Генри Филдинг

Так ли плохи сегодняшние времена?

Избранные сочинения

НАБЛЮДАТЕЛЬ НРАВОВ

от переводчика

Английское Просвещение — период расцвета в литературе комических жанров, и творчество Генри Филдинга (1707–1754) отразило его в высочайшей степени и в самых разных формах: от журнального эссе до романа-эпопеи. Составляя книгу, хотелось бы проиллюстрировать этот факт произведениями Филдинга, русскому читателю в основном неизвестными, переведенными впервые, сохраняя при этом, сколь возможно, весь диапазон жанров.

Начинал Филдинг как драматург, и в начале 1740-х годов лондонцы хорошо помнили его еще недавние триумфы и провалы — ведь вся его драматургическая деятельность продолжалась неполных десять лет: в 1728 году он поставил свою первую комедию — «Любовь под разными масками», а в 1737 году свет рампы увидела его последняя пьеса — политическая сатира «Исторический календарь за 1736 год». Всего он написал 26 пьес — несколько комедий нравов (по тогдашней терминологии — «правильных комедий»), единственную в его творчестве «серьезную комедию» «Современный муж»; основную же массу составили фарсы, бурлески, «балладные оперы» и политические сатиры. Нам здесь важно отметить особое пристрастие Филдинга к фарсу, вкус к пародии и травести и. В фарсе даже в его время еще звучал отголосок громогласного веселья, шумевшего на площадях средневекового города, хотя к середине XVIII столетия фарс посерьезнел, изменилось качество смеха — точнее стали его адреса. В фарсах Филдинга выведена целая галерея тогдашних «героев дня»: пустой светский щеголь, недоучка-студент, засидевшаяся в девицах провинциалочка, соблазняемая блеском городской жизни, и «педанты» всех мастей — люди, не видящие дальше своего носа, и прежде всего отвратительнейшие представители этой породы — ханжи и лицемеры. В этой книге жанр фарса-бурлеска представлен «Эвридикой» (1735); в сниженно-комической тональности в нем обыгран известный миф об Орфее и Эвридике. Небольшая драматургическая картинка «Диалог между Александром Великим и киником Диогеном» (1743) — нечто вроде исторического анекдота, развернутого из известного выражения Диогена, обращенного к Александру Македонскому: «Отойди, ты закрываешь мне солнце». Исполненная изящного юмора, она к тому же славит смелость и духовную свободу, торжествующую над тщетой величия, достигнутого завоеваниями, насилием, порабощением.

Писателем (точнее — прозаиком) Филдинг стал едва ли не случайно, напечатав в апреле 1741 года пародию на первую часть романа С. Ричардсона «Памела, или Вознагражденная добродетель». Повесть «Апология жизни миссис Шамелы Эндрюс» стала первым прозаическим произведением Филдинга (издана под именем Конни Кибера, под которым Филдинг разумел своего постоянного оппонента по творческим и политическим вопросам Колли Сиббера). Это — пародия в литературном смысле (и, следовательно, бурлеск), а также (точнее, в первую очередь) — в моральном плане. С непередаваемым комизмом Филдинг пародирует, выворачивает наизнанку притворство служанки Шамелы, пустившейся во все тяжкие, лишь бы женить на себе своего хозяина, мистера Б. («Буби» — «олух» — расшифровывает Филдинг этот инициал).

С оглядкой на «Памелу» был начат и роман «История приключений Джозефа Эндрюса и его друга Абраама Адамса» (1742), ставший творческим опровержением Ричардсона. С этого времени Филдинг — признанный писатель, о чем свидетельствовал и хорошо разошедшийся по подписке трехтомник его сочинений. Половину второго тома заняло «Путешествие в загробный мир и прочее» (1743).

«Путешествие в загробный мир» — это остросатирическое обозрение нравов эпохи. Написанное в манере Лукиана, которого Филдинг ставил в один ряд с Шекспиром и Сервантесом, оно представляет собой «манускрипт», переданный «издателю» знакомым писчебумажным торговцем. Написан он, судя по всему, пациентом Бедлама. Однако рукопись заинтересовала «издателя», а призванный на совет пастор Абраам Адамс подтвердил: да, здесь что-то есть. В первых десяти главах рассказчик умирает, его дух покидает тело, попадает на небо и в компании с другими духами совершает в карете путешествие к райским вратам. В пути духи рассказывают друг другу о своем земном существовании и обстоятельствах смерти. Порой в рассказ вмешивается «издатель». Такая форма позволила Филдингу сатирически осмыслить многие недостатки современного общества: читатель легко узнавал, в чьем обличье выступал на земле тот или иной дух, те или иные персонажи.

В «Путешествии в загробный мир» реалистическая фантастика Филдинга обнаруживает плодотворное усвоение традиций Свифта: книга обещает занимательное чтение и в том случае, когда «земная» подоплека аллегории от читателя скрыта. Здесь просматриваются мотивы будущей публицистики Филдинга, вполне видны черты его неподражаемой художественной манеры. Примеряя на одного человека разные судьбы, вознося его на вершину власти и повергая в прах, писатель, конечно, извлекает из этой травести комические эффекты, но прежде всего он высказывает едва ли не основную мысль Просвещения: важность испытания человека различными жизненными обстоятельствами. Ломка характера, усвоение трудных уроков жизни — об этом будут написаны «История Тома Джонса, найденыша» (1749) и «Амелия» (1751). «Путешествие в загробный мир» — это разбег к будущим шедеврам. Знаменитый историк Э. Гиббон видел в нем глубокое исследование «человеческой природы».

Природу комического у Филдинга помогают понять журнальные статьи и эссеистика писателя, раскрывающие его дополнительные нюансы. Впрочем, непроходимой грани между его прозой и эссеистикой нет, уместно вспомнить, что и в романах Филдинга немало «теоретических отступлений-рассуждений» (о роли автора в произведении, о природе «комического эпоса», о сути исторического процесса и т. п.), а его статьи — нередко изящные художественные миниатюры, в которых проявилась вся палитра Филдинга-сатирика: от иронической рефлексии до едкого высмеивания. Отобранные эссе и письма в прессе интересны и комизмом, так сказать, «актуального» (т. е. острохарактерного для времени писателя), и остроумными наблюдениями над «вечными» человеческими нравами, пороками и добродетелями. Названия эссе условны, в основном это статьи в прессу, авторского названия не имеющие.

Думается, издание книги ранее неизвестных произведений Филдинга — не только дань памяти великого английского писателя. Сегодня, когда исчезновение субстанции «комического» (усечение его до «черного юмора») ощущается как широко распространенная болезнь современной литературы, это отвечает и глубинной потребности нынешнего человека окунуться в стихию «комического» в его изначальном, истинном понимании.

Владимир Харитонов

АПОЛОГИЯ ЖИЗНИ МИССИС ШАМЕЛЫ ЭНДРЮС,

в коей многие бесстыдные обманы и подтасовки книги под названием «ПАМЕЛА» изобличены и раскрыты и все беспримерные уловки этой юной интриганки представлены в истинном и справедливом свете.

А также полностью изложено все происшедшее между ней и преподобным Артуром Вильямсом, чья персона здесь также представлена несколько иной, чем в «ПАМЕЛЕ».

Точные списки с подлинных писем, доставленных издателю.

Надлежит иметь в каждом семействе.

Издатель:

Мистер КОННИ КИБЕР[1]

Мисс Фанни и пр.[2]

Мадам!

Естественно ожидать, что, описав жизнь Шамелы, я посвящу ее какой-нибудь юной особе, чей ум и красота способны стать достойным предметом сравнения с героиней моей истории — так что не стоит удивляться, что свой труд я начинаю с вашего имени. Более того, ваша персона позволяет мне развернуть сравнение, ибо вы, как никто более, подобны несравненной Шамеле.

Как видите, мадам, я высоко ценю ваше великодушие, если в посвящении, по сути в панегирике, высказываюсь не в вашу пользу, а против вас; но я помню, что представляю вам саму жизнь как она есть, и раз уж во всем своем труде я соблюдал строгую правдивость, то стоит ли подвергать ее опасности в предисловии? Хотел бы я, чтобы возможно было написать посвящение без единого слова лести; но, увы, об этом нечего и мечтать. Что ж, надеюсь доказать свою галантность хотя бы тем, что вслед за критикой осыплю вас комплиментами.

Во-первых, мадам, я должен сообщить миру, что именно ваш карандаш расцветил и приукрасил многие строки этого моего труда.

Во-вторых, вы состоите в весьма близких отношениях со мной, одним из виднейших и ученейших умов нашего поколения.

В-третьих, вы не тратите время попусту и часто с пользой проводите целый день, прежде чем другие только начинают им наслаждаться. В этом я готов поклясться, ибо не раз вы допускали меня к себе ранним утром, в такое время, когда у других еще и слуги не вставали, и всякий раз я заставал вас за чтением душеполезных книг, а когда обнимал вас и привлекал к себе, то неизменно замечал, что сна у вас ни в одном глазу не бывало.

В-четвертых, добродетель дает вам силы, рано поднявшись, сразу приниматься за свои занятия, не набивая желудок едой, несмотря на все соблазны и искушения пудингов и пирожных, кои (как говорит доктор Вудворд) волнуют и побуждают к бунту наше животное начало[3]. Этой добродетелью я восхищаюсь безмерно, хоть и очень сомневаюсь, что когда-нибудь найду в себе силы ей подражать.

В-пятых, к величайшей вашей чести служит то, что благодаря вашим многочисленным достоинствам и несравненной красоте столь разборчивый джентльмен, как мистер Нэш[4], вывел вас в свет в Бате задолго до того возраста, когда юные дамы обычно удостаиваются этой чести и когда матушка ваша была еще в полном цвету. Все видели, как умело вы держите равновесие в танце, как рассчитываете каждое свое движение сообразно с темпом музыки; хотя порой вам и случалось делать неверные шаги, чересчур клонясь на одну сторону, но все в один голос говорили, что рано или поздно вы научитесь танцевать превосходно, не склоняясь ни вправо, ни влево[5].

В-шестых, не могу не упомянуть чудные сонеты и шутливые стихотворения, кои, хотя и слетают с вашего пера с удивительной легкостью, обличают в вас великую и возвышенную душу.

На этом похвалы вам, мадам, я заканчиваю; осталось только вознести хвалу автору, стилю которого я старался в точности следовать в этом жизнеописании, ибо почитаю его самым подходящим для биографии. Читатель, несомненно, без труда догадывается, что речь идет об Евклидовых «Элементах». Евклид научил меня писать[6], а вы, мадам, оплатили издание. Так что остаюсь для вас обоих

Покорнейшим и почтительнейшим слугой,

Конни Кибер.

1. ПИСЬМА К ИЗДАТЕЛЮ

Издатель — самому себе

Дорогой сэр!

Раз уж попала к вам драгоценная Шамела, решайтесь, издавайте ее без страха и предубеждения, с посвящением и всем, что полагается; поверьте мне, она выдержит множество изданий, будет переведена на все языки, прочитана всеми народами и поколениями и, откровенно говоря, принесет миру еще больше пользы, чем К — нанесли вреда[7].

Засим остаюсь, сэр, Вашим искренним доброжелателем,

Я сам.

Джон Пафф[8], эсквайр — издателю

Сэр!

Прочитал вашу Шамелу от корки до корки — и какая же это неподражаемая Вещь! Кто он, этот человек, какой он, из-под чьего пера вышла эта дивная книга? Он, без сомнения, любезен не только Веку, но и Его Чести, ибо способен все привесть в совершенство, опричь Добродетели[9]. Кто бы ни был автор этой книги, он поистине самый жестокосердый и прекрасно знает свет, и я бы советовал ему в следующей своей Вещи взяться за жизнеописание Его Чести[10]. Тому, кто изобразил характер пастора Вильямса, эта задача по силам; да что там, ему достало совлечь рясу со священника, к вящей радости Шамелы, и все встало на места.

Засим остаюсь, сэр, Вашим покорным слугой, Джон Пафф.

Примечание: Читатель, к следующему изданию будут приготовлены еще несколько рекомендательных писем и стихи.

АПОЛОГИЯ ЖИЗНИ МИССИС ШАМЕЛЫ ЭНДРЮС

Пастор Тиклтекст — пастору Оливеру[11]

Ваше преподобие!

Вместе с этим письмом препровождаю вам чудную, милую, сладостную Памелу, книжечку, вышедшую в свет этой зимой, о которой, не сомневаюсь, вы уже слышали от соседей-священнослужителей; ибо для нас стало общей заботой не только возносить ей хвалы, но и проповедовать ее именем. Кафедры, и таким же образом кофейни, полнятся славословиями ей, и недолго ожидать, как в очередном пастырском послании его преосвященство рекомендует ее всему нашему сословию здесь[12].

Не сомневаюсь, что этому примеру вскоре последует духовенство по всей стране, ибо, помимо благоволения к брату нашему, его преподобию мистеру Вильямсу, книга эта внедряет полезное и воистину благочестивое учение о благодати.

Эта книга есть «самая суть религии, благовоспитанности, рассудительности, великодушия, остроумия, воображения, глубокомыслия и нравственности. Ее легкость, естественность, благородная простота и обдуманная исполненность, подобные самой жизни, затмевают ее. Автор согласовал приятное с полезным; мысль его всюду находит себе точное выражение, свободное и подбористое, как сельский убор Памелы, или как она же без всякого убора, когда скромница-красота, смутясь пышным убранством, являет себя без покровов». Что и случается в этой чудесной книге сплошь и рядом, она представляет читателю такие образы, на какие даже самый черствый фарисей не сможет отозваться без трепета.

Что до меня самого (и думаю, то же и с моими знакомыми клириками), «я только и делаю, что читаю ее другим, и слушаю, как те читают ее мне, пока она снова не вернется ко мне в руки; и ничего другого, похоже, я делать не могу, и не знаю, насколько меня хватит, потому что отложи я ее, а она идет за мною. Днем напитав слух, ночью она навевает пленительные сны. Каждая ее страница завораживает». О! Вот даже сейчас, когда я говорю это, я трепещу, мне чудится, передо мною Памела, стрясшая покровы.

«Милая книжица, дивная Памела! Ступай, предстань миру, где не найдешь ты подобия себе». Каким счастьем было бы для человечества, сгори все прочие книги — и лишь тебя мы читали бы дни напролет, лишь о тебе грезили бы ночами! Ты одна способна преподать столько нравственности, сколько нам требуется. Разве не учишь ты молиться, петь псалмы и почитать духовенство? Разве не содержишь в себе весь без изъятия «Долг человека»?[13] Прости меня, автор Памелы, за упоминание книги, столь уступающей твоей! И снова я задумываюсь: кто этот автор, где он, что это за человек, как удавалось ему доселе скрывать столь объемлющий, всевластный дух? «Он обладает всеми достоинствами, какими может очаровать Искусство, а ведь он перенял их у Природы. Изумляет чуткость его воображения! Крохотное горчичное зернышко („бедняжка с ее маленькой и т. д.“) оно претворяет в подобие Царства Небесного, с коим и сравнивает это семечко Книга Книг»[14].

Коротко говоря, книга эта проживет мафусаилов век и, подобно древним патриархам, еще много сотен лет продолжит добрую Работу у наших потомков, кои не усомнятся и не сдержат себя в ее оценке. Если римляне давали послабления отцам, произведшим для республики лишь нескольких детей, то каким же отличием (если благоразумие не покинет нас) отметим мы и вознаградим Отца Миллионов? Какие награды сочтем достойными его влияния на будущие поколения? — Ну вот, я снова разволновался.

После того как прочтете эту книгу пять-шесть раз подряд (на это, думаю, уйдет неделя), передайте ее, пожалуйста, от меня в подарок моей маленькой крестнице. Именно так намерены мы отныне образовывать наших дочерей. Обязательно позаботьтесь о том, чтобы ее прочли служанки, или прочтите им сами. А как только выйдет четвертое издание, обратитесь к книготорговцам и позаботьтесь о том, чтобы ни у вас, ни у соседей-священнослужителей не было недостатка в экземплярах Памелы для проповедей. Засим

Остаюсь, сэр, Вашим покорнейшим слугой, Т. Тиклтекст.

Пастор Оливер — пастору Тиклтексту

Ваше преподобие!

Получив ваше письмо вместе с приложенной к нему книгой, с грустью вижу, что сообщения об эпидемии безумия, свирепствующей в городе, подтверждаются на моем дорогом друге.

Не будь мне знакома ваша рука, по стилю письма и переполняющим его чувствам я вообразил бы, что оно от автора пресловутой «Апологии», полученной мною прошлым летом; и молодой баронет, когда я прочел ему замечательный пассаж об «обдуманной исполненности, подобной самой жизни», — вскричал: «Боже правый, да это же К—ли С—б—р!»[15] Но после я выяснил, что и это, и многие другие обороты в вашем письме заимствованы из тех замечательных посланий, какие автор, а может, издатель присовокупил ко второму изданию посланной мне книги.

Неужели вы или кто-то еще из вашего круга всерьез полагает, что религии и нравственности нужна эта хилая подпорка? Боже сохрани! И очень жаль, что наши священники так об этом пекутся; ибо если речь идет о мирском отличии, то наши предшественники, жившие в простые и чистые времена, его не имели и не искали. Несомненно, благое спокойствие чистой совести, одобрение мудрецов и праведников (а они никогда не составляли и не будут составлять большинство людей), восторженная радость от мысли, что твои пути угодны великому Творцу Вселенной, — все это по праву принадлежит тем, кто заслужил эти блага; но мирские отличия часто достаются силой и обманом, и нередко видим, как они без меры сыплются на людей, известных своей невоздержанностью, гордыней, жестокостью, коварством и самым гнусным развратом, на негодяев, всегда готовых изобретать и употреблять подлые хитрости во вред благу, свободе и счастью людей — и не из нужды, даже не ради выгоды, а только для удовлетворения своей алчности и тщеславия. Если таков путь к мирским почестям, Боже сохрани наших священнослужителей от одного подозрения в способности вступить на этот путь!

С историей Памелы я познакомился много раньше, чем получил ее от вас, ибо вся эта история произошла у нас по соседству. Честно говоря, я надеялся, что эта женщина удовлетворится достигнутым и предаст забвению свои плутни, но она предпочла припомнить их и исказить факты таким образом, чтобы представить нынешнее свое счастье вполне заслуженным; ибо, хотя трудно вообразить, чтобы она сама написала эту книгу, можно предположить, что составитель получил от нее и указания, и вознаграждение. Вы с таким жаром допытываетесь у меня, кто же этот составитель, но об этом я предоставлю вам самому догадаться по тому цицероновскому красноречию, коим изобилует книга, и по той сноровке, с какой он засахаривает каждого из героев, попавших к нему в руки[16].

Но прежде чем отослать вам несколько писем, относящихся к этой истории, в коих Памела и некоторые другие предстают совсем в ином свете, нежели в печатной книге, позволю себе сделать несколько замечаний о самой книге (если допустить, что это правдивая история) и ее способности исправлять нравы и приносить пользу как нашим современникам, так и потомкам; после чего, надеюсь, вы спустите мне, что я предпочитаю держать эту книгу подальше и от дочери, и от служанки.

Служанкам, по моему мнению, эта книга дает наставление простое и ясное: «Завлекайте хозяина, не зевайте!» Помимо того что это поощряет служанку пренебрегать своими обязанностями и всеми способами наводить красоту — что из этого может выйти? Если хозяин не дурак, он ее обесчестит, если дурак — женится на ней. Думается мне, дорогой мой друг, что ничего такого мы не пожелаем своим сыновьям.

И несмотря на заверения нашего автора в Скромности, каковые в моей юности я выслушивал в начале эпилога, я никак не могу допустить, чтобы некоторые из представленных картин занимали мою дочь. Не представляю себе, чтобы кто-либо — разве только человек моего возраста и темперамента — мог безучастно созерцать такую, например, сцену: девица лежит в постели на спине, одной рукой охватив миссис Джукс, другой сквайра, тот голый, шарит рукой по ее груди и так далее. Ни это, ни некоторые еще описания никакой разумный человек не даст в руки своей дочери, хотя, полагаю, уберечь ее от них будет нелегко, тем более если и клирики в городе, по вашим словам, все обливаются слезами над книжицей и тянут ее в проповеди.

Но, друг мой, в этом рассказе так искажены факты и извращена истина, в чем, убежден, вы со мной согласитесь, просмотрев приложенные к этому письму бумаги, что, надеюсь, вы сами или иной благонамеренный человек сообщите эти бумаги публике, дабы негодница не провела весь свет, как провела она своего хозяина.

Настоящее имя этой распутницы Шамела, а вовсе не Памела, как она себя величает. Отец ее в юности имел несчастье зарекомендовать себя с дурной стороны в Олд-Бейли[17]; потом был барабанщиком в одном из шотландских полков на голландской службе[18]; когда его оттуда с треском выставили, вернулся в Англию и сделался платным доносчиком на нарушителей недавнего «Акта о джине»[19]; затем свел знакомство с одним конюхом на постоялом дворе, где шотландские джентльмены держали своих лошадей, и в конце концов угомонился, получив теплое местечко на таможне. Мать ее в театре торговала апельсинами; была ли она замужем за ее отцом — мне установить не удалось[20].

Таково вступление, а сама ее история предстанет в этих письмах, за их подлинность я ручаюсь.

ПИСЬМО I

Шамела Эндрюс — Миссис Генриетте Марии Гоноре Эндрюс, в номерах «Проваленного носа» на Друри-Лейн

Дорогая матушка!

Спешу сообщить вам, что выезжаю в понедельник и прошу вас подыскать для меня жилье в Лондоне, и чтобы поближе к вам — например, в Калстинс-Корт, или на Уайлд-стрит, или где-нибудь в тех местах; постарайтесь найти местечко покрасивше и не выше второго этажа, потому что пастор Вильямс обещал меня навестить, когда приедет в город; у меня не счесть красивой одежи от старой грымзы, моей хозяйки, что недавно померла; вместе со мной вроде едет и миссис Джервис, она говорит, что не прочь открыть свое дело поблизости от Шорте-Гарден или ближе к Квин-стрит, а если помещение подойдет для бани[21], то лучшего и желать нельзя; но это она сама решит, когда приедет. — О! Мне не терпится вновь оказаться на галерке в нашей старушке-домушке!

Пока писать больше не о нем.

Ваша любящая дочь, Шамела.

ПИСЬМО 2

Шамела Эндрюс — Генриетте Марии Гоноре Эндрюс

Дорогая матушка!

Что сейчас было! Приходил молодой сквайр — как дважды два он уже прикипел ко мне. — Памела, — говорит он (здесь я зовусь этим именем), — у покойной хозяйки ты была любимицей. — Да, с позволения вашей милости, — отвечаю я. — Уверен, ты заслужила это, — говорит он. — Благодарю вашу милость за доброе отношение, — отвечаю. Тут он взял меня за руку, а я притворилась, что робею. — Ах, сэр, — говорю я, — надеюсь, вы не намерены быть со мной грубым? — Что ты, милая! — отвечает он.

И с этими словами поцеловал так, что у меня дух захватило; я притворилась, что сержусь, и попыталась вырваться, а он поцеловал меня снова, и сам тяжело дышал, и до чего у него был дурацкий вид! Но тут, к несчастью, вошла миссис Джервис и словно нарочно испортила все дело. — Как неприятны подобные вторжения! — Переезжать я пока раздумала, так что скоро напишу снова.

Ваша любящая дочь, Шамела.

ПИСЬМО 3

Генриетта Мария Гонора Эндрюс — Шамеле Эндрюс

Дорогая Шам![22]

Последнее твое письмо страх как растревожило меня, потому что тебя ждет очень трудная роль. Надеюсь, ты не забыла свою промашку с пастором Вильямсом и больше таких глупостей не натворишь. Для девушки, уже узнавшей, что почем, повторять свои ошибки в высшей степени непростительно… а впрочем, довольно об этом. Раз миссис Джервис собирается приехать в город, думаю, я смогу подыскать ей подходящий домишко, и чтобы для дела сгодился. Остаюсь

Твоя любящая мать, Генриетта Мария Гонора Эндрюс.

ПИСЬМО 4

Шамела Эндрюс — Генриетте Марии Гоноре Эндрюс

Вот те на, матушка! Верно говорят: мать дочку бранит за то, в чем сама грешна! Мне и на ум не всходило, что вы станете корить меня за ребенка от Артура Вильямса! А сами-то!.. Ладно, молчу. — Бранились котелок с горшком — каждый другого черным называл. — Уж позвольте мне, мадам, делать то, что я считаю нужным: молюсь я не меньше других и всегда, как выдастся свободная минутка, читаю душеспасительные книги, а пастор Вильямс говорит, что это все заглаживает. Ничего больше писать не буду.

Остаюсь Ваша обиженная дочь, Ш.

ПИСЬМО 5

Генриетта Мария Гонора Эндрюс — Шамеле Эндрюс

Дорогое мое дитя!

На что ты так рассердилась? Как могла подумать, что я, словно последняя простушка, стану корить тебя за то, что ты истинная дочь своей матери? Остерегая тебя от глупостей, я имела в виду вот что: следи за тем, чтобы тебе хорошенько платили наперед, и не полагайся на обещания, которые мужчина, удовлетворив свои порочные желания, сдерживает очень редко. Сейчас ты имеешь дело с богатым дурнем, не суметь ему выгодно продаться — совсем непростительно. Джентльмены вроде твоего пастора Вильямса — дело иное: всем хороши, только взять с них нечего. Очень рада, что ты читаешь правильные книги; пожалуйста, не оставляй это занятие. Посылаю тебе одну из проповедей мистера Уайтфилда, а также его жизнеописание[23], и остаюсь

Твоей любящей матерью, Генриетта Мария и т. д.

ПИСЬМО 6

Шамела Эндрюс — Генриетте Марии Гоноре Эндрюс

О, мадам, не поверите, что я вам расскажу! Читаю я эту чудесную книгу о пасторе Уайтфилде и его делах — и тут входит мой драгоценный хозяин. — Памела, — говорит он, — что это у тебя за книга? Хочешь, дам тебе почитать стихотворения Рочестера?[24] — Нет уж, обойдусь, — отвечаю я со всей дерзостью. — Грубишь, нахалка! — говорит он. — Хорошенькое обращение, — отвечаю я, снова с дерзостью. — Дрянь, девка, вонючка бесстыжая, чертова шлюха! — говорит он. — Дал бы я тебе пинка по заднице! — Поцелуйте меня сами знаете куда! — отвечаю я. — А он: — Поцеловать, говоришь? Так и сделаю!

С этими словами он сжал меня в объятиях и принялся целовать, пока у меня все лицо не запылало. Сами знаете, с дураком нет лучше приема, чем его разозлить. Ох, до чего же глупы мужчины! Я вырвалась от него, будто бы в страшной злости, и притворилась, будто хочу выбежать из комнаты, но стала у двери. Тут хозяин закричал: — Ах ты наглая девка, дрянь, нахалка, ну-ка подойди ближе! — Ага, сейчас! — отвечаю я. — Что же ты не подходишь? — спрашивает он. — А зачем мне к вам идти? — отвечаю я. — Если не подойдешь, я сам к тебе подойду! — говорит он. — Не подойду и не собираюсь! — отвечаю я.

Тогда он подбежал ко мне, схватил, опрокинул на кресло и принялся шарить у меня под юбкой.

— Сэр, — говорю я, — пожалуйста без грубостей.

Тут он отвечает: — Ладно, не буду. И с этими словами выбегает из комнаты. Я чуть не разревелась от злости!

Нет для женщины большего огорчения, чем когда ее хитрость оборачивается против нее.

Тут вошла миссис Джервис — она подслушивала под дверью. Войдя, она разразилась смехом.

— Ну и ну! — говорит она, отсмеявшись. — Можно только порадоваться, что я уже стара. Тебе бы сюда моих тогдашних бедовых парней — не сидела бы повесив нос.

— Не смейтесь надо мной, дорогая миссис Джервис, — отвечаю я. Правду сказать, я на нее немного сердилась.

— Ничего, душечка, — говорит она, — я для тебя придумала новую игру. Он увидит тебя, цветик мой, в постели — увидит твои чудные, маленькие, белые шарики, такие трепетные… — и начала стягивать платок с моей груди.

— Фу, миссис Джервис, — говорю я, — я из-за вас краснею! — И в самом деле, она вогнала меня в краску.

А она продолжает: — Я знаю, ты нравишься сквайру. Хоть он и робок, но уверена, в жилах у него течет горячая кровь, и он не успокоится, пока своим теплом не поделится с тобой, мой ангелочек. Прошлой ночью я слышала, как он топтался у нашей двери, проверяя, не открыта ли она, и нынче я не стану ее запирать. Ручаюсь, он сделает вторую попытку, и если так, мы будем наготове. Я сперва прикинусь спящей, а потом разыграю обморок, и ты останешься нагишом в полном его распоряжении. Если он и тут оплошает — чума забери всех молодых сквайров!

— Что же, миссис Джервис, — говорю я, — вы хотите, чтобы я во второй раз сдуру поддалась и осталась ни с чем?

— Ни с чем? — говорит она. — Не допусти, Пресвятая Заступница! Ты же знаешь, у него пропасть денег и всякого барахла, и, если ты его разогреешь, дашь волю его рукам, он ничего для тебя не пожалеет, а если вообразит, что взял тебя против воли, ничего ты от него не получишь.

— Нет уж, миссис Джервис, так не пойдет, — отвечаю я. — Матушка не раз мне говаривала (вы же, мадам, в самом деле так говорили), что в дни ее молодости мужчины частенько что ночью давали, то утром забирали назад. Нет-нет, миссис Джервис! Мне нужно постоянное содержание и крыша над головой для меня и всех моих наследователей, на всю оставшуюся жизнь — и на меньшее не соглашусь, не будь я Шамела!

И я прищелкнула пальцами[25].

Четверг, полночь.

Мы с миссис Джервис в постели; дверь отперта, на случай, если хозяин захочет войти… Боже! Я слышу, он входит в дверь. Я пишу в настоящем времени, так это называет пастор Вильямс. В общем, хозяин забирается на кровать между нами — мы обе притворяемся спящими — и кладет руку мне на грудь. Я, будто во сне, берусь за нее и крепко прижимаю к себе, а потом делаю вид, что просыпаюсь[26]. Едва открыв глаза, я испускаю громкий крик, призывая на помощь миссис Джервис, она, как я, притворяется, что только-только проснулась; затем мы обе начинаем — она вопить, а я вовсю царапаться. Как следует поработав пальцами (и не особенно заботясь о том, за какие части тела его хватаю), я изображаю обморок.

— О сэр! — восклицает миссис Джервис. — Что вы наделали! Вы убили бедняжку Памелу! Смотрите, она умирает, умирает!

Нелегко бывает сохранять спокойствие, когда из твоей груди рвется неудержимый смех.

Бедняга Буби, до полусмерти перепуганный, соскочил с кровати и присел на краешек, в одной рубашке, бледный, весь дрожит. Все было видно, потому что светила луна, а я лежала с открытыми глазами, закатив их под лоб. Миссис Джервис принялась хлопотать вокруг меня с лавандовой водой и нюхательной солью. Продолжалось это добрых полчаса; наконец, решив, что достаточно выдержала свою роль, и чувствуя, что лежать неподвижно больше не в силах, я начала понемногу приходить в себя. Все это время сквайр сидел, не говоря ни слова, сам едва не в том состоянии, какое я разыгрывала; заметив, что я подаю признаки возвращения к жизни, он упал на колени и вскричал:

— О Памела! Бедная оскорбленная дева, простишь ли ты меня? Небом клянусь, когда бы не твои чу́дные груди, я бы не признал, мужчина ты или женщина. Прошу тебя, обещай меня простить! Ну скажи: «Я тебя прощаю!»

— Идите вы к черту! — проговорила я.

— Ах так? — воскликнул он. — Ну тогда и ты иди к черту, неблагодарная тварь! Хотел бы я никогда не видеть твоей наглой физиономии!

И с этими словами выбежал из комнаты.

Поистине, робкие молодые влюбленные порой ведут себя на редкость глупо!

Едва он, по нашим расчетам, ушел достаточно далеко, чтобы нас не слышать, обе мы разразились хохотом.

— Ну, — сказала мне миссис Джервис, — никогда не случалось мне видеть, чтобы женщина так отменно сыграла свою роль! Но в следующий раз лучше его не останавливай: он такой трус, что, пожалуй, дальше обжиманий не пойдет!

— Уверяю вас, — отвечала я, — он не так уж робок: руками он действовал очень даже бойко, да и я не лежала сложа руки, так что оба мы вполне друг дружку поняли.

Пятница, утро

Едва встав, хозяин послал за миссис Джервис, приказал ей дать отчет в посуде и белье на ее попечении и велел собирать вещи, объявив: он хочет, чтобы и она, и та грубиянка (я ему еще покажу!) немедленно покинули дом. Миссис Джервис отвечала ему дерзко — сами знаете, отважный слуга никогда не упустит случая надерзить хозяину, даже если это может его погубить, а затем в слезах прибежала ко мне, крича, что по моей милости потеряла место, что теперь ей придется все-таки открывать заведение, как она прежде собиралась, и что она надеется, по крайней мере, что я — раз уж это все из-за меня приключилось — сделаю для нее все, что в моих силах, и явлюсь к ней по первому зову.

— Не бойтесь, — сказала я. — Он нас не уволит, не выдумывайте. Мне только что пришла в голову одна хитрость. Сыграю с ним хорошенькую шутку — и вы мне в этом поможете!

Уже поздно, и письмо вышло длинным, так что на этом заканчиваю.

Ваша послушная дочь Шамела.

ПИСЬМО 7

Миссис Лукреция Джервис — Генриетте Марии Гоноре Эндрюс

Мадам!

Мисс Шам в большой спешке отбыла в дом моего хозяина в Линкольншире, попросив меня известить вас об успехе ее плана. План же состоял вот в чем: она одевается в скромное платье крестьянки (до сих пор она ходила в нарядах покойной хозяйки), и в таком виде я представляю ее хозяину как незнакомую. По правде сказать, в крестьянском наряде она была чудо как хороша, случись мне открыть заведение, лучшей девочки я бы себе не желала!

Едва увидев ее, хозяин обвил ее руками и покрыл ее лицо поцелуями (с женщинами он по-другому не умеет общаться). Он поклялся, что Памела безобразная уродина (уж простите мне, дорогая мадам, грубость этого выражения) в сравнении с этой божественной красой, и добавил к этому, что Памелу увольняет немедленно, а на ее место берет эту новую девушку — как он полагал, дочь одного из его арендаторов.

При этих словах мисс Шам улыбнулась, как и ваша покорная слуга, а хозяин пригляделся внимательнее и раскрыл обман.

— Как! — воскликнул он. — Памела, это ты?

— Я думала, сэр, — отвечала мисс, — после того, что произошло, вы узнаете меня в любом платье.

— Ну нет, дерзкая девчонка, — отвечал он, — после того, что произошло, я скорее узнал бы тебя вовсе без платья!

Тут он стал вытворять то, что мы, женщины, называем «грубостями», когда это делается при посторонних; дело знакомое, и мисс с большой силой и отвагой защищалась.

Сквайр (он считает ее невинной девой, а о моей роли не имеет представления) решил сделать вид, что отправляет ее домой, а на деле отвезти в Линкольншир, в свое поместье, где служит экономкой наша старинная приятельница «мамочка» Джукс и где мисс в прошлом году родила от пастора Вильямса. Эту новость сообщил нам кучер Робин, кому хозяин доверил это дело, взяв с него слово молчать; но он, конечно, все нам разболтал, как поступил бы, думаю, любой слуга королевства.

Вы, мадам, должно быть, удивляетесь тому, что сквайр ни словом не упомянул о содержании. Думаю, ему это просто на ум не пришло, но не сомневаюсь, что этого недолго ждать. Я убеждена, что юная леди не сделает ничего такого, что было бы недостойно вашей дочери, и не допустит его к своим прелестям, не получив надежного ручательства, а сквайр, я уверена, не успокоится, пока они не спляшут вместе танец Адама и Евы. Ваша дочь отправилась в путь вчера утром и сказала, чтобы вы ждали ее письма, как только она будет на месте.

Пожалуйста, передайте от меня привет и наилучшие пожелания миссис Дэвис, миссис Сильвестер и миссис Джолли и позвольте, мадам, иметь честь оставаться с совершенной искренностью

Вашей покорнейшей и почтительнейшей слугой, Лукреция Джервис.

Если сквайр не сменит гнев на милость и исполнит свою угрозу, вы меня скоро увидите. Поживу у вас, если, конечно, для меня найдется местечко, пока я не встану на ноги и не устроюсь.

ПИСЬМО 8

Генриетта Мария Гонора Эндрюс — Лукреции Джервис

Мадам!

С большим удовольствием прочитала ваше письмо, вижу, вы сохранили обычную свою любезность, которой выучились, хороводясь с хозяином.

Весьма благодарна вам за заботу о моей дочери. Рада слышать, что она приняла такие дельные решения, и надеюсь, что она с толком их исполнит.

Все наши друзья благополучны и вас вспоминают. Прошу извинить краткость моей писульки: я повредила себе правую руку, подравшись с тремя молокососами-офи цериками. Приятно, что я отлупцевала всех троих.

Ваша подруга и покорная слуга Генриетта и т. д.

ПИСЬМО 9

Шамела Эндрюс — Генриетте Марии Гоноре Эндрюс

Дорогая матушка!

Думаю, о том, что произошло перед моим отъездом из Бедфордшира, миссис Джервис вам уже сообщила; я же только добавлю, что, проведя несколько весьма приятных часов в дороге, прибыла в Линкольншир, где встретилась с вашей старой знакомицей миссис Джукс, той самой, что прежде свела меня с пастором Вильямсом; теперь она, кажется, задумала продать меня хозяину, ну и отлично, я подскажу ей пару нужных слов.

На следующий день после приезда я получила письмецо от мистера Вильямса. Пересылаю его вам, вы давно хотели почитать, что он мне пишет. Это самое прекрасное письмо, что я получала от этого обворожительного человека, а сколько там Учености!

О! сколь прекрасно быть грамотным человеком[27], и еще — говорить по-латыни!

Пастор Вильямс — Памеле Эндрюс

Миссис Памела!

Узнав чрез своего служку, вчерашним вечером бывшего с моими поручениями у достопочтенного мистера Питерса, что вы вернулись в наши палестины, желал бы нынче же лобзать ваши прелестные ручки, но, увы, долг велит мне провести вечер у соседа-священника, где ждет нас нетронутый бочонок эля, и я не запамятую поднять кружечку за ваше здоровье.

Надеюсь, вы не забыли своё обещание привезти мне хорошего шафранового табаку, ибо, по совести, в этом Богом забытом углу не найдешь, чем набить трубку. Как-то раз в трактире случилось мне попробовать здешний табак, так у меня сердце разболелось, хоть и затянулся я не более пяти раз.

С большой печалью узнал я, что ваша покойная госпожа ничего вам не оставила, хотя не могу сказать, что такой оборот событий сильно меня удивил. Ведь я слишком хорошо знаю это семейство, отец и дед мой, как и я сам, священствовали в этом приходе, предоставленном нам в дарение, и я очень хорошо с ними знаком, чтобы многого ожидать от их щедрот. Откровенно говоря, не знаю более никчемной семейки. Молодой джентльмен, мне говорят, самый что ни на есть распутник, обладающий ingenium versatile[28] ко всякого рода порокам, чему, впрочем, удивляться не следует, ибо чего иного ожидать от того, кто мальцом проявлял непочтительность к священному сану? Помню, еще одиннадцатилетним мальчишкой, встретившись на дороге с моим отцом, он не уступил ему дорогу и не снял шляпу! Увы, презрение к священнослужителям — повальный порок нашего времени, но пусть знают негодники, что они не в состоянии ненавидеть, презирать и пренебрегать нами хотя бы вполовину того, как мы ненавидим, презираем и пренебрегаем ими.

Однако я решился, преодолев свои чувства, обратиться к вашему хозяину с любезным письмом, поскольку есть вероятность, что вскоре он сможет даровать мне приход. Дело в том, что мой добрый друг и сосед, достопочтенный мистер Сквизтис[29], как сообщил мне человечек, специально нанятый, готов окончить жизнь.

Вы видите, милая миссис Памела, с каким доверием я беседую с вами о сих предметах, ибо после знаков нежности, что были между нами, я должен в некотором роде почитать вас своей женой. Отказ от венчания грех, но, я уже говорил вам, грех простительный, и я в нем искренне покаялся, как, надеюсь, и вы; а кроме того, вы достаточно загладили свою вину, неустанно читая правильные книги и упражняясь в пении псалмов, чему я вскорости дам проверку, ибо в ближайшее же воскресенье намереваюсь произнести вам проповедь, а затем провести с вами вечер в удовольствиях, пусть и не совсем невинных, но их можно будет искупить частым и чистым покаянием. Засим остаюсь, милая миссис Памела,

Верным слугой, Артур Вильямс.

Как видите, матушка, пишет он прелестно, и уверяю вас, не в этом только его прелесть. Он не рассусоливает нежности в письмах, зато с глазу на глаз я слышу их тысячами. С женщинами он будет любезен, как всякий другой мужчина.

О, сколь глупы те женщины, что предпочитают рясе расшитый мундир! Ведь и долг велит нам уважать и почитать духовенство.

Итак, в воскресенье пастор Вильямс, как и обещал, приехал и сказал нам чудную проповедь на стих «Не будь слишком строг»[30]. Он в лучшем виде разобрал стих, показал нам, что Библия вовсе не требует от нас излишней праведности и что люди часто называют праведностью то, что никакая не праведность. Ходить в церковь, молиться, петь псалмы, почитать духовенство и каяться — в этом вся религия; и величайший грех творить добро ближнему, если это не во благо религии. Еще он сказал, что те, кто твердят о Дабрадетели и Марали, — они-то величайшие грешники из всех, и что спасаемся мы верою, а совсем не делами, и еще много-много чудных поучений. Только бы все запомнить.

После службы он отправился в дом сквайра, пил чай со мной и миссис Джукс, а потом миссис Джукс вышла и оставила нас наедине часа на полтора. Ах! Какая же он прелесть!

После ужина он ушел домой, а миссис Джукс принялась расспрашивать меня, что у нас с ним происходит. По-моему, она сама на него положила глаз. Потом принялась рассуждать о том, какую честь оказал мне хозяин, обратив на меня свое благоволение, и какая глупость с моей стороны притворяться недотрогой.

— Поймите, мадам, — отвечаю я, — я бедная девушка, и, кроме скромности, мне нечем дорожить. Если и скромность потеряю — что со мною станется?

— Что-то с пастором Вильямсом вы не особо скромничаете! — отвечает она. — Вы с ним так пожирали друг друга глазами, что стыд был глядеть на вас. Вот погодите, расскажу хозяину, какой он человек!

— Делайте что хотите, — отвечаю я. — Пока у него есть право голосовать за Власть, сквайр не осмелится его тронуть. А про вас узнают, что вы ревнуете.

— Вот дрянь! — говорит она.

— Сама дрянь, — говорю я.

Тут она толкнула меня в плечо, и я бросилась на нее, вцепилась ногтями в физиономию и так разукрасила, что она с плачем выбежала вон.

Пока писать больше не о чем. Остаюсь Вашей послушной дочерью, Шамела.

ПИСЬМО 10

Шамела Эндрюс — Генриетте Марии Гоноре Эндрюс

Матушка, какая у меня новость! Сегодня утром, едва я поднялась с постели, приносят письмо от сквайра, список с него посылаю вам.

Сквайр Буби — Памеле

Дражайшее создание!

Надеюсь, ты не сердишься, что я обманом вместо Лондона увез тебя в Линкольншир. Я жить без тебя не могу, дорогая! Очень скоро приеду и постараюсь убедить тебя, что намерения мои лучше, чем ты думаешь, и что им ты можешь подчиниться без ущерба для своей Чести. Остаюсь твоим, дражайшее создание,

Верным обожателем, Буби.

Что скажете матушка? Я-то убеждена, что он хочет на мне жениться, и верю, что женится. Боже мой! Я стану миссис Буби, хозяйкой огромного поместья, у меня будет дюжина экипажей шестернею[31], и особняк в Лондоне, и другой в Бате, и слуги, и драгоценности, и живые деньги, буду ходить в театры и в оперу, бывать при дворе, делать что хочу и тратить сколько хочу! А бедный пастор Вильямс?.. Впрочем, какая беда, разве не смогу я видеться с ним после свадьбы, как всегда? Потому что мужа своего я ни в грош не ставлю, он мне противен как не знаю что.

Едва я прочла письмо, входит миссис Джукс.

— Видите, мадам, — говорит она, — у меня на лице следы вашего давешнего гнева, но хозяин приказал мне держаться с вами учтиво, и я должна повиноваться, потому как он лучший человек во всем свете, несмотря на ваше с ним обращение.

— Мое обращение, мадам? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает она, — я говорю о вашем равнодушии к той чести, которую он оказывает вам, желая сделать вас своей метрессой.

— Знайте же, мадам, — говорю я, — что я не соглашусь быть метрессой ни у величайшего из королей, ни у господина целой Вселенной! Свою Мараль я ценю выше всего, что может дать мне хозяин!

И еще часа полтора мы проговорили о Марали и Дабрадетели. Поначалу я боялась, что она что-то слышала про ублюдка, но нет, ничего она не знает, хоть и очень старается что-то обо мне выведать, завистливая чертовка.

После обеда я ускользнула в сад, чтобы встретиться там с мистером Вильямсом в условленном месте, что-то вроде беседки, и мы пролюбезничали до темноты. Он очень рассердился, узнав, чем угрожала ему миссис Джукс.

— Пусть только попробует лишить меня средств к жизни! — сказал он. — Пусть попробует, если осмелится, я не только проголосую за другую партию, но и ославлю его по всей стране. Правда, я должен ему сто пятьдесят фунтов, но на это мне наплевать: к тому времени, как пройдут выборы, окончится и действие Статуя[32].

С любимым я бы оставалась вечно, но когда стемнело, он сказал, что приглашен к соседу-священнику прикончить бочонок эля, который они раскупорили в прошлый раз, и, должно быть, засидится там до трех-четырех утра. И ушел. На прощание я обещала усердно каяться и прилежно читать правильные книги.

Едва он ушел, я задумалась о том, что бы такое наплести миссис Джукс про мое отсутствие, и вот мне пришло в голову притвориться, будто я пыталась утопиться. Я стянула нижнюю юбку и бросила ее в ручей, а сама спряталась в угольной яме и пролежала там всю ночь, развлекая себя чтением наизусть псалмов и разных правильных вещей.

Наутро миссис Джукс и все слуги перепугались до смерти, решив, что я сбежала, и не зная, как теперь отчитаться перед хозяином. Они обыскали все места, где, по их разумению, я могла быть, и наконец заметили, что в пруду плавает моя юбка. Решив, что я утонула, они притащили бредень и принялись вылавливать меня из пруда. Наконец кухарка Молл, пойдя за углем, обнаружила, что я лежу в грязюке в угольной яме.

— Боже мой! — говорит она. — Миссис Памела, что это вы там?

— Сама не знаю, — отвечаю я. — Помогите мне встать, пойду завтракать — страх как проголодалась!

Немедля прибежала миссис Джукс и так обрадовалась, увидав меня целой и невредимой, что стала самым ласковым голосом расспрашивать, где я была и как моя юбка попала в пруд.

— Должно быть, — отвечала я, — дьявол вложил мне в голову мысль утопиться.

Это, ясно, враки: дьявола я в жизни не видала, и что, у него дел других нет, как заниматься мною?

Ну и довольно об этом. Едва я позавтракала, у ворот показалась коляска, запряженная шестерней, — и кто бы это? Мой хозяин. Я немедля бросилась к себе, скинула всю одежду, вымылась, переоделась в свой лучший наряд, на голову надела миленькую шляпку с круглыми полями, платье одернула, чтобы вырез стал побольше (пастор Вильямс говорит, что грудь — прекраснейшая часть женского тела), повторила перед зеркалом все свои ужимки, села с книгой и прочла целую главу из «Долга человека».

Потом вошла миссис Джукс и сообщила, что хозяин велит мне сойти вниз. — Надеюсь, — добавила она, — теперь-то вы не будете вести себя как дура? «Ну нет! — сказала я себе. — Ума у меня хватит и на хозяина, и на вас!»

Вот я спускаюсь к нему в гостиную. Едва увидав меня, он обращается ко мне с такими словами:

— Видишь, Памела, я не могу долго оставаться без тебя! Скажи, это ли не доказательство силы моей страсти?

— Да, сэр, — отвечаю я. — Вижу, ваша честь намерен меня погубить и не успокоится, пока не порушит до конца мою Дабрадетель.

О, сколь сладостно это слово! Благословен будь тот, кто его придумал!

— Как ты можешь говорить, что я хочу тебя погубить? — отвечает сквайр. — Проси что хочешь, — все, что угодно, я дам!

— Если так, — говорю я, — молю вашу честь отпустить меня домой, к моим бедным, но честным родителям. Больше я ни о чем не прошу. Не губите бедную девушку, которая решила унести Дабрадетель свою с собой в могилу!

— Не зли меня, нахалка, — говорит он.

— И вы меня не злите! — отвечаю я.

— Ты вся в моей власти, — говорит он. — Не хочешь лечь со мной по-хорошему, я тебя силой возьму.

— А-а, — отвечаю я, — не понимаю я ваших неприличностей.

— Это я говорю неприличности? — говорит он. — Дрянь, ханжа, потаскуха, наглая девка, убирайся с глаз моих, пока я не пнул тебя по… — Не буду повторять слою, он имел в виду пониже спины.

Он так бушевал, что я, оробев, бросилась к дверям, но на полдороге он велел мне вернуться, обнял и поцеловал, а потом отправил заниматься своими делами.

Я пошла прямиком в свою комнату, куда вскоре явилась и миссис Джукс.

— Что ж, мадам, — говорит она, — вы оставили хозяина в такой ярости, что он уже двоих или троих слуг наградил оплеухами. Хорошенькое дело, если все в доме будут расплачиваться за вашу дерзость.

— Вы, мадам, меня не оскорбляйте! — говорю я. — Только попробуйте — и будь я проклята (за это словцо я уже покаялась), если как следует вам не отплачу!

Сколь сладостна месть! Справедливо сказано в книге проповедей, что это сладчайшее из яств, какими дьявол потчует грешника![33]

Миссис Джукс хорошо помнила остроту моих ногтей, так что продолжать не стала; и до обеда мы проговорили о моей Дабрадетели. Затем за мной прислали, чтобы я прислуживала хозяину за столом. При этом я старалась почаще на него взглядывать, но, едва он это замечал, отводила глаза и притворялась смущенной. По окончании обеда он налил мне полный бокал шампанского и приказал выпить… не скажу, что за мое здоровье. Пастор Вильямс подтвердил бы, что хозяин и правда человек порочный.

Миссис Джукс наполнила бокалы и выпила за «словечко из трех букв» — не знаю, что это, но уж наверное что-нибудь неприличное. А я выпила за счастье его чести.

— Ах, дерзкая девчонка! — говорит он. — Ведь прекрасно знаешь, что можешь составить мое счастье, если только пожелаешь!

— Сэр, — отвечаю я, — буду рада сделать для вас все, что в моих силах. — Как будто не поняла, о чем это он.

Затем он посадил меня к себе на колени — о матушка, тут я ощутила нечто такое, о чем могла бы кое-что рассказать, — и поцеловал. Я сказала, что не позволю так с собой обращаться; тогда он обозвал меня наглой и неблагодарной тварью и приказал убираться вон, добавив, что готов плюнуть мне в лицо.

Удалось ли хоть одному мужчине на свете таким путем завоевать сердце женщины?

Недолго пробыла я одна в своей спальне — явилась миссис Джукс с сообщением, что сегодня вечером хозяин не желает меня видеть. — Если, конечно, сумеет удержаться, — добавила она. — Сколько могу судить, вы взяли над ним верх, и не сомневаюсь, что вскорости вы станете моей хозяйкой.

— Что вы такое говорите, дорогая миссис Джукс? — восклицаю я. — Не искушайте бедную девушку: не может быть, чтобы его честь питал ко мне честные намерения.

До ужина мы проговорили о честных намерениях, затем поужинали яблочным пирогом и около десяти часов легли спать.

Мы не пролежали в постели и получаса, как вдруг открывается дверь и в спальню на цыпочках входит мой хозяин в одной рубашке, как в прошлый раз. Я притворилась, что ничего не слышу. Миссис Джукс взяла меня за руку, а он стянул одеяло, лег на кровать с другого краю, взял меня за вторую руку, а затем принялся целовать мою грудь с таким жаром, словно хотел ее съесть. Тут уж мне пришлось проснуться и вступить с ним в борьбу.

— Что же вы? — кричит миссис Джукс. — Я держу ее за руку, позор вам, если со всем прочим вы не сможете справиться!

Он старался, как мог, но я, матушка, помнила ваши наставления, как избежать насилия, и последовала им, так что скоро он смирился и пообещал немедля встать с постели, если я его отпущу.

О пастор Вильямс! Как ничтожны все мужчины мира в сравнении с тобой!

Хозяин сдержал свое слово.

— Эх, сэр, — говорит ему миссис Джукс, — мало вы знаете женщин, а то не стали бы упускать такое близкое блаженство!

На это он говорит:

— Нет, миссис Джукс, я очень рад, что ничего более не случилось, ни за какие блага мира я не согласился бы причинить Памеле зло. Завтра утром, быть может, она услышит нечто к своей выгоде. И пусть не сомневается: никогда больше я не попытаюсь взять ее силой.

С этими словами он вышел из комнаты.

— Ну, миссис Памела, — говорит миссис Джукс, — что скажете? Теперь-то вы убедились, что хозяин питает к вам самые благородные намерения?

— Не скажу, что нынче ночью он это доказал, — отвечаю я.

— Не знаете вы жизни, — говорит она. — Я-то знаю, что скоро вы станете моей хозяйкой, — и что тогда со мной, бедной, будет!

После такого разговора обе мы заснули. На следующий день чуть свет хозяин послал за мной и, поцеловав, вручил мне бумагу и велел ее прочесть. В бумаге я нашла предложение о содержании — двести пятьдесят фунтов в год, а также некоторые другие выгодные посулы, скажем, подарки деньгами и всяким добром.

— Что ж, Памела, — говорит он, — каков будет твой ответ?

— Сэр, — отвечаю я, — свою Дабрадетель я ценю превыше всего на свете и скорее соглашусь стать женою последнего бедняка, чем шлюхой у первого богача.

— Дуреха, — говорит он.

— Может быть, а все же не глупее некоторых, — отвечаю я.

— Это ты обо мне, что ли? — говорит он.

— Вам лучше знать, — отвечаю я.

Тогда он говорит:

— Убирайся вон, бесстыдница, видеть тебя больше не могу! Похоже, не ты, а я здесь в опасности, и моя задача — избегать тебя, как только возможно!

«А моя задача, — отвечаю я про себя, — мозолить вам глаза при всяком удобном случае!»

С тем я и ушла — и, выходя из комнаты, слышала, как он со вздохом проговорил: «Околдовала она меня».

Теперь миссис Джукс от меня не отходит — уверяет, что, по ее убеждению, скоро я стану хозяйкой в доме, и ведет себя так, словно я уже хозяйка. Я и сама на это настроилась. Прежде я хотела составить небольшое состояние за счет внешности, но к чему это, когда можно составить состояние куда большее своей Дабрадетелью? Прошу извинить за столь длинное письмо и остаюсь

Вашей послушной дочерью, Шамела.

ПИСЬМО 11

Генриетта Мария Гонора Эндрюс — Шамеле Эндрюс

Дорогая Шам!

С бесконечным удовольствием прочла твое последнее письмо, и, если уж теперь ты не сумеешь окрутить своего хозяина, сама будешь виновата! Советую ни на что меньше не соглашаться. Но, дитя мое, беспокоит меня одна помеха, этот твой пастор Вильямс, хотелось бы, чтобы он убрался с дороги. Судя по всему, что ты о нем пишешь, он из тех мужчин, из-за которых женщины теряют голову. Помни, дорогое мое дитя: после свадьбы у тебя будет достаточно случаев развлекаться хоть с пастором Вильямсом, хоть с кем еще. А сейчас, пока узелок не затянут, советую тебе с ним не видеться. Не забывай первый мой урок: замужняя женщина вредит только своему мужу, а вот незамужняя — себе. Остаюсь в надежде на твое скорое и счастливое замужество,

Твоя любящая мать Генриетта Мария и т. д.

Следующее послание написано, по-видимому, до того, как Шамела получила последнее письмо от своей матери.

ПИСЬМО 12

Шамела Эндрюс — Генриетте Марии Гоноре Эндрюс

Дорогая матушка!

После того как я отослала вам последнее свое письмо, обстоятельства изменились, и теперь я боюсь скорого крушения всех своих надежд, но, уверена, винить в этом следует не меня, а судьбу. Расскажу обо всем по порядку. Часа через два после того, как я рассталась со сквайром, он снова требует меня в гостиную.

— Памела, — говорит он, ласково взяв меня за руку, — не хочешь ли прогуляться со мной по саду?

— Слушаюсь, сэр, — отвечаю я, притворно вздрогнув, — но, надеюсь, ваша честь не будет со мной грубым.

— Клянусь, тебе нечего бояться, — отвечает он. — Я хочу тебе кое-что сказать, и если это не доставит тебе удовольствия, то уж верно и не оскорбит.

Мы вышли в сад, и он начал так:

— Памела, скажи мне правду: происходит ли твое сопротивление мне из одной Дабрадетели — или в твоем нежном сердце у меня более счастливый соперник?

