смеха чуть не выплевываю пиво.

— Да нет, с тобой жить — это как… Как постоянно заряженный пистолет. Ты похож на леопарда, который притворяется домашним котом.

Смеюсь еще громче.

— Да ну тебя, не смейся. Ведешь себя вроде как обычные люди, но ведь леопарды тоже пьют молоко и играют, совсем как кошки. Но ты совершенно другой. Отвлечешься на минуту, а ты уже точишь когти или, не знаю, антилопу загрыз.

— Да уж.

Сравнение нелепое, но мне уже не до смеха. Я-то думал, что неплохо маскируюсь в школе, а судя по словам Сэма — притворщик из меня совсем никудышный.

— И Одри тоже. — Сосед тычет в меня пальцем; уже порядком набрался и не успокоится, пока не выложит свою теорию во всех подробностях. — Вы встречались, и ты вел себя так, словно она с тобой именно из-за этого — потому что ты умело притворяешься хорошим парнем.

— А я и есть хороший парень.

Во всяком случае, стараюсь им стать.

— Да ну, — фыркает Сэм. — Ты ее пугал, именно поэтому и нравился. А потом она испугалась слишком сильно.

— Да ладно, давай серьезно. Я ведь никогда ничего…

— А я и так серьезнее некуда. Всем известно — ты опасен.

— Прекрати. — Хватаю еще одну подушку и утыкаюсь в нее лицом.

— Кассель?

— Ты травмировал мою нежную психику. Больше не надо…

— Какой ты мастер? — В глазах у соседа пьяное доброжелательное любопытство.

Замолкаю на полуслове. Что сказать? Время замирает, мы застыли, как мухи в янтаре.

— Ладно, неважно, можешь не говорить.

Я знаю о его догадках: Сэм считает меня мастером смерти. Наверное, даже думает, я кого-нибудь убил. Сосед у меня совсем неглупый малый, раз догадался раньше меня самого, что я по-настоящему опасен. А значит, и про мое участие в убийстве одного из тех людей, из досье, тоже вычислил. Скажу, что мастер смерти — поверит и будет считать меня настоящим, честным другом.

Ладони потеют от напряжения.

Я и хочу быть настоящим, честным другом.

— Трансформация, — собственный голос больше похож на хриплое карканье.

Сэм резко выпрямляется. От былого веселья не осталось и следа.

— Что?

— Видишь? Натренировался говорить правду, — стараюсь казаться легкомысленным, а самого всего скрутило, вывернуло наизнанку.

— Ты с ума сошел? Не надо было мне говорить! Никому не надо говорить! Погоди, то есть действительно?..

Киваю.

— Ух ты! — К Сэму наконец возвращается дар речи, и он опасливо продолжает: — Ты же можешь создавать лучшие в мире спецэффекты. Монстры. Рога. Клыки. Настоящие, не накладные.

Мои губы невольно расплываются в улыбке: никогда не задумывался, что могу со своим талантом делать что-нибудь нестрашное, безопасное.

— А такие проклятия накладываются навсегда?

— Да, — вспоминаю про Лилу и Янссена. — Ну, я могу потом вернуть как было. В основном.

Сосед оценивающе меня рассматривает.

— Так ты можешь оставаться вечно молодым?

— Теоретически. Но тогда в мире было бы полно мастеров трансформации, поэтому вряд ли.

Ох, сколького же я не знаю о своем даре, о правилах и ограничениях — даже думать не хочется.

— А сделать себе огромный… ну, ты понимаешь, о чем я? — Сэм, откинувшись в кресле, обеими руками показывает себе на штаны. — Ну, гигантский такой.

— Издеваешься, да? Так тебе это интересно?

— У меня-то как раз все в порядке с приоритетами, а вот ты не желаешь правильно ставить вопрос.

— Впрочем, как всегда.

В кладовке мы находим пыльную бутылку рома и приканчиваем ее.

Просыпаюсь в воскресенье днем. Кто-то звонит в дверь. Как я вчера домой добрался? Не помню, пешком, наверное. Во рту — неприятный привкус, волосы наверняка торчат в разные стороны. Безуспешно приглаживаю их рукой, спускаясь по лестнице.

Кто там, интересно? Наверное, посылку принесли. Или бродячие проповедники, или школьники продают печенье. Что-нибудь в этом роде. Может, федералы. Но уж Захарова я точно никак не ждал. Стоит возле заднего входа, свеженький, как новая поддельная купюра. Открываю дверь.

— Здравствуйте. — Наверное, у меня изо рта сейчас смердит.

— Есть планы на вечер? — Он старательно не замечает, что я только что проснулся. — Хотел тебя кое-куда пригласить.

Позади топчется громила в длинном черном пальто. На шее — татуировка в виде черепа, как раз над ожерельем из шрамов.

— Нет, никаких планов. Подождете минутку?

— Да, иди оденься. Позавтракаешь по дороге.

Поднимаюсь в спальню, дверь оставляю открытой — пускай ждет меня на кухне, если ему так хочется.

Забираюсь в душ, горячая вода иголками впивается в шею. Как же странно — Захаров внизу ждет меня. Я уже почти полностью проснулся. Нет, очень странно, как-то неправдоподобно.

Через пятнадцать минут спускаюсь на первый этаж, на ходу жуя аспирин. На мне черные джинсы, свитер и кожаная куртка. Глава клана преспокойно сидит в моей кухне и барабанит пальцами по столу.

— Готов. А куда мы?

Он встает и приподнимает седые брови в притворном удивлении:

— Как куда — в машину.

Во дворе стоит блестящий черный «Кадиллак», за рулем мой давнишний знакомец Стенли. Парень с черепом усаживается на переднее сиденье. Захаров машет рукой, и я поспешно забираюсь на заднее, с удивлением обнаружив там пластиковый стаканчик с дымящимся кофе и бумажный пакет с булочкой и бутербродом из фастфуда.

— Привет, пацан.

— Привет, Стенли. Как дела у домашних?

— Превосходно.

Захаров садится рядом, и матовая перегородка между передним и задним сиденьями тут же поднимается. «Кадиллак» выезжает на дорогу.

— Я так понимаю, вы с моей дочерью в пятницу вместе провели вечер?

— Надеюсь, ей понравилось, — приходится говорить с набитым ртом.

Интересно, а он часом не прознал про мамино проклятие? Тогда очень мило с его стороны — позволить мне перед смертью вымыться и поесть. Но Захаров лишь улыбается.

— А за день до того ты пообщался с федеральными агентами.

— Да, — приходится притворяться испуганным, чтобы он не увидел, что я на самом деле выдохнул от облегчения. — Они в школу приходили. Расспрашивали про Филипа.

— А что с Филипом?

— Брат заключил сделку, — врать бессмысленно, Филип мертв, вреда ему уже не будет, но все равно я чувствую укол совести. — Сказали, что он стал их осведомителем, а потом его убили.

— Понятно.

— Хотят, чтоб я помог найти убийцу, — на мгновение замолкаю. — По крайней мере, так они сказали.

— Но ты думаешь, врут.

— Не знаю, — задумчиво отпиваю кофе. — Понятно одно — они законченные придурки.

— Как их зовут? — смеется Захаров.

— Джонс и Хант.

Как же приятно выпить кофе и чего-нибудь съесть. Мне уже гораздо лучше. Какие удобные кожаные сиденья. Хорошо бы, конечно, еще знать, куда мы едем, но пока и так сойдет.

— А, мастера удачи.

— Я думал, они мастеров ненавидят.

— Вполне возможно. Но при этом сами мастера. Агенты, которые имеют дело с нашим братом, в основном волшебники.

«С нашим братом», видимо, означает «с людьми из преступных кланов Восточного побережья». Вроде его клана.

— Ясно.

— А ты не знал? — Он улыбается, похоже, доволен, что сумел меня удивить.

Качаю головой.

— Они ведь угрожали, что прижмут твою мать? Я их методы знаю. — Захаров кивает, словно давая мне понять «хочешь — отвечай, не хочешь — не отвечай». — Могу помочь стряхнуть их с хвоста.

Пожимаю плечами.

— Конечно, ты еще не решил. Я, наверное, слишком сильно давил на тебя на похоронах Филипа. Во всяком случае, Лила так думает.

— Лила?

— Когда-нибудь она возглавит клан, — он улыбается почти с гордостью. — Мужчины будут идти ради нее на смерть. Убивать ради нее.

Киваю. Конечно, Лила же его дочь. Только когда он говорит об этом вслух — неприятная правда становится очень уж очевидной. Будущее наступит уже скоро, чересчур скоро. Машина резко сворачивает.

— Но некоторые не захотят подчиняться женщине. Особенно женщине, которую так хорошо знают.

Заезжаем в гараж и паркуемся.

— Надеюсь, вы не меня имеете в виду.

Щелкают замки на дверях.

— Да, я тоже надеюсь.

Гараж не достроен: на голом бетоне даже нет привычной разметки. У владельца, наверное, закончились деньги прямо в процессе работ.

Так что помощи тут не дозовешься.

Выходим. Иду вслед за Стенли и Захаровым, а громила с татуировкой замыкает шествие. Когда я принимаюсь озираться, он легонько подталкивает меня в спину затянутой в перчатку рукой.

Гараж новый, а здание, которое к нему примыкает, наоборот — старое. На табличке значится: «Таллингтонская фабрика по изготовлению ниток и иголок». Тут уже давно никто не работает: окна заколочены, а доски заросли толстым слоем жирной черной грязи. Кто-то, наверное, решил перестроить ее в жилой дом, как раз перед последним экономическим кризисом.

Гоню прочь непрошеные мысли — меня же не убивать сюда привезли? Дедушка рассказывал: привозят тебя обычно куда-нибудь такие все дружелюбные, а потом бах — пуля в затылок.

Засовываю руку в карман и принимаюсь незаметно стягивать перчатку. Сердце колотится, как бешеное.

Подходим к лестнице, Стенли немного отстал, Захаров жестом приглашает меня подниматься первым.

— Лучше вы, я-то не знаю, куда идти.

— Осторожничаешь? — смеется он и поднимается сам.

За ним Стенли и громила, я оказываюсь позади. Снял-таки перчатку, сжимаю ее в кулаке.

На втором этаже коридор, освещенный мигающими лампами дневного света. Некоторые перегорели. Передо мной маячит спина громилы. Подходим к большой железной двери.

— Надень. — Захаров достает из кармана пальто черную лыжную маску.

Страшно неудобно натягивать ее на голову одной рукой. Они, наверное, заметили, что вторую я держу в кармане, но молчат.

Стенли стучит, три раза.

Дверь распахивает какой-то незнакомец. Лет ему около сорока. В грязных джинсах, голый по пояс, высокий и худой, со впалой грудью и весь в татуировках: скелеты, отрубающие головы обнаженным женщинам, черти с раздвоенными языками, надписи на кириллице. Татуировки выполнены черными чернилами, и рука у мастера дрожала — любительские; наверняка в тюрьме делали. На лицо падают длинные засаленные пряди. Одно ухо почернело — совсем как дедушкины пальцы. Он здесь не первый день: на полу стоит койка, застеленная грязным одеялом, посередине комнаты стол, сооруженный из строительных козел и куска фанеры, на нем валяются коробки из-под пиццы, почти пустая бутылка водки и завернутые в фольгу остатки пельменей.

Он с вожделением смотрит на меня, потом на Захарова и спрашивает, презрительно сплюнув на пол:

— Это он?

— Полегче. — Стенли встает между нами, второй телохранитель прислонился к дверному косяку и чуть напрягся, словно приготовился действовать в случае чего.

— Ты поменяешь ему лицо, — отвечает на мой вопросительный взгляд Захаров так спокойно, словно речь идет о погоде. — В память о прошлом. Ты мне кое-что должен.

— Сделай из меня красавчика. — От мужчины разит застарелым потом и рвотой, он подходит ближе, но Стенли все еще преграждает ему путь. — Хочу выглядеть как кинозвезда.

— Ладно, — вытаскиваю из кармана руку. Без перчатки. Кожу холодит сквозняк. Зачем-то потираю пальцы.

Мужчина отпрыгивает, Стенли оборачивается и тоже пятится. Голые руки — штука опасная.

— А ты мне правду сказал? Ты ведь не хочешь от меня избавиться? Или стереть мне память, чтобы я имя собственное забыл?

— Зачем тогда тащить сюда мальчишку? — спрашивает Захаров.

Но татуированного мастера смерти он, похоже, не убедил — тот показывает пальцем на мою шею:

— Покажи шрамы.

— У меня их нет. — Я оттягиваю вниз воротник свитера.

— Нет времени на бессмысленные споры, — сердится Захаров. — Эмиль, сядь. Я человек занятой и лично бы не приехал тебя убивать. И я не рискую понапрасну.

Эмиль вроде успокоился — садится на проржавевший складной стул и смотрит, не отрываясь, на мою руку.

— Зачем это? — спрашиваю я у Захарова.

— Потом все объясню. А сейчас делай, как я прошу.

Стенли бросает на меня злобный взгляд: глава клана никого и ни о чем не должен просить. Магический дар и плохие возможности — а у меня разве есть выбор?

Дотрагиваюсь до грязной шеи Эмиля, тот широко распахивает глаза. Сердце громко стучит и у меня, и у него.

Здесь требуется точность и тонкая работа — никогда таких трансформаций не делал. Закрываю глаза и смотрю на мужчину своим странным вторым зрением — он становится податливым и тягучим. Внезапно накатывает волна паники — не помню подробно ни одного мужского лица. Только женщины-актрисы. В голове сплошная расплывчатая круговерть из полузнакомых глаз, носов. На ум приходит лишь Стив Броди, который играл доктора Вэнса во «Вторжении гигантских пауков».

Превращаю Эмиля и открываю глаза. Я, похоже, приноровился к своим способностям: из него получился вполне сносный красавчик а-ля семидесятые. Исчезли шрамы и татуировки. Ухо целое. Стенли изумленно вздыхает. Эмиль дотрагивается до собственного лица и открывает рот от удивления.

Захаров улыбается очень жадной улыбкой.

Потом колени у меня подкашиваются, и я падаю на пол. Тело изменяется и содрогается в судорогах, пальцы превращаются в железные гвозди, кожа сползает, словно со змеи. Слышу собственный вопль, или это стон?

— Что с ним такое? — кричит Эмиль.

— Отдача, — поясняет Захаров. — Потеснитесь, ему нужно побольше места.

Кто-то отодвигает в сторону стол. Я бьюсь на полу.

— Он не откусит себе язык? — интересуется Стенли. — Как-то странно. Он же себе устроит сотрясение мозга. Надо хоть под голову что-нибудь подложить.

— Под какую именно?

Я уже не понимаю, кто это говорит. Эмиль? Громила с татуировками?

Больно. Как же мне больно. Жуткой бесформенной волной накатывает чернота, обрушивается, и я тону, проваливаюсь куда-то в темное забытье без сновидений.

Открываю глаза. Я лежу на койке, завернутый в вонючее одеяло, за столом сидят Стенли и Захаров и играют в карты. Ни громилы, ни новоявленного Стива Броди не видно. В окно сквозь щели между досками пробивается свет — значит, еще день. Я же не мог надолго отключиться.

— Смотрите-ка, — Стенли заметил мое копошение. — Пацан очнулся.

— Кассель, ты молодец, — Захаров разворачивается ко мне. — Хочешь еще поспать?

— Нет.

Заставляю себя встать. Ощущение — как после долгой болезни. Лыжной маски на лице нет — сняли, наверное, пока я спал.

— А поесть?

Снова качаю головой. Слегка подташнивает, такое впечатление, что желудок все еще не на своем месте. Какая уж тут еда.

— Скоро захочешь. — Отец Лилы говорит очень уверенно, что тут возразишь? Да и я слишком устал, чтобы спорить.

Стенли помогает мне подняться и поддерживает по пути к машине.

Я, наверное, снова заснул, прислонившись лбом к окну — на стекле остались следы слюны. Захаров, улыбаясь, трясет меня за плечо:

— Пора вставать.

Тяжело вздыхаю, все тело онемело, но вроде уже не болит.

В полумраке машины на фоне темных кожаных сидений его седые волосы словно сияют серебристым светом.

— Дай руки.

Протягиваю ему ладони, на одной — перчатка.

Он снимает ее и берет мои голые руки в свои. Я чувствую себя уязвимым, хотя это он в перчатках, а я без.

— Этими самыми руками ты будешь творить будущее. Твори так, чтобы тебе захотелось в нем жить.

Громко сглатываю. О чем он говорит? Захаров отпускает меня, и я, стараясь не смотреть ему в глаза, выуживаю из кармана вторую перчатку.

Спустя минуту Стенли распахивает дверцу машины. Мы на Манхэттене — над головой нависают небоскребы, несутся куда-то автомобили. Пахнет выхлопными газами и жареным арахисом.

Вываливаюсь на улицу, прищурившись спросонья. Домой не отвезли, значит, еще чего-то хотят.

— Слушайте, я не могу. Не могу опять. Только не сегодня.

— Я просто хотел тебя ужином накормить, — смеется Захаров. — Лила мне не простит, если я отправлю тебя домой голодного.

Удивительно. Я, видимо, выглядел совсем паршиво, там, на фабрике, раз он решил потратить на меня свое драгоценное время.

— Пошли.

Перед нами большая бронзовая дверь с барельефом, изображающим медведя на задних лапах. Никакой таблички или вывески. Что там, интересно? На ресторан не похоже. Оглядываюсь на Стенли, но тот уже уселся обратно в «Кадиллак».

Маленькая прихожая, увешанная зеркалами, лифт с сияющими латунными дверцами, из мебели — только черная с золотом скамейка, не видно ни звонка, ни переговорного устройства. Захаров достает из кармана ключи, вставляет один в гладкую панель и поворачивает. Лифт открывается.

Внутри все обшито деревом, сверху — экран, на котором крутят какое-то черно-белое кино, без звука. Не видел этого фильма. Кнопок никто не нажимал, но двери закрылись, и лифт едет.

— Что это за место?

— Один клуб. Для частных лиц.

Киваю, хотя ни малейшего представления не имею, что он этим хотел сказать.

Двери открываются. Выходим в огромный зал. Действительно огромный — можно подумать, мы уже и не в Нью-Йорке вовсе. На мраморном полу лежит необъятный ковер, в креслах с высокими спинками группками по два и по четыре расположились какие-то люди. Уходящий в вышину потолок украшен замысловатой лепкой. Вдоль ближайшей стены протянулась барная стойка — деревянные панели, сверкающая мраморная столешница. На полке выстроились в ряд массивные кувшины, в них плавают кусочки фруктов, лимоны, розовые лепестки, дольки чеснока, имбирь. По залу неслышно расхаживают наряженные в униформу официанты и разносят напитки.

— Ух ты!

Захаров ухмыляется, точно как Лила — от такой улыбки обычно делается не по себе.

К нам подходит одетый в черный костюм старик со впалыми щеками:

— Добро пожаловать, мистер Захаров. Позвольте ваше пальто? Мы можем одолжить вашему спутнику пиджак.

В мою сторону и не смотрит. Наверное, сюда не принято приходить в кожаных куртках.

— Не надо. Мы выпьем и поужинаем. Пришлите, пожалуйста, официанта в синюю комнату.

— Конечно, сэр.

Будто дворецкий из какого-нибудь фильма.

— Пошли.

За двойными дверями — маленькая библиотека. Там сидят и смеются двое бородачей. Один курит трубку, а у второго на коленях — девица в неимоверно коротком красном платье, она держит перед собой чайную ложечку и занюхивает с нее кокаин.

В ответ на мой изумленный взгляд Захаров напоминает:

— Для частных лиц.

Ну да.

Следующая комната еще меньше. Там горит камин и никого нет. Двери только одни — те, через которые мы вошли. Повинуясь кивку Захарова, усаживаюсь в мягкое кожаное кресло. Перед креслом стоит низкий столик. С потолка свисает хрустальная люстра, и от нее по стенам разбегаются радужные зайчики.

Появляется официант. Он окидывает меня скептическим взглядом и поворачивается к Захарову:

— Что изволите пить?

— Мне Лафройг для начала, с кубиком льда, пожалуйста, а мистер Шарп будет…

— Газированную воду, — мямлю я.

— Конечно, сэр.

— Потом принесите блины, три унции иранской осетровой икры, мелко порубленное яйцо и лук, побольше лука. Потом мы оба выпьем по рюмке водки — «Империя», охлажденная. Потом палтус под горчичным соусом, тем самым коронным соусом шеф-повара. И наконец, два фирменных pain d’amandes. Кассель, ты не против? Тебе подходит такое меню?

Никогда не пробовал почти ничего из вышеперечисленного, но признаваться не хочется. Киваю.

— Все превосходно.

Официант, избегая смотреть в мою сторону, уходит.

— Ты что-то нервничаешь. — Верно, но можно было этого и не говорить. — Я думал, в Уоллингфорде вас готовят к светской жизни.

— Они вряд ли рассчитывали, что у меня будет такая светская жизнь.

— Но ты можешь сделать ее такой, Кассель, — улыбается Захаров. — Твой дар сродни этому клубу, и из-за него ты тоже нервничаешь. Небольшой перебор получается?

— В смысле?

— Можно мечтать, как потратишь миллион долларов, но о миллиарде мечтать уже не так приятно. Слишком много возможностей. Дом, который хотел купить, кажется маленьким. Путешествие, в которое хотел поехать, — дешевкой. Собирался отправиться на остров, а теперь подумываешь — не приобрести ли его. Кассель, я помню, ты мечтал стать одним из нас. А теперь ты лучший из нас.

Не отрываясь, смотрю на огонь в камине, поворачиваюсь, только когда официант приносит напитки.

Захаров поднимает бокал с виски и молча крутит его в руке, любуясь переливающейся янтарной жидкостью.

— Помнишь, как тебя выкинули с Лилиного дня рождения из-за драки с ее одноклассником? — Он коротко и отрывисто смеется. — Ты хорошенько приложил его головой о раковину. Было столько крови.

Невольно дотрагиваюсь пальцами до мочки уха и улыбаюсь через силу. После поступления в Уоллингфорд сережку пришлось снять, дырка почти заросла, но я до сих пор помню, как она приложила к уху кубик льда, помню раскаленную иглу и ее теплое дыхание на своей шее. Ерзаю в кресле.

— Мне следовало еще тогда обратить на тебя внимание. — Приятная, конечно, лесть, но он врет. — Ты знаешь, я хочу, чтобы ты на меня работал. Но у тебя есть некоторые сомнения. Давай их разрешим.

Официант приносит первое блюдо. Крошечные жемчужинки икринок лопаются во рту, оставляя на языке соленый морской привкус.

Захаров с видом истинного джентльмена намазывает блины французской сгиmе fraiche и посыпает сверху рубленым яйцом. Только вот рукав сшитого на заказ костюма слегка оттопыривается там, где спрятана кобура с пистолетом. Вряд ли разумно ему рассказывать о своих нравственных метаниях. Но что-то же нужно сказать.

— А как работал дедушка? Вы ведь давно его знаете?

— Твой дед — выходец из другой эпохи, — улыбается он. — Мастера из поколения его родителей считали себя хорошими, добропорядочными людьми и магию воспринимали как дар. А Дези уже с рождения оказался преступником. Когда он родился? Спустя лет десять после введения запрета. Выбора у него не было.

— Тогда их и стали называть мастерами, появилось выражение «поработать над кем-то», — вспоминаю я рассказ миссис Вассерман.

— Да. А до запрета говорили «ворожить». Твоего деда зачали в рабочем лагере для мастеров, ты знал? Он вырос упрямым и несгибаемым, как и мой отец. Им просто-напросто пришлось. Против них ополчилась вся страна. Мой дедушка, Виктор, отвечал в лагере за питание, распределял еду. Изо всех сил старался растянуть на всех скудный паек, торговался с охраной, собрал перегонный куб и выменивал самогон на продукты. Так и появились первые кланы. Дедушка говорил, что так мы могли друг друга защитить. Мы всегда помним, откуда вышли, и неважно, сколько у тебя денег и власти.

Официант расставляет на столике тарелки. Захаров заказывает Pierre Morey Meursault 2005 года, и ему тут же приносят чуть запотевший бокал бледно-лимонного вина.

— Мне было двадцать, я учился на втором курсе Колумбийского университета. Шел конец семидесятых, и мне казалось, что мир изменился. В кино показывали первый фильм про Супермена, по радио крутили Донну Саммер, отца я считал старомодным чудаком. На нашем курсе была девушка по имени Дженни Тальбот. Не мастер, но для меня это не имело значения.

На тарелках стынет рыба. Захаров снимает перчатку и показывает руку, испещренную красно-коричневыми продолговатыми шрамами.

— На вечеринке меня окружили трое парней, зажали в угол и заставили положить руку на включенную конфорку электрической плиты. Раскаленная спираль прожгла перчатку и впечаталась мне в ладонь, вместе с обрывками обгоревшей ткани. Будто кожу содрали живьем, до самых костей. Они велели держаться от Дженни подальше. Сказали, такая отвратительная тварь, как я, не должна до нее дотрагиваться.

Старик медленно отпивает вино, а потом вонзает вилку в палтус. Перчатку обратно так и не надел.

— В больнице меня навестил Дези. Попросил Еву, мою сестру, на минуточку выйти в коридор и, когда мы остались наедине, велел рассказать, что случилось. Было стыдно, но я все рассказал. Дези Сингер ведь был верен моему отцу. Он выслушал, а потом поинтересовался: «Что мне с ними сделать?»

— Он их убил?

— Я его попросил. — Захаров прожевывает кусочек рыбы и медленно глотает. — Когда медсестра меняла повязку, когда они щипцами вытаскивали из ладони кусочки обгоревшей материи — я мечтал о том, как эти мерзавцы подохнут. Так и сказал твоему деду. Тогда он спросил про девушку.

— Девушку?

— Да, я тоже переспросил, таким же удивленным голосом. Дези рассмеялся и заявил, что моих обидчиков кто-то надоумил. Специально раззадорил. Может, ей нравилось, когда из-за нее дрались мальчики. Сингер утверждал, что Дженни решила меня бросить, выкинуть на помойку, как старый башмак. И ей было гораздо выгоднее выставить себя жертвой и избавиться от репутации девчонки, которая путается с мастерами. Твой дед правильно обо всем догадался. Она ни разу меня не навестила, а когда Дези наконец нанес визит тем парням, то обнаружил ее в койке у одного из них.

Захаров замолкает, сосредоточившись на еде. Я тоже молча жую. Рыба просто восхитительная — нежная, с приятным привкусом лимона и укропа. Не очень понимаю, как реагировать на его историю.

— Что с ней стало?

Вилка Захарова замирает на полпути ко рту.

— А сам как думаешь?

— Да. Понятно.

— Когда мой дедушка говорил, что мы должны защищать друг друга, — улыбается он, — я считал его слова старческими разглагольствованиями, сентиментальностью. Но когда то же самое сказал мне Дези, тогда в больнице, я наконец понял. Они нас ненавидят. Улыбаются нам, иногда спят с нами, но все равно ненавидят.

Дверь открывается. Два официанта вносят кофе и десерт.

— А тебя они будут ненавидеть сильнее всех.

Меня пробирает холодный озноб, хотя в комнате тепло.

Поздно вечером Стенли высаживает меня около дома. До вечерней проверки в Уоллингфорде остается всего минут двадцать, а надо еще вещи собрать и доехать туда.

— Постарайся не влипать в неприятности, — напутствует меня на прощание Стенли.

Открываю дверь и бегу в комнату — за рюкзаком и вещами. Ключи вроде в сумке лежали, где же они? Шарю за диванными подушками, заглядываю под сам диван. Наконец, ключи обнаруживаются в столовой, среди каких-то конвертов.

Уже на пороге вспоминаю про сломанную машину. А я вообще забрал у Сэма предохранители и аккумулятор? В панике мчусь наверх, в спальню. Там, конечно, ни аккумулятора, ни предохранителей. Медленно возвращаюсь на кухню, внимательно осматривая все по пути, — я же так вчера, наверное, шел? Дверца шкафа в коридоре чуть приоткрыта. О, чудо — там вместе с пустой банкой из-под пива обнаруживаются и запчасти. Еще там валяется какой-то плащ; видимо, я спьяну скинул его с вешалки. Вешаю его назад, и вдруг что-то с громким стуком выпадает на пол.

Пистолет. Серебристо-черный «Смит-и-Вессон». Смотрю на него и не могу поверить собственным глазам. Не игрушка, настоящий. Потом встряхиваю злосчастный плащ. Большой и черный, совсем как на том видео.

Значит, из этого пистолета застрелили моего брата.

Осторожно засовываю оружие и улику подальше в шкаф.

Когда, интересно, она решила его убить? Наверное, уже после Атлантик-Сити, ведь не могла же она тогда знать о его сделке с федералами. Видимо, пришла к нему в квартиру и увидела бумаги. Нет, брат не мог так сглупить. Увидела, как с ним беседуют Хант и Джонс? Фэбээровцы — про них же все понятно с первого взгляда.

Но убивать за такое? Зачем?

Дом принадлежит моей матери, и плащ висит в ее шкафу, а значит — это ее плащ.

И пистолет тоже.

ГЛАВА 12

В понедельник утром встречаю Лилу по пути на французский. Девушка смотрит на меня с обожанием и улыбается. Мне страшно не нравится, что она так от меня зависит, но к отвращению примешивается и мерзкое удовлетворение: ведь Лила думает только обо мне. Нехорошо, нужно держать чувства под контролем.

— Ты была в квартире Филипа?

Она неуверенно открывает рот — наверняка сейчас что-нибудь соврет.

— Я нашел твою сигарету.

— Где?

Лила обнимает себя за плечи, словно пытаясь защититься от вопросов.

— А ты как думаешь? В пепельнице.

Мрачнеет. Надо срочно менять стратегию. Девушка закрылась от меня, как будто в доме заперли все окна и двери — не войдешь.

— Скажи, что это не твоя сигарета, и я поверю.

Черта с два поверю, точно ее «Житан». Но в запертый дом попасть проще всего, если тебя впустят через парадную дверь.

— Мне надо на урок. Встретимся на улице во время обеденного перерыва.

Мчусь на свой французский. Мы переводим отрывок из Бальзака: «La puissance ne consiste pas a frapper fort ou souvent, mais a frapper juste».

«Главное — не в силе или частоте, но в меткости».[3]

Лила ждет меня возле столовой. Короткие светлые волосы сияют на солнце, как нимб. При ходьбе юбка чуть задирается, открывая краешек белых чулок. Я старательно отвожу глаза.

— Привет.

— Сам ты привет.

Она улыбается своей сумасшедшей голодной улыбкой. Все обдумала, собралась и определилась, что рассказать, а о чем умолчать. Засовываю руки в перчатках поглубже в карманы.

— Итак. Не знал, что ты все еще куришь.

— Давай прогуляемся.

Мы, не торопясь, идем по направлению к библиотеке.

— Летом начала. Курить. Не хотела, но в компании отца все вечно курят. И руки надо чем-то занять.

— Понятно.

— Трудно бросить. Даже здесь, в Уоллингфорде. Я обычно беру рулон бумажных полотенец, засовываю туда такие одноразовые тряпочки для протирки пыли и выдыхаю в них дым. А потом по сто раз чищу зубы.

— Для легких вредно.

— Я курю, только когда сильно волнуюсь.

— Например, в квартире убитого?

Лила торопливо кивает, смотрит на меня странным взглядом.

— Вроде того. У него дома было кое-что, и я не хотела, чтобы этот предмет нашли. Труп.

— Труп?

— Один из тех, кого ты… превратил. Я знаю, существуют способы проверить — настоящий амулет или поддельный. Так что полиция или федералы наверняка могут определить и заколдованный предмет. Я волновалась за тебя.

— Почему же ничего не сказала?

— Идиот, я хотела, чтоб ты меня полюбил. — Глаза у Лилы так и горят. — Думала сделать для тебя что-нибудь по-настоящему важное. Кассель, я собиралась тебя спасти и тем самым завоевать. Понял теперь? Господи, как это все ужасно.

Я молчу, не понимая, почему она так разозлилась, а потом до меня доходит — ей же стыдно.

— Но благодарность и любовь — разные вещи.

— Мне ли не знать, я сама тебе благодарна и терпеть этого не могу.

— Ты же больше ничего такого для меня не делала? — спрашиваю я сурово. — Брата не убивала, например?

— Нет!

— У тебя были причины.

Вспоминаю тот разговор — на кухне у Даники.

— Я рада, что он мертв, ну и что? И я не отдавала никаких приказов, если ты об этом. Агенты, да? Фэбээровцы тебе сказали, что я убила Филипа?

Вид у меня, наверное, очень нелепый, потому что она смеется.

— Забыл, что мы в одной школе учимся? Всем уже известно, как тебя в наручниках затолкали на заднее сиденье черной машины какие-то бугаи в костюмах и темных очках.

— И каковы версии?

— Ходят слухи, что ты крыса. Но никто ни в чем пока не уверен.

Я испускаю жалостливый стон.

— Сам не знаю, чего этим бугаям от меня надо было. Прости, что донимал тебя с сигаретой. Просто я должен был узнать правду.

— Ты пользуешься популярностью. Всем подавай Касселя.

Оглядываюсь вокруг — библиотека осталась позади, а мы уже почти зашли в лесочек за школой. Разворачиваемся и тихо идем назад, поглощенные каждый своими мыслями.

Мне так хочется взять ее за руку, но я сдерживаюсь. Получится нечестно — она ведь не сможет отказать.

Сэм останавливает меня в коридоре перед уроком физики.

— Слыхал? Грег Хармсфорд съехал с катушек и раздолбал собственный ноутбук.

— Когда? За обедом?

— Вчера ночью. В общежитии все проснулись от страшного шума, когда он топил его в раковине. Монитор весь в трещинах — словно он по нему колотил. У парня серьезные психологические проблемы.

Сэм не выдерживает и заливается смехом. Я ухмыляюсь.

— Утверждает, что все это натворил во сне. Плагиатор — передирает твою историю. Все видели — у него глаза были открыты.

Улыбка сползает с моего лица.

— Так Грег ходил во сне?

— Притворялся.

А что, интересно, делала Лила, пока я с ее отцом разъезжал на черном «Кадиллаке»? Представляю, как она вошла в комнату Хармсфорда, как он сам ее впустил, как девушка медленно сняла перчатку и погладила его по затылку.

Сэм говорит еще что-то.

Но тут, слава богу, звенит звонок, и я убегаю на урок. Йонадаб сегодня рассказывает про инерцию, о том, как трудно бывает остановить механизм, если он уже запущен.

После урока Даника выбегает из кабинета физики и встает под дверью класса, где у Сэма только что закончился урок. По ее отчаянному виду все ясно — он с ней не разговаривает.

— Пожалуйста, — умоляет девушка, прижав к груди учебники, но сосед целеустремленно проходит мимо.

Глаза у Даники красные и заплаканные.

— Все будет хорошо, — утешаю я ее, хотя совсем не уверен в своих словах, просто так принято говорить.

— Наверное, мне следовало это предвидеть, — вздыхает она, убирая с лица фиолетовую косичку. — Мама рассказывала, что многие хотят общаться с мастерами, но мало кто готов вступать в отношения. А я думала, Сэм не такой.

У меня бурчит в желудке — обед-то я пропустил.

— Нет, не думала. Иначе бы не стала врать.

— Но я же оказалась права? — Даника смотрит жалобно, будто хочет, чтоб я ей возразил.

— Не знаю.

Дальше по расписанию — лепка. Выхожу во двор, а девушка почему-то идет следом, хотя ей как раз в центр изобразительных искусств не надо.

— Ты что имел в виду? Почему ты так думаешь про Сэма?

— Может, он злится, потому что ты ему не доверяешь. Может, потому что не сказала правду в полиции, когда вас заставляли пройти тест. А может, просто обрадовался, что хоть раз он оказался прав, а ты нет. Ну знаешь, чувство собственного превосходства и все такое.

— Но он не такой.

С ближайшей стоянки эвакуатор увозит чью-то машину.

— В смысле не такой, как я?

Даника удивленно открывает рот. Чему удивляется, интересно? Сама же всегда думает про меня невесть что.

— Я такого не говорила.

— Но ты права. Я бы на его месте обрадовался, даже если бы не признался. Всем хочется получить над кем-то власть, особенно когда сам чувствуешь себя слабым и незначительным.

Вспоминаю, как вел себя Сэм в начале семестра — как будто ему с Даникой никогда не сравниться. Она-то и понятия ни о чем не имела.

— Ты так относишься к Лиле?

Даже если перед этим она не думала обо мне плохо, то теперь точно думает.

Качаю головой, стараясь не показывать, как разозлился.

— Сама же знаешь, что нет. У нас с ней не по-настоящему, это магия. Ты разве никогда не работала над?..

Стоп, это же мою машину увозят!

— Какого черта? Эй! — выкрикиваю я на бегу.

Эвакуатор подскакивает на лежачем полицейском и выезжает на дорогу, вместе с моим «Мерседесом». Лица водителя не видно — кепка низко надвинута на глаза. Номер тоже не разглядеть из-за моей же собственной машины. Успеваю заметить только надпись «Таллингтонская буксировочная служба».

— Что случилось?

Даника стоит на парковке рядом с тем местом, где раньше красовался мой «Бенц».

— Мою машину украли! — Я в недоумении обвожу рукой остальные автомобили. — Почему мою, почему не эти? Хорошие, новые машины! А моя кривая ломаная колымага…

— Кассель! — Даника указывает куда-то вниз. — Посмотри.

Подхожу поближе и только тут замечаю на земле черную коробочку, в такие обычно кладут ожерелья или серьги. Она перевязана черной лентой и лежит как раз там, где я припарковал «Мерседес». Опускаюсь на корточки и отрываю маленький ярлык. На черной бумаге черными же чернилами нарисованы зубчатые стены и башенки. Хмурюсь. Похоже на привет из темного преступного мира мошенников. Этот подарочек явно передали оттуда.

За́мок, по-английски «castle», касл.

Кассель.

Стягиваю ленточку. Что внутри? Вполне возможно, не самый приятный сюрприз — бомба, например, или чей-нибудь палец. Тянуть бессмысленно — надо взять себя в руки и посмотреть. Открываю. На черной пластиковой подушечке сияет квадратный ключ с эмблемой «Бенца». Серебристый и такой навороченный, что больше на флэшку похож, чем на ключ.

Поднимаю его над головой и нажимаю на кнопку. У машины напротив вспыхивают фары. Это черный спортивный родстер с хромированным бампером.

— Издеваетесь, да?

Даника подходит к «Мерседесу» и утыкается лбом в стекло. Оно слегка запотевает от ее дыхания.

— Там внутри письмо.

Приглушенно звенит звонок. Так, мы только что опоздали на урок.

Но девушка словно ничего не слышит — открывает дверь, достает конверт и затянутыми в кожу пальцами ловко его вскрывает. Я даже сказать ничего не успеваю.

— Погоди-ка, это же мне письмо.

— А от кого, знаешь? — Даника уже развернула листок.

Конечно, знаю. Это мог быть только Захаров. Но ей рассказывать подробности не очень бы хотелось.

Тянусь за письмом, и она со смехом выдергивает его у меня из-под носа.

— Прекрати.

Но Даника читает, а потом поднимает взгляд и протягивает листок:

— Как интересно…

В записке значится: «Привет из твоего будущего. 3.».

Комкаю письмо.

— Давай-ка прокатимся. Раз уж прогуливать урок — так хоть с музыкой.

К моему чрезвычайному удивлению, Даника послушно забирается на пассажирское сиденье двухместного красавца. Сажусь за руль, пристегиваюсь.

— Так о чем все-таки записка?

— Ни о чем. Захаров жаждет забрить меня в свою развеселую шайку.

— Ты собираешься ее оставить? — Девушка проводит затянутой в перчатку рукой по приборной панели. — Солидная взятка.

Машина просто загляденье. Тихо поет двигатель, автомобиль слушается малейшего нажатия педали.

— Если ты ее возьмешь, окажешься у него на крючке.

А я уже и так на крючке. Я, похоже, у всех сразу на крючке.

Выезжаю с парковки и сворачиваю на шоссе. Некоторое время мы молчим.

— Сегодня ты меня спросил, работала ли я над кем-нибудь. — Даника отвернулась и уставилась в окно.

— Учти, пожалуйста, что уж я-то точно тебя осуждать не стану.

Даника смеется.

— Куда мы едем?

— Думал раздобыть кофе и пончиков. Мозги подзарядить.

— Я как-то все больше предпочитаю зеленый чай.

— Да быть того не может, — в притворном изумлении прижимаю руку к груди. — Но ты же собиралась рассказать мне все свои секреты. Продолжай, пожалуйста, что же ты остановилась?

Даника закатывает глаза и включает радио. Колонки тоже высший класс. Не шипят, не хрипят, звук насыщенный и кристально чистый. Она убавляет громкость.

— Да рассказывать особо нечего. В двенадцать лет мне нравился один парень. Как раз перед поступлением в Уоллингфорд все случилось. Его звали Джастин. Мы учились в средней школе с художественным уклоном, он снимался в кино, в рекламе. А я даже не была толком в его компании, так, немного.

Понимающе киваю. Я сам вечно только «немного» в чьей-то компании.

— Ходила за ним по пятам, как собачка. Стоило ему со мной заговорить — прямо сердце из груди выпрыгивало. Написала про него хокку.

— Что, серьезно? Хокку?

— Ага. Хочешь послушать?

Золотые кудри,

взгляд как лазерный луч,

почему ты не видишь меня?

Я фыркаю, мы вместе смеемся.

— До сих пор помнишь наизусть, вот это да.

— Потому помню, что он его прочел. Учительница, не предупредив, вывесила все хокку на доске в классе. И одна девчонка рассказала ему, что это мое. Жуть. Такое было унижение. Все его друзья издевались, а он сам при виде меня принимался мерзко ухмыляться. Бр-р-р.

— Как придурок, короче, себя повел.

— А он и был придурком. Но все равно мне нравился. Думаю, после того случая стал даже больше нравиться, как ни странно.

— И ты над ним поработала?

— Нет, я поработала над собой. Чтобы это прекратить, чтобы не чувствовать ничего.

Не ожидал такого ответа. Мне даже немного стыдно.

— Даника, ты хороший человек. Я часто на тебя ворчу, но на самом деле по-настоящему тобой восхищаюсь. Ты всегда стараешься поступать правильно.

Сворачиваю к придорожному кафе. Девушка качает головой.

— Было так странно. Потом. Я смотрела на него и чувствовала… знаешь, как бывает, когда знакомое, но забытое слово вертится на языке? Кассель, это было неправильно.

Мы выходим из машины.

— Я же не говорил, что работать над самим собой — удачная идея…

В кафе продают свежую выпечку. Там высокие, облицованные металлическими плитками потолки, а еще там полно студентов и фрилансеров, которые стучат но клавиатурам ноутбуков и почти с обожанием поглаживают кофейные чашки — наверное, только проснулись.

Я беру обычный кофе, а Данике приносят мате со сливками в ядовито-зеленом стакане.

Корчу противную рожу. Мы заняли последний свободный столик, рядом со входом и газетным автоматом. В глаза сразу же бросается яркий заголовок.

— Да ладно тебе, это вкусно. Хочешь попробовать?

Но я лишь качаю головой. На фотографии — знакомое лицо, а рядом подпись: «Наемный убийца из Бронкса избежал правосудия». Еще там написано: «Эмиль Ломбардо, известный под кличкой Охотник, сбежал из-под ареста. Его обвиняют в убийстве двух человек». Выходит, они даже не побоялись назвать его при мне настоящим именем. Шарю по карманам.

— Четвертак есть?

Даника лезет в портфель, достает монетку и кладет ее на стол.

— Знаешь, что было самое странное? Ну, когда я наложила проклятие на саму себя.

Добавляю свои пятьдесят центов и скармливаю мелочь автомату.

— Нет. Что было самое странное?

Достаю газету. Две жертвы — тридцатичетырехлетняя женщина и ее мать. Свидетельницы преступления, что-то связанное с захаровскими манипуляциями с недвижимостью. Есть и маленькая фотография убитых. На вид обычные, симпатичные люди.

Симпатичные, хорошие, такие, как Даника.

— Самое странное — потом, когда я перестала что-нибудь к нему чувствовать, он предложил встречаться. И когда я отказалась, очень обиделся. Не понял, в чем же дело и что он сделал не так.

Провожу затянутым в перчатку пальцем по фотографии жертв, слегка размазывая чернила. Вчера я помог их убийце ускользнуть.

— Да, действительно странно, — отвечаю я глухим безжизненным голосом.