— Сэр, — отвечаю я, — уверяю вас, никогда ни об одном мужчине на свете я не думала.

— Как, — говорит он, — а пастор Вильямс?

— Пастор Вильямс, — отвечаю я, — вообще последний из людей; будь я повнушительнее видом, а ваша честь явились ко мне с предложением, я сказала бы: вам нет нужды опасаться соперников, особливо таких, как пастор Вильямс. Если бы мне случилось полюбить, то, уверяю вас… но нет, во-первых, я вас недостойна, а во-вторых, никакими богатствами меня не подкупить.

— Дорогая моя, — отвечает он, — ты достойна всего, чего только можно пожелать! Вот что: я готов отложить заботы о состоянии, презреть мнение света — и жениться на тебе!

— О сэр, — отвечаю я, — не можете вы так думать, не можете так низко пасть.

— Клянусь, — отвечает он, — я говорю серьезно.

— Простите, сэр, — отвечаю я, — но вы меня в этом не убедите.

— Так что же, — восклицает он в ярости, — я лгу? Надрать бы тебе уши, паршивка, но нет, я не позволю тебе дальше перечить мне, собирай вещи, ты сейчас же уедешь! Стоило бы выкинуть тебя из дома на телеге, да ладно уж, велю заложить для тебя коляску. Будь готова через полчаса!

И он в бешенстве бросился в дом.

Сколь глупы женщины, чересчур упорно отказывающие своим возлюбленным — и как много их остались старыми девами лишь потому, что затянули с согласием!

Сейчас пришла ко мне миссис Джукс и объявила, что я должна живо собрать вещи, потому как хозяин уже приказал заложить коляску, и, если я не буду готова отправиться сейчас же, меня попросту выставят за дверь, и ступай домой пешком. Это меня не на шутку перепугало, но я твердо решила, как бы ни обернулось дело, не сдаваться и не просить пощады; вы-то знаете, матушка, что даже в детстве вам не удавалось этого от меня добиться. А еще я подумала о том, что, как прежде он не мог бороться со своей страстью ко мне, так и сейчас с собой не справится, и если отсылает меня в коляске парою, то скоро пошлет вдогонку экипаж четверней. В общем, я твердо решила стоять на своем и, собрав всю силу духа, объявила миссис Джукс, что неописуемо рада этим новостям и готова хоть сейчас покинуть место, где Дабрадетели моей грозит постоянная опасность. Что же до хозяина — он легко подыщет для этих дел кого надо, а я свою Дабрадетель предпочитаю всем распутным джентльменам, вместе взятым. И все его предложения и посулы в моих глазах и ломаного гроша не стоят — да, ломаного гроша, миссис Джукс! — И я прищелкнула пальцами.

Миссис Джукс прошла ко мне и помогла собрать мои пожитки, а именно: два чепца дневных и два ночных, сорочек пять, рюшевый нарукавник, фижмы, две нижние юбки, фланелевая и пикейная, две пары чулок и один непарный, пара туфель со шнуровкой, цветастый передничек, кружевная косынка, галоши — одна целая и одна худая и несколько книг, как то: «Полный ответ на истинное и правдивое сообщение», «Долг человека» — почти целая, только долга в отношении ближнего не хватает; третий том «Атлантиды»; «Венера в монастыре, или Монахиня в пеньюаре»; «Господний промысел в делах мистера Уайтфилда»; «Орфей и Евридика», несколько проповедей и две-три пьесы без титульных листов и куска первого акта[34]. Едва мы увязали все это добро в узел, подали коляску. Я попрощалась со всеми слугами, в особенности же с миссис Джукс, которая, кажется, совсем не так горевала о моем отъезде, как старалась показать, и очень выдержанно оплакав службу у хозяина, а он как раз спустился спросить обо мне, села в коляску и велела Робину трогать.

Мы еще не успели далеко отъехать, как вдруг нагоняет нас всадник на полном скаку, подъезжает к коляске, бросает в окно письмо и, не говоря ни слова, поворачивает назад и скрывается из виду.

Я сразу узнала руку моего милого Вильямса и развернула письмо с трепетом — хоть и не ожидала, что содержание его окажется столь ужасно, как вы сами сейчас увидите из этого списка.

Пастор Вильямс — Памеле

Дорогая миссис Памела!

Неуважение к духовенству, которое я уже неоднократно замечал в этом злодее, вашем хозяине, на сей раз проявилось самым возмутительным образом. Направляясь в церковь своего соседа Спрюса, где предстояло мне совершить заупокойную службу по случаю смерти мистера Джона Гейджа, сборщика налогов, я был остановлен двумя людьми, как выяснилось, состоящими на службе у шерифа, и арестован за те сто пятьдесят фунтов, что ссудил мне ваш хозяин; и теперь, если за несколько дней не найду себе поручителя (что представляется крайне маловероятным), придется мне отправиться в тюрьму. В этом объяснение того, почему я не навещал вас в эти два дня; можете не сомневаться, я не пренебрег бы этим, не будь на то непреодолимых причин. Если вы можете каким-либо образом, убедив своего хозяина или повлияв на него, добиться моего освобождения — молю вас сделать это, не пренебрегая никакими мерами, даже и теми, что не вполне согласны с добродетельными правилами. Я слышал, что он только что приехал в наши места, и немедленно направил ему письмо, список с которого посылаю вам. Молюсь за ваш успех и остаюсь

Вашим преданным другом, Артур Вильямс.

Пастор Вильямс — сквайру Буби

Досточтимый сэр!

Тяжким грузом легло на меня известие о внезапной вашей немилости, тем более поразительное, что я не помню за собой ни малейшего прегрешения против столь благородного и щедрого покровителя, каковым всегда вас считал. Могу с полным правом сказать о себе:

Nil conscire sibi nullae pallescere culpae[35].

И поскольку нынешние ваши действия столь разительно отличны от обычных свидетельств вашей доброты, кою я столь часто на себе испытывал, в особенности в той денежной ссуде, за что я теперь арестован, не могу избавиться от мысли, что некие злонамеренные люди очернили меня в ваших глазах, желая выкорчевать из сердца вашего те добрые семена, что я с таким усердием стремился насадить и кои обещали принести столь великолепный плод. Если я чем-либо оскорбил вас, сэр, молю, будьте милосердны и дайте мне об этом знать, а также укажите, какими средствами я могу восстановить себя в ваших глазах и вернуть вашу милость, ибо после Того, пред Кем простираются ниц и величайшие властители, не знаю никого, пред кем я склонялся бы ниже, чем перед вашей честью. Позвольте подписаться

Вашим, досточтимый сэр, почтительнейшим, преданнейшим и смиреннейшим слугой, Артур Вильямс.

Судьба бедного мистера Вильямса поразила меня еще более, чем моя собственная, ибо, как сказано в «Опере нищего»: «Ничто нас так не трогает, как зрелище великого человека в несчастье»[36]. Видеть, как человек его ума и образования принужден унижаться перед тем, кого, как я часто от него слышала, он и в грош не ставит, — что может быть страшнее? Все это, дорогая матушка, я пишу вам в гостинице, где остановилась на ночь, и отошлю с утренней почтой, так что вскоре за письмом прибуду в город и сама. Пусть мой отъезд вас не расстраивает: хозяин мой через несколько дней вернется в город — и уж тут-то я найду случай попасться ему на глаза! Как бы там ни было, а содержания я не упущу.

Ваша послушная дочь, Шамела.

P.S. Я уже собиралась отправить это письмо, как вдруг пришла записка от хозяина: он просит меня вернуться и осыпает множеством обещаний. Теперь он в моих руках. Прилагаю эту записку, из нее вы сами все увидите.

Записка эта, к несчастью, утрачена, как и следующее письмо Шамелы, где она рассказывает обо всем, что предшествовало свадьбе. Единственное из оставшихся писем, попавшее мне в руки, написано, по-видимому, приблизительно через неделю после венчания. Вот оно.

Шамела Буби — Генриетте Марии Гоноре Эндрюс

Мадам!

В последнем своем письме (Это письмо утрачено. — Примечание составителя «подлинных писем» Шамелы Эндрюс, пастора Оливера) я остановилась на описании свадебного ужина, где я держалась так скромно и робко, как самая девственная на свете девица. Труднее всего было краснеть, но я задерживала дыхание и украдкой терла щеки носовым платком, так что вполне справилась. Мужу моему не терпелось поскорее разделаться с ужином. Встав из-за стола, он позволил мне удалиться на четверть часа в гардеробную, что для меня было как нельзя кстати: за это время я написала письмо мистеру Вильямсу, который, как я упоминала в предыдущем письме, освобожден и получил новый приход по случаю смерти своего соседа-священника. Наконец я легла в постель, а вслед за мной прыгнул туда и мой муженек, и могу вас уверить, я так сыграла свою роль, что любой девице впору! Сказать по правде, муж мой свою партию также исполнил недурно, я осталась бы вполне довольна, не будь я знакома с пастором Вильямсом.

О, сколь обязаны те, кто женятся на вдовах, способностям их покойных мужей!

На следующее утро мы не вставали до одиннадцати, потом сели завтракать; я съела два куска хлеба с маслом и выпила три блюдечка чая, положив побольше сахару; должно быть, вид у нас обоих был на редкость глупый. После завтрака оделись: он в камлотовый камзол, очень богато расшитый, такие же штаны и пояс из рубчатого шелка с серебряным шитьем, а я в одно из хозяйкиных платьев. Когда приедем в город, накуплю себе нарядов получше. Затем мы гуляли в саду; он несколько раз целовал меня и подарил сто гиней, которые я еще до вечера раздала слугам — двадцать одному, десять другому и так далее.

Мы плотно поужинали и часов в восемь вечера снова отправились в постель. Он меня обожает, но мне и вполовину так не нравится, как милый мой Вильямс. На следующее утро мы встали пораньше. Я попросила у него еще сотню гиней, и он дал. Пятьдесят я отослала пастору Вильямсу, а другую половину раздала — две гинеи нищему, три какому-то человеку на дороге и остальные разным людям. Не могу дождаться, когда мы поедем в город: там я смогу не только раздавать, но и тратить. Буду покупать все, что увижу! Что толку в деньгах, если их не тратишь?

На следующий день, едва встав, я попросила у него еще сотню гиней.

— Дорогая, — говорит он, — я ни в чем тебя не упрекаю, но как тебе удалось истратить двести гиней за два дня?

— Ах, сэр, — отвечаю я, — надеюсь, я не обязана отчитываться перед вами в каждом шиллинге? Неужто я по-прежнему ваша служанка? Не с такими мыслями я выходила за вас замуж. Тем более, разве сами вы не говорили, что я стану хозяйкой всего, что у вас есть? Я полагала, так оно и будет. Хоть я и не принесла вам состояния, но я такая же ваша жена, как если бы принесла в приданое миллион.

— Разумеется, моя дорогая, — отвечает он. — Но когда бы ты принесла мне миллион, то с твоими запросами и его бы скоро спустила, и если здесь ты столько тратишь, сколько же ты будешь проживать в Лондоне?

— Знаете ли, сэр, — отвечаю я, — я собираюсь жить, как все прочие дамы моего положения, а если вы думаете, что раз я была служанкой, то позволю собой командовать, как вам вздумается, то я докажу, что вы ошибаетесь! Не хотели обходиться со мной, как с женой, нечего было и жениться! Я за вами не бегала и вас об этом не просила.

— Мадам, — говорит он, — мне не жаль сотни гиней, чтобы доставить вам удовольствие, но я замечаю в вас дух, какого никак не ожидал и никаких признаков его прежде не видел.

— Ну, теперь-то времена переменились, сэр, — я стала вашей супругой!

— Да — и боюсь, скоро мне придется об этом пожалеть.

— Боюсь, что и мне придется пожалеть: если вы уже сейчас так со мной обращаетесь — то не сомневаюсь, начнете меня избивать еще до истечения месяца! Что ж, бейте — это мне будет легче перенести, чем такое варварское обращение!

Тут я залилась слезами и изобразила обморок. Это до смерти его перепугало, он позвал слуг. Немедля прибежала миссис Джукс и принялась вместе с горничной тереть мне виски и подносить к носу нюхательную соль.

— Боюсь, — говорит миссис Джукс, — она уже не придет в себя.

Тогда он принялся бить себя в грудь, восклицая:

— Дражайший мой ангел! Будь проклята моя вспыльчивость — я погубил ее, погубил! Да лучше бы она растратила все мое состояние — лишь бы не это! Скажи хоть слово, любовь моя, я спущу все свое золото для твоей услады!

Наконец, утомившись ломать комедию и решив, что для задуманного я достаточно пролежала в притворном обмороке, я начала двигать глазами, расслабила челюсти и разжала кулаки. Едва заметив это, мистер Буби в необычайном восторге принялся обнимать меня и целовать, затем на коленях просил прощения за все, что мне пришлось вытерпеть из-за его бесчувственности и глупости, и без дальнейших разговоров выдал мне деньги. Надеюсь, что я сумела и на будущее предотвратить всякие отказы и расспросы о моих расходах. Хорошенькое дело: женщина выходит замуж за деньги, а ей этих денег не дают!

Наконец все успокоилось, и мы сели завтракать, но я положила не улыбаться и ни по какому случаю не обращаться к мужу ни с каким добрым словом.

Разумная жена не спешит с примирением: продолжительное наказание держит мужа в смирении.

Когда мы оделись, я приказала подать экипаж, и мы отправились на прогулку. Поначалу мы долго молчали; он то и дело сжимал мою руку, целовал и подавал иные знаки нежности, я с недовольным видом все это принимала. Наконец я первая открыла рот.

— Так что же, — говорю я, — теперь вы жалеете, что женились?

— Дорогая моя, — отвечает он, — молю тебя, забудь о том, что я сказал в гневе!

— Гнев, — отвечаю я, — чаще выдает истинные мысли, чем учит притворству.

— Что ж, — говорит он, — веришь ты мне или нет, но клянусь, что не променяю тебя на богатейшую женщину на всем белом свете!

— Еще бы вы попробовали! — говорю я. — И все же вы пожалели для меня какой-то жалкой сотни фунтов!

Едва произнеся эти слова, я увидела, как по полю скачет во весь опор пастор Вильямс. Впереди него свора гончих травила зайца, на моих глазах они догнали его и загрызли, а мистер Вильямс, догнав их и спешившись, отнял его у собак.

Муж приказал Робину править к нему; вид у него был угрюмый, что я отнесла за счет ревности. В таких случаях мудрее всего начинать первой; так я и сделала.

— Что это вы так помрачнели, сэр? — спрашиваю я. — Неужто вид мистера Вильямса так вас расстроил? Будь я на вашем месте, никогда не женилась бы на женщине, о которой я столь дурного мнения, что любой ее взгляд в сторону другого мужчины повергает в уныние.

— Дорогая моя, — отвечает он, — ты жестоко меня оскорбляешь! У меня такого и в мыслях не было, да и быть не могло, если вспомнить, какие мы дали друг другу обеты. Просто у меня есть причины злиться на этого пастора, семью которого моя семья вытащила из грязи, да и от меня он получил десятка с два разных милостей. Мало ему охоты во всех прочих местах, где я даю на это позволение, так он имел наглость затравить нескольких зайцев, которых я очень хотел сохранить в этой рощице! Этак он наладится торговать ими. Смотри, дорогая, у него уже три зайца за седлом — и четвертый в руке!

— Фу! — говорю я. — Да провались к чертям все зайцы в королевстве! (За «чертей» пастор потом сделал мне выговор, хоть я и употребила это слово в его защиту.) Такой шум из-за ничтожной мелкой твари, от которого пользы куда меньше, чем от кошки! Нет, вы меня не убедите, что человек с вашими способностями может из-за такого пустяка повздорить со священником. Нет, заяц, из-за которого пострадает пастор Вильямс, это я, а причина — ваша ревность[37]. Женись вы на леди одной с вами породы, она могла бы иметь хоть дюжину любовников, но вы женились на служанке. Ревнуете, стоит ей взглянуть (тут я начала всхлипывать) на какого-нибудь несча-а-а-астного па-а-а-стора… — И я разразилась слезами.

— Дорогая моя, — отвечает он, — ради всего святого, осуши слезы! Не хочу, чтобы он видел, что ты плачешь — пожалуй, подумает, что это из-за меня! Я уже доказывал тебе, что не ревную тебя к этому священнику, и сейчас дам новое доказательство: сам поеду верхом, а Вильямс пусть садится к тебе в экипаж.

Можете не сомневаться, такое решение чрезвычайно меня порадовало, но я не подала виду и притворилась, что вовсе этим не довольна, добавив, что не одобряю его порывистого темперамента и поспешных решений — все для того, чтобы окончательно очистить себя от подозрения.

Вскоре он подъехал к мистеру Вильямсу; тот, завидев наш экипаж, хотел было ускакать прочь, но был остановлен нашим верховым, которого муж послал ему наперерез. Когда мы съехались, муж очень любезно спросил у пастора, как тот поживает, и добавил: — Надеюсь, вы славно поохотились нынче утром. — Тот отвечал:

— Умеренно, сэр: тех трех зайцев за седлом я нашел мертвыми в канаве (тут он мне подмигнул). Какой-то мор напал на них, очень жаль.

— Что ж, — говорит мистер Буби, — если хотите, мистер Вильямс, можете сесть в экипаж и прокатиться с моей женой. А я проедусь верхом: погода нынче чудная, и потом, не к лицу мне восседать в карете, когда священник скачет в седле.

С этими словами мистер Буби вышел из кареты, а мистер Вильямс тут же в нее сел, сказав моему мужу: он, мол, очень рад видеть в нем такие перемены к лучшему, и если мистер Буби и впредь будет проявлять такое же уважение к духовенству, то может надеяться на обильные благословения свыше.

Теперь-то прогулка стала для меня куда приятнее! У мистера Вильямса есть лишь один недостаток — от него вечно разит табаком, но сейчас я никакого запаха не чувствовала. Он объяснил, что два дня назад наложил на себя, покаяния ради, обет не курить табак, пока не поцелует меня в губы.

— Я освобожу вас от этого обета, — сказала я и, приметив, что муж смотрит в другую сторону, подарила ему поцелуй.

Затем он забросал меня вопросами о брачной ночи. Вопросы эти заставили меня покраснеть; клянусь, не думала, что ему это интересно.

Далее он завел со мной очень ученую беседу и сказал, что плоть и дух — совсем разные вещи, никакого отношения друг к другу они не имеют. И все субстанции нематериальные (так он это назвал), как то: любовь, страсть и прочее в этом роде руководятся и направляются духом; а богатые особняки, поместья, экипажи и различные изысканные развлечения принадлежат плоти.

— Итак, — продолжал он, — у тебя, моя милая, двое мужей: один — предмет твоей любви, данный тебе для удовлетворения страсти; другой — предмет необходимости, обеспечивающий тебя всем потребным для роскошной и привольной жизни. (Я точно запомнила каждое слово, потому что по моей просьбе он повторил все это три раза: он такой добрый, всегда готов повторить, когда я прошу!) А поскольку дух следует предпочитать плоти, то и меня ты обязана предпочитать другому своему мужу, тем более что и по времени я ему предшествую. Все это я говорю тебе, милая, — прибавил он, — для того, чтобы успокоить твою совесть.

— Плевать на совесть! — отвечала я. — Когда мы снова встретимся в саду?

Но тут к карете подъехал муж — видеть его не могу! — и спросил, как мы.

— Отменно, всегда к вашим услугам, — ответил мистер Вильямс.

Затем они заговорили о погоде и о всяком разном. О, как я желала, чтобы он снова отъехал подальше! Но напрасно, так и не удалось мне более ни словечком перемолвиться с мистером Вильямсом наедине.

За обедом мистер Буби был с мистером Вильямсом очень любезен, сказал, что сожалеет обо всем происшедшем и постарается загладить свою вину, если это в его силах, и с этими словами вручил ему банкноту в пятьдесят фунтов. Мистер Вильямс, сама доброта, принял деньги, несмотря на все прошедшее, и сказал: он надеется, что Бог простит мистера Буби, а сам он будет молиться за него.

Нет, правда, ловко же мы его дурачим! Времена изменились: я забрала над мужем полную власть и твердо намерена никогда больше не давать ему воли.

Глупа та женщина, что, взяв в руки вожжи, снова их выпускает.

После обеда мистер Вильямс выпил за Церковь et cetera и улыбнулся мне; а муж, когда пришел его черед, выпил за et cetera и Церковь, за что получил от мистера Вильямса суровый выговор, ибо большой грех ставить мирские вещи впереди Церкви. Что такое Et cetera, я не знаю[38], но, кажется, это как-то связано с выборами главного у нас; потому что когда я спросила, не за местечко ли мистера Буби они пьют, мистер Вильямс со смехом мне ответил: вот-вот, известного местечка это и касается.

Я ушла к себе при первой же возможности, надеясь, что мистер Вильямс скоро напоит сквайра — он не раз говорил, что это совсем не трудно — и придет ко мне; однако вышло иначе. Полчаса спустя входит ко мне Буби и говорит, что вместе с мистером Вильямсом сейчас сидит у нас мэр его городка и еще два или три члена совета, так не хочу ли я послушать, как Вильямс распевает один мотивчик[39] — чудо как хорошо.

Всякая возможность увидеть милого моего Вильямса для меня счастье, мы же теперь так редко встречаемся, и я пошла с ним. Вся компания была в сборе, в комнате стояло облако табачного дыма; пастор Вильямс сидел во главе стола, он разрумянился, лицо сияет, словно солнце сквозь туман, — с той лишь разницей, что солнцу недостает трубки в зубах.

Радость моя улетучилась, ибо я поняла, что увидеться с мистером Вильямсом наедине мне нынче не удастся; что же до мужа, то о нем я совсем не заботилась, так что посоветовала ему сесть и выпить за отечество вместе со всей компанией. Однако он отказался и попросил меня сделать ему чаю, прибавив при этом, что ничто не вызывает у него такого отвращения, как кучка мерзавцев, рассуждающих за бутылкой о принципах честных людей.

— Я ведь знаю, — добавил он, — что большинство из них — болваны, не способные правую руку отличить от левой; а вон тот, слева от пастора, что так красно говорит о кораблестроении, а все прочие ему в рот смотрят, — последний негодяй, который, ежели я не прослежу, всех их скопом продаст моему сопернику.

Право, не знаю, зачем обо всем этом пишу, я ведь ничего не понимаю насчет Политикаинов, разве только то, что говорил мне пастор Вильямс, а он говорил, что всякий христианин должен держаться той же партии, что и епископы[40].

Выпив чаю, мы вышли в сад и гуляли там до темноты, а затем муж предложил не возвращаться в компанию (чего мне очень хотелось, потому что я желала еще раз увидеть пастора Вильямса), а поужинать вдвоем в другой комнате. Опасаясь вызвать в нем ревность, да и понятно было, что пастор Вильямс давным-давно ушел, я принуждена была согласиться.

— О! сколь ужасна судьба женщины, вынужденной ложиться в постель с голенастым сквайром, который ей вовсе не нравится, когда тут же в доме сидит за бутылкой веселый пастор, которого она обожает!

На следующее утро я поднялась в скверном настроении, и, что он ни говорил и ни делал — ничем не мог меня развлечь. Я злилась, что мужья забрали много власти над нами, и клялась, что не позволю помыкать собой. Наконец он применил ту единственную методу, которая излечила меня от хандры, — пообещал, что через несколько дней мы отправимся в Лондон. Нетрудно догадаться, как это меня развеселило, ибо, помимо желания блеснуть в свете и накупить себе нарядов, драгоценностей, экипажей, особняков и десять тысяч прочих чудных вещиц, я слыхала, что пастор Вильямс собирается туда же получить назначение на новый приход.

Ах, какое это будет чудесное путешествие! Любимый человек всю дорогу будет со мной в карете, а наш дурень Буби (так прозвал его мистер Вильямс) поскачет верхом!

— И раз мы с вами скоро увидимся, обо всем остальном расскажу при встрече. Ой, чуть не забыла одну очень важную вещь. В моем положении не годится иметь такую мать, как вы, поэтому встречаться мы будем только приватно, и если вы обязуетесь не заявлять никаких прав на меня и ни с кем меня не обсуждать, то я вас щедро награжу. Такие меры присоветовал мне пастор Вильямс, он считает, что вам довольно будет двадцати фунтов и места в свечной лавочке. Но помните, все мои милости будут зависеть от вашего молчания, ибо я намерена скрывать от всех свое родство с вами, а если вы скажете кому-либо, что я ваша дочь, я буду изо всех сил это отрицать. Пастор Вильямс говорит, что я, замужняя женщина, могу так поступить со спокойной совестью. Засим остаюсь

Ваша покорная слуга, Шамела.

P. S. Моему Буби пришла самая странная фантазия, какую только можно вообразить: он хочет, чтобы о нас с ним написали книгу! Он обратился с таким предложением к мистеру Вильямсу, пообещав вознаградить его за труды. Мистер Вильямс ответил, что никогда ничего такого не писал, но обещает, когда мы приедем в город, свести моего мужа с одним священником, который оказывает людям подобные услуги; он и меня, и моего мужа, и пастора Вильямса сумеет превратить в великих людей, ибо этот джентльмен поднаторел в искусстве черное представлять белым. Только, добавил он, придется имя мое изменить и сделать меня Памелой, поскольку первый слог моего настоящего имени слишком уж смешно звучит. Право, не знаю, что сказать, ответила я, и шепотом добавила пастору Вильямсу: я ведь не хочу, чтобы другие узнали мои тайны.

— Об этом, — отвечал он, — можешь не беспокоиться: тот джентльмен, что составляет жизнеописания, не спрашивает у клиентов ни о чем, кроме их имен, — все остальное он сам придумывает. Так что ты, дитя мое, заблуждаешься, если полагаешь, что в такого рода книге что-то может открыться. Напротив, если бы не знакомые имена, ты никогда бы не догадалась, что читаешь свою собственную историю. Мне довелось читать сочинение его пера, в котором главный герой, случись ему восстать из мертвых, ни за что бы не узнал самого себя — разве только по заглавию, где называлось его имя[41].

Чудно это все, но я не могу удержаться от смеха при мысли, что увижу себя в печатной книге.

Вот подлинная история миссис Шамелы, или Памелы, в точных списках, которые я взял на себя труд сделать с подлинников. Документы эти были присланы мне ее матерью, разгневанною предложением дочери в последнем письме. Сами оригиналы также у меня на руках, могу выслать их вам, если вы сочтете нужным сделать их публичным достоянием, — и не сомневаюсь, они принесут немалую пользу. Характер Шамелы предупредит молодых джентльменов о том, каким роковым шагом и для них самих, и для их семей оборачиваются поспешные и неправильные браки; из этого повествования они увидят, что все надежды на счастье в подобном союзе тщетны и обманчивы и что все надежные и прочные удобства жизни приносятся в таком браке в жертву преходящему удовлетворению страсти, которая, как бы она ни была горяча, скоро остывает — и остыв, не оставляет по себе ничего, кроме раскаяния.

Что прискорбнее презрения всего света, а этим все кончится, презрения от самого предмета своей страсти, а это весьма возможно, пример тому Шамела, и, наконец, размышляя о последствиях столь дурного И недостойного выбора, неизбежное презрение к самому себе?

Что до характера пастора Вильямса, как ни грустно признать, он сама подлинность. Тем, кто с ним незнаком, разумеется, трудно в это поверить; но дурной член может навлечь скандал на все сообщество в одном случае: если оно считает нужным его покрывать и защищать. В нем видите вы изображение почти всех пороков, написанное самыми тошнотворными и омерзительными красками, и если какой-нибудь священник спросит меня, кого ему взять за образец, я отвечу: будьте во всем противоположны Вильямсу. Так что образ этот может послужить на пользу и самому духовенству, ибо, хотя Боже сохрани, чтобы среди нас было много Вильямсов, как честные люди мы с вами не можем делать вид, что наше сословие не нуждается в исправлении.

По правде говоря, не могу придумать сказанному лучшего подтверждения, чем то, что я обнаружил в вашем письме. Все духовенство, словно сговорившись, восхваляет книгу, полную самой смехотворной чепухи, да еще и находит в себе столько слабости и испорченности, чтобы придавать ей некое религиозное значение, хотя очевидно, что книжонка эта далека от нравственности и отнюдь не невинна. Судите сами:

Во-первых, в ней много соблазнительных картин, в высшей степени неподходящих для юношества обоих полов.

Во-вторых, молодые джентльмены научаются, что жениться на горничных своих матушек и предаваться плотским страстям за счет разума и здравого смысла есть дело благочестивое, добродетельное и достойное, и ведет прямой дорогой к счастию.

В-третьих, горничных она поощряет бегать за своими хозяевами, учит использовать для этой цели различные уловки и, наконец, изображает в самом благоприятном свете непочтительность к вышестоящим и разглашение семейных тайн.

В-четвертых, в образе миссис Джукс вознаграждается порок, из чего всякая экономка может научиться тому, как выгодно сводничать и поставлять своему хозяину девиц.

В-пятых, в пасторе Вильямсе, представленном безупречным героем, мы видим пронырливого малого, сующего нос в частные дела своего покровителя, которого он, презрев благодарность, изобличает и осуждает по любому поводу.

Будь у меня время и желание, я бы сделал к этой книге еще больше замечаний, но думаю, и сказанного достаточно, чтобы убедить вас в том, какая польза может произойти из опубликования противоядия к этой отраве. Вот почему я послал вам списки с этих писем. Если у вас будет досуг передать их в печать, могу отправить вам и оригиналы; впрочем, заверяю вас, списки совершенно точны.

Добавлю лишь, что в документах я не нашел никаких оснований для того, что рассказано в книге о леди Дейверс (и любой иной леди); все это следует целиком отнести к фантазии биографа. Особливо справившись о леди Дейверс, я не нашел никаких следов ни отношений мистера Буби с этой особой, ни самого ее существования[42]. Засим остаюсь С величайшим почтением и уважением Вашим, дорогой сэр, Покорнейшим слугой, Дж. Оливер.

Пастор Тиклтекст — пастору Оливеру

Дорогой сэр!

Я прочел от начала до конца историю Шамелы, какой она предстает в любезно присланных вами списках с подлинных писем, и теперь жестоко стыжусь того поспешного и необдуманного мнения, которое прежде составил об той книге. Негодую равно и на саму наглую дрянь, и на автора ее Жизни, и хотя заблуждение было всеобщим и число обманувшихся спасает меня от позора, ведь зачем-то был дан мне разум.

Поскольку вы были столь любезны прислать мне разрешение на публикацию и заверили меня, что списки точны, я не стану ждать оригиналов и как можно скорее восстановлю в глазах света истину и справедливость.

Поскольку из заключения последнего ее письма явствует, что негодница уже в городе, я решил навести о ней справки, но пока безрезультатно; как только преуспею в этом расследовании, незамедлительно извещу вас обо всем, что мне удастся открыть. Прошу извинить краткость этого письма, вскоре я потревожу вас посланием намного обширнейшим.

Остаюсь

Вашим, дорогой сэр, Вернейшим слугой, Т. Тиклтекст.

P. S. Сейчас получил достоверное известие о том, что мистер Буби застал свою жену в постели с Вильямсом; ее он выставил из дому, а на него подал иск в духовный суд.

КОНЕЦ

Р. Л. СТИВЕНСОН (1850–1894) ФИЛДИНГ И РИЧАРДСОН (Опубл. 1923)

Печатание «Клариссы» еще не завершилось, когда случай свел на постоялом дворе в Хаунслоу[43] мистера Филдинга и мистера Ричардсона, и поскольку они были там единственными проезжающими, то автор «Джозефа Эндрюса» предложил творцу «Памелы» забыть о вражде и по-приятельски пообедать. Мистер Ричардсон ответил согласием; после бутылки вина, распитой с большим усердием, он слегка захмелел и стал похваляться успехом у читателей, своей неслыханной славой, а также письмами, которыми его засыпали представительницы прекрасного пола и даже иные вельможи, умоляя пощадить Клариссу.

— Видит Бог, я не желаю отставать от других! — вскричал мистер Филдинг. — И раз представилась такая возможность, позвольте и мне попросить вас как человека любезного: пощадите эту леди!

— Изволите смеяться, — ответил мистер Ричардсон, — а моим участливым корреспондентам отнюдь не до смеха. Уверяю вас, мою типографию осаждают просители, причем многие не в силах сдержать слезы; даже на чашку чая меня приглашают на том условии, что я пощажу Клариссу.

— Довольно скучная у вас жизнь, — заметил мистер Филдинг.

— Такова цена славы, — скромно обронил мистер Ричардсон. — Это бремя сладостно.

В этом духе разговор продолжался; если не считать недолгого отсутствия мистера Филдинга, бывшие враги пробыли в обществе друг друга почти до вечера. Потом был затребован счет, расходы поделены пополам. Мистеру Ричардсону полагалась небольшая сдача.

— Сэр, — напомнил он слуге, — я жду.

— При одном условии, — ответил тот. — Пощадите Клариссу.

— Мистер Филдинг, — объявил мистер Ричардсон, — это ваши проделки. Вы подучили молодчика выставить меня на посмешище.

— Пропади он пропадом, этот молодчик! Я знать его не знаю, — ответил мистер Филдинг.

— Он, точно, спросил у меня ваше имя — и я сказал, а что до остального, то он, должно быть, узнал все от герцога Камберлендского, тот час назад менял здесь лошадей.

Выйдя наружу, мистер Филдинг, будучи нетерпеливым всадником и сославшись на дела в городе, распрощался с мистером Ричардсоном и ускакал. Собеседник же его тронулся в путь степенным шагом и по дороге был принужден дважды вспомнить о своем остроумном противнике. Досмотрщик у заставы отказался его пропускать, если он не пощадит Клариссу; а чуть позже на пустыре к нему подскакал некто, приставил к его лбу пистолет — «Кошелек или жизнь!» — и обомлел: «Уж не мистер ли вы Ричардсон? — спросил он. — Если да, то не нужно мне никаких денег, только пощадите Клариссу».

На счастье, послышался топот приближавшегося военного отряда, спугнувший просвещенного разбойника; мистер Ричардсон перестал трепетать за свою жизнь, но душевного покоя не обрел. С тяжелым сердцем добрался он домой, рано лег спать, быстро заснул и около двух часов ночи был разбужен шумной компанией безголосых певцов, многие из которых были навеселе. Без малого два часа кряду эти меломаны истошными голосами кричали на мотив «Лиллибулеро»: «Пощади Клариссу, Ричардсон!» Возможно, их хватило бы и на всю ночь, не пугни их ружьем разъярившийся сосед. Наутро вся улица бурлила по поводу ночного бесчинства, и многие, в их числе благородный обладатель ружья, явились в типографию и высказали свои претензии, не слишком себя сдерживая. Мистер Ричардсон как раз увещевал последнего, когда кто-то из вчерашних певцов заорал под самым окном: «Пощади Клариссу, Ричардсон!» И мистер Ричардсон устремился на улицу и за некую мзду купил молчание наглеца. Через десять минут пришлось откупаться от второго; потом в течение получаса явились третий и четвертый; и наконец, после краткого затишья, опять появился первый, успевший пропить свою выручку. К этому времен хихиканье собственных подмастерьев и откровенные насмешки соседей так доняли мистера Ричардсона, что он выскочил и отвесил горластому вымогателю оплеуху, тот не замедлил ответить тем же — завязалась драка, и мистер Ричардсон не успел опомниться, как его взяли под стражу и без шляпы и парика, с разбитым в кровь носом доставили в Вестминстерский полицейский суд. В судейском кресле сидел мистер Филдинг; выслушав рассказ уличного певца, он не мог сдержать своего возмущения свирепостью учиненной расправы.

— Но вы еще меня не выслушали! — вскричал мистер Ричардсон. — Я требую, чтобы меня выслушали.

— С удовольствием выслушаю вас, мистер Ричардсон, — ответил автор «Тома Джонса», — но при одном условии: что вы — пощадите Клариссу.

Евридика,

какой она была осуждена в Королевском театре на Друри-Лейн

Фарс

Действующие лица

Плутон.

Евридика.

Орфей.

Харон. Прозерпина. Духи и прочие.

Звонит колокольчик.

В спешке выходит Автор, за ним Критик.

Автор. Погодите, погодите, мистер Четвуд, задержите увертюру, дьявол еще не одет. Он только-только приладил раздвоенное копыто.

Критик. И как вы, сударь? В каком настроении?

Автор. В наилучшем. Если публика хотя бы вполовину настроена так же, я ручаюсь за успех своего фарса.

Критик. Я желаю ему успеха, но, поскольку, вы говорите, он основан на древней легенде об Орфее и Евридике, боюсь, некоторая часть публики может быть незнакома с ней. Может, кому из друзей стоило написать страничку-другую для зрителей вашей «Евридики» и ввести их в курс дела?

Автор. Не надо, всякий узнает об этой легенде столько же, сколько знаю я, заглянув в конец словаря Литтлтона[44], я сам оттуда взял эту историю. И потом, сударь, это предание широко известно. Кто не слышал о том, что Орфей сошел в царство теней за умершей женой и так очаровал Прозерпину своим пением, что та позволила ему забрать ее обратно — при условии, что по пути он не оглянется на нее, а он не удержался и потерял ее навсегда? Дорогой, это знает любой школьник.

Критик. Но хоть просветить тех Щеголей[45], которые вообще не ходили в школу.

Автор. А пусть они узнают от тех, которые ходили. Вы, главное, защитите меня от критиков, а Щеголей я не боюсь.

Критик. Да ведь добрая половина Щеголей и есть критики, сударь.

Автор. Ей-богу, я бы скорее заподозрил, что каждый второй голландец — учитель танцев[46]. Знай я про это заранее, я бы немного пощадил Щеголей. Наверное, придется снять первую сцену.

Критик. А что так?

Автор. Да в этой сцене действуют духи двух Щеголей. А если Щеголь, как мы понимаем, по сути пустышка, то какая же от этого тень?

Критик. Ха-ха! Смешно.

Автор. Я тоже так думаю. Я думаю, у нас получится рассмешить нашим фарсом, а фарс и должен быть смешным — от начала до конца: ведь если эти Щеголи считают себя критиками, то критики фарсов пусть считаются Щеголями. Однако идемте, наверное, дьявол и духи уже готовы, так что, мистер Четвуд, звоните вовсю. Сударь, если вы соблаговолите высидеть со мной рядом все представление, я буду рад услышать ваше мнение о моей пьесе.

Оба усаживаются; играется увертюра.

Критик. Простите, сударь, кто эти двое джентльменов, что рвутся на сцену? Не те ли духи, о ком вы говорили?

Автор. Да, сударь, они самые. Мистер Спиндл, придворный, и капитан Уизл, из военных, и каждый представительствует от своей касты. Также примите к сведению, что один умер некоторое время назад, а другой только что преставился. Но тише, они выходят.

Входят капитан Уизл и мистер Спиндл.

Капитан Уизл. Ваш покорный слуга, мистер Спиндл. Добро пожаловать, сударь, на этот берег Стикса. От всего сердца рад видеть вас почившим.

Мистер Спиндл. Благодарствую, капитан Уизл. Надеюсь, вы в добром здравии?

Капитан Уизл. Насколько может быть покойник, мой милый.

Мистер Спиндл. Клянусь честью, лучшего не пожелаешь никому из живущих, во всяком случае, никому из живых Щеголей. Покойники, я слышал, не болеют, мы же, Щеголи, пока живы, не вылезаем из болезней; но, спасибо легкой лихорадке и знаменитому врачу, я стряхнул никчемную плоть и теперь намерен погулять на славу: ударюсь в пьянство и разврат, пущусь во все тяжкие, как бывало на том свете.

Капитан Уизл. То есть вы считаете этот свет точно таким, как тот, что покинули?

Мистер Спиндл. А как же, ведь тут есть шлюхи?

Капитан Уизл. В изобилии.

Мистер Спиндл. Ей-богу? А кто-нибудь нашего круга, светские дамы, есть?

Капитан Уизл. Да почитай, каждая вторая.

Мистер Спиндл. Прелесть моя, и как же вы проводите жизнь, то есть смерть, в таком окружении?

Капитан Уизл. Так же, приятель, как проводил ее при жизни, — карты, кости, музыка, кабаки, девки, маскарады.

Мистер Спиндл. Маскарады! Маскарады у вас тоже есть?

Капитан Уизл. «Тоже»! Отсюда они и пошли.

Мистер Спиндл. Замечательное место — этот ад!

Капитан Уизл. Единственное место, сударь, где пристало быть приличному человеку.

Мистер Спиндл. Как же нам его оболгали на том свете!

Капитан Уизл. Брось, тот ад не нашей веры; мы с тобой, дружище, и еще многие люди нашего круга всегда были язычниками.

Мистер Спиндл. Ну а сам старик, дьявол, что он собою представляет?

Капитан Уизл. Он-то? Милейший господин, настоящий джентльмен; да вы, дорогой мой, тысячу раз его видели. Встретив его здесь, я сразу вспомнил, что это он тасовал карты в «Уайте» и «Джордже», частенько околачивался на бирже и в меняльных конторах, захаживал в Вестминстер-Холл. Я вас представлю ему.

Мистер Спиндл. Сделайте милость. И скажите, что меня повесили, это поднимет меня в его глазах.

Капитан Уизл. Нет, так не пойдет: он сочтет вас мелким жуликом, а эту публику он на дух не выносит, их почти и нет тут. Если вы хотите хорошо выглядеть в его глазах, скажите, что заслуживали виселицы, но закон обломал о вас зубы.

Мистер Спиндл. А он не дознается правды?

Капитан Уизл. Пусть дознается: ложь ему больше всего по душе, почему он никого так не любит, как законников.

Мистер Спиндл. Тогда, я думаю, он может любить и нас, придворных.

Капитан Уизл. Сударь, нам грех жаловаться на обращение с нами.

Мистер Спиндл. А у вас что-нибудь происходит, приятель?

Капитан Уизл. Еще как происходит. Тут один явился насчет своей жены.

Мистер Спиндл. То есть он хочет, чтобы дьявол получше смотрел за ней и она не смогла бы вернуться обратно?

Капитан Уизл. Как раз наоборот: он хочет вернуть ее обратно, и похоже, ему пойдут навстречу.

Мистер Спиндл. Да, дьяволу надо иметь каменное сердце, чтобы отказать человеку в такой просьбе.

Капитан Уизл. А вы разве не слышали о нем на том свете? Это дивный певец, его зовут Орфей.

Мистер Спиндл. Как же, он итальянец, синьор Орфео, я слушал его в Италии, в опере. Когда он вернется отсюда, его наверняка сманят в Англию. А это кто такая?

Капитан Уизл. Я как раз о ней говорил вам, это мадам Евридика.

Мистер Спиндл. Клянусь честью, интересная женщина. Будь она чьей-нибудь женой, только не моей, я бы тоже охотно пришел за ней сюда.

Автор. Этим замечанием мой придворный вполне себя выявляет: он такой покладистый, что грешит, угождая моде, и к дьяволу явился не по охоте, а потому что сейчас такое поветрие. Теперь очередь мадам Евридики, у меня в пьесе она настоящая светская дама, она прелесть — или я ничего не понимаю.

Входит Евридика.

Евридика. К вашим услугам, капитан Уизл.

Капитан Уизл. Ваш слуга, госпожа Несравненная. Мой знакомец, джентльмен, просит чести поцеловать ваши ручки.

Евридика. Вашим знакомцам джентльменам всегда пожалуйста. Из Англии, я полагаю?

Мистер Спиндл. Только что оттуда, мадам.

Евридика. Вы, верно, еще не были при дворе. От Его Величества вас ожидает самый радушный прием. Он особенно расположен к вашей нации.

Мистер Спиндл. Льщусь надеждой, мадам, что мы и впредь будем заслуживать его расположение.

Капитан Уизл. Надеюсь, слух, что мы лишимся вас, мадам Евридика, неверен?

Евридика. Как вы можете сомневаться, если за мною явился мой муж? Вы думаете, Плутон сможет отказать мне — или я откажусь вернуться с мужем, раз он явился за мной?

Мистер Спиндл. Ну не знаю, только если бы здешний муж отправился на тот свет за женой, он вряд ли бы убедил ее последовать за ним сюда.

Евридика. Сударь, воздух этих мест сильно меняет нас к лучшему. Пробыв здесь некоторое время, женщины делаются совсем другими.

Капитан Уизл. Значит, вы отправитесь туда?

Евридика. Не мне решать. Это значило бы нарушить законы этого царства. В желании последовать за мужем я исполняю супружеский долг. Но если дьявол не отпустит меня, я бессильна что-либо сделать.

Капитан Уизл. Зато, боюсь, мужниному голосу это по силам. Хорошо бы дьяволу не поддаться его очарованию. И уж наверное, решись вы сказать правду, именно его голос обольщает вас вернуться.

Евридика. Ну нет, сударь, вы ошибаетесь. Не думаю, чтобы достоинством мужчины, как у соловья, было его горло. У него в самом деле замечательный голос — если вы представите своего друга сегодня ко двору, он и сам это услышит; но хоть у моего сердца есть свои слабые места, торжественно объявляю, что к нему не добраться через мои уши.

Мистер Спиндл. Это странно, потому что на том свете только таким путем достигаются дамские сердца.

Евридика. Ха-ха-ха! Я вижу, вы, Щеголи, как не разбирались в женщинах, так и не разбираетесь. Неужели вы допускаете, что, обмирая на опере, дама думает о синьоре, который там распевает? Нет, поверьте моему слову, музыка навевает ей образы послаще.

АРИЯ 1

Не спрашивай, чаровница Филлида

Если дама обмирает

От того и от сего,

Неужели не желает

Она больше ничего?

(Уходит с обоими Щеголями.)

Критик. Если позволите, сударь, вы, думается, недостаточно обозначили разницу между вашим придворным и этим воякой.

Автор. Каким еще воякой! Вы что, приняли этого Щеголя с лентой за военного человека? Эдак у вас и Щеголь из Темпла[47] пойдет за правоведа. Щеголь, сударь, остается щеголем, кем бы он ни назывался; они все различаются только гардеробом; и чтобы отличить армейского Щеголя от придворного, я нацепляю первому черную ленту на шляпу — в этом все их различие. Но — тсс! Вот и Плутон.

При дворе Плутона.

Выходят Плутон, Прозерпина и Орфей.

Плутон. Право, дружище Орфей, затруднительно исполнить твою просьбу, не преступив законов моего царства. Проси чего-нибудь другого, и ты наверняка это получишь — богатство, власть, все это я могу дать. Удовольствуйся общей со всеми участью. Подумай, ведь ты обладал женой больше года.

Прозерпина. Куда же дольше бедной женщине терпеть узы брака!

Плутон. Твой голос способен усыпить чужие тревоги — так, может, он уймет и твою душевную боль?

Автор. Сейчас побалуем себя речитативом. Мой фарс напичкан всякими вкусностями.

ОРФЕЙ

(речитатив)

Будь проклята, жестокая судьба,

Ее казнившая, и проклят тот закон,

Что нас с ней разлучает.

Жестокий царь, оставь себе добро,

И арфу нежную повесь в своих чертогах,

Ведь ничего не нужно боле мне

Без Евридики.

АРИЯ 2

О богатство, ты — напасть,

К милой ты внушаешь страсть,

Я хочу ее обнять

И тебя ей даровать.

Нежные слова баллад

Мне о милой говорят —

Страсть охватывает враз,

Так что слезы льют из глаз.

Роскошь только и нужна,

Коль жена услаждена,

А чтоб ревность не будить,

Роскошь лучше позабыть.

Плутон (восторженно). О caro, caro… (Прозерпине) Что же мне делать? Если я услышу еще одну песню, я погиб. Даже пожелай он тебя, дорогая, едва ли я смогу ему отказать.

Прозерпина. Вполне возможно, дорогой. (В сторону.) Только бы он этого захотел.

Плутон. Пойми, душа моя, не надо бояться, что такой случай повторится: он первый из всех пожелал вернуть себе жену, он, может статься, будет и последним.

Прозерпина. Весьма необычна его просьба, не знаю, какое чудо с ней сравнится, разве что жена решит последовать за ним, а это вряд ли: за все время, что она здесь, я ни разу не слышала от нее имени ее супруга. Вы можете вольно обращаться с вашими законами и вашими подданными, господин Плутон, но, надеюсь, вы не лишите меня власти над моими людьми. Клянусь Стиксом, если вы против ее желания вернете почившую супругу мужу, я вам устрою ад пожарче нашего.

Плутон. Не надо сердиться, дорогая.

Прозерпина. Нет, я буду сердиться, дорогой. Вы сохраняете за мною то, что в моей власти?

Плутон. Не тревожьтесь, ваших подданных не убудет, но вы должны обещать мне, что отпустите всякую жену, какую затребуют.

Прозерпина. Как, сударь! Да у меня есть вдовы, унесшие с собою на тот свет свою вдовью часть, и их мужья не только запросят их, но босыми явятся сюда за ними! Вы всегда ни во что не ставили моих подданных. Уж точно ни одна высокородная богиня не знала такого обращения с собою. На земле не поверят, что дьявол еще худший супруг, чем тамошние.

Автор. Учитывая, где происходит действие, по-моему, очень кстати сказано.

Входят Евридика, капитан Уизл, мистер Спиндл. Капитан Уизл представляет мистера Спиндла Плутону и Прозерпине. Евридика подходит к Орфею.

ОРФЕЙ

(речитатив)

О Евридика! Беспощадный царь,

Упрямясь, не дает мне обрести

Любовь возвратную.

Евридика

(речитатив)

Судьба недобрая,

Так скоро наши радости пресечь!

Эреба варварский закон

Нам не позволит вновь вкусить блаженства.

Орфей. И ты должна остаться? Евридика. И ты должен уйти?

Орфей. О нет!

Евридика. Нет — да.

Орфей. О нет!

Евридика. Нет — да.

Критик. Почему Евридика говорит речитативом?

Автор. Чтобы угодить мужу. На протяжении всей пьесы, вы сами убедитесь, она ведет себя как любезная и воспитанная дама. Эта пара должна составить контраст дьяволу и его супруге.

АРИЯ 3

Орфей.

Прощайте, рощи, горы,

Чудесные просторы,

Где с милой мы бродили

И лето

проводили,

Ворковали,

Ликовали,

Друг друга веселили,

Резвились и любили.

Там звери не пыхтели,

Деревья не скрипели,

А с легкими стадами

И грузными камнями

Все скакали,

Танцевали:

Но не мой манил их стих,

А сиянье глаз твоих.

Плутон. Я сражен. Клянусь Стиксом, ты получишь ее обратно. Забирай мою жену тоже, все забирай. Еще одна песня, и бери мою корону.

Прозерпина. Возьмите себя в руки, славный царь Плутон. Если юная леди желает вернуться с мужем, в чем вы поклялись Стиксом, пусть возвращается.

Автор. Вот она, сударь, власть музыки, она сильнее Орфея, Амфиона[48] и прочих; у меня она дает мужчине силу побороть свою жену.

Прозерпина. Но я требую, чтобы испросили ее согласие.

Мистер Спиндл (Уизлу). Я вижу, в аду бабы верховодят.

Капитан Уизл. Точно, Джек, как нигде еще, я думаю.

Орфей. Благодарю, Ваше Адское Величество, я большей милости не жду.

Евридика. Положись на свою Евридику и не сомневайся: я соглашусь на все, что может сделать тебя счастливым. Но отсюда на тот свет не близкий путь, а ты знаешь, дорогой, какой я скверный ходок.

Орфей. Я посажу тебя на закорки.

Евридика. Родной мой, что твои закорки! Вот мне занедужится в пути — что тогда делать? Здесь я худо-бедно выкручусь, а по ту сторону Стикса, случись обморок, какой трактирщик отпустит мне рюмочку?

Орфей. Я раздобуду и прихвачу два галлона.

Евридика. Жизнь, дорогуша, капризная штука, вот я сейчас отсюда уйду, а завтра меня вызовут обратно, и согласись, какая это мука делать такие концы.

Орфей. Я же делаю их ради тебя.

Евридика. Родной мой, ты мужчина, а я слабая женщина. Надеюсь, ты не равняешь наши силы. И потом, если я и найду силы идти, то, право же, мне лучше оставаться здесь, чем быть замужней. Это какой дурой надо быть, чтобы думать о возвращении. Мне же будет стыдно людям показаться на глаза, правда, дорогой Орфей.

АРИЯ 4

В собрании не встречусь я

С друзьями никогда.

Господь! С насмешками меня

Прогонят за врата.

Лелеют жены все мечту

От мужа убежать,

А коль я к мужу вновь приду —

Куда глаза девать?

Орфей. Так ты идешь со мною? Или отказываешься?

Евридика. Дорогой, ты знаешь, что мне всегда противно тебе отказывать, и противно, чтобы ты меня о чем-то просил: если это разумная вещь, я по собственному почину соглашаюсь, а поступать наобум меня не заставить.

АРИЯ 5

Орфей.

Что брак — страшнейшее из зол,

Все согласятся сразу,

Узнав, что дьявола я поборол,

А побороть жену не смог —

Увы, жену не одолел ни разу.

Евридика.

Расскажет людям грустный стих.

Как долго брак твой длится,

Но сострадания не жди от них,

Жениться нужно по уму,

А на авось нельзя жениться.

Плутон. Прошу прощенья, дорогая, приговор подписан. (Прозерпине.) Не подумав обо всем этом, я клялся Стиксом, что она отправится.

Прозерпина. Ну да, вы всегда клянетесь не подумав. Что ж, Евридика, коли так вышло, клятву нужно исполнять. Только я добавлю одно условие в подорожную: если он хоть раз оглянется на вас в пути, вы возвращаетесь, клянусь Стиксом.

Плутон. Сударь, вы слышите, что говорит моя жена?

Мистер Спиндл (Уизлу). Эта речка Стикс прекрасно улаживает споры между мужем и женой. Жаль, Темзе это не дано.

Орфей. Благодарю, Ваше Дьявольское Величество, за вашу адскую доброту.

Плутон. Надеюсь, вы остережетесь и не опорочите расположение, которое я вам явил.

Прозерпина. Которое, с вашего позволения, явила я, сэр.

Плутон. Ну да, которое явила моя жена.

Капитан Уизл (Спиндлу). А у нас там злобствуют, называя скверного мужа сущим дьяволом.

Евридика. Благодарю вас, Ваше Величество, за ваше заступничество, и не буду я стоить вашей царской милости, если не оправдаю его.

Прозерпина. Не сомневаюсь, что, пробыв здесь достаточно долго, ты сможешь оставить мужа с носом.

Евридика. Чтобы научиться этому, мало кому из женщин надо являться сюда.

Прозерпина. Я рада, что они себя так поставили. Дорогая Евридика, от всей души желаю тебе доброго пути и надеюсь вскоре увидеть тебя снова.

Евридика. При первой же моей возможности, Ваше Величество.

Плутон. Прощай, друг Орфей, с превеликим удовольствием возвращаю тебе жену в надежде, что как ты явился за ней сюда, так же точно заявишься снова, чтобы сбыть ее с рук.

Уходят Плутон, Прозерпина, капитан Уизл и мистер Спиндл.

Евридика. Итак, сударь, я должна отправиться с вами на тот свет. А как случилось, что ты явился забрать меня отсюда, когда я умерла, если при жизни ты не чаял отправить меня сюда?

Орфей. Страсть меня ослепляла. И потом, как всякий смертный, я не знал своего счастья, пока не потерял его.

Евридика. Ты что же, правда хорошо относился ко мне?

Орфей. Да, дорогая, как и ты ко мне, полагаю; твои слезы при расставании тому свидетельством.

Евридика. Ха-ха-ха! Чудак, просто мне было страшно умирать, вот и все. А расставание с тобою, скажу честно, было для меня облегчением, дорогой.

Орфей. Выходит, ты этого хотела?

Евридика. Еще как. Только об этом и молила.

Орфей. Разве мы не жили душа в душу?

Евридика. Ага, «душа в душу». Разве ты не бросил меня ради золотого руна?

Орфей. Если ты так ставишь вопрос, то чего ты бежала от меня в Фивы на всю зиму?

Евридика. А ты чего завел любовницу в мое отсутствие, мог ведь и приехать ко мне?

Орфей. Как будто ты не увлекалась и не развлекалась, вместо того чтобы крепить семью!

Евридика. Как будто ты не спускал деньги на содержанок, вместо того чтобы содержать собственную жену!

Орфей. И чего ты все время ныла?

Евридика. По твоей милости. Ты убил мою любимицу обезьянку, потому что я отказалась танцевать с этим повесой Геркулесом и прочей братией-аргонавтами.

Орфей. Между прочим, ты обедала с этим повесой, когда я был в отлучке, и еще расшибла мою любимую скрипку, потому что я не стал танцевать с этой кокеткой мисс Аталантой и прочими твоими кривляками.

Евридика. Ты наверняка танцевал с ней приватно; а скрипку твою я опять разнесу, и по тому же поводу.

Орфей. А я тебя с твоей обезьянкой пошлю к дьяволу, если будешь задевать моих друзей.

Евридика. Ха-ха-ха! Тогда тебе придется идти за мной снова, как в этот раз, ха-ха-ха!

Орфей. Слушай, прекрати этот невыдержанный смех.

Евридика. Как же мне не смеяться на пороге светлой жизни, которую ты так возлюбил, что жаждешь получить ее снова?

Орфей. Ради будущего можно научиться исправлять свои недостатки.

Евридика. Жизнь скорее научит нас тому, что ничего нельзя поправить; умей мы учиться, как ты говоришь, мы бы, поженившись, очень скоро научились на примере других, да и на собственном опыте; меня же память о прошлой ссоре только вдохновляла на новую. Если бы жизнь могла исцелять от глупости, мужчины не торопили бы это исцеление.