Возвращаемся в школу как раз к началу урока по фотошопу. Вхожу в кабинет ровно со звонком.

— Мистер Шарп, вас вызывают к секретарю.

Учительница, мисс Такано, не глядя, протягивает мне большого пластмассового динозавра — это у нее пропуск такой, когда ученикам нужно выйти из класса, вместо обычного жетона или записки.

Неторопливо иду через двор, размышляя о новеньком сияющем автомобиле. А еще о нашей постановке «Макбета» в десятом классе. Вспоминаю, как Аманда Кервик в роли леди Макбет смотрела на свои руки, без перчаток, и искала на них следы крови.

Мои руки чисты. Сам Макбет в той пьесе говорит: «Все средства хороши для человека, который погрузился в кровь, как в реку. Чрез эту кровь назад вернуться вброд труднее, чем по ней пройти вперед».[4]

Качаю головой. Я просто-напросто оправдываюсь и пытаюсь уговорить себя взять подарок Захарова.

— Не думала, что вы вернетесь так скоро, — хмурится мисс Логан. — Кассель, покидая кампус, нужно извещать администрацию.

— Знаю, — сокрушенно отвечаю я.

Надеюсь, Норткатт ограничится простым выговором. Сам неделю назад хвастался Лиле, как ловко и незаметно могу ускользнуть из Уоллингфорда, а теперь уезжаю у всех на виду, не озаботившись ни прикрытием, ни уважительной причиной.

Но Логан не ругается — только протягивает мне журнал, где нужно расписаться.

— Поставьте здесь время, когда уехали, — командует она, тыкая затянутым в кожу пальцем в нужную строчку. — А вот здесь, когда вернулись.

Пишу все честно, не мухлюю.

— Хорошо. Когда ваш адвокат позвонил и попросил напомнить о встрече, он так и сказал, что вы немного не в себе. Директор просила передать, что вы можете не возвращаться на урок.

— Со мной все в порядке.

Что-то происходит. И лучше бы поскорее выяснить, что именно, пока я не облажался.

— Кассель, мы сочувствуем вашей потере. Надеюсь, сегодняшняя встреча прошла успешно.

— Спасибо. — Я стараюсь казаться мрачным и печальным.

Выхожу из кабинета секретаря. Что случилось? Наверное, им позвонил человек Захарова и притворился семейным юристом. Может даже, тот водитель эвакуатора. Хотели дать мне время прокатиться на новом автомобиле. Да уж, когда к тебе подкатывает глава преступного клана, он делает все безупречно. Федеральным агентам бы у него поучиться.

Во дворе по дороге обратно на урок сталкиваюсь с Даникой.

— Привет, а я тебя не заметил у секретаря.

— А я была в кабинете у Норткатт, — угрюмо отвечает девушка, пиная ботинком камешек. — Пропустила из-за тебя урок, поверить не могу.

Похоже, она получила первый в жизни выговор за прогул.

— Прости.

Даника корчит рожу, ни капли не поверив в искренность моих извинений.

— Ладно, а что Лила затеяла?

— Лила? — Что-то я в последнее время не поспеваю за событиями.

— Девушка твоя, волосы светлые, любит тебя из-за магического проклятия — ничего не напоминает?

Даника показывает мне эсэмэску от Лилы: «Приходи в кабинет испанского. Третий этаж. Срочно».

— Понятия не имею.

Достаю собственный мобильник, но там нет никаких сообщений.

— Погоди, понятия не имеешь, кто такая Лила?

Смеюсь в ответ на ее шутку, но тут есть и доля правды. Я помню Лилу четырнадцатилетней девчонкой — и даже тогда она была для меня загадкой. Что говорить про сегодняшнюю Лилу, которая три года просидела взаперти в тесной клетке в обличье кошки, а потом полюбила меня из-за проклятия. Знаю ли я, кто она такая на самом деле?

Лила сидит на парте в пустом кабинете испанского и болтает ногами. Рядом на стуле обмяк Грег Хармсфорд. На нем черные очки, голова безвольно откинута назад — да он без сознания! По крайней мере, очень надеюсь, что не что-нибудь похуже. На столе стоят две открытые банки с кока-колой.

— Что ты натворила?

— Ой, привет, Кассель.

Она заливается румянцем и протягивает нам сложенный лист бумаги. Распечатка электронного письма. Беру его, но читать не тороплюсь.

Даника прокашливается и, вытаращив глаза, вопросительно кивает на тело Грега — мол, сделай же что-нибудь.

— Он мертв?

Я должен был спросить.

— Просто напоила его снотворным, — сообщает Лила будничным тоном.

В вечернем свете солнца ее волосы кажутся золотыми. На девушке белоснежная рубашка, в ушах блестят крошечные голубые сережки, которые так подходят к ее глазам. Как в Карни говорили: «И мухи не обидит». Совсем не похожа на преступницу, которая может запросто опоить снотворным одноклассника.

— Посмотрите, что я нашла у него в компьютере.

Приглядываюсь наконец к письму: чьи-то незнакомые электронные адреса. Написано, что «Уоллингфорд поддерживает клуб, в котором поощряют незаконную деятельность» и «дети-мастера открыто хвастаются магическими способностями». Наверное, это адреса родителей. Хармсфорд и снимки приложил. Лила распечатала только первую страницу, но и так понятно, что фотографии сделаны с той злосчастной видеозаписи.

— Ого, — передаю бумажку Данике.

Не стоит, наверное, ей объяснять, что Лила наверняка поработала над Грегом — ведь как-то же она получила эти данные, причем как раз перед тем, как он утопил свой ноутбук. А еще, Харсмфорд сейчас без сознания, то есть спит, а значит, с его снами можно сотворить все, что угодно.

— Я его убью. — Даника страшно разозлилась — никогда ее такой не видел.

Лила глубоко вздыхает, а потом тихо говорит:

— Я во всем виновата.

— В смысле?

— Неважно. — Она качает головой, старательно избегая смотреть мне в глаза. — Как бы то ни было, я собираюсь все исправить. Мы с ним сквитаемся сполна и за видео, и за Рамирес. И за письмо тоже. У меня есть план.

— Какой?..

— Грег Хармсфорд вступит в клуб. — Лила спрыгивает с парты. — И придет сегодня на свою первую встречу. Если все получится — прямо сейчас. Во сне.

Глаза у нее лихорадочно блестят. Как же я скучал по такой Лиле, отчаянной, жестокой; по бесстрашной девчонке, которая всегда мною командовала, всегда и во всем брала верх. Смеюсь:

— Настоящая злодейка.

— Кассель, ты мне льстишь, — но комплимент ее порадовал.

— Не знаю, придет ли кто-нибудь на встречу. — Даника подходит к дверям и выглядывает в коридор. — Думаете, все поверят? У нас получится такое подстроить?

— Ну, — Лила достает из сумки крохотный серебристый фотоаппарат, — мы сделаем фотографии. И потом, история-то вполне обычная: в новостях постоянно рассказывают про притесняющих мастеров чиновников, у которых у самих магический дар. Поверят, куда денутся. Из-за той видеозаписи получится даже правдоподобнее.

— Думаю, нужно позвонить всем и устроить внеочередное собрание «Колдунов», — ухмыляюсь я.

Данике приходится умолять, но все равно на встречу соглашается прийти очень мало народу. Никто не хочет больше «светиться» в клубе: почти всех дразнят и донимают одноклассники, кое-кто даже жалуется, что родители некоторых учеников пытаются незаконно купить проклятие. Я их не виню — конечно же, они боятся.

Даника звонит и звонит, каждый раз произнося одну и ту же пылкую речь: мол, как важно держаться вместе. Лила периодически берет у нее телефон и обещает, что скучно точно не будет. Я пытаюсь усадить Хармсфорда прямо.

А это трудно: Грег не без сознания, просто спит, и во сне постоянно норовит повернуться поудобнее, корчит рожи, отталкивает меня. В парте отыскивается скотч и пара карандашей — с их помощью я сооружаю некое подобие каркаса. Теперь спереди кажется, что Хармсфорд немного ссутулился на стуле, голову держит почти прямо. Сначала парень недовольно стонет, когда я приклеиваю липкую ленту, но через минуту уже все в порядке.

— Молодец, — рассеянно хвалит меня Лила и пишет на доске «Встреча клуба «Колдуны».

— А сколько он еще так?.. — Даника тыкает спящего в плечо.

Грег поворачивается (все мои труды чуть не пошли прахом), и она приглушенно взвизгивает, в ужасе прикрыв рот рукой.

— Не знаю. Но после пробуждения, скорее всего, будет плохо себя чувствовать. Побочные эффекты, — раздраженно поясняет Лила. — Кассель, положи его руку на спинку стула, а то не очень естественно получилось.

— Надо позвать Сэма. В отличие от меня он специалист по спецэффектам.

— Нет, — Даника забирает у меня мобильник. — Ему мы звонить не будем.

— Но он…

— Нет.

Лила непонимающе переводит взгляд с меня на Данику, и я поясняю:

— Поругались.

— Понятно. — Она снова сосредотачивается на Греге. — Чего-то не хватает. Может, принести чего-нибудь съедобного? На обычных встречах мы ведь всегда что-то жуем. Даника, не сходишь к автомату за шоколадками? Кассель, посмотри, нет ли в мусорном ведре пустых пакетиков из-под чипсов? Для антуража. Я могу сбегать в магазин…

— Если Кассель пообещает не звонить Сэму, я сбегаю.

— Побожиться, может? — стону я.

Девушка смотрит укоризненно и выходит из класса, а я поворачиваюсь к Лиле, которая копается в сумке.

— А почему ты сказала, что виновата во всем?

Оглядывается на меня, потом снова на Грега.

— Времени мало, надо…

Но что именно надо, так и не договаривает. Вся покраснела и уставилась в пол.

— Расскажи. Можешь все мне рассказать.

— Ты уже и сам все знаешь. Я ревновала и повела себя ужасно глупо: увидела вас с Одри и пошла к Грегу. Флиртовала. Мерзкий поступок: знала же, что у него есть девушка. Но я не ожидала, как… как далеко все зайдет. Он спросил о тебе, спросил, встречаемся ли мы. Я сказала, вроде как да.

— Вроде как.

— Все было так запутано. — Она прикрывает глаза рукой. — Я не знала, что ответить. А когда он услышал это «вроде как», то немедленно принялся ко мне клеиться. А мне просто хотелось почувствовать… почувствовать что-нибудь другое.

— Я не…

Я этого не стою. Протягиваю руку и убираю у нее с лица выбившуюся прядь. Лила раздраженно качает головой.

— А на следующий день он принялся всем хвастать. Один его дружок даже открыто меня спросил. Так что я пошла к нему и сказала самое гадкое, что смогла придумать. Сказала, если не прекратит болтать, я всем расскажу, какой он ужасный любовник. Что у него член на червяка похож.

Я недоверчиво и отрывисто смеюсь, но Лила не улыбается, покраснела еще больше и по-прежнему смотрит в пол.

— А он в ответ: «Я же знаю, тебе понравилось». И я сказала…

Из коридора доносятся чьи-то голоса — наверное, ученики пришли на встречу, сейчас зайдут.

— Что ты ему сказала?

— Ты должен понять. Он ужасно разозлился. Просто ужасно. Думаю, именно поэтому и решил напакостить «Колдунам».

— Лила, что ты ему сказала?

— Я сказала… — Она зажмуривается и переходит на шепот: — Сказала, что, когда мы были вместе, я все время думала о тебе.

Слава богу, что она закрыла глаза и не видит, какое у меня сейчас лицо.

Заходят члены клуба. Лила, все еще красная как рак, торопливо пускается в объяснения и принимается командовать. Вновь пришедшие сдвигают стулья в круг.

Я изо всех сил притворяюсь спокойным и собранным. Вскоре появляется Даника с едой.

Мне так хочется сказать Лиле: «Ты ни в чем не виновата». Но я молчу.

Мы делаем кучу кадров на фоне надписи «Встреча клуба «Колдуны». Члены клуба позируют: кто-то встает в центр импровизированного круга из стульев и якобы произносит речь, все смеются, и одна девчонка усаживается к Грегу на колени. Где-то в середине фотосессии он просыпается, скидывает мое сооружение из карандашей и скотча и приподнимает черные очки. Хармсфорд смущенно смотрит на нас, ничего не понимает и бормочет спросонья:

— Что происходит?

Как же хочется его ударить, со всей силы, чтобы пожалел, что на свет появился.

— Улыбочку, — приветствует его Даника, и Грег криво улыбается, девчонка обнимает его за плечи.

А Лила все щелкает фотоаппаратом.

Хармсфорд снова засыпает, уронив голову на руки. Мы втроем идем в магазинчик на углу и распечатываем с карты памяти все снимки.

Классные получились фотографии. Грех такие не показать всей школе.

Жертвы мошенничества обычно молчат о том, что их надули. Существует три основные причины: во-первых, профессиональный мошенник почти не оставляет улик; а если не знаешь, кто тебя надул, — какой смысл сообщать в полицию. Во-вторых, чаще всего жертва, то есть простачок, сам соглашается сделать нечто незаконное. То есть придется выдать не только мошенника, но и себя вместе с ним. Но самая веская и одновременно самая простая причина — стыд. Стыдно быть дураком, которого обвели вокруг пальца.

Легковерным дураком выглядеть не хочет никто, именно поэтому все обычно и молчат. Мошеннику зачастую и следов заметать не надо — об этом охотно позаботятся сами простачки.

Грег Хармсфорд заявляет во всеуслышание и на каждом углу, что фотографии — подделка. Злится, когда друзья задают вопросы. В конце концов, не выдерживает насмешек и лезет в драку с Гэвином Перри.

Его на два дня отстраняют от занятий. А все потому, что он отказывается признать: его надули.

Сижу в комнате и занимаюсь самостоятельной работой — делаю домашку по этике и развивающимся странам. И вдруг звонит мобильник. Номер незнакомый, но я все равно отвечаю.

— Нужно встретиться.

С запозданием узнаю Баррона. Голос у брата мрачный. Я не в настроении опять удирать из Уоллингфорда.

— Я в школе. Раньше выходных не получится.

— Какое совпадение, я ведь тоже в твоей школе.

Срабатывает пожарная сигнализация. Сэм вскакивает и принимается суматошно зашнуровывать кроссовки.

— Кассель, хватай игровую приставку.

Качаю головой и прикрываю рукой телефон.

— Это ложная тревога, чей-то розыгрыш, — а потом злобно цежу в трубку: — Идиот. Теперь мне точно не выбраться незамеченным. Они же будут учеников по спискам проверять.

Сэм все равно принимается выдирать провода из розетки.

— А я уже заставил коменданта тебя забыть.

От слов Баррона у меня по спине бегут мурашки.

Мы с соседом вместе с остальными выходим во двор. Ученики, стоя на газоне, запрокидывают головы и пытаются разглядеть несуществующие языки пламени и клубы дыма. Я незаметно отхожу назад, к деревьям.

Меня никто не ищет. Только Баррон.

На плечо опускается затянутая в перчатку рука. Мы идем по дорожке прочь от школы, в сторону домов, в окнах мерцают синим светом экраны телевизоров. Сейчас около девяти, но кажется, уже поздно.

Слишком поздно.

— Я тут размышлял по поводу Захаровых, — как бы между прочим начинает брат. — Они же не единственный вариант.

Зря, ох, зря я расслабился.

— Ты о чем?

Заставляю себя взглянуть ему в лицо. Брат ухмыляется. Темноволосый, в черном костюме — он похож на тень. Словно магическое зеркало, отражающее мою собственную темную сущность.

— Я знаю, что ты со мной сделал. — Он старается говорить спокойно, но слова так и сочатся еле сдерживаемой яростью. — Как воспользовался провалами в памяти. Сам постоянно ноешь о справедливости и законопослушности, а на самом деле ничем от нас с Филипом не отличаешься. Я встречался с двумя милейшими людьми — агентами ФБР, Джонсом и Хантом. Они мне раскрыли глаза на братцев — и на старшего, и на младшего. Филип им поведал, как ты меня на него натравил. Как промыл мозги и заставил забыть про наш план сделать Антона главой клана. Сначала я не поверил, а потом решил взглянуть повнимательнее на свои записи.

Вот черт.

Существуют профессиональные мошенники, которые занимаются подделками. Они точно знают, из чего изготавливали чернила в шестнадцатом веке, а из чего в восемнадцатом. Могут достать бумагу или холст, которые успешно пройдут углеродную экспертизу. Могут подделать трещины на слое краски. Тщательно изучают чужой почерк, все завитушки и закорючки. Их подделку не отличить от оригинала.

Я, конечно же, к таким профессионалам не отношусь. Фальшивки хороши в основном тогда, когда люди верят сразу же. Я, например, подписал вместо мамы справку, чтобы меня отпустили на митинг, подпись получилась похожая, и никто, разумеется, не понес бумажку проверять.

Но если Баррон действительно просмотрел свои блокноты, то наверняка распознал мою наспех сработанную подделку. Свой-то почерк каждый знает. Я стараюсь казаться спокойным:

— Если ты все знаешь, то знаешь и о том, что ты со мной сделал.

Снова эта его кривая усмешка.

— Разница в том, что я готов тебя простить.

Ничего себе. Даже не знаю, что тут ответить. Но Баррону и не нужен мой ответ.

— Кассель, я хочу все начать сначала. Причем сразу же на высшем уровне. Я присоединюсь к клану Бреннанов. И мне нужен ты. Из нас получатся идеальные наемные убийцы.

— Нет.

— Ах. — Мой отказ его, кажется, совсем не расстроил. — Слишком хороший, руки марать не хочешь?

— Да, именно так. Слишком хороший.

Интересно, а он правда сумел бы меня простить? Оправдать мое предательство? Списать его на глупую строптивость младшего брата? Обращаться со мной в будущем, как с деловым партнером? Я его сильно задел?

Если он может оправдать даже мое предательство, что тогда говорить о его собственном, когда он предал меня.

— А ты знаешь, почему согласился превращать их в предметы? Убивать?

Набираю в грудь побольше воздуха. Как же мерзко говорить об этом вслух:

— Конечно, нет. Я же ничего не помню. Ты украл мои воспоминания.

— Ты бегал за нами, как собачка. — В голосе у брата теперь неприкрытая злоба. — Умолял взять с собой на дело. Надеялся, мы согласимся, когда увидим, какое у тебя жестокое черное сердце.

Он тычет мне пальцем в грудь. Делаю шаг назад. Неожиданно меня захлестывает неуправляемый гнев.

Я был младшим и, конечно же, боготворил их. А они мне плюнули прямо в душу.

— Я очень умно придумал, — скалится Баррон. — Заставил тебя запомнить, что ты раньше убивал. Только и всего! Запомнить, что ты тот, кем я хотел тебя сделать. Кассель, тебе же нравилось. Черт, да ты просто счастлив был стать наемным убийцей.

— Неправда, — я упрямо трясу головой. — Врешь. Ты всегда и всем врешь. Я ничего не помню, так что можешь говорить что угодно. Не буду я тебе верить.

— Брось. Ты хорошо себя знаешь. В глубине души ты знаешь правду.

— Не буду я убивать. Иди к черту со своими Бреннанами.

— Будешь, — смеется брат. — Уже убивал. Люди не меняются.

— Нет.

— Я уже говорил, ко мне приходили федералы. — Я что-то возражаю, но Баррон не обращает внимания, только повышает голос: — Я им ничего не сказал. А мог бы. Они бы тогда быстренько смекнули про своего таинственного убийцу.

— Они тебе не поверят.

Но я уже ни в чем не уверен. Мой мир летит ко всем чертям, и я вместе с ним.

— Конечно же, поверят. Я им покажу труп. Тот, который ты оставил в морозильнике дома у мамы.

— А, тот труп.

— Непредусмотрительно. Я же сам тебе про него рассказал. Неужели думал, что я не проверю?

— Сам не знаю, о чем думал.

Именно так. Не имею ни малейшего понятия.

— Они тебе, как и Филипу, навешают лапши на уши, получат свое и запрут до конца дней.

— Я видел контракт, Филипу гарантировали иммунитет от уголовного преследования.

— Я тоже его видел, — хохочет Баррон. — Филип лучше бы мне его сначала показал, перед тем как продавать душу дьяволу. Я же на юридическом учился. Полное фуфло. Агенты не могут гарантировать иммунитет от уголовного преследования. Эту бумажку можно в унитаз спустить. Так, видимость. Они могли его взять в любой момент.

— Ты ему об этом говорил?

— А зачем? Филип бы не стал слушать. Он ведь просто попрощаться зашел перед отъездом в эту свою землю обетованную, для защиты свидетелей.

Не знаю, врет он или нет, но что-то подсказывает — не врет.

Значит, федералам нельзя доверять.

А Баррон пойдет прямиком к ним, если я не переметнусь к Бреннанам.

Но если я переметнусь, Захаров тут же меня прикончит.

Выхода нет.

Как он тогда сказал на похоронах: «Когда настанет время разобраться с некоторыми близкими тебе людьми».

А Баррон сказал: «Будешь убивать. Уже убивал. Люди не меняются».

Оглядываюсь на ухмыляющегося брата.

— Правда, я все доходчиво объяснил, Кассель? Выбор-то очевидный.

Да, выбор действительно очевидный.

ГЛАВА 13

Баррон провожает меня обратно в общежитие. Успеваю пробраться в комнату до отбоя. Во время проверки в одиннадцать часов комендант выглядит растерянным — конечно, он ведь забыл о моем существовании. Решил, наверное, что стареет. Волнуется — не маразм ли это, не приближающийся ли Альцгеймер, а может, просто недосып? Фокус Баррона сработал только потому, что сейчас начало учебного года.

Но ведь сработал же. Сообразительный у меня братец.

— Ты куда девался во время пожарной тревоги? — интересуется Сэм, натягивая рваную футболку с изображением Дракулы и спортивные штаны с дырой на колене.

— Гулять ходил. — Я стаскиваю перчатки. — Свежим воздухом подышать.

— С Даникой?

— Что?

— Я знаю, ты ее катал на своей новой навороченной машине. Старик, у нее из-за тебя были неприятности.

— Да, мне очень жаль, — я ухмыляюсь, — но получилось забавно. Она же всегда такая правильная, а в последнее время — то урок прогуляет, то загремит в полицейский участок…

Сэм не улыбается.