АРИЯ 6

Когда бы мужчины урок извлекли

Из глупостей, что натворили,

Они б в сорок лет к чаровницам не шли,

И барышни были б умнее!

И барышни были б умнее.

Являться в присутствие или в суд

Лишь юноши были б готовы,

И проходил бы предсвадебный зуд,

Как месяц проходит медовый,

Как месяц проходит медовый.

Если ты рассчитываешь, что жизнь исправит тебя и вознаградит, оглянись на третьем шагу и отправляйся дальше в одиночестве.

Орфей. Из любезности к вам я, пожалуй, проверю вашу гипотезу, а не свою.

Евридика. Так трогайтесь, молю вас, своими словами вы подтвердили, что наш брак возобновился, потому что так благородно отказаться от жены может лишь истинно почтительный муж. Итак, доброго нам пути.

АРИЯ 7

Обернись, обернись же, дражайший

Оглянись же, дорогой мой.

Если ты меня отринешь,

Вечность обернется мукой.

Если любишь, не покинешь,

Не казнишь меня разлукой.

Уходит, она за ним следом.

Место действия: берега Стикса. Голоса несколько раз кличут Харона.

Автор. Харона нет на месте, публика теперь заскучает.

Критик. Скажите, сударь, почему у Орфея то речитатив, то пение?

Автор. Сударь мой, я вроде бы не перекармливаю публику речитативом, я вижу, как в опере она засыпает на речитативе. И потом, вы сами можете сообразить, почему он прерывает пение: его супруга испортит любую песню. Сойдет такой ответ?

Критик. У меня еще один вопрос. Зачем вы сделали дьявола подкаблучником?

Автор. Вы же видите, сударь, где у меня происходит действие, а что лучше рекомендует ад, как не бабье царство? Но, чу! Наконец явился Харон.

Входят Харон и Маккахон.

Харон. Извольте расплатиться, мистер Маккахон.

Маккахон. Да с дорогой душой, любезнейший, только я помер бедняком, и что было, осталось там.

Харон. Если вы не заплатите, сударь, я перевезу вас обратно.

Маккахон. То есть в отчий край? Давай, дорогуша! Вот ахнет родня, когда увидит меня живым, они же думают — я мертвый, воют на поминках.

Харон. Если вы не заплатите мне, я отвезу вас на тот берег, и будете там мыкаться тысячу лет.

Маккахон. Правда? Вроде тех джентльменов, что я видел там? Клянусь, меня разбирает смех.

Харон. Что вас рассмешило, интересно знать?

Маккахон. А у меня будет мост, и я по нему переправлюсь; я напишу на тот свет, чтобы купили мост, подскажу, где подешевле, и, когда тут будет мост, никто в твою ладью не сядет, пройдут над водой посуху.

Харон. Эй, кто там, возьмите этого парня и отправьте обратно, пусть там ждет, когда ему построят мост. А это кто такие? Видать, та парочка, которую по особому указу Плутона надобно отправить на тот берег.

Входят Орфей и Евридика.

Орфей. Будьте так добры приготовить лодку, мистер Харон. Вы, верно, уже получили указания?

Харон. Лодка только что ушла, господин, скоро будет обратно. А пока окажите такую любезность, спойте что-нибудь итальянское.

Орфей. Так вы любите музыку, дружище Харон?

Харон. Еще как люблю, господин! Она мне тут всю душу вывернула, когда я не стал перевозить сеньора Каверино.

Орфей. Почему же не стали?

Харон. Не знаю, как и сказать, господин; судья Радамант объявил, что это незаконное дело, раз в наше царство допускаются только мужчины и женщины, а он ни то ни се.

Орфей. У вас в аду законники просто насмешники.

Харон. Да такие же, как у вас на земле.

Евридика. Помогите, помогите! Тону!

Орфей (обернувшись). Чу! Ее голос!

Евридика. Горе луковое, зачем ты оглянулся, тебе что царица говорила?

Орфей. А зачем ты подстрекнула меня, дрянь?

Евридика. Это без головы надо быть, чтобы валить на меня! А если я испугалась! Ты же знаешь, я нервная, и всегда валишь на меня, хотя сам виноват. Просто я надоела тебе, и оглянулся ты нарочно — чтобы потерять меня.

Орфей. То есть ты меня винишь?

Евридика. Я тебя не виню. Очень надо! Пусть тебя совесть твоя поганая гложет. Если бы ты меня любил, как я тебя люблю, тебя бы хватило пройти хоть тысячу миль. Я бы точно и больше прошла и не оглянулась бы на тебя ни разу. (Пускает слезу.)

Орфей. Вот незадача! Все равно — идем. Прозерпина ничего не узнает.

Евридика (резко). Нет, я обещала вернуться, как только ты оглянешься; порядочная женщина должна держать свое слово, хотя бы и ценой потери мужа.

АРИЯ 8

Прощай, любовь,

С тобою вновь

Нас развела судьбина злая.

Орфей.

Но я в аду Тебя найду

И пеньем вызволю, родная.

Евридика.

О нет, Орфей,

Ступай скорей.

Орфей.

Что ж, мы должны расстаться?

Евридика.

Да, маюсь я,

Увы, нельзя

Тебе со мной остаться.

Я не смогу Жить наверху,

А ты — здесь, в гиблом месте.

Прощай, родной,

Мне суждено Страдать, пока мы вместе.

Харон. Не горюйте, хозяин, расставайтесь весело, как ваша госпожа. Уверен, что дьявол с радостью пошел бы с вами, если бы мог оставить здесь свою супружницу.

ОРФЕЙ

(речитатив)

Неблагодарная дикарка!

Стигийская змея ужасная!

Я научу людей

Отвергнуть женский пол.

АРИЯ 9

Если добрый супруг, оставшись вдовцом,

У Плутона могучего просит о том,

Чтоб любимую тот оживил своей силой,

Ты, Плутон, встань из недр,

Ты, Юпитер, будь щедр,

И пожалуйте вечную жизнь его милой!

Автор. Ну вот, публика немного переждет, пока готовится важная сцена. Умоляю, мистер Четвуд, поторопите там.

Критик. Я вижу, Орфей опять перешел на речитатив.

Автор. Потому что он в растрепанных чувствах, сударь. Хорошо бы и нашим оперным композиторам вкладывать такие же чувства в свои речитативы.

Критик. Это что же, нагнать в оперы одних сумасшедших?

Автор. Не сгоняй они их пачками, сударь, плакали бы их бешеные деньги, и певцы лишились бы своих никчемных содержанок. Вот вам, кстати, наши вкусы в карикатурном виде.

Критик. Как это?

Автор. А так, сударь: для англичан держать сторону затейливой итальянской оперы, в которой они не разбирают ни складу ни ладу и никакого удовольствия не получают, это же смех один и то же самое, что евнуху иметь содержанку, а больше ли презирает его прихоть содержанка либо певцы ни во что ставят наш вкус — не берусь судить.

Критик. Тсс, тсс! Не срывайте пьесу!

Место действия: двор Плутона.

Плутон, капитан Уизл, мистер Спиндл.

Плутон. Ну, мистер Спиндл, как вам нравится здешнее житье-бытье?

Мистер Спиндл. С позволения Вашего Величества, оно так похоже на привычное мне, что, клянусь, я с трудом усматриваю разницу, вот только (надеюсь, Ваше Величество не будет в обиде), думается, не такой вы злодей, каковы мы у себя там.

Плутон. Этого я и страшусь, это меня и печалит, а средства поправить дело я не знаю, и как нет возможности испортить здешних, так не получается улучшить тамошних. (В сторону.) Эти несчастные даже того не понимают, что услаждавшие их на том свете пороки здесь служат их наказанию и что вконец развращенному человеку не требуется никакого другого наказания, как обречь его своему пороку.

Автор. Вот вам, сударь! Вот мораль из уст дьявола, и если она не ex fumo dare lucem[49], пусть кто другой водит пером вместо меня.

Мистер Спиндл. Одним пороком мы в особенности превосходим вас — это лицемерием.

Капитан Уизл. Иначе и быть не может; коль скоро Его Дьявольское Величество известен своей неприязнью к добродетели, никто тут, поверьте, не станет притворяться добродетельным.

Плутон. Да пусть их притворяются, и если преуспеют, да будет им ведомо, что я выведу их на чистую воду. Ба! Супруга с Евридикой!

Входят Прозерпина и Евридика.

Прозерпина. Да, сударь, похоже, джентльмен не смог потерпеть до дома, оглянулся на свое сокровище и лишился его.

Евридика. А уж как я старалась удержать его, все время заставляла смотреть вперед, на каждом шагу обмирала, как бы он искоса не увидел меня, и все напрасно: оглянулся ведь… (рыдает) оглянулся на меня, и я потеряла его навеки.

Плутон. Утешьтесь, мадам.

Евридика. Только вы можете утешить меня.

Плутон. И будьте уверены, хочу это сделать.

Евридика. Тогда обещайте никогда не отсылать меня обратно. (Выдержанным тоном.) разлука так мучительна, что, раз ее не миновать, я решила, если у меня получится, никогда не видеть мужа.

Прозерпина. Не тревожься: клянусь Стиксом, он не отошлет тебя обратно.

Мистер Спиндл (Уизлу). По мне, попахивает лицемерием.

Капитан Уизл. Женщины.

Прозерпина. Моя дорогая Евридика, я так рада твоему возвращению, что отмечу его празднествами в моих владениях. Пусть Тантал утолит жажду, а Иксиона[50] снимут с колеса. Пусть на весь день со всех снимут наказание. Вы слышите, супруг мой? Как вы на это посмотрите? Вы соизволите исполнить мое пожелание?

Плутон. Исполню, дорогая. Все слышали? Моей жене угодно, чтобы у всех был праздник.

Прозерпина. И позвольте еще, сударь: я хочу, чтобы вы повели скипетром и вызвали сюда ваших демонов, что скачут на подмостках на том свете.

Плутон. Повинуюсь, моя дорогая.

Прозерпина. Ты видишь, дорогая, как я устроила свою жизнь с мужем. Когда мы поженились, он выделил мне половину правления, а вторую половину, благодарение судьбе, я оттягала у него сама. Должна же я хоть что-то иметь за то, что он бессмертен.

Евридика. За такую ужасную долю жена, конечно, должна что-то иметь для себя.

Плутон. Дорогая, танцоры прибыли.

Евридика. Нет, я в совершенном восторге от обращения Вашего Величества с супругом.

Прозерпина. А я в восторге от твоего обращения со своим, и посему отныне ты моя главная фаворитка.

БОЛЬШОЙ ТАНЕЦ

Хор.

Евридика.

Хорошо бы мужья,

Чрез геенну пройдя,

Назиданье запомнили твердо:

Покоритесь судьбе,

Не пытайтесь себе

Нас вернуть, коль мы в лапах у черта.

Прозерпина.

Этих женщин бранить,

Целый мир костерить

Из-за них — бесполезное дело.

Тот, кто стал на тот брег,

Не вернется вовек,

И не стоит гонять Фаринелло[51].

Плутон.

Если нужен совет,

Сатана даст ответ

Всем застрявшим в сетях Гименея:

Не искать своих жен

И не лезть на рожон —

Вот закон для мужей поумнее.

Хор.

Если нужен совет,

Сатана даст ответ

Всем застрявшим в сетях Гименея:

Не искать своих жен

И не лезть на рожон —

Вот закон для мужей поумнее.

ДИАЛОГ МЕЖДУ АЛЕКСАНДРОМ ВЕЛИКИМ И КИНИКОМ ДИОГЕНОМ

Александр. Кто ты такой, что позволил себе развалиться в нашем присутствии, когда все прочие на твоих глазах почтительно встали? Ты не знаешь нас?

Диоген. Не скажу, что знаю, но многочисленность твоей свиты и благородство осанки, а сверх того пышность, с какой ты себя подаешь, и высокомерная речь позволяют заключить, что ты можешь быть Александром, сыном Филиппа.

Александр. А кто же еще, кроме Александра во главе победоносной армии, явившей чудесные подвиги, под его предводительством покорившей мир[52], вправе притязать на твое уважение?

Диоген. Кто еще? Да мой портной, что сшил мне этот балахон.

Александр. Странный малый, интересно, как тебя зовут.

Диоген. Я своего имени не стыжусь: меня зовут Диогеном, и в этом имени столько же благозвучия, что и в Александре.

Александр. Я рад нашей встрече, Диоген. Я наслышан о тебе и давно хотел увидеться и, коль скоро фортуна предоставила такой случай, буду рад побеседовать с тобой, а поскольку тебя тоже не может не радовать наша встреча, проси нашей милости и, зная, нашу власть, испытай наше желание угодить тебе.

Диоген. Тогда, Александр Великий, я желаю, чтобы ты не загораживал мне солнце; ты застишь его лучи, и не в твоей власти восполнить утрату этой благостыни.

Александр. У тебя очень поверхностное представление о моей власти; правильнее думать, что я забреду в дальние края, все превозмогу и покорю многие народы с благой целью.

Диоген. Я не виноват, что у меня такое представление.

Александр. Знаешь ли ты, что я могу подарить тебе царство?

Диоген. Я знаю, что будь оно у меня, ты смог бы его отнять; и для меня нет ему никакой цены, если кто-то вроде тебя может отобрать его.

Александр. Ты тщетно хулишь власть, до которой покуда еще никто не досягнул. Разве смыл Граник кровь, которой я напоил его воды? Разве не усеяны еще белыми костями долины Иссы и Арбелы? И Суза не полна свидетельствами моей победы? И тебе неизвестны имена Дария и Пора? Разве не доходили до тебя стоны тех миллионов, что и доселе здравствовали бы в мире, не будь мой дух отважен и рука крепка? И сей сын Юпитера, завоеватель мира, боготворимый соратниками и наводящий страх на врагов, — что же, он для того жил, чтобы его власть попирал и отвергал его милостивое предложение какой-то нищий философ, жалкий киник, у которого все имущество — его балахон?

Диоген. Обвинение в тщетности я возвращаю тебе, гордец Александр. Сколь тщетны твои попытки возвыситься, восславляя свое бесчестие! Я подтверждаю победы, которые ты здесь перебирал, и те миллионы, что ты сгубил на вечный позор себе. И этим ты притязаешь быть сыном Юпитера? Тогда не того же звания чума и мор? И если ты наводишь смертный страх на трепещущих смерти несчастных, то не такова ли и всякая смертельная болезнь? А если тебя боготворят раболепные соратники, то больше ли это того, чем они готовы почтить всякую мишуру или пустой титул? И много тебе чести в страхе или поклонении рабов, когда тебя презирает всякий доблестный честный муж, пусть все его имение — старый плащ, как у меня?

Александр. Боюсь, ты не сознаешь, что, пренебрежительно отзываясь о славе, с таким усердием добытой мною, ты колеблешь самые основы чести, коя поощряет и награждает все истинно великое и благородное; честь, великолепие и слава — чем они полнятся, как не дыханием премножества людей, чье уважение ты, ничтоже сумняся, ни во что не ставишь? Награда всегда прельщала благородные сердца; но, по своему убожеству, недоумки не могут это понять, а точнее, отчаявшись получить ее (а за какие заслуги?), они склоняют тебя разыгрывать напускное презрение. Какую иную награду уготовили себе все эти герои, покинув прелести покоя и богатства, отложив утехи и власть, положенные им в родном краю, оставив родные очаги и все, что дорого и желанно простонародью, и, невзирая на трудности и опасности, заняв и опустошив чужие города и земли; и не обида питала их ярость, и иного блага они не искали, но только чести и славы, вот этого поклонения рабов, и тебе ли, не вкусившему эту сладость, обливать ее презрением?

Диоген. Твои же собственные слова (будь любезен, отступи немного, не засти мне солнце) убеждают меня в том, что ты понятия не имеешь об истинной чести. Если она заслуживает одобрение таких вот негодяев, то она точно презренная вещь, какой ты мне ее представил на суд; а истинная честь иного рода, она услада нашего духа и наказ мудрых мужей и богов; она сопутствует мудрости и добродетели и неразлучна с ними; и не в твоей власти заслужить ее, как не во власти твоих приспешников обладать ею. Что же до названных тобою героев, ставших, подобно тебе, проклятием рода человеческого, то я с готовностью соглашусь, что они гонятся за другой славой, хотя бы той, о которой ты сказал, — за одобрением своих рабов и сикофантов; которые, в таком вот случае на деле оказываются их повелителями, ибо даруют им награду за все свои труды.

Александр. Коли ты пытаешься убедить меня в том, что так хорошо представляешь себе, что такое для меня честь, я не хочу уступать тебе и желаю понять, что она для тебя; и я не уловлю даже тени ее, пока не схвачу ее суть и не уясню, в чем же твоя мудрость и добродетель.

Диоген. Не в том, чтобы разорять страны, жечь города, грабить и убивать людей.

Александр. Да, скорее в том, чтобы злобиться и бранить всех.

Диоген. Я браню их за порочность и безумство; одним словом, за то, что среди них много подобных тебе и твоим приверженцам.

Александр. Признайся, все твое ожесточение от зависти; она родит в тебе ненависть, и ненавистью пышет твоя брань; мною же руководит одна лишь жажда славы. Во мне нет ненависти к тем, на кого я нападаю, что видно по милосердию, с каким я обхожусь с ними, покорив.

Диоген. Оно бездушно, твое милосердие. Ты даешь одному то, что силой и грабежом отнял у другого; поступая так, ты возвышаешь его для того, чтобы он олицетворял собою игрушку судьбы и был повержен либо тобою же, либо кем-то наподобие тебя. А я бранюсь любя, чтобы, клеймя порок, отвадить от него людей и наставить их на путь добродетели.

Александр. — И ради этого ты оставил людей и удалился проповедовать деревьям и камням.

Диоген. Я оставил людей потому, что не могу мириться со злом, которое вижу и не приемлю в них.

Александр. Скорее потому, что не можешь вкушать блага, каких домогаешься от них. По той же причине я покинул свою страну, ибо те блага, что она могла дать, не утоляли мое честолюбие.

Диоген. Но я не приходил с чужбины грабить и разбойничать. Твое честолюбие погубило миллион народу, а я не причинил смерти ни одному человеку.

Александр. Да потому что не был на то способен; но ты сделал все, что было в твоих силах, кляня все и клоня к распаду чуть не стольких же, скольких я завоевал. Нет-нет, ты совсем не тихоня, каким хочешь представиться. В тебе больше величия души, чем выказывается наружу. Жалкие обстоятельства суть облака, часто скрывающие из виду и затмевающие блистательнейшие умы. Гордость не дозволит тебе признаться в страстях, удовлетворить которые судьба не дала тебе средств. Потому ты и отрицаешь честолюбие; ибо, даже требуй твоя душа столь же многого, как моя, я не видел бы лучшего способа, который твоя скромная фортуна могла бы предоставить тебе, чтобы ты тешил свое самолюбие, чем избранный тобою; ибо в своем добровольном уединении ты можешь созерцать свое величие. Тут ни один превосходящий тебя силой соперник не вступит с тобою в борьбу; и те ненавистные тебе, что обладают большей властью, большим богатством, большим счастьем, не явятся тебе на глаза. Но будь честен и признай, что поставь тебя случай во главе македонской армии…

Диоген. Поставь меня случай во главе целого мира, он не заставил бы меня лучше думать о себе. И разве этот могущественный дух, столь, думается, превозмогающий мой собственный, должен выезжать за счет сонмов вооруженных рабов? И кто на самом деле совершил эти завоевания и обрел все эти лавры, которыми ты так кичишься? Приди ты в Азию один, империя Дария поныне стояла бы неколебимо. Не доведись Александру родиться, кто не скажет, что те же самые войска под командованием другого человека не могли бы натворить тех же — или даже больших бед? И потому честь, какой она тебе видится, никаким образом не принадлежит одному тебе. Ты присваиваешь себе ее всю, когда полагается тебе в лучшем случае равная со всеми часть. То есть не Александр, но Александр и его армия превосходят Диогена. И в чем же они его превосходят? В грубой силе, где их самих превзойдут таким же числом львы, волки или тигры. Армией, которая сумеет причинить несчастий во столько раз больше вас, во сколько вас больше Диогена.

Александр. Так вот о чем ты печалишься. Ты ненавидишь нас за то, что мы можем причинить больше зла, чем ты. И я вижу, что тем самым ты заявляешь о своем первенстве передо мною: я-де заправляю другими ради своих завоеваний, тогда как все твои насмешки и проклятия исходят единственно из твоего рта. И если я в одиночку не могу покорить мир, то ты один можешь проклясть его.

Диоген. Пожелай я наложить на него проклятие, мне надо бы только пожелать тебе долгой жизни и преуспеяния.

Александр. Но тогда тебе пришлось бы пожелать добра другому человеку, а это противно твоей природе, она ненавидит всех.

Диоген. Ошибаешься. Для таких, как ты, долгая жизнь — величайшее бедствие; дабы воистину унизить твою гордыню, скажу тебе — во всей твоей армии, среди всех предметов твоего торжества не найдется никого, кто был бы несчастнее; ибо ежели утоление свирепых желаний есть счастье, а неудача в самых истовых устремлениях — несчастье (что не может, как мне думается, быть оспорено), тогда что сулит больше горя, чем вожделения, не могущие быть утоленными? Это, как ты убедишься немного поразмыслив, сказано про тебя; чего ты желаешь? Не наслаждения; тут Македония смогла бы удовлетворить тебя. Не богатства; даже будь твоя ненасытная душа вся исполнена алчности, она бы удовольствовалась сокровищами Дария. Не власти; иначе победа над Пором и то, что ты простер свои руки к самым отдаленным пределам мира, были бы достаточны для твоего честолюбия. Твое желание не есть желание чего-то определенного, и ничем определенным не может быть утолено. Оно ненасытно, как пламя, пожирающее все на своем пути и не умеющее остановиться. Сколь ничтожной должна казаться тебе твоя власть, раз она не может дать тебе то, чего ты хочешь; но сколь более презренным должен казаться тебе твой разум, который не может дать тебе понять, чего ты хочешь.

Александр. Во всяком случае, я постигаю твой разум и отдаю ему должное. Мне по душе, как ты мыслишь, и я заслужу твою дружбу. Я знаю, что афиняне оскорбили тебя, пренебрегли твоим учением и подвергли сомнению твою нравственность. Я отмщу им за тебя. Я поверну свою армию и покараю их за то, что они дурно обошлись с тобою. Ты будешь с нами; и, увидев их город в огне, торжественно возгласишь, что одна твоя обида навлекла на них это бедствие.

Диоген. Они, в самом деле, заслуживают это; и хотя я не признаю мести, наказание этих собак может послужить хорошим примером. Я принимаю твое предложение; но не станем размениваться на мелочи — пусть Коринф и Лакедемон разделят ту же судьбу. Они рассадники отребья, и один огонь очистит их. Боги! Сколь сладостно будет видеть, как подлецы, в насмешку честившие меня огрызливым псом, жарятся в собственных домах.

Александр. — Погоди, а не будет умнее сохранить города, особенно богатый Коринф, и только перебить жителей?

Диоген. К черту богатство, презираю его.

Александр. Тогда пусть оно будет отдано солдатам, ведь истребление его не сделает хуже участь горожан, которым мы перережем глотки.

Диоген. Верно… Тогда можешь отдать часть солдатам; но поскольку собаки уязвляли меня своим богатством, я, если позволишь, удержу немного — половину или немногим больше. Это даст мне по меньшей мере возможность показать миру, что я могу презирать богатство, обладая им, не меньше, чем я презирал его нищим.

Александр. Как же ты не настоящий пес? Так ты презираешь богатство? Так ненавидишь пороки человеческие? Принести три прекраснейших в мире города в жертву своему гневу и мстительности! И у тебя достает бесстыдства говорить о превосходстве надо мною, который карает своих врагов смертью, а ты только злобствуешь?

Диоген. И все же я превосхожу тебя, как ты превосходишь своих солдат. Я бы тоже мог использовать тебя в своих целях. Но я больше не стану говорить с тобою; ибо теперь я презираю и проклинаю тебя больше, чем весь остальной мир. И да погибнешь ты вместе со всеми своими сторонниками!

Кто-то из солдат хочет ударить его,

Александр препятствует.

Александр. Оставьте его. Я восторгаюсь его упорством; нет, я едва ли не завидую ему. Прощай, старый киник, и если это польстит твоей гордости, знай — я чту тебя так высоко, что, не будь я Александр, я бы мог желать быть Диогеном.

Диоген. Виселица тебя заждалась, и вот тебе в утешение: Не будь я Диоген, я бы почти сумел смириться с тем, чтобы быть Александром.

ПАМФЛЕТЫ

«ТАК ЛИ ПЛОХИ СЕГОДНЯШНИЕ ВРЕМЕНА?»

«Ковент-Гарденский журнал», № 2, четверг, 7 января 1752.

«Redeunt satumia regna»[53].

Для англичан: «Сатана явился в город».

Мне думается, испокон веку было обычном делом сетовать на современную порчу, вознося с тем же рвением хвалы добродетели и праведности предков. Таким образом, можно остановиться на нескольких эпохах, побывавших предметом как сатиры, так и восхваления. Последующие века превозносили те или иные эпохи и полагали их образцом для потомков; эпохи же эти, если верить жившим тогда историкам или сатирикам, были полны всякого рода пороков и беззакония.

Наш век с его совершенствованием в добродетели и равно в искусстве и науке не избежал этой осудительной склонности; имея все основания ценить себя предпочтительно немалому числу иных эпох и народов, находятся в наше время и в нашей стране такие, кто будут убеждать нас в том, что добродетель, вкус, ученость, вообще все достойное доброго слова никогда еще не было в таком упадке, как в наши дни.

Поскольку я придерживаюсь иного мнения, нежели эти господа, и моя душа при всякой возможности сама склоняется к восхвалению, я попытаюсь показать, что мы вовсе не оправдываем такой репутации; что сравнение нас со множеством эпох и народов окажется весьма в нашу пользу.

По правде говоря, люди зачастую скорбят над скверностью своего времени, как и над своими скверными обстоятельствами, вследствие необдуманного сопоставления. Во втором случае они всегда взирают снизу вверх на тех, кто сияет в лучах великого богатства и роскоши; в первом же у них всегда на уме пара-тройка государственных мужей, прославивших свое имя в истории; тогда как поступи они наоборот, попробуй в обоих случаях провести самые выгодные сравнения, какие утешительные примеры предложил бы им их жизненный опыт в одном случае и история — в другом.

Применим сию методу к нынешнему положению, и первым моим примером будут Содом и Гоморра. Пусть о грехах этих городов в Писании говорится не слишком внятно, но, исходя из их дальнейшей судьбы, я нахожу более чем справедливым заключить, что они были, по крайней мере, в чем-то хуже нас сегодняшних.

Моавитяне, по свидетельству Моисея, и египтяне, если верить некоторым историкам, также располагают к выгодному для нас сравнению.

Также и коринфянам должно считаться хуже нас, если доверять отчету Страбона о пышном храме Венеры в нашем городе, где свыше тысячи шлюх отправляли обязанности жриц. У других авторов мы читаем, что они поклонялись дьяволице по имени Котис, покровительнице всяческого распутства. Потому о самых развратных и закоснелых в грехе говорили, что они «коринфствуют», они «беспутники, как коринфяне»[54]; к нам, я полагаю, такое неприложимо: ибо много лучше вовсе обходиться без религии, как мы сейчас, чем исповедовать такие вот религии.

Дабы избежать многословия, упомяну еще лишь об одном народе, а именно о тех самых римлянах времен Нерона, относительно которых привожу краткий отчет, предлагаемый нам Тацитом в качестве свидетельства невообразимой безнравственности тех времен. «На пруду Агриппы по повелению Тигеллина был сооружен плот, на котором и происходил пир и который двигался, влекомый другими судами, и эти суда были богато отделаны золотом и слоновою костью, и гребли на них распутные юноши, рассаженные по возрасту и сообразно изощренности в разврате. Птиц и диких зверей Тигеллин распорядился доставить из дальних стран, а морских рыб — от самого Океана. На берегах пруда были расположены лупанары[55], заполненные знатными женщинами, а напротив виднелись нагие гетеры. Началось с непристойных телодвижений и плясок, а с наступлением сумерек роща возле пруда и окрестные дома огласились пением и засияли огнями. Сам Нерон предавался разгулу, не различая дозволенного и недозволенного; казалось, что не остается такой гнусности, в которой он мог бы выказать себя еще развращеннее; но спустя несколько дней он вступил в замужество, обставив его торжественными брачными обрядами, с одним из толпы этих грязных распутников (звали его Пифагором); на императоре было огненно-красное брачное покрывало, присутствовали присланные женихом распорядители; тут можно было увидеть приданое, брачное ложе, свадебные факелы, наконец, все, что прикрывает ночная тьма в любовных утехах с женщиной»[56].

Я столь пространно передал эту картину, поскольку она кажется мне наиболее любопытной из тех, что предоставляет нам история; и мои читатели, по крайней мере те, кому она внове, останутся, вне всякого сомнения, ею довольны.

Множество картин такого рода могут дать последние века Римской империи, но я выбрал эту, из правления Нерона, так как оно лишь на несколько лет отстоит от последних дней Тиберия, когда славные римляне, по-видимому, явным образом походили на достопочтенных нас.

Из сказанного выше можно заключить о несправедливости общих и оскорбительных заявлений относительно испорченности нашего времени, которые мы часто слышим из уст людей невежественных и пустых, и повторением их я не стану досаждать моему любезному читателю.

Теперь же со всей определенностью можно признать, что мы живем не в худшее время; но я не удовлетворюсь этим допущением. Я попытаюсь доказать, что мы живем в лучшее, иными словами, что наш век — один из самых добродетельных, когда-либо случавшихся в этом мире.

Прежде всего если свобода почитается — безусловно, по праву — величайшим благом для всякого народа, то ничто не может быть показательнее того обстоятельства, что мы вкушаем ее плоды в наичистейшем виде. Разве не всякий обитатель королевства говорит, пишет и даже действует, как ему заблагорассудится? Верно, впрочем, и то, что есть исключения (только подтверждающие правило), отчасти эту естественную свободу ограничивающие, и должен признать, что существуют некие мертвые буквы (ведь как точно их назвали!) закона, посредством которых это непорочное состояние свободы в некоторых отношениях нарушается; но «de non apparentibus et non existentibus eadem est ratio»[57].

Далее, величайшая людская добродетель (согласно заветам религии, которую некогда исповедовали в этой стране и, если память меня не подводит, она звалась христианством) есть милосердие; его повсеместное присутствие я подтвержу весьма веским аргументом, а именно огромным числом нищих, наводняющих наши улицы и обивающих наши пороги. Это столь явное подтверждение нашего милосердия, что было бы оскорблением читателя пытаться растолковать это. Нищий, ожидающий у двери, столь же свидетельствует в пользу милосердия хозяина дома, сколь настырный кредитор или судебный пристав убеждают соседей в том, что хозяин залез в долги.

Есть и более высокая степень этой добродетели, нежели та, что тяготеет к таким вот материям; она явлена благосклонностью к заслугам в искусстве и науках. Сюда же относится почитание вкуса; и, весьма высоко ставя нынешний век, она особо выделяет тех, кого мы зовем великими людьми. Былые века отбирали одного-двух наиболее достойных представителей искусства и наук и осыпали их милостями, отмечая их чрезвычайные заслуги; но я не могу не отметить в этом некоторой черствости — ведь признания удостаивается человек, а не само искусство или наука. Более благородная метода — та, которой мы пользуемся сегодня: либо без разбора вознаграждать всех в равной степени, одаривая пригоршней мелочи из собственного кармана; либо, если делать какое-либо различие, то делать его, как сейчас и принято, в пользу слабейших и ничтожнейших ученых мужей, которых должно предпочитать лучшим, подобно тому, как милосердием старого английского обычая старшему сыну предпочитался младший, ибо, как заключает милорд Коук[58], таким было труднее позаботиться о себе.

Другой пример добродетельности нашего века — изъявляемая всеми горячая готовность служить своей стране и брать на себя самые тяжелые обязанности.

Этой добродетели не знало государство Платона, что явствует из нижеследующих слов, которые этот философ вкладывает в уста Сократа: «Похоже, — говорит он, — что если бы существовал город из добрых людей, то спорили бы они о том, кто не должен править, а не о том, кто должен, как спорят сейчас. Очевидно, что настоящий судья сотворен таким образом, что не может печься о собственном благе, но радеет о благе своего подопечного. И потому всякий, зная об этом, предпочтет, чтобы другие трудились на его благо, нежели станет пожинать плоды собственных усилий». А в нашей славной стране, напротив, едва ли сыщется хоть один, кто не вылезет вон из кожи, только бы встать на путь служения обществу.

Опять же, с какой благородной и нелицеприятной избирательностью наши великие мужи, получив власть, дарят прочих своею милостью! Дабы избежать малейшего подозрения в пристрастности, они обычно назначают на все свободные должности таких личностей, про которых было бы в высшей степени нелепо вообразить, что они могут являться предметом чьей бы то ни было симпатии или расположения; нет, щедрость этих великих мужей такова, что зачастую весьма видные назначения получают их лакеи. Сколь это выше невзрачной вольной грамоты, которую древний римлянин почел бы великой наградой! Сей обычай, должен признать, возник не в наше время, но бытует уже так долго, что, похоже, сохранится, пока мы остаемся людьми.

Таковы, в двух словах, добродетели нашего века; говоря словами Цицерона, si vellem omnia percurrere dies deficeret[59]; потому опущу все прочее, пребывая в полной убежденности, что ни одного примера, сопоставимого с приведенными мною, не найти в истории ни одной страны в целом мире.

«ДУРНАЯ ЛИТЕРАТУРА ПОРТИТ НРАВЫ И ВКУС»[60]

«Ковент-Гарденский журнал», № 10, 4 февраля 1752

At nostri proavi Plautinos et numeros, et Laudavere sales; nimium patienter utrumque, Ne dicam stulte, mirati[61].

На современный лад:

В сем городе — ни вкуса, ни ума,

И слава к Дэрфи с Брауном шла сама[62].

В наш век, похоже, никто не станет оспаривать мнения, согласно которому важнейший смысл и предназначение чтения суть развлечение и только; и в самом деле, нынче пользующиеся признанием книги таковы, что читатель может рассчитывать лишь на развлечение, и то порой бывает счастлив найти в своих Занятиях хотя бы это.

Изящная же словесность безусловно предназначалась для цели несравнимо более возвышенной и благотворной. Сочинителей, я думаю, не следует держать за немудрящих шутов, чья прямая обязанность — возбуждать смех, каковой, впрочем, позволительно иной раз сочетать и подавать с более серьезной снедью, дабы подразнить вкус и предложить уму здоровую пищу; и с этой вот целью к нему обращались многие превосходные авторы: «Ибо отчего, — говорит Гораций, — не возглашать истину с улыбкою на лице? Воистину, насмешка, — указывает он, — обычно более верное оружие против порока, чем самая свирепая сатира».

Когда остроумие и юмор употреблены для столь благого дела, когда приятное соединено с полезным, тогда про сочинителя говорят, что он преуспел во всех отношениях. Забавное (говорит о рассказе искусный создатель Клариссы[63] должно лишь облечь назидание, и тогда романы заодно с эпическими поэмами могут стать достойными вдумчивого чтения величайшими из людей; но если читателю не предлагается ни морали, ни урока, ни назидания, если все сочинение рассчитано на то, чтобы рассмешить нас, то автор делается сродни паяцу, а что до его почитателей, то, если справедливо древнее латинское присловье, мудрость их не заслуживает громких похвал.

Полагаю, после всего сказанного вряд ли во мне можно видеть ненавистника смеха и всех тех разного рода сочинений, что имеют свойство поощрять его. Напротив, мало кто, мне кажется, сильнее восхищается трудами тех великих мастеров, которые, смеясь, если будет позволено выразиться таким образом, запустили в свет свои сатирические стрелы. Таков великий триумвират: Лукиан, Сервантес и Свифт. Перед этими авторами я вечно благоговею, и даже не за остроумие и юмор, которыми они обладали сполна, но за то, что всеми силами юмора и остроумия они стремились обнажить и искоренить зло и пороки, торжествовавшие в их странах.

Да не сочтут, будто я полагаю остроумие и юмор исключительно принадлежностью этих авторов. Шекспира, Мольера и еще некоторых Бог не обидел теми же дарованиями, и употребили они их с теми же целями. Но есть и такие, не совсем лишенные тех же дарований, кто распорядился ими столь подлым образом, что, будь их усилия освящены рукою палача, ни один добрый человек не скорбел бы об их утрате; и я не побоюсь назвать в этом ряду Рабле и самого Аристофана. Ибо если мне будет позволено свободно высказать свое мнение касательно этих двух авторов и их сочинений, их замыслом, совершенно ясным для меня, было высмеять все умеренное, скромное, благопристойное, самую добродетель и религию[64]. Тот же, кто читал пятерых великих сочинителей, чьи имена упомянуты раньше, и не сделался и мудрее, и лучше, располагает или чрезвычайно дурной головой, или чрезвычайно дурным сердцем.

Для упражнения ума, как и для упражнения тела, забава не составляет первейшей необходимости и потребна лишь для того, чтобы сделать приятным полезное для столь благородных целей, как здоровье и мудрость. Но что мы скажем человеку, который единственно потехи ради гарцует на своем коньке или сражается с собственною тенью? Каким же нелепым и слабым предстанет тот, кто выпил яд, потому что он был сладок?

И насколько иначе, по сравнению с нынешними читателями, думал на сей счет Гораций!

«Qui verum atque decens euro et rogo, et omnis in hoc sum:

Condo et compono, quce mox depromere possim»[65].

«Истина и благопристойность суть первостепенная моя забота и уяснение. Это занятие целиком поглощает меня; я все складываю в копилку, причем в таком порядке, что в любое время извлеку из моих запасов самое нужное». Вся эпистола, из которой я пересказал своими словами две строчки, развивает эту мысль и с пользой наставляет уму-разуму.

Когда мы заняты чтением крупного славного сочинителя, мы должны воображать себя искателями сокровищ, кои, умело и правильно сложенные в уме, пригодятся нам в нашей превратной жизни. Если некто, к примеру, станет изнемогать под бременем удачи или напастей (и то и другое вполне может случиться с нами), то будь он мудрец либо последний глупец, но, располагая знанием Сенеки или Плутарха, разве не найдет он великого утешения и пользы в их наставлениях? Я называю их, а не Платона и Аристотеля, оттого, что труды последних, как мне кажется, еще не вполне привились на английской почве и соответственно менее доступны большинству моих соотечественников.

Но быть может, спросят: а рассмешат ли нас Сенека или Плутарх? Возможно, нет; но если вы, мой достойный друг, не глупец, чего я как человек вежливый не могу допустить, они оба (особенно последний) доставят вам больше удовольствия, чем если бы смешили. Со своей же стороны, заявляю, что даже самого Лукиана я не читал с большим наслаждением, чем Плутарха; но поистине удивительно то, что такие бумагомаратели, как Том Браун, Том Дэрфи и острословы нашего века, находят читателя, а писания столь превосходного, занимательного и плодовитого автора, как Плутарх, пребывают среди нас, и, как я могу заключить, весьма мало известны.

Правда, боюсь, состоит в том, что настоящий вкус это такое свойство, каким человеческая природа одарена очень скудно. Он редкость и плохо изучен, и хорошо, если двое авторов сойдутся в представлении о нем; пытавшиеся же растолковать его другим преуспели, кажется, лишь в том, что обнаружили свое неведение сего предмета. Если будет позволено высказать мое собственное мнение, я вывожу вкус из дивной гармонии между воображением и суждением; потому-то, может быть, столь немногие и обладали этим даром в сколько-нибудь значительной степени. Ни одно из двух само по себе никого им не наделит; ведь нет дела более обыкновенного, чем встречать людей, обладающих весьма живым воображением, весьма основательным образованием (каковое едва ли возможно приобрести, не располагая способностью к суждению) — и совершенно лишенных вкуса; и Лонгин, из всех людей обладающий, кажется, вкусом наиболее утонченным, изрядно озадачит своего читателя, буде тот попробует решить, воображение или суждение сей неподражаемый критик излучает ярче[66].

Но что до большей части рода человеческого, она явно лишена любых признаков вкуса. В отношении этого свойства она едва покидает младенческое состояние. Первое, чему дитя радуется в книге, это картинка; второе — сюжет и третье — шутка. Вот он, истинный pons asinorum[67], который одолеет весьма малочисленный читатель.

Наверное, из сказанного можно было бы сделать вывод, что настоящий вкус есть поистине дар одной лишь природы; а ежели так, спросят иные, во имя чего я старался показать, что люди лишены благословения и добиться его не в их силах?

И все же, хотя и очевидно, что наивысшая исполненность вкуса, подобно всякому другому совершенству, требует немалой помощи со стороны природы, сила искусства велика и сама по себе, а всего лучше, когда природа оказывает ему помощь, пусть и незначительную; по правде-то говоря, очень немногим не заронены в умы зернышки вкуса. «Всякому, — говорит Цицерон, — присуща способность смутно чувствовать, что в искусствах и науках хорошо, а что плохо, — даже безо всякой помощи искусства». Эту способность искусство, безусловно, в силах развить. Виною тому, что большинство людей не продвинулись далее обозначенного мною предела, либо недостаточность образования, либо (что, быть может, похуже) образование дурное.

Возможно, когда-нибудь в следующий раз я постараюсь вывести некоторые правила, следуя которым каждый сможет приобрести, по меньшей мере, какой-никакой вкус. Пока же я (сообразуясь с методою прививок) предпишу читателям, приуготавливая их к восприятию моих поучений, полное воздержание от всяких дурных книг. Со всею серьезностью прошу моих юных читателей всячески избегать прочтения любой современной книги, покуда она не получит сперва одобрения человека мудрого и ученого; и то же предостережение я адресую всем отцам, матерям и опекунам. «Худые сообщества развращают добрые нравы», — вслед за Менандром говорит апостол Павел[68].

Дурные книги развращают разом и нравы, и вкус.

О ДОБРОДЕТЕЛИ И ПОРОКЕ

«Борец», четверг, 24 января 1739–1740

— Vis recte vivere? Quis non?

Si virtus hoc una potest darejortis omissis Hoc age deliciis.

Horace[69]

Я не припомню более достойного мнения из всех дошедших до нас из древности, чем заключенное в краткой сентенции Платона, которую, я знаю, нередко цитировали: «Если бы люди могли созерцать добродетель нагой, каждый был бы в нее влюблен»[70].

Некоторые философы, а раньше первоотцы, и кое-кто из нынешних богословов облекли ее в столь отталкивающие цвета, приписали ей столь суровый нрав и такую недоступность, что отпугнули слабейшую и праздную часть человечества от ее объятий, сами же либо отчаялись добиться успеха в своих собственных притязаниях, либо вобрали себе в голову столь непереносимое раскаяние, что были уже не в силах передаться в ее подчинение.

Некая секта, я упоминал ее ранее, воспользовалась этим пугающим образом, в который была обращена добродетель, и глумливо ополчилась на нее, пытаясь убедить человечество в том, будто эта внешне малопривлекательная дама и внутренних достоинств имеет немного. Будто какой бы безобразной она ни казалась в платье, в которое ее вырядили заступники, то был ее лучший вид; будто те потаенные красоты, о которых они столько говорили, были не более чем химерами их разума или, по меньшей мере, плутовством, предназначенным для того, чтобы надувать и дурачить толпу. В соперницы ей они разрядили и разукрасили со всей возможной пышностью и блеском смазливую юную девицу, прельстительную, уверяли они, и внешне, и внутренне, являющую собою в десять раз более ценный трофей, нежели та дама, по которой они так долго томились.

Некоторые из этих господ действовали в более скрытной манере, не называя имени девицы, которую они так расхваливали; другие же осмелели, отбросили ее маску и не постыдились объявить, что для всякого мудрого человека порок бесконечно предпочтительнее добродетели. Что всякий, кто намеревается преуспеть в жизни или достигнуть величия и счастья, должен обратиться к первому; что жажда и голод, плети и цепи суть единственные блага, какие добродетель сулит своим сторонникам. Что ее расположение — это верный путь к страданию и что тех, кого она возлюбила, она делала всего несчастнее.

Вследствие этого было написано некоторое количество научных трудов, наставлявших, как обладать первой девицей; или, оставив аллегории, были предписаны правила, как нам сделаться совершенными разбойниками.

И тем не менее, если мы обстоятельно изучим предмет, если совлечем с добродетели и порока их наружные украшения и покровы и увидим их нагими, в их чистой, природной безыскусности, мы, я верю, найдем, что добродетель содержит в себе все истинно ценное, что она может быть постоянной возлюбленной, верным другом и приятным попутчиком; порок же предстанет расфуфыренной лживой шлюхой, насквозь гнилой и испорченной, прельстительной лишь издали, обладанию которой неизбежно сопутствуют тревога, страдание, болезнь, нищета и бесчестие.

Добродетель — она ни жеманница, ни та суровая дама, какой ее представляют. Не обладает она и тем мрачным и непреклонным нравом, какой ей ошибочно приписывают. Если она и любит уединение, в каковом состоянии лучше сохраняет себя, она все равно не оставит вас в городах, при дворах и в казармах. Даже честолюбие — умеренное — она поощрит, но ни при каких обстоятельствах не позволит вам возвыситься и выделиться; между тем известно, что иных она восставила блюстителями Власти, Армии и Закона. Так что мы не найдем добродетель и выгоду враждебными друг другу, подобно огню и воде, как это полагал Потин у Лукана[71]. К тому же сколь желаннее положение, приобретенное средствами добродетельными, а не безнравственными. Добродетельный человек, по большей части, пользуется своим положением с душевным спокойствием, без опаски и достойно. Тогда как человек, низкими и бесчестными средствами добившийся власти, словно стоит на зубце скалы, открытый всем ветрам, в душе полный страха и тревоги, ненавидимый и преследуемый извне. Власть его редко продолжительна, всегда шатка, и оканчивается обычно крахом и позором.

Не меньше преимуществ у добродетельного человека и в средствах ублажить себя. Добродетель не воспрещает удовлетворять желания, добродетель воспрещает портить их излишествами. Умеренный человек умеет наслаждаться неизмеримо лучше сладострастника. Тело сладострастника вскоре хиреет, вкус притупляется, нервы расстраиваются и делаются не способны отправлять свою службу; а у знающего меру тело пребывает в добром здравии, нервы крепкие и чуткие, они передают мозгу самые утонченные ощущения. Пьяница вскоре перестает получать удовольствие от вина, обжора — от лакомств, распутник — от женщин. Умеренный человек наслаждается всем в наивысшей степени и во всем разнообразии, ибо не в природе человеческой доходить до предела во всех страстях, и стоит какой-либо одной завладеть человеком, как он жертвует всеми прочими ради этой одной. Добродетельный и умеренный человек имеет склонности, но он выдержан, и да будет мне позволено сказать: он имеет счастливую возможность удовлетворить все свои страсти.

Добродетель далеко не обязывает нас к нищете, и бережливость, на которой она усиленно настаивает, есть только известный путь к преуспеянию. В самом деле, она не дозволит нам низкими и подлыми средствами, обманывая и обирая окружающих, сколотить, так сказать, несметные богатства. Следствием, как это можно видеть, всегда оказывается либо разбазаривание оных манером столь же отвратительным, как и тот, которым они были приобретены, либо утрата оных во имя той справедливости, что мы попрали, их добывая, либо попадание к ним в рабство. Последний из всех случаев есть самый скверный. Едва ли существует ремесло или занятие, которое не обеспечило бы с избытком усердного труженика. Докопавшись до сути дела, мы обнаружим, что скромные приобретения, добытые трудолюбием и честностью, приносят более счастья, чем вся та пожива, какой могут облагодетельствовать нас обман, грабеж и насилие.

Нет нужды множить примеры, везде мы видим, что добродетель потакает нам в угождении нашим страстям и остерегает от их извращения. Что она всегда следствие мудрости, подобно тому, как счастье всегда пребудет следствием добродетели.

Порок обманывает нас видимостью блага, добродетель же предоставляет его на деле. Доброе имя, услады, богатство объявляются единственно под ее водительством. Порок расшаркивается перед нами, как царедворец, он льстит, сулит и предает. Добродетель сдержаннее, она не обольщается нами при шапочном знакомстве; но если мы покажем себя достойными ее благосклонности, она всегда будет щедра на нее.

И собственные ее защитники вывели ее злой каргой! Изобразили каким-то тираном, требующим почти невозможного, и возбраняющим все то, от чего почти невозможно удержаться. Ту-то самую добродетель, что развратные умы силились высмеять, а злонравные софисты — представить столь противной нашей житейской выгоде; тогда как наказы ее просты, и бремя ее легко; она велит нам быть счастливыми, и не более того, и не воспрещает ничего, кроме погибели. Коротко говоря, ее пути — это пути радости, и они для жизни мирной[72].

КАПИТАНУ ГЕРКУЛЕСУ ВИНЕГАРУ[74]

«Борец», суббота, 26 января, 1739—1740

Dixero quid si fortu jocosius, hoc mihi juris Cum venia dabis.

Horace[73]

Дорогой сэр! Недавно вы поразили мир двумя весьма обстоятельными (чтобы не сказать — скучными) очерками, посвященными добродетели. Кто бы мог ожидать и кому под силу вынести столь благочестивые и высоконравственные речи из уст капитана Винегара?

«Quis tuleri Gracchos de seditione querentes»[75].

Было бы скорее в вашем духе принять противоположную сторону и нанести последний удар сей даме, чья нагота, кажется, так прельщала Платона. Не знаю, доставило бы ей удовольствие являться обнаженною в нашем прохладном климате, но уверен, что своих приверженцев она всегда разоблачит донага.

Милорд Бэкон, которого я почитаю мыслителем несколько более значительным, чем вы, был столь далек от искушения определить истинную добродетель (а тогда, позвольте заверить вас, ее положение было куда прочнее нынешнего), что рискнул предложить лишь ее тень. Он советовал людям носить маски тех добродетелей, что были ближе всего к их порокам: скупцу изображать бережливость, моту — щедрость, трусу — смирение, сорвиголове — доблесть и далее в том же роде.

Так рассуждает мудрый человек, который знает жизнь и как ее прожить. С такой духовной пищи человек крепнет. Это не химерическая доктрина, заморившая голодом всех своих адептов, попахивающая романтической бочкой Диогена, и недалек день, когда она истощит нас до того, что мы будем рады жить и в бочке.

Здесь я не стану нападать на первую часть вашей апологии добродетели, где вы рассуждаете о том свете. Предмет этот, надеюсь, уже вполне удовлетворительно разобрали некоторые современные вольнодумцы. Не могу, впрочем, не отметить, сколь уместно вы употребляете в этой связи слово «греза». И ежели вы имеете желание и далее грезить или же разговаривать во сне, чем, по нашему полному убеждению, вы и занимаетесь в вышеупомянутом очерке, я ни в коем случае не стану будить вас. Опьяняйтесь в свое удовольствие, добрый капитан, но не распространяйте свои опиаты в народе, ибо, ежели вы сделаете это, я всегда применю должное противоядие. Меня не напугает ваш клуб, чьей смехотворной и чудодейственной силе «credat Judoes Apella, non ego»[76].

Перехожу ко второй части вашей апологии, где весьма благопристойно утверждается, будто добродетель не только совместна с житейской выгодою, но и обязательна для нее. Тут, закусив удила, вы, благородный капитан, учите нас, сколь важную опору для честолюбия она составляет, сколь необходима она для приобретения и сохранения положения. В связи с тем, что вы не соблаговолили сообщить нам, какое положение подразумеваете, я продолжу вашу мысль, предположив, что это положение при дворе. Действительно, если мы рассмотрим нравы и поведение господ, что в настоящее время имеют счастье занимать таковое, мы, возможно, склонимся к тому, чтобы разделить ваше мнение. Тем не менее хорошо известно, что иные из сочинителей вашего направления мыслей представляли дворы почвою, на которой цветок добродетели нечасто принимается. Должен признать, что в недавнее время таких сочинителей объявилось совсем мало, и, значит, придворная почва изменилась к лучшему со времен стоиков, и теперь добродетель произрастает там успешнее, чем прежде. Но не могло ли это растение, подобно некоторым иным, вместе с почвою чуть переменить свою природу; не стала ли добродетель, обязательная для положения при дворе, добродетелью иного рода, нежели та, какую любил Платон; не существует ли некоей особенной добродетели, подходящей джентльмену, как выразился король Карл II о религии[77]; и если, по слову Горация, порок часто принимает вид добродетели, то не может ли добродетель иной раз принять вид порока? — мне трудно решить. Возможно, те или иные свойства и поступки могут быть добродетельны при дворе и порочны везде, кроме двора; мы знаем, что пролитие крови считается похвальным для солдата, ибо это его обязанность; забвение обещаний, вероломство и проч. могут, таким образом, почитаться похвальными для придворного. Наконец аргумент, который мне видится наиболее сильным: если, согласно юридической максиме, основа и глава двора не может быть не прав, то эта неспособность к неправоте, должно быть, нисходит на всех, кто принадлежит ко двору; и потому порочный человек никак не может там состоять, ибо пока он там состоит, он непорочен.

Не стану более задерживаться на этом пункте и полагаю, что сумею без труда опровергнуть вас по всем прочим пунктам. И если однажды я удостоверюсь, что двор единственное место, где добродетель процветает, если я смогу определить ее в этот приют, я со всею душою оставлю ее в тамошнем славном обществе.

Вы заявили, что наслаждение заключается в умеренности. Но, полагаю, вы согласитесь, что оно не благоволит голоду, жажде или холоду, а это, сэр, такие напасти, от которых добродетель никоим образом не оградит вас. Добродетель — это такая наличность, которую знать не знают мясник, пекарь, суконщик, портной. Если человек приходит на рынок с одною лишь добродетелью, он, боюсь, ничего иного с него и не унесет. Тех добродетельных радостей, что вы дозволяете нам с женщинами, этой монетой тоже не оплатить. Строжайший родитель не станет внимать перечню жениховских добродетелей, если тот не принес с собою доходного списка; и тому непросто будет склонить девицу бежать с ним, очаровавшись его добродетелями. Доведись Платону и прапорщику гвардейской пехоты просить руки некой дамы, философ имел бы столь же мало оснований рассчитывать на успех и в ее глазах, и в глазах ее батюшки, как если бы ему в соперники достался богатый сквайр или олдермен. Деньги должны приносить удовольствия, а добродетель едва ли принесет деньги. Весьма добродетельный человек может голодать в Вестминстер-Холле или среди честных торговцев в городе, а разбогатеют всенепременно джентльмен, с любого дела получающий вознаграждение, иной же раз от обеих сторон одного дела, и торговец, который божится, что, продавая ярд шелка за крону, терпит убытки — а затем продает его за четыре шиллинга. Богатство — это дорога не только к удовольствиям, но и к почету. Скажу больше — сами наши титулования, неотъемлемые от добродетели, подвластны богатству. Кто слывет в городе хорошим человеком? — богач. А дурным? — конечно, бедняк. Не добудет ли богатство, даже при дворе, человеку титул, и не доставит ли титул почет ему и его наследникам? Счастье человеческое, безусловно, зависит от богатства, а богатство не добывается добродетелью. Как оно добывается, я расскажу в другом послании. Вы можете напечатать мои соображения сами; если вы этого не сделаете, я продолжу наш спор в каком-нибудь еще издании; и мне известно одно, весьма соответствующее моему замыслу; ведь если то или иное издание не прекращает потворствовать разврату, оно не замедлит объявить войну добродетели.

Остаюсь и проч.

КАПИТАНУ ГЕРКУЛЕСУ ВИНЕГАРУ

«Борец», четверг, 29 января, 1739–1740

Aude aliquid brevibus Gyaris et carcere dignum,

Si vis esse aliquis.

Juvenal[78]

Сэр, полагая, что в своем предыдущем послании я должным образом опроверг все ваши доводы в защиту добродетели, в то же время доказав совершенную ее несовместность с нашею житейскою выгодою, настоящим отправляю вам, как обещал, некоторые наставления, следуя которым, можно достичь той вершины величия и почета в свете, что вы превратно сочли достижимой на путях добродетели.

Первое качество, коим необходимо обладать всякому, подающему надежды на успех в этой области, есть искусство лжи. Слово это касательно нашей выгоды — как оно стало зазорным, не стану разбирать — подразумевает лесть и клевету, выгораживание себя и оговаривание прочих.

В свое время было высказано, что лжец-де обязан обладать хорошей памятью[79]. Считаю, это поистине счастливый дар, но если он не врожденный, то обрести его нелегко. Поразмыслив, я рекомендую превосходный труд под названием «Memoria Technica»[80] и прочие, какие отыщутся, книги того же свойства.

Прежде всего ложь никогда не должна быть невероятною; иные лжецы, на которых вроде бы вполне можно было положиться, выводились на чистую воду и уничтожались одним верным ударом. В этом деле я наблюдал более неудач от чрезмерного рвения, нежели от обратной крайности; ибо в этом деле, как нигде еще, не следует перебарщивать, если намереваешься извлечь из лжи какую-либо пользу. Есть личности столь знаменитые в этом искусстве, что им стоит лишь заикнуться о той или иной истории, как она лишается всякого правдоподобия. Похвала из их уст лишь бесчестит. Всегда будет правильно учитывать мнение общества, и человек в здравом уме не подвергнет сомнению доблесть и достоинство Ар — ла, проницательность Че — да или учтивость До — на[81]. Оболгать подобное, поелику возможно, не следует и пытаться. Но это касается только лжи порочащей; ежели вам приведется лгать в похвалу, не ставьте себе никаких преград.

Неправдой, правдой — все равно,

Стать белым черное должно[82].

Тут одобрение общества не имеет для вас никакого значения; ваш покровитель признает себя, и этого довольно. Не жалейте красок, выписывая его честь, благообразие и все мыслимые добродетели, и задумывайтесь не над тем, каков он на самом деле, но над тем, каким он должен быть или каким прослывет. Украсьте его этими совершенствами — и вам наверняка будет сопутствовать успех.

Но сколь бы мало ни страшился лжец чужих опровержений, он должен всегда быть начеку, чтобы не опровергнуть себя самому. Крутясь между хулой и похвалой, он должен, умерив свою злокозненность, проведать истинное положение дел, коему он всегда и непременно заклятый враг. И если это ему на руку и прошло достаточно времени (не менее трех месяцев), он может обвинить человека в пороках, которых у того нет и кого он прежде наделил добродетелями, которые также отсутствовали. Но тут надо быть очень осторожным.

В распространении ложных вестей, главным образом клеветы, следует продуманно выбрать место действия. Так, находясь в Лондоне, можно без опаски сообщить о чем угодно, случившемся где-нибудь в сотне миль от города. Если же ограничить себя нашим городом, то следует, по меньшей мере, разыграть действие в одной его части, а сообщить о нем — в другой.

Четвертый и последний наказ, который я здесь приведу: никогда не оглашайте ложь в присутствии того, кому известно, что это неправда. Сказанное не произведет никакого действия, а лжец, возможное дело, наживет себе неприятности.

Второе свойство, снаряжающее человека для продвижения по службе, есть бесстыдство, кто-то, впрочем, числит его первым. Свойство это, хотя бы в какой-то степени, должно быть присуще человеку от рождения, но, поскольку многие имеют несчастье появиться на свет, имея в себе лишь весьма скромную его долю, я сообщу, какие меры было бы в высшей степени уместно принять, дабы его приобрести.

Прежде всего, поскольку соседские народы известны своим совершенством в нем — не стану утверждать, насколько это справедливо, — не будет ошибкою, если ребенка вскормит няня-ирландка, после чего можно заведенным порядком передать его воспитателю-французу. В возрасте двенадцати лет, не позже, пусть его отдадут какому-нибудь адвокату, а лучше стряпчему. В силу того что образование он должен получать в нашем городе, пусть все свободное время он проводит в театре, особенно когда там дают что-нибудь совершенно непотребное; еще лучше, если он будет иметь возможность наведываться за кулисы и общаться с актрисами, большими искусницами в бесстыдстве. По воскресеньям он должен постоянно бывать в молельне. После двух лет у адвоката хорошо бы сделать его придворным пажом или прапорщиком гвардейской пехоты; там он, как прежде, сможет развиваться в театре и молельне. Было бы правильно посещать французские классы, и нелишне в дни судебных сессий заглянуть разок-другой в Вестминстер-Холл. Особенно следует озаботиться тем, чтобы он удержался от всякого рода занятий, побуждающих к скромности. Всезнайки более других не уверены в себе. Единственные образовательные заведения, которые он должен посещать, это французская школа (я уже ее упомянул), школа танцев и прославленное заведение мистера Джеймса Фигга, где он сведет знакомство с самым лучшим и самым подходящим обществом. Я убежден, что, если эти правила будут строго соблюдаться, мы встретим немного неудач на пути к тому совершенству, необходимость в котором для нашего продвижения не нуждается в разъяснении. С этим человек не пропадет, а без него не преуспеет. Прав был Гудибрас:

Довольно лишь не знать стыда —

Вам всякий путь открыт тогда.

Сколь многие, мы знаем, делались важными в мире людьми благодаря одному этому дару!

Но можно быть до крайности бесстыдным, бесстыдным до неприличия. Когда человек убеждается в том, что он целиком превзошел сию науку, то есть совершенно подавил всякий стыд, он может уверенно пользоваться личиной скромности; истинный и счастливый бесстыдник тот, кто таковым не кажется. Бесстыдный человек, равно как и лжец, преуспеет только под личинами соответственно правды и скромности. Иногда требуется сбросить маску, но в таком случае нужно быть очень осторожным с тем, кого обхамили. Если бесстыдник ограничится тем, что прилюдно смутит юную скромницу, уверенный, что при ней нет никого, кто мог бы вступиться за нее, или высмеет не знающего себе цены истинно достойного человека; или непрошеный полезет в общество людей бесконечно выше его, или будет отпираться от своих пресловутых плутней, или попытается, как говорится, представить их в выгодном свете — такое, я полагаю, ему еще можно спустить; но ему никак нельзя напасть не на того — и даже не на ту. Мне известно, как забывший всякий стыд безобразник был пристыжен остроумным ответом прелестной дамы, которую он попытался смутить; и как с ним же весьма сурово обошелся мужчина, на ком он испытал этот свой талант. Коротко говоря, бесстыдство это конь: если отпустить поводья, он понесет, не разбирая дороги; но, чувствуя умелую и твердую руку, он непременно вынесет вас на вершину ваших вожделений.

Третье, что образует нашего деятеля, это неблагодарность. Ничто не должно его держать, кроме собственной выгоды, ради которой он во всякое время готов пожертвовать лагерем или другом. Он должен представлять весь мир шайкою злоумышленников, а всякое наложенное на него обязательство — как преследующее выгоду того, кто его налагал, и менее всего учитывающее его выгоду; и если обязательство предстает в таком виде, что никакого злодейства за ним не усматривается, он должен видеть в обязателе простака, расценивать то, что он налагает такое обязательство, как слабость, и презирать, а не уважать, его за это. Человек должен иметь в себе зародыши всего этого, и взращивать их в житейском общении. Есть такие молочные люди, как определяет их леди Макбет у Шекспира, кого будет нелегко привести к пределу совершенства[83]; таких я не признаю, они решительно ни на что не годятся — разве что пойти в ваши ученики.

Утвердившись во всех трех свойствах — в лживости, бесстыдстве и неблагодарности, — человек едва ли, я уверен, возжелает прочих отличий для продвижения и величия. Что до храбрости, благодаря которой кто-то, может, и преуспел, не имея иных добродетелей, то она сопряжена с трудностями и неудобствами и потому лучше обойтись без нее; пускай он крепко держится моих предписаний, и я не ожидаю ничего иного, как того, что вскоре он с презрением взглянет на тех, кто пестует романтические бредни, предложенные вами.

Остаюсь, сэр, Вашим и проч.

О ЮМОРЕ, ГЛУПОСТИ И КАК ЭТО СВЯЗАНО С ВОСПИТАНИЕМ

«Ковент-Гарденский журнал», № 55, суббота, 18 июля 1752

Juvat integros accedere fontes, Atque haurire.

Lucrecius[84]

Было отмечено, что проявления юмора изобилуют на нашем острове в большей мере, нежели в любой другой стране, и считается, что это следствие того чистого и совершенного состояния свободы, которою мы располагаем несравнимо в большей степени, нежели все прочие страны.

Мнение это, я знаю, повсеместно утверждено, и тем не менее я склонен усомниться в его истинности, если не вывести значение слова «свобода» за те пределы, что, по моему мнению, ему покуда определены, и не включить сюда не только свободу от всех ограничений, налагаемых общественными законами, но также и от всех тех правил поведения, кои в целом именуются «хорошим воспитанием». Эти законы, пусть и неписаные, вероятно, лучше усвояются, и пусть они не насаждаются насильственно, но охотнее исполняются в той среде, где они приняты, чем любые законы, внесенные в книги или внедренные произволом властей.

Полная свобода от этих законов, если я не слишком заблуждаюсь, есть совершенно необходимое условие для истинного проявления юмора, и посему его не приходится ждать от людей, следующих правилам хорошего воспитания.

В самом деле, хорошее воспитание есть немногим большее, чем искусство выкорчевывать те семена юмора, что природа изначально посеяла в наши умы.

Дабы показать это, нужно только разобраться с понятиями, в чем я не вижу большой трудности, озадачившей прочих сочинителей. Иные высказывались о слове «юмор» так, словно оно содержало в себе некую тайну, не могущую быть раскрытою, и ни один, насколько мне известно, не озаботился внятно разъяснить, что он такое, хотя я почти не сомневаюсь в том, что это было должным образом сделано Аристотелем в его труде о комедии, к несчастью не сохранившемся.

Но удивительнее всего то, что мы находим достаточно толкований его у сочинителей, в то же время признающих, будто не знают, что это такое. У мистера Конгрива в письме к мистеру Деннису читаем: «Определить, что такое юмор, так же трудно, как установить, что такое остроумие»; и через несколько строк он говорит: «Существует большая разница между комедией, где очень много реплик юмористичны, как выражаются в публике, и комедией, где имеются персонажи, обладающие юмором и весьма отличающиеся друг от друга по характеру этого свойства, порождаемого различием в их внешности, темпераменте и устремлениях. Я считаю, что под юмором следует понимать некую особую и в каждом данном случае неизбежную манеру вести себя и говорить что-либо, свойственную какому-либо одному человеку, естественно присущую ему и отличающую его поведение и речь от поведения и речи других людей. Юмор так же соотносится с нами и со всем, что от нас исходит, как акциденции соотносятся с сущностью, — это своего рода цвет, запах, вкус, которыми пропитаны мы и все, что мы делаем и говорим. Хотя деяния наши столь многочисленны и многообразны, все они — ветви одного дерева и по природе своей имеют единый характер» и т. д.

Если мой читатель еще сомневается в том, что это и есть правильное определение юмора, то пусть он сопоставит его с теми образцами юмористических характеров, что были даны нам величайшими мастерами и повсеместно признаны таковыми, и, возможно, он будет убежден.

Бен Джонсон, посетовав на неправильное употребление этого слова, продолжает:

Суть юмора мы так определяем:

Имеет свойства воздуха, воды,

В себе несет их оба свойства:

Текучесть, влажность, можно для примера

Воды пролить — и лужа станет, растечется:

И так же воздух, в рог иль в трубку вдутый,

Летит наружу, оставляя по себе

Росы подобье; из чего нам ясно,

Что все текучее и влажное — все то,

Что в рамках не способно удержаться,

Есть юмор. Так и в теле человека

Желчь желтая и черная, кровь, слизь —

Все это без конца перетекает

В единственное место, без заминок,

И называется гуморами. И вот

Метафорически мы можем привести

Все это к целостному положенью;

Так, если состояние особое

Овладевает человеком и влечет

Все впечатления его, все чувства, силы,

В едином их перемешав потоке,

То это совершенно точно — юмор.

Вот шулер нацепил перо цветное,

На шляпе лента иль в три слоя брыжи,

Шнурки длиною в ярд, иль на французских

Подвязках видим вдруг швейцарский узел —

Не юмор ли? Что может быть смешней?

Это отрывок из первого действия пьесы «Всяк наперекосяк», и я не сомневаюсь, что иным читателям покажется, будто сочинитель был не в своем уме, когда писал эти строки; другие же, безусловно, высмотрят сквозь сор блеск драгоценнейшего металла. На самом деле его изречение, если освободить его от туго зашнурованного корсажа, означает вот что: раз слово «юмор» заключает в себе представления о влажности и текучести, оно было применено к известным влажным и текучим свойствам тела, а затем метафорически — к своеобразным свойствам разума, которые, возобладав, перетекают, подобно главенствующим гуморам тела, все в одно место, и как последние достоверно поглощают и усвояют все телесные соки и силы, так первые не менее определенно завладевают свойствами, склонностями и силами разума и как бы поставляют их себе на службу, целиком и полностью подчиняют себе[85].

Перед нами еще одно вполне подходящее определение юмора, который и в самом деле — не более чем сильная наклонность или расположенность разума к чему-то одному, особенному. Перечислить эти наклонности было бы, по замечанию господина Конгрива, задачею столь же беспредельною, как и подвести итог человеческим мнениям; более того, справедливо говорит он, слова quot homines tot sententiae могут быть с большим основанием отнесены к их проявлениям юмора, нежели к их мнениям[86].

До сих пор не было упомянуто смехотворное, идея которого, хотя и не основополагающая для юмора, всегда присутствует в нашем о нем представлении. Смехотворное подстраивается к нему двумя путями — либо манерою, либо энергией своего проявления.

В любом из этих случаев наилучшая и достойнейшая склонность человеческого разума может предстать смехотворной. Чрезмерность, говорит Гораций, даже на пути добродетели доведет мудрого и доброго мужа до безрассудства и порока. Так же отдаст она его и во власть смехотворного; ибо оказаться в ней, говорит благоразумный аббат Бельгард, очертя голову может с легкостью человек превосходного ума и самых похвальных правил[87]. Набожность, любовь к отечеству, преданность, родительская любовь и проч. — все они пополнили сцену юмористическими персонажами.

Похожим образом, напрягаясь через силу, юмор становится смехотворным. Главным образом так трагический юмор различается с комическим; честолюбие ужасает нас в «Макбете» — и заставляет смеяться над пьяными моряками в «Буре»; алчность приводит к чудовищным последствиям в «Роковом любопытстве» Лилло — и в «Скупом» Мольера; ревность создает Отелло — и подозрительного мужа. Никакая страсть и никакой юмор сами по себе не бывают только трагическими или комическими. Нерон был способен обратить тщеславие в предмет ужасного; а Домициан, по меньшей мере однажды, сделал жестокость смехотворной.

Поскольку эти трагические проявления никак не вяжутся с нашим представлением о юморе, я отважусь сделать незначительное добавление к мнениям двух упомянутых мною великих мастеров, и полагаю, что мое определение юмора изрядно совпадет с общим представлением. Под юмором, полагаю я, обычно разумеется сильнейшее влечение разума в некоем одном направлении, вследствие чего человек смехотворным образом выделяется среди прочих.

Если есть какая-то истина в том, что я сейчас высказал, то яснее ясного следует вывод об очевидной несовместности юмора и хорошего воспитания. Последнее есть искусство вести себя сообразно с некими общими и повсеместно утвержденными правилами, и если эти правила будут всюду исполняться, то целый мир, по крайней мере с внешней стороны, предстанет одним-единственным человеком (взгляните хотя бы на наших придворных).

Сейчас у меня нет возможности назвать, даже если бы я мог, все правила хорошего поведения; приведу лишь одно, стоящее их всех. Это правило из чистейшего золота, оно не что иное, как правило поступать с другими так, как вам хотелось бы, чтобы они поступали с вами[88].

В отступлении от этого правила, как я надеюсь доказать в следующий раз, главным образом и состоит то, что мы зовем юмором. В то же время, я думаю, мне удастся показать, что именно этому отступлению мы обязаны той нашей характерностью, что упомянута в начале этой публикации, и еще назову причины, почему наша нация смогла столь заслуженно отличиться перед прочими.

О ЮМОРЕ, ГЛУПОСТИ И КАК ЭТО СВЯЗАНО С ВОСПИТАНИЕМ-2

«Ковент-Гарденский журнал», № 56, суббота, 25 июля 1752

Hoc fonte derivata.

Horace[89]

В заключение предыдущего моего письма я заявил, что итог хорошего воспитания есть не что иное, как то исчерпывающее и благородное правило, к коему, по словам высочайшего авторитета, сводится вся религия и вся нравственность.

Тут, однако, моим читателям будет отрадно приметить, что, так как хорошее воспитание выражается в поведении, только им мы сейчас ограничимся. Посему, быть может, мы будем лучше поняты, ежели переменим слово и прочтем так: Ведите себя с другими так, как вам хотелось бы, чтобы они вели себя с вами.

Это всенепременно обяжет нас обходиться с человечеством крайне любезно и почтительно, ничего не желая более того, чтобы оно так же обходилось с нами. Это весьма успешно обуздает потворство тем буйным и беспорядочным страстям, которые, как мы тщились показать, суть истинные семена юмора, зароненные в сознание человека; росту которых хорошее воспитание надежно воспрепятствует или, по меньшей мере, так затмит и потеснит их, что они не посмеют показаться. Честолюбие, скупость, гордыня, тщеславие, гневливость, склонность к распутству и чревоугодию — все это уничтожится в хорошо воспитанном человеке; или, если Природа иной раз и выглянет наружу, она скроется через мгновение и уже не решится показаться на посмешище.

Юмор же происходит от вовсе противоположного поведения: мы бросаем поводья на шею нашей излюбленной страсти и отпускаем ее на волю. Остроумный аббат, я цитировал его прошлый раз, превосходно показывает это на образцах дурного воспитания, кои он приводит в виде первого явления Смехотворного. «Дурное воспитание (l’impolitesse), — говорит он, — есть не единый порок, но следствие многих пороков. Иной раз это вызывающее незнание приличий или глупая леность, не дозволяющие нам дать другим то, что им положено. Это строптивое злонравие, побуждающее нас перечить склонностям тех, с кем мы общаемся. Это последствие бессмысленного самолюбия, не дающего уступить ни единому человеку; плод спесивого и затейливого юмора, назначившего себя превыше всех правил приличия; или, наконец, оно порождается меланхолическим складом ума, который ублажает себя (qui trouve du ragout) грубым и заносчивым поведением».

Показав, как мне кажется, очень ясно, что хорошее воспитание есть и должно быть настоящим проклятием для Смехотворного, то бишь для всех юмористических проявлений, будет, наверное, не слишком трудной задачей обнаружить, почему эта характерная черта была исключительным образом причтена этой нации.

Для этого я приведу всего две причины, ибо они видятся мне всецело достаточными и сообразными моему намерению.

Первая причина есть столь распространенная в этом королевстве манера не давать никакого образования юношеству обоих полов; я говорю лишь «распространенная», ибо она не без изъятий.

Куда более многочисленная часть знатных юношей возвращается из школы пятнадцати или шестнадцати лет, весьма немногим мудрее и вовсе не лучше оттого, что были отправлены туда. Кто-то возвращается в родные места, в отцовские поместья, где бега, петушиные бои, охота и прочие сельские забавы наряду с курением, выпивкой и вечеринками делаются их обычным времяпрепровождением и составляют все дело и радость их будущей жизни. Другие сбегают в город, к развлечениям, модам, безумствам и порокам, чему они немедля приобщаются. Кто-то и завершает образование в этих «академиях», тогда как других их более разумные родители посылают за границу, дабы те прибавили знание развлечений, мод, безумств и пороков всей Европы к знанию отечественных.

Итак, нам должно выявить главных, основных персонажей юмора, каковые суть шут и фат, и оба едва ли не до бесконечности многообразны в соответствии с различными страстями и естественными наклонностями каждой отдельной особы; и соответственно с их положением. К примеру, различие огромно в зависимости от того, принадлежит ли сельский помещик к вигам или тори; предпочитает ли он женщин, выпивку или собак; и доведется ли городскому щеголю служить своей стране в качестве государственного мужа, придворного, солдата, моряка или, возможно, церковника (ибо набором из этой «академии» пополняются все эти должности); или, в последнюю очередь, удовольствуется ли его самолюбие наименованием «щеголя».

Иным из наших юношей, впрочем, суждено продолжить обучение; эти не только принуждены к более длительному труду в школе, но посылаются потом в университет. Там, если захотят, они могут продолжать читать книги; а захотят (как большая их часть и поступает) — могут бросить это занятие и последовать примеру своих старших братьев, что городских, что сельских.

Это предмет, к которому я подступлюсь с большим разбором, ибо я определенно придерживаюсь того мнения, что университетское образование относится к лучшему из того, что мы имеем; потому как там, по меньшей мере, юношеским наклонностям кладутся известные пределы. Охотник, игрок и пьяница не смогут дать своей блажи такую волю, как если бы они находились дома, лишенные всякого общественного надзора; и наш щеголь, расположенный к городским увеселениям, не найдет ни игорных домов, ни театров, ни половины таверн и веселых домов, каковые им предоставит Ковент-Гарден.

Но при этом — надеюсь, никого не оскорбляя, — скажу, что пока что среди колледжей в университетах нет ни одного, где бы обучали науке хорошего воспитания; где бы читались лекции, подобные блистательным урокам Смехотворного, которые я поминал выше и настоятельно рекомендую моим юным читателям. Потому-то ученые профессора и являют собою отменные образчики юмора, а невежество докторов, правоведов и священников, сколь бы имениты и почитаемы они ни были, поставляют славные истории на потеху тесного круга, а то и всего общества.

Теперь я подхожу к прекрасной половине творения; о ней едва ли, по моему убеждению, можно сказать, что она (в основном) имеет какое бы то ни было образование (в том смысле, в котором я здесь пользуюсь этим словом).

В отношении другой половины моего сельского сквайра, то есть сельской помещицы, я предполагаю, что за вычетом учителя танцев и, может быть, умения кое-как читать и писать, существует весьма малое различие между образованием дочери сквайра и его доярки, которая, вернее всего, является ее ближайшей подругой; более того, малое это различие, я опасаюсь, будет не в пользу первой, которую постоянные славословия ее красоте и богатству делают самым тщеславным и заносчивым созданием на свете и которой в то же время с таким усердием внушаются принципы застенчивости и робости, что та начинает стыдиться и бояться сама не знает чего.

Если каким-то образом это несчастное существо впоследствии оказывается, так скажем, в миру, каким смешным должно быть ее поведение! Если на нее посмотрит мужчина, она смущается; а если он заговорит с нею, она пугается до безумия. Она ведет себя, коротко говоря, так, словно полагает весь другой пол вовлеченным в заговор с целью обладания ее персоною и ее состоянием.

По правде говоря, эта бедная девушка, какой бы она ни виделась особам ее собственного пола, в особенности если она хороша собою, составляет скорее предмет сострадания, нежели насмешки; но что мы скажем, когда время, или замужество, истребит застенчивость и страх и когда невежество, несуразность и неотесанность украсятся вычурностью той же меры — пусть и иного, быть может, вида, — что бытует при дворе? Вот обильный источник того смешного, что мы находим в натуре сельской помещицы.

Все это, я полагаю, будет с готовностью допущено; но отрицать хорошее воспитание у городской дамы может оказаться небезопасным. Учители чтения, письма и танцев, и преподаватели французского и итальянского языков, и учители музыки, а с недавних пор учители игры в вист сообща образуют этот характер. Отсутствует, боюсь, единственно учитель хороших манер. И каковы же последствия? Не только застенчивость и страх делаются совершенно покорены, но заодно пропадают и скромность с благоразумием. Столь далекая от того, чтобы бегать от мужчин, она бегает за ними; и вместо того чтобы залиться краскою, когда благопристойный мужчина глядит на нее или заговаривает с нею, она оказывается в силах, безо всякого волнения, взглянуть в глаза нахалу и иной раз произнести нечто могущее, если он не слишком нахален, вогнать в краску его самого. Таковы приятные составляющие, из которых складывается гумор решительной городской дамы.

Я не могу расстаться с этою частью моего предмета, с которой я был вынужден обращаться чуть более свободно, чем бы мне хотелось: с прекраснейшей частью творения, — не оборонив свою собственную репутацию хорошо воспитанного человека указанием на то, что эта последняя крайность чрезвычайно редка; и что всякая моя читательница или уже являет, или может, когда ей угодно, явить собою образец противоположного поведения.

Вторая важная причина изобилия юмора в этом народе видится мне в том, что торговля каждодневно возводит в звание джентри великое число людей, не получивших вовсе никакого образования; или, выражаясь не столь резко, не состоявших ни в каком обучении, приличном этому званию. Но я столь подробно остановился на первом основании, что уже не имею возможности порицать еще и это; не имею я и настоящей надобности — ибо большая часть читателей, опираясь на сделанные мною намеки, без труда вообразит себе множество юмористических персонажей, коими эдак наполнилось общество. Я закончу пожеланием, чтобы этот превосходный источник юмора по-прежнему оставался при нас, ибо пусть он и может сделать нас несколько смешными, он, безусловно, сделает нас и предметом зависти для всей Европы[90].

ПУТЕШЕСТВИЕ В ЗАГРОБНЫЙ МИР И ПРОЧЕЕ

ВВЕДЕНИЕ

То ли рассказанное на следующих страницах было грезами, или видением, некоего весьма набожного и праведного мужа; то ли эти страницы были впрямь написаны на том свете и переправлены к нам, по мнению многих (на мой взгляд, чересчур приверженных суеверию); то ли, наконец, как полагает решительное большинство, они творение образцового обитателя нового Вифлеема[91], — все это не суть важно, да и трудно сказать наверняка. Читателю будет довольно узнать, при каких обстоятельствах они попали в мои руки.

Мистер Роберт Пауни, торговец писчими принадлежностями, что держит лавку напротив Кэтрин-стрит на Стрэнде[92], человек честный и самых строгих правил, из прочих своих замечательных товаров особенно прославившийся перьями, чему я первейший свидетель, ибо благодаря их особенным качествам мои рукописи более или менее удобочитаемы, — этот, повторяю, джентльмен как-то снабдил меня связкой перьев, с превеликим тщанием и осторожностью обернув их в большой лист бумаги, исписанный, мне показалось, очень корявой рукой. А меня всегда тянет прочесть неразборчивую запись — отчасти, видимо, из благодарной памяти к милому почерку, или потчерку (по-разному пишут это слово), каким писала мне в юности прелестная часть человечества, неизменно мне дорогая, отчасти же из-за того расположения духа, при каком предполагаешь огромную ценность в выцветших письменах, в побитых бюстах и потемневших картинах, непонятно на что еще годных. Поэтому я с примерным усердием приник к этому листу бумаги, но уже через день признался себе, что ничего в нем не понимаю. Поспешив к мистеру Пауни, я с порога спросил, не осталось ли у него еще листов из этой рукописи. Он выдал мне около сотни страниц, сказав, что больше у него не сохранилось, хотя поначалу рукопись была толщиной с фолиант, и что квартировавший у него джентльмен оставил ее на чердаке в расплату за девять месяцев проживания. Далее он сказал, что навязывал ее (это его слова) решительно всем издателям, но те отказались впутываться: кто якобы ничего не разобрал, кто будто бы ничего не понял. Одни усмотрели в ней атеизм, другие — поклеп на правительство, и на том или ином основании все отказались ее печатать. Рукопись видели также в К*** Обществе[93], но там, покачав головами, сказали, что в ней нет ничего, достаточно для них удивительного. Тогда, узнав, что квартирант уехал в Вест-Индию, и не видя от рукописи никакого проку, он, мистер Пауни, и решил пустить ее на обертку. Все, что осталось, сказал он, в моем распоряжении, и он сожалеет об утраченных страницах, раз мне это интересно.

Мне не терпелось узнать, сколько он просит за рукопись, но он удовлетворился уплатой по старому счету: этих денег, сказал он, хватит за глаза.

Я незамедлительно отправил рукопись своему другу, пастору Абрааму Адамсу[94], тот долго вникал в нее и вернул с таким заключением: книга серьезнее, чем кажется поначалу; автор обнаруживает некоторое знакомство с сочинениями Платона, но следовало бы иногда цитировать его на полях, «дабы я убедился, — сказал пастор, — что он читал его в подлиннике, а то нынче, — добавил он, — все козыряют знанием греческих авторов, хотя читали их в переводах и сами не способны проспрягать глагол на ‘mi’»[95].

Что касается моего отношения к этой истории, то я нахожу у автора философский склад ума, кое-какое знание жизни и более или менее здравое суждение о ней. Конечно, кто побойчее и поудачливее — тем удобнее думать, что жизнь благодетельствует людям более основательно и что в целом она серьезнее, чем это представлено здесь; не вдаваясь сейчас в спор, скажу только, что мудрых и славных людей, держащихся тех же мыслей, что наш автор, достаточно много, чтобы успокоить его совесть; да и с чего ей быть неспокойной, если он на каждом шагу выводит такую мораль: самое высокое и самое правильное счастье, какое только возможно в этом мире, берет свое начало в великодушии и добродетели; и эту бесспорную истину, заключающую в себе благородную деятельную силу, надобно утверждать в людских сердцах без устали и послабления.

Книга первая

ГЛАВА I

Автор умирает, затем встречает Меркурия, который провожает его до кареты, отправляющейся на тот свет

Первого декабря 1741 года[96] у себя на квартире в Чипсайде я расстался с жизнью. Некоторое время мне полагалось выждать в мертвом теле, не оживет ли оно ненароком: таково, во избежание могущих быть неприятностей, предписание непреложного смертного закона. По прошествии положенного срока (он истекает, когда тело совсем застыло) я зашевелился; однако выбраться оказалось непросто, поскольку рот, или вход, был закрыт, и тут я выйти никак не мог, и окна, в просторечии называемые глазами, сиделка прищипнула так плотно, что отворить их не представлялось возможным. Углядев наконец слабый лучик света под самым куполом дома (так я назову тело, в котором был заключен), я поднялся вверх, потом плавно спустился, похоже, в дымоход и вышел вон через ноздри.

Никакой узник, выпущенный из долгого заточения, не обонял аромат свободы острее меня, освобожденного из темницы, где я удерживался около сорока лет[97], и, наверное, с теми же чувствами, что и он, обратил я глаза[98] на прошедшее.

Друзья и близкие ушли из комнаты, и снизу доносилась их перебранка из-за моего завещания; наверху оставалась только какая-то старуха — видно, караулила тело. Она крепко спала, и из ее благоухания явствовало, что виной этому добрый глоток джина. Не прельстившись ее обществом, я выпрыгнул в окно, благо оно было открыто, и тут с огромным изумлением обнаружил, что не способен летать, каковую особенность я, еще обитая в теле, полагал присущей духам; впрочем, я мягко опустился на землю, не причинив себе вреда, и, хотя летать мне было не суждено (вероятно, из-за отсутствия оперения и крыльев), я мог совершать такие фантастические прыжки, что получалось не хуже полета.

Я не далеко упрыгал, когда мне предстал высокий молодой джентльмен в шелковом камзоле, с крылышком на левой щиколотке, с венком на голове и жезлом в правой руке[99]. Мне показалось, что я видел его прежде, но он не дал мне времени вспомнить, спросив, когда я опочил. Я сказал, что только что вышел наружу. — Вам ни к чему мешкать, — сказал он, — ведь вас не убили, только убитым приходится слоняться тут некоторое время, а раз вы умерли своей смертью, вы должны немедленно отправляться на тот свет. — Я спросил дорогу. — Извольте, — воскликнул джентльмен, — я провожу вас до гостиницы, откуда отправляется карета. Я провожатый. Возможно, мое имя ничего не скажет вам: я — Меркурий[100]. — Вот оно что, — сказал я. — Значит, я видел вас на сцене. — Улыбнувшись на эти слова и не дав разгадки моему недоумению, он устремился вперед, велев мне прыгать следом. Я повиновался и скоро увидел, что мы на Уорик-Лейн; здесь Меркурий остановился, показал мне дом, где нужно справиться о карете, и, пожелав доброго пути, ушел собирать новоприбывших.

Я поспел к самому отправлению, причем не потребовалось ни о чем справляться: со мной разобрались, едва я появился на пороге; лошади готовы, сказал кучер, но нет свободного места; и хотя пассажиров было числом шесть, они согласились ради меня потесниться. Поблагодарив, я без лишних церемоний сел в карету. Мы тут же тронулись в путь, нас было семеро: когда женщины без кринолинов, три женщины равняются двум мужчинам. Возможно, читатель, ты не прочь узнать поподробнее о нашем выезде, поскольку при жизни ты вряд ли увидишь что-нибудь подобное. Карету сладил знаменитый игрушечный мастер, великий знаток по части нематериальной субстанции, из которой и была сделана карета[101]. Работа была настолько тонкая, что карета была невидима для живых глаз. Призрачными, под стать пассажирам, были лошади, запряженные в этот необычный экипаж. Всю упряжку, как выяснилось, заездил до смерти какой-то станционный смотритель; и кучер, этот жалкий комок нематериальной субстанции, при жизни удостоившийся возить Великого Петра, или Петра Великого[102], — он тоже пал от голода духовного и телесного.

Таков был экипаж, в котором я отбыл, и если у кого нет желания сопутствовать мне, то пусть они тут и останутся; а желающие благоволят перейти к следующим главам, где путешествие наше продолжается.

ГЛАВА II,

в которой автор опровергает некоторые расхожие мнения о духах, а затем пассажиры излагают обстоятельства своей смерти

Распространено мнение, что духи, подобно совам, видят в темноте, более того: только в темноте и сами становятся видимы. По этой причине многие даже здравомыслящие люди из страха перед такими гостями оставляют на ночь зажженную свечу, дабы те не были видны. Обратно этому мистер Локк решительно утверждал, что и при свете дня дух так же ясно виден, как в самую темную ночь.

Из гостиницы мы выехали в кромешной темноте и точно так же не видели ни зги, как если бы смотрели живыми очами. Хотя мы ехали долго, языки не развязывались — иные попутчики крепко спали[103]; мне же не спалось, и поскольку дух напротив меня также бодрствовал, я попытался начать разговор, посетовав: — Как темно! — И холодно до невозможности, — откликнулся тот, — хотя, слава богу, я этого не чувствую за неимением тела. Иначе беда — выскочить на этакий морозец прямо из печи, а ведь я с пылу с жару сюда явился. — Какой же смертью вы умерли, сэр? — спросил я. — Меня убили, сэр, — ответил джентльмен. — Отчего же, — спросил я, — вы не рыщете кругом и не строите козни своему убийце? — Какое там! — отозвался он. — Мне не позволено: меня убили на законном основании. Врач влил в меня огонь своими микстурами, и я сгорел в жару, которым они, изволите видеть, выжигают оспу.

При этом слове один из духов встрепенулся: — Оспа! Господи помилуй! Надеюсь, тут никого нет с оспой? Я всю жизнь от нее берегся, и пока Бог миловал. — Все, кто не спал, расхохотались над его страхами, и джентльмен опамятовался и, смущаясь и даже с краской на лице, повинился: — Мне приснилось, что я живой. — Сэр, — сказал я, — вы, верно, умерли от этой болезни, что и теперь боитесь ее. — Вовсе нет, сэр, — ответил он, — я сроду ей не болел, но она так долго держала меня в страхе, что сразу от него и не избавишься. Поверите ли, сэр, я тридцать лет не выбирался в Лондон, боясь схватить оспу, и только совершенно неотложное дело погнало меня туда пять дней назад. И так велик был мой страх перед этой болезнью, что на другой день я не пошел ужинать к приятелю, у которого несколько месяцев назад жена переболела оспой, а сам в тот же вечер объелся мидий, из-за чего и попал в вашу компанию.

— Готов поспорить, — воскликнул его призрачный сосед, — что никто из вас не угадает мой недуг. — Я попросил оказать нам любезность и назвать его, раз он такой редкий. — Еще бы, сэр, — сказал он, — меня погубила честь. — Честь! — поразился я. — Именно так, сэр, — ответил этот дух. — Я был убит на дуэли.

— А мне, — сказала дух-прелестница, — еще летом сделали прививку, и так удачно все обошлось — только чуть рябинки на лице. Я безумно радовалась, что теперь можно всласть отведать столичных развлечений, а прожила в городе всего ничего: простыла после танцев и прошлой ночью умерла от жестокой лихорадки.

Немного помолчав со всеми (между тем совсем рассвело) прелестница поинтересовалась у соседки, чему мы обязаны счастьем видеть ее среди нас. — Скорее всего, чахотке, — ответила та, хотя оба ее врача ни до чего не договорились: она покинула тело в самый разгар их яростного спора. — А вы, мадам, — отнеслась прелестница к другой своей товарке, — каким образом вы покинули тот свет? — Женщина-дух, скривив рот, отвечала, что она поражена, насколько бесцеремонны некоторые люди; что, возможно, кто-то что-то слышал о ее смерти, только это неверные сведения; и что от чего бы она ни умерла, она с радостью оставила мир, в котором ее ничто не держало и где все глупость и неприличие, в особенности у женской половины, за чью распущенность она никогда не переставала краснеть.

Поняв, что совершила оплошность, прелестница воздержалась от дальнейших расспросов. Она была само добродушие и мягкость, при коих качествах ее пол поистине прекрасен: ласковость более всего пристала ему. Ее облик излучал ту радость, доброту и простодушие, что образуют светозарную красоту Серафины[104], чье лицезрение повергает в трепет и вместе наполняет восторженным обожанием. Не будь того разговора об оспе, я бы подумал, что сама Серафина почтила нас своим присутствием. И все подкрепило бы эту догадку — и здравомыслие ее замечаний, и душевная тонкость, и приятное обхождение вместе с достоинством, сквозившим в каждом взгляде, слове и движении; такие свойства не могли найти более благодарного отклика, нежели в моем сердце[105], и она не замедлила возвести меня на высочайшую ступень серафической любви. Под таковой я не разумею ту любовь, какой, по справедливому слову, занимаются люди на земле и какая длится ровно столько времени, сколько ею заняты. Под серафической любовью я понимаю наиполнейшую душевность и теплоту дружества, и если, мой достойный читатель, подобное чувство тебе не ведомо, что вполне возможно, то просветить тебя в нем такая же безнадежная задача, как не знающему простой арифметики растолковать сложнейшие материи сэра Исаака Ньютона.

И потому вернемся к предметам, доступным всякому разумению; разговор теперь шел о суетности, безрассудстве и невзгодах земных, от них же только рады были избавиться все путешествующие; замечательно, однако, что, благословляя смерть, мы все досадовали на обстоятельства, ставшие ее причиной. Даже сумрачная дама, прежде всех изъявившая свою радость, — и та проговорилась, что оставила врача у своего смертного ложа. И погубленный честью джентльмен теперь ругмя ругал и свое безрассудство, и роковой поединок. Пока мы так толковали, в ноздри нам вдруг шибанул тяжелейший запах. В летнюю пору точно таким зловонием встречает путника красивая деревня под названием Гаага: это смердит в ее обворожительных каналах стоялая вода, услаждая голландское обоняние и к малому удовольствию иного прочего[106]. При встречном ветре люди с острым нюхом чуют эти ароматы за две-три мили, и чем ближе, тем сильнее благоухание. Так и мы все больше увязали в смраде, который я упомянул, и тогда один дух, выглянув в окошко, объявил, что мы прибыли в какой-то очень большой город; и точно, мы были в предместье, и спрошенный нами кучер сказал: это Город Болезней. Дорога была ровная, как скатерть, и очень завлекательная, если не считать того запаха. Вдоль улиц тянулись бани[107], трактиры, ресторации; в окна бань глазели кричаще одетые красотки, в харчевнях прилавки ломились от всевозможных яств; мы въехали в город, дивясь различию с земными порядками: здешнее предместье было куда приятнее самого города. Тут было хмуро и уныло. Только несколько человек увидели мы на улицах, и то в основном старух, да изредка попадался официального вида сумрачный джентльмен в парике, перевязанном сзади лентой, и с тростью, увенчанной янтарным набалдашником. Мы очень надеялись, что тут нет стоянки, но, к нашему огорчению, карета въехала в ворота гостиницы, и нам пришлось сойти.

ГЛАВА III

Наши приключения в Городе Болезней

Вскоре по прибытии в гостиницу, где нам, похоже, предстояло провести остаток дня, хозяин известил нас, что, по заведенному обычаю, все духи, проезжающие через этот город, свидетельствуют свое почтение той госпоже Болезни, с чьей помощью они выбрались из земных пределов. Мы отвечали, что не нарушим общего для всех долга вежливости, и он обещал сейчас же прислать провожатых. Он ушел, и вскоре нам предстало несколько сумрачных господ, из тех, что в пышных париках, завязанных лентой, и носят трости с янтарным набалдашником. Эти джентльмены был городскими посыльными, а трость — это insignia, или знак, удостоверяющий их должность. Мы назвали, перед кем мы в долгу, и готовились последовать за ними, как вдруг, переглянувшись, они нахмурились и спешно покинули нас. Удивившись такому образу действий, мы тотчас вызвали хозяина, и тот, выслушав нас, от души расхохотался и объяснил причину: мы не расплатились с джентльменами в ту самую минуту, как они вошли, а здесь именно такой порядок. В некотором смущении мы ответили, что с того света ничего не взяли с собой, ибо при жизни нас учили, что этого делать не полагается. — Совершенно верно, — сказал хозяин, я в курсе дела, это я допустил промашку. Мне надо было сначала отправить вас к милорду Скареду, чтобы он ссудил вам сколько нужно. — Чтобы милорд Скаред ссудил нам?! — пораженно воскликнул я. — Но вы же понимаете, что мы не можем дать ему гарантии, а без гарантии, я уверен, он за свою жизнь и шиллинга не дал[108]. — Верно, — ответил хозяин, — и поэтому здесь он занимается именно этим: он осужден быть ростовщиком и давать пассажирам деньги gratis[109]. Капитал ему был определен в ту же сумму, что он крохоборством скопил на том свете, и с каждым днем он убывает на один шиллинг — он это знает и видит, а когда весь капитал иссякнет, ему предстоит вернуться на тот свет и еще семьдесят лет пробыть скупцом, после чего очиститься, побыв свиньей, и обрести человеческий образ для нового испытания. — Чудеса, — сказал я. — Но если его капитал ежедневно убывает всего на один шиллинг, то как же у него получается удовлетворить всех проезжающих? — Его расходы восполняются, — ответил хозяин, хотя мне затруднительно объяснить вам — каким образом. — Насколько я понимаю, — сказал я, — эта раздача денег вменяется ему в наказание, но я не возьму в толк, в чем наказание, если он знает, что все ему восполнится? Ведь с таким же успехом он мог бы раздать на всех тот единственный шиллинг, к которому сводятся все его убытки. — Что вы, сэр! — воскликнул хозяин. — Когда вы увидите, с какими муками он расстается с каждой гинеей, вы заговорите по-другому. Никакой смертник так не молил о высылке в колонии, как он, выслушав приговор, домогался ада — при условии, что его деньги останутся при нем. Вам многое станет понятнее, когда вы попадете в вышний мир, а пока, с вашего позволения, я провожу вас к милорду, и он выдаст вам все, что пожелаете.

Его светлость сидел на дальнем конце стола, имея перед собой несметные деньги, разложенные кучками, из которых каждой достанет купить честь группки патриотов и целомудрие стайки недотрог. Едва завидев нас, он побледнел и вздохнул, понимая, с каким мы к нему делом. Хозяин наш обратился к нему с поразившей меня бесцеремонностью, поскольку я отлично помнил, какую честь оказывала этому лорду куда более важная публика, чем этот господин, заговоривший таким образом: — Вот что, такой-сякой лорд, подлая твоя душонка: тряхни-ка мошной, уважь старших. И поживее, сэр, не то напущу на тебя судейских. Не воображай, что ты снова на земле и некому тебя высечь. — Он замахнулся на его светлость тростью, и тот стал отсчитывать деньги с жалкими ужимками и гримасами, какие выделывает на сцене скупец, выпуская из рук векселя. Его вид растрогал иных до такой степени, что рука не поднималась взять больше, чем требовалось для уплаты посыльным, и тогда хозяин, почуяв в нас сострадание, велел не щадить человечишку, который от своих несметных богатств крохи никому не пожертвовал. От таких слов мы ожесточились и набили себе полные карманы денег. Особенно, помню, хотел отыграться на скупце некий поэтический дух. — Этот негодяй, — говорил он, — мало того что не подписался на мои сочинения, но еще вернул мое письмо нераспечатанным, хотя как джентльмен я получше его буду.

Мы покинули эту жалкую личность, восхищенные разумностью и справедливостью наказания, весь смысл которого, объяснил нам хозяин, в том и заключается, что он просто раздает свои деньги; и не надо удивляться тому, что это доставляет ему душевную муку: если без пользы иметь деньги для него счастье, то ясно, что терять их без пользы — несчастье.

К нам явились новые посыльные в перевязанных париках (те, первые, не соблаговолили вернуться), и поскольку, памятуя наставления хозяина, мы расплатились с ними еще на пороге, они с поклонами и улыбками вызвались проводить нас к любой болезни, какая нам желательна.

Мы разошлись в разные стороны, поскольку каждого ждала своя благодетельница. Своему провожатому я велел вести меня к Душевной Лихорадке, благодаря которой я был исторгнут из тела. Мы исходили много улиц и постучали во многие дома — все было напрасно. В одном, сказали, живет Чахотка; в другом — Модная Болезнь, уроженка Франции[110]; в третьем — Водянка; в четвертом — Ревматизм; в пятом — Неумеренность; в шестом — Немочь. Я устал, терпение мое истощилось, равно как и кошелек, потому что я оплачивал провожатому каждую его ошибку, и тут он с торжественным видом объявил о своем бессилии и удалился прочь.

Сразу по его уходе я встретил еще одного джентльмена с опознавательной приметой — все той же тростью с янтарной ручкой. Дав ему монетку, я назвал свою болезнь. На две-три минуты он застыл в раздумчивой позе, потом вытянул из кармана клочок бумаги и что-то на нем написал — похоже, на каком-то восточном языке, поскольку я не разобрал ни полслова; он научил, куда пойти с этой бумажкой, заверил в успехе и ушел.

Обнадеженный наконец в правильности пути, я пришел в лавку, весьма походившую на аптеку. Священнодействовавший там господин прочитал мою записку, снял с полок десятка два банок и, смешав их составы в бутылочке, вручил ее мне, обмотав горлышко полоской бумаги с тремя-четырьмя словами на ней, причем в последнем слове было одиннадцать слогов. Я назвал ему болезнь, которую разыскивал, а в ответ услышал, что доверенное ему дело он исполнил и что снадобье отменного качества.

Я начал раздражаться и, с сердитым лицом выйдя из лавки, пошел отыскивать нашу гостиницу, да по пути встретил посыльного, на вид поприятнее его товарищей. Я решился еще на одну попытку и выложил ему на ладонь монету. Услышав про мою болезнь, он от души расхохотался и объяснил, что меня обманули: такой болезни в городе нет. Расспросив поподробнее, он тотчас объявил, что моей благодетельницей была госпожа Модная Болезнь. Я поблагодарил его и не мешкая отправился свидетельствовать ей свое почтение.

Дом, а лучше сказать — дворец, в котором жила эта дама, был из красивейших и роскошнейших во всем городе. Ведущая к нему аллея была обсажена платанами, по обе стороны разбиты клумбы; было очень приятно пройтись по ней, жаль, она быстро кончилась. Меня провели через роскошный зал, уставленный статуями и бюстами, по большей части безносыми, из чего я заключил, что это настоящие антики, но меня поправили: это нынешние герои, принявшие мученический конец во славу ее светлости. Потом я поднялся по широкой лестнице мимо изображений в карикатурном стиле; на мой вопрос было отвечено, что это портреты земных ненавистников госпожи. Я, наверное, узнал бы тут многих врачей и хирургов, не искази художник их черты немилосерднейшим образом. В самом деле, его рукой водила такая злоба, что, думается, он был обязан хозяйке этого дома какими-то особенными милостями; более страховидные лица трудно вообразить. Потом я вошел в большой зал, весь увешанный женскими портретами; их точеные плечи и правильные черты лица должны были уверить меня, что я попал в галерею писаных красавиц, когда бы их нездоровая бледность не наводила на более горькие мысли. Из этого зала я перешел в соседний, украшенный, с позволения сказать, портретами старух. Заметив мой преувеличенный интерес, слуга пояснил с улыбкой, что сии были добрыми друзьями его госпоже и сослужили ей знатную службу на земле. Я тут же кое-кого признал: в свое время они содержали бани, но очень странно было увидеть в этой компании изображение одной знатной дамы. Я высказал свое недоумение слуге, и тот ответил, что для собрания его госпожи позировали дамы всех званий.

И вот меня поставили пред очи самой госпожи. Это была худая, а лучше сказать — тощая особа с болезненного цвета прыщавым, безносым лицом. После затянувшихся любезностей, после ее многократных поздравлений и моих пылких изъявлений признательности она задала мне множество вопросов о состоянии ее дел на земле, и по большей части я отвечал к полному ее удовольствию. Вдруг она с принужденной улыбкой сказала: она, мол, надеется, что Капли и Пилюли делают свое дело. Я ответил, что о них рассказывают чудеса. Тогда она призналась, что новоявленные эскулапы ее не тревожат: сколь ни доверчивы люди, сказала она, и как ни страшатся они умирать, они предпочтут привычную смерть любой панацее. Ей особенно пришелся по вкусу мой отчет о высшем свете. Ведь это ее стараниями, сказала она, несколько сотен перебрались с Друри-Лейн на Чаринг-Кросс, где их уже были сотни, и теперь, к ее радости, распространяются даже в Сент-Джеймс; а побудили ее к этому близкие и достойные друзья, выступившие недавно с превосходными опусами в пользу истребления религии и морали, в особенности же достойный автор «Расчета Холостяка»[111], хирург, как ей кажется, и, стало быть, со своим интересом, а не то она была бы его вечной должницей. Столь же одобрительно отозвалась она о практике, широко бытующей среди родителей: женить детей в малолетстве и без всяких чувств друг к другу; и если это поветрие удержится, сказала она в заключение, то, вне всякого сомнения, она скоро будет единственной болезнью, не знающей отбоя от весьма знатных визитеров.

Покуда мы беседовали, в комнату вошли ее три дочери. Все три звались грубыми именами: старшая — Лепра, средняя — Хэра и младшая — Скорбуция[112]; все три были жеманны и безобразны. Бросалась в глаза их непочтительность к своей родительнице, и старая дама, уловив недоумение на моем лице, дождалась, когда дочери выйдут, что они не преминули скоро сделать, и пожаловалась на неблагодарных, которые, ни много ни мало, отказывались признавать себя ее детьми, хотя, по ее словам, она была доброй матерью и ничего для них не жалела. Плачась на домашние неурядицы, жалобщик со своей души перекладывает камень на плечи слушающему, и, поняв, что ее хватит надолго, я счел нужным завершить визит и, рассыпаясь в благодарностях за все ее милости ко мне, удалился и поспел в гостиницу как раз к отправлению экипажа. Пожав хозяину руку, я взобрался к моим попутчикам, и мы тут же тронулись.

ГЛАВА IV

Разговоры в пути и описание Дворца Смерти

Несколько минут мы молчали, утрясаясь на своих местах, потом я подал голос, рассказав о своих городских похождениях. Кроме сумрачной дамы, которую читатель, возможно, помнит: та, что отказалась признаться в своей предсмертной болезни, — следом разговорились и другие. Не стану докучать подробным пересказом их историй, упомяну только отменную неприязнь Чревоугодия к своим коллегам, в особенности к Лихорадке, которая-де, сговорившись с посыльными, переманивала у Чревоугодия тех, на чью признательность вправе была рассчитывать. — Эти умники с набалдашниками на плечах, намекая на их отличительные трости, говорила обиженная, — вечно устраивают путаницу. Неблагодарные! — ведь своей должностью они, безусловно, обязаны мне, как никакой другой болезни, разве что еще Меланхолии. — Только мы отговорили, как кто-то объявил, что мы подъезжаем к дворцу, великолепнее которого он не видывал: то был, узнали мы от кучера, Дворец Смерти. Снаружи он и впрямь поражал великолепием, будучи готической архитектуры; его обширная громада была сложена из черного мрамора. Ряды могучих тисов[113], обступив его полукружием, стояли неодолимой преградой солнечному свету, и вечный мрак царил бы в роще, не освещайся она гирляндами бесчисленных фонарей. Их отблеск на пышной золотой отделке фасада был невыразимо торжествен. Добавьте к этому глухой шум ветра в роще и отдаленный грохот прибоя. Поистине, все здесь соединилось для того, чтобы приближавшийся ко дворцу чувствовал страх и трепет. Не дав нам времени всласть налюбоваться им, карета остановилась у ворот, и нас пригласили сойти и засвидетельствовать свое почтение Его Смертоносному Величеству (кажется, так его титулуют). Эспланада дворца была заполнена солдатами, все здесь было как при дворе земного монарха, только еще пышнее. Пройдя несколько двориков, мы попали в просторный зал, кончавшийся широкой лестницей, у которой с угрюмым видом застыли два пажа; я признал их потом: прежде это были знаменитейшие гробовщики; они единственные портили картину: зловеще-мрачный снаружи, дворец бурлил радостью и весельем, и печальные мысли, овладевшие нами на подходе к нему, тут совершенно оставили нас. Правда, в непроницаемости стражи и слуг было что-то от величавой пышности восточного двора, зато лица собравшихся светились таким довольством и счастьем, что казалось, в воздухе разлита сама радость. Мы поднялись по лестнице и прошли длинную анфиладу роскошных покоев с гобеленами на батальные темы, у которых мы немного постояли. Они привели мне на память превосходные гобелены, виденные мною при жизни в Бленхеймском дворце[114], и я не удержался от вопроса, где же вывешены победы герцога Мальборо, поскольку из всех славных сражений, о которых мне доводилось читать, только их мы еще не видели; на это гвардеец, превратившийся здесь в мумию, ответил, тряся головой, что-де небезызвестный джентльмен по имени Людовик XIV, имея огромное влияние на Его Смертоносное Величество, воспретил вывешивать виктории сего дюка[115]; тем паче, продолжал гвардеец, что и само величество не слишком почитал герцога, который не спешил возвращать ему подданных, а если и уступал, то выставлял его величество на тысячу неприятельских солдат за одного своего. Приемный зал, куда мы вошли, был полон, и гул стоял, как во всяком собрании, ожидающем выхода начальства: ждали его величество. Поодаль двое держали совет — один в шапочке с квадратным верхом, другой в сутане, расшитой как бы языками пламени. Мне подсказали, что первый — это давно умерший судья, а второй — генерал инквизиции. Я расслышал, о чем они жарко спорят: кто больше сгубил народу на виселицах и кострах. Пока я прислушивался к их спору, грозившему затянуться, в зал вошел император и стал между двумя мужчинами, из которых один был сущий мужлан, а другой — писаный красавец. Видимо, это были Карл XII Шведский и Александр Македонский. Я стоял слишком далеко, чтобы слышать, о чем там говорили, и мое любопытство удовлетворялось лишь лицезрением выдающихся личностей, чьи имена мне подсказывал паж, бледный и худой, как все дворцовые пажи, но, пожалуй, поскромнее их. Он обратил мое внимание на парочку турецких императоров, с которыми Его Смертоносное Величество был подчеркнуто любезен. Явились и римские императоры, из них более всех был обласкан Калигула за его благочестивое намерение, сказал мне паж, отправить сюда одним духом всех римлян[116]. Читатель, верно, удивится, что я не увидел там ни одного врача — я, например, удивился, и мне объяснили, что всех врачей отослали в Город Болезней, где они теперь проводят опыты по очищению души от ее бессмертия.

Называя всех знаменитостей, которых я тут видел во множестве, я рискую надоесть вам, но не могу не сказать о толстяке, разодетом по французской моде, которому император оказал необычайное радушие: я было решил, что это сам Людовик XIV, но паж мне поведал, что это знаменитый французский повар.

Наконец нас представили монарху, и мы были милостиво допущены к руке. Его величество задал несколько вопросов, не стоящих упоминания, и вскоре удалился.

Когда мы вернулись на площадь, все уже было готово к отъезду, чему мы весьма обрадовались: внешне яркая и пышная придворная церемонность нам порядком наскучила.

ГЛАВА V

Путешественники движутся дальше и встречают несколько духов, идущих воплощаться

Мы подъехали к большой реке Коцит[117], из кареты перешли в лодку, переправились и остаток пути должны были проделать пешком; тогда-то нам впервые и повстречались собратья-путешественники, шагавшие на тот свет, откуда мы все выбрались: оказывается, эти души обретали плоть.

Первыми попались двое, шедшие под руку и задушевно беседующие; один, как выяснилось, был будущий герцог, а другой — будущий извозчик. Поскольку мы еще не добрались до места, где нам предстояло избавиться от пристрастий, такая близость меж людьми столь разных званий нас поразила, и даже сумрачная дама изъявила удивление. Тогда будущий извозчик со смехом объяснил, что они обменялись жребиями, поскольку герцог в придачу к титулу получал сварливую жену, а извозчик оставался холостым.

Продолжая идти своей дорогой, мы встретили важного духа, одиноко шествующего с необычайно внушительным выражением лица; не смутившись его неприступностью, мы полюбопытствовали, какой он вытянул жребий. Он с улыбкой отвечал, что его ожидает слава мудрого человека с капиталом в сто тысяч и что он уже сейчас репетирует внушительность, которая полагается для этой роли на том свете.

Чуть позже навстречу нам высыпала развеселая компания, и мы было решили, что эти духи вытянули какой-нибудь высокий жребий; они же на наш вопрос ответили, что им выпало быть нищими.

Чем дальше, тем больше народу попадалось нам по пути; и вот мы увидели две большие дороги, расходившиеся в разные стороны и сами по себе очень разные: одна взбиралась на кручи, пропадала в топях, вся заросла тернием, так что пройти по ней было до невозможности рискованно и трудно; другая же была невыразимо прелестна: виясь в буйной зелени лугов, она цвела и благоухала роскошными букетами — словом, другой такой красоты не представит и самое богатое воображение. И странно было видеть, как по первой дороге духи устремлялись толпами, а вторую выбрали считанные единицы. На наше недоумение было сказано, что скверная дорога ведет к Славе, а другая — к Добродетели. Когда же мы удивились, что первой отдается предпочтение, было сказано, что выбирают ее из любви к победной музыке и шумным кликам, какими приветствует ступающих по ней толпа. Нам рассказали, что на этой дороге для общего обозрения стоят великолепные дворцы, отворяющие свои двери перед тем, кто одолел все трудности пути (а многим это не по силам), и что в тех дворцах будто бы собраны все сокровища земные; вторая же дорога привлекательна лишь своими красотами, а прекрасных зданий на всем пути — всего одно, как две капли воды похожее на некий дом вблизи Бата[118]; а главное, идти по этой дороге будто бы позорный и жалкий удел, тогда как выбрать первую почетно и благородно.