— Ты с ней будешь себя вести как с Одри? Не обращать внимания, обижать? Ты нравишься Данике, я всегда знал. Кассель, девчонки на тебя западают, а ты на них не обращаешь внимания. И из-за этого они западают еще больше.

— Эй, погоди-ка. Она пропустила занятие из-за тебя — потому что ты ее расстроил. Мы же о тебе говорили.

— Что она сказала?

Вздыхаю. Не знаю, поверил или нет, но как минимум отвлекся от своих дурацких подозрений.

— Что ты ханжа и не хочешь с ней встречаться, потому что она мастер.

— Неправда! Я же совсем не поэтому злюсь.

— Я так ей и сказал, — швыряю в него подушкой. — А потом мы, конечно же, немедленно прыгнули друг другу в объятия и принялись лизаться, как два озабоченных хорька на Валентинов день, нас неумолимо потянуло друг к другу, как два магнита, как…

— Господи, зачем я с тобой дружу? — стонет Сэм, падая на кровать. — Зачем?

Неожиданно раздается стук в дверь, а потом в комнату заглядывает комендант:

— В чем дело? Отбой был пятнадцать минут назад. Не шумите и ложитесь спать, а то оставлю в субботу после уроков.

— Простите, — мямлим мы хором.

Дверь закрывается.

Сэм приглушенно хихикает.

— Ладно. Признаю, напрасно я разошелся. Но понимаешь, я же толстый ботаник, девушки в очередь не стоят. И вдруг появляется Даника, она слишком хороша для меня, тут явно должен быть какой-то подвох. И точно — не сказала, что мастер. Значит, не доверяет. Не воспринимает наши отношения серьезно.

— Ты с ней не разговариваешь, и в результате вы оба сходите с ума. Да, Даника ошиблась. Я тоже ошибался, много раз. Это же не значит, что ты ей не нравишься. Наоборот — она сама хотела тебе понравиться и поэтому соврала. Да, конечно, она не такая правильная и совершенная, как тебе казалось. Но ведь так даже легче?

— Да, — бормочет сосед, уткнувшись в подушку. — Пожалуй. Наверное, я с ней поговорю.

— Вот и хорошо. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Пусть хоть один из нас будет счастлив.

Мне снится сон. Во всяком случае, я думаю, что это сон. Лежу на полу в подвале дедушкиного дома в Карни, придавив собой Лилу, схватил ее за запястья. Очень трудно сосредоточиться из-за одурманивающего аромата ее волос. Такая нежная кожа. Но немигающий, остекленевший взгляд девушки устремлен в потолок, бледное лицо лишено всякого выражения.

Во сне я все равно целую ее. Хотя отчетливо вижу на тонкой шее ожерелье из шрамов: раны слишком глубокие, из перерезанного горла течет кровь. Я вижу, что она мертва.

А потом снова оказываюсь на крыше общежития. Балансирую, стараясь сохранить равновесие, щербатая черепица царапает голые пятки. Шелестит листва. Смотрю на пустынный двор. Совсем как прошлой весной.

Только в этот раз я прыгаю вниз.

Просыпаюсь весь в поту. По телу проходит сладострастная горячая дрожь — как же я себя ненавижу за это. Сэм тихонько храпит на своей кровати.

Поддавшись внезапному порыву, достаю мобильник и шлю Лиле сообщение: «Прекрати».

Спустя мгновение приходит ответ: «Что?»

Значит, не спит.

Открываю окно и вылезаю на улицу, во двор. Прямо посреди ночи, в одной футболке и трусах. Ужасно глупо, почти так же глупо, как и уезжать из кампуса среди бела дня, не подумав об уважительной причине. Я будто напрашиваюсь, хочу, чтобы меня поймали, остановили, сбили с проложенного курса.

Еще год назад я бы никогда не поверил, насколько легко можно проникнуть в чужое общежитие. Входные двери не заперты, зато заперты двери на этажах — но замки-то пустяковые, и засовов нет. Поворачиваю ручку, удар — и все, через мгновение уже иду по коридору прямо в ее комнату, нимало не заботясь, что меня могут поймать.

— Ты… — стараюсь говорить тихо, но не очень выходит.

Лила лежит на кровати и смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

— Не могу больше, — шепчу я. — Прекрати насылать эти сны.

— С ума сошел? — Девушка сбрасывает одеяло и садится; на ней только майка и трусики. — Нас обоих из-за тебя выкинут из школы.

Открываю было рот, чтобы возразить, но неожиданно меня захлестывает волна отчаяния. Сейчас я похож на заводную куклу, у которой заклинило шестеренки.

Она дотрагивается до моего плеча, голой рукой.

— Я не насылала никаких снов. Не работала над тобой. До сих пор не можешь поверить, что я в отличие от всех остальных не собираюсь вытряхивать из тебя душу?

— Нет, — отвечаю я почти честно, а потом сажусь на кровать и закрываю лицо руками.

— Случилось что-то плохое? — Девушка гладит меня по щеке.

— Просто сны.

Не хочу, чтобы Лила все поняла. Я ведь надеялся, что видения наслала она, что это кусочки некой головоломки и их можно прекратить. Но ужасы творятся в моей голове, я сам их создаю — и только что получил тому очередное подтверждение.

Она опускает руку и внимательно вглядывается в мое лицо. Как же здорово было в детстве! Неожиданно меня охватывает острая тоска по собственной мальчишеской любви, такой простой и такой несбыточной.

— Расскажи.

— Не могу, — мотаю я головой.

В коридоре кто-то хлопает дверью, слышатся шаги. Лила кивает на шкаф, и я на цыпочках бросаюсь туда. В туалете спускают воду. Слава богу — не проверка. Со вздохом облегчения прислоняюсь к стене.

— Иди сюда, — громко шепчет девушка, откидывая край одеяла. — Забирайся. Если кто-то войдет, тебя не заметят.

— Не знаю, по-моему…

— Тс-с-с, давай, быстро. — Она горько и презрительно улыбается — будто смеется сама над собой, над проклятием и собственными желаниями.

Я прекрасно знаю, что не надо залезать к ней под одеяло. Просто в последнее время беспрестанно совершаю разные глупости. Простыни хранят тепло ее тела, ее запах — легкий аромат мыла и сигарет. Лила обнимает меня за талию, я прижимаюсь к ней.

Какая нежная кожа. В комнате прохладно, а девушка такая обжигающе горячая. Наши ноги переплетаются. Как хорошо. С трудом сдерживаю рвущийся наружу судорожный вздох.

Легко, неправильно, но очень легко. Мне столько хочется ей сказать, но ведь получится нечестно. Целую ее, заглушая поцелуем свое невысказанное «Я люблю тебя». Выдыхаю прямо в полураскрытые губы: «Всегда тебя любил». Она со стоном отвечает на поцелуй.

А потом стягивает свою майку и швыряет ее на пол. У меня внутри не осталось ничего, кроме нестерпимого презрения к самому себе, но и оно отступает, когда пальцы Лилы скользят по затылку. Во всем мире нет никого, кроме нее.

— Из меня получилась хорошая поддельная подружка, — шепчет она, словно это старая шутка, понятная только нам двоим.

Надо остановиться.

Все замедляется — я глажу нежную кожу, прикусываю ее нижнюю губу, провожу ладонью по изогнутой голой спине. Руки скользят вниз, задевают край хлопковых трусиков.

— Самая лучшая, — голос у меня сиплый, как будто я долго и надрывно кричал.

Лила целует меня в плечо, и я чувствую, как она улыбается.

Ласково убираю прядь волос у нее с лица, ощущая, как бьется ее сердце, как пульсирует жилка на шее. Еще мгновение — и девушка исчезнет, растает, как облачко дыма.

Я потерял Лилу в тот самый миг, когда мать наложила проклятие. Магия ослабнет, уже скоро, и девушке будет стыдно вспоминать о своих словах и поступках, вспоминать об этом. Неважно, что сейчас она в моих объятиях, все не по-настоящему.

Нужно остановиться, но зачем? Я слаб и в конце концов сдамся.

Раньше меня мучил вопрос: «Сделаю или не сделаю?»

Как же я ошибался.

Следовало спросить себя: «Когда?»

Потому что теперь совершенно понятно: сделаю, наверняка.

Всего лишь вопрос времени. И время пришло.

Лила снова меня целует, и все мысли куда-то улетучиваются. Закрываю глаза и хрипло шепчу:

— Делай со мной, что хочешь. Но ты должна сказать…

Звон бьющегося стекла. Громкий, такой невероятно громкий. Стою на коленях прямо в постели, стремительно трезвея от холодного ночного воздуха. Что случилось? Немая сцена, как в театре: битое стекло, на полу среди сверкающих осколков лежит камень, на улице под окном стоит девчонка в резиновых сапогах.

На мгновение наши взгляды встречаются. Одри. Потом она поворачивается и мчится через двор, увязая в грязи.

Ошеломленная Лила поднимает камень, разворачивает скомканный лист бумаги.

— Тут записка, написано: «Подохни, мастер».

Она выглядывает в окно, но Одри уже и след простыл.

В коридоре хлопают двери, слышатся голоса, шаги.

— Прячься, — шепчет Лила.

Ужасно трудно сосредоточиться, ведь она стоит посреди комнаты полуобнаженная, без майки.

Старательно отвожу взгляд и озираюсь: деваться некуда. Под кроватью или в шкафу прятаться бессмысленно — сразу же найдут, дело ведь не ограничится простой формальной проверкой.

Единственное, что приходит в голову — трансформация.

Никогда не работал над собой, только однажды с рукой немного поколдовал. Но нас же обоих выгонят из школы! Ужас помогает сконцентрироваться. Быстро накладываю заклинание. Получается все лучше и лучше — на этот раз магия действует мгновенно. Падаю и приземляюсь на четыре лапы. Рвущийся из груди крик превращается в громкое завывание.

— Черный кот? — фыркает Лила.

Потом наклоняется и берет меня на руки. Хорошо, потому что от перемены точки зрения у меня кружится голова и с кошачьими лапами пока не очень получается управляться.

Кто-то барабанит в дверь; наверное, комендант.

— Что происходит? Мисс Захарова, немедленно откройте дверь!

Лила высовывается из окна, держа меня на вытянутых руках. Хвост принимается дергаться из стороны в сторону: высоко.

— Слишком высоко, — вторит моим мыслям девушка. — Ты поранишься и…

Забыла, что через мгновение я уже не буду похож на нормального кота? Извиваюсь, словно уж, и кусаю ее за руку. Лила вскрикивает и отпускает меня.

Воздух свистит в ушах, не успеваю даже мяукнуть. Стараюсь расслабить лапы, не сгруппировываться, но все равно изо всей силы ударяюсь оземь, так что дух вышибло.

Едва успеваю доползти до кустов — и тут настигает отдача.

Все тело страшно болит. Поднимаю голову. Из-за деревьев льется розоватый свет — утро.

Я в зверином облике.

В маленьком теле отдача ощущается еще ужаснее, еще нереальнее: руки, ноги, зрение — все совсем чужое.

Очень дико после такого очнуться котом.

Чувства невероятно обострились. Слышу, как ползают по траве букашки, осязаю скребущихся в норках мышей. Мне очень страшно, я такой маленький.

Идти-то смогу? Заставляю себя подняться — сначала одна лапа, потом другая. Пошатываясь, нащупываю равновесие. Одна лапа, потом другая — медленно хромаю через залитый первыми утренними лучами двор.

Дорога к общежитию кажется бесконечной — будто прошли часы, а не минуты. Я так устал. Окно осталось приоткрытым, самую чуточку: Сэм вряд ли проснулся посреди ночи от сквозняка.

Громко и требовательно мяукаю, но соседа, конечно же, не добудиться.

Закрываю глаза, содрогаясь в ожидании грядущего приступа, и заставляю себя трансформироваться обратно. Очень больно — тело еще не отошло после предыдущего превращения. Запрыгиваю в комнату и с грохотом падаю прямо на пол.

Сэм бурчит спросонья и переворачивается на бок.

— Помоги, — хватаюсь за край его кровати. — Пожалуйста, помоги. Сейчас начнется отдача. Мне нельзя громко шуметь.

Сосед изумленно вытаращил глаза. Мои пальцы начинают изгибаться, словно стебли вьюнка, ноги трясутся.

— Больно.

Стыдно слушать собственное хныканье. Сэм вскакивает и набрасывает на меня свое одеяло. Потом, когда начинается агония, обкладывает мою голову подушками. Он уже совсем проснулся, в его глазах плещется неприкрытый ужас.

— Прости, — это последнее, что я успеваю сказать, а потом язык превращается в кусок дерева.

Кто-то пихает меня в бок. Поворачиваюсь, превозмогая оцепенение, моргаю спросонья. Пасколи.

— Мистер Шарп, вставайте. А то опоздаете на уроки.

— Он болен, — говорит Сэм.

Лежу, завернувшись в одеяла. Невероятно трудно шевелиться — как будто сам воздух в комнате сгустился. Со стоном закрываю глаза. В жизни не чувствовал себя таким вымотанным. Даже не представлял, что могут сотворить со мной две отдачи подряд.

— Почему он на полу? Мистер Шарп, у вас похмелье?

— Я болен, у меня, наверное, температура, — бормочу я.

Приходится подыгрывать Сэму — сам я сейчас не в состоянии выдумать ничего путного.

— Тогда вам надо к медсестре. Завтрак уже почти закончился.

— Я его отведу.

— Мистер Шарп, занесите мне копию справки. Очень надеюсь, что вам ее выдадут. Потому что, если я узнаю, что вы пили или употребляли наркотики, — мигом вылетите из общежития. И мне все равно, какие у вас там семейные проблемы. Ясно?

— Да.

Согласился бы с чем угодно, пусть только он поскорее уйдет.

— Давай-ка. — Сэм помогает мне подняться и усаживает на кровать.

Даже сидеть невероятно трудно. Голова кружится. В полубессознательном состоянии натягиваю джинсы и перчатки, ботинки даже не пытаюсь зашнуровать. Пасколи уходит.

— Может, позвонить кому-нибудь? — шепчет сосед. — Например, миссис Вассерман?

— Ты о чем? — Я сосредоточенно хмурюсь.

— Ночью ты выглядел неважно. А сегодня вообще полный кошмар.

— Устал, только и всего.

— Никогда не видел ничего подобного, и…

— Отдача, — торопливо перебиваю я — не очень хочется выслушивать подробный отчет о собственных превращениях. — Не волнуйся.

Встаю, Сэм смотрит, недоверчиво прищурившись. Идем через кампус — я, волоча ноги, тащусь впереди.

— Мне кое-что нужно. Когда доберемся до медпункта.

— Конечно, старик, — но в голосе у соседа нет особого рвения; он и так здорово психанул.

— В медпункте у меня случится страшный приступ кашля, и ты вызовешься принести стакан воды. Но воду принесешь горячую — как можно горячее. Понял?

— А зачем?

— Самый простой способ изобразить температуру, — вымученно улыбаюсь я.

Даже в таком состоянии все еще могу мошенничать.

Просыпаюсь через час в процедурной, в медпункте, вся подушка мокрая от слюны. Как же хочется есть! Встаю. Я, оказывается, заснул прямо в ботинках. Завязываю шнурки и ковыляю в приемную.

Наша пожилая пухленькая медсестра, мисс Козиль, снует по кабинету, увешанному разными анатомическими плакатами. Она твердо верит, что любой недуг можно запросто излечить, если (а) уложить пациента на койку в процедурной, (б) скормить ему или ей две таблетки аспирина, (в) выписать антибиотик и наложить повязку. Мне, к счастью, такого лечения вполне достаточно.

— Гораздо лучше себя чувствую. Можно вернуться в комнату?

Мисс Козиль как раз потчует аспирином Уиллоу Дэвис.

— Кассель, вы лучше сядьте. Нужно померить температуру. У вас был сильный жар.

— Хорошо. — Я неуклюже плюхаюсь в кресло.

Дэвис послушно запивает таблетки водой из бумажного стаканчика, а медсестра достает из шкафчика градусник.

— А вы, Уиллоу, лучше идите полежите в процедурной, пока лекарство не подействует. Я к вам зайду через минуту.

— У меня жуткое похмелье, — тихонько шепчет Дэвис.

Я улыбаюсь ей заговорщической улыбкой — конечно, в медпункте можно запросто отоспаться после бурной ночи.

Уиллоу уходит, а я меряю температуру и размышляю о Лиле — о том, что с нами случилось и чего не случилось.

Всего лишь вопрос времени.

Я уверен в этом, даже теперь, при свете дня.

Необоримое искушение. Мне нравятся новенький «Мерседес» и ужины в дорогом частном клубе в обществе главы криминального клана. Я хочу стряхнуть с хвоста федералов и защитить маму. Мне нравится, когда Лила целует меня и так произносит мое имя, словно я для нее самый важный на свете человек, словно у нас может быть общее будущее.

Я, пожалуй, пойду ради этого на что угодно.

Забуду, что девушка на самом деле меня не любит. Убью собственного брата. Стану наемным убийцей. Что угодно.

Раньше думал: никогда не предам семью, никогда не наложу проклятие на любимого человека, не буду убивать, не пойду по стопам Филипа. Но с каждым днем я становлюсь все больше и больше похож на брата. А жизнь беспрестанно подкидывает новые возможности — приятный, но порочный выбор. Стоит один раз согласиться, и дальше все катится по наклонной.

ГЛАВА 14

Когда сидишь на больничном, смыться из школы проще простого. Замечательно. Взять машину? Но кто-нибудь может заметить, как я выезжаю с парковки. Нет, ничего нельзя пускать на самотек.

К тому же в таком состоянии лучше не садиться за руль.

Я принял твердое решение: не буду больше рисковать без нужды, не буду подставляться, предоставлять дело случаю, никаких больше «если». Отхожу на безопасное расстояние от кампуса и вызываю по мобильнику такси.

Баррону, конечно же, не хочется идти к федералам. Расскажи он им правду — нечего будет потом предлагать Бреннанам. Но если я буду упорствовать и не уступлю, он все равно может меня сдать. Поэтому, пока братец в раздумьях, нужно своевременно обо всем позаботиться. Он-то не знает, но в старом доме остались улики не только против меня, но еще и против мамы.

Сначала нужно избавиться от них.

Она моя мать, я должен ее защищать.

Жду такси на подъездной аллее возле уютных аккуратных домиков — ухоженные дворики, качели. Пожилая дама выходит забрать газеты из начищенного почтового ящика и приветливо мне улыбается. В ушах у нее большие жемчужные серьги.

Непроизвольно улыбаюсь в ответ. Держу пари, жемчуг настоящий. Наверное, если попросить — она пустит меня на крыльцо подождать машину и даже, возможно, угостит бутербродом.

В желудке громко урчит, но я не обращаю внимания. Старушка уходит, дверь в кухню захлопывается, ладно — обойдемся без обеда.

Внезапный порыв ветра срывает с деревьев кленовые листья. Один, кружась, падает прямо мне на ботинок. Осенние листья — мертвые, хоть и зеленые еще.

Подъезжает машина. При виде меня водитель хмурится: конечно, подросток вызывает такси посреди бела дня и притом в двух шагах от школы. Залезаю на заднее сиденье и диктую адрес. Слава богу, вопросов он не задает, возил, наверное, клиентов и похуже.

Выхожу возле нашего помоечного дома, расплачиваюсь наличными — недавние ставки: приходится тратиться, а денег-то особо и нет. В случае чьего-нибудь неожиданного выигрыша я останусь вообще без средств.

Поднимаюсь на холм. Старый дом кажется мрачным и зловещим даже при свете солнца. Доски посерели, окно на втором этаже (мамина комната) разбито и заклеено полиэтиленовым пакетом.

Баррон должен был предвидеть мой визит. Сам мне сказал про труп — ясно же, что я захочу перепрятать тело. Но кухня выглядит точно так, как я ее оставил в воскресенье — будто брат сюда и не заходил. В раковине стоит недопитая чашка кофе; по-моему, там плесень уже успела появиться.

Плащ и пистолет тоже на месте — лежат в глубине шкафа. Опускаюсь на колени и достаю их, чтобы лишний раз удостовериться.

Пытаюсь представить, как все произошло: мама направляет дуло на Филипа, спускает курок. Брат, наверное, не поверил, что она выстрелит в собственного сына, в первенца, засмеялся. Или наоборот — может, он как раз знал мать гораздо лучше меня и сразу же прочел в ее глазах приговор: свобода для нее гораздо важнее любви.

Почему-то вместо убийства Филипа в голове упорно возникает другая картина: мама направляет оружие на меня, ее напомаженные губы кривятся. Меня передергивает.

Заставляю себя подняться. Достаю из-под раковины в кухне полиэтиленовый пакет, беру со стола нож. Все, хватит думать. Отрезаю от плаща пуговицы. Сам плащ я сожгу, а пуговицы, крючки и все остальное положу вместе с пистолетом в мешок, набью его камнями и утоплю в водохранилище Раунд Валли. Дедушка как-то рассказывал, что каждый второй преступник в Нью-Джерси что-нибудь да топил в этом озере — оно ведь самое глубокое в штате.

Выворачиваю карманы — не завалялось ли чего.

На пол выпадают красные кожаные перчатки. И что-то еще, маленькое и тяжелое.

Знакомый талисман, только расколотый напополам. Теперь я знаю, кто убил Филипа. Кусочки головоломки становятся на свои места. Надо менять план.

Боже, какой я идиот.

Звоню ей с телефона-автомата, как мама учила.

— Ты должна была мне сказать.

Но я, конечно же, прекрасно понимаю, почему не сказала.

Вызываю такси — добраться до школы. По дороге на мобильник приходит сообщение от Одри.

Вспоминаю, как когда-то давно, в прошлом, волновался и радовался, получая от нее эсэмэски. Со вздохом открываю мобильник: «Взаимоуничтожение. Встретимся завтра около библиотеки, в обед».

У меня было столько неотложных дел, я даже не подумал — кому рассказать и рассказывать ли кому-нибудь вообще о поступке Одри. Это же она швырнула камень в Лилино окно. «Взаимоуничтожение» — любопытный ход. Донесу на Одри, а она донесет, что я был ночью у Лилы в комнате. Какое правонарушение, интересно, больше взбесит администрацию? Не хотелось бы вылетать из Уоллингфорда в выпускном классе, даже если вылечу не один.

К тому же неизвестно, кому Норткатт поверит.

Пишу ответ: «Хорошо, завтра».