Тут мы услышали дикие крики и увидели впереди, как целая толпа духов преследует одного, высмеивая и обзывая его по-всякому. Читатель более или менее представит себе эту сцену, если я сравню ее с тем, как гонит к реке карманного воришку английская чернь, либо на минуту допущу, что распаленной театральной публике вдруг выдают бедолагу автора. Смех, свист, визг, вой, ор, плевки и комья грязи — вот что это было. Не в силах удержаться от вопроса, кто же этот презренный дух, с которым они так жестоко обходятся, мы с превеликим изумлением узнали, что это король, а вдобавок нам сказали, что у духов заведено вот так обходиться с теми, кому выпали жребии императоров, королей и прочих великих мужей, причем делается это не по злобе и не из зависти, а из презрения к земному величию и насмешки над ним; и еще сказали, что вытянувшие счастливый (по нашим представлениям) билет не чают обменять его на долю портного или сапожника и что Александр Великий и Диоген именно так и поступили: тот, кого мы знаем под именем Диогена, на самом деле вытянул жребий Александра[119].

Вдруг насмешки разом кончились, и король, завладев всеобщим вниманием, сказал следующее (мы стояли достаточно близко, чтобы хорошо слышать каждое его слово):

— Джентльмены! Я искренне удивляюсь вашему обращению со мной: ведь я вытянул жребий, а не выбрал его сам, и если он достоин поношения, то будьте милосердны, поскольку он мог выпасть и на вашу долю. Я знаю, что сан, в который меня возвела судьба, здесь ни во что не ставится, знаю, что без честолюбия, благоприятствующего ему, он может стать в тягость, и тогда его охотно променяешь на что только подвернется, ибо в мире, куда мы все направляемся, — какая доля жальче той, что отдает себя заботам о других? Возомни я, что по случаю жребия стал высшим над вами и претворился в существо, несродное моим собратьям; взбреди мне на ум, что я без мудрости выше мудрого, без учения выше ученого, без мужества выше храбреца и без добродетели выше добродетельного, то тогда я, конечно, заслуживал бы осмеяния за свою нелепую и смехотворную гордыню. Да сохранит меня Бог от ее искушений! А жребий мой, джентльмены, я благословляю и ни с кем не обменяю его, ибо в моих глазах он выше всех ваших вместе. В этом мне ручается мое честолюбие; питая желание славы, честолюбие заверяет, что ее мне выпадет гораздо больше, чем в своих пределах заслужите и вкусите ее вы. Я высший над вами тогда, когда в моих силах и власти быть вам на пользу. Что есть отец для своего сына, опекун для сироты и патрон для клиента, таков и я для вас, вы мои дети, и я вам вместо отца, опекуна и патрона. Во все мое долгое царствование (а оно будет долгим) я ни единого разу не отойду ко сну, не согретый славной мыслью, что тысячи людей обязаны мне своим сладким покоем. Завидная судьба: чувствуя позыв к добру, иметь случай и власть творить его каждый божий день! Счастлив такой честолюбец, если он вознесен высоко и его дела сверкают в ночи всему миру, исторгая хвалы, не отравленные насмешкой и лестью, но достойные лишь чистых и благородных сердец. Итак, пока я ваш благодетель, я высший над вами. И если мое неукоснительное соблюдение справедливости ограждает ваше имущество от посягательств злого соседа; если мои бдительность и твердость охраняют вас от иноземного супостата; если от моего поощрения талантам и усердию нарождаются и процветают науки и искусства, делающие вашу жизнь светлее и радостнее, то неужели найдется из вас такой, что откажет в похвале и уважении поборнику и ревнителю всех ваших благ? Мне странно не то, что люди моего ранга столь часто порицаются: мне странно, что люди такого ранга столь часто заслуживают порицания. Сколь дико извращается природа! Сколь противоестественной должна быть любовь к дурному, чтобы отравленные ею, рискуя собой, не жалея сил и теряя честь, творили зло, когда так просто, легко и почетно творить добро! Чтобы на том свете самим отказаться от счастья ради злополучия, а здесь предпочесть райским кущам — ад! Будьте благонадежны: у меня другие намерения. Я буду всегда радеть о покое, счастье и славе моего народа, убежденный, что, поступая таким образом, я вернее всего завладею сердцем каждого[120].

После этих слов он устремился по дороге Добродетели, провожаемый таким взрывом рукоплесканий, какого я в жизни не слыхивал.

Он не успел далеко уйти, когда за ним, прихрамывая, поспешил некий дух, клятвенно обещая вернуть его. Потом мне сказали, что этот дух вытянул жребий премьер-министра у этого короля.

ГЛАВА VI

Сведения о Колесе Фортуны, а также о том, как приуготовляется для этого света дух

Не дожидаясь, исполнит ли он свое обещание, мы тронулись дальше; по дороге нас ничто больше не отвлекало, и мы пришли на место, где духи, возвращаясь на тот свет, решают жребием, кому какая выпадет доля. Тут стояло исполинских размеров колесо, которое и сравнить нельзя с теми, что я видел в лотереях. Называлось оно: Колесо Фортуны. Тут же стояла и сама богиня. Редко доводилось мне видеть такую уродину, и вот что я заметил: она всякий раз хмурилась, завидев женский дух, и, наоборот, с приветливой улыбкой встречала всякого красивого духа-мужчину. Так я утвердился в истинности наблюдения, неоднократно сделанного на земле: мужчину красота счастливит, а женщине с ней одно горе. Возможно, читателю будет интересно узнать, как готовится дух к своему воплощению.

Перво-наперво от ученого мужа, обличьем похожего на аптекаря (и лавка его похожа на аптеку), дух получает пузырек с Чувствительным Питьем, которое надо принять за минуту до рождения. В этом питье смешаны все страсти, но отнюдь не в равной пропорции: где больше одного чувства, где — другого, а бывает, что в спешке какой-нибудь ингредиент и вовсе не добавят. Тут же дух получает и другое снадобье, Умственный Декокт, его можно употреблять ad libitum[121]. Декокт этот есть вытяжка умственных способностей, и какой забирает крепко, как спиртное, а какой сущая вода, потому что готовят его здесь спустя рукава. На вкус декокт так горек и противен, что его полезность не убедит иного духа сделать хотя бы один глоток: он его скорее выбросит либо отдаст другому, благо есть такие, кто без видимого отвращения выпьют и двойную, и тройную дозу. Я видел, как одна юная красавица, из любопытства пригубив декокт, скривилась и с отвращением бросила склянку и тут же, оказавшись у колеса, вытащила корону, да так цепко ухватила билет, что я даже не разглядел, какой степени ее пэрство; и еще некоторые дамы, также смочив губы, выбросили свои склянки.

Только после хирурга, то бишь аптекаря, дух вправе подойти к колесу и вытянуть один-единственный билет; впрочем, Фортуна посмотрит сквозь пальцы, если ее любимчики потянут и три и даже четыре билета. Я сам видел, как один комичный субъект[122] выхватил целую пачку на выбор: епископ, генерал, член Тайного Совета, актер, поэт-лауреат; первые три он вернул, а с двумя другими удалился, светясь улыбкой.

В каждом билете были выставлены два и более пунктов, причем их условия тасовались таким образом, чтобы по возможности уравнять жребии.

На одном значилось:

Граф

Богатство

Здоровье

Тревоги

На другом:

Сапожник

Недуги

Добродушие

На третьем:

Поэт

Высокомерие

Самодовольство

На четвертом:

Генерал

Почет

Огорчения

На пятом:

Сельский домик

Счастливая любовь

На шестом:

Карета шестерней

Слабосильный муж-ревнивец

На седьмом:

Премьер-министр

Бесчестье

На восьмом:

Патриот

Слава

На девятом:

Философ

Бедность

Душевный покой

На десятом:

Купец

Богатство

Хлопоты

В самом деле, хорошее и плохое здесь так перемешано, что я бы растерялся, какой билет брать. Упомяну, что на каждом билете указывалось, свяжет ли себя обладатель оного супружеством или пребудет в безбрачии, причем супружеский жребий был отмечен парой ветвистых рогов.

Перед нашим уходом аптекарь велел принять рвотное, и мы тотчас избавились от всех земных страстей, пелена упала с наших глаз, как содействием Венеры освободился от нее Эней у Вергилия, и мы взглянули окрест прозревшими очами. И если прежде мы втайне завидовали духам, то теперь мы сострадали их участи и не могли отвести глаз от прекрасной долины, вдруг открывшейся перед нами, куда и устремились со всей поспешностью. По пути мы встретили несколько донельзя удрученных духов, но на расспросы у нас уже не было времени.

Наконец мы подошли к вратам Элизиума. Несметная толпа духов ожидала здесь прохода, и кого-то впускали, а кто-то получал от ворот поворот, потому что каждого строго допрашивал привратник, в ком я скоро признал преславного судью Миноса[123].

ГЛАВА VII

Суд и расправа Миноса у врат Элизиума

Пробравшись поближе к вратам, я слышал, как домогающиеся Элизиума заявляют свои права. Один в числе прочих оснований выставил какую-то больницу, осыпанную его щедротами, на что Минос ответствовал: — Хвастун! — и не пустил его. Другой объявил, что всю жизнь строго соблюдал посты и, по существу, не выходил из церкви, а также отрекомендовался ярым ненавистником порока, коего никогда и никому не спускал, сам же будто бы ни разу не запятнав себя блудом, пьянством, обжорством и иным непотребством. Он даже собственного сына лишил наследства, когда у того завелся незаконный ребенок.

— В самом деле? — сказал Минос. — Так отправляйтесь на землю и заведите себе еще одного. Столь бессердечному негодяю тут делать нечего. — От такой обиды многие, весьма уверенно напиравшие, повернулись со словами «уж если этому отказали, то и нам рассчитывать не на что» и вслед за отверженным отправились на землю, ибо таков удел всех, кого не допустили в Элизиум: им предстоит дополнительно очиститься, если, конечно, они не закоренелые злодеи — тех отгоняют к задней калитке, и там они валятся в преисподнюю.

Следующий дух, приблизившись, сообщил, что прожил свою жизнь ни хорошо ни плохо: едва достигнув совершеннолетия, он посвятил себя изучению разных редкостей, в особенности же его занимали бабочки, которых он собрал великое множество. Минос презрительно оттолкнул его, даже не удостоив ответом[124].

Вот приблизилась редкой красоты женщина-дух, не спускавшая с Миноса умильных глаз. Она ласкалась надеждой, что ей зачтут легион отвергнутых любовников и смерть в девичьем звании, когда у нее не было отбою от женихов. Минос сказал, что пока этого маловато, и отправил ее обратно.

Ее сменил дух, выразивший уверенность, что за него ходатайствуют его труды. — Какие еще труды? — спросил Минос. — Драматические сочинения[125], — ответил тот. — Они принесли немалую пользу, славя добродетель и карая порок. — Отлично, — сказал судья, — станьте, пожалуйста, рядом, и первый же, кто вашими трудами пройдет в Элизиум, прихватит и вас с собой; только я бы посоветовал вам, не теряя времени, вернуться на землю и прожить еще одну жизнь. — Поэт проворчал в ответ, что, помимо сочинений, за ним есть и другие добрые дела: однажды он, например, ссудил приятелю весь сбор с бенефисного спектакля и тем спас его самого и все семейство от верной смерти. Тут врата отворились, и Минос пригласил его пройти, сказав, что с этого и надо было начинать, а не приплетать зачем-то свои пьесы. Возразив на это, что Минос, конечно, переменил бы отношение, знай он его пьесы, поэт снова завел свое, но Минос подтолкнул его к вратам, а сам обернулся к следующему просителю, до крайности манерному духу, который сначала переломился в глубоком поклоне, потом выпрямился и правой рукой сделал заученное движение нюхательщика табака. Минос попросил его рассказать о себе. Тот сказал, что берется станцевать менуэт с любым духом в Элизиуме и так же отменно хорошо покажет все прочие экзерсисы и что репутация обходительнейшего джентльмена заслужена им, наверное, не зря. Минос ответил, что без столь обходительного джентльмена мир едва ли легко обойдется, и велел ему наведаться туда еще раз. Щеголь признательно поклонился, сказав, что о лучшем и не мечтал. Такая его радость безмерно озадачила некоторых духов, но потом мы узнали, что он не пил то рвотное, о котором я говорил выше.

Тут через силу подковылял жалкий старый дух, чье лицо мне вроде бы попадалось в галереях Вестминстерского аббатства. Он закатил Миносу подробнейший отчет о своей деятельности в Палате и особо упирал на ее важность, даже не пытаясь подтвердить ее хоть одним своим добрым делом.

Прервав этот поток слов, Минос велел старику отправляться в обратный путь. — Куда теперь — в С… — хаус?[126] — возликовал дух. Не ответствуя ему, судья поворотился к другому духу, который с великой важностью и гордостью назвался герцогом. — Кругом, господин герцог! — скомандовал Минос. — Вы слишком важная птица для Элизиума, — и, дав ему пинка коленом, занялся духом, в страхе и трепете молившем избавить его от преисподней: пусть Минос учтет, говорил он, что, сбившись с пути истинного, он за это уже поплатился; что только нужда заставила его покуситься на те 18 пенсов, что привели его на виселицу; и что были ведь в его жизни и добрые дела: он не оставил без куска хлеба престарелого родителя, был нежным мужем и добрым отцом; а разорился, поручившись за друга всем своим имуществом. При этих словах врата распахнулись, и Минос велел ему войти и похлопал по спине, ободряя.

Теперь подступила большая толпа духов, горланя, что они по одному делу и что капитан все объяснит, и капитан доложил судье, что они все полегли за родину. Готовясь пропустить их, Минос полюбопытствовал, кто был захватчик, дабы заблаговременно, сказал он, подготовить для него заднюю калитку. Капитан ответил, что они и были захватчики: они вторглись во вражескую страну и сожгли и разграбили несколько городов. — С какой же целью? — спросил Минос. — Хозяин приказал, — сказал капитан. — Какая еще у солдата цель? Что прикажут, то и сделаем — служба есть служба, и жалованье надо оправдывать. — Вы безусловно храбрые ребята, — сказал Минос, — но будьте любезны повернуться кругом и на сей раз выполните мой приказ: марш на тот свет — здесь вам нечего жечь и некого убивать. И наперед посоветую вам строже держаться истины и истребление чужих народов не называть служением своей родине. — Так я, по-твоему, вру? — вспылил капитан и потянулся ухватить Миноса за нос, но подоспела стража и мигом наладила его вместе со спутниками в обратный путь.

Четыре духа — отец, мать и двое детей — поведали, как, намаявшись в нищете, все померли с голоду; а жили честно, работали не покладая рук, пока хозяин не слег от болезней. — Истинная правда, — вскричал стоявший тут же важный дух. — Я свидетель, ибо сии несчастные были на моем попечении. — Так вы, верно, приходской священник? — заметил Минос. — И что же, богатый был приход? — Да нет, крохотный, — ответил дух, — но у меня был еще один, получше. — Все ясно, — сказал Минос, — пусть пройдут эти несчастные.

Священник величавой поступью обошел их, но Минос твердой рукой вернул его на место, сказав при этом: — Не спешите, доктор, у вас еще есть дела на том свете, ибо в эти врата без милосердия нет ходу.

Следом выступила весьма представительная личность и, отрекомендовавшись патриотом, стала в напыщенных выражениях славить гражданские добродетели и свободы своей отчизны. Преисполнившись к патриоту величайшим уважением, Минос велел открыть врата. Не удовлетворившись этим признанием, патриот добавил, что в должности министра он вел себя так же безупречно, как прежде в оппозиции, и, хотя пришлось считаться с порядками при дворе, он не забыл старых друзей и, кого мог, устроил при себе[127]. — Повремените, господин патриот, — сказал Минос. — По зрелом размышлении, я заключаю, что вашей стране будет чувствительно недоставать столь добродетельного и высокоодаренного мужа, и посему решаюсь подать вам совет: отправляйтесь обратно. Вы, конечно, последуете моему совету, ибо, конечно, готовы пожертвовать собственным счастьем ради общего блага. — Улыбнувшись, патриот ответил, что Минос, надо полагать, шутит, и сделал движение к вратам, однако судья, крепко его удерживая, настаивал на возвращении и, поскольку патриот упирался, велел стражникам взять его и отправить обратно.

Тут подоспел еще один дух, и он слова не вымолвил, а врата уже распахнулись перед ним. Кто-то, я слышал, тихо сказал: — Наш покойный лорд-мэр[128].

Наконец настала наша очередь. Дух-прелестница, о ком я с похвалой отзывался в начале своего путешествия, прошла очень легко, зато сумрачная дама была отвергнута сразу же: в Элизиуме, заявил Минос, ханжам не место. И вот призвали к ответу меня, нимало не надеявшегося выдержать сие испытание огнем. Я признался, что в молодые годы отдал щедрую дань вину и женщинам, но ни единой живой душе не учинил вреда и от добрых дел не бегал, и пусть в том мало добродетели, но никому не отказывался помочь и дорожил друзьями. Я бы еще говорил, но Минос велел мне войти в Элизиум, пока я не потерял голову от похвал собственным добродетелям. И со своей прелестной спутницей я направился через эти врата, и там, с жаром, но очень духовно обнявшись, мы поздравили друг друга с обретением себя в блаженном краю, чья красота превыше всего, что может начертать воображение.

ГЛАВА VIII

Приключения автора с первых его шагов в Элизиуме

Дорога привела нас в восхитительную апельсиновую рощу, где собралось великое множество духов, причем я каждого признал, и каждый признал меня: духи здесь узнаются по наитию. Скоро я встретил свою дочурку, которую потерял несколько лет назад[129]. Господи! Где те слова, чтобы передать, с каким восторгом и умиленной нежностью мы расцеловали друг друга и как застыли в пылком объятии, длившемся по земному времени никак не меньше полугода!

Первый дух, с которым я разговорился, был Леонид Спартанский. Я сказал, что один наш прославленный поэт воздал ему должное, а он ответил, что весьма признателен ему за это[130].

Вскоре нас зачаровал дивный голос в сопровождении скрипки, словно попавшей в руки самому сеньору Пьянтиниде. Потом мне назвали дуэт: то были Орфей и Сапфо.

На их концерте (да простится мне это слово) был старик Гомер, посадивший себе на колени мадам Дасье. Он засыпал меня вопросами о мистере Попе, говорил, что жаждет его видеть: «Илиаду» в его переводе он-де прочел с тем же восторгом, какой сам рассчитывал доставить читателям оригинала[131].

Я не удержался и спросил: точно ли он написал поэму кусками и распевал их на манер баллад по всей Греции, как о том говорит предание? Он улыбнулся вопросу и, в свою очередь, спросил, не присутствует ли в поэме некий план, и если да, то, думается ему, я сам отвечу на свой вопрос. Тогда я стал допытываться, в каком из городов, оспаривающих эту честь, он родился. На это был ответ: — Право слово, я и сам не знаю[132].

Под руку с мистером Аддисоном ко мне подошел Вергилий. — Итак, сэр, — сказал он, — сколько же за последние годы вышло переводов моей «Энеиды»? — Я ответил, что, сдается мне, вышло несколько переводов, но за точное число не поручусь, потому что сам читал только перевод доктора Трэппа. — А-а, — сказал он, — занятно у него получилось! — Между прочим, я сообщил ему о соображениях доктора Уорбертона по поводу элевсинских мистерий[133], которых поэт коснулся в шестой книге. — Каких мистерий? — спросил мистер Аддисон. — Элевсинских, — ответил Вергилий. — Я приоткрыл завесу над ними в своей шестой книге. — Сколько мы с тобой знакомы, ты не заговаривал со мной ни о каких мистериях. — При твоей великой учености, — ответил тот, — я не видел в этом нужды. К тому же ты всегда говорил, что понимаешь меня с полуслова. — Эти слова, мне кажется, отчасти обескуражили критика, и он отошел к развеселому духу — некоему Дику Стилу, который заключил его в объятья и заверил, что он был лучшим из людей и что в его честь он отрекается от собственной славы сочинителя. С милостивой улыбкой потрепав его по плечу, Аддисон молвил: — Золотые твои слова, Дик!

Потом между Беттертоном и Бутом я увидел Шекспира: он рассуживал этих великих актеров, заспоривших о некоем оттенке в одной его строке[134]; я было удивился, что в Элизиуме так жарко пререкаются, но, прислушавшись к себе, сообразил, что всякая душа сохраняет-таки главнейшее свое качество, без которого, собственно говоря, она уже не душа. Вот эти известные слова из «Отелло», как их приводил Беттертон: «Задую свет». Бут настаивал, что надо так: «Задую этот свет». Я не удержался и высказал свою догадку: «Задую твой свет» — так, мол, не лучше? Кто-то предложил вариант, на мой взгляд, совсем мудреный: «Задую тебя, свет», отчего свет стал собеседником. Еще один поменял слово, и получилось: «Задую твою свечу». Тогда Беттертон заметил, коль скоро текст теряет неприкосновенность, то этак, пожалуй, от похожих слов перейдут к непохожим и кто-нибудь предложит: «Задую твои глаза». Тут все решили, что рассудить их может только сам Шекспир, и он высказался в таком духе: — Клянусь, джентльмены, я так давно написал эту строку, что уже не поручусь, как я ее сам понимал. Одно верно: знай я, что по ее поводу будет сказано и написано столько чепухи, я вычеркнул бы ее раз и навсегда, поскольку приписывать мне все эти толкования, значит, очень мало меня уважать.

Спросили его и о других темных местах в его сочинениях, но он ушел от ответа, сказав, что если уж их не прояснил мистер Теобальд[135], то готовящиеся три или четыре новые издания его пьес, он надеется, удовлетворят нас вполне. В заключение же сказал: — Я не перестаю изумляться людям, раскапывающим у автора скрытые красоты. Ведь самые превосходные и полноценные красоты всегда лежат на поверхности и блистают прямо в глаза; и если, так и сяк толкуя отрывок, мы не можем решить, как лучше, то, по моему глубокому убеждению, оба толкования не стоят ломаного гроша.

От сочинений разговор перешел к монументу в его честь[136]; в этом месте Шекспир от души расхохотался и крикнул Мильтону: — Клянусь честью, брат Мильтон, славную компанию поэтов они подобрали! Им бы раньше не гнушаться нами, когда мы были живые. — Верно, брат, — отозвался Мильтон, — но ведь живых надо кормить.

ГЛАВА IX

Новые приключения в Элизиуме

Нас окружила толпа духов, в которых я признал героев, по здешнему обычаю пришедших поклониться своим поэтам — тем, что воспели их деяния. Ахилл и Улисс подошли к Гомеру. Эней и Юлий Цезарь — к Вергилию; Адам направился к Мильтону, по какому случаю я шепнул Драйдену, сославшись на его собственные слова, что и дьяволу-де не мешало бы почтить поэта. — Верно, я сам был одержим дьяволом, — оборвал меня Драйден, — когда выговорил те слова. — Несколько духов обступили Шекспира, среди них замечательной статью выделялся Генрих V. Я засмотрелся на этого монарха, когда ко мне приблизился крошечный дух, сердечно потряс мне руку и назвался Мальчиком-с-Пальчик[137]. Я чрезвычайно обрадовался знакомству и с гневом помянул историка, оболгавшего рост этого великого человека, составлявший якобы не больше пяди: с одного взгляда было ясно, что в нем все полтора фута (и 1/37 дюйма, уточнил он), то есть он был чуть пониже самых видных щеголей наших дней.

Я спросил героя, насколько правдивы истории, которые о нем рассказывают, — о пудинге, например, и о коровьей утробе. Касательно первого, сказал он, все враки, достойные смеха, насчет же второго не стал отрицать доли истины, но и не стыдился происшедшего, ибо был проглочен коровой вероломно, а будь у него оружие в руках, добавил он с чувством, черта с два она бы его проглотила!

Последние слова он выкрикнул с такой яростью и досадой, что я почувствовал, какая это незаживающая рана для него, и, сменив тему, завел разговор о великанах. Он поведал, что не только не убивал их, но и в глаза не видывал великанов; что ему ошибкой приписали подвиги его доброго приятеля Джека Победителя Великанов, который, думается ему, извел эту породу подчистую. Я возражал, что сам видел громадного ручного великана, по настоятельной просьбе некоторых джентльменов и дам благополучно прожившего целую зиму в Лондоне и лишь по неотложным домашним делам отбывшего к себе в Швецию.

Мне бросился в глаза сурового вида дух, опиравшийся на плечо другого духа, и в первом я узнал Оливера Кромвеля, а другой был Карл Мартелл[138]. Признаться, я не ожидал увидеть здесь Кромвеля: я помнил, бабушка говорила мне, что поднялась буря и дьявол уволок его, но сейчас он честным словом заверил, что в этой истории нет и грана правды[139]. Впрочем, по его признанию, он чудом избежал преисподней, и ему бы ее не миновать, не выручи славная первая половина жизни. На землю же его отправили с таким жребием:

Армия

Кавалер

Нужда

Вторично он родился в день восстановления на троне Карла II, причем родился в семье, которая на службе этому государю и его отцу потеряла очень значительное состояние, а в награду получила то, чем государи очень часто оплачивают истинные заслуги, а именно: 000. В 16 лет отец купил ему низший офицерский чин, в каком он прослужил, не поднявшись ни на ступеньку, все царствование Карла II и его брата[140]. В революцию он оставил свой полк и разделил мытарства старого хозяина, потом был опасно ранен в известной битве на реке Войн, где сражался простым солдатом. Оправившись от раны, последовал за злосчастным королем в Париж, где опускался все ниже и добывал пропитание жене и семерым детям (на его билете были рога) чисткой сапог, присмотром за свечами в опере, и после нескольких лет этой жалкой жизни умер едва ли не от голода и с сокрушенным сердцем. Когда он явился к Миносу, тот проникся страданиями, кои он претерпел в семье, горько обиженной им в первой жизни, и дозволил ему войти в Элизиум.

Мне не давала покоя одна мысль, и, не удержавшись, я спросил его: правда ли, что он таки хотел получить корону? Улыбнувшись, он ответил: — Не более того священника, что отвергает митру со словами «Nolo episcopari»[141]. — Вообще же вопрос, похоже, его неприятно задел, и в следующую минуту он отвернулся от меня.

Его сменил почтенный дух, в котором я признал великого историка Ливия[142]. Возвращавшийся из Дворца Смерти Александр Великий нахмурился, завидев его. На это историк заметил: — Хмурься, хмурься, только против римлян ничто твое войско, сладившее с доморощенными азиатскими рабами. — Мы посокрушались об утрате самой ценной части его истории, при этом он не преминул похвалить толковое издание мистера Хука[143], все прочие, сказал он, далеко превосходящее; когда же я упомянул издание Ичарда[144], он фыркнул, по-моему, даже презрительно, и уже уходил, но я взмолился ответить еще на один-единственный вопрос: правда ли, что он был суеверен? Я-то считал, что — да, но господин Лейбниц уверил меня в обратном. На что он сердито сказал: — Он что, читал у меня в душе, ваш господин Лейбниц? — и с тем отошел.

ГЛАВА X

Автор удивлен, встретив в Элизиуме Юлиана Отступника, но тот удовлетворительно объясняет, на каком основании он туда допущен.

Юлиан рассказывает о приключениях в свою бытность рабом

Отходя, он, я слышал, приветствовал дух по имени Юлиан Отступник, что безмерно поразило меня: по моему разумению, никто не заслуживал преисподней больше, чем этот человек[145]. Но вдруг я узнаю, что этот самый Юлиан Отступник был в свое время небезызвестным архиепископом Латимером. Он поведал мне, что на его первоначальное поприще возвели много напраслины и что он не был настолько скверным человеком, каким его представили. В Элизиум его, однако, не допустили, но заставили прожить на земле несколько жизней, всякий раз в другом состоянии, а именно: раб, еврей, генерал, наследник, плотник, щеголь, монах, скрипач, мудрец, король, шут, нищий, принц, государственный муж, солдат, портной, олдермен, поэт, рыцарь, учитель танцев и трижды епископ, — и лишь тогда его мученический жребий и последнее из упомянутых искупительное поприще удовлетворили судью и дали допуск в блаженный край.

Я заметил, что столь различные характеры, наверное, послужили источником занимательнейших происшествий, и если он их все помнит, на что я уповал, и располагает временем, то весьма обяжет меня своим рассказом. Он отвечал, что отлично помнит все бывшее с ним, а что касается времени, то в этом благословенном месте на всех лежит единственная обязанность: умножать счастье друг друга. И он поблагодарил меня за то счастье, что я доставляю ему, прося осчастливить рассказом. Я взял за руку мою малышку, другую руку предложил любезной спутнице, и мы проследовали за ним на солнечный цветущий бережок, где уселись, и он начал рассказ.

— Я полагаю, вам достаточно известно о моей жизни в бытность императором Юлианом, хотя рассказы обо мне, уверяю вас, все лживы, особенно в том, что касается многочисленных чудес, предвещавших мою смерть. Обсуждать их сейчас мало смысла, но если они вдруг понадобятся историку, они совершенно в его распоряжении.

В следующий раз я родился в этот мир в Лаодикии (это в Сирии)[146], в незнатной римской семье; в душе я был бродяга, и в семнадцать лет уехал в Константинополь, прожил там год и отправился во Фракию, куда в это самое время с позволения императора Валента вошли готы. И там я был совершенно пленен женой некоего Родорика, готского военачальника, ее же имя и поныне сохраню в тайне из чувства нежнейшей признательности к прекрасному полу, ибо ее обращение со мной было в высшей степени доброжелательным, без той недоступности, какая ограждает женщин от приставанья. Добиваясь близости с нею, я продал себя в рабство ее мужу, а тот, как и все его соплеменники, не страдая излишней ревностью, подарил меня жене — по той самой причине, по какой ревнивец старался бы держать меня подальше от жены, именно: по причине моей молодости и красоты.

Покуда все вышло по-моему, за обнадеживающим началом последовало продолжение. Вскоре я убедился, что ей приятны мои услуги, я часто ловил ее взгляд, отводимый со смущением, в котором трудно заподозрить чистоту сердца. С каждым днем я получал все новые ободряющие знаки, но слишком далеко развели нас обстоятельства, и я долго не осмеливался повести наступление, а она строжайше держалась приличий и не могла, порвав путы скромности, первой сделать шаг; в конечном счете страсть поборола мою почтительную сдержанность, и я решился на смелую попытку, чего бы мне это ни стоило. При первом же удобном случае, когда хозяин был в отъезде, я дерзко осадил крепость и штурмом взял ее. Я не преувеличиваю, говоря — штурмом, ибо сопротивление было отчаянным, на какое только способна совершенная добродетель. Она несколько раз грозилась позвать на помощь, а я убеждал в бесполезности этого, поскольку рядом никого нет, и, видимо, она поверила мне и не стала звать, а позови она людей — и я, может статься, отступил бы.

Поняв, что добродетель ее попрана, она покорилась судьбе и весьма долгое время дозволяла мне вкушать сладостные плоды моей победы; а завистница-судьба готовила мне дорогую расплату. Однажды в счастливейшие наши минуты нагрянул муж и прямо отправился на ее половину, едва дав мне время юркнуть под кровать. Другой насторожился бы, застав жену в таком состоянии, но этот был совершенно не ревнив, и все могло бы обойтись, не угляди он случайно мои ноги, торчавшие наружу. За них он и вытянул меня из-под кровати, после чего сурово глянул на жену и схватился за палаш, и он разделался бы с нею в два счета, но тут, очертя голову и кляня себя, я вступился за честь госпожи, взяв на себя всю вину, каковая, впрочем, дальше помыслов-де не пошла. Натура чрезвычайно одаренная, она так хорошо подыграла мне, что он дал себя обмануть, но теперь его гнев обратился на меня, он грозил мне страшными карами, а насмерть перепуганная и потерявшаяся госпожа не нашлась вступиться и отвести их от моей головы; а могло быть и так, что прояви она участие ко мне — и в нем наконец пробудилась бы ревность, с которой уже не совладать.

Поколебавшись, Родорик объявил, что подобрал для меня самое подходящее наказание, которое одним разом сурово воздаст мне за преступное намерение и совершенно обезвредит гнусные поползновения в будущем. Он тут же исполнил свой жестокий приговор, и я утратил звание мужчины.

Сделав меня, таким образом, неспособным наносить ему ущерб, он тем не менее оставил меня в доме, и госпожа, скорее всего раскаиваясь в прегрешениях и видя во мне их единственного виновника, за все время не сказала мне доброго слова и не посочувствовала взглядом; а скоро римляне затеяли с готами большой обмен собак на людей, и моя владычица выменяла меня у вдовы-римлянки на болонку, еще и приплатив изрядную сумму.

У этой вдовы я служил семь лет, терпя самое варварское обращение. Меня немилосердно нагружали работой, и то и дело служанка, иначе не звавшая меня, как дрянью и тварью, нещадно меня избивала. К чему бы я ни прикоснулся, того ни хозяйка, ни ее прислужница уже не брали в рот, будто бы опасаясь заразы. Не стану продолжать: вам не измыслить такого надругательства, какому меня не подвергли бы в этом доме.

Но вот вдова подарила меня своему знакомцу, языческому жрецу. Тут меня ожидали большие перемены, и если прежде я оплакивал свою судьбу, то теперь я благословлял ее. У хозяина я ходил в любимчиках, и другие рабы почитали меня не меньше его самого, сознавая мою власть помыкать ими, как мне заблагорассудится. Хозяин посвятил меня во все свои тайны, и ночами я помогал ему скрытно забирать с жертвенников приношения, а люди потом думали, что их вкусили боги. Мы устраивали себе роскошные пиры, и, кажется, не найти такой диковины, какой мы не отведали. Но не спешите умиляться душевному согласию между жрецом и его рабом, ибо наши истинные отношения не одобрит ни один христианин, хотя мой хозяин утверждал, что они безгрешны, ссылаясь на богов, с которыми он якобы сносился.

Счастливая жизнь продолжалась около четырех лет, когда хозяин объелся какими-то разносолами и умер.

Мой новый владелец был человеком совсем другого свойства — то был, ни много ни мало, знаменитый святой Златоуст, и потчевал он меня не подношениями верующих, а проповедями, питая натощак духовной пищей. Вместо яств, кормящих и ублажающих плоть, мне предлагались советы укрощать и умерщвлять ее. Неукоснительно им следуя, я в несколько месяцев превратился в живые мощи. Однако он успел склонить меня в свою веру, и новым образом жизни я был скорее доволен, поскольку, наставлял он, в будущей жизни мне воздастся вечным блаженством. Сей святой был добрейший человек, и лишь однажды услышал я от него худое слово — когда забыл положить на подушку Аристофана, без которого он не засыпал[147]. Он без памяти любил этого греческого поэта и часто заставлял меня читать вслух его комедии; когда попадалось непристойное место, он, улыбнувшись, говорил: — Жаль, что предмет не вяжется с чистотой стиля, — а стиль Аристофана он любил до беспамятства и, хотя не переносил скабрезностей, заставлял перечитывать эти места по нескольку раз. Язычники недостойно трепали имя этого славного человека, приплетая даже женщин, однако его суровые речи против них, кажется, достаточно его оправдывают.

Из услужения этому святому, давшему мне вольную, я попал в дом Тимасия, знатнейшего имперского военачальника, и настолько завоевал его расположение, что он предоставил мне хорошую должность, приблизил к себе и сделал доверенным лицом. Назначение вскружило мне голову, и чем больше он осыпал меня милостями, тем выше вырастал я в собственных глазах, и награды уже не поспевали за мной, они скорее разочаровывали, нежели вызывали чувство признательности. Вот каким образом, выдвинув меня не по заслугам и сверх ожидания, он обрел во мне недруга-честолюбца, когда, поощри он меня скромнее, он, может статься, имел бы исполнительного слугу.

Тут я познакомился с неким Луцилием, выкормышем премьер-министра Евтропия[148], чье благоволение сделало его трибуном, — человеком низким, выделяющимся лишь одним подлым качеством — коварством. Составив представление о моем благородстве и чести, каковые принципы он почитал пустым звуком, этот господин приметил меня в пособники своему министру и, поскольку я легко подтверждал его мнение обо мне, отрекомендовал меня Евтропию как самого подходящего исполнителя подлых замыслов, которые тот вынашивал против моего друга Тимасия. Министр одобрил мою кандидатуру, и Луцилий объявил, что представит меня ему, предварив эту новость лестным отзывом Евтропия о моих способностях, расписанных ему Луцилием, и присовокупив, что министр щедро воздаст по заслугам и я могу рассчитывать на его благосклонность.

Я без особого труда согласился принять приглашение и на следующий день, как было условлено, поздно вечером отправился с другом Луцилием в гости к министру. Тот принял меня с отменной любезностью и теплотой и выказал столько расположения, что мне, не знавшему светского обхождения, он положительно явил себя бескорыстнейшим другом, за что спасибо благоприятному докладу Луцилия. Однако мне пришлось переменить свое мнение, когда сразу после ужина завязался разговор о том, сколь-де неосновательны люди, требуя от сильных мира сего воздаяния за частные заслуги, от коих последние не имеют проку. — Какая мне польза от человека, — говорил Евтропий, — если он не делится со мной ученостью, плодами ума, добродетелью? По мне, у того больше заслуг, кто, хоть и без этих отличий, предан моему делу и повинуется мне. — Я столь горячо поддержал такое вступление, что министр и его клеврет осмелели и после некоторых околичностей принялись оговаривать Тимасия. Убедившись, что я не собираюсь его защищать, Луцилий поклялся, что Тимасий не заслуживает жизни и что он убьет его. Евтропий заметил, что это чрезвычайно рискованное дело. — Спору нет, — сказал он, — он покрыл себя несмываемым бесчестьем, о чем ведает и император, и потому его смерть всех весьма обяжет и будет самым достойным образом вознаграждена, однако я сомневаюсь, чтобы эта задача была тебе по плечу. — Тогда она мне по плечу, — вскричал я, — ни у кого еще нет более основательных причин желать его погибели: первое дело, он изменил государю, за которого я готов в огонь и в воду, а потом, у нас свои счеты. Назначая своих людей через мою голову, он возмутительно пренебрегал интересами службы и вредил моей репутации. — Не стану повторять всего, что я тогда говорил, скажу коротко: прощаясь с нами в тот вечер, министр сердечно пожал мне руку и, до небес превознося мою порядочность и совершенно ко мне расположившись, велел вечером следующего дня прийти к нему без провожатых; и вот тогда, еще испытав меня, он увидел, что я созрел для его плана, и предложил мне обвинить Тимасия в государственной измене, обещая по-царски вознаградить за услугу. И Тимасий, как вы, вероятно, знаете, был сокрушен. А что получил я? Когда я явился к Евтропию за обещанным, он принял меня отчужденно и холодно; сделал непонимающий вид, когда я раз-другой обмолвился, что рассчитываю на него; после того как разоблачили моего сообщника, сказал он, я мог рассчитывать только на снисхождение, ибо сообщник виновен больше моего лишь потому, что выше стоял; и будто бы добиться для меня помилования от императора стоило ему большого труда, но он не пожалел усилий, поскольку я навел его на след. Засим он повернулся ко мне спиной и заговорил с кем-то еще.

Такой поворот дела взбесил меня, я решил мстить — и, конечно, отомстил бы, не прими он своевременно действенных мер, разлучивших меня с жизнью. Вы, конечно, заключите, что я вторично заслужил преисподнюю, и действительно, Минос склонялся к тому, чтобы ввергнуть меня в геенну, но, узнав, какую казнь учинил мне Родорик и как еще семь лет я был в рабстве у вдовы, он счел это достаточным искуплением всех грехов, какие может вместить одна человеческая жизнь, и отослал меня обратно — в третий раз попытать счастья.

ГЛАВА XI,

в которой Юлиан рассказывает о своих приключениях в бытность скупым жидом

Очередной срок мне выпало жить воплощенным в скупого жида. Я родился в Александрии, в Египте, звали меня Валтасаром. Ничего примечательного в моей жизни не было по тот самый год, когда разразилось достопамятное восстание и тамошние евреи, как свидетельствует история, истребили больше христиан, чем их числилось в ту пору в городе. По правде говоря, евреи славно поколотили собак, но сам я при этом не был, поскольку всем нашим велели вооружиться и я воспользовался случаем продать два меча, от которых в другое время не избавился бы — такие они были старые и проржавевшие; а без оружия я не рискнул высунуть нос. К тому же выступление назначили в полночь, чтобы покидать дома, не возбуждая подозрений, и, как ни соблазнительно было убить назарея-другого ради спасения души, я не решился до такой поздноты жечь масло впустую; вот так вышло, что в тот вечер я остался дома.

В тот год я пылко любил некую Ипатию, дочь философа, прекраснейшую и достойную девицу, поистине совершенство души и тела[149]. И я ей нравился, но два обстоятельства препятствовали браку — моя религия и ее бедность; может, все как-нибудь и наладилось бы, но псы христиане убили ее и, что совсем скверно, сожгли ее тело; это было потому скверно, что я безвозвратно потерял весьма ценный камушек, мой подарок, который я намеревался затребовать обратно, если мы не поженимся.

Потерпев крушение любви, я вскоре покинул Александрию и отправился в столицу империи, где предстоявшая женитьба императора на Атенаиде сулила хороший спрос на драгоценности. В дорогу я обрядился нищим, имея в виду, во-первых, надежнее сохранить ценный товар, а во-вторых, сэкономить на расходах, и в последнем я, питаясь в основном кореньями и утоляя жажду водой, преуспел настолько, что подаянием перекрыл издержки на два обола.

Только лучше бы мне не скряжничать, а поторапливаться, тогда бы я не поспел в Константинополь к шапочному разбору, упустив редкостный случай сбыть камни, на которых большинство моих соплеменников весьма обогатились.

О жизни скупца мало что можно сказать, поскольку она вся сводится к добыванию или сбережению денег. Поэтому я расскажу лишь о некоторых махинациях, как они придут на память.

Обедал у меня один римский еврей, большой ценитель и истребитель фалернского вина; зная, что у меня не разгуляешься да и вино скверное, он распорядился доставить мне на этот случай полдюжины кувшинов с фалернским. И представьте, он не отведал у меня своего собственного вина. Я разбавил водой три кувшина и эти полдюжины выставил ему с приятелем, а другие три кувшина продал все тому же виноторговцу, зная, что он не постоит за ценой.

В другой раз в загородном доме, который я за полцены купил у разорившегося владельца, меня навестил знатный римлянин. Соседи в его честь спели и сыграли, и, уезжая, он вручил мне золотую монету, чтобы я всех оделил. Деньги я прикарманил, а соседям выслал фляжку кислого вина, за которое не мог выручить и двух драхм, и еще потом они в тройном размере отработали его.

Хотя мое благочестие было больше показным, совсем безбожником я тоже не был и потому, как мог, старался примирить мои плутни с совестью. Например, я приглашал к обеду только тех, на чей карман готовил покушение. Я взял себе за правило, дав им заморить червячка, записывать потом в специальную книгу, на сколько, по моей прикидке, они меня объели. Пусть эта цифра во сто раз превышала сумму, в которую им обойдется платный обед, в моих глазах она была quid pro quo[150], а то и ad valorem[151]. И когда являлся случай обморочить гостя, я относился к этому как к взиманию долга, причем даже той завышенной цифрой не удовлетворялся, а брал с лишком, как если бы дал эти деньги в рост.

Лихоимец для других, я и себе не давал спуску. Холодая и голодая, я подорвал здоровье и вынужден был тратиться на врача, а однажды чудом не умер, принимая дрянное лекарство, на котором выгадывал 1 7/8 процента от его стоимости.

Такими вот ухищрениями я сколотил громадное состояние, когда другие бедствовали и разорялись, и пересчитывать свои капиталы и тешиться ими было моей каждодневной усладой, которую, случалось, умеряли и отравляли две закравшиеся мысли. Одна была совсем непереносима, но, к счастью, посещала меня редко: что однажды я расстанусь с моими сокровищами. Зато другая мысль преследовала неотступно: отчего я не богаче, чем есть. Тут я, впрочем, утешался убеждением, что делаюсь богаче с каждым днем, и мои надежды уносились столь далеко, что я мог повторить за Вергилием: «His ego пес metas rerum пес tempora pono»[152].

Я убежден, что будь у меня в кармане весь белый свет без одной-единственной драхмы, которой мне нипочем не завладеть, даже и тогда, я убежден, эта драхма заслоняла бы все, чем я владел.

То корпишь, чтобы побольше урвать, то дрожишь, как уберечь, — по правде, я не знал минуты покоя ни днем, ни даже во сне. Кем только я не перебывал на земле, но таких мук не изведал и вполовину, и к той же мысли склонился Минос: мне, трепетавшему в ожидании приговора, он велел отправляться восвояси, поскольку одного проклятья мне было достаточно. Потом уже я узнал, что дьявол не допускает к себе скупцов.

ГЛАВА XII

Что претерпел Юлиан в бытность генералом, наследником, плотником и щеголем

На сей раз я объявился в Аполлонии Фракийской, где меня родила красавица рабыня, гречанка, наложница Евтихия, первейшего любимца императора Зенона. Когда этот князь взошел на престол, он сделал меня командиром когорты, не посмотрев, что мне всего пятнадцать лет, а немногим позже через головы заслуженных ветеранов назначил трибуном[153].

Благодаря близости к императору моего отца, превосходного царедворца, а иначе говоря, льстеца самого низкого разбора, я был вхож к Зенону и завоевал его доверие; в искусстве лести я тянулся за отцом, и император ни на шаг не отпускал меня от себя. Поэтому впервые увиденные мною солдаты были солдатами Марциана, осадившего дворец, где я укрылся с императорским двором.

Позже меня назначили начальником легиона и отправили с Теодорихом Готским в Сирию, то есть отправился туда мой легион, а сам я остался при дворе с генеральским чином и окладом, не окупая это званье ни потом, ни кровью.

При дворе Зенона жили весело, иначе говоря — беспутно, и поэтому тон задавали ветреницы, в особенности одна — Фауста, красотой не блиставшая, но чрезвычайно полюбившаяся императору за острый ум и бойкий нрав. Мы с ней отлично поладили, и всякое армейское назначение проходило через наши руки, доставаясь не тому, кто его больше заслуживал, а тому, кто больше платил. Моя приемная была теперь битком набита прибывшими с полей сражений офицерами, которые, потолкавшись у меня, могли бы понять, сколь недостаточная рекомендация их ратные заслуги, но они приходили снова и снова и платили мне таким почтением, словно я устроил их счастье, когда на самом деле пустил их по миру с их чадами и домочадцами.

Так же иные поэты посвящали мне стихи, где воспевали мои победы; сейчас даже подумать странно, что я с упоением вдыхал этот фимиам, вовсе не смущаясь тем, что не заслужил этих похвал, что они скорее изобличают мою ничтожность.

К тому времени мой отец умер, благоволение ко мне императора стало безраздельным, и если не знать дворцовой жизни, то трудно поверить, как пресмыкалась передо мной разномастная публика, наводнявшая дворец. Я проходил сквозь оцепенелую толпу, отмечая избранных поклоном, улыбкой, кивком и выделяя счастливейшего милостивым словом, а оно дорогого стоит, ибо теперь этому человеку от всех будет почет; при дворе эти знаки — ходячая монета, как передаточный вексель у купцов. Улыбка фаворита незамедлительно повышает акции ее получателя и дает обеспечение его собственной улыбке, которой он удостаивает нижестоящего: меняя держателей, улыбка возвращается к великому человеку, и тот учитывает вексель. К примеру, какой-нибудь человечек хлопочет о месте. К кому он обратится? Конечно, не к великому человеку, ибо не допущен к нему. И он обращается к А, а тот ставленник В, а В на побегушках у С, а С подхалимничает перед D, a D живет с Е, а Е сводничает F, a F водит девок к G, a G ходит в шутах у I, а I женат на К, а К спит с L, a L ублюдок М, а М взыскан великим человеком. Спустившись по ступеням от великого человека к А, улыбка затем возвращается к кредитору, и великий человек учитывает вексель.

Как купеческий город не просуществует без долговых расписок, так двор нуждается в своей расхожей монете. Разница здесь та, что в последнем случае обязательства неопределенны и фаворит может опротестовать свою улыбку, не объявляя себя банкротом.

В разгар этого непрерывного празднества вдруг умирает император, и трон достается Анастасию. Было неясно, удержусь я в фаворитах или паду, и приветствовали меня, как обычно, когда я явился засвидетельствовать почтение новому императору; стоило ему, однако, показать мне спину, как все прочие почтили меня тем же: вся приемная, словно по команде, повернулась ко мне спиной — моя улыбка была просроченным векселем, и никто не решался принять его.

Я поскорее удалился из дворца, а там и вовсе покинул город и вернулся на родину, где тихо прожил остаток дней, занимаясь своим хозяйством, ибо, не запасшись знаниями и добродетелью, ничем другим занять себя не умел.

Когда я пришел к вратам, Минос, как и прежде, заколебался, но все же отпустил меня, сказав, что, виновный в множестве гнусных преступлений, я по крайности не проливал людскую кровь, хоть и был генералом, и потому могу снова вернуться на землю.

И снова я родился в Александрии, причем, игрою случая угодив в лоно своей снохи, стал собственным внуком и унаследовал состояние, которое прежде нажил.

Если раньше меня губила скупость, то теперь это была расточительность — в очень краткий срок я промотал все, что по крохам насбирал за очень долгую жизнь. Возможно, вы сочтете, что мое новое положение завиднее прежнего, но, поверьте слову, это вовсе не так: все плыло в руки, упреждая мои желания, и потому я не знал влечений, не изведал восторга, с каким утоляется волчий аппетит. Больше того, непривычный размышлять, я обрек свой разум на безделие и не удостоился вкусить духовных благ. Воспитание также не научило меня разборчивости в наслаждениях, и, имея избыток всего, я ни к чему не чувствовал привязанности. Мой вкус был неразвит, и мои плотские услады мало отличались от скотских. Коротко говоря, если скупцом я не знал своего богатства на вкус, то теперь и вкус к нему у меня пропал.

И если среди благополучия я не чувствовал себя вполне счастливым, то потом вдоволь хлебнул страданий, подкошенный болезнью, ввергнутый в нищету, несчастным калекой окончив свою никудышную жизнь в тюрьме; едва ли милосерднее был приговор Миноса, заставившего меня отведать алчного напитка и три года бродить по берегам Коцита с неотвязной мыслью о том, как внуком я промотал состояние, которое нажил, будучи дедом[154].

По возвращении на землю я родился в Константинополе, в семье плотника. Первое, что я запомнил, был триумф Велисария, зрелище поистине величественное; великолепнее же всех был король африканских вандалов Гелимер, пленником шедший в процессии и, выказывая презрение к изменчивости своего счастья и равно к смехотворной спесивости завоевателя, кричавший: — Суета, суета, все одна суета![155]

Отец выучил меня плотницкому делу, и, как вы догадываетесь, ничего достопримечательного в своем низком звании я не совершил. Впрочем, я женился на полюбившейся мне женщине, которая стала вполне сносной женой. Я трудился не покладая рук, с вящей пользой для здоровья, и вечером садился с женой за скромный ужин, получая от него больше радости, чем богач от своих яств. Жизнь прошла, как один долгий день, и, оказавшись у врат, я приблизился к Миносу в совершенной уверенности, что буду впущен; к несчастью, пришлось признаться, как я плутовал, работая сдельно, и как прохлаждался на поденной работе. И за это разгневанный судья остудил мою прыть, схватив меня за плечи и с такой силой швырнув назад, что я свернул бы себе шею, будь я из плоти и крови.

ГЛАВА XIII

Юлиан превращается в щеголя

Мне выпало жить в Риме. Рожденный в благородном семействе, я был богатым наследником, и родители, полагая, что иметь при этом способности мне ни к чему, участливо и разумно оградили меня от их развития. Моими единственными наставниками в юности были некий Салтатор, обучивший меня кое-каким па, и некий Фикус, чьей обязанностью было наставить, как бескровным образом, по его выражению, разделаться с мужской головой. Когда я усовершенствовался в этих науках, оставалось немногое, в чем могли посодействовать римские умельцы, обряжавшие и украшавшие папу, и, достаточно обеспечив себя плодами их искусства, в двадцать лет я сделался законченным и совершенным щеголем[156]. С этих пор на протяжении сорока пяти лет я только и делал, что переодевался, пел и танцевал, отвешивал поклоны и строил глазки и в шестьдесят шесть лет, вспотев после танцев, простыл и умер.

Минос объявил мне, что Элизиума я не заслужил и даже вечного проклятья недостоин, и отправил меня в обратный путь.

ГЛАВА XIV

Приключения в монашеском образе

Теперь волею судьбы я объявился младшим сыном в одном почтенном семействе и юношей был отдан в школу, однако образование к этому времени пришло в такой упадок, что сам учитель с грехом пополам составлял предложение на латыни, а греческого не знал вовсе, и, мало преуспев в науках и добродетели, я был определен к духовному поприщу и в положенный срок постригся в монахи[157]. Я много лет затворником просидел в келье, и моя жизнь была мне по нраву, а нрав я имел угрюмый и весьма склонный презирать весь свет, иначе говоря, завидовать всем, кому выпала лучшая доля, и по сему случаю не жаловать и весь род людской. Впрочем, когда надо было, я не гнушался польстить подлейшей твари, например — евнуху Стефану, любимцу императора Юстиниана II, мерзейшему негодяю, когда-либо рождавшемуся на земле. Я не только написал в его честь панегирик, но и в проповедях ставил его всем в пример, благодаря чему совершенно завоевал его доверие и был представлен императору, которого прибрал к рукам теми же средствами, и вскоре расстался с кельей, получив место при дворе. Снискав милость у Юстиниана, я не замедлил толкнуть его на всяческие зверства. Человек я был угрюмый, замкнутый, и счастливые лица были для меня нож острый, отчего всякие забавы и утехи я поносил как мерзопакостный грех, веселость бичевал за легкомыслие, призывал к строгости нравов, а по совести сказать — к лицемерию. Злосчастный император во всем слушался меня и гонениями так возмутил народ, что был свергнут и изгнан.

Я опять замкнулся в своей келье (историки ошибочно утверждают, что меня убили), где и спасся от разъяренной толпы, которую клял на чем свет стоит, и они не давали мне спуску. Пробыв три года в изгнании, Юстиниан переодетым вернулся в Констатинополь и пришел ко мне. Я поначалу сделал вид, что не узнаю его, и, не помня добра, собирался показать ему на дверь, но тут мне пришла мысль выгадать от его посещения, и, громко кляня короткую память и слепнущие глаза, я кинулся ему навстречу и горячо обнял его.

Я задумал выдать его Апсимару, не сомневаясь, что тот щедро оплатит такую услугу. Я радушно предложил ему пробыть у меня весь вечер, и он согласился. Придумав какое-то недолгое дело, я отлучился и побежал во дворец доносить на своего гостя. Апсимар тут же отрядил со мной солдат, но то ли мое долгое отсутствие насторожило Юстиниана, то ли он просто передумал оставаться, только мы уже не застали беглеца, и самые усердные поиски оставили нас ни с чем.

Упустив добычу, Апсимар разгневался на меня и грозил страшными карами, если я не представлю ему свергнутого монарха. Потушив первую вспышку его ярости, пустив затем в ход притворство и лесть, я, хоть и с трудом, отвел его гнев.

Когда Юстиниан вернул себе трон, я, ничтоже сумняшеся, явился поздравить его с воцарением, но он, видимо, как-то прослышал о моем предательстве и принял меня холодно, а позже без обиняков обвинил в содеянном. Я решительно все отрицал, поскольку никаких доказательств против меня не было, он же стоял на своем, и тогда в проповедях и при всяком удобном случае я стал честить его врагом церкви и всех добрых людей, обзывать неверным, еретиком, атеистом, язычником и арианином. Я говорил все это сразу после его возвращения, еще до того, как ужасные свидетельства его бесчеловечности подтвердили мою правоту.

Мне повезло умереть в тот самый день, когда солдаты, посланные Юстинианом против Фракийского Боспора и учинившие там неслыханные зверства, все до одного нашли свою смерть. И поскольку каждый из них был препровожден в ад, Минос утомился судбищем и тем, кто не участвовал в кровавом походе, позволил вернуться на землю, если они того пожелают. Я поймал его на слове и, повернувшись, потек в обратный путь.

ГЛАВА XV

Юлиан превращается в скрипача

Местом моего рождения стал Рим. Моя мать была африканкой; красотой она не отличалась, но, видимо, за благочестие ее приблизил к себе Папа Григорий II[158]. Своего отца я не знаю, наверное, он не представлял из себя ничего особенного, поскольку после смерти Папы Григория, по милосердию своему бывшего добрым другом моей матери, мы впали в крайнюю нищету и были выброшены на улицу, имея единственной кормилицей мою скрипку, на которой я очень недурно играл: я сызмала тянулся к музыке, и благодетель Папа за свой счет образовал меня. Пропитание скрипка давала самое скудное — хорошо, если из толпы слушающих один-другой усовестятся и бросят монетку оголодавшему бедняге, что доставил им радость. А иные умники, с часок послушав меня, отходили, мотая головами и сетуя, что-де позор терпеть в городе таких бродяг.

По правде говоря, рассчитывай мы только на щедрость моих слушателей, мы скоро протянули бы ноги. Пришлось и матери приняться за свой промысел: я услаждал их слух, а она тем временем опустошала их карманы, да так успешно, что скоро мы обеспечили себе безбедное существование и, будь мы поумнее и побережливее, могли бы, подкопив денег, бросить эту опасную и постыдную жизнь, но почему-то удерживаются только трудовые, кровные деньги, а деньги даровые, шальные обычно так же легко и безалаберно спускаются. Вот и мы тратили деньги, коль скоро они есть, не успев узнать своих потребностей и желаний; а с большой добычи мы через силу пускались во все тяжкие и беспутничали без всякой охоты.

Еще долгое время воровской промысел сходил нам с рук, но и на старуху бывает проруха, и пришел наш час: бедную мать поймали с поличным и, прихватив меня как сообщника, доставили нас к судье.

По счастью, судья был известен всему городу как величайший меломан, он частенько звал меня поиграть и сейчас, видимо, решил выразить свою признательность, тем паче что расплачивался всегда мелочно; как бы то ни было, он застращал свидетелей и с такой неприязнью выслушал их показания, что они вынуждены были смолкнуть, а нас с честью отпустили, точнее сказать — оправдали, потому что отпустили нас только после того, как я немного поиграл судье на скрипке.

Нам было на руку еще то обстоятельство, что обокрали мы поэта, и шутник-судья всласть повеселился на этот счет. Поэты и музыканты, говорил он, должны ладить меж собой, поскольку они женаты на сестрах; он объяснил потом, что имел в виду муз. Когда же в качестве улики была предъявлена золотая монета, он разразился хохотом и заявил, что, должно быть, опять настал золотой век, когда у поэтов в карманах водилось золото, а в золотом веке воров не бывает. Он отпустил еще много шуток в этом роде, но я ограничусь теми, что привел.

Нечаянная милость, говорят, служит острасткой, но я с этим не согласен, по-моему, оправдание виноватого делает его самонадеянным, как это было с нами: мы смеялись над законом, ни во что не ставили наказание, которого, мы убедились, можно избежать даже вопреки прямым уликам. Случившееся с нами мы сочли, скорее, острасткой для обвинителя, чем для злоумышленника, и распоясались сверх всякой меры.

Вот хотя бы: однажды нас пустили в дом к богатому священнику, и, пока слуги танцевали под мою музыку, мать ухитрилась стянуть серебряный сосуд; у нее и в мыслях не было кощунствовать, однако эта весьма большая чаша, оказывается, была из церковного обихода, откуда священник заимствовал ее для пирушки с собратьями. Нас тут же обвинили в краже (сосуд нас выдал) и отвели к тому самому судье, что прежде отнесся к нам с таким добродушием; но теперь он был в другом настроении, и едва священник подал на нас жалобу, как судья, не знавший края ни в доброте, ни в строгости, велел раздеть нас донага и бичами прогнать по улицам.

Этот приговор был исполнен с превеликой строгостью, священник самолично поощрял палача, наставляя, что-де тот старается нам во благо; но хотя наши спины были истерзаны в клочья, горше материных и моих страданий было оскорбление, учиненное моей скрипке: ее с победным видом несли впереди меня, толпа над ней глумилась, выказывая тем свое презрение к искусству, в котором я имел честь подвизаться, к благороднейшему из человеческих дерзаний, успехами в котором я чрезвычайно гордился, и поэтому надругательство над скрипкой причиняло мне такие муки, что ради ее избавления я был готов отдать хоть всю свою кожу.

Мать недолго прожила после порки; я прозябал в нужде и ничтожестве, покуда меня не обласкал молодой сановный римлянин: он ввел меня в свой дом, обращался со мной запросто. Пылко преданный музыке, он пожелал обучиться игре на скрипке, но, не имея дарования, весьма скромно преуспел в этом искусстве. Я, впрочем, расхваливал его потуги, отчего он возлюбил меня безмерно. Продолжай я и дальше действовать подобным образом, я бы, наверное, сказочно нажился на его доброте, но я сам уверил его в превосходстве его музыкальных способностей, и свое умение он уже ставил выше моего искусства, а этого я не мог перенести. Однажды мы играли дуэтом, он стал беспардонно врать, и, когда гармония совсем расстроилась, пришлось сделать ему замечание. Вместо того чтобы поправиться, он обвинил меня в оплошке — будто бы я играю не в том ключе. Стерпеть такое от собственного ученика выше человеческих сил; я вспылил, швырнул наземь скрипку и заметил ему, что староват брать уроки музыки. С такой же горячностью он объявил мне, что не нуждается в поучениях бродячего скрипача. В конце перепалки мы вызвали друг друга на музыкальный турнир. Победа досталась мне, но заплатил я за нее дорогой ценой — я потерял друга: язвительно припомнив, сколько добра он мне сделал, уколов позорным наказанием и отчаянным положением, из которого я выбрался благодаря его щедротам, он прогнал меня со двора.

Когда я жил у этого господина, меня кое-кто знал, среди прочих — некая Сабина, благородная дама, будто бы тонко разбиравшаяся в музыке. Прослышав, что мне отказано от дома, она тут же взяла меня к себе, предоставила отличный стол и гардероб. Впрочем, жилось мне у нее не сладко, при чужих людях я был вынужден сносить ее постоянные замечания — тем более досадные, что они не шли к делу; подозреваю, что своими придирками она приблизила мою смерть, поскольку, обученный ради куска хлеба подавлять раздражение, я не давал чувствам выхода и травил себя изнутри, отчего, видимо, и приключилась моя болезнь.

Дама, любившая меня вопреки моим недостаткам — а может, благодаря им, — тотчас пригласила трех знаменитых врачей. Эти врачи за хорошую мзду в продолжение трех дней приходили семь раз; двое пришли и в восьмой, но им доложили, что я только что умер, и, покачав головами, они удалились.

Когда я явился к Миносу, он с улыбкой спросил, не прихватил ли я с собой скрипку, и, получив отрицательный ответ, велел отправляться восвояси и благодарить судьбу за то, что дьявол не любит музыку.

ГЛАВА XVI

История премудрого мужа[159]

Я снова вернулся в Рим, теперь уже совсем в ином качестве. В моем характере с детства была какая-то важность, я ни разу не улыбнулся, вследствие чего обо мне составилось мнение как о подающем надежды ребенке: одни прочили меня в судьи, другие видели во мне будущего епископа. В два года отец подарил мне погремушку — я с негодованием разнес ее на куски. Добрый родитель, сам мудрый человек, увидел в этом несомненный признак мудрости и восторженно вскричал: — Правильно, малыш! Ручаюсь головой, ты далеко пойдешь!

В школе меня не заставить было поиграть с товарищами — и не потому, что все время отнимали занятия, к которым я не имел ни склонности, ни способностей. Однако мой степенный вид настолько пленил учителя, вообще-то весьма проницательного человека, что он сделал меня своим любимчиком и постоянно ставил другим в пример, им на зависть, а мне на радость; и хотя они мне завидовали, но относились ко мне с тем вынужденным уважением, какое обречен оказывать завистник.

У окружающих я пользовался славой необычайно разумного юноши, добившись ее не без труда: отказ от некоторых развлечений, сопутствующих этому возрасту, стоил мне немалых мук, но горделивое любование собственными выдуманными достоинствами отчасти утешало меня.

Так протекала моя жизнь, ничем знаменательным не отмеченная, до двадцати трех лет, когда, на свое несчастье, я познакомился с молодой неаполитанкой по имени Ариадна. Ее изумительная красота сразу произвела на меня ошеломляющее действие, еще усиленное благородством, простотой и любезностью ее обращения, и окончательно покорила меня беседа с ней. С прелестной непринужденностью она обнаружила глубокий и живой ум. Этому прекрасному созданию было неполных восемнадцать лет, когда я, на свое несчастье, увидел ее у своего близкого приятеля, которому она доводилась родней. Первое время мы виделись очень часто, и я не успел спохватиться, как был пленен ею; тем более что и барышне был по душе поклонник, не скупившийся на восторги.

Пробыв три месяца в Риме, Ариадна вернулась в Неаполь, забрав с собой мое сердце; при этом в самой сдержанности, к которой обязывает молодую женщину безупречная скромность, я видел несомненный признак, что и ее сердечко неспокойно. После ее отъезда на меня нашла хандра, с которой так же трудно жить, как трудно от нее избавиться. Напрасно искал я развлечений — серьезных, разумеется, в особенности предпочитая музыку: они еще больше распаляли мечты и умножали страдание. Наконец моя страсть разгорелась с такой силой, что я стал подумывать о ее утолении. Перво-наперво я стороной справился о достатке ее родителей, чего покуда не знал; вообще же я не обольщался на этот счет, хотя в Риме их дочь была безупречно одета. Как выяснилось, ее состояние превосходило мои прикидки, однако, на взгляд человека благоразумного и осмотрительного, оно было недостаточно, чтобы оправдать наш брак. Мудрость и счастье повели яростную борьбу, и, надорвав мне душу, мудрость одолела. Я решительно не нашел в себе сил поступиться мудростью, которую так старательно наживал и которую оберегал с такой ревностью. И потому я решил любой ценой побороть свое чувство, и цена, признаюсь, вышла дорогая.

Я был поглощен этой борьбой (а она потребовала много времени), когда Ариадна опять приехала в Рим; ее присутствие серьезно угрожало моей мудрости, которая даже в ее отсутствие с великим трудом удерживала свои позиции. Если верить ее словам, в веселую минуту сказанным здесь, в Элизиуме, то я произвел на нее такое же впечатление, что и она на меня. И скорее всего, ее неожиданное появление вынудило бы мудрость смириться, не надумай та, как удовлетворить мою страсть без урона для моей репутации. Надо было сделать ее тайной любовницей, что в тогдашнем Риме не возбранялось, если связь не афишировалась и соблюдались приличия, а там пусть хоть весь город знает.

Я ухватился за этот план и употребил для его исполнения все средства и способы. Раньше всего я подкупом склонил на свою сторону ее духовника и дальнюю родственницу, мою старую приятельницу, но все было напрасно: подобно моей неколебимой мудрости, ее добродетель дала отпор страсти. К моему предложению она отнеслась с невыразимым презрением и скоро запретила мне показываться ей на глаза.

Она вернулась в Неаполь, оставив меня в еще худшем состоянии, чем прежде. Днем я томился и тосковал, ночью мне не было сна и покоя. О нашей любви много говорили, и иные дамы предрекали свадьбу, но мои знакомые опровергли их приговор. — Нет, — говорили они, — у него достанет благоразумия не жениться столь опрометчиво. — Сознаюсь, такой отзыв доставил мне огромную радость, но, по правде, он не окупал страданий, ценой которых я его заслужил.

В борениях с собой я почти решился выбрать счастливый удел, пожертвовав мудростью, когда узнал от друга, что Ариадна вышла замуж. Это известие поразило меня в самое сердце; перед другом я еще выдержал характер, хотя это удвоило муку, зато наедине впал в беспросветное отчаяние и, не раздумывая, отдал бы и мудрость, и состояние, и что угодно еще, лишь бы вернуть ее; но я поздно спохватился, оставалась только надежда, что время исцелит меня. А время не спешило с этим, поскольку Ариадна вышла за римского всадника и была теперь моей соседкой, и каждый божий день я кусал себе локти, видя, какой прекрасной женой она стала и какое счастье я упустил.

Если я вдоволь настрадался из-за своей мудрости, отказавшись от Ариадны, то не очень мне благодетельствовала мудрость и сведя с некой богатой вдовой, которую старинный приятель рекомендовал как чрезвычайно подходящую партию; так оно, впрочем, и было, ибо ее состояние настолько же превосходило мое, насколько Ариаднино моему уступало. Я охотно внял дружескому совету и мудростью до того расположил к себе вдову, женщину разумную и обстоятельную, что скоро добился успеха, и, едва позволили приличия (а она строжайше их блюла), мы поженились — ее вдовству исполнился ровно один год одна неделя и один день: она утверждала, что выдержать срок чуть больше года будет в высшей степени пристойно.

Но, при всем своем благоразумии, эта леди сделала меня несчастнейшим из людей. Она была далеко не красавица, а уж характер имела совсем невыносимый. За все пятнадцать лет совместной жизни не было и дня, чтобы я от всей души не проклял и ее самое, и тот день, когда мы встретились. Единственным утешением мне в самые горькие минуты было неутихавшее одобрение окружающими моего благоразумного выбора.

Как видите, в сердечных делах слава мудрого человека досталась мне дорогой ценой. В отношении прочих дел мудрость стоила дешевле, но и там лицемерие, которым я платил за нее, требовало издержек. Я отвернулся от тысячи малых радостей, якобы презирая их, хотя к ним-то и тянулась моя душа. Не единожды я чуть не задохся, сдерживая искренний смех, и, пожалуй, только в одном случае лицемерие давалось мне безболезненно: когда я смаковал у себя в кабинете книгу, которую на людях поносил. Если высказаться кратко, тем более что и вспомнить мне особенно нечего, то вся моя жизнь была нескончаемой ложью, и для меня было бы счастьем заблуждаться на свой счет, как я вводил в заблуждение других, но, сколько я ни задумывался над собой, я не обнаруживал в себе мудреца, каким был в чужих глазах, и это изрядно отравляло удовольствие от всеобщего признания моей мудрости. Такое самобичевание, на мой взгляд, подобное memento mori[160] или mortalis est[161], есть прямой враг самообольщению, и оно впрямь способно противодействовать ложной мирской славе. Но то ли большая часть мудрецов не задумывается о себе, то ли, постоянно вводя других в заблуждение, они настолько погрязли в обмане, что и относительно самих себя обманываются, — не могу судить, только совершенно ясно, что очень немногие мудрецы знают про себя, какие они болваны, а мир не знает и это немногое. Право слово, доведись кому заглянуть в тайники мудрости, он увидит занятные вещи: мудрый ненавистник чревоугодия уписывает сладкий крем, мудрый трезвенник сидит с флягой, мудрый воздерженец, да простится мне такое слово, мурлычет над похабной книжкой или картинкой, а то и ласкает горничную.

Завершающим штрихом в картине, где я смотрелся так же нелепо, как во всех прочих моих появлениях на сцене жизни, было то, что моя мудрость сама себя погубила — иначе говоря, стала причиной моей смерти.

Один мой родственник из восточной части империи лишил сына наследства, отказав его в мою пользу. Случилось это глубокой зимой — в самое опасное для меня время, когда я только-только оправился после тяжелой болезни. Имея все основания тревожиться о том, что близкие покойного сговорятся и растащат все, что можно, я посоветовался с другом, человеком степенным и мудрым, как правильнее поступить: самому отправиться или послать для порядка нотариуса, отложив поездку до весны? Честно говоря, я склонялся ко второму варианту: дела мои и без того процветали, и годы уже были не молодые, и наследника я себе не подобрал, если со мной случится несчастье.

Мой друг отвечал, что задача представляется ему совершенно простой и ясной — что сам здравый смысл велит мне немедленно отправляться; что подвернись ему такое счастье, сказал он в подкрепленье, он бы уже был в пути; с твоим знанием жизни, продолжал он, непростительно, чтобы ты дал им случай оставить тебя в дураках, к чему они, можешь быть уверен, только и стремятся; а насчет нотариуса — вспомни-ка лучше превосходный афоризм: «Ne facias per alium, quod fieri potest per te»[162]. Я сознаю, что очень некстати и скверная погода, и твоя недавняя болезнь, но мудрый человек должен превозмочь трудности, если они встали на пути необходимости.

Последний довод убедил меня окончательно. Долг мудрого человека я воспринял как непреложный, и необходимость отъезда стала мне очевидна. На следующее же утро я отправился; непогода настигла меня, и, не пробыв в пути и трех дней, я снова слег с лихорадкой и умер.

Если в прошлый раз Минос обошелся со мной благодушно, то теперешнее его обращение было суровым. Совершенно уверенный в себе, я приблизился к вратам, полагая, что буду пропущен без всяких расспросов, только благодаря печати мудрости на лице; дело, однако, повернулось иначе: к моему безмерному удивлению, Минос грозно окликнул меня: — Эй, господин с насупленным лицом, куда это вы спешите? Извольте стать и отчитаться во всем, что натворили внизу. — Я начал свою повесть, все еще надеясь, что меня прервут и врата распахнутся предо мной, однако рассказать пришлось все, после чего Минос, немного подумав, обратился ко мне с такими словами:

— Оставайтесь на месте, господин мудрец. И поверьте, сэр: путешествие обратно на землю будет мудрейшим из ваших деяний и, право, более к чести вашей мудрости, нежели все прошлые ваши подвиги. Напротив того, домогаться Элизиума вам даже и не к лицу. Ведь только глупец понесет бесценный товар в такое место, где он пойдет за бесценок. Не рискуйте же подвергнуться оскорбительным насмешкам и отправляйтесь, откуда пришли: Элизиум не для тех, кому хватает ума не быть счастливыми.

Я был сражен таким приговором, в котором к тому же услышал угрозу, что мудрость мне придется брать с собой на землю. Пусть меня не допускают в Элизиум, сказал я судье, но ведь и таких преступлений за мной нет, чтобы впредь оставаться мудрым. В ответ он велел мне примириться с судьбой, и мы немедля разошлись.

ГЛАВА XVII

Юлиан выступает в роли короля[163]

Теперь я родился в Овьедо, в Испании. Моего отца звали Веремонд, и меня усыновил дядя, король Альфонсо Непорочный. Из всех моих паломничеств на землю я не припомню другого такого же несчастного детства: я был по рукам и ногам опутан запретами, окружен врачами, вечно совавшими мне лекарства, учителями, вечно читавшими нотации; даже часы досуга, когда только бы и поиграть, были отданы скучным помпезным ритуалам, которые были для меня большей неволей, чем для последнего из слуг, ибо в моем возрасте раболепство придворных еще не могло льстить моему самолюбию. Но по мере того как я мужал, в моем положении обнаружились искупительные качества: прекраснейшие женщины по собственному почину искушали меня, и я познал счастье с восхитительными созданиями, на зависть простым смертным не утруждая себя предварительным ухаживанием, за исключением только самых юных и неопытных простушек. Для придворных дам я был примерно то же, что для мужчин — прекраснейшая из прекрасного пола, и, несмотря на остатки внешней благопристойности, они готовы были согласиться, что не дарят милостями, но получают их.

Другим моим счастьем было дарить также иными милостями; необыкновенно добрый и щедрый, я мог каждый день потакать этой слабости. Свое весьма значительное княжеское содержание я пускал на многие великодушные и добрые дела и еще просил короля за множество достойных людей, впавших в нужду, и король обычно удовлетворял мои ходатайства.

Умей я тогда ценить свой благословенный удел, не было бы для меня ничего горше смерти Альфонсо, переложившей на мои плечи тяготы правления; но слепо властолюбие, соблазняемое блеском, могуществом и славой венца, и как ни любил я покойного короля и моего благодетеля, но мысль о наследовании ему притупила горечь утраты и нетерпеливое ожидание коронации высушило мои слезы на его похоронах.

Однако приверженность королевскому званию не затмила мне память о моих подданных. Подобно отцу, радеющему о своих чадах, я видел в них людей, чье благополучие Господь поручил моим заботам; еще мне представлялся рачительный хозяин, сознающий, что в достатке и достоинстве арендаторов основа его собственного возрастания. Эти соображения и побуждали меня печься об их процветании, и другой печали, кроме их блага, у меня не было.

Узурпатор и нечестивец Маврикий обязал себя и своих наследников ежегодно платить маврам позорную дань — выдавать ему сотню юных девственниц. Со своей стороны, я решил пресечь этот бесчеловечный и возмутительный обычай, и посему, когда император Абдерам II дерзко потребовал с меня эту дань, я не только ослушался, но велел с позором выставить его послов и лишь из уважения к международному праву не предал их смерти.

Я собрал огромное войско. Объявляя набор, я сказал тронную речь, объяснив моим подданным, для чего готовится эта война; я заверил их, что начинаю ее ради их собственного покоя и безопасности, а не из самодурства или желания посчитаться за личную обиду. Мой народ в один голос обещал отдать все сокровенное и самую жизнь, сберегая меня и честь короны. Скоро войско было готово, дома остались только землепашцы — даже духовенство, вплоть до епископов, встало под мои знамена.

Сойдясь с неприятелем у Альвельды, мы понесли огромные потери, и только подоспевшая ночь спасла нас от полного разгрома.

Я взошел на вершину холма и там предался безудержному отчаянию, горюя даже не о пошатнувшемся троне, но о тех несчастных, что сложили головы по моей воле. Я не мог отделаться от одной мысли: если меня так подкосила смерть людей, павших за свои интересы, то как бы я должен был мучиться, заплатив их жизнями за собственную гордыню, тщеславие и жажду власти, по примеру рвущихся к владычеству князей!

Погоревав еще немного, я задумался, как поправить беду; я вспомнил, что в войске у меня много священников, что суеверие творит чудеса — и счастливая мысль пришла мне в голову: притвориться, будто мне было видение святого Иакова, обещавшего мне победу. Покуда я размышлял над этим, ко мне весьма кстати подошел епископ Нахарский. Поскольку я не собирался посвящать его в свой план, то сразу и начал приводить его в исполнение: не отвечая на расспросы епископа, я как бы продолжал беседовать со святым Иаковом, высказав ему все, что, на мой взгляд, полагалось сказать святому, потом громко поблагодарил за обещанную победу и лишь тогда, обернувшись, просветлел лицом и, обнимая епископа, повинился, что не заметил его; тут же поведав ему о будто бы посетившем меня видении, я поинтересовался, не видел ли и он святого. Епископ сказал, что видел, и принялся уверять меня в том, что явление святого Иакова стало возможным только благодаря его молитвам, поскольку тот его святой покровитель. Несколько часов назад, добавил он, ему тоже было видение: святой обещал победу над неверными и заодно сообщил о вакантной епархии в Толедо. Последнее оказалось правдой, но вакансия открылась недавно, и я о ней не знал (да и не мог знать, находясь за тридевять земель от Толедо), и, когда позже это подтвердилось, мне сделалось не по себе, хотя я далеко не суеверен; но вот мне стало известно, что в последнем переходе епископ потерял трех лошадей, и все встало на свои места.

Наутро епископ по моей просьбе так расписал с кафедры видение, накануне дважды посетившее его, что в армию вселилась решимость, исполнившая ее несокрушимого духа; малейшее сомнение в успехе, наставлял епископ, есть недоверие к словам святого и смертный грех, и он его именем обещает им победу.

Войско построилось к бою, и я, в подкрепление слов епископа применив хитрость, скоро пожал плоды его воодушевления: солдаты дрались как дьяволы. Хитрость же состояла вот в чем. При мне был разбитной малый, в свое время пособничавший в моих любовных делах; я одел его в диковинное платье, в одну руку дал белую хоругвь, в другую — красный крест, словом, изменил его внешность до неузнаваемости, потом посадил на белого коня и велел скакать к головному отряду с криком: «Вперед, за святым Иаковом!» Солдаты подхватили клич и с такой отвагой обрушились на неприятеля, что разбили его наголову, хотя наших было меньше[164].

К моменту, когда враг рассеялся, подоспел епископ с известием, что по дороге он встретил святого Иакова и донес ему об исходе сражения, а тот, добавил епископ, передал строгий наказ: выплатить епископу изрядную сумму за моления, ввести в пользу его храма определенный налог на хлеб и вино и, наконец, положить ему, святому, всадническое жалованье, получать которое он доверяет епископу и его преемникам. Солдаты с таким пылом одобрили эти притязания, что я был вынужден принять их, поскольку разоблачать обман мне было не с руки, да и решись я на это — мне бы просто не поверили.

Святой мне был уже не нужен, но епископ все не унимался; примерно неделю спустя в лесочке близ поля битвы заметили огоньки, а еще через некоторое время там обнаружили гробницу. По этому случаю епископ посетил меня и отвел на то место, говоря, что там нужно воздвигнуть храм и пожертвовать богатый вклад. Коротко говоря, этот добрый человек совершенно допек меня чудесами, и пришлось уламывать Папу, чтоб его перевели в Толедо, с глаз подальше.

Теперь скажу о другом. Один младший офицер, геройски сражавшийся против мавров и несколько раз раненный, просил о продвижении по службе, и я уже подобрал ему должность, как вдруг прибегает в страхе министр, говорит, что обещал это место сыну графа Альдередо и что отказ взбесит всесильного графа, поскольку тот уже затребовал сына из школы, дабы определить его в службу. Я поневоле согласился с доводами министра, но распорядился, чтобы он сам посодействовал инвалиду, и он заверил меня, что сделает это; я встретил беднягу здесь, в Элизиуме, и он рассказал, что его заморили голодом.

Нужно быть принцем и нужно умереть, чтобы открылись все те обманы, что творят фавориты и министры; часто принцам достается за чужие грехи. С давних пор томился в тюрьме граф Сальдани, и его сын Дон Бернардо дель Карпио, блестяще действовавший против мавров, молил меня из уважения к его заслугам освободить отца. Дело старого графа было кляузное, сын же показал себя с лучшей стороны, и я совсем расположился удовлетворить его просьбу, однако министры были решительно против. Моя честь, говорили они, не должна спускать бесчестья, нанесенного семье, и в требовании юноши слышна вовсе не мольба, но угроза. Стыд и срам платить такой ценой за ничтожество его заслуг. Удовлетворяя столь наглые домогания, монарх обнаружит бессилие и робость; в двух словах: отменить наказание, наложенное предшественниками, значит признать негодным их суд. В довершение кто-то шепнул мне, что весь их род враждебен династии. Этими доводами министры одолели меня. Отказ сокрушил юного лорда, он оставил двор и впал в отчаяние, а старик продолжал томиться в тюрьме. Позже выяснилось, что я через это лишился двух вернейших своих подданных.

Из-за происков министров, признаюсь, я имел превратное мнение о своем народе, предполагая в нем враждебность ко мне и мятежный дух, тогда как на деле, о чем я узнал после смерти, меня все чтили и уважали. Редкий государь избегнет козней, мешающих ему войти в прямые отношения с подданными, что сулят ему народную любовь, но зачастую губительны для министра, ибо у того на уме только свои собственные интересы. Сдается мне, что о самых важных событиях в моей жизни я вам рассказал — ведь и в жизни королей случается такое, о чем вовсе не обязательно распространяться. Далеко не все их мысли и домашние дела окружены державным ореолом, бывают такие положения, когда между голым королем и голым сапожником едва ли отыщется разница. Однако, не выкажи я неблагодарность Бернардо дель Карпио, это мое паломничество на землю могло стать последним; ведь я думал, Минос лопнет от смеха, слушая рассказ о святом Иакове, но история с графом настроила его против меня: нахмурившись, он крикнул: — Отправляйтесь-ка обратно, король! — И не пожелал меня больше слушать.

ГЛАВА XVIII

Юлиан становится шутом

В следующее свое посещение земли я попал во Францию, где родился при дворе Людовика III и со временем удостоился чести стать шутом принца, прозванного Карлом Простоватым[165]. Впрочем, не скажу наверняка, к чему больше сводилась моя роль при дворе: самому ходить в дураках либо оставлять в дураках всех прочих. Ловкий и каверзный плут, я, конечно, не был тем шутом, каким его обычно представляют. Я превосходно видел глупость своего хозяина — и не только его — и умел пользоваться ею.

Карл Простоватый носился со мной, как Домициан с актером Парисом, и, как Парис, я на свой выбор раздавал должности и награды. Это привлекало ко мне многих придворных, искренне державших меня за дурака и, однако, превозносивших мое умение разбираться в людях. Один особенно выделялся: человек без чести и совести, без сердца и ума, трусливый мозгляк — словом, совершенный урод душой и телом, и притом коварнейшая тварь. Сей господин пожелал примкнуть к моей партии и с таким усердием курил фимиам моему здравомыслию, что я не в меру привязался к нему; казалось бы, с чего терять голову, если действительно имеешь качества, за которые тебя хвалят, но ведь в глазах всего двора я был только шут, пусть даже знающий себе цену, и его лесть была мне слаще меда. Естественно, я выхлопотал ему епархию, потеряв при этом подхалима: потом я доброго слова от него не услышал.

Я не смягчал выражений, отзываясь о вельможах и самом короле, чему свидетельством такая моя выходка: однажды его простецкое величество заметил мне, будто я-де забрал столько власти, что люди принимают меня за короля, а его самого — за моего шута. Я сделал вид, что взбешен. — В чем дело? — спросил король. — Плохо быть королем? — Нет, сэр, — ответил я, — плохо иметь такого шута.

Герберт, граф Вермандуа, моими стараниями вернул себе расположение Простака (так я обычно звал Карла), после чего, уломав короля, отобрал у графа Болдуина город Аррас и обменял его на Перонн, который ему уступил граф Альтмар. Болдуин явился ко двору хлопотать о возвращении своего города, но то ли из гордости, то ли по неведению пренебрег мною. Столкнувшись с ним во дворце, я сказал ему, что он пошел неверным путем; он отрезал, что не нуждается в советах дурака. Тогда я сказал, что понимаю его предвзятость, поскольку какой-то дурак уже навредил ему советами, и добавил, что в попутчики надо брать умных дураков. Он буркнул в ответ, что приехал налегке. — Эх, милорд, — сказал я, — я тоже часто езжу налегке, но при мне всегда моя глупость. — Кругом рассмеялись, и он дал мне оплеуху. Я нажаловался Простаку, и тот, резко выговорив ему, отрешил его от двора, так и не удовлетворив его ходатайство.

Приведенные примеры скорее свидетельствуют о моем влиянии при дворе и дерзости, нежели о моем остроумии; мои шутки не заслуживали того восхищения, какое им выпадало, потому что на деле я вовсе не был остроумцем, а был простым шутом. Но если вокруг бесчинствует одна грубость, то прослыть остряком довольно легко — особенно при дворе, где всякий ненавидит всякого и завидует ему, а строгий этикет велит выказывать горячую приязнь, и, разумеется, всякий будет несказанно рад, когда кто-то третий посмеется над глупостью его приятеля. Вдобавок мнение двора одно на всех, как мода, и оно покорно воле принца или фаворита. Я нисколько не сомневаюсь в том, что при дворе Калигулы все как один считали его лошадь славным, толковым консулом. Точно так же меня объявили остроумнейшим из всех шутов. Любое мое слово возбуждало смех и сходило за острое словцо, особенно у дам, которые начинали смеяться, едва я открывал рот, и потом поворачивали мои слова в смешную сторону, хотя мне часто в голову не приходило шутить.

Дамам доставалось от меня наравне с мужчинами, и это сходило мне с рук, но лишь до поры до времени; однажды я подшутил над красотой некой Аделаиды, фаворитки Простака, и та вместе со всеми и вроде бы от души посмеялась шутке, а на самом деле обиделась насмерть и положила рассорить меня с королем. Она преуспела в этом (ибо чего не сделает фаворитка с человеком, которого заслуженно звали Простаком?), и с каждым днем король относился ко мне все суше, а когда я позволял себе кое-какие вольности, он выказывал такое недовольство, что придворные (а они особо приметливы, когда повелитель не в духе) вскоре смекнули что к чему, и будь я настолько слеп, чтобы не понять по его переменившемуся обращению, что Простак лишил меня своих милостей, поведение придворных обнаружило бы это яснее ясного: еще пару дней назад моего общества искали, а теперь все чурались меня. Пажи и привратники глумились надо мной, гвардеец, которого я слегка задел, дал мне пощечину, наказав впредь фамильярничать с ровней себе. Над этим парнем я потешался много лет, и он не смел и подумать, чтобы поднять на меня руку.

Хотя я своими глазами видел, как переменился ко мне Простак, я не мог взять в толк, по какой причине. Меньше всего я мог подумать на Аделаиду: она была славная женщина, а главное, я то и дело подтрунивал над ее скандальной славой и не имел никаких оснований думать, что оскорбил ее. Тут-то я и понял, что женщина стерпит самое суровое порицание своим поступкам, но посягательства на свою красоту она не простит никогда; и Аделаида, уже не таясь, потребовала моего удаления — я, мол, и глуп, и совсем не забавен, и она-де не понимает, какой нужно иметь вкус, чтобы находить меня остроумным. И все повторяли ее слова, все соглашались с нею. Стоило мне теперь заговорить с кем-нибудь, как тот сразу принимал важный вид, и если прежде мне достаточно было раскрыть рот, чтобы все рассмеялись, то теперь я никакими силами не мог их рассмешить.

В таком положении были мои дела, когда я однажды явился в обществе без шутовского колпака. Простак, изредка еще заговаривавший со мной, спросил: — В чем дело, шут? — Сэр, — ответил я, — при дворе завелись другие дураки, и я не хочу выделяться. — Что ты несешь? — продолжал Простак. — С чего у нас завестись дуракам? — Ах, сэр, — отвечал я, — даже ваше величество иные дамы выставляют дураком каждый божий день. — Простак оставил без внимания мою выходку, но раздались голоса, что за дерзость следовало бы пересчитать мне ребра; зато королеве пришлась по вкусу моя проделка, и, зная, что своей опалой я обязан ненавистной ей Аделаиде, она забрала меня к себе, и я стал шутом при ее дворе, и так же меня почитали и превозносили мое остроумие, как прежде, в окружении короля. Правда, власть королевы распространялась только на ее челядь, и лести, взяток и подарков мне доставалось меньше против прежнего.

Впрочем, и эти скромные лавры я вкушал недолго: веселье было не в характере королевы, и мои проказы ей скоро надоели; забыв, ради чего она взяла меня к себе, она перестала меня замечать, а там и двор от меня отвернулся, и я умер, надорвав свое сердце.

От души посмеявшись кое-чему в моем рассказе, Минос отправил меня обратно, сказав, что в Элизиуме шутам делать нечего.

ГЛАВА XIX

Юлиан выступает в роли нищего

Я вернулся в Рим, где и родился в большой бедняцкой семье, которая, не стану от вас скрывать, жила подаянием. Кто сам не побирался, тот вряд ли знает, что это такое же ремесло, как всякое другое, со своим уставом и своими секретами или хитростями, выучиться которым так же маятно, как всякому мастерству[166].

Перво-наперво нас учат делать жалостное лицо. Кое-кому тут очень пособляет природа, однако добиться успеха может всякий, если возьмется за ум в раннем возрасте, пока мышцы еще сохраняют подвижность.

Следующая ступень — жалостливый голос. В этом навыке участие природы также обещает блестящие результаты, однако и тут искусство, помноженное на трудолюбие и рвение, творит чудеса даже при отсутствии способностей: главное, надо начинать сызмала.

Я назвал важнейшие предметы, но остается еще множество других. Женщин дополнительно натаскивают искусству плача, другими словами, умению пустить слезу по любому поводу, и многие играючи справляются с этим заданием. Иные женщины с поразительной легкостью делаются виртуозами в этом искусстве.

Сравнительно с другими занятиями ремесло нищего требует глубокого постижения человеческой природы. Обширнейшая осведомленность нищего в людских страстях не раз наводила меня на мысль о том, что государственному мужу было бы небесполезно проходить у нас выучку. Их сходство вообще поразительно, поскольку и тот и другой, придерживаясь одних правил, делают одно дело: водят за нос род людской. Надо, впрочем, признать, что их жульнические барыши весьма различны: если нищий довольствуется малым, то государственный муж мало что оставляет после себя.

Один очень великий английский философ имея в виду наш промысел, остерегал обидеть человека более низким званием, нежели то, на какое он претендует[167]. Того же мнения держался мой отец. Помню, мальчиком увидев Папу Римского, я увязался за ним, канюча: — Подайте Христа ради, сэр! Подайте ради Господа Бога, сэр! — А он выбранил меня в ответ: — Вас следует выпороть, сэр, чтоб не трепали имя Божие всуе. — И впрямь, всуе было мое старание, ибо он ничего мне не дал. Отец же, слыша его слова, внял совету и примерно выпорол меня. Под розгой я клялся никогда больше не поминать имя Божие всуе. Отец на это сказал: — Я не потому наказываю тебя, что ты всуе помянул Его имя, а потому, что ты не назвал Папу его святейшеством.

Если бы добрым людям достало ума последовать примеру своих пастырей, нищие давно повывелись бы: всего дважды на моей памяти слуги Божьи подали мне на бедность. Один раз это был здоровяк, давший мне серебряную монетку со словами, что себе он оставил и того меньше; другой был новоиспеченный священник в щеголеватой сутане. — Подайте, ваше преподобие, сэр, — просил я, — уважьте свой сан. — Я уважаю мой сан, дитя, — отвечал он. — Дай Бог каждому так. — И, бросив мне жалкие гроши, с важным видом прошествовал дальше.

К женщинам я обыкновенно обращался так: — Храни вас Господь, прекрасная госпожа, храни Господь вашу красоту! — И обыкновенно это имело успех тем вернее, заметил я, чем дурнее собой была женщина.

Мы вывели одно безошибочное правило: чем пышнее выезд, тем беднее пожива, и наоборот, если в коляске с хозяином один слуга, а то и никого, — удача, считай, в руках, оплошать почти не случалось.

По нашим наблюдениям, в разных обстоятельствах человек до неузнаваемости меняется: он может расщедриться, проигравшись в карты, а при выигрыше не оторвет от сердца и гроша. Можно смело просить у адвоката, когда он едет из сельской глуши к своим клиентам в Рим, у врача, когда он идет проведать своих больных; и эти же самые люди, сделав свои дела, превращаются в неприкасаемых, как мы их звали между собой.

Ходячим и, пожалуй, самым верным у нас было такое правило: кто меньше имеет, тот охотнее подает. Поэтому умение отличить богатого от бедного составляет основу основ нищенской науки, и вроде бы вся задача в том, чтобы увидеть, где суть, а где видимость, но дело это требует хорошей сноровки и сугубого внимания, поскольку и бедняк и богач испокон веку совершенствуются в притворстве, выдавая себя один за другого. При этом бедняк, пуская вам пыль в глаза, ломает комедию всерьез, а богач, даже являя своим видом саму убогость, не расстанется с каким-нибудь приметным знаком своего состояния. Его рубище, к примеру, не стоит ломаного гроша, зато палец украшен дорогим перстнем либо в кармане тикают золотые часы. Своей напускной бедностью он словно хочет вас унизить, а вовсе не расположить к себе. Напротив, бедняк искренен в стремлении сойти за богатого, но из-за несдержанности переигрывает и выдает себя — так, не рассчитав своих сил, обыкновенно напиваются до зеленого змия. Ему бы взять в дорогу одного слугу на хорошей лошади, а он берет двух, и, поскольку купить или нанять еще одну добрую лошадь ему не по карману, по крайней мере один из слуг трясется на кляче. Одеваться просто и опрятно ему мало, он нацепляет на себя пошлые украшения, и чем роскошнее его верхнее платье, тем дряннее нижнее белье. Не умножая примеров, рискну высказать неоспоримую истину: если кто-то пытается ослепить вас блеском своего наряда или выезда, знайте, что это не свой, а заемный блеск. А если человек живет не по средствам, то лишние траты его не смущают, и достаточно польстить его богатству и великолепию, чтобы наверняка получить подачку.

Есть, впрочем, разряд богатых людей, обычно весьма щедрых: на них, только что едва сводивших концы с концами, богатство сваливается как снег на голову, и если они не станут заправскими скупцами, то, как правило, начинают проматывать это состояние. Я знал одного: получив значительную сумму денег, он отвалил мне целый талант, хотя я просил всего один обол; приятель пожурил его, а он огрызнулся: — Почему не дать? Ведь у меня осталось еще пятьдесят.

Если бы люди ценили вещи по их содержанию, а не по обманчивой наружности, то жизнь нищего, возможно, была бы завиднее любого состояния, которого мы домогаемся в угоду честолюбию, не щадя сил, с опасностью для себя и часто ценой преступления. Вообще говоря, бедный нищий — это такая же выдумка, как богатый дворянин; ибо за вычетом людей высокомерных, которых толковый нищий всегда приберет к рукам, остается очень мало настолько ожесточенных натур, что не способны сочувствовать нищете и горю, когда собственные страсти не поглощают их целиком.

У легко доставшихся денег — счастливая участь: они не ложатся в чулок; в противном случае, при наших возможностях разбогатеть, стяжательский зуд отравлял бы нам жизнь, как всем прочим; у нас же деньги не задерживаются, хотя в семье не без урода; деньги несут нам радость, а не треволнения. От безмятежной жизни все болезни, но нас Бог милует — мы целый день на ногах. Тогда и лакомый кусок впрок, и ленивый жирок не нарастает. С женщинами мы вкушаем те же наслаждения, что и самый набольший вельможа. Про себя с уверенностью скажу, что никакой смертный не познал в любви такого полного счастья, каким одарила меня судьба. Я по любви женился на очаровательной девушке, дочери соседа-нищего; как у многих, деньги у него не держались, он растратил почти все, что приобрел своими трудами, и по смерти отца ей ничего не осталось наличными, а остались его лачужка на бойком месте, на склоне холма, откуда виден всякий проезжающий, и ухоженный садик площадью 1/28 акра. Она стала мне прекрасной женой, родила девятнадцать детей и, не считая трех дней в постели после родов, всегда успевала с ужином к моему приходу, а это была моя любимая трапеза, на которую сходилось все веселое семейство; за столом обычно обсуждали дневные трофеи, смеялись над глупостью дарителей (какое застолье без шутки?); ведь каковы бы ни были их побуждения, мы неизменно приписывали успех своему умению подольститься к ним либо перехитрить их.

Впрочем, я слишком затянул рассказ о своем нищенском поприще, в заключение скажу только, что прожил 102 года, не зная хвори и немощи, а затем по стариковскому обычаю и без мучений угас, как догоревшая свеча. Выслушав мою повесть, Минос велел по возможности прикинуть, сколько раз я солгал за свою жизнь. Поскольку здесь нам вменено в обязанность держаться истины, я ответил, что солгал я, по-видимому, около 50 миллионов раз. Нахмурившись, он сказал: — И такой негодяй смеет надеяться войти в Элизиум?! — Я немедля отправился обратно, радуясь уже тому, что он меня больше не окликнул.

ГЛАВА XX

Юлиан в роли государственного мужа[168]

На сей раз судьба дала мне в матери немецкую принцессу, но акушер, принимая роды, свернул мне шею и безвременно прикончил принца. Если дух не доживает до пяти лет, его незамедлительно отправляют в другое лоно, вот и мне выпало несколько раз побывать младенцем, отдаляя встречу с Миносом.

Наконец судьба снова доверила мне сыграть важную роль. Я родился в Англии, в царствование Этельреда II. Моим отцом был Улнот, граф, или тан, Суссекс, я же под именем графа Годвина займу видное положение при Харолде Заячья Нога, который не без моей помощи стал королем Уэссекса, или западных саксов, ущемив права Хардиканута; мать Хардиканута, Эмма, пыталась посадить на трон другого своего сына, но я ее перехитрил, открыв ее замысел королю и предложив план, как покончить с этими двумя принцами. С позволенья короля, обманутого ее набожностью и мнимым безразличием к мирским заботам, Эмма послала за сыновьями в Нормандию; я же убедил Харолда пригласить обоих принцев ко двору и убить их. Осторожная мать отпустила одного Альфреда, удержав при себе Эдуарда: ожидая от меня только худа для своих сыновей, она все же надеялась, что одного я не трону, если другой остается на свободе; но ее постигло разочарование: заполучив Альфреда, я добился, чтобы его отправили в Или, ослепили там и заточили в монастырь.

Подобные жестокие меры великие люди всегда оправдывают ссылкой на интересы своего государя, а государь — тот всегда потакает их властолюбию.

Оставшийся с матерью Эдуард бежал в Нормандию и после смерти Харолда и Хардиканута не постеснялся просить у меня защиты и покровительства, хотя еще недавно дышал мщением за убитого брата; но на пороге великих свершений личная корысть смиряется перед общей пользой. Выговорив для себя выгоднейшие условия, я также не постеснялся оказать ему содействие и скоро посадил его на трон. Меня ничуть не пугало, что он затаил на меня злобу: одолеть меня ему было не под силу.

В числе оговоренных условий была его женитьба на моей дочери Эдите. На это он пошел с великой неохотой, да и у меня потом не было причин для радости, поскольку любимейшая дочь до того зазналась, что, забыв об уважении к отцу, не принимала никаких советов, заявляя, что она-де королева и что у меня не больше прав на нее, чем у любого ее подданного. От такого обращения, впрочем, я не перестал ее любить и не стал меньше болеть за нее, когда Эдуард удалил ее от ложа.

Когда я склонялся к тому, чтобы поддержать притязания Эдуарда, одно обстоятельство решило дело: принц был человек простоватый, слабый, и при нем я надеялся иметь неограниченную власть, хоть и под чужим именем. И мой расчет оправдался: в его царствование я был безраздельным властителем, королем без регалий, все прошения и назначения проходили через меня, и, стало быть, полнилась моя казна, тешилось честолюбие, и суетная душа упивалась раболепством; радостно было видеть, как, отвесив королю поклон, передо мной люди только что не падают ниц.

Эдуард Исповедник, или святой Эдуард, как его кличут, надо полагать, в насмешку, был недалеким человеком и имел все недостатки, положенные дуракам. Боясь обидеть меня отказом, он женился на моей Эдите, но из ненависти ко мне не стал с ней жить, хотя красивее ее не было девушки. Он и собственной матери за ее старание еще мальчишкой посадить его на трон заплатил черной неблагодарностью (кто он после, как не дурак?): взял и упек старуху в тюрьму. Что он сделал это по моему совету — это правда, но совершенная неправда, что она прошла по девяти раскаленным лемехам и отдала девять поместий, когда у нее и одного-то не было.

Впервые я попал в передрягу по милости моего сына Свейна, лишившего чести аббатису Леонскую (теперь это Леоминстер в Херефордшире). Сотворив это, он бежал в Данию и оттуда просил меня добиваться помилования. Сначала король отказал, подученный, как я потом выяснил, церковниками, в особенности же своим капелланом, которого я не пустил в епископы. Тогда мой Свейн с несколькими кораблями вторгся на побережье и учинил неслыханный разбой, чем и добился своего, поскольку теперь я смог играть на страхе короля, а страх, я давно знал, был его основным свойством. И, не простив ему первый проступок, король был вынужден помиловать его после куда более страшных преступлений, не посчитавшись с потерпевшими и вызвав всеобщее осуждение.

Благоволя к норманнам, король сделал норманна архиепископом Кентерберийским, осыпал его милостями[169]. Против этого человека у меня было одно-единственное возражение: что он выдвинулся без моего участия, а такого рода неприязнь может оказаться роковой для вызвавших ее, когда у кормила власти стоят могущественные фавориты, ибо выдвинувшиеся помимо нас внушают подозрительность и страх. Когда мы протежируем своему человеку, мы всеми силами стараемся удержать его в своей власти, дабы в любую минуту вернуть его в прежнее состояние, если он вздумает действовать вопреки нашей воле; по этой же причине даже близко не подойдет к государю тот, в ком у нас нет уверенности, что он не пробьется к его сердцу и не расположит его в свою пользу; никакой премьер-министр, я думаю, не чувствует себя в безопасности, если кто-то еще пользуется доверенностью государя, которого все ревнуют друг к другу, как горячо любимую жену. Поэтому всякий, имеющий к нему доступ независимо от нас, есть заведомый враг, которого благоразумно сразу же извести. Ведь любовь королей переменчива, как женская, и удержать ее можно тем же способом: удалив соперников.

Архиепископ недолго держал меня в неопределенности и скоро дал неопровержимое свидетельство королевского к нему благоволения, определив на более или менее важную должность некоего Ролло, худородного римлянина с весьма посредственными способностями. Когда я указал королю, что болвану слишком много чести в таком назначении, он ответил, что тот доводится родней архиепископу. — В таком случае, сэр, — ответил я, — он в родстве с вашим врагом. — Больше мы к этой теме не возвращались, но из дальнейшего поведения архиепископа я понял, что король посвятил его в наш приватный разговор, а из этого следовало, что он доверенное лицо, а мной пренебрегают.

Вернуть утраченное расположение государя можно лишь в том случае, если вы дадите ему основание бояться вас. Мне было совершенно ясно, что я уже не пользуюсь у короля доверием, которое началось от страха и на страхе держалось, и, чтобы вернуть его, я решил действовать также страхом.

Приезд к королю графа Булонского представил мне случай открыто взбунтоваться; собираясь назад во Францию, граф выслал вперед слугу снять в Дувре помещение, тот приглядел дом, но хозяин не соглашался, и случилась драка, в которой слугу убили на месте, и сам граф, вскоре после того пожаловавший, едва избежал смерти. Вне себя от обиды, граф вернулся к королю в Глостер, нажаловался ему и потребовал удовлетворения. Эдуард внял его просьбе и, раз это случилось в моем графстве, велел мне покарать мятежников; я же, пропустив его слова мимо ушей, с горячностью отвечал, что у англичан не принято наказывать человека, не выслушав его, и что нам негоже попирать их права и привилегии; что обвиняемых надо прежде допросить, и виновные пусть ответят личностью и имуществом, а невиновных надо будет отпустить. Долг графа Кентского, добавил я с угрозой, обязывает меня защищать моих подопечных от обид, чинимых иностранцами.

Это событие было для меня чрезвычайно кстати, поскольку моя размолвка с королем обернулась заботой о народе, снискав мне широкую поддержку, и, когда я вскоре встал мятежом, все охотно и радостно пришли под мои знамена, поверив, что они отстаивают не мои, а свои кровные интересы, что я-де обнажил свой меч, защищая их от иностранцев. Слово «иностранцы» вообще преображает англичан, испытывающих к ним ненависть и отвращение, внушенные зверствами датчан и иных чужеземцев. Поэтому не странно, что они поддержали мое выступление, имевшее такой случайный повод.

Удивительно другое: когда я позже — вернулся в Англию изгнанником, ведя за собой фламандские полки, в мыслях своих уже грабившие Лондон, я точно так же уверял, что пришел защитить англичан от иноземной угрозы, — и мне поверили. Поистине, доверившись своим защитникам и покровителям, люди стерпят любую ложь.

Король спас город, примирившись со мной и снова поладив с моей дочерью; укротив его страхом, я распустил армию и флот, которые при неудачном исходе дела разграбили бы Лондон и опустошили всю страну.

Вернув расположение короля, собственно, одну видимость его, что меня вполне устраивало, я обрушился на архиепископа. Он уж сам бежал в свой монастырь в Нормандии, но мне этого было мало: я добился, чтобы его огласили изгнанником, а епархию объявили вакантной и потом посадили туда другого.

Очень недолгое время суждено мне было наслаждаться вновь обретенным могуществом: ненавидевший и больше смерти боявшийся меня король, не имея средства в открытую разделаться со мной, прибегнул к яду, а потом распространил нелепую историю, что я-де пожелал себе поперхнуться, если хоть в малой степени причастен к смерти Альфреда, и что Божьим произволением кусок застрял-таки у меня в горле и казнил смертью.

Поприще государственного мужа было из худших, что я прошел в другой жизни. На этой должности каждый день был тревожным и опасным, а радости наперечет и еще меньше спокойных минут. Одним словом, не позолоти честолюбие эту пилюлю, все увидели бы, какая это дрянь, и потому, наверное, Минос от всей души сочувствовал тем, кто был вынужден проглотить ее: этот справедливый судья признался мне, что всегда оправдает премьер-министра за одно-единственное доброе дело, хотя бы вся его жизнь была чередой преступлений. Усмотрев в его словах благоприятный для меня смысл, я уже шагнул к вратам, но он ухватил меня за рукав и сказал, что покуда ни один премьер-министр не переступил этого порога, и велел мне отправляться обратно и благодарить судьбу, избавившую меня от преисподней, для которой достанет и половины моих преступлений, соверши я их в любом другом состоянии.

ГЛАВА XXI

Приключения Юлиана в солдатском звании[170]

Я родился в Кане, в Нормандии. Мою мать звали Матильдой, об отце же знаю много меньше: на смертном одре эта добрая женщина, нетвердо припоминая, назвала имена пятерых капитанов герцога Вильгельма. В какие-нибудь тринадцать лет, будучи на удивление смелым парнем, я записался в армию герцога Вильгельма, впоследствии известного под именем Вильгельма Завоевателя, высадился с ним в Пемиси (теперь это Пемси в Суссексе) и участвовал в знаменитой битве при Гастингсе.

Не могу передать, какого страха я натерпелся в начале боя, особенно когда рухнули наземь двое ближайших ко мне солдат; потом обвыкся, кровь вскипела, и, не щадя живота, я ринулся на неприятеля, круша налево и направо, покуда злосчастная рана в бедро не уложила меня заодно с мертвыми под ноги своим и врагам; благодарение Богу, меня не затоптали, и остаток дня и целую ночь я пролежал на земле.

Наутро герцог прислал за ранеными, и меня, истекающего кровью и еле живого, наконец перевязали; молодость и крепкий организм тоже выручили, и, долго и тяжело проболев, я поднялся на ноги и смог вернуться в строй.

Когда взяли Дувр, меня перевезли туда вместе с другими больными и ранеными. Рана моя зажила, зато открылся кровавый понос, после которого я совсем ослаб и долго шел на поправку. И что обиднее всего: каждый божий день уцелевшие однополчане шумно праздновали и гуляли, а я погибал в лазарете от хвори и голода.

Но вот я поправился, и меня определили в гарнизон, стоявший в Дуврском замке. Там и офицерам приходилось несладко, а про солдат нечего говорить. Провизии не хватало, и еще того хуже — места не хватало, спали почетверо на охапке соломы, и люди мерли как мухи.

Я тянул лямку уже четвертый месяц, как вдруг нас поднимают ночью по тревоге: из Франции скрытно подобрался граф Булонский, собираясь врасплох напасть на замок. Только не вышло у него: мы произвели смелую вылазку и многих сбросили в море, а с уцелевшими граф убрался во Францию. Из этого дела я вышел с перебитой, искалеченной рукой, лечить которую была мука мученическая, да еще потом она целых три месяца висела как плеть.

Поправившись, я закрутил любовь с одной девицей; она жила недалеко от замка, семья была зажиточная, и я даже не надеялся, что родители благословят наш брак. Но уж так она меня полюбила (и я не мог на нее надышаться), что они рассудили посчитаться с ее желанием. Назначили день свадьбы.

А накануне вечером, когда я уже предвкушал близкое счастье, пришел приказ наутро выступить в поход: идти к Виндзору, где собиралась большая армия, которую сам король поведет на запад. Любившие поймут, что я перечувствовал, получив такой приказ, а в довершение моих мук командир запретил в тот вечер отлучаться из гарнизона, и я даже не смог попрощаться с моей милой.

Наступило утро, сулившее исполнение моих желаний, но увы! — перед глазами была другая картина, и взлелеянные надежды искушали и терзали мое сердце.

Наш долгий и мучительный переход завершался в разгар небывало суровой зимы, холода и голода мы натерпелись через край. Свалившись наземь на привале, я лежал в обнимку с трескучим морозом, и это в такую ночь, когда мне полагалось быть в жарких объятиях моей возлюбленной; даже забыться сном не получалось, точно я был от него заговоренный. Не приведи бог кому пережить такое! Та ночь перевернула мне всю душу, я должен был трижды окунуться в Лету, чтобы память о ней не отягощала судеб, которые я потом проживал на земле.

В этом месте я впервые прервал Юлиана, сказав, что сам почему-то никуда не окунался, когда переходил с одного света в другой; он объяснил: — Это делают лишь с теми духами, что заново воплощаются, дабы истребить воспоминания, о коих говорит Платон, иначе все на свете перепутается. — И он продолжал свой рассказ.

— Одолевая неимоверные трудности, мы держали путь к Эксетеру, который было велено осадить. Город скоро сдался, и его величество выстроил в нем замок, в котором поставил гарнизон из норманнов; и надо же случиться такому горю, что меня назначили в этот самый гарнизон.

Тут мы размещались еще скученнее, чем в Дувре, потому что население было неспокойно и мы не отлучались из замка, а если рисковали выйти, то лишь большой группой. Мы несли службу днем и ночью, и никакими силами нельзя было вымолить у командира месячный отпуск и проведать любимую, от которой за все это время я не имел ни единой весточки.

Но к весне народ поутих, командира сменил более душевный офицер, и я наконец получил отпуск в Дувр. Увы, что нашел я в конце своего долгого пути! Я нашел ее неутешных родителей: всего неделю не дождавшись меня, она умерла от чахотки, чему виной, по их мнению, было мое внезапное исчезновение.

Я впал в исступленное, близкое к помешательству отчаяние. Проклинал себя, короля и весь свет, в котором для меня не было больше радости. Бросившись на могилу, где покоилась моя любовь, я целых два дня пролежал без единой крошки во рту. Потом голод и жалостливые уговоры заставили меня сойти с могилы и подкрепиться. Меня убеждали вернуться к своим солдатским делам, оставить место, где чуть ли не все пробуждало воспоминания, а мне, говорили, от них надо теперь избавляться. И я послушался, тем более что мать и отец моей милой не пускали меня на глаза: для них я был хоть и невиноватый, но все же виновник смерти их единственного дитяти.

Нет горше и злее напасти в жизни, чем потерять любимого человека, ведь от нее не помогает и средство, которое облегчит и смягчит всякое другое горе: этот великий утешитель — надежда. Самый конченый человек и тот еще лелеет надежду; а смерть не дает нам этого утешения, заглушить чувство потери может одно только время. И правда, очень многие сердца оно не сразу, но верно исцеляет, как это было со мной: не прошло и года, как я совершенно смирился со своей судьбой, а потом и вовсе забыл предмет страсти, от которого я ждал столько счастья для себя, а обманувшись, изведал столько горя.

Едва я вернулся после отпуска в свой гарнизон, как нас послали на север против мятежного ополчения графа Честерского и графа Нортумберлендского. Вступив в Йорк, его величество простил возбудителей мятежа и жестоко расправился с его подневольными участниками. Вечное мое невезение: мне приказали схватить одного бедняка (а он просидел смуту дома) и доставить в тюрьму. Такая жестокость была мне не по нутру, но приказ я выполнил, и выполнил без колебаний, не тронутый слезами жены и всего семейства, хотя по своей воле ни за какую плату не взялся бы за такое дело: для солдата распоряжение монарха либо генерала есть непреложный закон.