Как же я вымотался. Обессиленно доползаю до комнаты и доедаю остатки Сэмовых пирожных-полуфабрикатов, а потом ложусь поверх покрывала и засыпаю прямо в одежде. Снова забыл ботинки снять.

В среду в обед встречаюсь с Одри. Девушка ждет меня, сидя на ступеньках перед библиотекой. Сцепила на коленях руки, затянутые в ярко-зеленые перчатки, рыжие волосы раздувает ветерок.

В голове крутятся разные неприятные мысли: вспоминаю историю Захарова про Дженни Тальбот, вспоминаю записку с угрозой и осколки стекла на полу.

— Как ты мог? — выпаливает Одри при виде меня.

Ничего себе. Как будто не я должен на нее злиться, а наоборот.

— Это же ты швырнула камень…

— Ну и что? Лила все у меня отняла. Все! — Шея у девушки покрывается красными пятнами. — А ты был в ее комнате, ночью, и плевать хотел на правила. Как ты мог после того, как она… Она…

— Что? Что она сделала?

Но Одри только молча качает головой, по щекам катятся слезы.

Вздыхаю и усаживаюсь возле нее на ступеньку, потом полуобнимаю, притягиваю ближе. Одри, вздрагивая от рыданий, склоняет голову мне на плечо. Такой знакомый цветочный аромат шампуня. Узнай она, кто я на самом деле — наверняка сразу же возненавидела бы. Но мы же когда-то встречались, не могу я вот так ее бросить.

— Ну, — шепчу бессмысленные утешения, — тихо, все в порядке. Все будет хорошо.

— Нет, не будет. Я ее ненавижу. Ненавижу! Вот бы тот камень ей попал в лицо.

— Ты же этого не хочешь.

— Из-за нее Грега отстранили от занятий. И родители выгнали его из дома, — всхлипывает девушка. — Они увидели те дурацкие фотографии, которые твои друзья наснимали. Ему пришлось умолять свою мать, сидя перед запертой дверью, умолять хотя бы его выслушать.

Одри плачет и плачет; ей все труднее говорить.

— В конце концов, они его заставили пройти тест. А когда результат оказался отрицательным — перевели в академию Саутвик.

Девушка замолкает. Она в отчаянии, сама не своя.

Академия Саутвик знаменита отрицательным отношением к мастерам. Это во Флориде, недалеко от границы с Джорджией. Все студенты, чтобы туда поступить, должны в обязательном порядке предъявить справку с результатами теста — доказать отсутствие магических способностей. А после поступления их заставляют еще раз его пройти в школьном медпункте.

Посылая сына в Саутвик, родители Грега спасают его и свою репутацию. Особых угрызений совести я не испытываю: Хармсфорду там наверняка понравится, среди единомышленников.

— До выпуска год остался, даже меньше. Ты снова его увидишь.

Одри поднимает на меня покрасневшие от слез глаза и качает головой:

— Перед отъездом он рассказал про Лилу. Как изменил мне. Она колдовством заставила…

— Неправда.

Девушка глубоко и прерывисто вздыхает, а потом вытирает мокрые щеки зеленой перчаткой.

— Еще хуже. Ты на нее запал, он на нее запал, и никакой магии, а она такая противная.

— Это Грег противный.

— Он не был противным. Со мной не был, когда мы оставались наедине. Но, думаю, теперь это ничего не значит. И виновата Лила.

— Нет, Лила не виновата. — Я встаю. — Слушай, понимаю, почему ты разозлилась. Почему разбила окно. Но хватит, довольно. Никаких больше камней и угроз.

— Она и тебя обманула.

Молча качаю головой.

— Ладно. — Девушка тоже встает, отряхивает юбку. — Ты никому не говоришь про меня, я никому не говорю про тебя.

— И оставишь Лилу в покое?

— Я не выдам твою тайну. На этот раз. Больше ничего не обещаю.

Одри спускается по ступенькам и уходит, высоко подняв голову, ни разу не оглянувшись.

Рубашка на груди промокла от ее слез.

Занятия идут своим чередом, но я никак не могу сосредоточиться. Эмма Бовари и ее корзинка с абрикосами, асимметрия, неполные рынки — все сливается у меня в голове. Закрываю глаза на одном уроке, а открываю уже на другом.

Иду в столовую. Сегодня на ужин энчиладос с курицей и соусом сальса. Я такой голодный, что от запаха еды сводит желудок. Рано пришел, почти никого еще нет. В одиночестве сажусь за столик и набрасываюсь на свою порцию.

Вскоре ко мне присоединяется улыбающийся Сэм.

— Ты вроде раздумал помирать.

Фыркаю с набитым ртом и, не отрываясь, слежу за Лилой: как она подходит к стойке, берет поднос. От воспоминаний я краснею. Одновременно и стыдно за себя, и снова хочется до нее дотронуться.

Вместе с Даникой они садятся за наш стол. Даника оглядывается на Сэма, но тот уткнулся в тарелку.

— Привет, — стараюсь говорить обычным голосом.

— Тут про тебя пошел слух. — Лила нацеливает на меня вилку.

— Какой?

Она шутит или серьезно говорит? Не улыбается.

— Я слышала, ты на меня принимаешь ставки.

Затянутой в перчатку рукой Лила убирает челку со лба. Вид у нее усталый; наверное, прошлой ночью не спала.

— Про меня и Грега, про то, сбежала я из психушки или московской тюрьмы.

Сосед делает удивленное лицо. Сэм помогает мне вести дела еще с прошлого семестра, так что ему отлично известно про все ставки. Он видит — нас поймали с поличным.

— Я их не потому принимал, что мне так хотелось. Я боялся. Если бы отказался — люди бы стали делать выводы. Ну, в смысле обычно же я принимаю любые ставки.

— Например, кто мастер, а кто нет? Ты и на этом руки нагрел?

— Кассель, это правда? — Даника смотрит на меня, злобно прищурившись.

— Вы не понимаете, начни я вдруг выбирать, какие принимать ставки, — они решат, что мне что-то известно и я кого-то выгораживаю. Мы сидим вместе в столовой, все подумают, я защищаю кого-то из вас. И вдобавок прекратят делиться слухами — я перестану получать информацию и сам не смогу распускать нужные сплетни. Перестану быть полезным.

— Да, и придется тогда отстаивать свою позицию. Возможно, тебя самого заподозрят. Я же знаю, как ты боишься прослыть мастером.

— Лила… Клянусь тебе, про каждого новичка в школе ходят идиотские слухи. Им никто не верит. Если бы я не принял ставки, то тем самым явно бы дал всем понять, что ты и Грег… — замолкаю, не находя слов; не хочу, чтобы она еще больше разозлилась. — Все бы решили, что это правда.

— А мне плевать. Ты из меня посмешище сделал.

— Прости…

— Не пытайся меня обвести вокруг пальца. — Девушка достает из кармана пять двадцатидолларовых купюр и хлопает рукой по столу с такой силой, что стаканы подскакивают и сок проливается на скатерть. — Ставлю сто баксов, что Лила Захарова и Грег Хармсфорд это сделали. Какие шансы?

Лила не знает, что Грег больше в Уоллингфорд не вернется, а его бывшая девушка ее люто ненавидит. Я машинально оглядываюсь на стол, за которым он обычно сидел. Надеюсь, Одри не слышала наш разговор.

— Шансы неплохие. Очень хорошие шансы.

— Ну, хоть денег заработаю.

Лила встает и, высоко подняв голову, выходит из столовой.

А я ложусь лбом прямо на стол. Нет, сегодня ничего не получается.

— Но ты же те деньги не взял, — недоумевает Сэм. — Почему не сказал ей?

— Кое-что взял. Не хотел, чтобы Лила узнала про ставки, и поэтому, не глядя, брал любые конверты, если она в тот момент оказывалась рядом. И ставки, кто мастер, а кто нет, я принимал. Думал, так будет правильно. Может, она и права, и я просто трус.

— Я тоже их принимал. И ты был прав. Мы сумели сохранить контроль.

Сосед говорит твердо и решительно, хотя я сам уже ни в чем не уверен.

— Кассель, погоди-ка минуточку, — вмешивается Даника, голос у нее странный.

— Что? — Я поднимаю голову.

— Лила ведь теоретически не может так с тобой общаться. Она же только что тебя разнесла в пух и прах.

— Когда любишь кого-то, можно и поругаться…

И тут я замолкаю. Ведь настоящая любовь и проклятие — разные вещи. Когда любишь, все равно воспринимаешь человека таким, какой он есть. А заклятие делает чувства тошнотворно простыми, однобокими. Удивленно смотрю вслед Лиле.

— Даника, думаешь, она… ей уже лучше? Заклятие спало?

Пышно расцветает надежда, пугающая меня самого.

Быть может. Быть может, действие колдовства ослабнет, а Лила меня не возненавидит. Быть может, даже простит. Быть может.

Идем вместе с Сэмом в общежитие. Я улыбаюсь во весь рот, хотя не стоит радоваться раньше времени — знаю же, как мне обычно «везет». Но нет, предаюсь мечтам, воображаю, как, такой хитрый и предусмотрительный, сумею выпутаться изо всех передряг. Подобные глупые мечты обожают использовать мошенники, когда подлавливают простачков.

— Слушай. — Сэм переходит на шепот. — Ты так всегда? Ну, когда применяешь магию трансформации?

Все случилось вчера, а кажется, прошла целая вечность. Вспоминаю, как валялся на полу, а у соседа в глазах плескался ужас. Содрогаюсь при мысли об отдаче. Не хочу вспоминать. Тогда я чувствовал себя совершенно беззащитным, как будто без одежды остался, вывернулся наизнанку.

— Да, всегда.

В полумраке над тропинкой кружатся мотыльки. Светит тоненький ломтик месяца.

— Почти всегда. Вчера было хуже обычного, потому что я дважды за ночь превращался.

— А где ты был? Что произошло?

Не знаю, что ему ответить.

— Кассель, только скажи — все нормально или что-то плохое случилось.

— Я был в комнате у Лилы.

— Так это ты ей окно разбил?

Ну конечно, по школе уже наверняка ходят слухи, и все знают и про камень, и про записку с угрозой.

— Нет. Тот, кто это сделал, не знал, что я там буду.

Сосед внимательно на меня смотрит и хмурится, между бровями на переносице пролегла глубокая морщина.

— Значит, ты знаешь, кто разбил окно?

Молча киваю. Не надо упоминать Одри, Сэм, конечно, не Норткатт, но все равно — я ведь обещал никому не говорить.

— Да уж, беда не приходит одна, — сокрушается Сэм.

Подходим к общежитию. В кармане звенит мобильник. Открываю его одной рукой и прикладываю к уху.

— Алло?

— Кассель? — тихо спрашивает Лила.

— Привет.

Сэм бросает понимающий взгляд и уходит, а я остаюсь сидеть на ступеньках, ведущих на второй этаж.

— Прости, что накричала на тебя.

— Простить? — повторяю я упавшим голосом.

— Да. Я поняла, почему ты принимал ставки. Не могу сказать, что мне все это нравится, но я понимаю. И больше не злюсь.

— Ясно.

— Наверное, просто нервы сдали. После прошлой ночи. Я не хочу, чтобы наши отношения были только для виду, — едва слышно говорит девушка.

— А они и не для виду. — Я выдавливаю слова через силу, такое впечатление, что они с мясом выдираются из груди. — Это всегда было всерьез.

Лила молчит, а потом снова называет меня по имени. Она улыбается — я точно знаю.

— Кассель, я рассчитываю на выигрыш. Сладкими речами ты меня не обведешь вокруг пальца.

— Как всегда — безжалостная и беспощадная. — Я тоже улыбаюсь.

К ступеньке прилипла жевательная резинка — кто-то на нее наступил, и получилась грязная розовая клякса.

Какой же я дурак!

— Я люблю тебя.

Решение принято. Теперь ничто не имеет значения, теперь я могу все ей сказать, вреда не будет. Лила не успевает ответить — сбрасываю вызов.

Прислоняюсь лбом к холодным железным перилам. Проклятие, может, и ослабнет со временем, но я никогда не буду знать наверняка. Пока я нравлюсь Лиле — невозможно определить, настоящее чувство или нет. Колдовство — хитрая штука. Конечно же, магическое воздействие не может длиться вечно, но как удостовериться? Мне нужно знать точно, а точно я не буду знать никогда.

Разные возможности, но всегда плохие.

Звоню агенту Джонсу. Визитки у меня нет, поэтому набираю основной номер отделения ФБР в Трентоне. Секретарь переводит меня на другую линию, и я надиктовываю сообщение на автоответчик. Говорю, что мне требуется еще немного времени, всего пара дней, в понедельник я назову им имя убийцы.

* * *

Когда принимаешь тяжелое решение, пусть и отвратительное, обычно чувствуешь нечто вроде облегчения. Ведь гораздо проще действовать, а не выжидать.

Чем больше вариантов я перебираю в голове, тем безнадежнее кажется ситуация.

Нужно принять все, как есть.

Я плохой человек.

Сотворил много плохого.

И сам не остановлюсь. А кто меня остановит? Лила не может. Захаров не хочет. Есть только один человек, который на это способен, очень ненадежный человек.

Сэм листает «Отелло». Из колонок, к которым подсоединен айпод, так громко вопит «Магия смерти», что стекла в окнах дребезжат.

— Ты как? — кричит сосед.

— Сэм, помнишь, ты в начале семестра рассказывал, как вы скупили половину магазина для спецэффектов? Что, мол, теперь ко всему готов?

— Ну да, — осторожно отвечает тот.

— Я хочу кое-кого подставить; нужно свалить на этого человека убийство брата.

— На кого свалить? — Сэм убавляет звук, совершенно не удивляется — наверное, привык уже к моим безумным просьбам. — И зачем?

Набираю в грудь побольше воздуха.

Существуют определенные правила.

Для грамотной подставы необходимо найти того, кто с легкостью сойдет за злодея. Лучше всего, если он уже сделал что-нибудь плохое, и совсем хорошо, если действительно виноват в случившемся.

Тогда и совесть не так будет мучить.

История должна получиться правдоподобной. В простую ложь все поверят. В простую ложь люди верят гораздо охотнее, чем в правду. Правда зачастую бывает запутанной, грубой, неприятной. Но разве я могу кого-то осуждать? Пускай верят в правдоподобную ложь.

Особенно если мне это на руку.

— Бетенни Томас.

— Погоди, кто это такая? — хмурится Сэм.

— Подружка убитого гангстера. С двумя большими пуделями. Бегунья в спортивном костюме. — Вспоминаю про тело Янссена в морозильнике (надеюсь, он бы порадовался). — Она заказала своего любовника, так что отчасти виновна.

— И откуда ты об этом узнал?

Я очень стараюсь быть честным, но не рассказывать же Сэму все. А если все не рассказывать, получается какая-то чушь.

— Она сама мне сказала. В парке.

— Ну да, — закатывает глаза сосед. — В доверительной дружеской беседе, то-то она от тебя припустила.

— Просто приняла за другого. — Голос у меня злобный и угрожающий, как у Филипа; жутко-то как, ведь я изо всех сил стараюсь не походить на брата.

— За кого? — и глазом не моргнув, интересуется Сэм.

Усилием воли заставляю себя успокоиться.

— За убийцу.

— Кассель, — стонет он. — Ладно, не волнуйся, вопросов больше не буду задавать. Знать ничего не хочу. Какой у тебя план?

Уф, слава богу. Усаживаюсь на кровать. Вряд ли я способен сейчас на очередное откровение, хотя Сэм и половины не знает.

В детстве мне случалось сидеть вместе с отцом в засаде — мы прятались возле дома, который он собирался ограбить, и наблюдали. Какое у обитателей расписание, когда они уходят на работу, когда возвращаются, в каких ресторанах ужинают, ложатся ли спать в одно и то же время. Если аккуратно все записать — ограбление пройдет легко и просто.

Очень хорошо помню, как мы подолгу сидели в машине и слушали радио. Окна нельзя было открывать, несмотря на духоту, только чуть-чуть. Из минералки выветривались пузырьки. Мне в конце концов приходилось писать в бутылку. Но было в таких засадах и кое-что хорошее: во-первых, папа разрешал выбрать в супермаркете любое лакомство; а во-вторых, учил меня играть в карты: покер, «выбери карту», слэп-джек, восьмерки.

У Сэма хорошо получается. Всю ночь с пятницы на субботу мы следим за квартирой Бетенни и играем в карты на сырные чипсы. Когда никого нет поблизости, консьерж, накачанный бугай, отлучается покурить. На наших глазах он прогоняет бродяжку, который клянчит у жильцов мелочь. Вечером Бетенни выходит на пробежку вместе с собаками, потом еще два раза их выгуливает и уходит куда-то на всю ночь. На рассвете консьерж сменяется, вместо него заступает какой-то тощий парень. Он съедает два пончика и успевает прочесть газету. Жильцы просыпаются и начинают выходить из дома. Утром в субботу мы сворачиваемся и уезжаем, Бетенни так и не вернулась.

Часов в одиннадцать высаживаю Сэма около дома и еду на нашу помойку, немного поспать. Просыпаюсь от телефонного звонка. Совсем забыл, что в прошлый раз снял трубку с зарядки и принес в комнату. Откапываю ее из-под одеяла.

— Алло?

— Могу я услышать Касселя Шарпа? — бодро и жизнерадостно интересуется мать.

— Мам, это я.

— Милый, не узнала тебя, — голос у нее по-настоящему счастливый, впервые за долгое время.

— Спал просто, — усаживаюсь на кровати. — Все в порядке? Ты где?

Я, как обычно, готов к самому худшему: у нее неприятности? Может, федералам надоело ждать и они ее повязали?

— В полном порядке. Зайчик, я по тебе скучала, — смеется мать. — Столько всего случилось. Я познакомилась с такими замечательными людьми.

Плечом прижимаю трубку к уху. Наверное, я должен устыдиться — ведь напрасно считал ее убийцей, но получается скорее наоборот: угрызения совести из-за отсутствия положенных угрызений совести.

— Давно видела Баррона?

Надеюсь, она не знает, что брат меня шантажирует. Знакомые звуки — щелкает зажигалка, мать затягивается.

— Недели две назад. Сказал, у него наклевывается большое дело. Но я хотела с тобой поговорить. Приходи повидаться, познакомлю тебя с губернатором. В воскресенье будет званый обед — тебе понравится. У женщин такие драгоценности, а столовое серебро самое настоя-я-я-щее, — она растягивает слог — словно собаку подзывает полакомиться костью.

— С губернатором Паттоном? Нет уж, спасибо. Я охотнее бы яду наелся, чем сел с ним за один стол.

Спускаюсь на кухню и выплескиваю из кофеварки старый кофе. Засыпаю зерна, наливаю воду. На часах три пополудни. Времени мало.

— Ну что ты, зайчик.

— Как ты можешь сидеть и слушать, как он распинается о второй поправке? Ладно, признаю, простачок из него отличный бы вышел. С удовольствием посмотрел бы, как его кто-нибудь обдурит. Но дело того не стоит. Мам, это очень опасно. Малейшая ошибка…

— Твоя мама не совершает ошибок. — Она опять затягивается. — Детка, я знаю, что делаю.

В кофеварке подогрелась вода, идет пар. Сажусь за кухонный стол. Стараюсь не вспоминать, какая мама была раньше — в моем детстве; как она сидела на этом самом месте, смеялась над шутками Филипа, трепала меня по затылку, готовила завтрак, а папа в это время учил Баррона показывать фокус с монеткой. Вспоминаю запах сигарильо и подгоревшего бекона. В глазах стоят слезы.

— Зато я больше не знаю, что делаю.

Я, наверное, спятил, раз такое ей говорю, но она ведь моя мать.

— Зайчик, что случилось? — От неподдельной тревоги в ее голосе сердце обливается кровью.

Не могу ничего рассказать. Просто не могу. Ни про Баррона, ни про федералов, ни про свои подозрения. И уж конечно, ни про Лилу. Закрываю лицо рукой.

— Проблемы в школе. Слишком много всего.

— Детка, — хрипло шепчет мать, — в мире полно людей, которые захотят тебя сломать. Им нужно, чтобы ты себя чувствовал ничтожеством, тогда они сами смогут ощутить себя всемогущими. Пусть думают, что хотят, но ты все равно должен получить свое. Слышишь, свое.

Какой-то мужской голос в трубке. А мама, интересно, сейчас вообще обо мне говорила?

— У тебя там кто-то есть?

— Да, — воркует она. — Приезжай в воскресенье. Давай, я тебе адрес продиктую?

Притворяюсь, что записываю адрес ресторана, где пройдет этот дурацкий прием, а сам в это время наливаю себе кофе.

ГЛАВА 15

Когда спишь днем, всегда потом странно себя чувствуешь — будто выпал из обычного течения времени. За окном почему-то ярко светит солнце, тело словно чужое.

Заезжаю в магазин — купить кофе и кое-какую бутафорию, потом еду к Данике. Лужайка зеленая, кусты аккуратно подстрижены, дверь недавно покрасили — прямо не дом, а картинка. Открывает Крис:

— Чего тебе?

На мальчишке шорты, огромная рубаха и шлепанцы. В таком наряде он кажется еще младше. Волосы испачканы чем-то синим.

— Можно войти?

— Входи, мне-то что.

В коридоре витает лимонный запах мастики. В гостиной пылесосит какая-то девушка. Никогда раньше не задумывался: а Даника ведь, наверно, с детства привыкла к горничным.

— А миссис Вассерман дома?

Девушка вытаскивает наушники из ушей и приветливо улыбается:

— Что такое?

— Извините. Просто хотел спросить, дома ли миссис Вассерман.

— Думаю, она в кабинете.

Иду через комнаты, увешанные картинами и уставленные старинными серебряными безделушками. Стучусь в застекленную дверь, мама Даники открывает. Кудряшки у нее на голове стянуты в импровизированный пучок, из которого торчит карандаш, домашние штаны заляпаны краской, а в руках — кружка чая.

— Кассель?

Протягиваю букетик фиалок, который купил по дороге. В цветах я не очень разбираюсь, но мне понравились бархатистые лепестки.

— Хотел вас поблагодарить. За тот совет.

Подарок — важный для мошенника инструмент. Даришь что-нибудь, и человек чувствует себя в долгу; неприятное, тревожное чувство — хочется поскорее избавиться от него, отплатить дарителю. Зачастую люди готовы отдать намного больше, чем получили. Угощаешь кого-нибудь чашкой кофе, и этот кто-то покорно выслушивает целую лекцию на какую-нибудь совершенно неинтересную ему тему (про религию, например) только лишь потому, что чувствует себя обязанным. Один хиленький цветочек — и вот он уже готов сделать одолжение, пойти против собственных убеждений. Подарок налагает тяжелые обязательства, от них не избавиться так просто — даже если его выкинуть. Пусть вы терпеть не можете кофе и ненавидите цветы — приняв что-то в дар, нужно отдать что-нибудь взамен. Чтобы избавиться от обязательства.

— Спасибо. — Мама Даники, похоже, удивилась, но фиалки ей понравились. — Кассель, совершенно не за что, мне было несложно. Ты всегда можешь ко мне обратиться.

— Правда? — Я пру напролом, но мне нужно немного ее подтолкнуть, предоставить возможность отплатить за букет. К тому же я хорошо знаю, как миссис Вассерман любит безнадежные случаи.

— Конечно, правда, Кассель. Обращайся, если что.

Бинго.

Наверное, она расщедрилась из-за цветов, но я никогда не узнаю наверняка. Когда не доверяешь людям — всегда сталкиваешься с дилеммой: помогли они по доброй воле или из-за твоих манипуляций.

Даника работает за компьютером в своей комнате. Она удивленно глядит на меня.

— Привет, меня твой младший брат впустил.

Я слукавил — умолчал о разговоре с ее матерью, но больше врать не буду. И так погано себя чувствую, не хватало еще обманывать немногочисленных друзей.

— Крис мне не брат, я даже не уверена, законно ли он у нас живет.

Точно так и представлял себе ее комнату: на кровати батиковое покрывало, разрисованное серебряными дисками; льняные занавески с бахромой; на стенах — плакаты с фолк-музыкантами, листочки со стихами и большой флаг общества защиты прав мастеров; на книжной полке рядом с Гинзбергом, Керуаком и «Справочником активиста» выстроились рядком игрушечные лошадки — белые, коричневые, в яблоках, черные.

Прислоняюсь к дверному косяку.

— Как скажешь. Какой-то пацан, который вечно ошивается в вашем доме, меня впустил. И не очень-то вежливо, надо сказать, себя вел.

Даника улыбается краешком губ. На мониторе видны маленькие черные букашки буковок — ее сочинение.

— Кассель, ты зачем пришел?

Сажусь на кровать и глубоко вздыхаю. Если это получится — то все остальное и подавно.

— Надо, чтобы ты поработала над Лилой, — слова легко слетают с губ, но в груди все болезненно сжимается. — Сделала так, чтобы она меня больше не любила.

— Убирайся.

— Мне нужна твоя помощь. Пожалуйста. Пожалуйста, выслушай.

Я так боюсь, что голос меня выдаст, что она догадается, как мне больно.

— Кассель, мне плевать на твои доводы. Нельзя лишать человека свободы воли и права выбора.

— Но ее уже лишили! Помнишь, я говорил, что стараюсь держаться подальше? Так вот, я больше не могу. Веский довод?

Даника мне не верит; конечно — я и сам себе не верю. В ее глазах неприкрытое отвращение.

— Ты же знаешь, я ничего не могу сделать. Не могу снять с нее проклятие.

— Сделай так, чтобы она ничего ко мне не чувствовала. — Перед глазами все плывет, и я сердито смахиваю непрошеные слезы. — Пускай не чувствует ничего. Пожалуйста.

Теперь Даника смотрит на меня с изумлением.

— Я думала, заклятие ослабло. Может, оно вообще уже прошло.

— Нет, ведь я все еще ей нравлюсь.

— Кассель, может, ты ей действительно нравишься. Без магии.

— Нет.

Повисает длинная пауза.

— А как же ты? Что с тобой будет, когда она?..

— Неважно. Единственный для Лилы способ удостовериться, вообще единственный способ удостовериться — это если она перестанет меня любить.

— Но…

Если я такое переживу, мне больше ничего не будет страшно. Я все смогу.

— Даника, так надо. Иначе я буду выдавать желаемое за действительное — выдумывать оправдания, уговаривать себя, что она меня любит. Мне нельзя доверять.

— Я знаю, ты очень расстроен, но…

— Мне нельзя доверять. Понимаешь?

— Хорошо. — Девушка медленно кивает. — Хорошо, я все сделаю.

Облегченно вздыхаю, даже голова закружилась.

— Но только один раз и больше никогда, никогда ничего подобного делать не буду. Понял?

— Да.

— И я толком не знаю, как это сделать, так что ничего не обещаю. И из-за отдачи буду странно себя вести, стану излишне эмоциональной, так что тебе придется со мной нянчиться.

— Да.

— Ей станет на тебя наплевать. — Даника смотрит на меня очень внимательно, словно видит впервые в жизни. — Просто знакомый парень. Все ее чувства к тебе, настоящие и прошлые, исчезнут.

Закрываю глаза и молча киваю.

Добравшись до дома, перво-наперво иду в подвал и открываю морозильник. Янссен на месте — волосы покрылись инеем, лицо белое, веки набрякли. Эдакая шизофреническая мраморная скульптура — портрет убитого убийцы. Кровь, наверное, прилила к спине, когда я его сюда сгрузил. Снизу Генри, должно быть, стал фиолетовым.

Стаскиваю перчатку и кладу правую руку на его холодную грудь, под заледеневшую майку.

Трансформирую сердце в стекло.

Мгновенное превращение, зато отдача, как всегда, болезненная. Очнувшись, тру ушибленный затылок — там, где бился головой об пол. Все тело ломит, но я уже привык.

Поднимаюсь на второй этаж в гостиную, достаю из пакета пистолет и, зажмурившись, два раза стреляю в потолок. Сыплется штукатурка (один кусок чуть череп мне не размозжил), повсюду оседает пыль.

Мошенничество — скучная, тяжелая работа. Надо вытащить из шкафа громоздкий старый пылесос, поменять в нем мусорный мешок, тщательно пропылесосить комнату. Надо спуститься в подвал и все убрать — чтоб никто не догадался, что ты недавно бился тут на полу, страдая от отдачи. Надо разобрать пистолет, следуя инструкциям из Интернета; аккуратно стереть промасленной тряпочкой отпечатки пальцев, собрать обратно и завернуть в бумажные полотенца. Надо отъехать на милю от дома, найти заброшенный участок шоссе, облить бензином плащ и перчатки и сжечь их. Надо подождать, пока все сгорит, и развеять пепел. Надо расплющить пуговицы и крючки молотком, отъехать подальше от дороги и выкинуть их и мешок от пылесоса, причем выкинуть в несколько разных мусорных контейнеров, на разных свалках. Суть хорошего мошенничества — в мелочах.

Дело сделано. Пора звонить Сэму и приступать к следующей части плана.

Мама — настоящий пурист, когда речь идет об аферах. У нее свои методы, и довольно эффективные, надо заметить. Красивый наряд, прикосновение — и жертва уже готова подчиняться. До встречи с Сэмом я и не думал, что может пригодиться фокус с переодеванием или какая-то бутафория.

На ноутбуке загружена страничка с сайта «Кипрские красоты» — планы квартир для потенциальных арендаторов. Чрезвычайно полезная информация. У Сэма наготове фальшивая рана из тонкого кусочка силикона.

— Слушай, Кассель, ты сказал, что тот охранник не прочь поиграть в героя.

Может, и сказал. Не помню. Когда мы сидели в засаде, я много чего говорил: в основном трепался по поводу жильцов и хвастал, как обыграю соседа в карты.

— Сэм, тогда нам понадобится помощник. Это уже схема на троих.

— Попроси Лилу.

— Да она уже наверняка в город уехала.

Слабый аргумент. Какое нестерпимое искушение — последний раз увидеть любимую девушку, ведь скоро я ее потеряю.

— Мы же с Даникой до сих пор… Не знаю. К тому же актриса из нее никудышная.

— На званом вечере у Захарова она здо́рово справилась.

Вспоминаю, как Даника тайком передала мне пакет с кровью, а потом как ни в чем не бывало улыбалась Баррону.

— Ну да, но я тогда ее всю дорогу накручивал. Хочешь, сам Лиле позвоню?

Молча протягиваю соседу телефон. Я хочу ее увидеть. Пожалуй, если сейчас начать с собой бороться — сил больше ни на что не хватит.

Приезжаем за Лилой на вокзал на Сэмовом катафалке. Сосед колдует над ней на заднем сиденье, а я переключаю радиостанции и жую пиццу, взволнованно поглядывая на часы на приборной панели:

— Готово?

— Не мешай художнику работать, — отвечает Лила.

Ее голос словно острый, наточенный нож — вонзается в меня, как в масло; так легко, без усилия — мне не будет больно, даже если нож вытащить из раны.

— Да, прости, Сэм.

Наконец девушка перелезает на переднее сиденье. На щеке у нее мастерски нарисован синяк — от настоящего не отличить. Еще на Лиле светлый парик.

Не подумав, протягиваю руку, чтобы убрать у нее с лица длинную вьющуюся прядь, но тут же отдергиваю пальцы.

— Не испорти макияж, — криво улыбается она.

— Мы готовы?

— Минуточку, — отвечает Сэм. — Нужно налепить эту штуку на губу, а она не клеится.

Лила с решительным и в то же время взволнованным видом наклоняется и шепчет:

— То, что ты вчера сказал перед тем, как повесить трубку, правда?

Киваю.

— Но я думала, все это только для вида… — Она замолкает и прикусывает губу — словно боится спрашивать, боится услышать мой ответ.

— Я притворялся, что притворяюсь, — тихо говорю я. — Врал, что вру. Хотел заставить тебя поверить, что мы не можем быть вместе.

— Погоди, — хмурится Лила. — А почему сейчас решил сказать?

Вот черт.

— Потому что мне грозит страшная смерть от клыков двух свирепых пуделей, — кривляюсь я. — Любовь моя, помни обо мне.

Слава богу, тут с заднего сиденья выглядывает Сэм.

— Все, готово.

— Вот то, о чем ты просил. — Лила достает из рюкзака завернутую в футболку зеленую бутыль. — Ты это собираешься ей подкинуть?

Осторожно беру бутылку, стараясь не касаться стеклянного горлышка. Как странно — именно ее она выкрала из квартиры Филипа. И как страшно, если вдуматься, — ведь эта вещь когда-то была живым человеком.

— Нет. У меня еще более извращенный план.

Девушка закатывает глаза.

Надвигаю на самые глаза форменную кепку разносчика пиццы и завожу машину.

План прост: дожидаемся, пока Бетенни Томас уйдет, оставив своих собачек. Тут могут возникнуть сложности — например, Бетенни решит провести субботний вечер дома, на диване перед телевизором.

Но ровно в десять женщина выходит на улицу и садится в такси. Поехали.

Захожу в здание в обнимку с тремя коробками пиццы — на мне обычная одежда и форменная кепка (ее легко было стащить в кафе, где мы и заказали пиццу). Козырек надвинут на глаза, голова опущена — чтобы не светиться на камерах наблюдения. Консьержу говорю, что доставляю заказ для Голдблаттов. Когда мы обзванивали жильцов (спасибо большое Интернет-версии телефонного справочника), они не сняли трубку.

Накачанный бугай фыркает, потом берет телефон и нажимает кнопку. Изо всех сил стараюсь изобразить скуку, хотя адреналин просто зашкаливает.

Из темноты возникает Сэм: громко стонет и, словно ничего не замечая на пути, врезается в стеклянную дверь. Он машет в сторону кустов и громко вопит:

— Отстань от меня. Черт возьми, отстань от меня!

Консьерж встает. Трубку он все еще держит в руке, но внимание уже переключилось.

— Что за фигня? — спрашиваю я.

Вслед за Сэмом на дорожку выбегает Лила. Она отвешивает соседу такую звонкую пощечину, что даже в здании слышно. Очень надеюсь, что это какой-нибудь Сэмов сценический трюк, а то болеть потом будет жутко.

— Я видела, как ты на нее смотришь, — визжит Лила. — Я тебе глаза выцарапаю!

Консьерж мог бы просто позвонить в полицию. Но я видел, как он вчера прогнал бродяжку — такой не будет никому звонить, если уверен, что сам справится.

Надеюсь, я угадал.

Мужчина кладет трубку, и я облегченно вздыхаю. Зря, конечно, — нужно сохранять невозмутимый вид.

— Погоди, парень, сейчас выставлю тех детишек.

— Слушайте, — с отчаянием в голосе прошу я. — Мне нужно доставить пиццу. У нас гарантированная доставка за пятнадцать минут.

— Ладно, иди. — Он машет на дверь, даже не глядя в мою сторону.

Иду к лифту. На улице Лила кричит уже на консьержа: мол, лучше бы ему не соваться в чужие дела. Улыбаюсь и нажимаю нужную кнопку.

Белый коридор, одинаковые белые двери. Когда я вставляю отмычку, собаки Бетенни принимаются лаять.

Замок несложный, а вот с засовом приходится повозиться. Пахнет жареной рыбой, где- то громко играет классическая музыка. Никто не выходит в коридор. В случае чего я бы сказал, что перепутал номер квартиры, уточнил бы этаж и ретировался в лифт. К счастью, ненужных задержек удается избежать.

Замок готов. Собаки тут же бросаются на меня. Но я мчусь в спальню и захлопываю дверь прямо у них перед носом. Пудели скребутся и скулят, надеюсь, что царапины останутся не очень заметные. Спасибо вам большое, уважаемые арендодатели, что выложили планы квартир в Интернет.

Ставлю на паркет коробки из-под пиццы. В первой — действительно пицца, те несколько кусочков, что мы не доели. Колбаса и пепперони. На крайний случай, чтобы отвлечь собак.

Во второй — обернутый в бумажные полотенца пистолет, бахилы, мокрые салфетки, пропитанные хлоркой, и одноразовые перчатки.

В третьей — мой наряд для побега. Костюм, очки и кожаный портфель. Быстро переодеваюсь и принимаюсь за работу.

Надеваю бахилы и одновременно осматриваюсь по сторонам. Зелено-голубые стены увешаны фотографиями в рамочках: Бетенни на фоне тропиков, Бетенни с коктейлем в руке. Она улыбается мне с доброй сотни снимков и отражается в зеркальных дверях шкафа. Свое отражение я тоже вижу — на лицо падают грязные волосы, вид невыспавшийся.

Собаки прекратили скулить и принялись лаять. Во весь голос, без умолку.

Дверцы шкафа распахнуты — ярко переливаются блестящие платья. По всей комнате разбросаны туфли. Верхний ящик белого комода, под завязку набитый шелковым бельем, выдвинут, на самом комоде лежат спутанные золотые цепочки.

Ничего не трогаю. Приподнимаю кончик матраса. Надо положить туда пистолет.

Но там уже лежит один.

В оцепенении пялюсь на большой серебристый револьвер. По сравнению с ним мой «Смит-и-Вессон» кажется верхом изящества.

Я в замешательстве. У нее, оказывается, свой пистолет под матрасом.

Неожиданно меня охватывает приступ неудержимого истерического хохота. Не могу с собой справиться. Опускаюсь на колени возле кровати, хватая ртом воздух, смахивая подступившие слезы. Так смеюсь, что не издаю ни звука.

Приступ почти такой же сильный, как отдача, как настоящее горе.

Наконец успокаиваюсь и кладу оружие подальше под матрас. Там она его наверняка не найдет, даже если полезет доставать свой.

Складываю коробки и засовываю их в портфель, вместе с джинсами и курткой. Туда же отправляются остатки пиццы и бумажные полотенца. Надеваю одноразовые перчатки и вытираю пол пропитанной хлоркой салфеткой, чтобы убрать крошки и волоски. На всякий случай вытираю даже перед дверью.

Пудели заходятся лаем. Засовываю салфетку в карман.

Один из псов прыгает на ручку, и вдруг она медленно, как в фильме ужасов, поворачивается. Через мгновение рычащие собаки уже в спальне. Я едва успеваю запрыгнуть на кровать.

Ну да, вы, наверное, думаете — пудели, тоже мне. Но это не карликовые комнатные собачки, а большие серьезные звери, которые щелкают острыми белыми зубами и низко утробно рычат, реагируя на малейшее мое движение. Я прикидываю, не уцепиться ли за люстру.

— Эй! — кричит кто-то. — Бет! Сколько раз тебя просить заткнуть своих собак!

Нет. Не может быть.

Может. Я же забыл защелкнуть замок. Суть хорошего мошенничества — в мелочах. В тех незаметных деталях, о которых ты либо подумал, либо забыл.

— Если они не замолкнут, я позвоню в полицию! — вопит неизвестный. — Я серьезно! Эй, какого…

Он в изумлении останавливается на пороге, увидев меня. Вот сейчас закричит. Сейчас придет в себя, побежит домой и позвонит в 911.

— Господи, спасибо. — Я пытаюсь изобразить благодарный взгляд. — Мы получили сообщение… Соседи пожаловались. У меня была назначена встреча с…

— Кто вы, черт возьми, такой? И что делаете в квартире Бетенни?

Мужчине под сорок. Редеющая шевелюра, густые усы и борода. На старой футболке выцветшая эмблема строительной компании.

— Администрация комплекса послала меня разъяснить ситуацию с собаками. — Я стараюсь перекричать громкий лай. — Дверь была открыта, и я решил, что мисс Томас дома. Она долго не отвечала на звонки, но в конце концов мы договорились о встрече. Псы неожиданно на меня накинулись.

— Да. — Соседу тоже приходится кричать. — Очень нервные собаки, к тому же страшно избалованные. Если хотите слезть — придется дать им что-нибудь вкусное.

— Но у меня ничего нет.

Для пущей убедительности нужно пошевеливаться. Спрыгиваю с кровати, хватаю портфель и бегу к дверям. Пудель кусает меня за ногу, и я чуть не падаю.

— Ой!

— Ну-ка сидеть! — Его вопль отвлекает их на мгновение, и нам каким-то чудом удается захлопнуть дверь спальни.

Закатываю левую штанину. Укус кровоточит, носок уже испачкался. Через минуту-две кровь начнет капать на пол. Надо торопиться.

— Какая-то нелепица! Она же мне сказала, что может встретиться только в это время. Хотя для меня это ужасно неудобно. А сама даже не пришла…

Сосед оглядывается на входную дверь.

— Может, повязку наложить?

— Нет, спасибо. Я немедленно отправлюсь в больницу. Пускай сфотографируют рану и все запротоколируют. Очень важно действовать быстро, пока мисс Томас не узнала, что мы собираемся подать иск. Я могу на вас положиться?

— Вы собираетесь ее выселить?

Приглядываюсь к выражению его лица и нащупываю правильный ответ.

— Ну, сперва мы будем настаивать, чтобы собаки мисс Томас прошли интенсивный курс дрессировки. А если ничего не изменится — возможно, попросим ее убрать их отсюда.

— Я так устал от воя и лая. Если вы не собираетесь ее выселять — то я ничего не скажу.

— Спасибо.

Так, крови на полу вроде бы нет. Хорошо. Выхожу в коридор.

— А вы не слишком молоды для администратора? — неожиданно интересуется мой «спаситель», скорее простое любопытство, он вроде не подозревает ничего.

Поправляю очки (так Сэм обычно делает).

— Все так говорят. Молодо выгляжу.

Ковыляю через фойе. Хромота, видимо, помогла замаскироваться — консьерж не обращает на меня внимания. Выхожу на улицу, прокручивая в голове все детали — где я мог ошибиться? Плетусь к супермаркету, там на парковке ждет наш катафалк.

Лила выпрыгивает из машины и со смехом бросается ко мне. Парик сняла, нарисованный синяк размазался по щеке.

— Видел, как мы отожгли? Ты, наверное, пропустил самую интересную часть: я убедила Ларри, что он случайно меня ударил. В конце концов, этот молодчик на коленях нас умолял не подавать в суд.

Она обнимает меня за шею, а потом неожиданно ее ноги обвиваются вокруг моей талии.

Я кружусь на месте, держа девушку на весу. Черт с ней, с укушенной лодыжкой. Лила снова заливается радостным смехом. Сэм, улыбаясь, выходит из автомобиля.

— Она отличная мошенница. Даже лучше тебя.

— Не дерзите, молодой человек. — Я усаживаю Лилу на капот. — Я знаю, что она лучше меня.

Лила ухмыляется и, не разжимая ног, притягивает меня ближе. К поцелую примешивается привкус театрального грима и отчаяния.

Сэм закатывает глаза.

— Поужинать не хотите? Ларри нам пятьдесят баксов отстегнул.

— Конечно, поехали.

Точно знаю: таким счастливым мне больше не бывать никогда.

ГЛАВА 16

Утром в понедельник припарковываю возле отделения ФБР свой новенький «Мерседес» — подарок главы преступного клана. Прекрасная машина — встроенный GPS подсказывает дорогу, кожаные сиденья подогревают задницу, а из колонок, к которым подключен айпод, так вопит музыка, что меня пробирает до самых печенок.

Закидываю на плечо рюкзак и ставлю автомобиль на сигнализацию.

В фойе уже ждут агент Джонс и агент Хант. Вхожу вслед за ними в лифт.

— Хорошая машина, — замечает Хант.

— Да, мне тоже нравится.

— Ладно, — фыркает Джонс, — посмотрим, пацан, какие у тебя новости. Надеюсь, в этот раз ты не с пустыми руками.

Выходим на четвертом этаже, федералы конвоируют меня в какой-то кабинет. Здесь нет зеркальной стены, но жучки-то наверняка есть. Мебель простенькая: стол и два железных стула. В такой комнате можно долго человека продержать.

— Мне нужен иммунитет от уголовного преследования. — Я усаживаюсь за стол. — Для всех совершенных в прошлом преступлений.

— Конечно, — кивает Джонс. — Вот тебе мое слово. Кассель, ты же еще ребенок. Зачем нам сажать тебя в тюрьму за какие-то незначительные…

— Нет. В письменной форме.

— М-м-м… — вступает Хант. — Можем устроить. Не проблема. Как тебе удобнее. Подожди немного, и мы составим нужный документ. Какую бы ты информацию ни открыл — никаких обвинений. Сделка есть сделка. Мы хотим, чтобы ты на нас работал.

Достаю из рюкзака договор в трех экземплярах.

— Это что такое? — Голос у Джонса какой-то нерадостный.

Я сглатываю. Ладони потеют от волнения. Надеюсь, федералы не заметили.

— Вот мои условия. Мне не нужен договор, который вы заключили с братом. Мне нужен этот, причем его должен заверить юрист из Министерства юстиции.