Это был первый и последний раз, когда даже малое зло, несравнимое с другими моими злодеяниями, я творил с тяжелой душой; потом король повел нас в Нортумберленд, где тамошний люд пристал к вторгшемуся Осборну Датчанину, и был приказ пощады не знать, исполняя который я особенно отличился; с болью вспоминаю, как изнасиловал женщину, убил дитя, игравшее у нее на коленях, и спалил дом; а были зверства и почище. Чтобы не ворошить былое, скажу только, что на все шестьдесят миль между Йорком и Даремом не осталось ни одного дома, ни единой церкви — одно пепелище.

Разорив весь край, мы двинулись к Или, где строптивый и храбрый воин Хереворд стал во главе орды бунтовщиков, дерзнувших защищать от короля и завоевателя (это мои тогдашние слова) какие-то свои привилегии. С бунтовщиками мы разделались скоро, но меня угораздило попасть в герои, оказавшись в месте, где пробивался сам Хереворд, и мне раскроили голову, ранили в плечо и насквозь проткнули копьем.

От этих ран я слег надолго, даже не ходил в шотландский поход[171], но успел оправиться к норманнскому, против Филиппа, который воспользовался волнениями в Англии и вторгся в наш отчий край. Из норманнов вернулись лишь те немногие, что выжили после ран и оставались в Или, а вообще, войско было английским. В схватке близ города Мене мне так изуродовали ногу, что пришлось ее отнять.

Для ратной службы я стал непригоден, и меня от нее отстранили; я вернулся в родной город и, бедствуя и маясь старыми ранами, кое-как протянул до шестидесяти трех лет; сильно приукрашенные рассказы о лихой молодости были моей единственной отрадой.

Не стану утомлять вас тягостными подробностями моей жизни в Кане, достаточно сказать, что они проняли даже Ми носа, который спустил мне мои зверства в Нортумберленде и позволил еще раз вернуться на землю.

ГЛАВА XXII

Житье-бытье Юлиана в качестве портного

Теперь судьбе было угодно явить меня в роли, над которой люди из неблагодарности посмеиваются, хотя обязаны этому роду занятий не только защитой от мороза, перед которым сами по себе они беззащитны, но и немалым удовлетворением своего тщеславия. Я имею в виду портновское занятие, при внимательном рассмотрении заслуживающее названия почтенного и важного. В самом деле, кто, как не портной, ставит каждого на свое место? Государь жалует званье, это так, но былью его делает портной. Его стараниями покупаются и уважение толпы, и восторг тех, кто лицезреет великих мужей, хотя эти чувства сплошь и рядом незаслуженно приписывают иным побуждениям. Наконец, восхищение прекрасным полом почти всегда следует поставить в заслугу портному.

Я начал собственное дело с того, что сшил три превосходных мужских костюма по случаю коронации короля Стефана[172]. Сомневаюсь, чтобы носящего богатое платье так же радовали и ублажали знаки восхищения, как они радуют нас, портных; философ, верно, заметит, что вряд ли тот и заслужил это восхищение. Продираясь сквозь толпу в день коронации, я с невыразимой радостью ловил толки о моих костюмах: — Ей-богу, нет ничего краше графа Девонширского! В жизни не видел столь превосходно одетых господ, как граф и сэр Хью Бигот. — А ведь оба эти костюма вышли из моих рук.

Обшивать придворных, людей, как правило, со вкусом, умеющих выигрышно показать вещь, — одно удовольствие, когда бы не досадная мелочь: они не платят за работу. Торжественно заявляю, что, потеряв при дворе за свой век почти столько же, сколько я заработал в городе, я все же охотнее выполнял те заказы, чем эти, хотя здесь наверняка получал наличные, а там почти наверняка не получал ничего.

Придворные, впрочем, делятся на два разряда, в корне отличных друг от друга: одни даже не думают платить, другие подумывают об этом, но всегда сидят без денег. Во втором разряде оказывается немало молодых людей, которых мы экипируем, а они потом, на наше горе, складывают головы, не дождавшись следующего чина. Поэтому-то в военное время портного легко спутать с политиком — так дотошливо вникает он в исход сражений; ведь всего одна кампания, случалось, пускала по миру немало нашего брата. Уж наверное не один раз помянул я недобрым словом роковое сражение под Кардиганом, где валлийцы разбили отборные войска короля Стефана и множество моих превосходных костюмов улеглось на землю неоплаченными[173].

В будущие времена мои почтенные коллеги устроят себе куда более легкую жизнь; положим, есть опасение, что заказчик находится в стесненных обстоятельствах, так нынче порядок такой: если тот сразу не платит за принесенный ему костюм, то стоимость вещи записывается ему в долг, и с требованием денег к франту явится уже некий джентльмен с клочком пергаментной бумаги; если он и по бумаге не станет платить, то джентльмен отведет франта к себе на квартиру и будет держать под замком до тех пор, пока портной не будет удовлетворен в своих правах. А в мое время мы не знали никаких пергаментных бумажек, и если франт, как частенько случалось, не желал платить за свой гардероб, то заставить его не было никакой возможности.

Рассказывая вам истории моих героев, я, наверное, порой увлекался и обнаруживал чувства, владевшие мною в ту пору, когда я жил за них на земле. Вот и сейчас: я жаловался вам на заказчиков с той же обидой, какую чувствовал к ним, будучи портным; но все-таки их было немного, неплательщиков, — горстка очень важных господ и еще кое-кто, а главное, я нашел способ возмещать потери. Своих заказчиков я делил на три категории: одни платили наличными, другие платили не сразу, третьи не платили вообще. Первые были особь статья: с них я имел пусть скромный, но верный доход. Вторая и третья категории шли у меня заодно: платившие не сразу с грехом пополам покрывали убыток от не плативших вообще. На круг я не так уж много терял и мог оставить семье целое состояние, если бы не безудержные траты, поглощавшие весь мой достаток. Жену и двоих детей я держал в черном теле, только что не впроголодь, зато холил свою любовницу, купил ей загородный дом в красивом месте на Темзе, скромно и со вкусом обставленный. Эту женщину можно в полном смысле слова назвать моей владычицей: целиком завися от меня, она помыкала мной так, словно я был прикован к ней поистине рабскими цепями. Не то чтобы я потерял голову от ее красоты, весьма умеренной к тому же, и поэтому во всем потакал ей: меня покорили ее ухватки, умело и кстати пускаемые в ход в часы приятного досуга, а этим, я убежден, дорожит всякий любовник.

Она была такой мотовкой, словно задалась целью разорить меня; в самом деле, задайся она такой целью, вернее средства не придумать, и я, со своей стороны, как бы подтверждал это: помимо расточительной любовницы и загородного дома, я еще держал свору борзых, больше подражая светским людям, нежели из любви к охоте, на которую я выбирался очень редко, хотя свободного времени у меня было побольше, чем у иных дворян. Ведь единственное, чем я себя обременял, это снять мерку, и то лишь с самых именитых и выгодных заказчиков. Я, может, только раз-другой за всю жизнь взял ножницы в руки и почти так же был не способен скроить камзол, как всякий джентльмен. Без умелого слуги я бы пропал. А он смекнул, что я заранее согласен на любые его условия и стерплю любое обращение, смекнул, что ему легче найти другого портного вроде меня, чем мне обзавестись таким же работником, и потому тиранил меня самым гнусным образом, постоянно дерзил; все было не по нему, даже мое бесконечное терпение вкупе с подарками и прибавлением жалованья. Одним словом, он забрал надо мной такую же власть, какую имеет честолюбивый и ловкий премьер-министр при ленивом сластолюбце короле. Мои собственные подмастерья оказывали ему больше уважения, чем мне, полагая, что моя приязнь обеспечена, если заручиться его добрым отношением.

Таковы наиболее примечательные события моей портновской жизни. Немного поколебавшись, Минос отправил меня в обратный путь, даже не объявив причины.

ГЛАВА XXIII

Жизнь Юлиана-олдермена

Я снова попал в Англию и родился в Лондоне. Мой отец был мировым судьей. Из его одиннадцати детей я был старший. Необыкновенно удачливый в делах, он нажил огромное состояние, но, обремененный многочисленным семейством, не мог после себя обеспечить мне безбедное праздное существование. Посему меня отдали в учение к торговцу рыбой, в каковом качестве я потом составлю себе также порядочное состояние.

Одна и та же душевная склонность называется честолюбием у государя и духом противоречия — у его подданных. Этим-то духом я и был заражен сызмала. Совсем мальчиком я горой стоял за принца Джона, когда его брат Ричард пропадал сначала на священной войне, а потом в плену[174]. А в двадцать один год я уже заделался публичным оратором, смущал и будоражил народ. Для этой роли у меня были решительно все данные: речь без запинки, напевное произношение, приятная дикция, а главное, напористая самонадеянность, и вскоре я стяжал некоторую известность у городской молодежи и иных зрелых мужей с нетвердыми и близорукими взглядами. Этот успех вкупе с моим прирожденным тщеславием исполнил меня непомерной гордыней и высокомерием. Я вообразил себя влиятельным лицом и стал пренебрегать людьми, превосходившими меня во всех отношениях.

В ту пору в Йоркшире вошли в силу известный Робин Гуд и его приятель Маленький Джон[175]. По своему почину я написал Робину Гуду письмо, где от имени города приглашал его приехать, выставляя ручательством доброго приема мой большой вес и значение, а также расположение к нему подученных мной горожан. Не знаю, дошло до него это письмо или нет: ответа я так и не получил.

Некоторое время спустя в городе шумно объявился некто Уильям Фиц-Осборн, или Уильям Длиннобородый, как его величали. Это был смелый и дерзкий парень, он коноводил чернью, внушив ей, что тоже выступает против богатых. Я взял его сторону и выступил с речью в его поддержку, объявив его патриотом и рьяным защитником свободы; однако благодарности за эту услугу я от него не дождался. И все равно я держал его сторону, рассчитывая прибрать к рукам, покуда его не остановил силой оружия архиепископ Кентерберийский: его схватили в церкви на Бау-стрит, где он укрывался, и с девятью сообщниками повесили.

Я сам едва уцелел — меня, как всех, схватили в той самой церкви, и, поскольку я был весьма основательно замешан в беспорядках, архиепископ подумывал разделаться со мной; меня спасли заслуги отца, в свое время передавшего королеве Элеоноре порядочную сумму на выкуп короля из плена. Натерпевшись страху, я приутих и с чрезвычайным усердием занялся делом. Я изыскивал все новые средства поднять цены на рыбу и откупить как можно больше улова. Составив таким образом состояние, я приобрел некоторое влияние в городе, хотя далеко не то, каким я еще недавно гордился, а ведь у меня тогда ветер свистел в кармане, в торговых же делах без денег в силу не войдешь.

Не зря было сказано, что поход Александра в Азию и выход борца на лужок имеют один корень — честолюбие, неугомонное, как ртуть, — вот и я, наделенный им в той же мере, что и горячие герои древности, также не находил себе места, тяготясь покоем и тишью. Для начала я постарался сесть председателем в своем товариществе, только что учрежденном по указу Ричарда I, а позже добился избрания олдерменом.

Для подданного с моим характером единственное средство заявить о себе дает оппозиция, и потому, едва король Джон оказался на троне, я стал порицать любое его действие — и правое, и неправое. И то сказать: у государя было довольно недостатков. Он был так привержен разврату и роскоши, что дошел в них до крайности, а между тем французский король лишил его почти всех заморских владений — и он с этим мирился[176]; мою оппозицию королю можно поэтому оправдать, а будь мои помыслы вровень с теми обстоятельствами, то и оправдывать не было бы нужды; но я-то думал только о том, чтобы выдвинуться, сделавшись грозной силой в глазах короля, а затем продав ему содействие моей партии, в которой только и была моя сила. В самом деле, пекись я об общем благе, я бы забыл про яростное несогласие с ним в начале его царствования и не колеблясь оказал ему всяческую помощь в борьбе с Папой Иннокентием III, где правда была целиком на его стороне[177]; и я бы не потерпел, чтобы наглость этого Папы и кулак французского короля вынудили его позорно вручить свою корону первому из них и получить ее обратно уже в качестве вассала; и теперь Папа будет кивать на него, взыскивая с нашего королевства как с ленного владения папского престола, — отчего и будущие венценосцы хлебнут горя, и народу перепадет бед.

Поскольку среди прочих уступок король обязался уплатить Пандульфу[178] известную сумму, которой в данную минуту не располагал, ему было не миновать поклониться городу, а там я имел и вес и влияние, и без моей помощи он бы никак не обошелся. Понимая это, я постарался продать себя и родину подороже, оговорил себе придворную должность, пенсию и рыцарское звание. Мои условия были немедленно приняты. Я тут же был возведен в рыцарское достоинство, и были твердо обещаны другие пункты.

И вот я взошел на помост и, забыв честь и совесть, стал защищать короля с такой же горячностью, с какой раньше порицал его. Я оправдывал те самые меры, что прежде осуждал, с такой же убежденностью призывал сограждан тряхнуть мошной, с какой прежде заклинал их не давать ему ни гроша. Увы, мое словоблудие не достигло желанной цели. Мои доводы навлекли на меня позор. Обменявшись озадаченными взглядами, все как один вознегодовали. Намекая на мое рыбное дело, какой-то наглец выкрикнул: — Тухлятина! — и вся толпа подхватила. Мне не оставалось ничего другого, как улизнуть домой, но неотвязная чернь, улюлюкая, гнала меня по улице, выкрикивая: — Тухлятина!

Тогда я поспешил к его величеству с отчетом о верной службе и принятых за него страданиях. Уже по тому, как меня приняли, я понял, что ему известно о моем успехе. Даже не поблагодарив меня за речь, он сказал, что город еще пожалеет о своем упрямстве — он им попомнит, с кем они имеют дело, и после этих слов повернулся ко мне той своей частью, по которой изнывает и плачет нога, и, когда та столь удобно подставится, очень трудно удержаться от горячего изъявления этой любви.

Обескураженный таким приемом, я весьма запальчиво напомнил королю, что мне полагается обещанное, а он вышел, не удостоив меня ответом. Тут я воззвал к придворным, еще недавно уверявшим меня в своих дружеских чувствах, сидевшим за моим столом и меня зазывавшим к себе в гости, — но они, набрав в рот воды, бежали от меня, как от зачумленного. Так я на собственном примере убедился в том, что первый придворный может быть последним хамом.

Оставшись один, я наконец задумался над тем, что же теперь делать, точнее — куда податься? В городе меня примут вряд ли лучше, чем при дворе, но там мой дом, и на время надо затаиться в его стенах.

Хотя я был готов к тому, что город обойдется со мной круто, действительность превзошла все ожидания. Там и тут толпы народа осаждали моего иноходца, всячески выражая мне свое презрение и осыпая бранью и даже камнями. С превеликим трудом добрался я домой в целости и невредимости, хотя и облитый всякой дрянью.

Переступив свой порог, я первым делом запер двери, но чернь, набушевавшись, вроде бы готова была оставить меня в покое; зато жена, горько оплакивая детей, вместо слов утешения приготовила мне разнос. Почему, спросила она, я решаюсь на такой шаг, не посоветовавшись с ней; если я надумал не считаться с ней, сказала она, то спросил бы хоть для приличия. Я-де могу думать о ней что угодно, но люди к ней прислушиваются, и, слушаясь ее, я-де никогда не попадал впросак, как и не добивался ничего без ее подсказки; в этом роде она еще долго говорила, не хочу вам докучать, но вот что сказала напоследок: чудовищно, мол, что я предал свою партию и переметнулся на сторону двора. Этот упрек был горше всех: она же сама не один год ругмя ругала оппозицию, нахваливала придворную партию и склоняла меня перейти к ним! А уж когда я проговорился, что мне посулили рыцарское звание, так она и ночью не давала мне покоя — все зудела в уши: глупо, мол, отказываться от почестей, держаться за какую-то партию и иметь убеждения, от которых не будет проку ни мне самому, ни близким.

Торговля моя совсем захирела, и уже ничто не держало меня в городе, где я всякий день терпел обиды и поношение. Поэтому я наскоро разделался с делами, собрал какие мог пожитки и уехал в провинцию, где доживал свой век всеми презираемый и избегаемый, выслушивая попреки жены и грубости детей.

Хоть я был большим негодяем, сказал мне Минос, страданьями я отчасти искупился, и он послал меня на новое испытание.

ГЛАВА XXIV

Юлиан рассказывает о случившемся с ним в бытность его поэтом

Теперь моей колыбелью стал Рим, там я родился в семье, более взысканной почетом, нежели богатством. Меня готовили к духовной карьере, я получил изрядное образование, но, поскольку отец, промотав родовое имение, не оставил мне ни гроша, юному наследнику пришлось вступить в нищенствующий орден. Еще в школе у меня обнаружилась способность к рифмованию, которую, к несчастью, я принял за искру божью и уверовал в нее, на свою беду, ибо над стихами моими смеялись, а меня презрительно величали Песнопевцем.

От такого отношения ко мне я страдал всю жизнь. Первым сочинением, написанным после школы, был панегирик Папе Александру IV, в ту пору стращавшему короля Сицилии лишением трона[179]. На эту тему я сочинил около пятнадцати тысяч строк, каковые с премногими трудностями сумел доставить его святейшеству, ожидая в награду самого высокого отличия; но я жестоко обманулся, целый год теша себя надеждой удостоиться похвалы. Я наконец не вытерпел и попросил родственника-иезуита, бывшего у Папы доверенным лицом, проведать, какого мнения его святейшество о моем опусе; иезуит холодно ответил, что Папа сейчас занят слишком важными делами, чтобы еще уделять внимание стихам.

Как бы ни был я разочарован таким отношением (а я был очень разочарован) и как ни злился я на Папу, только что совсем не отказывая ему в уме, я еще не пал духом и отважился на вторую попытку. Соответственно вскоре был готов новый опус под названием «Троянский конь». Это было аллегорическое сочинение, в котором церковь являлась в мир таким же манером, каким греки проникли в Трою. В брюхе коня сидело священство в виде солдат, а обреченный город олицетворял языческое идолопоклонство. Написана была поэма на латыни. Я еще помню некоторые строки:

В граде языков стоит громада, посланница неба.

Сонм иереев внутри; из чрева выйти готовы

Мужи, все как один и шум их далеко разнесся

(Так, лишь неистовый звук в человеческих недрах родится,

В чуткие ноздри уже влетает его дуновенье).

Рвется навстречу толпа, трепетать начинает другая;

В страхе язычники зрят: разлетаясь в пространстве воздушном,

Ложные боги бегут, храмы пустыми оставив.

Конь содрогнулся, в ответ застонали пределы земные —

Тут-то ты, отче, себя явил, Александр Величайший.

К нужному сроку созрев, ты конское чрево покинул,

Чадо, достойное лучшего лона, из всех наивысший[180].

Не останови я его, Юлиан, полагаю, прочел бы всю поэму целиком, ибо я уже заметил, что во время рассказа переживания героя, некогда им воплощенного, все еще волнуют его; и я попросил его не отвлекаться и продолжать свой рассказ. Справившись с волнением, он улыбнулся, угадав мои мысли, и продолжал рассказывать дальше.

— Каюсь, — сказал он, — бубнить собственные стихи для поэта первейшая и неизбывная отрада. Счастье, если он доставляет ту же радость своим слушателям. Но увы, прав Гораций, сказавший: «Ingens solitudo»[181], ибо тщеславие людское черствее и алчнее самой скупости и с теми, кто домогается похвалы, обращаются хуже, чем с последним нищим. Я достаточно познал эту черствость в моем положении поэта, ибо меня чуралась вся братия монастыря (других причин для этого я не вижу) и даже охотников подкормиться за чужой счет отпугивали мои стихи на закуску. Единственным благодарным слушателем был собрат-поэт, уж он-то не скупился на похвалы, но за это я слушал и хвалил его стихи, и, пожалуй, его внимание дороговато обходилось мне.

Так вот, сэр: если от первой поэмы я просто-напросто не дождался никакой выгоды для себя, то теперешние дела были куда плачевнее; своей второй поэмой я заслужил не отличие и не похвалу, но строгую епитимью от настоятеля за несообразное уподобление Папы Римского ветрам во чреве. Над моими стихами потешались во всех собраниях, редкоредко кто просто отойдет с омерзением, и тогда я понял: не то чтобы помочь мне выдвинуться, но даже малейшую такую возможность мои стихи пресекли раз и навсегда. От этих потрясений я наконец зарекся писать. Но не зря говорит Ювенал:

…si discedas, laqueo tenet ambitiosi

Consuetude mail[182].

Мой пример подтверждает эту истину: по прошествии недолгого времени я вернулся к своей музе. Поэт, в сущности говоря, такой же счастливец, как обожающий свою дурнушку любовник. Первый носится со своей музой, второй — с любовницей, и обоим нет дела до того, что свет поражается их выбору: в свете, полагают они, неразвитые вкусы.

Нет нужды вспоминать сейчас другие мои поэмы — их все постигла та же участь; и хотя иные поздние сочинения были приняты лучше (говорю это без тени тщеславия), слава дурного писателя не дала мне сделаться хорошим. Да будь я не хуже самого Гомера, я уже не мог рассчитывать на признание: кто узнал бы, что я не хуже Гомера, если меня вообще перестали читать?

Вы, верно, знаете, что в мой век не было очень крупных поэтов. Впрочем, нет, один таки был, хотя его сочинения давно пропали, к моему утешению. Только писатель, больше того, писатель-неудачник способен представить, какой злобой, завистью и ненавистью дышал я к этому человеку; я не мог слышать, когда его хвалили, писал на него сатиры, при том что сам получал от него заверения в дружбе, но другом ему я никак не мог быть, и напрасно он себя затруднял.

Кто-то из живших позже меня сказал, что нет людей хуже дурных писателей. В мое время так говорили о дурнушках, но вот что их объединяет: их обоих грызет треклятая и богомерзкая зависть; злобно терзая приютивший ее дух, зависть растлевает его и побуждает творить немыслимые злодейства. Я недолго жил, порок, о котором я сейчас рассказал, вытянул из меня все соки и свел в могилу. Минос объявил мне, что для Элизиума я дурен сверх всякой меры, а что касается другого места, то будто бы дьявол поклялся после Орфея не допускать к себе поэтов; и мне снова пришлось возвращаться туда, откуда я пришел.

ГЛАВА XXV

Юлиан выступает в ролях рыцаря и учителя танцев

Теперь я явился на сцену в Сицилии, стал храмовником[183]; впрочем, мои рыцарские приключения очень мало отличаются от солдатских, которые вам известны, и я не стану докучать повторением. В самом деле, солдат и командир столь мало отличаются один от другого, что нужна немалая проницательность, чтобы распознать их; командир получше одевается и в счастливую полосу жизни может себя побаловать, а в остальном они два сапога пара.

Мой следующий выход был во Франции: судьба доверила мне роль учителя танцев. Я настолько хорошо знал свое дело, что меня юношей взяли ко двору и поручили моим заботам пятки Филиппа де Валуа, впоследствии сменившего на троне Карла Красивого[184].

Не припомню другой роли из доставшихся мне на земле, в которой я держал бы себя с большим достоинством и был преисполнен такого сознания собственной значительности. В моих глазах искусство танца было высочайшим достижением человеческой природы, а сам я — его высочайшим авторитетом. Такого же мнения, похоже, держался и двор: я был главным наставником юношества, о чьем развитии судили главным образом по успехам в искусстве, в котором я имел честь наставлять их. Сам же я настолько уверовал в эту истину, что пренебрегал людьми, не умевшими танцевать, презирал их, и высшего балла у меня заслуживал человек, изящно отвесивший поклон; неспособных же на такой подвиг — ученых мужей, иногда армейских офицеров и даже кое-кого из придворных, — таких я просто не считал за людей.

Избежав в юности увлечения так называемой литературой и едва умея писать и читать, я, однако же, сочинил трактат о воспитании, начальное основание которого видел в том, чтобы ребенок овладел искусством красиво появляться в комнате. В трактате я исправил многочисленные ошибки моих предшественников, в частности предостерегал от спешки: лишь превзойдя высшие премудрости танца, ребенок сможет пристойно расшаркаться. Сейчас я уже не того высокого мнения о своей профессии, какого держался тогда, и поэтому не стану забавлять вас длинным рассказом о жизни, посвященной бурре и купе. Достаточно сказать, что я дожил до преклонного возраста и занимался своим делом, покуда носили ноги[185]. Наконец я снова посетил своего старинного приятеля Миноса, который обошелся со мной очень неучтиво и велел плясом отправляться на землю. Я покорился и в очередной раз родился в Англии, принял духовный сан и в свой срок стал епископом. В этой должности достойно внимания, что я все время налагал на себя обеты[186].

Книга девятнадцатая

ГЛАВА VII,

в которой Анна Болейн рассказывает историю своей жизни[187]

Я намерена правдиво поведать о жизни, которая с самого ее скончания распаляет страсти враждующих партий: для одних я только что не исчадие ада, у других слыву столь же чистой и безгрешной, как обитатели этого блаженного края; пелена предубеждений застилает им глаза, и вещи видятся им такими, какими они более всего желают их видеть. Мое детство протекло в родительском доме среди невинных забав, какие приличны нежному возрасту, и то была, наверное, счастливейшая пора моей жизни, поскольку родители мои были не из тех многих, кто навязывают детям свою волю, но видели во мне залог добродетельной любви и, во всем потакая мне, безмерно радовались моим малым утехам. Семи лет меня отправили во Францию с сестрой короля, которая вышла замуж за французского государя, и там я жила у одной знатной дамы, приятельницы моего отца. Дни я проводила в занятиях, должных обеспечить светской молодежи изящное воспитание, не творила ни добра, ни худа, и время протекало в приятном однообразии, но вот мне исполнилось четырнадцать лет, и в моей душе поселилось смятение, я отдалась суетным чувствам, мое сердце радостно трепетало всякий раз, когда льстили моей красоте, похвалы же моей юности и обаянию не утихали, поскольку хозяйка, имея веселый и общительный нрав, держала открытый дом. Мое упоительное торжество, понятное всякой женщине, когда та совершенно довольна собой и отношением к себе окружающих, длилось недолго: совсем юной девицей я была сделана фрейлиной ее величества. При дворе часто появлялся молодой дворянин, чья красота стала притчей во языцех во всех дамских собраниях. Пригожая внешность вместе с необычайной любезностью обхождения сообщали его словам и поступкам столько приятности, что всякая, с кем он перемолвился словом, мнила себя избранницей его сердца. В свою очередь, и я, тщеславясь своими прелестями, вознамеривалась завоевать того, по ком вздыхал весь свет; ничто другое не казалось мне стоящим внимания, и единственную сладость моего замысла я полагала в том, чтобы покорить сердце, которым, скажу не обинуясь, были бы счастливы владеть знатнейшие и прекраснейшие особы. По молодости я была весьма неопытна, однако природа и без уловок раскроет дамскому угоднику желание женщины понравиться ему, все равно, чем оно диктуется, — влечением сердца либо суетными желаниями. Так и он скоро угадал мои помышления и удовлетворил самые невозможные надежды, постоянно оказывая мне предпочтение перед другими и всячески мне угождая, дабы сохранить мое расположение. Неожиданное счастье, выше которого я в ту пору ничего не мыслила, выказывало себя во всех моих действиях, мне прибавилось столько веселости и оживления, что моя внешность расцвела еще более яркими красками, к притворному восторгу приятельниц, и я, с моей неопытностью, ясно видела их притворство, ибо как они ни сдерживали себя, но частые коварные обмолвки и кривые ухмылки обличали их зависть, всякий раз подтверждая мое торжество и давая случай уколоть их побольнее, чего я никогда не упускала сделать, ибо мое женское сердце впервые вкусило злорадного удовольствия от обладания тем, по чему другие томятся. Я пребывала на вершине счастья, а между тем королеву постиг тягостный недуг, потребовавший от нее перемены обстановки на сельское уединение; мое звание обязывало сопровождать ее, и неведомым мне образом мой юный герой сумел войти в небольшую свиту моей повелительницы, выехавшей только с самыми близкими. Прежде мы встречались на людях, и он привлекал меня постольку, поскольку питал мою гордыню, желавшую единственно показать всем мое могущество; теперь положение изменилось. Мои завистницы были далеко; место, куда мы прибыли, было настолько прелестно, насколько могут произвести пленительная природа и содействующее ей великое искусство; заманчивые одинокие прогулки, пенье птиц, романтические уголки, коими изобилен тот восхитительный край, дали совсем иное направление моим мыслям, все мое существо смягчилось, суетность меня покинула. Мой любезный был слишком искушен в подобных делах и не мог не почувствовать перемены. Поначалу его бурное ликование уверило меня, что он безраздельно принадлежит мне, и эта уверенность наполнила мое сердце таким счастьем, для которого невозможно подобрать слова, о нем ведают лишь те, кто сами его пережили. Но длилось это недолго, ибо вскоре я поняла, что такие, как он, волочатся за женщиной с единственной целью: сделать ее жертвой своего ненасытного желания нравиться. Замысел его удался, и он с каждым днем все больше охладевал, а мое чувство, как наваждение, только разгоралось; и как я ни зарекалась, как ни старалась сдерживать себя, но, обманутая любовником и гордыней, не в силах одолеть чувство, поселившееся в моем сердце, я задыхалась от гнева и не управляла собою — таково непременное последствие неистовых страстей. Сейчас я упрекала его, в следующую минуту умилялась и корила себя, уверенная, что думала о нем превратно; он видел мои терзания и упивался ими, но для полного торжества ему не хватало свидетелей; он заскучал по столице и вернулся в Париж, оставив меня в состоянии, для которого невозможно найти слова. Мой дух полыхал, как мятежный город, и всякая новая мысль примыкала к возмутителям спокойствия. Я потеряла сон и от переживаний слегла в лихорадке, едва не стоившей мне жизни. Меня с трудом выходили, однако злая напасть оставила меня настолько немощной, что утихомирилась и смятенная моя душа и я уже находила утешение в мысли о том, что самовлюбленность этого господина была моим единственным спасением, поскольку опасным для меня был этот единственный мужчина. Я поправлялась, мы возвращались в Париж, и, признаюсь, я желала и страшилась встречи с виновником моих невзгод, уповая на то, что горькая обида вооружит меня на этот случай равнодушием к нему. Эти мысли не отпускали меня весь обратный путь. На следующий день двор в полном сборе пришел поздравить королеву с выздоровлением, и среди прочих явился мой возлюбленный, нарядный и красивый и как бы во всеоружии для новой победы. Не смущаясь женщины, отвергнутой им, он подошел ко мне с самоуверенностью записного фата. В ту же минуту я увидела себя в кругу тех самых особ, что по его милости стали моими злейшими врагами и теперь в отместку предвкушали мой позор. Такая обстановка окончательно спутала мои мысли, и, когда, приблизившись, он готовился заговорить, я сомлела и упала ему на руки. Задумай я доставить ему удовольствие, лучшего способа нарочно не придумаешь. Принесли нюхательную соль, стали приводить меня в чувство, и новообретенная жизнь встретила меня шпильками, какие подпускает распаленная женская зависть. — Оказывается, — кричала одна, — в наружности милорда есть что-то зловещее либо такая у него повадка, что, завидев его, девицы падают замертво. — Неправда, — говорила другая, — просто на чувства некоторых дам красота действует убийственнее, чем безобразие. — И еще много в этом роде столько же злобного, сколько неостроумного. Не в силах выносить это, дрожа и едва передвигая ноги, я доплелась до кареты и поспешила домой. Переживая в одиночестве случившееся на глазах у всего двора, я сперва впала в безнадежное отчаяние, но, поразмыслив, заключила, что сей казус вернее всякого другого средства исцелит меня от моей страсти. Единственное, думалось мне, чем можно пронять человека, который столь варварски обошелся со мной, и отомстить моим недоброжелательницам, это вернуть мою красоту, к тому времени поблекшую, и пусть видят, что у меня еще достанет очарования иметь столько поклонников, сколько я пожелаю, и посоперничать с жестокими обидчицами. Эти сладостные надежды ободрили мой упавший дух и произвели более благотворное действие, нежели это могли сделать философия и советы мудрейших мужей. Все свое время и внимание я теперь посвятила своей особе и отысканию вернейших средств располагать к себе других, самой оставаясь равнодушной к ним, и случись в будущем закрасться в мое сердце нежности, я твердо решила бежать от ее виновника, а его образ вытеснить новыми победами. Каждое утро я держала совет с зеркалом и научилась в такой степени владеть лицом, что могла сообщить ему выражение, любезное сегодняшнему поклоннику, ибо всякий из них требует своего подхода, в чем я скоро убедилась, несмотря на молодость — ведь мне было всего семнадцать лет, — постоянно бывая в обществе и соприкасаясь с мужчинами и, при тогдашнем моем стремлении нравиться им, особо примечая их слова и поступки. Значительнейшая часть мужчин, заключила я, любит в женщине своего антипода, и потому перед человеком основательным и положительным я выказывала себя живой и веселой, остроумцу и забавнику представала томной и нежной, влюбчивый поклонник (с ними всего меньше хлопот) встречал во мне холодную сдержанность, робкий и застенчивый удостаивался пылкого отклика. Что до франтов и прочих потворщиков своему тщеславию, то, памятуя мой печальный опыт, я почитала их заслуживающими только осмеяния, и пусть их славное мнение о самих себе одно питает их надежды. Пока у меня будут другие поклонники, за этих я могла не тревожиться, ибо в одном они были скромны: не полагаясь на собственное разумение, они прислушивались к мнению большинства. Вооруженная такими правилами и умудренная ошибками, я в определенном смысле начала жизнь заново: в собраниях я блистала красотой и одушевлением, поражая всех знавших о моих отношениях с милордом. Он сам дивился и досадовал нечаянной перемене, не умея объяснить, как мне удалось сбросить цепи, которыми, казалось, он опутал меня навеки, и не желая выпускать из рук свою победу. Всеми возможными средствами он пытался вновь склонить меня к любовным признаниям, но я твердо держалась принятого решения (ежедневные толпы вздыхателей чрезвычайно помогли мне в этом): никоим образом не дать ему оправдаться, и дело здесь не только в моей гордости, но и в том еще, что первая сердечная рана — в этом я убедилась — глубочайшая и нужно неусыпно следить за тем, чтобы она не открылась вновь. Три года я вела рассеянную жизнь, и при дворе стар и млад, знатен или худого рода — все творили из меня кумира. У меня были хорошие партии, но я их сочла неровней себе, и величайшим моим наслаждением было видеть, как мнимые мои соперницы счастливы выйти замуж за тех, кого я отвергала. При том что все мои планы сбывались, я не решусь сказать, что была счастлива, ибо всякая женщина, безразличная к моим проискам, и всякий нечувствительный к ним мужчина одним разом похищали радость всех побед; случалось и так, что мелкие интриги, как я ни береглась, сводили на нет мои старания. И я порядком устала от такой жизни, когда мой отец, исполнив посольские обязанности во Франции, забрал меня домой и отвез в прелестный сельский дом, где вместо пышности и блеска были только уют и нега. Я жила там совершенной отшельницей. Поначалу время еле тянулось, я изнывала от праздности, хандрила из-за того только, что не знала, к чему себя определить. Но когда я чуть обжилась, то почувствовала такой душевный покой и отрешенность от треволнений двора, что сама пристала к здешнему мирному обиходу. Я занялась вышиванием, ухаживала за цветниками, полной мерой вкушала невинные сельские радости, и пусть они не сулят особых восторгов, но они проливают в душу умиротворение, а это поистине драгоценный дар отзывчивой натуре. Я порешила остаться здесь до конца своих дней — да минет меня соблазн покинуть это сладостное уединение и вновь ввергнуться в круговорот бурных страстей. Таким было мое расположение духа, когда в миле от дома отец встретил старшего сына графа Нортумберленда милорда Перси, который там лисовал и заблудился; милорд завернул к нам, согласившись отобедать, и до такой степени увлекся мною, что прогостил три дня. Искушенная в сердечных делах, я тотчас угадала, что произвела на него впечатление, однако в ту пору я была настолько чужда честолюбия, что даже возможность стать графиней не смутила меня, равно как, мнилось мне, никакие иные посулы не вынудят меня переменить мой образ жизни. Не в силах совладать с влечением и превозмочь разлуку, молодой цветущий лорд нагрянул уже через неделю и, истощая свои таланты, пытался склонить меня к взаимности. Он обходился со мной с той ласковостью и уважением, какие всякой женщине свидетельствуют об истинной любви, и часто повторял, что будет счастлив прилежностью и вниманием привязать меня к себе, при том что мой отец, он был уверен, с радостью примет любое его предложение, но, если его счастье хотя бы в малейшей степени будет мне неугодно, он примет самую горькую муку, навеки разлучившись со мной. Такое поведение заключало в себе столько благородства и великодушия, что мало-помалу пробудило во мне чувство, которое не берусь обрисовать и даже название ему не подыщу, только оно не имело ничего общего с прежней страстью, ибо безрассудства и тревожные ночи ему не сопутствовали, но все мои невинные благодеяния милорду были в моих глазах заслуженным воздаянием его искренности и любви, благодарной потребностью, нежели каким иным побуждением. Когда я вернулась в Англию, отец не однажды заводил разговор о высокородной молодежи, и добрая слава милорда внушила мне мысль, что, доведись мне сделаться его женой, моим приятным жребием будет выслушивать одобрение умнейшими людьми всех его поступков; теперь отпадали последние сомнения, и мне единственно было жаль покинуть мой тихий уголок и снова ввериться обществу, однако его неустанная заботливость и смирение устранили и это препятствие, и я предоставила ему самому решать, когда сообщить новость моему отцу, чьим согласием он вскоре и заручился, ибо таким сватовством не принято гнушаться. Дело оставалось за тем, чтобы склонить графа Нортумберленда уступить страстному желанию сына; с этой целью милорд немедля отправился в Лондон, как о великой милости прося меня приехать с отцом, которого через неделю призывали туда дела. Я не посмела отказать, и сразу по нашем приезде он появился у нас, пылая восторгом и спеша объявить, что его отец, дорожащий счастьем сына, милостиво предоставил ему полную свободу поступать, как ему пожелается, и, стало быть, никаких помех для него более не существует. Было начало зимы, свадьбу назначили на конец марта; после сговора он мог посещать меня сколь угодно часто, и наши свидания были чисты и радостны. Его привязанность ко мне была так сильна, что он всеми способами старался не выпускать меня из виду; как-то утром он сказал, что отец велел сопутствовать ему вечером во дворец, а посему он умоляет меня увидеться с ним там. Я уже привыкла его слушаться, и удовлетворить его желание мне не составило труда. Двумя днями позже меня поразили его грустный вид и переменившееся обращение, чему я не видела никаких причин; настойчивыми расспросами я вытянула из него, что, по непонятным мотивам, кардинал Вулси категорически велел ему выбросить меня из головы; когда же он возразил, что его отец не имеет ничего против нашего союза, то кардинал надменно обещал высказать самому отцу убедительные причины, по которым эта блажь чревата бедой, и отец-де с ним непременно согласится. Он оборвал разговор, не дав милорду ответить. Я терялась в догадках, какой расчет кардиналу расстраивать наш брак, но еще более меня поразило то, что мой отец стал холоднее относиться к милорду Перси; милорд тоже это почувствовал, и мы решительно не могли понять, что происходит вокруг нас. Отец же вскоре и покончил с неизвестностью, вызвав меня к себе в кабинет и посвятив в тайну, столь же нежелательную, сколь и нечаянную. Молодость и красота, начал он, обладают удивительным действием, и было бы безумием отказываться от привилегий, какие они по случаю могут нам доставить: потом и спохватишься, да будет поздно. Я озадаченно внимала такому началу; заметив мою растерянность, он попросил меня сесть и проникнуться чрезвычайной важностью того, что он скажет; у меня достанет ума, надеялся он, ради собственного благополучия прислушаться к его благоразумным советам. И напрямик спросил: лестно ли было бы мне сделаться королевой? Я с полной откровенностью отвечала: нет, даже вселенской королевой я не захочу снова жить в свете, а мой любимый будет счастлив возвысить меня, как мне и не чаялось. Эта речь пришлась отцу не по вкусу; нахмурившись, он назвал меня романтической дурой и, в обмен на послушание, обещал-таки сделать меня королевой, ибо в прошлый раз во дворце, сказал ему кардинал, я попалась на глаза королю и понравилась ему; король будто бы намерен развестись с женой и взять меня на ее место, а до этого он хочет почаще видеть меня и потому велел кардиналу найти способ сделать меня фрейлиной нынешней королевы. Невозможно передать, в какое изумление повергла меня эта новость, и если минуту назад, когда такая возможность казалась недостижимой, я совершенно искренне заверяла, что у меня нет желания быть вознесенной столь высоко, то сейчас цель приблизилась, и, признаюсь, мое сердце затрепетало, и видение царского престола ослепило меня. Воображение рисовало мне великолепие, власть и величие державного состояния, и от потерянности я не знала, что сказать, и безмолвствовала, словно утратив дар речи. Отец догадался, что происходит в моей душе, и стал приводить новые доводы в пользу покорности его воле; наконец я пробудилась от золотого сна и умильнейшими словами заклинала его не побуждать меня обойтись непорядочно с человеком, который, будь его власть, сделал бы меня владычицей мира и в чьей, однако, власти удовлетворить все мои желания. Отец оставался глух к моим словам и только велел быть готовой на следующей неделе представиться ко двору; велел проявить разумность и не жертвовать интересами всего семейства ради смехотворных понятий о чести, а главное, никому не сказывать о нашем разговоре. Засим он оставил меня разбираться в моих мыслях, и наедине я задумалась над тем, как мало у него ласковости ко мне, чье счастье его ничуть не заботит: я была для него как бы лестницей, воспользовавшись которой он рассчитывал достичь вершины своих честолюбивых замыслов; а вспомнив, сколько ласки я знала от него ребенком, я теперь видела тому лишь две причины: либо я его забавляла, либо ему льстила моя миловидность. Но долго занимать голову посторонними мыслями я уже не могла: все мысли были о короне и моей помолвке с лордом Перси, и, когда он пришел, я, нарушив отцовский наказ, не сдержалась и все рассказала, умолчав лишь о том, что в первую минуту королевский посул произвел в моей душе смятение. Я готовилась к тому, что моя новость причинит ему жесточайшую боль, но он не обнаружил сильных чувств, разве что побледнел, и, взяв меня за руку, с ласковым видом сказал: — Если звание королевы сделает вас счастливой, а это счастье теперь в ваших руках, то ни за какие блага я не стану вам помехой, чего бы мне это ни стоило. — Поразительное величие его души подействовало на меня неожиданным образом: моя любовь к нему не только не разгорелась с новой силой, но почти угасла, и я поймала себя на мысли, что все не так уж серьезно между нами, если он может обойтись без меня. Я убеждена, что, отказываясь — даже из благороднейших побуждений — от своих прав на женщину, однажды ею подтвержденных, мужчина этим отречением оскорбляет женщину. Я не удержалась, чтобы не выразить ему недовольство и не поздравить с тем, что наша любовь не очень его обременила. Он не нашелся что ответить: извратив его намерения, я совершенно сбила его с толку, на него нашел столбняк; немного постояв, он поклонился и вышел. Снова я была предоставлена моим мыслям, однако изложить их связно нет никакой возможности: я хотела быть королевой — и не хотела этой чести; желала милорду Перси отдельного от меня счастья — и не желала признать свои чары настолько слабыми, чтобы, обманувшись в моей любви, он не наскучил самой жизнью. Следствием же этого умственного разброда было то, что я решила смириться перед отцом. Чувство долга, боюсь, тут мало значило, хотя в ту пору я ухватилась и за эту малость, скрывая от себя истинное значение своего поступка. Когда мой возлюбленный пришел снова, я напустила на себя холодность, дабы раз и навсегда остудить его домогательства: решив обойтись с ним дурно, я обрела в нем вечный укор себе, в каждом его взгляде мне чудился упрек. Вскоре отец отвез меня во дворец, где мне довелось играть не самую трудную роль, поскольку с моим знанием сильного пола я без особого старания прибрала к рукам человека, которому нравилась и который был, мало сказать, безразличен мне — я испытывала к нему сильнейшее отвращение, а он принимал это за добродетель — сколь доверчивы мужчины, когда им хочется верить! При этом я не забывала время от времени обмолвиться нежным словцом, благословляла судьбу, судившую полюбить мужчину, связанного узами брака, вследствие чего женщина свободна от подозрений в криводушии и корысти. Влюбленный король легко верил всему этому и с необычайной быстротой вел дело к разводу, который, впрочем, все откладывался, и я продолжала томиться за кулисами. Когда король упоминал при мне о разводе, я обычно выставляла такие возражения, какие, мне думалось, еще больше распалят его; я заклинала его не брать греха на душу и из-за меня не огорчать добродетельную королеву, ибо в служении ей я полагала для себя великую честь, и лучше я поступлюсь короной и даже счастьем видеть впредь короля, нежели причиню боль своей венценосной властительнице. Такие речи вкупе с его горячим желанием обладать мною настолько убедили короля в моем благородстве, что удалить женщину, в которой разочаровался (ибо устал от нее) и поставить меня на ее место он также почитал благородным делом. Я находилась при дворе уже около года, и, поскольку о любви короля пошли толки, нашли благоразумным устранить меня, дабы не раздражать партию королевы; с великой неохотой вынуждена я была подчиниться, ибо меня снедала тревога, что в мое отсутствие король переменится ко мне. Снова я уехала с отцом в наше имение, теперь уже не радовавшее былым очарованием: мучимая честолюбием, я ни о чем другом не могла думать. Державный любовник часто направлял ко мне посыльных, и ответные письма я составляла в таком роде, чтобы вернее достичь цели, то бишь вернуться ко двору. Столько величия и повелительности было в его письмах ко мне и столько лживости и смирения в моих, что я ловила себя на мысли о том, как это не похоже на мою переписку с лордом Перси, но я изо всех сил тянулась к короне и не позволяла себе раздумывать о былом. В каждом своем письме я неизменно одобряла его решение разлучиться со мной, поскольку в наших обстоятельствах это надежно оберегало мою и, что для меня много важнее, его честь; скорее я приму любые муки, нежели огорчу его прекословием либо брошу тень на его доброе имя. Я не упускала, между прочим, случая посетовать на недомогание, замечая, сколь важно для здоровья иметь душевное спокойствие. Этими уловками я вынудила его самым настоятельным образом затребовать меня к себе, сама же, искушая его нетерпеливый нрав, тянула с возвращением, покуда он не обязал моего отца даже употребить власть, чему я, внутренне ликуя, уступила как бы скрепя сердце. Добившись своего, я стала прикидывать, каким образом разлучить короля и королеву, поскольку они все еще жили под одной крышей. Леди Мери, дочери королевы, было в ту пору неполных шестнадцать лет, и, заручившись пособничеством ее ровесниц, можно было помалу внушить ей непочтение к отцу, отчего его щепетильность в отношении развода предстанет смехотворной. У принцессы, я знала, был неукротимый нрав — впрочем, падкая на дружеские заверения юность и вообще несдержанна на язык; потом уже я постаралась, чтобы все ее высказывания о короле доходили до его ушей и он воспринимал их должным образом: что первоначально они исходили не от юной принцессы, а от ее матери. Он часто делился со мной этими мыслями, я соглашалась, но, памятуя о великодушии, всегда заступалась за королеву: ей-де, свыкшейся со своим державным положением, вполне естественно раздражаться на людей, в которых она воображает угрозу своим заслуженным правам. Через эти козни я нашла верное средство рассорить короля с королевой: ведь проще простого настроить мужчину против женщины, от которой он желает освободиться — тем паче мешающей ему насладиться жизнью. Объявив теперь, что королева упорствует там, где его совесть не терпит отлагательства, король расстался с ней. Мое будущее прояснилось: от меня уже ничего не требовалось — все зависело от желаний короля, и, коль скоро они завели его так далеко, я не беспокоилась, что и впредь они вынудят его все делать по-моему. Я стала маркизой Пемброк. Это отличие я перенесла очень легко: мысли о много высшем титуле притупили мою чувствительность; я брезговала этим пустяком, но не потому, что это действительно пустяк, а потому, что замахнулась на большее, причем в самом скором времени. Король делался все нетерпеливее, и скоро я стала его тайной женой. Как только это произошло, я словно облеклась в королевский сан, осознала в себе державную власть и даже ближайших друзей перестала узнавать в лицо. Со своей головокружительной высоты я не различала их: так ставшему на пьедестал оставшиеся внизу кажутся бесконечно далекими, он видит один кишащий муравейник; эта мысль наполняла меня несказанным восторгом, и я не скоро поняла, что в обоих случаях достаточно спуститься на несколько ступеней по лестнице, кем-то подставленной, чтобы затеряться в этом презренном муравейнике. Некоторое время наш брак сохранялся в тайне, огласка была бы некстати, поскольку бракоразводный процесс короля еще не завершился, и только рождение моей дочери Елизаветы потребовало его обнародования. Впрочем, для видевших меня тайны не было, ибо мои речи и поступки переменились настолько, что всем было совершенно ясно: для самой себя я уже королева. И пока это было тайной, мне еще было за что бороться, я не могла смириться с тем, что весь мир не знает о моем жребии; но прошла коронация, честолюбию было уплачено по самому высокому счету, а я вместо счастья почувствовала себя несчастной, как никогда; мало того что после свадьбы мне стало труднее скрывать брезгливость к королю, развившуюся теперь в непреодолимое отвращение, но, по достижении короны, меня покинула увлеченность, с какой я ее домогалась, и появилось время задуматься — а велика ли награда за всю мою маету, и мне часто представлялся охотник, что целый день до изнеможения носится по полям, словно успех сулит ему неслыханное вознаграждение, и за все труды он получит омерзительную вонючую тварь. Мое положение было еще хуже: охотник скормит добычу собакам, а я свою должна была нежить и, кривя душой, называть своей любовью. Мое недосягаемо высокое и завидное положение только привадило меня к лицемерию, а этого, как я теперь вижу, ничем не искупить. В моем одиночестве со мной был только ненавистный мне человек. Нечего было и думать кому-то открыть свою душу, и никто бы не осмелился вступить со мной в доверительный разговор; со мной если и говорили, то как с королевой, а не с Анной Болейн, и те же самые слова можно было повторить разряженной кукле, взбреди королю на ум назвать куклу своей женой. И поскольку всякая придворная дама была моим врагом, полагая, что у нее больше права занимать доставшееся мне место, я маялась, как в диком лесу, без единой живой души, в постоянном страхе оставить следы, по которым меня сыщет какое-нибудь чудище или наползут и ужалят змеи; ведь таковы все ненавистницы, снедаемые завистью. Хуже положения не придумать, а мне еще приходилось прятать тоску и выглядеть веселой. И это тоже сослужило мне худую службу, поскольку некоторые необдуманные поступки потом повернули против меня. У меня родился мертвый мальчик, и это, видимо, сильно охладило короля, чей нрав не терпел и малейшего разочарования. Я не огорчалась, потому что о последствиях не думала, а меньше видеть короля мне было только приятно. Позже я узнала, что ему приглянулась одна моя фрейлина, и уж ее ли в том заслуга или виной горячий характер короля, но обращаться со мной он стал куда хуже, чем, по моей милости, обращался с моей предшественницей. Охлаждение короля скоро заметили придворные подхалимы, что всегда караулят монарший взгляд, и, смекнув, что со мной можно не церемониться, они из самых пустых поступков и слов и даже из самого моего вида вывели чернейшие замыслы. Горя новым любовным нетерпением, король охотно выслушивал моих хулителей, сумевших заронить в него сомнение в моей супружеской верности. Прежде он не поверил бы с такой готовностью этим наветам, но сейчас его тешила мысль, что нашелся повод поступить со мной так, как он уже решил поступить без всякого повода; и, уцепившись за какой-то предлог и чьи-то показания, меня отправили в Тауэр, определив злейшую мою ненавистницу надзирать за мной и, даже спать в моих покоях. Это наказание было хуже смерти, ибо, срамя и насмешничая, она доводила меня до умоисступления, в каковом состоянии я не отдавала себе отчета в своих словах. Она же якобы увидела в них признание того, что я вела предосудительные разговоры с кучкой негодяев, которых я едва ли вообще знала в лицо, и все это могло убедить только тех, кому хотелось верить в мою виновность. Начался суд, и, желая совсем очернить меня, мне приписали преступную связь с собственным братом, которого я в самом деле очень любила, но видела в нем друга и никого больше. Тем не менее меня приговорили к отсечению головы либо сожжению, на усмотрение короля, и король, из великой любви ко мне, милостиво утвердил более мягкий приговор. То, что моя жизнь кончалась таким образом, угнетало бы меня больше, оставайся я в прежнем состоянии, но так мало радости узнала я, будучи королевой, что смерть представлялась наименьшим злом. Другое было горше: то, как я хитростью склонила короля отставить королеву, как жестоко обошлась с принцессой Мери, как обманула лорда Перси. Как могла, я пыталась умиротворить совесть, надеялась, что мне простятся эти черные дела, потому что в остальном я жила праведно и всегда спешила творить добро. С тех пор как это стало в моей власти, я без счета раздавала милостыню, сокрушенно отмаливала грехи и с душевной крепостью взошла на плаху. Мне было двадцать девять лет, но в этот краткий срок я, кажется, изведала больше, чем многим выпадает за очень долгую жизнь. Я блистала при дворе, жила рассеянно; на собственном опыте познала силу страстей, помрачающих рассудок. У меня был возлюбленный, которого я высоко чтила, а под конец жизни я была вознесена на высшую ступень, о которой может только мечтать самая суетная из женщин. И ни в каком из состояний не было покоя моей душе, разве что в тот краткий промежуток, когда я отшельницей жила в деревне, вдали от шума и суеты. И когда знала, что меня любит и чтит честный и благородный человек.

Выслушав эту историю, Минос ненадолго задумался, а потом велел отворить ворота и впустить Анну Болейн, рассудив, что отмучившаяся четыре года в звании королевы и все это время сознававшая, сколь поистине жалок этот высокий удел, заслуживает прощения во всем, что она сделала ради него[188].

Примечания

1

Колли Сиббер, многолетняя сатирическая мишень Филдинга, актер, драматург, поэт-лауреат (1730), получивший в последней редакции «Дунсиады» А. Попа венец «Короля Чурбана». Онемеченная фамилия «издателя» объяснима: по отцу, скульптору, чьи работы стояли перед воротами Бедлама, Сиббер был немец, Филдинг «напоминал» об этом (Киббер) в «Авторском фарсе» (1730). В апреле 1740 г. Сиббер выпустил «Апологию жизни мистера Колли Сиббера, актера и бывшего совладельца Королевского театра… Написана им самим», незамедлительно подвергшуюся разносной критике в «Борце» за претенциозность, эгоцентризм и аффектированный стиль. Имя «издателя», Конни (у слова есть неприличные коннотации, их отмечают словари ненормативной лексики), уменьшительная форма имени кембриджского библиотекаря Коньера Мидлтона (1683–1750), выпустившего в 1741 г. «Жизнеописание Марка Туллия Цицерона»; льстивое посвящение лорду Харви пародирует здесь Филдинг. Третий — и главный — герой пародийной «Шамелы» — С. Ричардсон с его «Памелой, или Вознагражденной добродетелью» (1740–1741).

2

Джон, лорд Харви, барон Икуорт (1696–1743), лорд-хранитель печати, публицист. Автор ценных «Мемуров о царствовании Георга II». Женственностью облика и ломаными, жеманными манерами заслужил в сатире А. Попа обсценное прозвище Фанни (обретается в специальных словарях; ничего общего с «веером» («fan»), к чему сводил прозвище русский комментатор (1954), предлагая видеть в этом злую насмешку). Было и нормативное собственное имя — Фанни, Франциска. Лорд Харви мелькнет в романе «Джозеф Эндрюс», где Филдинг припечатает его словами «маленькая личность — или, лучше сказать, штучка».

3

Джон Вудворд (1665–1728), геолог и врач-диетолог, осуждавший чревоугодие и «новые веяния в кулинарии, занесенные иностранцами».

4

«Красавчик», «Щеголь» Ричард Нэш (1674–1761), с 1705 г. устроитель ассамблей («церемо-нийместер») в Бате, ставшем к середине XVIII в. модным курортом; непререкаемый законодатель мод. Там даже стоял его бюст.

5

Намек на ненадежность Харви в политических баталиях.

6

Ничему подобному великий геометр Евклид не мог научить. Издатель (он же автор) мог слышать о другом Евклиде (ум. после 369 г. до н. э.), основателе «мегарской школы», близкой к кинизму (киники входили в круг интересов Филдинга; см. его «Диалог между Александром Великим и киником Диогеном»), Невежественный Киббер запутался в Евклидах, отдав работы геометра философу. Подобные бурлескные несуразности были в духе Филдинга.

7

Клирики, церковники.

8

Подставной покупатель на аукционе, «наддачник» (Даль), набивающий цену.

9

Здесь и еще много раз по тексту Филдинг пародирует конкретные места «Памелы» Ричардсона — постельные сцены, переодевание в простое платье, предотъездные сборы и т. д.

10

Комментаторы видят здесь Р. Уолпола.

11

Это говорящая фамилия, как и равнозначная ей Пазлтекст; оба эти клерикала встречаются в ранней драматургии и прозе Филдинга, означая примерно: путающий, намеренно профанирующий текст Священного Писания. В Классическом словаре простонародного языка Фрэнсиса Гроса (1785) оба слова дефинируются: «пастор». Тиклтекст не «собственность» Филдинга: это имя носит скучный педант, наставник вельможного отпрыска в комедии Афры Бен (1640–1689) «Притворные куртизаны, или Ночная интрига» (1679). Филдинг знал эту пьесу, он вспомнит ее в «Дневнике путешествия в Лиссабон» (1754). Пастор Оливер может быть сочтен реальным лицом: местный священник, занимавшийся образованием подростка Филдинга; а может, это совпадение.

12

Епископом Лондонским в то время был Эдмунд Гибсон (1669–1746), громивший деизм, методизм, вольнодумство.

13

Популярный благочестивый труд (1658) ректора Итонской школы (в свой срок ее окончит Филдинг) Ричарда Аллестри (1619–1681).

14

Здесь почти буквально цитируется пассаж из письма ко второму изданию «Памелы», и пародийное намерение Филдинга выразилось в незначительной, казалось бы, перестановке слов: у Ричардсона «маленькая, невинная история бедняжки», у Филдинга «бедняжка с ее маленькой и т. д.». Результат оказался таков, что точным переводом этих слов может быть «У моей девочки есть одна маленькая штучка…» (Остап Бендер). Притча же о «зерне горчичном» (Мф, 13:31–32) скандализуется контекстом, сползает в святотатство у пародиста.

15

То есть Колли Сиббер.

16

Похоже, в авторстве здесь подозревается Коньер Мидлтон («цицероновское красноречие», которому тот мог набраться, сочиняя биографию Цицерона). Не исключается и Колли Сиббер (предыдущее примечание), не жалевший в своей «Апологии» «засахаренных слов» для своих благодетелей и поклонников (и больно задевший Филдинга). Во время написания «Шамелы» Филдинг и сам не знал, что автором анонимной «Памелы» был С. Ричардсон. Впоследствии он ни разу не признался в своем авторстве «Шамелы»: изменился характер их отношений (в ближайшем кругу Ричардсона оказались его сестра Сара Филдинг и небезразличные ему люди), а главное, он посчитался с ним творчески — «Джозефом Эндрюсом», а роман «Кларисса Гарлоу» приветствовал только что не восторженно. Впрочем, и в дальнейшем он не упускал случая кольнуть Ричардсона (см. здесь P. Л.Стивенсон, «Филдинг и Ричардсон»).

17

Центральный уголовный суд Лондона и графства Мидлсекс.

18

Перед началом Англо-голландской войны 1665 г. Карл II отозвал английские полки, проходившие службу в Голландии, и они вернулись, шотландцы же остались и в войне участвовали на вражеской стороне. Озадачивает возраст папаши, ведь время действия Шамелы 1742 г. (сразу вслед за «Памелой»), и, хотя он ни разу не упомянут в переписке матери и дочери Эндрюсов, в 1736 г. он несомненно, живой и деятельный доносчик (см. примеч. 19).

19

По этому Акту (1736), имевшему целью хоть как-то унять поголовное пьянство, поднялись налоги, подорожали лицензии и, как следствие, сильно вздорожал джин. Страшную картину его губительного действия оставил У. Хогарт («Улица джина», 1750–1751; в том же, 1751-м, в парламенте прошел акт, запрещающий незаконную продажу джина).

20

«Приличный» финал (таможня) мало вяжется с этим бойким и сомнительным персонажем. Упоминавшийся Классический словарь простонародного языка Гроса позволяет предположить, что папаша Шамелы занялся сводничеством, сутенерством. Возможно, это был семейный бизнес: мамаша продавала апельсины у театра, что означало занятия проституцией (это еще жаргон периода Реставрации).

21

Обычный в то время эвфемизм борделя, ими печально славился район театра Друри-Лейн («старушки-домушки» в тексте), одного из двух ведущих драматических театров Англии (второй — Ковент-Гарден).

22

Красноречив деминитив имени Шамела: sham означает притворство, обман.

23

Джон Уайтфилд (1714–1770) и Джон Уэсли (1703–1791) — основатели методизма, «энтузиастического» направления в англиканской церкви. Миссис Эндрюс, очевидно, имеет в виду «Господний промысел в делах мистера Уайтфилда» (1740).

24

Джон Уилмот, граф Рочестер (1627–1680), поэт, входил в ближайшее окружение Карла II. Путешествовал, воевал, вел предосудительный образ жизни. Его остроумная, эмоционально насыщенная лирика дает основание причислить его к поэтам-метафизикам, но более остался он известен фривольными стихами.

25

В минуты восторга и душевной открытости прищелкивал пальцами пастор Адамс («Джозеф Эндрюс»); у Шамелы же это откровенно циничный жест наплевательства на все постороннее, мешающее ее цели.

26

Здесь пародируется общее место европейской беллетристики XVII–XVIII вв. «сон дамы». Часто он притворный (как у Шамелы), его результат (если не цель) — подвигнуть кавалера на репродуктивный энтузиазм.

27

Слово scholar Шамела коверкает: scholard, что-то вроде грамотея.

28

Дух удобопреклоненный (лат.).

29

По существовавшей практике, владетельный хозяин (он же обычно мировой судья, то есть центральная фигура местной власти), на чьей земле располагался приход, мог представлять епископу своего протеже на утверждение в должности священника. Фамилия «доброго друга и соседа» буквально означает «утеснитель», «давила» — то есть любой ценой выжимавший свою кровную десятину (в Англии она сохранялась до 1835 г.).

30

«Не будь слишком строг, и не выставляй себя слишком мудрым; зачем тебе губить себя?» (Екл. 7, 1).

31

Шамела выставляет непомерные претензии: в сословном обществе «выезд» определялся знатностью, положением того или иного лица в государственной иерархии. В тогдашней России, например, только первые пять классов (а всего их по табели о рангах 14) могли ездить в экипажах шестеркой или четверкой.

32

Перевирая, Шамела имеет в виду «Закон о сроках давности».

33

Эту фразу, вырвав ее из контекста рассуждений, Шамела почерпнула из «Проповедей» (1715) Р. Саута (1634–1716), которыми ее, конечно, снабдил окормляющий ее Вильямс. Разумеется, она вполне одобряет эту сентенцию, хотя проповедь Саута призывает именно воздерживаться от подобного «лакомства». Отношение Филдинга к Сауту было глубоко положительным, эта же самая проповедь дискутируется в гл.8 книги IX «Амелии», он тепло вспоминает его в «Дневнике путешествия в Лиссабон» (1754).

34

У Ричардсона эти сборы происходят в присутствии миссис Джервис (работая в спешке, Филдинг несколько раз путает обеих миссис — Джервис и Джукс; вообще, ошибки внимания и памяти у Филдинга случались нередко). Памела аккуратнейшим образом разбирает пожитки на три кучки: что осталось от старой барыни и на что она не вправе теперь претендовать; что подарил мистер Б., ввиду его коварства также неприемлемое; и наконец, «подруги моей бедности и свидетельство моей честности» — простецкая одежда из родительского дома. Самодостаточная и вполне образованная Памела (она пишет без ошибок, мысли и переживания излагает ясным языком) книгами свою кладь не обременяет. Вряд ли ей вообще до книг в предложенный отрезок времени — успеть бы пережить бурные события и пространно описать их своим корреспондентам. Духовную оснастку Шамелы составляют полемические богословские труды Т. Бауэра и Б. Ходли, скандальный антивигский «роман с ключом» М. Д. Мэнли (1663–1724), дамы не самой строгой нравственности, «Новая Атлантида» (после его опубликования в 1709 виги на время подвергли ее аресту; тогда с ней, видимо, и познакомился Свифт, передавший ей впоследствии издание своего «Экзаминера») и мало хорошего обещающий переводной роман «Венера в монастыре» аббата Дюпра. «Орфей и Евредика» (1740) — опера-пантомима редактора шекспировских текстов Л. Теобальда (см. 2, примеч. 34).

35

«Не знаю за собой никакой вины и безвинно бледнею». Гораций, «Послания».

36

Это реплика Люси Локит в «Опере нищего» Дж. Гея (акт III, сц. 15).

37

Пастор правильно ревнует: заяц — эмблема похоти (плодородия, если угодно), он был посвящен Венере. К тому же омонимия слов зайцы (hares) и волосы (hairs) привносит здесь эротическую краску.

38

и так далее (лат.). Не зная, что значит «et cetera», Шамела привычно мыслит неприличие в том же роде, что «и т. д.» в примеч. 14. Реплика пастора подтверждает, что она мыслит правильно.

39

Выше «мэр его городка» — точнее, боро, местечка, имеющего право парламентского представительства. На этом сборище пастор, скорее всего, не просто распевает «мотивчик». В окказиональном, «уличном» употреблении слово a catch означало тогда (и сейчас не ушло из словарей) добыча, пожива, и Вильямс вряд ли упустит случай поехидничать над недалеким сквайром, простившим ему заячью потраву. С другой стороны, в присутствии муниципального начальства он может набивать себе цену как выборщик (он тоже «добыча»).

40

Непроходимое невежество Шамелы, ее элементарную неграмотность с азартом и многократно выявляет пародист в этом бурлеске, в основном через орфографию, в письмах, воспроизводящих речевое поведение. Здесь коверкается слово Politics — Pollitricks, и, возможно, в этом неологизме отозвались и театральные впечатления героини. Некогда завсегдатай галерки «старушки-домушки» (см. здесь прим.20), куда незадорого пускались лакеи и слуги, ожидавшие своих господ, Шамела, конечно, знала «Оперу нищего» и историю замужества Полли Пичем и капитана Мэкхита, разбойника с большой дороги.

41

На эту роль обычно предлагают Коньера Мидлтона (см. здесь прим. 1 и 16), хотя сочинителем биографий мог быть каждый второй представитель интеллектуально-производственной вольницы, называемой Граб-стрит.

42

В «Памеле» миссис Дейверс — сестра хозяина, мистера Б.

43

Хаунслоу-Хит — пустырь на западной окраине Лондона, небезопасное тогда для путников место. Сценическая судьба «Евридики» не сложилась. Она была провалена на премьере. Опубликовав текст, Филдинг еще раз выставил ее под названием «Осуждение Евридики» — с тем же неуспехом. С третьей попытки фарс игрался под названием «Освистанная Евридика». Он шел в паре с «Историческим календарем за 1736 год» и, естественно, разделил успех «Календаря». Позже «Евридика» не ставилась.

44

Адам Литлтон (1627–1694), духовник Карла 11, лексикограф, собиратель древностей. Автор словарей латинского (1673) и (незавершен) греческого языков. «Историю» Евридики изложили Овидий в «Метаморфозах» (I, 1—85; IX, 1—66), Вергилий в кн. 4 «Георгик». Возлюбленная фракийского поэта и музыканта Орфея, сына Каллиопы, музы пения и эпической поэзии, Евридика, спасаясь от преследования Аристея, бога земледелия, наступила на ядовитую змею. Хранивший верность памяти Евридики Орфей был растерзан менадами за отказ принять участие в их оргии.

45

«Щеголь» (от «щегла»), «франт», «фат» — так традиционно переводят «beau» и его синоним «fop», которыми пестрят английские тексты XVIII в. — настолько знаковой была эта фигура. Своим броским своеобразием она и прежде привлекала к себе внимание — Шекспира («Как вам это понравится»), Ф. Бомонта и Д. Флетчера («Щеголь» — «Coxcomb»). Свой щеголь был в роду Филдинга — Роберт Филдинг Щеголь (так в документах: Beau; 1651–1712), конюший королевы Анны, двоеженец. В 1760–1770 гг., при Георге III, франтов называли «макарони» — за приверженность итальянской кухне (вкупе с итальянской оперой и введенной еще Карлом II игрой в шары «пэлл-мэлл» — «palla-maglio», ит.). Они отличались манерностью поведения, демонстративно женственной внешностью (высокие красные каблуки, помада, мушки), отчего многих справедливо подозревали в нетрадиционной сексуальной ориентации. В послереволюционной Франции, спеша забыть ужасы якобинской диктатуры и террора, щеголи («incroyables» — фр. «невероятные») и щеголихи («merveilleuses» — фр. «восхитительные»), утрируя английскую моду 18 в., шокировали революционную мораль (при Директории) безудержной жаждой светских развлечений, эксцентричностью вида и манер. Российские «щеголи» — особая глава отечественной сатирико-назидательной литературы («Опыт модного словаря щегольского наречия» Н. И. Новикова в «Живописце», 1772; «Пригожая повариха…» и журналистика МД. Чулкова, комедии И. А. Крылова); в конце века эта франтящая публика называлась «петиметрами», а позднее, как и во всей Европе, — «денди» (шотландское слово, изначально: «маменькин сынок»). Эволюцию этого типа, его культурологическое значение выявил Жюль Барбе д’Оревельи в книге «О дендизме и Джордже Браммеле» (1845; есть русский перевод). Так, в своих маргиналиях Барбе отмечает: «Когда в России княгиня Дашкова отказалась от румян, это стало актом дендизма, может быть даже крайнего, ибо ее поступок был проявлением самой бесчинной независимости». Вероятно, Барбе был знаком с «Записками» княгини Екатерины Романовны, вышедшими на английском языке в 1840 г. «Актом дендизма» по необходимости, как следствие социально-гендерной мимикрии, можно посчитать и явление нашей княгини, ярко описанное А. И. Герценом в «Юной Москве» («Былое и думы»): «…княгиня Дашкова, восемнадцати лет, верхом, с саблей, среди крамольной толпы солдат…» Этот расширительно толкуемый «дендизм» (фольклорное преображение-перевоплощение, двойничество-«переодевание» в ренессансной комедии) может быть продолжен примерами: папесса Иоанна, Жанна д’Арк, «синие чулки», «кавалерист-девица» Дурова, Жорж Санд, Джордж Эллиот, «голубой ангел» Марлен Дитрих. С «денди» мы проследуем в европейский fin de siucle (О. Уайльд) и русский Серебряный век (М. Кузмин, С. Дягилев, 3. Гиппиус, «Мир искусства»). Тип щеголя неистребим, и достаточно скандальные, в глазах общественной морали, модификации его уже в недавние времена явили «тедди-бойз (-герлз)», «рокеры», «моды», «битники», «хиппи» на Западе, в России — «пижоны», «стиляги» и сегодняшняя попса. Общественноидеологическая протестность типа ослабевает, внешняя эпатажность нарастает — прежде всего в молодежной среде.

Неожиданный голос из древности: «…в дверях пиршественного помещения появился, как щеголь из комедии (курсив мой. — В.Х), какой-то гость, в чрезмерно роскошной одежде которого и сопровождавшем его множестве рабов виден был недостаток благовоспитанности» (Плутарх, «Моралии», Застольные беседы, Вопрос II).

46

Англо-голландская «торговая война» XVII в. создала традиционный образ голландца — пьяницы и сквернослова, недобросовестного партнера в делах. Уже в шекспировские времена голландский квартал в Лондоне пользовался скверной репутацией. Англо-русский фразеологический словарь А. В. Кунина приводит два десятка уничижительных словосочетаний с Dutch.

47

Автоцитата: «Щеголь из Темпла» — первенец Филдинга-драматурга (1730), снискавший немалый успех.

48

Как и Орфей, «безжизненную персть одушевляя» (Д. Милтон), Арион, согласно легенде, пением сложил крепостные камни Фив. В XVI–XVII вв. в Англии был распространен струнный щипковый инструмент орфарион, названный в честь обоих музыкантов Древней Греции.

49

Из дыма дать свет (лат)

50

Иксион — мифический царь лапифов. За свои преступления (зверское убийство тестя, домогательства любви самой Геры) в подземном царстве был распят на вечно вращающемся огненном колесе.

51

Итальянский певец-кастрат Карло Броски (1705–1782). Допекаемый насмешками (в том числе Филдинга в «Пасквине» и «Историческом календаре»), он ненадолго задержался в Англии (пел в «Благородной опере»). Отбыв на континент, впоследствии Фаринелли пользовался доверенностью испанских королей Филиппа V и Фердинанда VI.

52

Здесь допущен анахронизм: встреча Диогена из Синопа и Александра происходила в то время, когда последний объединял греческие государства на Пелопоннессе, до своего азиатского похода; но этот период не дает достаточно материала для диалога, и посему мы остановились на возвращении завоевателя из Индии. — Примеч. автора.

53

«Грядет Сатурново царство». Вергилий. Буколики, эклога IV, 6. Пер. С. Шервинского.

54

Известны две гетеры Лайды (Старшая и Младшая), подвизавшиеся в храме Венеры (V–IV вв. до н. э.). Разнузданность культа фригийской богини плодородия Котис (Котито) осуждалась уже в Античности. «Настоящим коринфянином» аттестует себя веселый прожигатель жизни (в ту пору) шекспировский принц Гарри («Генрих IV», ч. I, акт II, сц.4). Выше: моавитяне — семитские племена на восточном берегу Мертвого моря, пошедшие от кровосмесительной связи праведного Лота с дочерьми, брак и сожительство с моавитянками, «чужеземными женами», считались тяжким грехом; а египтяне порицались за жречество.

55

Лупанарий — публичный дом. Частый эпитет «волчицы» (lupa) — «похотливая».

56

Тацит. Анналы, кн. XV, 37. Пер. А. С. Бобовича.

57

«Чего не видно, равносильно тому, чего нет» (лат.).

58

Эдвард Коук, Кок (1552–1634) — английский законовед, в одиннадцати томах «Отчетов» и «Установлений» толковавший гражданское право. Филдинг высоко ценил его.

59

«Если бы я хотел рассказать обо всем, не хватило бы дня». Цицерон.

60

Под названием «Правильный выбор книг» этот памфлет вошел в сборник «Красоты Филдинга», оставленный Алфредом Хауардом: «The beauties of Fielding», by Alfred Howard, Esq. London (1829).

61

«Если же ваши отцы хвалили и ритмы и шутки

Даже у Плавта, — ну что ж, такое в них было терпенье,

Можно даже сказать — их глупость».

Гораций. Наука поэзии, ст. 270–272. Пер. М. Гаспарова.

62

Томас Браун (1663–1704), поэт-сатирик, памфлетист, переводчик. Образцовый продукт Граб-стрита. «Его сатирические произведения, — отмечал его биограф, — замечательны больше грубостью, чем остроумием». Отчисленный деканом Д. Феллом из Оксфордского университета, написал четверостишие «I do not like thee, Dr. Fell», ставшее хрестоматийным:

Я не люблю вас, доктор Трам.

За что? Того не знаю сам.

И все же я признаюсь вам,

Что не люблю вас, доктор Трам.

Переводчик В. Лунин правомерно пожертвовал здесь фамилией декана, оставшегося в истории только благодаря этой эпиграмме.

Томас Дэрфи (1653–1723), автор сатир, мелодрам и фарсов, по происхождению француз. Популярен был его сборник песен и баллад «Остроумие и веселье, или Таблетки от меланхолии» (1720).

63

С. Ричардсон.

64

Столь же строгий взгляд на предосудительное «осмеяние» (например, Софокла в «Облаках» Аристофана, 423 г. до н. э.) Филдинг доверил доктору Гаррисону в своей «Амелии». При этом Филдинг высоко ценил древнегреческого комедиографа как образец общественного служения, переводил его вместе с другом, У. Янгом, у которого многие свои черты заимствовал пастор Адамс в «Джозефе Эндрюсе». (См. также примеч. 45 к «Шамеле».)

65

«Истина в чем и добро, ищу я, лишь этим и занят, /Мысли сбираю и так их кладу, чтоб достать было близко». Гораций. Послания, кн. I. 1, 11–12. Пер. Н. Гинцбурга.

66

Древнегреческий ритор и философ (III в. н. э.). Под его именем сохранилось сочинение I в. н. э. «Трактат о возвышенном». Переводы его в XVIII в. (во Франции его перевел Н. Буало) закрепили в западноевропейской эстетике термин «sublime».

67

Камень преткновения, букв. — мост для ослов (лат.).

68

Первое Послание Коринфянам святого апостола Павла (гл. XV, 33). У Менандра этот стих содержится в пьесе «Таис». Дж. Мильтон (со ссылкой на которого обычно цитируют эту сентенцию) ошибочно считал его принадлежащим Еврипиду.

69

«…Хочешь счастливым жить? (кто ж не хочет?),

К счастью же путь лишь один — добродетель: о ней лишь заботься,

Бросив утехи».

Гораций. Послания, I, 6, 29–31. Пер. Н. Гинцбурга.

70

В диалоге «Пир» Платон (в другом диалоге сказавший: «…зрение — самое острое из наших чувств») выражает эту мысль «идеально», возвышенным образом: «божественная красота», «высшая красота», «красота насущных дел и обычаев» (то есть добродетель, как ее понимает Филдинг), «увидеть воочию в цельности ее идеи», и это последнее Филдинг «воплощает» в соблазнительный образ нагой прекрасной девы.

71

Припоминая (а не цитируя, как обычно) античный источник, Филдинг чуть переиначивает слова Потина в контексте своих рассуждений. У Марка Аннея Лукана («Фарсалия», Книга восьмая. Пер. Л. Е. Остроумова):

«Как пламя от моря

Или земля от светил — отличается право от пользы».

72

Это высказывание почти буквально перекликается с названием проповеди Р. Саута «Пути мудрости — пути приятные». В «Путешествии в загробный мир и прочее» (оно писалось примерно в это время) по дороге, ведущей к Добродетели, дороге приветливой и «привлекательной своими красотами», идет совсем немного народу, все толпами ломятся на «скверную дорогу», что ведет к Величию (разумелось ложное величие — погоня за преходящей славой, коварной властью, непрочным богатством). Просветителю Филдингу такой выбор представлялся извращением ума и воли. Положительный взгляд на величие он высказал в поэме «О подлинном величии» (непременно включающем добродетель), напечатанной в трехтомнике его сочинений (1743).

73

«Если же вольно что сказано мною, и ежели слишком

Смело, может быть, я пошутил — не сердись и одобри».

Гораций. Сатиры, 1, 4, 103–104. Пер. М. Дмитриева.

74

Оппозиционный «Борец», четырехполосная газета, выходившая трижды в неделю, издавался от имени «капитана Геркулеса Винегара». «Капитан» рекомендовался блюстителем нравов и искоренителем зла. Драчливый нрав газеты отзывался уже в имени «издателя»: Геркулес, всюду наводящий «порядок» («олимпийским Скалозубом» назвал его А. Герцен); Винегар (уксус; желчный характер), тогдашний рефери на боксерских боях, он хлыстом отваживал лезущих на арену зрителей. Сложнее вопрос с «капитаном». В «Дневнике путешествия в Лиссабон» (1754) Филдинг заметит: «…это слово имеет столько разных значений, что связать с ним что-либо определенное чрезвычайно трудно… это, пожалуй, глава или хозяин группы людей, ибо будь то рота солдат, команда матросов или шайка разбойников, человек, возглавляющий их, зовется капитаном». Действительно, есть «капитан» в «Джонатане Уайлде» (бандит Джозеф Блейк, ему была «посвящена» баллада Свифта), «капитаном» величался грабитель Макхит в «Опере нищего» Д. Гея, показания «капитана Флэша» (бандита Т. Льюиса) помогли Филдингу-судье в 1750 г. разоблачить шайку уличных грабителей, были вынесенные на титулы книг пиратствующие капитаны у Дефо, и, несомненно, чем-то объяснялось то обстоятельство, что «капитанами» титуловали себя известные «криминальные» писатели Джон Стивенс, Александр Смит и Чарлз Джонсон. Наконец, одиозной была фигура «прикормленного» капитана («а led captain»), обычно отставного военного, нахлебника в доме сельского сквайра. Этот герой безобразничает в сцене травли пастора Адамса гончими и затем за обедом у сквайра («Джозеф Эндрюс»).

Газета «Борец» продержалась около трех лет (первый номер вышел 15 ноября 1739), сотрудничество в ней Филдинга продолжалось по июнь 1741 г., написал он не менее 64 передовиц.

75

«Разве терпимо, когда мятежом возмущаются Гракхи?»

Ювенал. Сатиры, И, 24. Пер. Д. С. Недовича.

76

«Пусть верит иудей Апелла, только не я».

Гораций. Сатиры, 1, 5. 100.

77

В «Истории моего времени» (изд. 1723) Дж. Бернет (1643–1715), епископ Солсберийский, историк и мемуарист, передает, что в беседе с приближенным король советовал тому «выбросить из головы пресвитериан, поскольку эта религия не пристала джентльмену». Сам Карл II в вопросах вероисповедания был весьма толерантен, если не сказать циничен: обязанный троном шотландским пресвитерианам, он восстановил в правах англиканскую церковь, потом тайно перешел в католичество, потом под давлением парламента преследовал католиков («папистский заговор» 1678).

78

«Хочешь ты кем-то прослыть?

Так осмелься на то, что достойно Малых Гиар да тюрьмы».

Ювенал. Сатиры, I, 73. Пер. Д. С. Недовича. Малые Гиары — гористый остров греческого архипелага, во времена Римской империи служил местом ссылки.

79

Изречение принадлежит римскому учителю риторики и писателю Марку Фабию Квинтилиану («Воспитание оратора», кн. IV). Та же мысль у Монтеня (опыт «О лжецах»).

80

Букв. техника памяти (лат.).

81

Эту «тайнопись» легко расшифровывали современники. Имеются в виду видные оппозиционеры (по предложению оппозиции Филдинг и стал издателем газеты «Борец», 1739–1741), накануне парламентских выборов (лето 1741) готовившие уход с политической арены премьера Р. Уолпола (он ушел в отставку в феврале 1742). Джон Кэмпбэлл, герцог Аргайл (1678–1743), видный шотландский вельможа, военачальник, сподвижник герцога Мальборо, с чьей вдовой Филдинг был знаком (его отец, генерал, тоже служил под знаменами Мальборо в Нидерландах). В 1715 г. Аргайл разбил яковитов, в 1717-м содействовал падению первого кабинета Уолпола, в дальнейшем заклятого врага Филдинга. Накануне выборов Аргайл лишил Уолпола шотландской поддержки, т. е. лоббировал всю северную границу. Нелицеприятную характеристику герцога оставил Свифт: «Высокомерный, самолюбивый, коварный шотландец». Филип Дормер Стенхоп (1694–1773), граф Честерфилд, государственный деятель и дипломат. В 1734 г. Филдинг посвятил Честерфилду балладную оперу «Дон Кихот в Англии», разоблачавшую предвыборные махинации. В 1737 г. в верхней палате парламента граф произнес знаменитую речь против законопроекта о театральной цензуре, закрывшего путь на сцену драматургии Филдинга (каковая и спровоцировала этот билль). Джордж Бабб Додингтон (1691–1762), общественный деятель, меценат. Ему Филдинг посвятил поэму «О подлинном величии», в «Амелии» объявит «одним из величайших людей, каких когда-либо рождала наша страна» — явно преувеличенная оценка деятеля весьма нетвердых взглядов.

82

С. Батлер. Гудибрас, песня 2.

83

«Боюсь я, что тебе, кто от природы

Молочной незлобивостью вспоен,

Кратчайший путь не выбрать». У. Шекспир.

Макбет, акт I, сц. 5. Пер. Ю. Корнеева.

84

«Мне отрадно устами

К свежим припасть родникам». Лукреций Кар. О природе вещей, IV, 2. Пер. Ф. А. Петровского.

85

В своем определении «юмора» Б. Джонсон (ок. 1572–1637) опирался на учение Гиппократа (ок.460 до н. э. — 357 до н. э.), который сводил жизнь организма к жидким средам («гуморам»); в цитате из «Всяк наперекосяк» они все названы. Преобладание того или иного «гумора» обусловливало темперамент человека (сангвиник, холерик, меланхолик, флегматик) и определяло его всепоглощающую страсть, особую склонность к чему-либо, а проще говоря, крупно выявляло индивидуальность, самобытность человека. Его «непохожие», порою эксцентрические поведение и речи образуют его «юмор», делают «чудаком». У классицистов (Расин, Драйден, Аддисон) это «главенствующая страсть» («ruling passion»), у сентименталистов и романтиков (Л. Стерн, Лэм) — «конек», у Гоголя — «задор», у романтического романиста А. Дюма — «страсть, грызущая сердце». Примеров (как и «страстей») множество.

86

Эти слова — «сколько людей, столько мнений» (цитата из комедии Теренция (ок. 195–159) «Формион», II, 4, 14 («что ни человек, то мнение» в пер. А. Ф. Артюшкова)) — У. Конгрив приводит в цитированном выше письме к Д. Деннису от 10 июня 1695 г.; соответствующее место Филдинг пересказывает. Конгрив пишет: «Перечислить все свойственные человеку проявления юмора — занятие такое же бесконечное, как и перечисление всех мнений, которые у него могут быть. И на мой взгляд, изречение quot homines tot sententiae — самое лучшее определение юмора». (Пер. Н. Я. Рыковой.)

87

Филдинг ссылается на трактат «Рассуждения о смешных положениях и способах избежать их» (1696) аббата Ж.-Б.-М. де Бельгарда (1648–1734). В России во второй половине XVIII в. было популярно его сочинение «Совершенное воспитание детей».

88

Имея вид цитаты, эта максима не атрибутируется Филдингом. В следующей публикации он аттестует автора «высочайшим авторитетом». Понятно, что это может быть либо евангелист Матфей («Итак во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними; ибо в этом закон и пророки», гл. 7, ст. 12), либо соответственно чуть видоизмененный текст из «Книги общей молитвы», официального молитвенника англиканской церкви («Любить ближнего, как самого себя, и поступать с другими так, как хотелось бы, чтобы они поступали со мною»). Вообще же это «золотое правило» (Матфей) религии и морали выводили уже и Конфуций («Аналекты Конфуция», Князь Чудотворный из удела Вэй, 24: «Чего себе не пожелаешь, того не делай и другим»; Вольтер («О Конфуции») передает эту максиму так: «Поступай с другим так, как ты хотел бы, чтобы поступали с тобой», то есть очень близко к Филдингу; ссылаясь на Конфуция, эту же мысль перескажет Л. Н. Толстой: «Если человек на основании своей природы понимает, что не должен делать другому того, чего не хочешь, чтобы тебе делали, то он близок к истине») и Аристотель (у Диогена Лаэртского: «На вопрос, как вести себя с друзьями, он ответил: „Так, как хотелось бы, чтобы они вели себя с вами“»; пер. М. Л. Гаспарова). Наконец граф Честерфилд, давнишний доброжелатель Филдинга, в «Письмах к сыну» (опубл. в 1774; Филдинг их, естественно, не знал) прагматически-просветительски (и просто по-отечески) наставлял: «Относись к другим так, как тебе хотелось бы, чтобы они относились к тебе, вот самый верный способ нравиться людям, который я только знаю» (19 октября 1747; пер. А. М. Шадрина).

Эта максима и есть категорический императив И. Канта (1788), определяющий «морального человека»: «Поступай так, чтобы максима твоей воли могла в то же время иметь силу принципа всеобщего законодательства».

89

«Отсюда выйдя, льются беды».Гораций. Оды, III, 6, 19. Пер. Н. Шатерникова. В своем переводе Филдинг смягчает мрачноватый прогноз: «Отсюда все пошло» («These are the
sources»).

90

«Фильдинг утверждает, — писал в „Письмах русского путешественника“ (1801) Н. М. Карамзин, — что ни на каком языке нельзя выразить смысла слова „humour“, означающего и веселость, и шутливость, и замысловатость, из чего заключает, что его нация преимущественно имеет сии свойства». Схожим образом почти столетие спустя (после Филдинга) рассуждал упоминавшийся Барбе в книге «О дендизме» (см. примеч. 45 к «Евридике»): «Сам смысл выражений, характеризующих остроумие каждой нации, не удается полностью передать средствами другого языка. Попробуйте, например, подыскать слова, точно передающие понятия wit, humour, fun, из которых слагается английское остроумие в его неповторимой тройственности» (т. е. остроумие, ум; юмор; шутка, забава). Не поручимся за другие языки, но, похоже, дефиниция Даля «юмор» вполне покрывает семантику трудного английского слова humour. «Юмор англ. — веселая, острая, шутливая складка ума, умеющего подмечать и резко, но безобидно выставлять странности нравов или обычаев; удаль, разгул иронии». Что же до преимущественных прав англичан на «сии свойства», то Карамзин сомневается, насколько полно они доступны им: «Замысловатость англичан видна разве только в их карикатурах, шутливость — в народных глупых театральных фарсах, а веселости ни в чем не вижу — даже на самые смешные карикатуры смотрят они с преважным видом, а когда смеются, то смех их походит на истерический». Здесь положительна лишь номинация «карикатура», позднее отмеченная Пушкиным («Англия есть отечество карикатуры и пародии»). Кстати, в Словаре Пушкина нет слова «юмор» — очевидно, ему хватало русских слов, когда требовалось задействовать «шутливую складку ума».

В кризисные, сотрясаемые сдвигами и переменами времена особенно выявляется социальнотерапевтическая функция юмора. Современный автор А. В. Дмитриев в книге «Социальный конфликт» (2002) дает такую дефиницию: «Юмор — вид комического, умение находить и показывать смешное. Юмор политический является своеобразной реакцией на концентрацию власти в обществе, т. е. носит в основном позитивный характер, поскольку сублимирует агрессию и ослабляет многие межличностные конфликты».

91

Больница св. Марии Вифлеемской, обычно — Бедлам (искаженное Вифлеем), — лондонский приют для душевнобольных.

92

Кэтрин-стрит на Стрэнде — адрес издателя Филдинга Э. Миллара.

93

Основанное в 1660 г. Королевское общество, выполнявшее функции национальной академии наук, в XVIII в. нередко подвергалось сатирическим нападкам просветителей, не видевших большого практического смысла в чересчур специальных исследованиях его членов, близких к «бредоумствованию», как называл подобные «прожекты» А. Радищев. Достаточно вспомнить лапутян в «Путешествии Гулливера» Дж. Свифта.

94

Абраам Адамс — герой годом раньше вышедшего романа Филдинга «Джозеф Эндрюс».

95

Группа глаголов в греческом языке, имеющая особенности в спряжении. (Примеч. перев.)

96

*Иные сомневаются, не должен ли тут стоять 1641 год, ибо такая дата больше сообразуется с обстоятельствами, изложеннными во Введении; однако некоторые пассажи вроде бы касаются событий безусловно позднейших, едва ли не нынешнего или прошлого года. По правде говоря, оба мнения уязвимы, и читатель волен разделить то, какое ему больше нравится. (Здесь и далее примеч. автора.)

97

Филдингу в это время (1741) 34 года.

98

*Пожалуй, «глаза» не очень годятся для духовной субстанции, однако здесь и много раз потом мы вынуждены прибегать к материальным понятиям, чтобы нас лучше поняли.

99

*В таком виде бог является смертным в театральных представлениях. У древних этот бог среди прочих своих обязанностей собирал духов, как пастух собирает овец в стадо, и, помахивая жезлом, гнал их на тот свет.

100

Одна из важнейших обязанностей этого неутомимого бога — сопровождать душу умершего в царство Плутона.

101

Имеется в виду У. Дерд (или Дердс; ум. 1761), известный лондонский ювелир, игрушечный мастер.

102

Ближайшим источником сведений о Петре могла быть книга «История войн Карла XII, короля Швеции» Г. Адлерфельда, вышедшая осенью 1740 г.; в переводе ее на английский язык Филдинг принимал участие.

103

*Читавшие у Гомера о богах, объятых сном, не удивятся, что такое возможно и с духами.

104

*Здесь имеется в виду известная знатная дама, однако применить к себе эту характеристику приглашается всякая дама — и знатная, и незнатная.

105

*Мы уже просили извинить нам подобное словоупотребление и теперь винимся в последний раз; впрочем, употребить здесь слово «сердце» в переносном смысле представляется более подходящим, нежели на самом деле вменять телесному органу чувства, которые принадлежат душе.

106

Здесь отразились личные впечатления Филдинга от Голландии.

107

«Иначе говоря, бордели, — объясняет тогдашний эвфемизм биограф Филдинга П. Роджерс. — Это было всем понятное иносказание, аналогичное сегодняшнему „салон массажа“».

108

*Объяснимся раз и навсегда: в панегирических пассажах этого сочинения всегда разумеется некое определенное лицо, в сатирических же ничего личного нет.

109

*Безвозмездно (лат).

110

Существует предположение, что сифилис завезли в Европу моряки X. Колумба, его разделял в «Персидских письмах» (1721) Монтескье. В Англии, тоже стране славных мореходов, отнюдь не добивались первенства в этом отношении и заболевание называли «испанской», «французской», «итальянской болезнью», и на Италию как переносчицу заболевания во Францию грешил Ш. Сорель в романе «Правдивое комическое жизнеописание Франсиона» (1623).

111

Полное название этого анонимного трактата — «Расчет холостяка издержкам брачной жизни» (1725). В 1730 г. также анонимно вышло «дополнение» — «Женятся только дураки, или Оправдание расчету холостяка».

112

*Судя по именам, эти дамы ведали проказой, золотухой и цингой.

113

У англичан тис — траурное дерево.

114

Бленхеймский (Бленимский) дворец близ Оксфорда (современники узнавали его в описании Дворца Смерти) был построен для герцога Мальборо (1650–1722) в память его победы при Бленхейме в 1704 г. Автором проекта был архитектор и комедиограф Дж. Ванбру (1664–1726). Филдинг посещал дворец, был знаком с вдовствующей герцогиней.

115

Отражением неприязни французов к англичанам (персонально к Мальборо) стала шуточная песенка «Мальбрук в поход собрался».

116

Р. Стил писал в «Зрителе»: «Кажется, это Калигула хотел, чтобы у всех граждан Рима была одна шея, для того чтобы их можно было обезглавить одним ударом». «Поэтическое выражение Килигулы», сыронизирует А. Герцен.

117

Коцит — одна из рек, окружающих преисподнюю.

118

Это имение Прайор-парк, принадлежавшее Р. Аллену, основателю британской почтовой службы, филантропу. Аллен — друг и покровитель Филдинга, его душеприказчик. Эту усадьбу в Бате Филдинг неоднократно упоминает в своих произведениях, она «прототип» поместья Олверти в «Томе Джонсе».

119

В основе этого обмена жребиями лежит древний анекдот, согласно которому Диоген попросил у Александра единственной милости: не заслонять солнца. Восхищенный царь заметил на это: «Если бы я не был Александром, я хотел бы быть Диогеном». (См. «Диалог между Александром Великим и киником Диогеном».)

120

В декларациях этого просвещенного монарха нашли отражение некоторые мысли политической утопии Г. Болингброка (1678–1750) «Идея о короле-патриоте». Опубликованный только в 1749 г., он с 1738 г. ходил в списках в кругах оппозиции, и Филдинг, несомненно, знал его.

121

*Сколько захочется (лат).

122

Постоянная на протяжении полутора десятка лет жертва сатирических нападок Филдинга — актер и драматург Колли Сиббер (1671–1757).

123

В царстве Плутона суд вершили Минос, Эак и Радамант. Согласно Платону, Эак судил европейцев, Радамант — азиатов, а Минос решал сомнительные случаи.

124

Еще одна шпилька в адрес ученых членов Королевского общества.

125

По традиции, берущей свое начало от издания Б. Джонсоном собрания своих сочинений, «сочинения» носят у англичан название «трудов» («works»).

126

В Сомерсет-хаусе размещалось налоговое управление и другие государственные учреждения.

127

Нельзя определенно сказать, кого из «патриотов» имеет в виду Филдинг. Один из вероятных кандидатов — У. Палтни.

128

Близко к дате, которой открывается «Путешествие» (1 сентября 1741), умерли два лорда-мэра — Хамфри Парсонз (март 1741) и Роберт Годшэлл (июнь 1742). Любовью горожан пользовался Парсонз; видимо, он и имеется в виду.

129

Дочь Филдинга, пятилетняя Шарлотта, умерла в марте 1742 г.

130

Подвиг трехсот спартанцев, погибших со своим царем Леонидом при защите Фермопил в 480 г. до н. э., воспел в поэме «Леонид» (1737) Р. Главер (1712–1768).

131

На коленях у Шекспира сидит Анна Досье (16547—1720), знаток и переводчик древнегреческой и римской литератур. Широкой популярностью пользовались ее прозаические переводы обеих поэм Гомера, с ними сверялся в своей работе А. Поп (1688–1744), выпустивший в 1715–1720 гг. «Илиаду», а в 1725–1726 гг. «Одиссею» (во второй работе у него были соавторы — У. Брум и драматург И. Фентон). Вышеупомянутый «дуэт» Сапфо и Орфея возможен здесь потому, что голову растерзанного менадами Орфея и его лиру морские волны принесли к о. Лесбос, а Сапфо, «десятая муза» (Платон), была уроженкой этого острова.

132

Уже в древности за честь называться родиной Гомера спорили семь городов.

133

В «Божественной миссии Моисея» (1737–1741) богослов У. Уорбертон (1698–1779), впоследствии епископ Глостерский, толковал схождение Энея в Аид в христианском духе.

134

Актеры-трагики Беттертон и Бут спорят о смысле некоторых слов из монолога Отелло в спальне Дездемоны (акт V, сц. 2). Наряду с древними, Шекспир часто цитируемый автор у Филдинга («Макбет», «Двенадцатая ночь», «Юлий Цезарь», «Генрих IV»). «Отелло» принадлежала к любимейшим его пьесам, он поминал ее и в «Томе Джонсе», и в «Амелии», с загадочным постоянством возвращаясь к акту III, сцена 3, где Яго успешно распаляет ревность мавра.

135

Поэт и драматург Л. Теобальд (1688–1744) выпустил под своей редакцией пьесы Шекспира (в 1726 и 1734). Первое издание вызвало резкую критику А. Попа, высмеявшего Теобальда в «Дунсиаде». В 1747 г. выпустит «своего» Шекспира и душеприказчик Попа У. Уорбертон.

136

Свидетельством возросшего интереса к Шекспиру стал тот факт, что в 1740 г. на средства, собранные по подписке, в Вестминстерском аббатстве (в «уголке поэтов») ему был воздвигнут мемориал.

137

Этот сказочный персонаж фигурирует здесь в качестве героя бурлеска Филдинга «Трагедия трагедий» (1730).

138

Карл Мартелл — фракийский майордом (высшее должностное лицо государства), дед Карла Великого, от него получила название династия Каролингов. В 732 г. предотвратил завоевание Франции арабами.

139

О. Кромвель (1599–1658) умер 3 сентября, в фатальный для него день: 3 сентября 1650 г. и 3 сентября 1651 г. он одержал победы над королевскими войсками. В преддверии его смерти над Англией несколько дней бушевала буря.

140

Годы царствования Карла II Стюарта (Реставрация) — 1660–1685. Иаков II наследовал Карлу II, в 1688 г. был смещен с престола («Славная революция»).

141

*«Не желаю стать епископом» (лат.) — троекратная формула отречения при возведении в епископский сан.

142

Тит Ливий (59 г. до н. э. — 17 г. н. э.), римский историк, автор «Римской истории от основания города» (из 142 книг сохранилось 35).

143

Английский историк Н. Хук (1690–1764) был автором компилятивной «Римской истории с критическими замечаниями».

144

Многочисленные исторические сочинения Л. Ичарда (историк торийской ориентации; 1670?-1730) пользовались у современников невысокой репутацией.

145

Юлиан Отступник (331–363), римский император (с 361), объявивший себя сторонником языческой религии и издавший эдикты против христиан.

Упомянутый ниже архиепископ Хью Латимер (1485?—1555) — деятель английской Реформации при Генрихе VIII и Эдуарде VI. После восстановления католицизма при Марии Тюдор (1553) сожжен как еретик.

146

Время жизни Юлиана в «образе» раба — конец IV в. — начало V в. Опорная дата: годы жизни Валента (с 364 император восточной части Рима) — ок. 328–378. Считая рождением «раба» 364 г. (например, год спустя после смерти Юлиана), получаем, что во Фракию он отправился в 382 г. (364+17+1). Сколько он служил у Родорика, не сказано; допустим, один год — значит, к вдове-римлянке он попадает в 383 г. Отслужив у нее 7 лет, около 390 г. переходит на службу к языческому жрецу (еще 4 года) и около 394 г. попадает к Иоанну Златоусту (344–407). Если Златоуст дал ему вольную при жизни, то император, у которого Тимасий был военачальником, — это Феодосий I Великий (ок. 346–395; император с 379). Если же Златоуст завещал вольную после своей смерти, то «раб» попадает ко двору императора (с 1395) Аркадия, умершего в 408 г. В этом случае интриги (Тимасий продолжал сохранять свое положение при дворе), в которые замешивается герой, занимают один год.

147

Эти же слова Филдинг скажет в предисловии к переводу аристофановского «Плутоса, бога богатства», который он подготовил весной 1742 г. вместе с У. Янгом (прототип пастора Адамса в романе «Джозеф Эндрюс»).

148

Варвар по происхождению, пленный раб и евнух, Евтропий попал «в случай» при Аркадии и достиг высших имперских должностей. К падению его привело столкновение с императрицей Евдоксией и Иоанном Златоустом (которого он прежде возвел на константинопольскую архиепископскую кафедру). Он был сослан на Кипр, оттуда в Халкидон и там казнен.

149

Возлюбленная героя — Ипатия (Гипатия; 370–415) из Александрии. Она не только «дочь философа», но сама философ-неоплатоник, математик и астроном. Пала жертвой фанатиков-христиан.

Император, на чью женитьбу опаздывает герой, — это Феодосий II (годы правления — 408–450).

150

Здесь — компенсация, услуга за услугу (лат.); букв. — одно вместо другого. (Примеч. перев.)

151

Здесь — по достоинству (лат.); букв. — по стоимости (о пошлинах, размер которых определяется стоимостью ввозимых товаров). (Примеч. перев.)

152

Я же могуществу их не кладу ни предела, ни срока (лат.). (Вергилий. Возвещание Юпитера, 1,278.) (Примеч. перев.)

153

Поскольку при воцарении императора Зенона в 474 г. герою пятнадцать лет, родился он, следовательно, в 459 (или 460) г. Теодорих (Дитрих; ок. 454—26) до того, как в 493 г. сделаться королем остготов, состоял на службе у Зенона и, в частности, отвоевал ему (у Одоакра, командующего наемным войском варваров-германцев в Италии) Далмацию и дунайские земли. По смерти Зенона в 491 г. императором стал Анастасий I. Таким образом, при дворе герой оставался 17 лет; «остаток дней», проведенный им в безвестности на родине, видимо, значителен: он удалился в возрасте 32 лет.

154

Бессмысленное, «растительное» существование «наследника» датировке не поддается.

155

Опорные даты в биографии «плотника»: пленение в 534 г. Велисарием (ок. 504–565), полководцем византийского императора Юстиниана I, последнего из известных королей-вандалов Гели мера (531–534).

156

Воплощение в «щеголя» было обещано еще в предыдущей главе. «Должность» героя до такой степени ничтожна, что он совершенно затерялся в истории: никаких значимых событий вокруг него не происходит.

157

Годы правления Юстиниана II — 685–695 и 705–711. В междуцарствие трон занимал с 698 г. Тиберий III Апсимар.

158

Понтификат Григория II: 715–731 гг.

159

Жизнь «премудрого мужа», как и в случае со «щеголем», никак не ориентирована во времени. По логике нарастающей хронологии, он вел свое вполне бессмысленное существование в VIII в.

160

Помни о смерти (лат.).

161

Обречен смерти (лат).

162

Не делай чужими руками то, что можешь сделать сам (лат.).

163

Хронология этой главы — конец VIII — начало IX в. Овьедо — столица Астурии в VIII–IX вв. Абдерам (Абдурахман) — калиф Кордовы; Бернардо дель Карпио — легендарный испанский герой, участник битвы в Ронсевальском ущелье (778), где потерпела поражение армия Карла Великого и погиб Роланд. В изложении событий этой главы Филдинг опирался на «Историю Испании» (1592— на латыни, 1601 — по-испански) историка-иезуита Хуана ди Марианы (1535–1624). Сознавая историческую ненадежность преданий и легенд, Мариана тем не менее сохранял их в своем изложении как свидетельства былых заблуждений.

164

*Эту нелепую историю (что-де св. Иаков явился в таком виде, как описан этот малый) серьезнейшим образом передает Мариана (§ 17, 78).

165

Годы царствования Карла Простоватого — 898–929. В главе упомянуты Домициан, римский император в 81–96 гг., и Калигула, назначивший своего коня консулом и приведший его в Сенат. Упоминающийся Перонн сыграет роковую роль в судьбе короля: попав в плен к графу Вермандуа (своему сюзерену!), он умрет в Пероннской башне — якобы от болезни.

166

Этот пикарескный герой живет, судя по всему, в X в.

167

Имеется в виду следующее место в «Письме об энтузиазме» (1708) А. Шефстбери (1671–1713): «Новички между ними [то есть нищими. — В. X.] могут невинно обходиться „господином“ и „бог помилует“. Но бывалые старики — не важно, кто едет навстречу в карете, — всегда обращаются к ним со словами „ваша честь“ и „ваше лордство“. „Потому что если действительно повстречается лорд, то нас иначе накажут, — говорят они, — за то, что неправильно обратились, а если не лорд, то никто не в обиде и никто не рассердится“» (раздел IV). В средневековой Европе нищие были организованы в цехи, имели своего старосту.

168

Здесь впервые действие переносится в Англию. Герой — граф Годвин (ум. 1053). После смерти Этельреда II Неразумного (979—1016) и недолгого царствования Эдмунда II (1016) королем в 1016–1035 гг. был Канут (Кнуд) Великий (ок. 995—1035), датский король с 1018 г., король Норвегии с 1028 г. После его смерти держава распалась. В 1035 г. царствовали Хардиканут и Харолд I: в 1035–1040 гг. — Харолд I, в 1040–1042 гг. — Хардиканут. Уэссекскую династию восстановил Эдуард Исповедник (1042–1066). С 1053 г. фактически правителем стал сын Годвина Харолд, в 1066 г. провозглашенный королем. Он погиб в битве при Хастингсе; его дочь Гида была замужем за великим князем Киевским (с 1115) Владимиром Мономахом (1053–1125). Харолд II — последний англосаксонский король Англии.

169

Очевидно, имеется в виду Робер Жюмьежский, бывший архиепископом в 1051–1052 гг.

170

В этой главе излагаются — причем, самое важное, с точки зрения простого солдата — достопамятные события: завоевание Англии Вильгельмом Завоевателем (ок. 1027–1087) и сопротивление феодальной вольницы в первые годы его правления (Осборн Датчанин, Гируорд).

171

Шотландский король Малколм III (убийца узурпатора Макбета) признал Вильгельма I в 1070 г. Филипп I — король Франции в 1060–1108 гг.

172

Стефан (ок. 1094–1154) — внук Вильгельма I. Происходившая во все время царствования Стефана борьба за власть между знатнейшими норманнскими родами стала первой гражданской войной в Англии.

173

В битве под Кардиганом (1135) уэльсцы, предводительствуемые Ап Рисом, отстояли свою независимость от Англии. Уэльс будет покорен в XIII в.

174

Исторический фон, на котором действует герой этой главы, составили драматические события в царствование короля (с 1189) Ричарда I Львиное Сердце (1157–1199) и короля (с 1199) Джона (1167–1216).

175

Робин Гуд, герой английских народных баллад, борющийся с норманнскими завоевателями, фигура легендарная, его исторический прототип с точностью не установлен. Одни антикварии датируют его рождение около 1160 г., а местом рождения называют Локсли в Нотгингемпшире (под именем Локсли он фигурирует в романе В. Скотта «Айвенго»); другие называют его графом Хантингдоном; третьи «точно» указывают дату его смерти — 18 ноября 1247 г. Наконец, ссылаясь на документы, видят его современником Эдуарда II (1307–1327).

176

Французский король (с 1180) Филипп II Август (1165–1223) отвоевал у Джона подвластные ему французские территории (Нормандию и др.), после чего тот стал называться Иоанном Безземельным. Эти события лежат в основе хроники Шекспира «Король Джон».

177

Папа Римский (с 1198) Иннокентий III (1160 или 1161–1216) боролся за верховенство пап над светскими властями; в 1213 г. заставил английского короля признать себя его вассалом. Под давлением недовольных баронов, поддержанных рыцарством и городами, в 1215 г. король Джон подписал Великую хартию вольностей.

178

Кардинал Пандульф (ум. 1226) был папским легатом в Англии. В 1216 г. стал епископом Нориджским.

179

Понтификат Александра IV: 1254–1261 гг. В 1255 г. Папа убедил Генриха III отвоевать Королевство Сицилию для принца Эдмонда. Король запросил у парламента субсидий, и в 1258 г. бароны отвергли сицилийский проект.

180

Перевод Н. Старостиной.

181

Огромное одиночество — лат.

182

…мы как в петле привычки. К тщеславному делу (лат.) (Ювенал. Сатиры, III, VII, 50).

183

В 1282 г. в результате народного восстания («Сицилийская вечерня») Сицилия отпала от Анжуйской династии. Рыцари-тамплиеры («храмовники») были изгнаны во Францию, где против них был начат инквизиционный процесс, и в 1312 г. Папа Климент V упразднил орден.

184

Карл IV Красивый, занимавший трон в 1322–1328 гг., был последним из династии Капетингов. На смену ей пришла династия Валуа. Филипп IV царствовал до 1350 г.

185

Возможно, здесь имеется в виду хореограф Джон Уивер (1673–1760), выпустивший в 1712 г. «Очерк истории танца». Когда писались эти строки, Уиверу было 60 лет, и Филдинг рано его хоронил — он еще переживет самого Филдинга. Не исключен и другой «прототип», Джон Эссекс, танцмейстер, автор трактатов, посвященных искусству танца. Он уже попадал под сатирическое перо Филдинга в «Томе Джонсе» (кн. XIV, гл.1).

186

*Дальше утрачен целый кусок рукописи, и весьма значительный кусок, судя по номерам книги и главы, содержащей историю Анны Болейн; покрыто полным мраком, как всплыла эта история и кому она рассказывается. Замечу только, что в оригинале эта глава написана женской рукой, и при том, что высказываются в ней столь же превосходные мысли, что и во всей книге, все-таки есть в ее стиле что-то отличное от предыдущих глав, и, поскольку рассказывается здесь о женщине, я склонен думать, что автором этой главы была женщина.

187

Якобы утраченный кусок рукописи действительно огромен: все предшествующее — это первая книга, а история Анны Болейн — это глава VII девятнадцатой (!) книги. Отсутствующие книги обнимали ничтожный отрезок времени: с середины XIV в. до начала XVI в. (годы жизни Анны Болейн — ок. 1507–1537), и за это время, согласно сказанному в главе X, Юлиан трижды побывал епископом, в том числе — Латимером (см. здесь примеч. 145). Поскольку Латимер был в свое время капелланом Анны, а перед казнью посетил ее в Лондонской башне, эта последняя «роль» Юлиана мотивирует исповедь Анны в корпусе «Путешествия».

188

*Здесь обрывается эта любопытная рукопись, продолжение пошло на обертку перьев, табака и прочего. Надлежит надеяться, что впредь невнимательные люди будут осмотрительнее с тем, что они сжигают или используют для иных малопочтенных целей; пусть они вообразят, что такая судьба могла постичь божественного Мильтона и что сочинения Гомера, может статься, были обнаружены в свечной какого-нибудь грека.

Content

Генри Филдинг
Так ли плохи сегодняшние времена?
Избранные сочинения

НАБЛЮДАТЕЛЬ НРАВОВ от переводчика

АПОЛОГИЯ ЖИЗНИ МИССИС ШАМЕЛЫ ЭНДРЮС,

1. ПИСЬМА К ИЗДАТЕЛЮ

АПОЛОГИЯ ЖИЗНИ МИССИС ШАМЕЛЫ ЭНДРЮС

ПИСЬМО I

ПИСЬМО 2

ПИСЬМО 3

ПИСЬМО 4

ПИСЬМО 5

ПИСЬМО 6

ПИСЬМО 7

ПИСЬМО 8

ПИСЬМО 9

ПИСЬМО 10

ПИСЬМО 11

ПИСЬМО 12

Р. Л. СТИВЕНСОН (1850–1894) ФИЛДИНГ И РИЧАРДСОН (Опубл. 1923)

Евридика,

ДИАЛОГ МЕЖДУ АЛЕКСАНДРОМ ВЕЛИКИМ И КИНИКОМ ДИОГЕНОМ

ПАМФЛЕТЫ

«ТАК ЛИ ПЛОХИ СЕГОДНЯШНИЕ ВРЕМЕНА?» «Ковент-Гарденский журнал», № 2, четверг, 7 января 1752.

«ДУРНАЯ ЛИТЕРАТУРА ПОРТИТ НРАВЫ И ВКУС» «Ковент-Гарденский журнал», № 10, 4 февраля 1752

О ДОБРОДЕТЕЛИ И ПОРОКЕ «Борец», четверг, 24 января 1739–1740

КАПИТАНУ ГЕРКУЛЕСУ ВИНЕГАРУ «Борец», суббота, 26 января, 1739—1740

КАПИТАНУ ГЕРКУЛЕСУ ВИНЕГАРУ «Борец», четверг, 29 января, 1739–1740

О ЮМОРЕ, ГЛУПОСТИ И КАК ЭТО СВЯЗАНО С ВОСПИТАНИЕМ «Ковент-Гарденский журнал», № 55, суббота, 18 июля 1752

О ЮМОРЕ, ГЛУПОСТИ И КАК ЭТО СВЯЗАНО С ВОСПИТАНИЕМ-2 «Ковент-Гарденский журнал», № 56, суббота, 25 июля 1752

ПУТЕШЕСТВИЕ В ЗАГРОБНЫЙ МИР И ПРОЧЕЕ

ВВЕДЕНИЕ

Книга первая

ГЛАВА I

ГЛАВА II,

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI,

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVII

ГЛАВА XVIII

ГЛАВА XIX

ГЛАВА XX

ГЛАВА XXI

ГЛАВА XXII

ГЛАВА XXIII

ГЛАВА XXIV

ГЛАВА XXV

Книга девятнадцатая

ГЛАВА VII,

Примечания