Агенты озабоченно переглядываются.

— С Филипом случай особый. У него была нужная нам информация. Если собираешься торговаться — у тебя должны быть интересующие нас сведения.

— Тут тоже особый случай. Филип сообщил вам или, по крайней мере, намекнул, что знает мастера трансформации. Да? Я тоже знаю. Но я не такой простофиля. Мне не нужны пустые обещания. Этот договор должен подписать юрист из Министерства юстиции, а не шутники вроде вас с Джонсом. Потом я факсом отправлю его своему адвокату. Если она все подтвердит — получите информацию.

Хант, кажется, слегка опешил. Не знаю, догадались ли они, что убийца — мастер трансформации, но рисковать нельзя. К тому же козырей в рукаве припасено не так много.

— А если юрист не подпишет? — Джонс сменил дружелюбный тон на более серьезный.

— Ну, — пожимаю я плечами, — тогда ни нашим, ни вашим.

— Мы можем арестовать твою мать. Думаешь, мы не знаем про ее делишки? — наседает Хант.

— Я про ее делишки, во всяком случае, точно ничего не знаю, — отвечаю как можно спокойнее. — Если она что-то натворила, пусть отвечает.

— Пацан, ты же мастер смерти? — Джонс перегнулся ко мне через весь стол. — В прошлый раз почти признался. Может, ты что-то натворил, когда еще не освоился со своим даром? Бывает. Какой-нибудь ребенок по соседству, наверное, пропал без вести? Думаешь, мы не найдем улики? Если найдем — торговаться поздно будет.

Да, еще немного, и торговаться точно будет поздно.

Смог бы я, интересно, работать на Бреннанов? Помнить и все равно убивать?

— Слушайте, я вам принес документ, там мои условия. В обмен на иммунитет от уголовного преследования я раскрою личность и местоположение мастера трансформации. А также предоставлю доказательства его или ее участия в убийстве.

— Это Лила Захарова? — вдруг спрашивает Хант. — Нам уже все известно. Информация не особо ценная. Она исчезает, а у Захарова неожиданно появляется неуловимый наемный убийца.

Медленно вожу пальцем по договору. Надо оставаться совершенно спокойным. Поднимаю взгляд:

— Вы напрасно тратите время на разговоры со мной, лучше бы с юристом пообщались. Через несколько минут я встану и выйду отсюда, тогда никакой сделки не будет.

— А если мы тебе не позволим? — интересуется Хант.

— Вы не можете меня заставить выдать информацию. Возможно, мастер памяти мог бы залезть в мою голову и там пошуровать, но давайте смотреть правде в глаза — будь у вас такой мастер, вы бы уже воспользовались его услугами. Вы, конечно, можете насильно держать меня здесь, но вызнать не сможете ничего.

— Искренне надеюсь, что ты не блефуешь. — Джонс встает. — Ничего не обещаю, но в министерство позвоню.

Агенты уходят. Наверняка придется здесь не один час просидеть. Ну и ладно, я домашнее задание с собой захватил.

* * *

Они приносят договор, и я звоню адвокату. К несчастью, она пока не знает, что на меня работает.

— Алло? — слышится в трубке голос миссис Вассерман.

— Здравствуйте, это Кассель.

Я действительно трушу, но в разговоре с Даникиной мамой собственный страх мне на руку, так что, не стесняясь, говорю нарочито испуганным голосом. Джонс и Хант вышли, но наверняка все прослушивают и записывают.

— Помните, вы говорили, что я могу к вам обратиться?

— Что случилось? — неуверенно спрашивает миссис Вассерман.

— Мне очень нужен адвокат. Вы будете моим адвокатом?

Как она, наверное, сейчас жалеет, что взяла мои фиалки.

— Не знаю. Расскажи, пожалуйста, в чем дело.

— Не могу объяснить.

Мошенник должен хорошо знать жертву. Я знаю — миссис Вассерман стремится помогать юным мастерам, а еще она стремится всегда быть в курсе событий. Так что надо подкинуть приманку.

— Ну, то есть я бы хотел вам рассказать, но если вы не мой адвокат… Не хочу ставить вас в неудобное положение.

— Ладно. Договорились, я твой адвокат. Теперь рассказывай. У меня на телефоне номер не определился. Где ты?

— В Трентоне. Федеральные агенты составили договор, по которому я получу иммунитет от уголовного преследования, если открою им личность мастера трансформации. Он убийца, — про убийцу я добавляю на всякий случай, если она вдруг начнет переживать насчет его прав. — Мне нужно, чтобы вы проверили, все ли в порядке с договором. Еще агенты хотят, чтобы я на них работал. А я хочу сначала доучиться в Уоллингфорде. И еще кое-что…

— Кассель, ты попал в серьезный переплет. Зачем же ты один пошел к ним такие сделки заключать?

— Знаю, сглупил. — Она меня отчитывает, хорошо.

Проходит несколько часов. Четырежды звоню маме Даники и вношу в договор разные изменения. Наконец она со всем соглашается. Подписываю договор, юрист из Министерства юстиции тоже. Поскольку я несовершеннолетний, миссис Вассерман приходится выслать федералам листок с поддельной маминой подписью. Я в субботу специально оставил этот листок у нее на столе в кабинете — положил его незаметно среди бумажек. Она, наверное, догадывается, что подпись поддельная, хоть и не знает наверняка.

Потом открываю личность мастера трансформации.

Выходит не очень гладко.

Джонс раздраженно барабанит пальцами по бумажной папке. Перед ним на столе мягким зеленоватым светом мерцает стеклянная бутылка.

— Расскажи-ка еще раз.

— Я уже два раза рассказывал. И изложил все показания в письменном виде.

— Еще раз, — не унимается Хант.

Глубоко вздыхаю.

— Мой брат Баррон — мастер памяти. А покойный брат, Филип, был мастером физической силы и работал на парня по имени Антон. Антон и был заказчиком. Мы были его личными убийцами. Я превращал жертву, а Баррон стирал мне память.

— Думал, тебе не очень понравится такая работа? — уточняет Джонс.

— Думаю, Филип считал, что поступает справедливо. Что я всего лишь ребенок. И если не узнаю — то и ничего страшного, — голос предательски дрожит.

— Если бы не магическое воздействие, ты бы стал их убивать? — спрашивает Хант.

А если бы братья открыто попросили о помощи? Расписали бы, какой я важный и нужный человек, приняли бы, сделали своим членом семьи. И все это в обмен на одну маленькую услугу. Может, Баррон и прав; может, я именно такой и есть.

— Не знаю. Даже не знаю, понимал ли, что убиваю людей, превращая их в предметы.

— Хорошо, — соглашается Джонс. — Когда ты узнал о своих способностях?

— Я догадался, что с моей памятью что-то неладно, и купил несколько талисманов. А потом случайно превратил одну вещь и понял. Из-за амулетов Баррон не смог стереть мне память, а Филип все рассказал.

Очень странное получается описание, приглаженное — голые факты, ни предательства, ни прочих ужасов.

— То есть когда мы первый раз беседовали, ты знал, что являешься убийцей?

— Нет. Но догадался, когда просматривал досье. И смог кое-что вспомнить — потому и нашел бутылку.

— Но про другие тела ничего не знаешь? И кого превратил в бутылку, тоже?

— Да. Мне очень жаль. Действительно не знаю.

— Как ты понял, что бутылка заколдована? Что в ней особенного?

— Понятия не имею, просто вспомнил, и все.

— Расскажи-ка еще раз про убийство Филипа. Ты утверждаешь, что в брата не стрелял? Откуда такая уверенность? А если тебе стерли память?

— Я даже стрелять не умею. И к тому же точно знаю, его убил Генри Янссен. Он и меня хотел убить — вломился в наш старый дом. Я был без перчаток и… защищался.

— Когда это произошло? — уточняет Хант.

— В понедельник, тринадцатого числа.

— Что случилось? Опиши точно, — требует Джонс.

Прямо как будто пьесу наизусть выучил — Сэмово сравнение.

— Мама забрала меня из Уоллингфорда, мы отправились к доктору, а потом пообедали. Я не хотел раньше времени возвращаться в школу и поехал домой.

— Один? — спрашивает Хант.

— Да, один, уже в третий раз повторяю, — я зеваю. — Дверь была выбита.

Сэм надел ботинок огромного размера и вышиб ее. Замок почти вылетел, щепки посыпались. Сосед как будто обрадовался и удивился одновременно — словно в первый раз позволил самому себе так разойтись.

— Но ты не испугался?

— Ну, — пожимаю плечами, — немного, наверное, испугался. Но в доме всегда бардак. Решил, что Баррон поругался с мамой. Воровать-то у нас особо нечего. Так что я насторожился немного, но не думал, что кто-то притаился внутри.

— Что дальше? — Джонс скрестил руки на груди.

— Снял куртку и перчатки.

— Ты всегда дома снимаешь перчатки? — хмыкает Хант.

— Да, — смотрю ему прямо в глаза. — А вы?

— Ладно, продолжай, — торопит Джонс.

— Включил телевизор. Собирался съесть бутерброд и посмотреть кино, а потом вернуться в школу. У меня было около часа.

— А зачем ты вообще домой поехал? — хмурится Хант. — Не самый лучший способ время провести.

— Если бы вернулся в школу — пришлось бы заниматься самостоятельной работой. А я не люблю работать.

Агенты мрачно переглядываются.

— И тут заходит он, с пистолетом в руках. Я поднимаю руки, но он наступает, целится в меня. Сказал, что Филип хотел его убить, ему пришлось все бросить и спешно бежать, прямо посреди ночи. Я тоже там был, хоть и не помню, поэтому Янссен и меня винил в происшедшем. Видимо, правильно. Сказал, что вместе со своей подружкой укокошил Филипа, а теперь моя очередь.

— Прямо так и сказал?

— Да. Наверное, хотел хорошенько напугать.

— И ты испугался? — интересуется Джонс.

— Да. Ясное дело, испугался.

— Янссен был один? — морщится Хант.

— С подружкой. Бет, кажется. Ее фотография есть в вашем досье. По-моему, она не профессионал, не похожа на профессионала, вот и засветилась на камере.

— Почему Янссен вернулся, прошло ведь столько времени?

— Он сказал, что Филип уже не под защитой Захарова.

— Это так?

— Не знаю. Я же не в банде. И мне тогда было не до того. От отчаяния я бросился на него.

— Пистолет выстрелил?

— Да. Дважды. В потолок. Штукатурка посыпалась. Я задел его голой рукой и превратил сердце в стекло.

— Потом?

— Женщина закричала и схватила пистолет. А потом убежала.

Ладони потеют. Я стараюсь рассказывать как можно короче, не использовать те же слова, что и в предыдущие два раза — чтобы не было похоже на заученный текст.

— Она стреляла?

— Нет. Я же говорил, просто убежала.

— И почему же она убежала, как думаешь? Почему не выстрелила? Ты же был беззащитен — через минуту тебя скрутила отдача. Да тебя можно было спокойно живьем на куски резать.

Да, Хант слишком уж хорошо осведомлен о магии трансформации и об отдаче. А как кровожадно прозвучало это «живьем на куски резать».

— Понятия не имею. Наверное, просто психанула. Или не знала. Я вам ничего нового не скажу. Спрашивайте сколько угодно — могу только лишь предположить.

— И ты засунул его в холодильник? Грамотный подход, свидетельствует о богатом опыте. — Джонс вроде как шутит, только голос серьезный.

— Часто смотрю телевизор. — Я неопределенно взмахиваю рукой. — В жизни труп оказался очень уж тяжелым.

— А потом? Вернулся в школу как ни в чем не бывало?

— Ну да. То есть я, конечно, вернулся в школу так, как будто только что убил одного громилу и запихал его в морозильник. Но на мне это не было написано большими буквами.

— Выдержки тебе не занимать? — кривится Хант.

— Я умело скрываю богатый внутренний мир за суровой внешностью.

Агент Хант, по-моему, так и мечтает заехать мне кулаком прямо в суровую внешность. У Джонса звонит телефон, он берет трубку и выходит из комнаты. Хант тоже, бросив напоследок странный тревожный взгляд — будто вдруг засомневался: а не говорю ли я правду.

Возвращаюсь к домашней работе. В желудке урчит. На часах почти семь.

Через двадцать минут агенты возвращаются.

— Ладно, пацан, — вздыхает Хант. — Мы нашли труп в морозильнике, все как ты сказал. А где его одежда?

— Да, одежда, — в голове полная пустота, знал же, что что-то да забыл; пожимаю плечами. — Я ее в реку выкинул. Думал, найдут и решат, что он утонул. Но никто ничего, наверное, не нашел.

Хант пристально вглядывается в мое лицо и кивает.

— Еще мы съездили к Бетенни Томас и нашли у нее два пистолета. Хотя нужно еще дождаться результатов баллистической экспертизы. Теперь продемонстрируй-ка нам свою магию.

— Ладно, давайте устроим шоу.

Встаю, медленно стягиваю перчатки и кладу ладони на гладкую прохладную столешницу.

Одиннадцать часов ночи. Звоню Баррону из машины.

— Я принял решение.

— У тебя не было особого выбора, — довольно отвечает он.

Голос такой покровительственный, взрослый — как будто долго поучал глупенького младшего братишку, объяснял, что не надо перебегать улицу, а тот все равно не послушал и плачет теперь, стоя посреди оживленного шоссе. Совершенно спокоен, никаких эмоций. Интересно, он действительно готов забыть мое предательство? Неужели Баррон так погряз в магии и преступлениях, что считает шантаж и промывку мозгов естественной частью семейных отношений?

— Да. Выбора не было.

— Ладно. — Брат почти смеется. — Я им сообщу.

— Я не согласен. Вот мое решение. Не буду работать на Бреннанов. Не буду убивать.

— Тогда я, знаешь ли, могу пойти к федералам. Кассель, не глупи.

— Иди. Давай. Они узнают, кто я такой. И ты потеряешь надо мной власть. Я тебе больше не буду принадлежать.

Сейчас-то легко блефовать, когда в ФБР все знают.

Повисает долгая пауза.

— Подожди, давай встретимся и поговорим.

— Хорошо. Постараюсь смыться из Уоллингфорда. Заберешь меня?

— Не знаю, — мнется брат.

— Возле школы есть магазин. Либо забирай меня, либо никакого разговора не будет.

— Приеду через пятнадцать минут.

Устало смотрю в окно машины. В груди что-то сдавило, так обычно ноги сводит после длинного забега. Резкая острая боль, от такой просыпаешься посреди ночи.

Лекарство одно — терпеть и ждать, пока пройдет.

Не стоит Баррону показывать новый «Мерседес», подарок Захарова, — он насторожится. Так что прихожу на встречу пешком. Покупаю кофе. Владелец магазина, мистер Гадзонас, смотрит с укором.

— Ты же должен быть в школе. Спать.

— Знаю, — кладу деньги на стойку. — Семейные проблемы.

— Проблемы ночью не решают. Ночь — тоскливое время.

Стою и жду, прислонившись к бетонной стенке, потягиваю кофе, кручу в руках стаканчик. «Ночь — тоскливое время». Меня одолевают грустные мысли, не хочу ни о чем думать.

Баррон опаздывает всего на полчаса. Он опускает оконное стекло и интересуется:

— Куда поедем?

— В какое-нибудь тихое место.

Забираюсь в машину. Мы сворачиваем к старому кладбищу, Баррон въезжает на грунтовую дорожку, прямо под знак «Проезд закрыт».

— Слушай, ты меня держишь на крючке. Можешь, к примеру, всем рассказать, кто я и что натворил. Да черт возьми, можешь об этом раструбить на каждом перекрестке. И я окажусь в полном дерьме. Нормальная жизнь закончится.

Брат хмурится. Он меня, интересно, вообще слушает или сосредоточенно замышляет очередную пакость?

— Но я могу изменить лицо и начать другую жизнь. Для этого надо всего лишь раздобыть имя и номер социальной страховки. Мама нас хорошо воспитала — выкрасть нужные документы мне не составит труда.

Баррон, кажется, удивился. Такая возможность ему в голову не приходила.

— Не хочу становиться убийцей.

— Попробуй посмотреть на это по-другому. — Он берет мой стакан с недопитым кофе и делает глоток. — Мы будем избавляться от плохих парней. Послушай, Бреннаны тебя даже не увидят. Им достаточно будет увидеть результат. Я стану твоим агентом и сообщником, пусть вешают на меня всех собак в случае чего, буду помогать организовывать преступление, скрываться.

— А школа?

— Что школа?

— Не хочу уходить из Уоллингфорда.

— Ну да, — с понимающей улыбкой кивает Баррон. — Там же теперь Лила учится, конечно, не хочешь. Все всегда вертится вокруг нее.

— Скажи, почему я должен с тобой работать? — хмурюсь я. — Когда я все могу делать один?

— Потому что я буду выискивать жертвы и все организовывать. — Баррон, похоже, обрадовался такому простому вопросу. — Находить человека, определять место. И конечно же, работать над свидетелями — стирать им память.

— Конечно же.

— Ну так что? Соглашайся. Заработаем кучу денег. Я даже могу помочь тебе забыть…

— Нет. Не хочу. Не буду этого делать.

— Кассель, — в его голосе сквозит отчаяние, — пожалуйста. Ты должен. Пожалуйста, Кассель.

Я растерялся и уже ни в чем не уверен, но все-таки повторяю:

— Не буду. Отвези меня обратно.

В машине стало трудно дышать, хочется на воздух.

— Я уже взял заказ. Потому что был уверен — ты согласишься.

Я цепенею.

— Баррон, прекрати. Я не куплюсь на такое. Я не…

— Только один раз. Всего один. Не понравится или не получится — и ладно. Всего один раз.

Молчу. Я подделал его блокноты и тем самым превратил в того брата, которого всегда хотел иметь. За все надо платить.

— Вместо доверительных бесед по вторникам будем планировать убийство?

— Так ты согласен?

Меня мутит, только бы не вырвало. Он так искренне рад и счастлив, что я передумал. Прислоняюсь лбом к холодному стеклу.

— Кого? Кого мы должны убить?

— Эмиля Ломбардо. — Он нетерпеливо машет рукой. — Ты его не знаешь. Настоящий психопат.

Слава богу, я отвернулся, и он не видит выражения моего лица.

— Ладно, но только один раз.

Баррон хлопает меня по плечу, и тут на дорожку выезжает машина. Сверкает красно-синяя мигалка, вид получается жутковатый — надгробия будто подсветили стробоскопом.

— Копы. — Брат ударяет кулаком по приборной панели.

— Там же было написано «Проезд закрыт».

Брат незаметно стягивает перчатку.

— Ты что делаешь?

Он в притворном изумлении приподнимает бровь и ехидно улыбается:

— Как что? Штраф не хочу платить.

Полицейские включают прожектор. От неожиданности у меня перед глазами вспыхивают цветные пятна. Обеспокоенно оглядываюсь. Один из них вышел из машины, идет к нам. Набираю в грудь побольше воздуха. Баррон опускает стекло и криво улыбается.

— Добрый вечер, сэр.

Но коснуться подошедшего не успевает — я хватаю его за запястье затянутой в перчатку рукой. Баррон смотрит на меня в немом изумлении, даже разозлиться не успел. Агент Хант направляет на него пистолет.

— Баррон Шарп, выйдите из машины.

— Что?

— Я агент Хант или вы забыли? — Первый раз вижу Ханта таким радостным. — Мы с вами очень плодотворно побеседовали, обсуждали вашего брата. Вы тогда еще много всего наговорили.

— Я помню. — Брат оглядывается на меня.

— Интересное вы сделали Касселю предложение.

Вижу в зеркало заднего вида, как из полицейской машины выходит Джонс. Баррон поворачивается ко мне. Подчиняясь внезапному порыву, задираю рубашку и показываю ему записывающее устройство.

— Прости. Просто подумал: ты собирался меня заставить работать на Бреннанов, почему бы и мне тогда не проделать похожий фокус. Я нас обоих пристроил в специальную программу.

Баррон непонимающе на меня уставился.

Вспоминаю, как дедушка, сидя ночью во дворе, смотрел на небо и сокрушался, что внуки пошли по неверному пути, мечтал все изменить. Вряд ли, конечно, он именно об этом мечтал.

Да, вот я и привел лошадь к водопою, но пить не заставил.

Баррона заковывают в наручники. Хорошо, что я заранее выторговал у агентов его участие в программе. Хант и Джонс не очень дружелюбно на него смотрят — они, конечно, гораздо охотнее бы заперли брата в кутузку, перспектива совместной работы их не радует. Знакомая ситуация. Точно так же они смотрят и на меня.

ГЛАВА 17

Труднее всего не привести за собой хвост. Хант везет меня в Уоллингфорд, где остался мой «Бенц». Не очень приятная компания. На всякий случай целый час бесцельно катаюсь вокруг кампуса. Вроде никто за мной не следит.

Машин на улице почти нет. Конечно, ведь уже поздно.

Подъезжаю к гостинице и паркуюсь возле черного входа, около мусорных баков. От ночного холодного воздуха лицо горит, как от пощечины. Ничего себе, еще только осень, а так похолодало. Или в три часа ночи всегда прохладно?

От центрального кирпичного здания расходятся два крыла — получается такая большая буква С, а в середине — бассейн с зеленоватой водой. У каждой комнаты отдельный вход, так что можно не заходить в фойе.

Она поселилась в номере 411. На втором этаже. Стучу три раза. Звякает цепочка, и дверь открывается.

Вдова моего брата выглядит гораздо лучше, чем во время нашей последней встречи, — не такая исхудавшая. Но под глазами по-прежнему синяки. Растрепанные каштановые волосы, облегающее черное платье — зачем-то нарядилась ради меня.

— Опаздываешь.

Захожу, она закрывает за мной дверь и прислоняется к косяку. Перчаток на ней нет, туфель тоже. Но она же не мастер, правильно?

В углу стоит раскрытый чемодан, на полу валяется одежда. Снимаю со спинки единственного в комнате стула тонкую сорочку и сажусь.

— Прости. Планируешь одно, а выходит другое.

— Выпить хочешь?

На столе бутылка текилы и два пластиковых стаканчика. Качаю головой. Маура бросает в стаканчик два кубика льда и наливает себе спиртного.

— Я знала, что ты меня вычислишь. Рассказать, как все произошло?

— Давай я сам. Хочу проверить свои догадки.

Невестка ложится на кровать, на живот. Она навеселе.

— У вас с Филипом были бурные отношения? Сплошные американские горки: взлеты, падения. Крики, скандалы, потом вспышка страсти.

— Да. — Она подозрительно на меня смотрит.

— Да ладно, мы же братья, я помню все его романы. Ну и вот, может, тебе надоели ссоры, а может, все изменилось после рождения сына. Как бы то ни было — вмешался Баррон. Ты начала забывать размолвки с Филипом, забыла, что собираешься его бросить.

— И ты подарил мне амулет.

Вспоминаю тот вечер — мы разговаривали на кухне, племянник плакал, дедушка спал в кресле в гостиной.

— Да. Он и мою память стирал.

Маура отпивает текилы.

— Ты сильно страдала от побочных эффектов.

Вспоминаю, как Маура сидела рядом со мной на лестнице и болтала ногами, просунув их между перилами. В такт одной ей слышной музыке.

— Да, музыка. Я так по ней скучаю.

— Ты говорила, она была красивая.

— Я в средней школе играла на кларнете. Не очень умело, но ноты читать до сих пор могу. — Девушка смеется. — Пыталась записать мелодию, но не успела: музыка прекратилась. Может, я ее больше никогда не услышу.

— Слуховая галлюцинация. А у меня от магии обычно головные боли. Скажи спасибо, что все кончилось.

— Какое прозаическое объяснение. — Маура корчит мне рожу.

— Ну да. Так вот. Ты узнала, чем занимаются Филип и Баррон, и сбежала. Вместе с сыном.

— У твоего племянника, между прочим, имя есть. Аарон. А ты ни разу не назвал его по имени.

Удивительно, я ведь почему-то никогда не считал малыша родственником. Сын Филипа и Мауры, но никак не мой племянник. Посторонний ребенок, имени которого я не знаю, нормальный, не имеющий отношения к нашей идиотической семейке.

— Вместе с Аароном. Филип, кстати, догадался, что вы из-за меня уехали.

Невестка кивает. В этом кивке кроется целая печальная повесть. Как она осознала, что ее жестоко предали, как вздрогнула, когда под рубашкой раскололся амулет. Как постаралась не выдать себя и притворялась, несмотря на ужас и беспомощность. Маура не собирается ничего рассказывать. Ее право. Мои братья обошлись с ней несправедливо, и она мне ничего не должна.

— У тебя на юге родственники живут? Или подруга. Ты поехала к кому-то в Арканзас, спряталась. Села в машину и уехала. Может, продала ее потом и купила другую. Использовала свою девичью фамилию. Ты понимала: Филип не простит побега, но многое знала о его темных делишках и была уверена — в полицию он не пойдет, испугается. Вела себя осторожно, но не сумела все предусмотреть. Тебя трудно было найти, но все же тебя нашли. Федералы позвонили, стали рассказывать про программу защиты свидетелей. Филип собирался взять тебя с собой. И ты не выдержала. Федералы наседали — без тебя Филип ничего бы им не сказал. Думаю, они плевать хотели на твои чувства. Долг и родина превыше всего.

Маура кивает.

— Ты поняла, что тебе не сбежать. С помощью федералов Филип мог даже оформить совместную опеку над сыном. Тебя могли официально принудить жить с ним рядом. Легко представить — приятели Филипа наведываются в гости и либо колдовством, либо силой заставляют вернуться к мужу. Опасная ситуация.

Девушка смотрит на меня так, словно перед ней кобра, готовая ужалить.

— Ты знала, где Филип держит пистолет. Приехала из Арканзаса, достала оружие, подкараулила его и застрелила.

Услышав слово «застрелила», она вздрагивает, а потом залпом допивает текилу.

— Черный плащ и красивые красные перчатки. Вокруг жилого комплекса недавно установили камеры наблюдения, но тебе повезло — изображение получилось размытым. Федералы знают лишь, что к Филипу в ночь убийства приходила женщина.

— Что? — Маура резко садится и в ужасе прикрывает ладонью рот.

Кажется, я наконец-то сумел ее удивить.

— Не может быть. Там была камера?

— Не волнуйся. Ты спрятала плащ и пистолет там, где их не стали бы искать. В нашем доме. Мама вышла из тюрьмы, и ты решила, что она снова устроит там бардак. В таком помоечном доме легко прятать улики, столько мусора, даже копам не хватит терпения разгребать завалы.

— Да, преступница из меня получилась не очень. Ты ведь нашел улики. И про камеру я понятия не имела.

— Я только одного не понимаю. Федералы сказали, что звонили тебе в Арканзас утром, на следующий день после убийства. Но туда ехать почти сутки. Ты бы не успела его застрелить и вернуться. Как ты это сделала?

— Научилась у тебя и у твоей матери, — улыбается Маура. — Агенты позвонили на домашний, а брат позвонил мне на мобильник, переключился в режим конференц-связи и снова их набрал. Все просто. Как будто я разговаривала из дома. Твоя мама так делала, когда сидела в тюрьме.

— Маура, я тобой восхищаюсь. Сначала решил, это мамин плащ и пистолет, но потом нашел талисман. Ты его в кармане оставила.

— Я наделала кучу ошибок, согласна. — Маура достает из-под простыни пистолет и направляет его на меня. — И больше ошибаться не имею права. Ты же понимаешь.

— Конечно. Поэтому не будешь убивать парня, который только что подставил другую женщину и сдал ее федералам за убийство брата.

Пистолет в ее руке дрожит.

— Неправда. Зачем тебе это делать?

— Я хотел защитить Филипа, когда он был жив, — говорю искренне, хотя она, наверное, за свою жизнь наслушалась достаточно «искренней» лжи. — Пускай он мне и не верил. После его смерти я защищаю тебя.

— То есть ты не собираешься никому рассказывать?

Я встаю, и она снова поднимает пистолет.

— Унесу твой секрет в могилу.

Улыбаюсь, но Маура по-прежнему серьезна.

Поворачиваюсь и выхожу из номера.

Кажется, щелкнул затвор. Съеживаюсь, представляя, как сейчас схлопочу пулю, но продолжаю идти. Ничего не происходит. Выхожу на улицу, сажусь в машину. Есть такой древнегреческий миф про Орфея. Парень спускается в ад за своей женой, и ему почти удается ее вернуть. Но по дороге назад он оглядывается, чтобы проверить, идет ли она следом, и снова ее теряет.

Прямо как я сейчас. Стоит оглянуться — волшебству конец, и мне конец.

Только выехав с парковки, наконец-то облегченно вздыхаю.

Не хочу возвращаться в Уоллингфорд. Просто не могу. Еду в Карни, к деду. На дворе глубокая ночь, он не сразу открывает дверь. Сонный, в халате.

— Кассель? Что случилось?

Молча качаю головой. Он машет здоровой рукой:

— Давай, заходи, не стой на пороге — сквозняк устроишь.

В гостиной на столе лежат какие-то письма, в вазе стоят увядшие цветы — еще с похорон. Кажется, Филипа похоронили уже сто лет назад, а прошло-то на самом деле всего несколько недель.

На комоде стоят фотографии в рамочках: я и братья в детстве — бегаем под поливалкой, скачем по газону, обнимаемся, позируя для фотографа, стесняясь. И еще снимки: дедушка и наряженная в свадебное платье мама; бабушка; дедушка и Захаров — видимо, снимали на свадьбе Лилиных родителей. На пальце у главы криминального клана дорогое обручальное кольцо. Очень знакомое.

— Я чайник поставлю, — предлагает дед.

— Да не надо, я не хочу чая.

— А кто тебя спрашивает? — Старик окидывает меня суровым взглядом. — Выпьешь чаю, а я тебе постелю в гостевой комнате. Уроки есть завтра?

— Да, — послушно отвечаю я.

— Позвоню им утром, скажу, что ты опоздаешь маленько.

— Уже не в первый раз опаздываю. Столько занятий напропускал. По физике, наверное, получу двойку.

— У тебя траур; конечно, ты не в себе. Даже в твоей навороченной школе должны понимать.

Дедушка уходит на кухню, а я сижу один в темноте. Мне здесь спокойно, сам не знаю почему. Так и сидел бы вечно на этом стуле, никуда бы не уходил.

На кухне свистит чайник. Дед приносит две кружки и щелкает выключателем. Ярко вспыхивает люстра, и я прикрываю глаза.

Черный горячий чай, очень сладкий. Разом выпиваю полчашки. Удивительно.

— Расскажешь, в чем дело? Почему заявился посреди ночи?

— Нет.

Отвечаю прямо и честно. Не хочу его терять. Может, дед меня больше и на порог не пустит, когда узнает, что я работаю на правительство. Да не один — еще и брата шантажом вынудил. Можно ли вообще федеральным агентам появляться в Карни?

Старик делает глоток и морщится, как будто в кружке вовсе и не чай.

— Неприятности?

— Нет, наверное. Уже нет.

— Понятно. — Он встает и кладет мне на плечо изуродованную отдачей руку. — Пошли, пацан. Пора спать.

— Спасибо.

Дедушка укладывает меня в той же комнате, где я всегда ночевал, когда гостил у него в детстве; приносит одеяло и пижаму. Наверное, Баррона пижама.

— Что бы там ни случилось, утро вечера мудренее.

Устало улыбаюсь, присаживаясь на краешек кровати.

— Спокойной ночи, деда.

В дверях старик оборачивается.

— Помнишь старшего сына Элси Купер? Чокнутый с рождения. И ничего тут не поделаешь. Уродился таким и всегда таким был.

— Ага.

По Карни ходили про него слухи — мол, никогда не выходит из дома. Но подробностей не помню. Смотрю на сложенную пижаму. Руки и ноги налились свинцом, страшно лень раздеваться. Почему дедушка вдруг вспомнил про того сумасшедшего?

— Кассель, ты всегда был хорошим. Уродился таким и всегда был. Точно как чокнутый Купер. И ничего тут не поделаешь.

— Я совсем не хороший. Всех обманываю. Постоянно.

— А кто сказал, что хорошим быть легко, — фыркает дед.

Спорить сил нет. Он выключает свет, а я проваливаюсь в сон, даже не успев забраться под одеяло.

Дедушка звонит в школу и сообщает, что я сегодня не приду на уроки. Весь день просто сижу у него дома. Мы смотрим «Команду аутсайдеров», а на обед он готовит тушеную говядину с куркумой. Очень вкусно.

Валяюсь на диване, закутавшись в плед, как будто заболел. Обедаем прямо перед теликом.

Остатки говядины старик упаковывает в пластиковый контейнер и вручает мне перед уходом, вместе с бутылкой лимонада.

— Иди, учи свою физику.

— Ага.

Дедушка провожает меня до машины и внимательно оглядывает новенький «Мерседес». Мы молча переглядываемся.

— Передай своей матери — пусть позвонит.

— Хорошо. Спасибо, что приютил.

— Глупости не говори, — хмурится он.

— Ладно-ладно. — Я примирительно поднимаю руки и, ухмыляясь, запрыгиваю в автомобиль.

— Пока, пацан. — Старик хлопает по капоту.

Отъехав от Карни, выпиваю лимонад. В Уоллингфорд приезжаю совсем поздно. Успеваю почти к самому отбою.

Сэм сидит в общей комнате на полосатом диване рядом с Джереми Флетчер-Фиске. По телевизору крутят новости — что-то там про футбол. Мальчишки за столом играют в карты. Джейс из двенадцатого наблюдает, как в микроволновке крутится тарелка с морковкой.

— Привет.

— Старик, давно не виделись. Ты где был?

— Семейные дела.

Усаживаюсь на подлокотник. Завтра попрошу у учителей домашнее задание. Нужно срочно приниматься за зубрежку — иначе завалю этот семестр. Но сегодня еще побездельничаю чуть-чуть.

В новостях рассказывают про губернатора Паттона: в воскресенье на званом обеде он якобы сделал неожиданное заявление, потрясшее всех его сторонников.

Голубой занавес. Паттон стоит на трибуне посреди большой залы, уставленной столиками. Рядом с ним моя мать и какой-то мужчина в костюме. На ней желтое платье и короткие белые перчатки, волосы убраны наверх — прямо идеальная жена политика. Я так увлеченно разглядываю маму, что не сразу обращаю внимание на слова самого Паттона.

«…и, тщательно обдумав ситуацию, вынужден признать — моя точка зрения была ошибочной. Да, властям будет крайне полезна информация о том, у кого есть, а у кого нет гиперинтенсивного гамма-излучения. Но за это придется заплатить слишком высокую цену. Общества защиты прав мастеров утверждают, что информация может попасть не в те руки. Я, губернатор Нью-Джерси, не могу допустить, чтобы кто-то вторгался в частную жизнь жителей моего штата. Особенно, если речь идет об их безопасности и благосостоянии. Пусть в прошлом я активно выступал за вторую поправку, отныне моя позиция кардинально меняется. Я больше не считаю, что правительство может принуждать людей к тестированию».

Наверное, на моем лице читается неподдельный ужас.

— Во дает, да? — недоумевает Джереми. — Все говорят, ему дали взятку. Или поработали над ним.

— Брось, — дергается Сэм. — Может, просто совесть проснулась.

Мама же приглашала на этот обед. Сказала, мне понравится. «Детка, я знаю, что делаю».

По спине бегут мурашки. В новостях рассказывают про какое-то землетрясение, а я все еще пялюсь на экран. Я-то ее хорошо знаю: она еле сдерживала улыбку.

Мать работала над Паттоном. Совершенно точно.

Хочется завыть в голос. Как теперь ее вытащить? Ее же точно поймают.

Сэм что-то еще говорит, но я не слышу. Голова гудит.

Сто раз звоню маме, но она не берет трубку. Так и засыпаю — с мобильником в руке. Просыпаюсь от звона будильника. Еле-еле высиживаю уроки. Отстал по всем предметам. Отвечаю с запинками, пишу на два контрольную по статистике, под всеобщий хохот неправильно перевожу с французского.

Возвращаюсь в общежитие. У Сэма на кровати сидит Даника и рассеянно болтает ногами в тяжелых коричневых ботинках. Глаза заплаканные.

— Привет. Я не знаю, где Сэм. Последний раз его перед физикой видел.

Девушка откидывает с лица косичку. Словно набирается храбрости, готовится сообщить какие-то неприятные новости.

— Он на репетицию ушел. По-прежнему странно себя ведет, но я не к нему пришла. Нужно поговорить.

— Да, конечно, — киваю, хотя я вряд ли сейчас способен вести осмысленную беседу.

— О Лиле.

Значит, у нее ничего не вышло.

— Ну и ладно. Это была глупая идея.

— Кассель, ты не понимаешь. Я все испортила.

— В смысле? — Сердце стучит глухо и отрывисто, как барабан; бросаю рюкзак на кровать и сажусь. — Что значит «испортила»?

Даника, похоже, обрадовалась, что я все понял.

— Лила меня раскусила. Я идиотка и не сумела как следует притвориться.

Представляю себе, как Даника пыталась незаметно снять перчатку, при Лиле. Дурак я. Она же не училась «случайно» дотрагиваться до жертвы. Так действуют опытные карманники и мастера, нужна ловкость рук.

— То есть ты не… Не работала над ней?

Я готов рассмеяться от облегчения.

Как я рад, ужасно, непозволительно рад.

Буду терпеть угрызения совести. Не хочу больше быть хорошим. На что угодно пойду, лишь бы Лила была со мной.

— Она заставила меня все рассказать. — Даника печально качает головой. — Ты же знаешь, она может быть жестокой.

— Да. Знаю.

— Я пообещала ничего тебе не говорить.

Смотрю в окно. В голове крутится столько мыслей, а я никак не могу ни одной ухватить. Выдавливаю улыбку.

— И она поверила? Даника, надо что-то делать с твоей репутацией хорошей девочки.

— Прости. — Она не улыбается в ответ.

— Ты не виновата. Не надо было тебя просить. Я поступил нечестно.

— Ладно, увидимся в столовой.

Девушка уходит, неожиданно тепло взглянув на меня.

Дверь за ней закрывается, а меня захлестывает чудовищной силы волна противоречивых чувств: беззаботная радость вперемешку с ужасом.

Я так старался поступить правильно. Наверное, плохо старался. Знаю одно: я люблю Лилу, а она, пусть и недолго, будет отвечать мне взаимностью.

Встречаю ее возле библиотеки. Воротник рубашки расстегнут, белый шелковый шарф трепещет на ветру. Точно как киноактриса, не хватает только роскошного кабриолета. Догоняю.

— Привет, есть минутка?

— Кассель.

Лила не замедляет шаг. И имя мое произносит с отвращением.

— Знаю, ты, наверное, разозлилась из-за Даники. — Мне приходится бежать по дорожке задом наперед, чтобы видеть ее лицо. — Имеешь полное право. Позволь мне все объяснить.

— Объяснить? — Девушка внезапно останавливается. — Я не игрушка на батарейках, которую можно выключить, когда надоест.

— Я знаю.

— Как ты мог попросить ее поработать надо мной? Чем ты отличаешься от своей матери? — В ее голосе жалость мешается с презрением. — Проклятия больше нет. Между нами все кончено.

Да. Изо всех сил стискиваю зубы и пытаюсь казаться спокойным. В ушах звенят мамины слова: «Кассель, да она бы на тебя и не взглянула после всего происшедшего».

— Мало ты надо мной издевался — притворялся, что любишь, притворялся, что не притворяешься… — Лила на мгновение закрывает глаза, а потом смотрит на меня, в ее взгляде плещется ярость. — Магия закончилась. Я больше не буду вымаливать у тебя крупицы внимания. Весело, наверное, было наблюдать, как я втихомолку вздыхаю над твоими глупыми улыбочками. Все, больше этому не бывать.

— Все совсем не так.

Я растерян. Долгие месяцы мучился и страдал, а она думает, я над ней насмехался.

— Кассель, я не слабачка. Не буду из-за тебя плакать, — голос у Лилы дрожит. — Не буду за тобой бегать и выполнять все твои желания.

— Именно поэтому я и попросил Данику…

Слова застревают в горле. Неправда, я попросил, потому что почти поверил в эту иллюзию любви и хотел спастись от самого себя.

— Хотел, чтобы я ничего к тебе не чувствовала? Я тебя обрадую. Ненавижу тебя. Доволен? Ненавижу, сама, исключительно по доброй воле, и тебе даже не пришлось особенно стараться.

— Да ладно, — как же я сам себя ненавижу. — На самом деле, я ведь постарался.

Я потерял Лилу в тот самый миг, когда мать наложила проклятие. Все остальное — лишь иллюзия, жалкое притворство.

Она вздрагивает, но через мгновение ее лицо превращается в безразличную маску.

— Прощай, Кассель.

Девушка поворачивается ко мне спиной. Ветерок чуть раздувает белый шарф, и я замечаю у нее на шее что-то красное. Как будто ожог.

— Что это у тебя?

Догоняю ее, показываю на воротник собственной рубашки.

— Не смей. — Лила угрожающе поднимает руку в перчатке.

В ее глазах проскакивает какое-то странное выражение. Страх.

Хватаю краешек шарфа и сдергиваю его одним легким движением.

На ее горле красуется свежий порез, черный от золы. Вторая улыбка. Кровавое ожерелье.

— Ты…

Конечно. Была, есть и будет. Дочь главы преступного клана. Криминальная принцесса.

А я только что поступил на службу в ФБР.

— Церемонию устроили в воскресенье. Я говорила тебе, что когда-нибудь встану во главе клана Захаровых. Но всем приходится с чего-то начинать. Предстоит долгий путь. Даже мне нужно сперва доказать свою преданность.

— Понятно.

Лила всегда знала, кто она и чего хочет. Ужасный шрам словно поворотная точка, пути назад нет. Она не боится будущего.

— Ты храбрая.

Я говорю искренне. Лила как будто хочет сказать мне что-то, но потом решительно сжимает губы, проглатывая невысказанные слова, и вздыхает:

— Держись от меня подальше, а то пожалеешь, что на свет появился.

Мне нечего ответить. Чувствую, как в груди каменеет сердце.

Лила идет через двор.

Смотрю ей вслед. Смотрю на ее тень, на прямую спину, на сияющий ореол волос.

Я же сам этого хотел. Буду жить воспоминаниями. Вспоминать аромат ее кожи, лукавый взгляд, хриплый голос. Мне больно думать о ней, но не думать я не могу. Пускай.

В конце концов, кто сказал, что в аду будет легко.

БЛАГОДАРНОСТИ

В создании мира мастеров мне очень помогли следующие книги: «Большая афера» Дэвида Р. Маурера, «Как правильно мошенничать» Сэма Ловелла, «Сын афериста» Кента Уолкера и Марка Шона и «Шустрое племя» Карла Таро Гринфилда.

Мне хотелось бы многих поблагодарить за неоценимую помощь в создании этой книги. Спасибо большое Кассандре Клэр, Робин Вассерман, Саре Риз Бреннан и Делии Шерман, которые охотно бросали свои дела и помогали мне во время писательского семинара в Мексике. Спасибо Либбе Брей и Джо Ноулз за неоценимую помощь с концовкой. Спасибо Жюстин Ларбалестьер, с которой мы беседовали о врунах и обманщиках, и Скотту Вестерфельду за его подробнейшие заметки. Спасибо Джо Монти за увлеченность и рекомендованные книги. Спасибо Элке Клоук за советы по медицине. Спасибо Кейтлин Дьюи — она заставила меня подумать и о глобальных социальных проблемах. Спасибо Келли Линк, Эллен Кушнер, Гэвину Гранту, Саре Смит и Джошуа Льюису за то, что просматривали черновые версии романа. Спасибо Стиву Берману за помощь с бесчисленными деталями и подробностями, особенно в последней версии романа.

И огромное спасибо — моему агенту Барри Голдблатту за поддержку; моему редактору Карен Войтыла: благодаря ее усилиям я написала книгу гораздо лучше, чем сама ожидала; и моему мужу Тео, который так много мне рассказал про частные школы, аферы, да еще вытерпел, когда я читала ему эту книгу вслух.

Примечания

1

По Эдгар Алан. «Ворон», пер. К. Бальмонта. (Прим. перев.).

2

Шекспир В. «Генрих IV», пер. П.А. Каншина. (Прим. перев.).

3

О. де Бальзак «Физиология брака», пер. В. А. Мильчиной (Прим. перев.).

4

«Макбет», пер. Б. Л. Пастернака (Прим. перев.)

Content

Холли Блэк
Красная перчатка

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания