Галина Артемьева

Пуговица

Посвящаю эту книгу Штефану Зигенталеру.

Дорогой Штефан! Прими это посвящение как дружеское рукопожатие. И как память о том, что некоторые главы романа написаны в твоем замечательном добром доме.

Dieses Buch ist Stephan Siegenthaler gewidmet. Lieber Stephan, nimm diese Widmung bitte als einen freundschaftlichen Haendedruck und als eine Erinnerung daran, dass einige Kapitel dieses Buches in deinem Haus geschrieben wurden, an.

Часть I

РЫ

Их разве слепой не заметит,

А зрячий о них говорит:

«Пройдет — словно солнце осветит!

Посмотрит — рублем подарит!»

Идут они той же дорогой,

Какой весь народ наш идет,

Но грязь обстановки убогой

К ним словно не липнет. Цветет

Красавица, миру на диво,

Румяна, стройна, высока,

Во всякой одежде красива,

Ко всякой работе ловка…

Н.А. Некрасов. «Мороз, Красный нос»

1. На чужом мосту. В чужом городе

— Я была совсем одна. И мне было все равно. Обо мне никто не думал. И я не думала ни о ком. Я хотела вспомнить, а была ли жизнь вообще.

И тогда я принялась вспоминать…

Так она сейчас думает. Высокая, стройная, длинноволосая, молодая… Здесь задумаются, как обратиться: дама или барышня. Но одно безошибочно определяется с первого взгляда даже самым не искушенным в вопросах моды и стиля случайным прохожим: неброский, но внятный шик ее облика. Таким обычно завидуют. О таких говорят, что уж у нее-то все — лучше не придумаешь. Было, есть и будет. Ну, пусть так себе и представляют.

Швейцарский город Люцерн в лучах заходящего летнего солнца прекрасен. Он казался бы игрушечным, сооруженным добрым волшебником по мановению волшебной палочки: взмах — и появился крытый деревянный мост с дивными картинами на потолке и яркими цветами по бокам, ведущий к старинной башне; другой взмах — и возникли удивительные дома на берегу бескрайнего Люцернского озера, простирающегося на четыре кантона страны… Рай для любознательных туристов. То, что все сотворено людьми, их упорным многовековым трудом, понимается, впрочем, быстро: достаточно взглянуть на окружающие город горы, на вечно заснеженные Альпы в отдалении, на мощный величественный Пилатус, у подножия которого, по преданию, похоронен тот самый Понтий Пилат, который не спас Иисуса Христа от распятия, хотя и мог. Он был обычным воякой, а уйдя на пенсию, заселился в прекрасной стране Гельвеции [1], здесь и обрел вечное свое пристанище.

Горы с людьми не шутят. Сильные характеры нужны живущим здесь людям, чтобы не впадать в отчаяние, если сель или снежная лавина уничтожают то, что, казалось, должно простоять не то что века — тысячелетия. И не только не впасть в отчаяние, но и восстановить, отстроить заново. И — не вспоминать со стоном о том, чего не вернешь.

По озеру плавают лебеди, десятки белых прекрасных птиц бесшумно скользят по зеленоватой воде. Глаз не оторвать от их плавного движения. Мост, ведущий от вокзала в старый город, полон машин, людей, которые не знают, чем успеть налюбоваться: последними бликами уходящего солнца, глубокой водой, меняющей свой цвет, розоватыми вершинами гор или мощным бегом реки Ройс, именно тут и впадающей в озеро.

Никому нет дела до одинокой фигурки, застывшей в раздумье, что стоит на чужом мосту у чужого озера со странным предметом, переливающимся на ладони розово-фиолетово-голубыми отблесками.

А она, между тем, пытается вспомнить то, что составляло когда-то ее счастье: собственную жизнь.

И вспоминается почему-то старенький анекдот с длинной седой бородой:

Звонок в дверь.

— Дззззззззззззз!

На пороге весь искромсанный, перекошенный инвалид. Смотреть страшно.

— Иванова Марьванна?

— Я!

— В таком-то году аборт делали?

— Делала! — вибрирует Марьванна.

— Плод по голове молотком били?

— Била!

— В мусоропровод выбрасывали?

— Выбрасывала!

— Мама! Я вернулся!

Вот именно этим самым инвалидом и представляла себя иной раз Рыся. Не то чтобы постоянно, но бывало…

То ли Судьба ее, то ли Родина-мать (что тоже — судьба). Кто из них Марьванна?.. Не со зла, но ощутимо, ради, очевидно, избавления от плода или просто по буйности характера, так и норовила сердешная наподдать молотком то по голове, то по чему еще… И после всех перечисленных действий выкинуть в мусоропровод: много вас тут развелось, пошли все вон отсюда.

Все-таки они по большей части выстаивали, не скатывались вниз, вырастали, взрослели… Получались из них характеры! С большой буквы. Те самые Характеры из Русских Селений, воспетые Некрасовым.

Коня на скаку останавливать нужды почти ни у кого не было. Да и фиг бы с ним, с конем. Пусть скачет. Немного их осталось.

А избы себе как горели, так и горят. И порой уже хочется в них войти и остаться навсегда, чтоб не участвовать во всем остальном прочем.

Но вот научиться защищаться и прикрываться, чтоб в душу не плевали и не рыгали, — это искусство! Именно это далеко не у всех получается. Даже скажем — мало у кого. При всей нашей силе характера. Тут мы теряемся и оторопеваем.

Что делать? Как ответить? Как не принять? Как вернуть плевок тому, кто его посылает, да так, чтоб он что-то наконец понял?

Вот этому бы научиться… Хотя она долгое время была уверена, что умеет практически все. У нее ведь не только врожденная сила характера, у нее образование…

Однако получается, что урокам конца не предвидится… Неужели — так?

2. Самая старшая

Появилась она на белый свет первой из пятерых сестер-братьев чуть больше трех десятков лет тому назад в городе Москве, тогдашней столице экспериментального временного государства СССР.

Родители дали своему первенцу гордое имя Регина. Вполне культурные молодые родители: папа — новоиспеченный хирург, мама — переводчица. Поженились сразу после окончания своих престижных вузов. Думали, что по любви. Уверены были. И, естественно, возник у любви плод.

Счастья было! Не описать!

Родители не могли надивиться объявившемуся в семье чуду — маленькой девочке с солнечным одуванчиковым пушком на голове. Они все не верили, что сами зародили это безукоризненно прекрасное существо, все любовались ручками-ножками, тонюсенькими пальчиками-спичками с крохотными, но совсем настоящими ноготками, по форме абсолютно папиными. Их приводили в восторг ее синие глаза, реснички, бровки… Все у девочки имелось, как и полагалось, без отклонений. И все казалось великолепным.

Потому-то и стала она Региной. Но в обиходе, с легкой руки бабушки, звалась юная королева Рыжик из-за медного отлива волосиков, быстро отросших и превратившихся уже в два года в толстую упругую косицу.

Рыжиком она так и продержалась до школы. В детсаду — Рыжик, дома — Рыжик. А в школе с меткой подачи неизменного все одиннадцать лет соседа по парте Дениски стала зваться Рыся.

— Потому что глаза, — объяснил Денька.

Глаза, огромные, зеленые, неподвижные, если пристально во что-то всматривалась, казалось, принадлежали хищнице-рыси. Денька даже принес в школу свою любимую книгу про разных лесных зверей. Глаза большой дикой кошки и цветом, и формой точь-в-точь повторяли Регинкины.

Потом про опасную лесную зверюгу школьные сотоварищи напрочь забыли. Просто училась вместе со всеми длиннокосая девочка с крыжовенными очами по имени Рыська. Вот и все. Без всякой романтики и метафор.

До школы, однако, надо было еще дорасти. В семье постоянно происходили радостные события: один за другим рождались дети. Родителям, видно, очень понравилось рассматривать плоды любовных трудов своих и восхищаться ими. Вот они и любопытствовали — кто и какой в следующий раз появится?

К первому Рыськиному классу их, детей, было уже четверо. Сестричка Сабиночка (да-да, где Регина, там и Сабина), иначе говоря, Птича, потому что, просыпаясь раньше всех, не орала, как сирена, а кротко ворковала в своей кроватке, терпеливо ожидая, когда к ней кто-нибудь подойдет.

Потом вылез на белый свет братик, крепкий, громадный, оручий, требовательный, с огромными кулачищами и круглым пузом. Родители назвали его Егор, а сестры позже сократили гордое имя до более сущностного — Ор. Никто и не возражал — уж очень ему подходило такое наименование.

Далее возник Дай. Даниил, если официально. Но «дай» было первым его словом, оставшимся главным и «на потом», когда заговорил четко, внятно и выразительно.

Затем наступило затишье. Видимо, природа предоставила возможность собраться с силами их матери и отчасти Рыське: ведь на ее плечах, сколько она себя помнила, лежали одни обязанности. Старшая — значит, должна. Почему — она тогда спрашивать не умела. Верила на слово. Ответственность чувствовала ровно столько, сколько помнила себя. Очень хорошо понимала, что заботиться о «накормить-одеть» обязаны мама-папа, а вот «занять-научить» почему-то должна была она. Хотя чему она могла научить? Откуда брались знания, как надо и как не надо? Вообще откуда все это берется, понимание это: хорошо — плохо, нельзя — можно?

Наверное, у девчонок это в крови, в фундаменте их женской сути. Приглядеть, обезопасить, уберечь. Правда, не у всех девчонок.

У Рыси это имелось. Родителям крупно повезло. Досталась бы крикливая требовательная растрепа — вряд ли возникло бы желание продолжать в том же духе. Но им «на новеньких» попалась идеальная, понятливая и сильная духом дочка-первенец.

Вот они и пользовались. Рожали себе, сколько хотели. А еще интеллигентные люди. Эх, да что говорить…

Жили тогда все в нерушимом и могучем государстве, как в зоопарке: знали, что еду им подкинут в определенный час.

Знали, что клетка обеспечена — пусть небольшая, но своя.

Уверены были, что кто-то за ними и приберет, и порядок соблюдет.

Зверям в зоопарке все должны — они-то что могут в неволе? А на воле они гибнут… Только самые хитрые, хищные и каким-то неведомым чудом сохранившие свои инстинкты выживают после неволи, если их отпустить…

Но об этом потом. До клетки и жизни вне ее Рыська додумалась много позже. Сначала в их жизни возникла кладовка, вернее, Кладовка. С большой буквы. Как Дом, как Защита, как Друг, как Убежище. И даже Храм. Ведь в храмах люди спасают свои души. Вот они и спасались. Именно там. И спасаться было от чего, хотя жили они не в страшной сказке, а в обыденной реальности, в своей стране, в своем городе, на своей улице, и все такое… Не должно, по идее, никаких волшебств случаться, если ты живешь себе спокойно, прекрасно отделяя реальное от придуманного.

Но они случались. И еще какие!

3. Их страшная тайна

У них в семье, например, существовала страшная тайна. О ней нельзя было никому проговориться ни в коем случае. Иначе стыда не оберешься. И вообще все тогда будет плохо. Всё и всем. Так объясняла мама, умоляя Региночку, как самую умненькую и старшенькую, молчать и объяснять это младшим деткам.

Тайна состояла в том, что папа их умел превращаться. Он умел заботиться о них и маме, умел играть, шутить, гулять с ними, сказки рассказывать (редко, правда, но незабываемо). Он умел быть любимым, дорогим, единственным. Пока не надумает превратиться.

Когда Рыська была совсем глупой, еще до трех ее лет, она думала, что у папы есть такая особая заколдованная страшная мертвая вода. Ну, как в сказках описано. Прыгнул в мертвую воду, потом в живую, ожил, помолодел и пошел гулять-радоваться.

Она девчонкой хранила незыблемую уверенность, что папа когда-то, как Иван-царевич, отправился в долгий и опасный путь в поисках невесты, по ходу дела добыл где-то мертвой воды, нашел себе суженую (случайно повезло), после чего с девушкой-красавицей (их будущей мамой) и огромным запасом мертвой воды вернулся на родину. Жить в реальном мире. До живой воды не дошел, о чем тосковал, попивая мертвую воду время от времени.

Чего только ребенок не придумает, не разобравшись толком в реальном, истинном положении дел!

Правда жизни называлась очень прозаично: отец их пил.

Рыся не могла припомнить времени, когда дела обстояли иначе. Дочери впоследствии расспрашивали маму, как так получилось, что она, красивая, веселая, успешная, уверенная в себе, популярная среди друзей, умная, одаренная, связала свою жизнь с таким… человеком. «Человеком» произносилось с запинкой. Потому как «Человеком» отец был, выглядел и вел себя далеко не всегда. И чем дальше, тем реже.

— Я полюбила, — оправдывалась мама. — Он такой явился мне красивый. С ним всегда казалось интересно, легко, надежно. И я подумала: вот от него у меня будут дети. Красивые, умные, замечательные дети.

— И что? Ты не видела до свадьбы, какой он бывает? — не верила Рыська.

— Даже представить себе не могла. Не думала о таком. Хотя сейчас понимаю: проявлялись знаки, сигналы. Но я этих знаков не понимала, не опасалась. Хотя надо, надо было…

В их студенческие времена все пили. Поддавали, киряли, надирались, бухали, квасили — много в родном языке слов, обозначающих неприглядную вонючую сущность. Это такая у них доблесть считалась: собраться и напиться. Иначе скучно. А так вроде весело. И общаться легко. Программа сразу прояснялась: лихо выпить до дна, не поморщившись, а потом как-то и разговор проще складывался и — опять же — к девчонкам клеиться легче. Без лишних рефлексий. Пили если не все поголовно, то многие. С первого курса. Кого-то не очень забирало, но были такие, кто втягивался, хотя признаваться себе в этом никто не собирался.

Ну, что такого, если человек в компании выпьет рюмку-другую-третью? Он что — хуже станет от этого качеством? Проспится, протрезвеет и за дела. Девчонки, кстати, тоже вполне себе позволяли. Ну, правда, почему нет? Общаться точно легче. Многие потом выходили замуж, женились, остепенялись. Но многие, хоть и женились, остепениться уже не могли. Химическая реакция такая складывалась, что организм постоянно нуждался в алкоголе.

А у некоторых полюбивших процесс вливания в себя «зеленого змия» и дополнительная опция имелась. Под названием «патологическое опьянение». Так гены у кое-кого оказывались трагически устроены.

Тут никакой не национализм или фашизм. Никаких бесчеловечных и антигуманных теорий — ни-ни-ни. Просто ученые давно установили, что представители разных народов по-разному реагируют на алкоголь, кто дольше привыкает, кто скорее, а кто и способен спиться в момент, подсесть на этот продукт так, что уж не отдерешь никоим образом.

Вот, например, малые народы Севера — все живут на алкоголе. Как машины на бензине, не могут без него, и все тут. Подсели и слезать не собираются. А и собрались бы — вряд ли бы сумели. Это такая штука — лучше не браться.

То же самое с народами угро-финской группы. Эта интересная группа представлена разнообразными и непохожими друг на друга нациями: финны, мадьяры, эстонцы, чуваши — что, казалось бы, общего? Ученые, однако, общее это нашли в устройстве их языков. А потом оказалось, что и не только в этом. К алкоголю эти народы привыкают быстрее других. И в состоянии опьянения делаются особенно непохожими на людей: буянят, теряя человеческое достоинство напрочь. И при патологическом опьянении такое вполне может начаться с одной-двух рюмок.

Там все дело в таком специальном ферменте, который нейтрализует алкоголь в крови человека. У южных народов, в странах, где растет виноград, фермент этот вырабатывается организмами местного населения в достаточном количестве. Потому в Италии, Франции и других теплых виноградных краях люди спокойно пьют на обед и ужин вино, и ничего с ними не делается.

У северных народов этот спасительный фермент не вырабатывается практически совсем. Именно поэтому, если чукче, ханту, якуту три-четыре разочка нальют по рюмочке, на пятый — он, считай, уже алкоголик.

Так, бескровно, но эффективно были сведены на нет индейцы в Америке. Так — по недомыслию — уничтожены десятки народностей России на Крайнем Севере, в Сибири, на Дальнем Востоке.

У русских, а также у народов угро-финской группы, этого фермента-нейтрализатора тоже вырабатывается недостаточно. Поэтому мы — в серьезной зоне риска.

В Рыськином отце как раз имелась четвертая часть этой не защищенной от алкоголя крови: дед его по материнской линии был чувашом. Внешне наличие такой примеси пошло отцу и его потомкам на пользу: он и правда был необыкновенно хорош со своими огромными карими, чуть-чуть миндалевидными глазами, слегка чингизханскими скулами и смуглотой, что неуловимо присутствовало и в облике его дочерей. И кто бы мог подумать, что, кроме красоты и того, что вполне определенно называется сексэпил, то есть мужского его обаяния и притягательной силы, унаследована им от далеких предков роковая алкогольная непереносимость? Народы огромной страны, ни о чем таком не думая, воспитанные в идеях равенства, братства и романтического интернационализма, беззаботно перенимали привычки, традиции, установки, спаривались, производили потомство…

Все они, если разобраться, стали продуктами идеологии и великого братства всех народов. В отце соединились русская, украинская и чувашская крови. В матери — русская, польская, армянская и еврейская.

То, что дети по паспорту все равно числились русскими, никого не смущало — так в те времена и ощущали: все объединились под сенью прекрасного русского языка, мощной и глубокой русской культуры. И лишь, казалось, жизнеспособнее делалось потомство в результате братства народов, объединившихся, как когда-то и предсказывал поэт, в единую семью. Казалось даже, что распри их позабыты навеки, как великий пророк и обозначил в свое время [2].

Ну, как могла их будущая мать знать такое? Тогда и думать о национальных особенностях считалось делом постыдным. Кроме того, она была уверена в нескончаемой и вечной любви своего избранника. А любовь способна на многое. То есть — на все. Подумаешь — выпивки. Ради любви можно от них отказаться. Просто сказать себе: да, было дело, выпивал, пока не встретил свою ненаглядную половинку. А теперь — зачем? Теперь у меня другие цели и задачи. Теперь на первом плане любовь, семья, полная чаша жизни — зачем что-то еще?

Так казалось юной студентке Калерии, Лялечке, как звали ее мама и папа, а потом и друзья, и любимый всем сердцем муж Артем.

4. Странные случаи

Да, пару раз за недолгое время их жениханья случились странные вещи.

Один раз договорились встретиться по очень важному делу.

Лялечке достался пригласительный билет на два лица в Дом кино на закрытый просмотр западного шедевра. О таком везении можно было в те странные времена только мечтать: своими глазами увидеть то, о чем с вожделением слушали захватывающие рассказы немногочисленных избранных везунчиков, побывавших на Западе.

Ляля, естественно, позвала на это эпохальное мероприятие своего жениха. Ждала его у входа до последней минуты. Потом отправилась на просмотр одна. Тёма так и не появился. И позвонил лишь на следующее утро. Мобильных же не было, да и не у всех в квартирах домашние телефоны имелись. Артем страшно извинялся, чуть не плакал. Оказалось, товарищу стало плохо на лекции, он повез его в больницу, сидел в приемном покое, ждал, пока прояснится ситуация. А сообщить не было никакой возможности.

И правда — как тут сообщишь? Случались в те времена подобные непредвиденные происшествия, что ж. А когда вернулся домой, звонить вообще не решился — было уже около полуночи. Время-табу. В такой час домашних будоражить считалось верхом неприличия.

Ужасно жалко было ему упущенного шанса посмотреть вожделенное кино. Лялечка еще и утешала. Обещала, что при первой же возможности она опять взмолится о приглашении, толковала о том, что здоровье друга в любом случае важнее любого фильма.

В тот раз у нее не промелькнуло ни тени сомнения в том, что ее любимый говорит правду. Она вообще отличалась крайней доверчивостью.

Плохого не нюхала, так думала о своей мамочке Лялечке более опытная в нюхании мерзостей жизни Рыся.

А в другой раз, почти перед самой их свадьбой, сомнения все же омрачили Лялин душевный покой.

Они договорились ехать в свадебный магазин за платьем, туфлями, костюмом, рубашкой.

Все это так просто было не купить. Так, чтоб пойти, выбрать, расплатиться, забрать покупку — такое даже во сне никто видеть не посмел бы.

В загсе после подачи заявления о желании вступить в законный брак будущим новобрачным выдавали талоны в специальную торговую точку. По этим драгоценным талонам предоставлялась возможность купить все необходимое. Но не всегда с первого раза. Могло не быть нужного размера или того, что хочется, или вообще могло не найтись ничего, кроме странных прозрачных пеньюаров производства ГДР (ныне исчезнувшей с карты страны). Для кого предназначались эти капроновые одежды, стоившие бешеных денег, так и осталось загадкой. Но вид у них был явно не невестинский… Страшно даже подумать о том разврате, для которого подобное проектировалось и производилось. Ляля и Тема и не думали. Просто приходилось несколько раз приезжать в этот магазин, торгующий белыми и черными одеждами для брачного обряда.

Кстати, белый цвет платья символизировал понятно что — невинность девушки, ее цветение и чистоту. А вот черный цвет костюма жениха на что намекал? Тут ведь в подтексте некий траур заложен, как ни крути. Конец свободы? Так ведь и у невесты ограничения наступают. А может быть, это сигнал именно для невесты: будь начеку! Беги, пока не поздно! Или уж, по крайней мере, приглядись теперь к своему избраннику попристальнее.

Короче, собрались Ляля с Артемом ехать в этот особенный магазин, так как там им в прошлый раз обещали, что именно такого-то числа поступит в продажу то, о чем они мечтают.

Ляля ждала жениха у метро минут сорок. Потом отправилась в магазин одна и, хоть и пребывала в расстроенных чувствах, обнаружила там дивное белое платье до пят. Обидно, конечно, примерять сказочные одежды в одиночестве, тем более все остальные обладатели талонов заявились парами. Но в то же время зевать и безвольно рефлексировать не полагалось: восхитительных платьев на всех могло не хватить, надо было цепко хватать, рысью бежать в примерочную кабинку, быстренько переодеваться, любоваться, улыбаться своему отражению и торопиться на кассу оплачивать долгожданный дефицитный товар.

Ляля, разумеется, так и поступила, тем более что дивное платье сидело как влитое, словно на нее сшитое. В общем, она купила себе все необходимое, а Артем остался без костюма: как брать без примерки? Но дело даже не в свадебном костюме. Тягучая тревога поселилась у Ляли где-то в районе солнечного сплетения.

Где он?

Что случилось?

Ведь посудите сами: должно же было что-то по-настоящему серьезное произойти, чтобы жених не пришел покупать свадебные принадлежности, тем более после нескольких безрезультатных поездок в магазин!

Она выпросила у кого-то две копейки и позвонила ему домой из омерзительной, зассанной телефонной будки, но трубку никто не взял.

Неведомый доселе страх парализовал Лялю.

А вдруг Тема раздумал жениться? Такая дикая мысль пришла Лялечке в голову. Она еле доехала домой со своими удачными покупками, не приносящими больше радость.

Дома по крайней мере можно было как следует нареветься. Она делилась своими тревогами с мамой, которая тоже ничего не понимала, но верить в то, что Темочка вот так вот бросил Лялечку, в которую сумасшедше влюблен, категорически отказывалась.

Что-то случилось, решили обе и стали думать, как деликатно, не напугав зря родителей жениха, сообщить им о своих тревогах. Ничего не придумывалось. Как ни сообщай, получался один страх и ужас: человек пропал. По-настоящему и, очевидно, бесповоротно.

Так — медленно и тягуче — текло время ожидания самого ужасного ужаса. Тучи сгущались. Лялечка уже даже плакать не могла. Сидела в оцепенении и ждала непонятно чего.

И тут вдруг позвонила будущая свекровь. Она довольно сухо, даже, как показалось обалдевшей Ляле, неприязненно, сообщила, что Артему было плохо с сердцем, что он лежит дома и не может встать.

Вот это да!

Он же был здоров, никогда не говорил, что его что-то беспокоит! Он всегда хвастался силой!

— У него больное сердце? — с прорывающимися рыданиями в голосе спрашивала Лялечка у матери жениха. — Ему делали кардиограмму? Врач был? Можно я приеду?

Приезжать не стоило. Врач, да, был. Из неотложки. Сказал, что нужен покой. И все. Ничего страшного. Хотя поначалу они испугались. Но сейчас он полежит, отдохнет. Обычное переутомление. Завтра все будет в полном порядке.

К телефону, конечно, Артем подойти не мог. Ему надо было лежать, понятное дело. Конечно, конечно!!!

Так все прояснилось. Зря она ревела несколько часов. Зря думала всякие глупости. Мало ли что бывает. Ну, поплохело человеку: сессия, их ежедневные встречи, любовь. Недаром свекровь говорила сердито. А костюм? Ну, есть еще время, купят они костюм. Был бы здоров ее миленький.

Вроде успокоилась. Утром Артем, свежий, красивый, сияющий, встречал ее у дверей института с цветами.

— Зачем же ты? — испугалась влюбленная невеста, просияв тем не менее от счастья встречи. — Зачем встал? Тебе надо лежать!

— Да все в порядке, ерунда. Так — кольнуло. Ну, мама врача вызвала. Пустяки.

С одной стороны, конечно, от сердца отлегло. Тревога рассеялась. Тут бы и обрадоваться, и забыть.

Но почему-то Ляля забыть этот эпизод не смогла. Что-то непонятное проглядывало во всей этой ситуации. Что-то за этим таилось. Неразрешенные вопросы всегда внедряются в сознание и время от времени свербят. А вопросы возникали самые что ни на есть примитивные, а потому и нелегкие:

— Почему же он все-таки не предупредил? Ведь домой-то, маме Лялечкиной, позвонить мог?

— Если ничего серьезного, почему не позвонил потом? Мало ли, что мама его говорит, что вставать нельзя. Но он, влюбленный, столько раз делал через нельзя!

Было — сбегал с лекций, мчался к ней в институт и во время ее занятий заползал, причем незаметно для профессора, увлеченно раскрывавшего тему, в аудиторию, под сдавленный всеми силами смех Лялькиных однокурсников, оказывался у нее под столом. А потом и выныривал рядом. Садился, как ни в чем не бывало, с серьезным внимательным выражением на своем прекрасном интеллигентном лице, стискивал ей руку, шептал: «Соскучился. Не мог больше ждать».

Было — и не раз!

А еще — сколько раз ночами ей звонил! И почти до утра они болтали, не могли распрощаться! Лялькины родители сделали по такому поводу десятиметровый шнур к телефону, чтоб дочка на ночь вожделенный аппарат забирала в свою девичью светелку, а им спать не мешала.

Артем прекрасно знал, что может позвонить. И не только может, но должен. Они же почти муж и жена. Значит, самые главные люди друг для друга. Главней даже родителей.

Так вот почему?

В принципе, ничего страшного, трагического, непоправимого не произошло. Вообще — ерунда. Бытовая досадная мелочь. Растереть и забыть.

Но что-то, что-то очень важное по самой сути таилось в этой мелочи, не давало покоя. Чтобы настолько влюбленный человек не позвонил, не предупредил, не почувствовал ее жутчайшую тревогу… Странно все это.

Костюм они, конечно же, купили. Прямо накануне свадьбы.

Выглядели оба, как принц и принцесса из сказки.

Рыся любила их свадебные фото разглядывать.

Мама — прекрасная фея. Во всем облике — ожидание счастья, сияние любви.

Папа — взволнованный, одухотворенный, любящий. Это даже на старом фото видно, что очень-очень любящий и почти не верящий своему счастью.

Фото не лгут.

Жизнь лгала.

5. Свадьба

Ляля долго и упорно не хотела верить в открывшуюся перед ней невеселую перспективу, которая стала ясна уже на свадьбе: ее муж странно переносил алкоголь. Удивительно, так вышло, но, пока они встречались, эта тема ни разу себя не обнаружила.

А ведь Ляля в этом отношении была очень и очень начеку. Ей отвратительными казались пьяные люди, она не выносила запах подвыпившего человека, расхлябанные дурацкие речи, шаткую походку, утрату достоинства.

Но на самом деле встречались они недолго, влюбились, решили связать две судьбы в одну. Семья Артема со стороны казалась более чем приличной: потомственные врачи, профессура. Само собой разумелось, что тут опасаться нечего.

Но в жизни никогда и ничего не разумеется само собой.

Да и с какой бы стати?

Влюбленного человека ждет столько ловушек — не сосчитать.

Так хитро устроено, что влюбленные хотят оказаться в объятиях друг друга. И это все, что они хотят.

И самое последнее, к чему они стремятся, — это увидеть голую правду и поверить ей.

На этом, очевидно, и держится мир. Иначе бы люди размножаться перестали. А так они верят клятвам, обещаниям верности, любви, надежной опоры, вечного блаженства. Знают с чужих слов, что бывает иначе. Но всегда уверены, что их случай — другой. У них все будет так, как они себе и представляют.

В общем, до свадьбы Ляля и Артем не оказывались в ситуациях, когда надо было выпить. Прогулки, театр, кино, поцелуи, объятия… Быстро подоспело его предложение руки и сердца, всеми со всех сторон одобренное. Его мама — видно было — радовалась и от всей души поздравляла. И бабушка тоже. Отец, всегда занятый на работе, будущую невестку видел мельком всего пару раз, но, конечно, против ничего не имел. Лялины родители души не чаяли в будущем зяте. Какие могли быть подозрения? Во всех отношениях — равный брак. Нашлись две половинки, совпали полностью. Что тут подозревать?..

На свадьбе случилось невообразимое.

После двух бокалов шампанского и традиционных «горько!!!» Артем непостижимым образом превратился в кого-то другого — просто ужасного, чудовищного, отвратительного… В какую-то долю секунды… Ляля даже не успела заметить, как и почему…

Любимый новоиспеченный муж ее вскочил и, обращаясь к собравшимся, с чудовищной ненавистью произнес жуткую тираду, смысл которой (если он вообще имелся) сводился к тому, что он ненавидит всех здесь присутствующих лютой неизбывной ненавистью, что всех он тут очень хорошо запомнил и теперь им точно не поздоровится: всех обязательно отыщет и поодиночке каждого прикончит. Одним ударом. Поскольку рука его, хирурга во многих поколениях, не дрогнет.

Сказать, что гости оторопели, — ничего не сказать. Все буквально помертвели. Потому что спич жениха был произнесен абсолютно трезво, убедительно и доходчиво. Ни в коем случае нельзя было подумать, что это слова одурманенного алкоголем человека.

Казалось, что монстр сорвал свою маску и теперь, только теперь, когда пришла пора, показал свое истинное лицо. И лицо это представилось более чем кошмарным.

Родственники и друзья невесты молча переводили взгляд с чистого личика их Лялечки на жесткий рот ее супруга, полный, казалось, кишащих червей, которых он, не переставая, выплевывал и выплевывал.

Семья жениха, напротив, отнеслась к его выразительной речевке совершенно спокойно.

— Извините, — жестко промолвила новоиспеченная свекровь, с силой рванула сына за рукав, выводя его из-за праздничного стола, и повела в ванную.

— Переволновался. Шампанское в голову ударило, — внятно пояснил вслед им свекор. — Бывает иногда при сильных стрессах.

Все как-то подуспокоились, заговорили, напряжение потихоньку спало…

Ляля тоже вышла из-за стола и отправилась на шум воды. Дверь в ванную была открыта. Молодая жена увидела, как мать мужа окунает его голову под струю, повторяя при этом:

— Ведь знал! Зачем пил? Ведь знаешь, зачем позоришься с первого дня?

— Мммммм! — мычал муж. — Ммммма-ммма!!!

— Что мама? Знаешь, что с твоим патологическим опьянением нельзя ни рюмки! Мама!

Именно в этот момент Лялечка все поняла ясно-ясно. И насчет тех двух случаев с его исчезновением, и насчет «плохо с сердцем», и насчет радостной торопливости, с которой встретили известие об их намерении пожениться родные Артема. Они боялись, что он долго не продержится, проявит себя, и тогда невеста откажется от свадьбы. Они устали его стеречь и оберегать. И хотели передать его с рук на руки.

Она как-то так ясно все это прочувствовала, что даже замерзла от охватившего ее ужаса.

Патологическое опьянение!

Ее подруга рассталась со своим парнем из-за этого. Не смогла терпеть, ничего не смогла поделать.

Они, помнится, вместе читали медицинскую энциклопедию, вникая в этот ужас.

Сумеречное помрачение сознания, вызванное даже небольшой дозой алкоголя, во время которого возникает искаженное, бредовое восприятие обстановки, — вот, что подразумевается под словами «патологическое опьянение»! Сопровождается этот ужас аффектами страха, тревоги, гнева, ярости, агрессивными действиями. Человек меняется до неузнаваемости, безобразничает, пакостит. А потом засыпает. И, проснувшись, помнит все очень смутно, а то и вообще не помнит. И не понимает, почему вчерашние друзья отшатываются от него в ужасе и прекращают дальнейшее общение с ним. Не все, конечно, делают это сразу. Но постепенно доходит до всех. И спасение при подобном диагнозе только в одном: в полном отказе от алкоголя.

Нет смысла проклинать гены, родительское наследство — что это даст?

Надо думать о настоящем и о том, как выстроить свое будущее.

Другого пути тут попросту нет.

Но это-то и самое сложное.

Человек-то ничего не помнит. Ну, выпил лишнего, перебрал. С кем не бывает? Чего все волками смотрят?

Ему бы собрать волю в кулак…

Не получается.

Один важный вопрос мелькал в Лялиной голове: почему никто — ни свекровь, ни весьма дружественно настроенная бабушка мужа, ни он сам — ни слова ей не сказал? Не предупредили, не предоставили право выбора. Было в этом молчании что-то нечестное, подлое, жульническое. Ведь если бы она хоть раз до свадьбы увидела Артема таким, услышала бы эти угрозы, она никогда и ни за что не согласилась бы связать с ним свою жизнь.

А что изменилось сейчас? Подумаешь: штамп в паспорте! Какая-то синяя чернильная печатка — пшик!

Однако с этим «пшиком» изменилось все. Коренным образом.

Одно дело расстаться с женихом. Пусть даже на пороге загса, но с чужим человеком. Другое дело — муж. С ним надо разводиться теперь. И что все гости скажут? И подруги? Да и сама себе она что ответит на упрек в нетерпеливости? И нескольких часов не прошло, и шанса любимому не дала, и сама, своими руками все разорвала, а ногами истоптала.

Нет, сказала она себе. Не может быть, чтоб все оказалось так плохо. Это слишком несправедливо. Это недоразумение. Я поговорю с Темой. Он даст мне слово. Честное-честное. Пусть поклянется моим здоровьем, например. И тогда уж он точно не будет больше пить.

Пусть то, что он сказал там гостям, забудется, как кошмарный сон. А потом все-все у них будет хорошо. Им все позавидуют, так у них все будет лучше всех.

Вот что значит штамп в паспорте! А вы говорите…

Ляля спокойно вернулась за стол, заставила себя улыбаться. Старательно веселила гостей. Она это тогда умела.

Потом появилась свекровь, уложившая сына спать.

— Перенервничал, — объяснила мать новобрачного. — Не каждый день женится. Не привык.

И гости дружно рассмеялись, поняв и приняв.

Свадьба есть свадьба. Всякое бывает.

Вспоминали свои свадьбы. У всех, оказывается, именно в этот день случались всякие удивительные казусы, недоразумения, размолвки, дурные знаки. А потом налаживалось, да еще как! До серебряных и золотых свадеб доживали в любви и согласии.

Вот именно!

Такая странноватая у них оказалась первая брачная ночь. Жених беспробудно спал, похрапывая. Она лежала рядом в прелестной ночной рубашечке из того же магазина для новобрачных и удивлялась, что теперь они одни и можно все. И никто ничего не скажет и косо не взглянет. А любимый спит, и ничего ему не надо.

6. Вдвоем

Да, они были одни в своем раю. Совсем не в шалаше, а в прекрасной, просторной Лялиной квартире, куда ее, новорожденную, принесли из роддома, где она выросла и стала совсем взрослой — дипломированным специалистом и замужней женщиной.

Во всяком случае тогда им квартира казалась просто огромной. Родители Ляли, думая о будущем дочери, ухитрились заранее вступить в кооператив, что было делом практически нереальным при их избыточной площади: шутка ли — тридцать шесть квадратных метров, и это только если считать жилую площадь: две их комнаты! А имелась еще восьмиметровая кухня, холл два на три, коридор, раздельный санузел, балкон и огромная кладовка, тоже, как и холл, шесть метров площади, хоть живи там, только окна не хватает. И все это в самом центре, окна во двор, деревья, тишина, Старая Москва. При таком раскладе получить разрешение на покупку кооперативной квартиры возможным не представлялось.

Улыбнулась удача. Отец Лялечки сделал какое-то государственно важное изобретение, ну и на радостях включили его в кооперативные списки. Чудом, ясное дело. Перед самой свадьбой единственной дочери родители как раз и переехали в свой новый дивный уголок на Юго-Западе, рядом с метро «Проспект Вернадского», в двадцатисемиметровую двухкомнатную, зато с лоджией четырнадцать метров и огромной двенадцатиметровой кухней. Отцу на работу можно было пешком ходить — огромный плюс. А Лялечка оставалась хозяйкой в родовом гнезде.

— Нам столько не нужно, — стеснялась Ляля, не понимая, зачем им с Артемом целых две комнаты по восемнадцать метров каждая.

Им вполне хватило бы одной.

— Нужно, — велели родители. — Будете плодиться и размножаться. Не как мы, дураки, всю жизнь над одной доченькой тряслись. Дети — это величайшее счастье. И счастья должно быть много.

Так что все у них было как мало у кого.

Муж проснулся рано утром, разбудил Лялю. Надо сказать, он помнил, что на свадьбе случилась какая-то гадость. Из-за него. Дословно пересказать не мог, но в общих чертах воспоминания сохранились.

Ляля восстановила скрытые услужливой мужниной памятью детали. Он схватился за голову:

— Что ж я за идиот! Ты прости меня, Ляленька! Сможешь? Очень тебя прошу, прости!

Ляля уточнила насчет тех двух случаев его отсутствия, потребовала чистой правды. Артем признался: да, был пьян. Не выдержал, напился, валялся дома в стельку пьяный. Мать прикрыла. Понимала, что иначе Ляля его бросит.

— Давно это с тобой? — расстроилась молодая жена.

— Всегда так было. Патологическое опьянение. Дед, мамин папа, тоже алкоголь не переносил, с одной рюмки несло его. Вот мне и передалось.

— Но ты понимаешь, что тебе совсем-совсем нельзя пить? Понимаешь?

— Конечно, Ляленька, конечно. Я обещаю! Даю тебе слово, что больше в рот не возьму. Стыд-то какой!

— Это же просто опасно! — сочувственно внушала Ляля на всякий случай, уверенная, что муж, твердо и добровольно пообещав, больше уж пить никогда не будет. Зачем ему пить? У них теперь счастье. Вот они вдвоем, можно наслаждаться друг другом, не таясь, ничего не боясь, узнавать, как это — любить по-настоящему, чтоб было все-все.

Муж обещал твердо, клятвенно. Потом быстро сбегал умылся, вернулся благоухающий, красивый до невозможности, восхитился ее рубашечкой в кружавчиках.

Тяжесть с души упала. Они принялись целоваться.

И так им хорошо было вдвоем, что день провели в объятьях друг друга, ненасытно лаская, обнимаясь, разглядывая, как они интересно устроены, что сливаясь, становятся одним телом, точь-в-точь подогнанным один к одному, и это единое тело не хотело ничего иного, как не разлучаться, не становиться опять половинками.

Они только к вечеру почувствовали голод, набросились на праздничную еду, заботливо убранную родителями в баночки и кастрюльки. Потом решили, что слишком долго пребывали в разлуке, испугались и немедленно восстановили целостность. Договорились даже спать так. Чтоб и во сне наслаждаться, задыхаться, стонать, вопить… Но не разлучаться ни под каким видом.

— Счастье мое! — стонал Артем, в полусне. — Нежная моя девочка. Моя! Моя!

— Ты, ты мое счастье! Да! Да! Твоя! — откликалась Ляля всем сердцем, всей глубиной своей любящей души.

Долго они не могли поверить тому, что есть друг у друга. Не просто есть! Не так надо сказать! Что принадлежат друг другу. По-настоящему. Неразрывно, нераздельно. Ну вот как рука или нога. У них на двоих было два сердца. Вернее, они были существом с двумя сердцами. И одной душой.

Неделю целую привыкали! Не выходили из дому вообще! Засыпали наспех, урывками. Почему-то очень боялись оставаться в одиночестве даже на несколько коротких минут. Казалось, вот уйдет муж на кухню за очередной порцией еды или в туалет, и все… Сказка кончится! Что-то помешает ему вернуться. Просто паника охватывала. После двухминутной разлуки встречались, как после многодневного отсутствия, с отчаянием обретения почти утраченного счастья.

Откуда брались у них силы? Вот удивительная загадка природы! Ведь потом в добрую минуту подсчитали и поразились: они спали в первую супружескую неделю никак не больше двух часов в сутки — это если все сложить. И спали-то как! В тревоге! Как бы не упустить свое долгожданное счастье! И голова ни у кого не болела, и желание не пропадало.

Чудеса да и только! На неделю выпали из обыденной жизни совершенно. И не скучали! Телик не смотрели, музыку не слушали. Упивались друг другом, сосредоточенно и самозабвенно.

— Ты меня любишь?

— Да! Да!

— А ты меня?

— Да!

После каждого такого «да» следовали поцелуи, объятия, ласки. Как будто первый раз признались в любви и жаждут удостовериться.

Через неделю выбрались к своим на дачу. Счастливые до невозможности. Родители, напуганные их худобой, старались, кормили, сетовали на неопытность детей в ведении домашнего хозяйства. Боялись, что так и будут теперь молодые недоедать.

Скучно было с родителями! В мелких бытовых заботах погрязли они! Разучились любить жизнь и друг друга!

Ляля и Артем убегали к речке, переплывали ее, оказывались на другом берегу, где за речными кустами начинались колхозные поля. Крестьянские посевы их совсем не интересовали. В кустах ракиты стоял шалашик, в котором так хорошо было оказаться в объятиях друг друга, вдали от заботливых предков, прислушивавшихся к каждому их движению за дощатой стеной дачного домика. В шалаше пахло сухой травой, листвой, рекой. Жизнь казалась вечной и бесконечно прекрасной.

Вот, собственно, как появилась на свет Рыся: от большой, трепетной и страстной любви. От доверия, нежности, неодолимого притяжения и переполняющего будущих родителей юного светлого счастья.

Поэтому она, на свое ли счастье, на беду ли, и была так хороша собой, крепка, вынослива, неколебимо сильна духом.

Скорее всего, именно там, в шалаше, в безветренный зной, под шумок веселой речной воды и зазывные крики прибрежных птиц, когда родители бездумно и жадно соединялись в своей юной любви, и зародилась ее жизнь.

Недаром сама она так любила воду, по-русалочьи, жадно любила. И глаза ее многие называли потом не рысьими, а русалочьими, затягивающими, как омут.

В минуты смятения или усталости ей достаточно было зайти в реку и поплыть против течения, чтобы сбросить с себя гнет житейских невзгод. Стихия всегда казалась ей благороднее людских игр в справедливость. Стихия умела быть беспощадной, но никогда не была мелочной. Она — или смирялась, или разила наповал.

Такие правила Рыся принимала безропотно. Именно это и было ей по плечу: сильно, благородно, бескомпромиссно.

Ах как было бы хорошо, если б все так и шло: в любви, в трудах, в заботах о новой жизни!

Почему нельзя, чтобы именно так и было? Почему?

Это что — злой рок над всеми людьми такой? Или только над отдельно взятыми, которым положено своими слезами искупить грехи далеких предков, имен которых даже семейное предание не помнит?

И что могли эти предки сотворить такого — убить ли, предать, надругаться над чьей-то любящей душой, — чтобы прекрасная юная женщина Ляля, беззаветно влюбленная в собственного мужа и верящая в возможность долгой и честной жизни с ним, страдала из года в год, изо дня в день?

Вопрос не риторический. Очень хотелось бы узнать ответ. Потому что, если известна причина страданий, крест свой нести легче. И понимаешь хотя бы, о чьей заблудшей века назад душе надо тебе молиться, чтобы с неба снизошло прощение и отпущение.

Но ответа нет и не будет.

Небо сочувственно предлагает терпеть. Или не терпеть. Выбор за человеком.

И вот это и есть самое трудное!

7. Непонятное состояние

Как только кончились их медовые две недели, начались будни: работа, новые люди. И еще через две недели Артем пришел домой в непонятном состоянии. То есть — во вполне понятном, просто Ляля от неожиданности сразу не разобралась. Тем ужаснее ей показалось все происходившее в тот вечер.

Он долго возился, отпирая дверь. Ляля притаилась в прихожей, чтобы сделать ему сюрприз, броситься немедленно в объятья, по которым так успела соскучиться за несколько часов разлуки.

Вот он вошел, она прыгнула к нему, чтоб он, как обычно, закружил ее, зацеловал.

Но этого не случилось. Артем резко оттолкнул жену:

— Не трогай меня! Оставь! Надоело! Всех ненавижу! Одни враги кругом!

Лялино сердце ухнуло и упало. Она, конечно, все поняла. Этот запах, эти сузившиеся глаза, эта непонятная смертельная злоба… Все как на свадьбе.

Муж не разуваясь прошел в комнату, увидел красиво накрытый на двоих стол (Ляля постаралась к ужину) и резко дернул скатерть.

— С кем ты тут, с…ка грязная, развлекаешься?

Слова эти не убили Лялю лишь потому, что потонули в грохоте бьющейся посуды — редкой красоты фарфоровый сервиз, переходивший из поколения в поколение от бабушек и прабабушек к дочерям в качестве свадебного приданого, превратился в груду бессмысленных осколков. То, что осталось в шкафу, Ляля больше никогда и не доставала. Мама спрашивала, почему она не пользуется ее подарком.

— Берегу, — скупо отвечала дочь, переводя разговор на другое.

…Отбушевавшись, Артем, прямо как был, в одежде и обуви, рухнул на кровать и заснул.

Ляля не легла рядом. Она прикорнула в гостиной, убрав предварительно все осколки, клочья разорванной скатерти, остатки еды, и все думала, думала. Ей надо было решиться. Нет, сначала понять что-то про себя, а потом решиться.

Она во время ужина как раз собиралась сказать мужу, что, похоже, у них будет ребенок. Она готовилась к радости, к тому, как побегут звонить родителям, как примутся планировать будущее… И вот теперь вместо будущего виделась ей черная дыра.

Что ей полагается сделать? Прогнать мужа? Насовсем? Он же не сдержал своего слова! Обещал больше никогда не пить, а сам сотворил такое! И какова же цена его обещанию в таком случае? Можно ли ему вообще-то верить? И как теперь с ребенком? Что, если ее ребенок будет видеть своего отца таким? Это же ужас! Катастрофа! Как она потом ребенку объяснит, почему осталась с таким человеком?

И сказать ли родным? Может, с ними посоветоваться? Может, сначала им рассказать о ребеночке? А с отцом ребеночка расстаться сразу, сейчас, пока не поздно?

Ляля думала о расставании, но наедине с собой честно понимала, что не сможет она бросить мужа. Не сможет! Она его любила! Очень-очень. Ненавидела этого, второго, вселяющегося в тело дорогого ей человека, пока у него отключался разум. Так она видела, так ощущала.

Ей при этом казалось, что не все потеряно. Она понимала: скорее всего там, в больнице, куда попал на работу молодой новоиспеченный хирург, что-то отмечали, как это водится в трудовых коллективах. Он не смог отказаться, ему показалось неудобным, некомпанейским сказать «нет».

Она понимала…

Ляля тщательно продумала стратегию. Как вести себя с ним утром. Надо быть строгой. Надо почти не разговаривать. Надо, чтоб на этот раз он окончательно пообещал никогда не пить. Надо сказать:

«Да, я вхожу в твое положение, да, ответить «нет» трудно. Но выбирай: или ты отказываешься от протянутой тебе рюмки, или ты отказываешься от меня. И от будущего нашего ребенка».

Вот, как она скажет!

Ляля была твердо уверена, что придумала красиво, логично, убедительно. И конечно, легче отказаться от рюмки, чем от любимой жены и будущего ребенка.

Рюмка — что? Пшик! Гадость!

А тут — любовь, семья, уют дома, вся будущая жизнь. И сравнивать нечего, каждый понятно что выберет.

Еще Ляля вдруг осознала, что боится за будущего ребенка: а вдруг ему (или ей) передастся этот ужас, этот алкоголизм? Что тогда? Наверное, надо как-то сразу воспитывать его, неустанно, с раннего возраста говорить о вреде, о том, что пить нельзя, показывать пример трезвости.

Много роилось мыслей в ее бедной голове. Она думала, уверена была, что от нее все зависит, что все можно поправить, изменить.

На этой молодой уверенности и держится, наверное, мир человеков.

Утром Артем со слезами на глазах каялся, просил прощения. Он предлагал ей придумать любое наказание: он готов из окна выброситься, на полу в прихожей спать, готов… на все… Вот что скажет, на все то и готов.

— Только поклянись, что не будешь пить! — улыбалась уже Ляля. — Твердо-твердо, в последний раз. Иначе потом мы расстанемся. Ты не видишь себя в эти моменты. Это ужасно.

— Да! Я понимаю! Это чудовищно! Я клянусь, Лялечка, любимая! Клянусь! Жизнью своей клянусь. Прости меня, пожалуйста.

Разве можно тут не простить?

Конечно, она простила.

8. И снова — счастье…

И снова началось счастье, любовь. Тем более подтвердилось, что они уже не просто муж с женой, а будущие счастливые родители.

Оба парили на седьмом небе от счастья.

Месяц прошел в образцовой любви, согласии, обоюдной заботе, мечтах, планах, трудах.

Ляле повезло с работой. Ей, молодой переводчице, доверили трудиться над книгой знаменитого и популярного американского автора. Так удачно сложились обстоятельства, иначе в жизни бы ей такого заказа не видать. Труд ее прекрасно оплачивался. Никому дела не было, беременна ли переводчица или нет, хоть рожай одного за другим. Главное: делай свое дело, сроки соблюдай.

Идеальное стечение обстоятельств.

Артем старался в своей больнице, набирался опыта, набивал руку на не очень сложных операциях.

Хорошая, осмысленная жизнь. Что еще надо?

Но не бывает же, чтобы все шло хорошо бесконечно. Это Ляля уже начала осознавать. И даже слегка побаивалась. Ведь если опять случится с Артемом то самое, ужасное, придется непременно выполнять обещанное: расставаться. Ей даже подумать об этом было страшно: уж очень хорошо им жилось вдвоем, уж очень большое взаимопонимание царило между ними. Могли полночи проговорить о прочитанной книге, о том авторе, которого она переводит, или о больных Артема.

Ясное дело, гром опять грянул. Да еще какой!

Ляля, кстати, в какой-то момент почувствовала тянущую тревогу. Будто силы кто-то высасывал из души. С одной стороны, она понимала, с чем связана ее тоска и внезапная слабость. С другой же стороны, все ее существо отказывалось прислушиваться к предчувствию.

Однако она в тот раз, ожидая мужа с работы, почему-то оделась, как для выхода на улицу, и приготовила сумку с небольшим количеством одежды, средств гигиены и материалами для работы.

Предчувствие, к величайшему сожалению, не обмануло. Уже по тому, как муж открывал дверь, стало ясно, что предстоит расставание. Гнать его она не собиралась. Пусть побезумствует в одиночестве. Ножи и другие острые предметы Ляля положила в шкаф, заперла на ключ, который вынула из замочка и спрятала в надежном месте. Она намеревалась уехать на дачу, там спокойно поработать, отоспаться, а потом вернуться домой, в свободную уже от Артема квартиру, так как пришла ему пора понять: она не шутила, обещая расставание.

Он не дал ей выйти за дверь. Прямо с порога начал кричать, глаза налились кровью. Слова запоминать не стоило, ведь в ней жил маленький человек, которому нельзя начинать жизнь с таких слов собственного отца.

Ляля просто подхватила сумку, стараясь все же оказаться на лестнице.

— Стой, гадина! Стой! Ненавижу! Я вас всех ненавижу!

— Опомнись! Ты потом пожалеешь! — не удержалась Ляля.

И тогда он стал ее душить.

Схватил ее шею своими сильными пальцами и по-настоящему сдавил. Женщина захрипела, теряя сознание.

Почему он недодушил ее тогда? Она упала. И как раз пронзительно зазвонил телефон в прихожей. Артем побежал на звук, разбивать проклятый аппарат.

В это время Ляля, гонимая желанием выжить, каким-то чудом выползла на лестничную клетку и ухитрилась захлопнуть за собой дверь. Сумка оказалась при ней. Она, оказывается, судорожно вцепилась в нее во время нападения мужа.

Ляля с трудом вспоминала, как добралась до вокзала, как села в электричку, как шла от станции к своим. Все плыло перед глазами. Она пережила такой невероятный испуг, что ни минуты не сожалела о расставании с некогда любимым мужем. Жива осталась — и слава богу.

Родители буквально онемели, увидев дочь с синяками на шее, с дорожной сумкой… Скрывать что бы то ни было уже не имело смысла. Ляля рассказала все.

В это трудно, почти невозможно было поверить, но пришлось.

— Я его посажу, — пообещал отец. — Он у меня, поганец, от наказания не уйдет.

— Ему лечиться надо. Он же хороший парень, но вот ведь что творит, — страдала мама.

Ляле хотелось только улечься, чувствуя себя в безопасности. И все. Больше ей не хотелось ровным счетом ничего. Ах да! Еще ей мечталось никогда-никогда больше не видеть Артема. Ну, чтобы он проснулся, вспомнил, что творил, сообразил, что она к нему не вернется и уехал бы к своим папе-маме навсегда. Чтоб не было больше выяснений отношений, обещаний, всех этих «прости, я клянусь, что больше никогда…». Она теперь понимала цену всем этим его словам. Если смотреть правде в глаза, плевать ему было на все и на всех, кроме собственных низменных желаний и побуждений. Если человек знает, что из-за чего-то может превратиться в дикого бешеного зверюгу, уж, наверное, ему имеет смысл обходить это «что-то» за километр. А не вливать в себя. Почему-то диабетики не жрут сладкое и мучное, понимая, как в противном случае им будет худо. Находят, значит, силы отказаться. Ради собственной жизни.

И если человек не отказывается, значит, это, именно это, причиняющее окружающим страшное зло, и есть для него самое-самое главное, самое дорогое. Он предпочитает от жены отказаться, от не рожденного еще ребенка, от спокойной доброй семейной жизни, но не от выпивки.

О чем тогда говорить?

Она лежала, укутанная встревоженной любящей мамой в перинку, и радовалась, что сейчас среди своих.

Отец наскреб пятнашки на телефон (из загородных автоматов звонили на пятнадцатикопеечные монетки) и пошел к дачному правлению звонить родителям зятя. Он это дело так оставлять не собирался. Пусть отвечают за сыночка, если такого вырастили.

Ляля не возражала. Она вообще все воспринимала как в полусне.

Папа вернулся довольно скоро: очереди у телефона почему-то в этот раз практически не было. Дозвонился с первого раза, без срывов. Разговор с матерью Артема состоялся. Странный какой-то разговор. Она как бы ничего не понимала. будто бы впервые слышала о том, как ведет себя сын, напившись.

— Такого прежде за ним не замечалось! — строго и холодно отрезала свекровь поначалу. — Это вам лучше у дочери своей спросить, что послужило поводом…

Папа Лялин аж опешил. Но вспомнил синюю шею дочери, ее потусторонний взгляд и быстро взял себя в руки.

— У моего ребенка мне спрашивать нечего. Мне достаточно того, что я увидел. И вот о чем я попросил бы вас: заберите своего сына из нашего дома. И если он еще раз приблизится к Ляле, я не посмотрю уже ни на правила приличия, ни на Уголовный кодекс. Снесу ему башку. Поэтому лучше разберитесь с сыном сами. Без экстремальных мер.

Вроде бы свекровь поняла. Во всяком случае, больше не изображала из себя святую невинность. Дала слово, что приложит все усилия для изменения ситуации.

Так официально и выразилась, как на дипломатическом рауте.

В результате короткой телефонной беседы отец отчетливо понял, что такое с зятем случалось постоянно, что родители Артема рады были его женитьбе, как избавлению от ответственности: пусть теперь жена за ним приглядывает, пусть она сражается, доказывает делом свою любовь.

И речевка новоиспеченного зятя на свадьбе вспомнилась во всей красе… Эх, о чем говорить. Нельзя было так скоропалительно замуж выходить. Пару лет повстречаться, приглядеться. А то через месяц после знакомства раз — и в загс заявление подавать. Хотя… Кто бы мог подумать? Такая семья! Сам такой… приличный, представительный, воспитанный… А оказалось как всегда: чужая душа — потемки.

Что было дальше?

Ну, дальше Ляля пожила неделю на даче. Следы от пальцев Артема на шее исчезли. Страх тоже испарился. Она радовалась августовскому солнышку, яблокам, шарлотке, которую пекла мама, своей работе, в которую все больше и больше погружалась. Одно мешало: она скучала по мужу. Да! Стоило войти в норму, отдышаться, и любовь снова дала о себе знать. Никуда она не делась, не убежала восвояси. Спряталась себе в укромный уголок души и выжидала до времени.

Мама, сама по себе, без Лялиных просьб, отправилась в Москву. Хотелось ей посмотреть, в каком состоянии квартира после всех зятевых выкрутасов. Она надеялась, что у того хватило совести хоть прибраться, перед тем как покинуть семейное жилище. Приехала она к вечеру, договорившись с отцом, что тот, возвращаясь с работы, заберет ее во дворе дома.

Каково же было ее удивление, когда она не смогла войти! Квартира была заперта изнутри! Пришлось звонить. Дверь быстро открыли. На пороге стоял Артем. Трезвый. Осунувшийся. Подавленный.

— Ты почему здесь? — воскликнула пораженная теща.

— Я… не могу уйти… Я… жду Лялю, — потупился зять.

— Ты? Ждешь Лялю? Зачем, позволь узнать? Чтобы ее добить?

— Я… Этого больше не повторится… Это твердое мое слово… Я виноват кругом. Нет мне оправдания. Но я не выживу без Ляли. Не гоните….

Лялина мама прошла в квартиру. Там царил образцовый порядок. Артем выглядел несчастным — дальше некуда. Сердце ее дрогнуло, хоть она этого не показала.

— Я думаю, Ляле с тобой под одной крышей находиться попросту опасно. Мой муж сказал, что в следующий раз шею тебе свернет. Он может. Я знаю. Только мне твоя шея не нужна. Мне нужна здоровая дочка и мой собственный муж рядом, а не в местах заключения.

— И мне нужно, чтоб все было у всех хорошо! Я сам в ужасе! Я не знаю, что со мной было…

— Так-таки и не знаешь? Не помнишь?

— Смутно помню. Мама потом приехала, рассказала, что вы ей звонили… Мне пить нельзя.

— Вот и не пей.

— Я не буду. Конечно, не буду. Позвольте мне только Лялю увидеть. Просто увидеть!

— Не знаю, захочет ли она…

Пожалела Лялина мама своего зятя. Просто по-женски пожалела. Она же лично с таким не сталкивалась. Не понимала до конца, что с ним такое. Он так искренне обещал, так каялся!

Она вернулась на дачу и рассказала дочке обо всем: и как Артем выглядел, и каким несчастным казался. Ляля обрадовалась.

В юности проблемы забываются быстро, а иллюзии услужливо заслоняют своими радужными красками любую неприглядную реальность.

На следующий день на дачу приехал Артем. Он даже не вошел на участок, стоял у калитки, ждал. Ляля подошла. Он попросил прощения. Пообещал приезжать хоть всю оставшуюся жизнь, пока она его не простит. Оставил сумку с фруктами и ее любимым пористым шоколадом «Слава» в траве у забора, повернулся и пошел к станции.

Ляля смотрела на его жалобно ссутулившуюся спину и до боли сердечной жалела его, и хотела остановить. Но понимала: пока нельзя. Надо выдержать.

Она очень старалась.

Артем действительно упорно приезжал каждый вечер.

Лялин папа негодовал, призывал выгнать подонка взашей и не верить ни одному его лживому слову. Уже нарушал — еще не раз обманет.

— Несчастный парень, — возражала мама. — Он очень страдает, разве не видно?

Ляля, естественно, соглашалась с матерью.

Наконец Артем приехал и со слезами на глазах продекламировал:

Я кончился, а ты жива…[3]

«Я кончился, а ты жива» — каким упреком звучали эти слова из уст измученного ожиданием и ежедневными поездками на дачу несчастного мужа. Да-да! Он там совсем один, в своих муках, в терзаниях, а она тут, с заботливой мамой, со вкусной едой, среди прекрасных душистых цветов, яблонь, елей…

Поверила.

Вернулась.

Что было дальше?

Ну, во избежание длиннот можно обозначить весьма лаконично: ни хрена никакого слова искренне прощенный муж не сдержал.

Вот и все.

9. Будни семейной жизни

Что тут еще скажешь?

Если б это был один-единственный муж у одной-единственной беременной жены на всю нашу необъятную страну, который клялся перестать пить, но пил все чаще и все больше, то можно было дальше плести тонкие кружева с нюансами на тему «почему она ему поверила» и в сотый, и в тысячный раз, какие слова и стихи он подбирал….

Но тут каждая вторая читательница может вполне добавить «приправы по вкусу», так как многим из нас есть что рассказать на эту наболевшую тему.

Была еще одна странная деталь, относящаяся к вопросу «патологического опьянения» и его симптомов. Вроде, считается, люди, подверженные ему, ничего не помнят, отчета себе ни в чем никакого не отдают. А все же что-то тут не так. Потому что Артем, например, тот урок запомнил хорошо и, очевидно боясь тестя, никогда больше не поднимал руку на жену. Вот вам и потеря памяти!

Да Ляля уже не требовала от мужа совсем не пить. Она придумывала компромиссы, которые, впрочем, сводились к сущей ерунде: уж если так хочется выпить, пить дома, сразу после чего ложиться спать. Не буянить. Вот, собственно, и все настоятельные просьбы.

Но у Артема именно это и не выходило. Пил он всегда вне дома, а возвращаясь, скандал затевал обязательно. Правда, без рукоприкладства. Следовательно, какой-то контроль над собой все-таки имел.

Пока она вынашивала Региночку, пил муж нечасто, не чаще раза в месяц. Она даже научилась предчувствовать, даже точно знать, когда это с ним случится. Приспособилась. Своим ничего не рассказывала, боялась папиной реакции.

— Все у нас хорошо, — так отвечала, если интересовались.

И действительно, когда муж был трезв, все было более чем замечательно. Жили душа в душу. Пара красивая, все любовались.

Регинка, Рыжик их ненаглядный, родилась образцовым ребенком: ночами спала, вопила крайне редко, улыбалась во весь рот, гулила, развивалась с опережением. Настоящий вундеркинд. Легко она им досталась. Отец на доченьку налюбоваться не мог. Носил ее на руках и, сияя от счастья, общался:

— Агууу, Рыженька, агуууу, мое золотко!

— Агуууу, — таял от счастья младенец в надежных папиных руках. — Агуууу.

Налюбоваться этой картиной было невозможно.

И очень быстро получился второй результат их любви. С любовью обстояло интересно.

Ляле рассказывали рожавшие подруги, что после родов на какое-то время теряли всякое желание близости. Сразу вспоминался этот ужас, боль, возникал непреодолимый страх… Какое уж тут желание!

У них с Артемом все почему-то происходило совсем наоборот. Желание только раскрылось, только начало показывать себя, какое оно на самом деле бывает. Хотя раньше казалось, что сильней тянуться друг к другу невозможно. Оказалось — вполне возможно, да еще как! После родов полагалось сколько-то ждать, на этом настаивали врачи, приводя вполне логичные и понятные доводы. У них ждать не получалось. Едва-едва продержались две недели. Потом начался новый медовый месяц, гораздо более глубоко прочувствованный, чем тот, первый, послесвадебный.

Была у них даже фразочка, свой тайный код. Достаточно произнести: «Все. Умираю». Чем бы ни занимались в этот момент, бросали все. Кидались друг к другу — спасать. И стонали:

— Ох, наконец-то! Ну, сколько можно ждать!

— Скорее, скорее!

Немудрено, что меньше чем через год на свет появилась Птича, Сабиночка.

Рыся себя и не помнила одной, без сестры. Она так всегда и считала потом: Птичу ей Бог послал в помощь, одна бы она с парнями, появившимися следом, не управилась ни под каким видом. Парни народились командирами, нетерпеливыми крикунами. Одной двоих обуздать — куда там.

Сколько Рыся помнила, все окружающие их семейству завидовали. И правда: и родители, и дети, две девочки, два мальчика, выглядели как с картинки про счастливую жизнь. Образцовая семья, если не считать тайных отцовских превращений. А они случались вполне регулярно.

Мать не смирилась, не приспособилась. Но все лелеяла какую-то призрачную надежду на то, что когда-нибудь муж сдержит данное слово, бросит пить. И тогда уляжется ее тревога и заживут они долго и счастливо. Если б не эта надежда, давно бы выгнала Ляля его из своей жизни.

После рождения четвертого ребеночка, Дая, она почувствовала страшную, безысходную усталость и печаль.

Подумать только! Ей было всего-навсего двадцать семь годков. Иные ее подружки еще и замужем не побывали, а у нее имелся более чем полный комплект, требующий постоянной заботы, внимания, ухода. И — пьющий муж, о чем она не говорила никому, даже родителям. Просто закрылась напрочь. Только дети и знали, что происходит вечерами в их доме. Не каждым вечером, конечно, нет. Но каждую неделю уж точно.

Короче, что считать… Им вполне хватало.

10. Созависимость

У Ляли и у детей выработались определенные ритмы-предчувствия, когда предстоит им спокойный добрый семейный день, а когда грядет ужас. Собственно, самыми хорошими, надежными и стабильными периодами обычно можно было назвать первые три дня после очередной жесточайшей пьянки отца.

Дело в том, что после удара по семейному счастью у него наступал недолгий период раскаяния. Он не стыдился просить прощения — напротив: просил его трогательно, униженно даже. В эти три дня Артем являл себя как подлинное совершенство: заботливый муж, добрый и внимательный отец, прекрасный семьянин и хозяин дома.

Он испытывал острую необходимость, потребность в чистоте, наводил порядок, мыл кухню, ванную, пылесосил все углы. Возможно, связано это было с желанием уничтожить следы очередных разрушений, произошедших в период «беспамятства». Именно так, в кавычках, с некоторой долей иронии произносила про себя это слово Ляля. За годы наблюдений она сумела сделать вывод: помнил ее муж достаточно, чтобы кое в чем держать себя в руках. Так, например, в любом состоянии он больше не дерзал поднять на нее руку. Значит, всерьез воспринял угрозу Лялиного отца. И запомнил ее.

Только слова шли с той поры в ход.

Но что это были за слова…

Их бы забыть…

Но они-то как раз и отличались редкостной липкостью…

Ляля уже согласна была на его регулярные пьянки. (Хотя, если взглянуть правде в глаза, кто спрашивал ее согласия?)

— Пей, — говорила она. — Пей, но только, умоляю, дома. И сразу после этого ложись спать. Не буянь. Почему обязательно все крушить, всех оскорблять, пугать, скандалить? Выпей и ляг спать. Если иначе не можешь, не обещай бросить пить. Просто старайся отравлять нашу жизнь по минимуму.

Естественно, в трезвом состоянии добрый любящий муж обещал.

Увы… После заветных трех дней семейной идиллии наступала пора некоей напряженности. Это чувствовали все. По чуть-чуть. Вот уже улыбка сползала с лица отца семейства. Вот уже отказывался он помочь с домашними заданиями кому-то из детей. Вот уже требовал оставить его в покое, не мешать отдыхать.

И значило все это одно: скоро грянет буря. В какой точно день — это они угадать не умели. И потому случалось все каждый раз совершенно неожиданно. Ну, почти неожиданно. Некоторые знаки имелись.

У Ляли, например, начинало ныть сердце. Ее вполне здоровое и надежное сердце почему-то тревожно ныло именно в те вечера, когда Артем напивался. И ничем эту странную боль устранить не получалось. Ни каплями, ни самовнушением, ни играми с детьми, порой веселыми и самозабвенными. Сердце ее, словно дикий зверь, чувствовало приближение бури. И она непременно происходила.

Почему-то мужу необходимо было высказаться в пьяном состоянии, обличить Лялю в жестокости, в ненависти к нему, в том, что она замуж за него не по любви вышла, а по расчету.

Хороший расчет! Хорошая нелюбовь! По расчету поселить Тему в своей квартире. По расчету работать днем и ночью, зарабатывая больше супруга. По расчету родить четверых прекрасных детей, которыми не нарадуешься, до чего хороши, здоровы, красивы и добры.

Но что пьяному докажешь? Что тут поделаешь?

Ляля, как и ее мама, повторяла про себя: «Несчастный человек! Он так страдает! Я должна ему помочь. Он же без меня пропадет».

И все брала с мужа обещания, что он больше не будет, все заставляла поклясться. И главное: все верила и верила клятвам — вот что удивительно.

Ни Ляля, ни дети не догадывались в те времена о том, что страдают болезнью, навязанной им собственным мужем и отцом. Если алкогольная зависимость признана немочью, то и зависимость жизни целой семьи от алкогольных циклов одного из ее членов — это тоже симптом. Признак нездоровья.

И название есть у этого недуга: созависимость.

Недуг этот способен всерьез подточить силы и надежды на будущее тех, кто им страдает. Ведь все члены одной семьи пребывают в едином энергетическом поле. Состояние одного обязательно и непременно влияет на состояние всех.

Это и есть созависимость.

Впрочем, как ни называй, ничего хорошего.

11. Папа и пистолет

И все-таки, как бы там ни было, папу они любили.

Ну, ощущался временами сильный дискомфорт. Ну, кричал, спать мешал… Привыкли кое-как. А любить — любили. И радовались, когда он приходил с работы. Дом сразу оживал.

Пока не настал день Икс.

Вернее, как обычно, вечер.

Этот решающий вечер Рыся запомнила посекундно. И с него, с того вечера, пошел другой отсчет — время ее нелюбви к собственному отцу. Неуважения, отчуждения, презрения.

У других — Птичи, Ора и Дая — она не спрашивала. Молчала об этом. Но про себя знала точно: у нее началось именно тогда.

Случилось вот что.

Как раз в семье после четырехлетнего перерыва ожидалось пополнение. Рыся и Птича ходили во второй класс. Их вместе отдали в школу, хотя по возрасту Птича еще считалась маловатой, но, повторяя все за старшей сестрой, она к пяти годам бегло читала, бойко считала, так что вполне годилась в первоклассницы. И так было гораздо удобнее. Утром сестры отводили братьев в детсад и шли себе в школу. Сидели, правда, за разными партами. Так решила учительница. Выглядели они почти как близняшки, Птича только ростом была чуть пониже. А так — почти одно лицо.

Родители решились на пятого ребенка, хотя в семье имелся полный комплект: два М и две Ж. Вроде, больше некуда.

Но они к тому времени стали ощущать тесноту. Все же, как ни крути, а две комнаты площадью тридцать шесть метров — это маловато для шести человек. Но на очередь для получения бо́льшей квартиры их не поставили. Сказали: по правилам на человека положено пять метров. А у вас целых шесть! Много! Не положено.

Правила в те времена отличались суровостью. Никого не интересовало, что многодетная семья никак не может полноценно жить в двух комнатах.

— О чем вы думали, когда рожали? — спрашивали Лялю, когда она пыталась говорить о человеческих правах в учреждениях, где решали жилищные вопросы.

Ну, все как обычно: в газетах призывали улучшать демографическую ситуацию. На деле — все плевать хотели.

И вот тогда созрело у родителей решение: родить еще одного маленького. Тогда получится, что у них будет по 5 метров площади на человека. Но если точно считать, то выходило-то все равно больше, потому что если 36 разделить на 7, получалось 5,14…

Они наивно не учли, что квадратные сантиметры, да что там сантиметры — миллиметры, тоже придирчиво считались советской властью.

И вот эти сантиметры, само собой разумеется, объявили излишками жилой площади. Так что ничего у них не вышло, кроме замечательного маленького мальчика, родившегося чуть раньше срока, но оравшего не хуже Ора. Только более тонко, пискляво. За что и получил семейное имя Пик. А так-то назвали его Николаем.

В то время, о котором пойдет речь, Пик еще находился у мамы в животе. Хоть в этом ему повезло.

Отец, как водится, выпил. Но странность именно этого происшествия заключалась во внеурочности выпивки. После предыдущей прошло всего два дня. Семья потихоньку отходила и умиротворенно наслаждалась отдыхом. Но тут, как потом выяснилось, вмешался случай.

Артему незадолго до этого домой позвонил институтский приятель, ставший военным врачом. Служил он пока в небольшой медсанчасти, зато в самой Москве, планы лелеял грандиозные, мечтал о ведущем военном госпитале. Договорились встретиться семьями. Обменялись рабочими телефонами. И через пару дней раздался звонок в хирургическое отделение. Приятель заступил на дежурство по части, скучал, звал друга повидаться, не дожидаясь семейных застолий. Просто сесть и пообщаться по-мужски. Воинская часть находилась в двух остановках метро. Почему не съездить? Ну, на час позже домой вернется, справятся без него, ничего. Он и поехал.

Естественно, приятели выпили по чуть-чуть разведенного спирта из богатых запасов медсанчасти. Вид однокурсника, некогда вполне гражданского разгильдяя, поражал воображение: в полном военном обмундировании, с портупеей (как и полагалось на дежурстве по части), он выглядел героем военных времен. Особенно выразительной казалась темно-коричневая кобура на поясе.

Перехватив взгляд Артема, бравый вояка похвастался:

— Смотри-ка, что выдают, когда на вахту заступаешь.

Он расстегнул кобуру и ловко достал пистолет.

Вид настоящего оружия завораживал. От небольшой черной железяки шла огромная злая сила, внушающая страх.

— Слушай, будь другом, — проникновенно попросил выпивший Артем, — дай мне эту штуку на полчаса.

— Да ты что? Не положено, — испугался дежурный офицер.

— Мне только домой съездить, жене показать. Изменяет она мне, — грустно посетовал отец большого дружного семейства.

— Уверен? — строго потребовал ответа друг.

— Бабы. Сам понимаешь. Им верить нельзя. Пусть бы увидела и поняла, что я с ними со всеми сделаю, как этого ее чмыря найду.

— Далеко ехать? — лихо поинтересовался нетрезвый собеседник.

— Минут десять, если машину быстро словлю.

— Вдвоем съездим. Возьмем «уазик» и смотаемся. Ты ей пистольник покажешь, а я за дверью постою. Мне так спокойней. А показать надо. Чтоб знала. Ишь ты — чего удумала…

Дежурный офицер в сопровождении хирурга известной московской больницы не очень твердой поступью направился к уже ожидающей их у ворот части машине.

— На полчаса отлучаюсь. Смотрите мне. Всех пускать, никого не выпускать! — скомандовал капитан медслужбы.

Они отправились.

Доехали — быстрее не бывает. Даже не за десять, а за семь минут.

— Я ж говорил — близко! — весомо отметил Артем.

Он вошел в собственный подъезд, как партизан Великой Отечественной.

У самой двери соратник вручил Артему боевое заряженное оружие.

— Ты там поосторожнее, — предупредил. — Штука стреляет наповал. Просто покажи и все.

— Я покажу! — пообещал глава семьи. — Я им всем сейчас покажу. Они увидят. Да и ты заходи, чего там. Что за дверью-то стоять.

— Ты мой гость. Я тебя уважаю. — Эти слова уже слышали все домашние: и мама с Пиком в животе, и Рыся, и Птича, и Ор, и Дайка. Они выбежали в прихожую, услышав, что папа дверь открывает, не ожидая, что вернется он пьяным. Напротив — по семейным циклам, все должно было быть интересно и весело именно сегодня.

Интересно было. Весело — не очень.

Рыся запомнила все по секундам.

Они до прихода отца веселились. Мама ставила любимые пластинки, которых у нее было множество: привозили друзья со всех концов света, зная ее вкусы. Как раз завели Рысину любимую.: «ABBEY ROAD». Ей нравилось рассматривать конверт, на котором по дорожной зебре шли битлы — один красивее другого. Сначала Джон Леннон весь в белом, потом Ринго Старр, за ним красавец Пол Маккартни в строгом черном костюме, но босиком, потом Джордж Харрисон.

Рыся мечтала об этой улице, о Лондоне, о битлах (одного из них уже не было в живых [4], о чем им только что рассказала мама, — странное совпадение, Рыся потом это отметила).

Мама как раз удивлялась, что вот Джон идет первым — как будто в вечность. Первым и ушел.

Мама всегда говорила с ними, детьми, как с друзьями, как с равными. Уверена была, что они ее понимают. Они и понимали. Слушали, горевали о Джоне. Речь шла о странном завершении его земного пути. Последняя его фотография запечатлела как раз тот момент, когда Леннон дает автограф своему будущему убийце. На фото двое: Джон и его смерть. Джон — худой, мрачный, усталый. Смерть, принявшая облик человека мужского рода, добродушно улыбается вполне симпатичной улыбкой. Позднее убийца скажет, что совершенно не понимает, почему он тогда совершил такое. Взял автограф и ждал возвращения своего кумира, чтобы погасить в том искру жизни.

И правда — зачем?

В тот момент, когда папа отпирал дверь, заиграла «HERE COMES THE SUN». Такая миленькая радостная песенка!

— Про солнышко, — сказала мама и погладила Рысю и Птичу по макушкам.

И тут уж все побежали встречать отца.

Первое, что увидела Рыся, выскочив в прихожую, было дуло пистолета.

— Ляля! Здравствуй! — послышался очень торжественный и зловещий голос папы.

Говорил он размеренно и весомо, как всегда, когда был пьян.

— Здравствуй, Ляля! Я привел к тебе гостей!

И правда: за его спиной маячил какой-то военный.

Все это, впрочем, было совершенно не важно.

Главное было: дуло. Из него пристально и серьезно смотрела смерть.

Все как-то соединилось в одно: Джон Леннон, обложка ABBEY ROAD, улыбающийся убийца справа от своей жертвы на газетной фотографии, чудесная песенка, беззаботно звучащая со стороны комнаты родителей, и все они, завороженно молчащие перед реальной угрозой.

Это — секунда номер один. Или даже доля ее.

Мама опомнилась первой. Она мгновенно распахнула правой рукой дверь кладовки, а левой подтолкнула Птичу, оказавшуюся совсем рядом с ней:

— А ну-ка, быстро все туда!

Казалось, Рыся и шагу не сможет ступить. Ноги ощущались совсем будто ватные, как в страшном сне, когда порываешься бежать, а вязнешь в чем-то липком. Но — секунда, и они все оказались в убежище. Свет там включался изнутри, но почему-то страшно было его включать. Тьма казалось дополнительной защитой.

— Стреляй, — послышался спокойный голос мамы. — Стреляй, не промахнешься.

Тут, наверное, военный гость увидел ее живот, в котором подрастал братец Пик.

— Да ты мудак конченый! — услышали дети в темной кладовке чужой мужской голос.

Последовал звук удара, отец бормотал:

— Пусти, ты ее не знаешь… Да подожди ты, дай я объясню… Она сейчас сама скажет, с кем гуляет…

— Отойди от греха… А то я тебя, мудозвона, сам пристрелю, — говорил с усилием дядька в форме.

Видимо, отнимал у отца оружие, так они догадались.

Потом протянулось несколько секунд полной тишины.

— Пусть он уйдет с вами, — попросила мама.

— Да куда ж я его дену? А впрочем… Пошли, давай.

Послышалась возня с дверью.

— Извините, — произнес гость последнее прощальное слово.

Замки звучно защелкнулись.

Они наконец-то остались одни.

Песня все еще продолжала звучать…

— Тара-рара-пам, тарара-пам, тарара-рара. Тара-рара-пам, тарара-пам, тарара-ра…

Дети тихонько выползли в коридор.

Мама сидела на полу, прислонясь к стене, откинув голову.

Она не плакала. Ей нельзя было. Дети и так напуганы.

Она просто сидела с закрытыми глазами, собираясь с силами.

Вот и все.

Они даже не обсуждали это событие.

А о чем говорить?

Птича слышала поздно вечером, как мама говорила с бабушкой, той, отцовской матерью. Как она просила:

— Заберите, пожалуйста, своего сына. В следующий раз он убьет нас всех. Я уже и не против. Но детей жалко.

Бабка, видимо, уговаривала, убеждала.

— Я в последний раз своим родителям не расскажу. В самый последний раз. Но больше я не смогу молчать. Поймите меня.

Ничего никто не поймет, это Рыся очень четко осознавала. Спасаться надо самим. И все тут. Она именно в тот вечер твердо решила, что никогда не выйдет замуж и никогда не родит ребенка. Это — нельзя. Ей бы этих вырастить. А самой — ни-ни! И думать не смей!

Ей было восемь лет. Она чувствовала себя совершенно старой.

Мама перед сном закрыла дверь на задвижку. Впервые за всю ее жизнь с мужем. Она еле ходила, ее шатало от навалившейся усталости.

У Птичи почему-то поднялась температура. На ровном месте, без кашля и насморка. И ничего не болело, просто горела, 39,6.

— Невроз, — сказала мама.

Она уложила Птичу к себе в кровать, улеглась рядом.

Рыся тревожилась.

— Иди спать, Рысенька, завтра в школу, — попросила мама.

— Ты его потом пустишь? — спросила о главном старшая дочь.

— Не знаю. Не уверена. Если только зашьется. На слово больше не поверю, — слабым голосом рассуждала, как с самой собой, мама Ляля.

— Может, уж и не пускать?

— Посмотрим.

Рыся поняла: пустит, куда денется. Ее право.

— Тогда отдай нам кладовку. Мы там будем жить. Когда он напьется, мы все будем там закрываться. Разбирайся с ним сама. Эти еще маленькие. Им расти надо. Нечего им такое видеть.

Мать лежала в кровати бледная, почти как подушка под ее головой. Птича рядом тяжело дышала, всхлипывая во сне.

Рысе жалко их было неимоверно. И в животе ведь у матери подрастает сейчас еще кто-то живой! Как ей вытянуть всех их! Она впервые растерялась.

— Рысенька, сделаем, как ты скажешь. Все сделаем. Иди спать сейчас.

Она-то ушла. Только всю ночь лежала с открытыми глазами, потому что стоило их закрыть, как отчетливо возникало перед внутренним зрением проклятое железное дуло.

Утром она отвела парней в садик. Потащилась в школу. Одна, без Птичи. Та лежала и горела себе. Сжигала тягостные воспоминания.

Рыся попросила у учительницы не спрашивать ее сегодня, так как плохо себя чувствует из-за болезни сестры. Поскольку учились сестры только на «отлично», просьба ее была уважена полностью. Рыся сидела, как оглушенная, не слушая, что происходит в классе.

Денька, верный друг, понял, что дело серьезно. Даже подсказывать не просил, как обычно.

Из школы они, как повелось, возвращались вместе, всегда втроем, а теперь вот вдвоем. Денька жил в их же доме, только они во втором, а он в десятом подъезде. Удобно. Он и играть к ним приходил, когда отец их многочисленного семейства был не пьяный. Любил Денька играть с их отцом. Про своего не распространялся, хотя он у него имелся. Мальчик из полной семьи, вполне благополучный ребенок — так про него мама какой-то подруге говорила, Рыся слышала.

Двое благополучных детей шли домой, смертельно усталые, хотя еще не прошло и полдня их долгих детских суток.

— У меня отец вчера домой с пестиком пришел. С настоящим, — проговорила вдруг, совершенно неожиданно для самой себя, Рыся, — Хотел нас всех убить. Так сказал.

— Пьяный? — уточнил Денька.

И все им стало понятно. Без лишних слов.

Про их собственные благополучные семьи.

— Твой пьет? — на всякий случай поинтересовалась Рыся.

— Ужасно. Каждый день почти. А твой?

— Не каждый день. Сам знаешь. Но когда пьет, лучше его не видеть.

— Бабушка тоже про нашего говорит, что лучше бы мне не видеть. А то вырасту, стану как он.

— А ты? Станешь? Будешь пить? — оживилась Рыся.

Этот вопрос ее очень беспокоил. Она говорила себе, что не переживет, если Ор и Дайка, став взрослыми, будут вести себя как их папаша. В этом случае все ее старания сейчас лишены смысла.

— А ты? — внимательно глядя на нее, ответил вопросом на вопрос друг.

— Я! Конечно, нет! Чего меня спрашивать! Девочки не пьют! — самоуверенно хмыкнула Рыся. — Ты про себя лучше скажи: ты — будешь?

— Девочки не пьют? — крикнул ожесточенно Денька и наподдал со всей силы ногой пустой пластиковый пакет, валявшийся посреди дороги. — Девочки не пьют…

Рыся с ужасом увидела, как по щекам его поползли слезы. Крупные, одна за другой. А Денька не плакал никогда.

12. Денька

Они сидели в своем дворе у песочницы. И не то чтоб говорили нескончаемо. Нет. Рыська бесконечно устала от бессонной ночи. Денька — от годами сдерживаемых слез, которые накопились и пролились только что сами собой. Он не плакал. Они лились по их собственной воле. Как вода из протекающего крана на кухне.

У Деньки дома все выглядело ужасно. Все само собой разваливалось, плесневело. Потому что в их доме не было ни хозяина, ни хозяйки. А он еще не вошел в силу. Ему еще лет восемь нужно, чтоб молодым сильным парнем стать и взять все в свои руки.

Денис хорошо помнил время, когда родители жили как все. Ну, почти как все. Отец работал инженером на заводе. Мать — на том же заводе бухгалтером.

Все у них тогда было. Семья, сын. Потом батя стал поддавать, все чаще и чаще. Не буянил. Просто напивался и много пропивал. А мать все его уговаривала пить дома, культурно. Чтоб друзья не обирали как липку. Он все понимал, соглашался, но… Не получалось у него, чтоб дома. Ему хотелось с друзьями, в компании расслабляться. Ну, правда! Ну не одному же пить! Это уж конец света полный. На фига такая жизнь, как говорится.

И тогда мать решила действовать по-умному. Как настоящая жена-подруга. Она сказала:

— Тебе нужен друг, чтоб выпивать? Да? Вот: я твой друг! Давай пить вместе.

Она была уверена, что будет выпивать одну рюмочку за компанию с мужем, а потом сидеть с ним, вести долгие задушевные разговоры за бутылочкой. Потом он устанет и ляжет спать. И она вместе с ним. Цена вопроса — 3 рубля за вечер. Ну, если пить даже каждый день, все равно получается 90 рублей в месяц. Половина от мужниной зарплаты будет оставаться железно. Точный расчет. Прямая выгода.

Муж удивленно согласился. И правда: никаких проблем. Все под контролем. Сынишка ходил в заводской детсад-пятидневку. Удобно! В понедельник отвозишь пацана, а забираешь в пятницу вечером. Он там обучен, накормлен-напоен, присмотрен. Даже английским там с ними занимаются, на пианино учат. Что еще надо?

А они с матерью культурно и полюбовно отдыхают себе вечерами. Пьют и закусывают. И наговориться не могут. Хорошо!

Даже умудрялись по выходным почти не пить, чтобы парнишку сводить в зоопарк или в планетарий. Наряжались и шли — не хуже других, а во многом и лучше. Дружная семья, без скандалов, вранья, утаивания заначек.

Все путем.

Идиллия длилась около года.

Потом качество посиделок не ухудшилось. Нет! Ни в коем случае. Изменились потребности в количестве. Одной бутылки на вечер стало почему-то катастрофически не хватать.

Что такое? Недоливали, что ли, на винзаводе? Или что?

Они уж выцеживали бутылку до последней капли — ну, не хва-та-ло!

Дело в том, что жена, начав пить вместе с мужем, хорошо втянулась. И пила не рюмочку за вечер, как первоначально задумывалось, а вполне на мужском уровне.

Не хотела отставать. И совершенно не осознавала, что у нее начались проблемы, причем очень серьезные.

Она теперь нуждалась в алкоголе. Торопила мужа домой, жадно тянулась к стопочке. По утрам испытывала жуткое похмелье.

Все это ребенок особо не замечал, находясь на своей пятидневке. Тем более что часто на выходные его забирали деды-бабки то с той, то с другой стороны.

Хорошее было время! Счастливое! Он всех любил и уверен был в правильности их жизни.

Потом началась школа. Тут уж никуда не деться: пришлось мальчика отдавать в ту, что рядом с домом. Такое у них везение крупное: школа считалась одной из лучших в столице, с двумя иностранными языками. Ездить никуда не надо. Иди себе пешком, даже дорогу не переходи. Соседний дом — вот тебе и школа.

В пятидневке привили хорошее: вещи ребенок складывал перед сном аккуратно, портфель в школу собирал с вечера, вставал, умывался, чистил зубы, делал зарядку, одевался во все чистое: рубашка, трусики, носочки, брючки.

Поди еще такого поищи — чудо, а не ребенок. Единственно, что сам не мог (пока), — завтрак приготовить. Этому их в детском саду не учили. Промашка такая. А родители никогда не завтракали. Им еле сил хватало встать, кое-как собраться и на работу.

С завтраком Денька приспособился сам, когда понял, как дела дома обстоят. Покупал загодя пакет молока или кефира, булку — вот и завтрак. Обедал в школе. Вечером тоже молоко с булкой.

Все бы ничего. Но вечерами дома оставаться он не хотел. Уж слишком родители теряли человеческий облик. Страшно смотреть. В редкие минуты их трезвости сын уговаривал маму не пить. Она все понимала, обещала, но поделать с собой ничего не могла. Отцу тоже не нравилась пьющая жена. Он так и говорил каждый вечер, подливая ей водочки:

— Пьющая мать — горе семьи!

И смеялся заливисто.

Ребенок понял: надо принимать меры.

Во время одной вечерней родительской пьянки он позвонил бабкам-дедкам. Те примчались, ужаснулись, пристыдили своих взрослых, мало что понимающих детей, прибрались в доме и свалили спать в свои гнезда. Не поняли ничего! Тогда Денька стал звонить каждый вечер. И каждый вечер приезжал кто-то из старших, негодовал, стыдил, кормил внучка ужином… Но поделать уже ровным счетом ничего было нельзя.

Родители пили!

Наконец повезло. Небо сжалилось над первоклассником.

Отца хватил инфаркт. В тридцать семь лет! Но дело не в этом. Везуха заключалась еще и в том, что прихватило его на рабочем месте, во время трезвости. Потому к состоянию его отнеслись с должным вниманием и сочувствием.

Схватился он за сердце, скрючился. Коллеги, естественно, мгновенно вызвали врача из их, заводского, профилактория, та все сообразила, вызвонила «Скорую». Примчались мгновенно. Госпитализировали.

Вы´ходили. Вернули с того света, так объяснили ситуацию. Мать, которая, естественно, присутствовала и при начале сердечного приступа (ей, в бухгалтерию, позвонили сразу после вызова доктора), и в машине «Cкорой помощи», и в больнице, наконец-то все поняла и про себя, и про мужа. Поняла, что дошли они до точки. И если не прекратить пить, ребенок их останется сиротой.

Пить отцу запретили. Строго-настрого. И пить, и курить. И чудо: он перестал. Напугался, видно, по-настоящему. Ему надо было потихоньку приходить в себя, жить здоровой жизнью, поправляться, выходить на работу. Так он и пытался жить теперь.

Только мать привыкла к выпивке окончательно, насовсем. Она бросить не могла. Рыдала, каялась, но уже не могла никак.

Отец велел ей лечиться. Иначе он уйдет. У него словно глаза на всю их жизнь раскрылись. Он теперь видел весь ужас их существования: пили, как свиньи, при малом сынишке… И во всем прозревший муж винил собственную жену: она, она устраивала эти ежедневные посиделки. Она!

Всего не расскажешь. Да и зачем?

На сегодняшний день ситуация обстояла так. Первые в жизни школьные летние каникулы, перед вторым классом, Денька все три смены находился в заводском пионерлагере. Хорошо провел лето, в кругу бывших своих детскосадских друзей, где его уважали за многочисленные таланты, а также за силу и справедливость.

Отец приезжал к нему в родительские дни, привозил книжки, гостинцы. Трезвый. Мать не была ни разу. Лечилась.

Отец окреп, похудел, поседел. На сердце не жаловался. Мать вроде все осознала, старалась-лечилась.

Денька успокоился. Счастливое лето медленно катилось к концу. Он уже заскучал по школе. Гербарий собрал. Даже не один, целых три. Себе и Рысе с Птичей. Он любил с ними дружить. Домой к ним приходить, играть с парнями-братьями, которые его слушались как старшего. Им гербарии пока не требовались, в детском саду не спрашивают. А в школе — в самый раз.

И действительно: все дома шло по-новому. Мать похорошела, помолодела.

Зажили, как полагается людям. Отец совсем поправился, ему разрешили на работу выйти.

Две четверти Денька доверчиво наслаждался невиданным покоем. Утром на завтрак мать варила ему кашу. И еще давала бутерброд с докторской колбасой. Знала, что сын больше всего уважает докторскую, шла сама заранее, покупала, резала внушительные бутерброды. Он это ценил! Ему ж расти надо, мужиком становиться. Еда нужна, чтоб настоящую силу давала. На булке с молоком далеко не уедешь, хотя и это не худший вариант.

И вообще — ему хотелось материнской заботы. А то все один да один. Даже весь первый класс сам себе рубашку гладил к школе. А тут мама — и стирала, и гладила. Как настоящая полноценная любящая мать.

Дениска крепко помнил, что такое плохо, поэтому ценил заботу и радовался каждый день, не забывал.

А на Новый год взяли да сорвались. Оба. И отец, которому ни капли нельзя, иначе смерть, и мать, о которой вообще что говорить.

И все пошло по-прежнему.

И вот уже весна.

И конца этому нет.

А теперь Денька понимает, что и не будет.

Так что он-то знает: женщины пьют. Еще куда страшнее мужиков. Гораздо. И за то, что у них, у Рыськи с ребятами, мать не пьет, надо каждую минуту судьбу благодарить. Это и есть их главное счастье.

— Поняла? — спросил Дениска Рысю.

Она даже представить себе не могла, как это, когда мама пьяная. Девочку аж передернуло. Она взяла Деньку за шершавую руку в цыпках, как братика, чтоб не так страшно было.

— Давай пообещаем на всю жизнь, что никогда не будем пить. Даже пробовать не станем, — предложила младшеклассница школы с углубленным изучением двух иностранных языков.

— Давай, — согласился ее друг. — И всем твоим велим, чтоб не пили.

— Да они сами не хотят. Они же видят, как это страшно бывает.

— Сейчас не хотят, потом захотят. Пример с отца вашего возьмут и захотят, — резонно заметил Денька. — Пусть каждый день помнят, что пить никогда нельзя.

Они пообещали это тогда, в песочнице! Поклялись самой страшной и верной клятвой: не пить всю оставшуюся жизнь. И еще: что они теперь брат и сестра. И он, Денька, брат всем остальным ее братьям и сестре.

— Ты приходи к нам жить, — предложила Рыся. — У нас на завтрак всегда каша и омлет. И еще какао. Мама готовит. А вечером иногда отец… Готовил… Если не пьяный. Но сейчас не знаю. Я не хочу, чтоб он вернулся. Мне его жалко. И я его люблю. Только мне не хочется с ним жить. Никогда не знаешь, чего от него ждать, устала я.

Так они побратались. Стали назваными братом и сестрой. Как в старых сказках.

13. Убежище

Они пошли тогда домой вместе. Так часто случалось и раньше, когда Рыся точно знала, что отец не подведет и вернется домой трезвый.

Птича все спала, правда, температуру сбили. Мама тоже отоспалась, хотя под глазами ее проступали темные полукружья. Но в целом от нее шел покой и умиротворение.

— Мам, я Деньке все рассказала. Про папашу. У него тоже проблемы. Пусть он у нас ночует, а?

— Пусть, — согласилась мама, которая зауважала Дениса с первого взгляда, еще на школьной линейке первого сентября, когда привела своих девочек в новую жизнь, учиться.

Денька вел себя тогда как настоящий джентльмен: пропустил барышень вперед и портфели у обеих взял, чтоб лучше смотрелись со своими огромными букетами и в белых оборчатых фартучках.

Ляля тогда глядела и любовалась: вот это истинный кавалер. А Денька с Рысей еще и за одной партой оказались. Повезло несказанно.

— Пусть, конечно, ночует. Только надо у родителей разрешение спросить.

— Им все равно, — сказал Денька и втянул в себя воздух.

Рыся понимала, что он сдерживает бег слез. Не хочет перед их мамой выглядеть слабаком и нюней.

Мама все поняла. Не стала развивать тему родительского равнодушия, ахать и осуждать.

— Ну, я просто позвоню, предупрежу, оставлю наш номер телефона. Я так обязана сделать, Денис, понимаешь? Таковы правила.

Правила Денька любил. Ценил и уважал. По правилам легко жить. Силы зря не тратятся.

— Хорошо. Спасибо, — согласился он. — Я не насовсем. Но иногда хоть. Передохнуть.

— Мы тебе всегда рады, — заверила мама.

Она любила гостей, у ее родителей был всегда хлебосольный дом, в котором хватало угощений для зашедших на огонек друзей.

Мама тут же позвонила родителям Дениса и сообщила, где их ребенок. Те еще только с работы вернулись и все соображали. Записали телефон. Сказали «спасибо». Пригласили тоже заходить на огонек.

Проснулась Птича. Они вместе сделали уроки. Потом Рыся села на свой диванчик почитать и уснула. Уже до самого утра.

Отец неделю не заявлялся. Правда, звонил все время. Чуть ли не каждый час. Иногда говорил с детьми, иногда с Лялей. У всех просил прощения. Каялся.

Ляля ему уже не верила. Что-то в ней надломилось. Она понимала, что пить он не бросит, что будет пользоваться ее добротой и отходчивостью, пока она не уйдет на тот свет.

Тот свет, кстати, все чаще казался ей отличным вариантом. Она невероятно уставала во время этой беременности. Думая о родах, не представляла себе, откуда возьмутся у нее силы, чтобы помочь младенцу появиться на свет.

Муж все звонил и звонил.

Тогда Ляля поставила условие: он должен сделать что-то, чтобы семья поверила, что обещание бросить пить — не очередной пустой треп.

— Хочешь, я зашьюсь? — решительно предложил Артем.

Он и раньше, бывало, в определенном покаянном настрое предлагал вшить ампулу, или, как ее называли, торпеду. Действие ее заключалось в том, что, если человек со вшитой торпедой выпивал, он мог сразу отдать концы. Тут или надо было перед выпивкой извлечь торпеду, или уж совсем не пить. Ну, или, конечно, пить и подыхать, как собака.

Ляля всегда отказывалась от такого страшного, на ее взгляд, варианта: уж очень опасным для жизни он ей представлялся. Вдруг муж забудет, выпьет… Тогда она будет себя винить в его гибели. Нет, лучше не надо.

Но на этот раз она согласилась. Мало того — уверенно потребовала. Да! Это и был тот самый, решительный и окончательный ход, после которого его можно будет простить.

Они так и договорились.

На следующий же день отец пришел, гордо показывая швы на бедре: вот, мол, обещал и поспешил исполнить.

Мама сдалась.

Рыся почему-то нет. Она столько раз была свидетелем нарушения отцовских клятв, что эти швы на отцовском боку ее совсем не убедили.

Она подумала-подумала и снова попросила мать оборудовать им кладовку для жизни.

В принципе, в семье давно шли разговоры о том, как бы приспособить кладовку под, например, родительскую спальню.

А что? Чем плохо? Помещение 2 на 3 метра — шесть квадратов. Потолок, как и везде, высокий, все завидуют. Три шестьдесят! Так вот. Метража вполне хватит, чтобы поставить супружескую кровать и две тумбочки для книг по бокам. Красивые светильники, вешалочки в уголке, зеркало… Вполне обитабельная комната.

Без окна — это минус.

Но в минуты добрых семейных мечтаний отец предлагал сделать под потолком кладовки окошко. Оно выходило бы в гостиную и никому не мешало — наоборот, выглядело бы как подсветка, если гости собирались, и создавалась интимная обстановка. Зато появилась бы возможность проветривать кладовку, открыв одновременно окно гостиной на улицу и «окно спальни». А дверь можно обустроить раздвижную, как в купе поезда. Место сразу сэкономится. Логично? Конечно. Тогда у детей была бы детская, у родителей спальня и плюс общая комната: игровая, гостиная, парадная столовая, когда все собираются вместе с друзьями и родными…

Однако жила семья от потрясения к потрясению. Никак руки не доходили, да и денег особо не было свободных, чтобы демонтировать кладовочные стеллажи, установить новую замысловатую раздвижную дверь, а уж тем более прорубать в стене кладовки окно.

Решили, что имеет смысл подождать появления новенького члена семьи. Когда он родится, семью, конечно, поставят на очередь, они дождутся и переедут в другую квартиру.

Пока можно перекантоваться и так.

Но Рыся, обдумывая возвращение отца, почему-то именно после эпизода с пистолетом неотступно мечтала о кладовке. О ее спасительной темноте, о ее полках, на которые можно забраться и спрятаться. Кладовка казалась девочке вполне надежным убежищем.

Вот она и попросила маму отдать им это зазря пропадающее помещение. Они просто будут уходить туда и заниматься своими делами, когда отец надумает в очередной раз бушевать.

— Так он же теперь не может, — удивилась мама. — Он же, если выпьет, погибнет.

— Это ваши с ним дела, — уклончиво ответила Рыся. — А мое дело — спокойно вечерами уроки делать.

Мать недолго подумала и согласилась.

На следующий же день после разговора с дочерью Ляля вызвала сантехника Холина. Был у них такой спасатель. Мастер на все руки. Достаточно позвонить в жэковскую диспетчерскую и сказать, что в ванной течет кран. Через какое-то время заявлялся красноносый добродушный работяга. Менял прокладку в смесителе (кран все равно тек практически всегда), а потом спрашивал у хозяйки, чего еще надо сделать по дому. Он умел все. Быстро чинил, приводил в порядок, денег брал за труды совсем немного.

На этот раз мама попросила его врезать в дверь кладовки замок, чтоб он мог снаружи закрываться на ключ и изнутри защелкивался бы на задвижечку.

Не задавая лишних вопросов, Холин отлучился на пятнадцать минут и вернулся именно с таким замком, о котором просила Ляля. Он надежно укрепил дверь, умело врезал замок. Потом вынес из кладовки все-все. Правда, там ничего особенного и не хранилось — лыжные ботинки, старые игрушки, зимние вещи летом, да на верхних полках лежали свернутые матрасы для гостей. Это еще от Лялиных родителей осталось, теперь-то у них какие гости — места для гостей совсем не оставалось.

В результате действий мастера в кладовке остались прочные голые стеллажи, напоминавшие нары. Или ярусы в казарме. Три яруса. Углом. Опоры из толстенного бруса. Надежно строили во времена младенчества Лялиных родителей!

Потом мастер-спаситель снял с верхотуры матрасы, расстелил их на полках, мама принесла красивые летние полотняные покрывала, разбросала подушки, которые весной увозили на дачу для тамошних диванов, а на зиму забирали в город от воров. Еще поставили торшер и складной столик: его обычно раскладывали, когда приходили гости, чтобы тарелки, приборы, салфетки и мелкие закуски оказывались под рукой. Теперь это сделался рабочий стол.

Все четверо детей прекрасно разместились на нижних полках: мальчишки рядышком, а Рыся и Птича валетом. Второй этаж, тоже красиво застеленный, со множеством подушек, определили как место для чтения и игр, пока другие внизу занимаются уроками или спят. Кроме того, на втором этаже с удобством мог расположиться Денька. Оставался еще и третий ярус, совершенно свободный, они еще не придумали, для чего.

Потренировались запираться изнутри — проще простого. Мама отпирала их снаружи ключиком. Легко. Без ключа проникнуть в кладовку теперь не мог никто.

Ну что ж. Убежище так убежище. Мама даже повеселела. Мало ли что случится с ее мужем, мало ли что ему взбредет в голову. Вдруг он решит вынуть эту свою торпеду. Напьется опять. По крайней мере, дети окажутся в безопасности.

Кладовка обжилась мгновенно, за считаные минуты. Натащили туда любимые книги, игры. И тут же возник там особый мир, надежный, добрый и безопасный. Так чувствовали все, кому случалось переступить порог их Убежища. Но таковых было совсем мало. Тайна на то и тайна, чтоб о ней почти никто не знал.

Отец между тем держался молодцом. Не давал поводов для волнений и страхов. Приходил домой вовремя, помогал маме с мальчишками (сестры его стали инстинктивно сторониться, ничего не могли с собой поделать, но он, похоже, этого не замечал).

Однажды за ужином Артем рассказал, что делал сегодня операцию одному видному священнику. Операция несложная, все прошло удачно. Отец говорил, как волновался, чувствуя ответственность. Хотя ведь и за всех больных чувствуешь, но в этом больном ощущалось что-то совсем особенное: сила, покой, доброта.

— Я вот подумал: не покреститься ли нам всем? — произнес задумчиво отец, с интересом ожидая, как отреагирует его семейство на неожиданное предложение.

Странно: до этого в семье никогда не говорили о вере. Родители Артема и Ляли не были крещены, воспитывались в духе безоговорочного атеизма. Но что-то менялось, что-то поворачивалось в умах и душах…

Советский Союз казался незыблемым, неприступным, нерушимым.

Но внутренняя работа каждой души идет своими тропами, подчиняясь особому знанию и велению.

Казалось, в тот вечер никто не придал особого значения словам Артема. Мама сказала, что хорошо бы как-то встретиться со священником. Поговорить. У нее накопилось много вопросов. Она, оказывается, часто думала о том, чтобы привести детей под защиту высших сил.

Артем имел счастливую возможность каждый день беседовать со своим поправляющимся пациентом. Выписывая его, попросил о встрече в храме.

— Конечно, приходите, — ласково ответил батюшка.

— Мы бы всей семьей хотели… Жена очень просит. И детям полезно. Только мы некрещеные все.

— Деток надо покрестить. Обязательно. А вы, взрослые, уж как решите, обдумайте сами.

В ближайшую субботу вечером отправились в храм. Храм, один из немногих действующих в те времена, был почти пуст: служба закончилась.

Батюшка подозвал к себе Лялю, стал участливо расспрашивать о ее жизни, о том, кто помогает ей с детьми. Она, ставшая за годы жизни с мужем скрытной и осторожной, вдруг расплакалась, раскрыла их семейную тайну, поведала о недоверии к мужу, несмотря на то что сейчас все хорошо, что он «зашился»… Но нет больше любви. Ушла. И уважения нет.

— Страдалица, — сказал батюшка и положил свою большую ладонь на Лялину непокрытую голову.

Она почувствовала себя защищенной. Тяжкий груз будто упал с ее сердца.

Они договорились креститься всей семьей сразу после того, как родится у них маленький. Появление его ожидалось через полтора месяца.

Но через две недели случилось то, что случалось всегда, как бы они ни надеялись на лучшее: отец заявился пьяный и принялся бушевать со страшной силой. Ляля уже не обращала внимания на его нападки: она больше всего боялась, что он сейчас умрет. По всем ее представлениям о вшитых противоалкогольных ампулах, у мужа мог с минуты на минуту случиться сердечный приступ с летальным исходом. Вообще-то похоже не было, что у потерявшего человеческий облик отца шалит сердечко. Он как раз выкладывался по полной, обличая в миллионный раз жену и всех остальных домочадцев в неслыханной жестокости, вероломстве и неуважении к нему.

Ляля не знала, что предпринять. Дети засели в своем убежище. И это — единственное — успокаивало.

Отец их мог в любой момент скончаться. Страшная мысль о трагическом исходе заставляла несчастную беременную женщину трястись всем телом.

Она все-таки решилась и позвонила своей маме. Дело-то казалось нешуточным. Та тут же примчалась. Вызвала Лялину свекровь, чтоб та занялась здоровьем своего сына.

У Ляли тем временем от пережитого ужаса и терзаний начались родовые схватки. Едва-едва успела «Скорая помощь» довезти ее до родильного дома. На свет появился мальчик с не очень серьезным, но вполне совместимым с жизнью весом в 2 килограмма 300 граммов, 48 сантиметров в длину.

Отец ребенка в это время приходил в себя под строгим надзором своей матери. Очухавшись, побежал в роддом. С прекрасным букетом, естественно.

Букет Ляля отказалась принять. Так и сказала нянечке:

— Верните ему, мне не надо.

До выписки из роддома никаких контактов с мужем поддерживать ей не хотелось.

Она все повторяла про себя навязчивую фразу: «Дошли до точки невозврата. Дошли до точки невозврата».

До точки, очевидно, дошли. Но там пока и остановились. Ибо, вернувшись домой, Ляля не удержалась и поговорила с супругом. Она потребовала от него (в который раз? Боже! в который раз?) правды и только правды.

Зачем? Какой правды? От кого? От привыкшего врать безнаказанно долгие годы!..

Но откуда знает заблудившийся напрочь в темной чаще человек, чего ему ждать и с какой стороны покажется свет?

Он просто хочет увидеть хоть что-то, хоть какой-то проблеск… В нем и находит надежду.

Так и Ляля. Все она силилась понять, есть ли предел лжи в их отношениях. И соврал ли ей муж с этой ампулой или просто она на него не подействовала?

Какая, собственно, разница? Важен же результат, в конце концов!

Но не забудем о диагнозе: все члены семьи, созданной когда-то Артемом, страдали созависимостью, и многое виделось им в весьма искаженном свете.

В итоге Ляля все-таки своего добилась и узнала правду.

Не было никакой торпеды. Дав слово жене «зашиться», Артем у себя в отделении исполнил его практически буквально. Его коллега наложил ему швы. Без всякой торпеды. А зачем она? Зашился, как обещал. И все дела.

Да гнать бы его уже в три шеи после такого вранья!

Но о какой силе воли, о каком принятии решения может идти речь?

Ляля только что родила. Пятеро детей мал мала меньше. От восьми до нуля.

И — что? Одиночество?

Ляля, ослабшая, как никогда прежде, за время последней беременности, понимала, что одна не потянет. Не вытянет она всех пятерых, и все тут.

Кстати, тут она ошибалась. Ведь четверка старших давно уже находилась на самообеспечении: сестры заботились о братьях, все у них было под жестким строжайшим контролем. Мать не знала, что каждый вечер Рыся и Денька требуют от младших повторения главного обещания всей жизни: «Что я сделаю, если мне предложат выпить алкогольный напиток?

— Откажусь!

А если станут смеяться и говорить, что я слабак?

— Откажусь! И отвечу, что посмотрю на них, когда они выпьют. Там и решим, кто из нас слабак.

Ответ на любое предложение алкоголя, в любой праздник — отказ!»

Младшие обещали с готовностью. Еще бы! Пример стоял у всех перед глазами.

Но самой матери казалось, что контролирует все она. И это изнуряло ее вконец.

Они с Артемом снова воссоединились. Только на этот раз Ляля простить своего мужа уже не смогла. Перестала уважать.

Нуждалась в нем — да. Как в подпорке нуждаются. И только.

Едва младенец Пик чуть обжился дома, через месяц после рождения, Ляля решила, что откладывать крещение некуда. Она тянулась к храму, как к родине в разлуке тянутся — неодолимо. Там, в храме, она чувствовала силу и уверенность, оставлявшие ее в повседневной жизни.

Денька попросился креститься с ними. Родители его не возражали. Хуже не станет, пусть. Даже сказали, что сами мечтают. Однако для начала отправили креститься сына.

Рыся на всю жизнь запомнила, как батюшка ласково сказал ей после таинства:

— Живи по вере Христовой. Помогай мамочке. Ты ее опора.

— Я всегда помогаю, — радостно и с чистым сердцем откликнулась девочка.

— Вот и хорошо. Вот и радость у нас сегодня: сколько Христовых воинов прибыло. А то что ж! Такие хорошие деточки — и некрещеные!

Слова батюшки «воины Христовы» поразили воображение мальчишек, в первую очередь Дениса. Он словно что-то понял про себя самое главное, для чего на свет появился. Он — защитник и опора слабых. Он не из тех, кто сдается и отступает.

Есть такие особенные слова в жизни каждого. Их много не должно быть. Они впечатываются в самое сердце. И с этой печатью человек живет. Хорошо, когда слова эти действительно светлые. У некоторых бывает иначе.

Вскоре после крещения Рыся читала в кладовке книжку рассказов Андрея Платонова, подаренную мамой. Они теперь вечерами, независимо от состояния отца, удобно устраивались в своем убежище — читали вслух, играли.

Платонова Рыся уже знала по рассказу «Корова», который заставлял ее плакать, чувствуя безвыходную боль, о всем живом.

Она начала:

«Семилетний ребенок весь долгий летний день своей жизни был занят работой: он заботился о двух братьях, еще более маленьких, чем он. Самую же меньшую сестру пока еще нянчила сама мать, и старший семилетний сын до некоторого времени как бы отдыхал от нее. Но он знал, что скоро и сестра будет отдана в его хозяйство, потому что у матери опять подымался живот, хотя она и говорила сыну, что это от еды…» [5]

Сердце защемило тоской. Маленькие слушатели затаились. Все чувствовали, что рассказ — о них. Мальчик Семен — это была она, Рыся, со всеми ее трудами и претерпеваниями.

Рассказ шел о жизни, о горе, о силе маленького ребенка. И старое время, обозначенное автором в заглавии, — просто отвлекающий маневр. Рождение и смерть — это всегда. Пока живое на земле существует.

Страх за мать преследовал потом Рысю долгие годы. Внутренне она становилась сильной, непробиваемой, именно благодаря этому страху, этому желанию помочь, поддержать, уберечь.

Маленький восьмилетний ребенок Рыся…

Маленький?

Ребенок?

Нет, это не о ней.

14. Сказки

Как раз когда Рысе и Деньке шел девятый год, в их жизни появилась сказка. Она возникла практически из ничего, вернее из обыденной жизненной неурядицы.

Дело в том, что с некоторых пор к Деньке стали лезть два старших парня, взрослых, из четвертого уже класса. Они сначала отняли у него небольшой, размером с теннисный, мячик, подаренный в добрую минуту отцом. Мячик предназначался, чтобы мять его пальцами. Все время. Это такая тренировка. И если долго мять, должны были вырасти очень крепкие кулаки. Денька старался, мял. Кулаки росли медленно, но терпения ему хватило бы на годы. Беда мячика заключалась в его яркости. Вот он и приглянулся разбойникам. Подскочили вдвоем, выхватили, убежали.

Денька жаловаться не стал. Пообещал себе вырасти и тогда уж… Они крупно пожалеют о том мячике.

Однако эта безнаказанность была истолкована врагами с точностью до наоборот. Они решили, что нашли подходящую жертву, которую можно обирать теперь регулярно, по мере возникновения надобности.

Вот они вскорости и налетели, отняли заветные двадцать копеек, на которые можно было в школьной столовке купить две «калорийные» булки с чаем. И мало того: велели теперь ежедневно платить им дань за то, что они его будто бы охраняют от других, еще более серьезных парней.

Заметьте: времена шли советские, а зачатки нового уже появились. Вот откуда проросли потом крышеватели, рэкетиры и прочие силовики.

Два случая — это уже система. Стало ясно: кровососы не отлепятся по своей воле. Надо думать и что-то предпринимать.

Утром по дороге в школу Дениска приостановился у строящегося во дворе гаража. Он попросил Рысю переложить его сменную обувь к себе в мешок. А в свой мешок для сменки положил тяжелый гладкий высококачественный красный Кирпич. Получилось оружие убойной силы. Без малейшего преувеличения.

Помните историю про Давида и Голиафа?

Как младший из восьми братьев, мальчик-пастушок по имени Давид, победил великана Голиафа, у которого, если по-современному считать, рост равнялся двум метрам восьмидесяти девяти сантиметрам! То есть с первого взгляда становилось ясно, кто кого одолеет в битве один на один. Этот уникум Голиаф еще и одет был во всякие доспехи: кольчугу наколенники, медный шлем. Прикрывался он на случай чего медным же щитом. А копье его внушало ужас.

И вот этот человек-гора Голиаф предложил: «Выберите у себя человека, и пусть сойдет ко мне; если он сможет сразиться со мною и убьет меня, то мы будем вашими рабами; если же я одолею и убью его, то вы будете нашими рабами и будете служить нам» [6].

То есть испокон веков борьба. И все за одно и то же: или ты побеждаешь и свободен, или быть тебе рабом.

Но чтоб побеждать, надо иметь силу. И дело не в обычной физической силе. Уж ее-то у Голиафа было с избытком. Речь идет о силе духа. О готовности к сражению. А такая сила дается верой, кстати говоря. Иначе откуда бы у Давида возникла решимость сражаться? Ведь войско, где служили его старшие братья, сорок дней готовилось к битве с Голиафом и никак не решалось выдвинуть кандидата для единоборства.

Давид, кстати, и в стане оказался случайно: принес братьям поесть, что отец для них собрал. А также хотел справиться об их самочувствии и планах.

И вот, находясь среди братьев, он услышал, как из стана противника доносятся до них громогласные оскорбления, произносимые Голиафом, который насмехался и всячески унижал войско, где были Давидовы братья.

Вот тогда и решил Давид сразиться с силачом. А был пастушок еще совсем ребенком, только-только в подростковый возраст вступил. И, объясняя свои намерения, юноша рассказал, как не раз, охраняя порученное ему стадо, вступал он в схватку со львом и медведем. И побеждал!

«Господь, который избавлял меня от льва и медведя, избавит меня и от руки этого филистимлянина».

Он взял посох, пращу. Пошел к ручью и выбрал из него пять гладких камней, положил их в пастушескую сумку, что была с ним.

Так он и пошел на Голиафа: с сумкой и пращой.

Великан смеялся, всячески оскорбляя дерзкого мальчишку.

Но Давид положился на Бога.

Он решительно побежал навстречу Голиафу, достал из сумки камень, бросил его из пращи и поразил своего огромного противника.

И если сопоставить силу, рост и воинское искусство Голиафа с фигуркой юного пастуха, то сразу понимаешь, что дело совсем не в силе. И даже не в хитрости. Какая уж там особая хитрость: метнуть камень из пращи!

Дело в совсем другой силе. В той, которую дает вера. В силе духа.

Вот и Денька, решившись на сражение, не свои двадцать копеек отстаивал, хотя, естественно, и их тоже, попутно. Он отстаивал свою свободу. И только так! А этот выбор и есть главное для человека: жить под кем-то или независимо от унижений и диктата того, кто из тебя угрозами и посулами вылепил раба. Он, конечно, так не формулировал. Просто не хотел подчиняться, только и всего.

Рыся расспросила его о планах, связанных с Кирпичом в сумке для сменки.

— Учти, Кирпичом можно убить. Запросто. Он тяжелый. Размахнешься со всей силы и убьешь случайно. Ты этого хочешь?

Нет, этого Денька не хотел. Ему надо было, чтобы эти двое от него отвязались. Раз и навсегда. Он собирался дать им почувствовать собственную силу и решимость оставаться свободным. У него в голове проносились смутные предположения о том, как осуществить свою задумку.

— Посмотрим, как дело пойдет, — солидно ответил он названой сестре.

Одно он знал точно: нет у него права струсить. Фамилия у него такая — геройская. Давыдов. И имя потому и выбрали, чтоб стал он полным тезкой знаменитого героя войны 1812 года. Денис Давыдов! Дед ему все время говорил, что с таким именем и фамилией бояться ничего нельзя, иначе память героя опозоришь.

Мысль о герое придавала храбрости.

После уроков все получилось как бы само собой.

Денис и Рыся вдвоем вышли из школы. Птича тогда в очередной раз болела дома.

Тут же подскочили враги:

— Давай деньги, как обещал.

Денька откинул портфель в сторону, чтоб не мешал, оставшись с жалкой на вид полотняной сумкой в руках. Он сделал шаг назад, освобождая себе пространство для маневра, и крикнул:

— А ну, поберегись!

После этого он принялся вращаться вокруг своей оси, набирая скорость и силу, благодаря своему помощнику-Кирпичу.

Грабители поначалу ничего не сообразили и пытались сунуться поближе.

— Не подходи! — крикнул похожий на юлу Денька.

— Отойдите! У него там Кирпич! Волшебный! — завопила Рыся, боясь, как бы эти идиоты не попали под удар. — Заговоренный Кирпич! У него дедушка на войне был! Он слово специальное знает!!! Он его Деньке сказал!

И тут один из нападавших получил весомое доказательство могущества, содержащееся в невинном на вид мешке. Денька задел его, к счастью, несильно, поэтому тот просто упал, схватившись за плечо. Второй же вымогатель пустился в бега, только пятки засверкали.

— Ты как? — подскочила Рыся к поверженному врагу.

Денька прекратил вращение и стоял с диким решительным видом, слегка покачиваясь, видно, голова у него кружилась.

— Нормально, — печально отвечал четвероклассник, поднимаясь и отряхиваясь. — По руке вот сильно заехало.

— Друг у тебя больно смелый, как драпанул-то! — веско заметил Денька, кивнув в сторону бегства некогда отважного разбойника. — Я б с таким не стал дружить. Предатель.

— Это точно, — согласился неприятель, сплюнув. — Слабаком оказался. А ты правда слово знаешь?

— Сам же видел. Знаю. Со словом ничего не страшно, — подтвердил Денька.

— А мне скажешь?

— Нет. Его только от деда к внуку можно передавать. Для других в нем силы не будет. Я теперь только своему внуку скажу.

— Ладно. Ты… Давай знакомиться, что ли. Я — Серый, — представился бывший враг.

— Денис Давыдов, — весомо произнес победитель, пожимая Серому руку.

Мир был заключен.

Кирпич на самом деле оказался волшебным. Он-то и стал героем их собственных сказок, которых младшие обитатели убежища требовали от них каждый вечер:

— Что сегодня сделал Кирпич?

— А вы выучили, что вам велено? (Рыся заставляла младших учиться читать, считать и говорить по-английски, чтобы к школе они знали все лучше всех.)

— Выучили! Проверь!

И потом, когда все было проверено, исправлено, убрано, начиналась сказка.

История первая

КАК ДАВЫДОВ И МУХИНА КИРПИЧ НАШЛИ

Однажды утром Давыдов и Мухина шли в школу. Им не очень туда хотелось, потому что к Давыдову лезли старшие ребята. В прошлый раз они забрали у него деньги на завтрак и собирались теперь каждый день питаться за счет Давыдова.

— Может, мне вообще в школу не ходить? — вздохнул Давыдов.

— А учительница что скажет? — спросила Мухина. — Тем более сегодня контрольная по английскому.

— Надо идти, — согласился Давыдов.

— Ага, — подтвердила Мухина.

Давыдов все равно шел сердитый. Проблема-то осталась.

На дороге лежал Кирпич. Видно, строители уронили и не подобрали.

Давыдов пнул Кирпич со всей силы.

— Ой! — закричал мальчик и запрыгал на одной ноге.

— Ой! — закричал кто-то снизу. — Ты чего пинаешься? Чего я тебе сделал?

У Давыдова даже боль прошла.

— Это кто? — спросил он.

— Ты что? Не видишь? Это Кирпич! — ответила Мухина.

— Это он разговаривает? — не поверил Давыдов.

— Ну, не я же! У меня голос другой! — сказала Мухина.

— Извините, это вы сейчас со мной говорили? — обратился Давыдов к Кирпичу.

— А то кто же? — недовольно воскликнул Кирпич. — Идешь, пинаешься и даже прощения не просишь!

— Простите, пожалуйста! — уважительно произнес Давыдов. — Я… я просто думал, что вы — Кирпич…

— А я кто? — ворчливо произнес Кирпич.

— Кирпич, — сказал Давыдов.

— Ну, вот. И нечего было пинаться!

— Простите! — повторил Давыдов, у которого от удивления глаза на лоб полезли.

— А хотите, — предложила Мухина, — мы вас отнесем, куда скажете. А то вам на дороге лежать неудобно. Кто-то еще может пнуть. У нас тут много во дворе умных…

Она укоризненно посмотрела на Давыдова.

— Я один, — сказал Кирпич. — Некуда мне идти. Совсем один. Можете меня с собой взять, если хотите. Я вообще-то волшебный.

— Не может быть! — сказала Мухина и чуть не упала в обморок.

— Подожди, не мешай, — отодвинул ее плечом Давыдов. — Дай я спрошу. А вы что умеете делать? Какие волшебства?

— Какие-какие, — проворчал Кирпич. — Всякие. Если только со мной вежливо обращаются. И не бьют ногами.

— Простите меня, пожалуйста, — торопливо повторил Давыдов. — Тогда можно я вас сейчас подниму и положу в специальный мешок?

— Конечно, можно, — подтвердил Кирпич. — Чего мне тут лежать в пыли-грязи? У вас тут что? Улицы никто не метет?

— Метут, — не согласилась Мухина, поднимая Кирпич. — Ох, какой вы тяжелый… Метут… Просто рано еще…

— А что надо сказать или сделать, чтобы вы совершили волшебство? — спросил деловито Давыдов, освобождая для Кирпича сумку для сменки.

— Прежде всего надо сказать «пожалуйста». И потом очень-очень вежливо изложить свою просьбу. А после просьбы не забудьте добавить «дорогой Кирпич». Вот и все.

— Можно я попробую? — нетерпеливо спросила Мухина.

— Конечно, — согласился Кирпич.

— Пожалуйста, сделайте так, чтоб наш двор стал чистым-чистым, дорогой Кирпич!

— Нет проблем, — ответил Кирпич.

И в тот же миг во дворе поднялся ветер, просто настоящий вихрь. И в мгновение ока весь мусор, пыль, бумажки и окурки исчезли, унесенные ветром.

Двор сиял чистотой.

— Вот это да! — воскликнули хором Давыдов и Мухина. — Ничего себе дела! Спасибо, дорогой Кирпич.

— Всегда рад помочь! — отозвался Кирпич. — Пошли в школу, а то опоздаете!

И они побежали в школу.

А дворники пришли убираться и страшно удивились: все вокруг сияло чистотой.

История вторая

КАК КИРПИЧ ПОМОГ ПОБЕДИТЬ ВРАГОВ ДАВЫДОВА

Давыдов и Мухина прибежали в школу. Они осторожно уложили сумку с Кирпичом в стол. Учиться им не хотелось, но пришлось.

Время от времени они наклонялись и шепотом спрашивали Кирпича, как тот себя чувствует, не темно ли ему в сумке для сменки, не скучно ли просто так лежать на полке под столом.

— Не отвлекайтесь, — шепотом ворчал Кирпич. — Вы в школу учиться пришли, а не под столом шушукаться.

Но они продолжали проверять состояние Кирпича на всех уроках. Так что учительница даже однажды сказала сердито:

— Мухина! Давыдов! Да что это с вами такое сегодня! Вы в школу учиться пришли? Или под столом шушукаться?

— Учиться! Извините нас, пожалуйста, — хором ответили Давыдов и Мухина.

Из-под крышки стола раздался едва слышный смешок. К счастью, учительница ничего не поняла.

Зато Мухина и Давыдов решили сидеть тихо до конца уроков.

После уроков они вышли на улицу с нехорошим предчувствием. Давыдов знал, что сейчас у него будут требовать деньги.

Правда, теперь у него появилась вполне обоснованная надежда на чудо. У них же теперь есть волшебный Кирпич!

— Пожалуйста, уважаемый Кирпич! Не могли бы вы помочь мне отбиться от врагов? Дорогой Кирпич? — спросил уважительно Давыдов, обращаясь к сумке для сменной обуви.

— Нет проблем, — откликнулась сумка. — Только как бы вы хотели? Наповал? Чпок — и врагов хоронят под звуки траурного марша?

— Ни в коем случае! — вскрикнула Мухина.

Она отличалась жалостью к противнику и всегда стремилась решать все вопросы мирным путем.

— Лучше всего их как-то напугать, — размышляла она. — Но чтобы никакого вреда здоровью! Они же еще дети! Ну — чуть постарше нас, но дети. Тем более мальчишки. Они глупые просто. Пожалуйста, дорогой Кирпич! Как-то так…

— Нет проблем, — откликнулся Кирпич.

И тут подбежали к ним враги из четвертого «Б».

И какая-то неведомая сила закрутила Давыдова как волчок.

А Мухина крикнула изо всех сил:

— Отойдите! У него там волшебный Кирпич! Он слово специальное знает!

И тут же один враг рухнул на землю к ногам Мухиной, а другой испугался и быстро-быстро побежал прочь.

Мухина и Давыдов помогли упавшему встать.

— Ну и друг у тебя! — удивились они. — Сбежал, как предатель последний.

— Какой это друг! — вздохнул бывший враг.

И после этого он помирился с Давыдовым.

Так у Мухиной и Давыдова чудом появился в школе новый друг.

История третья

КАК В ЗООПАРКЕ ЗАСЕЛИЛИСЬ КЕНГУРУ

Как-то раз Мухина и Давыдов пошли погулять. Конечно, на прогулку они захватили свой волшебный кирпич. Положили его в рюкзак, чтоб удобно было нести, и пошли.

Светило яркое весеннее солнышко. Листья на деревьях уже распустились, но были совсем новенькие, клейкие.

Двор сиял чистотой и свежестью. Дворники теперь каждый вечер поливали двор из шлангов — больше-то им делать было нечего, все по утрам устраивал за них Кирпич.

Но жильцы их дома, конечно, про магию ничего не знали, да и не верили давным-давно в чудеса. Поэтому они думали, что у дворников просто с весной проснулось трудовое рвение.

Это всех очень радовало, не меньше, чем появление свежей листвы.

Когда Мухина и Давыдов вышли во двор, там как раз вовсю шелестела вода, которую дворники пускали во всю мощь.

— Эх, хорошо-то как у нас стало, душа не нарадуется, — говорили одна другой бабушки на лавочке у подъезда.

— Чистота! Деток не страшно гулять пускать.

— Надо дворникам денег на подарок собрать всем подъездом. Пусть видят, что мы благодарные.

В общем, хорошее настроение распространялось по двору, как благоухание сирени.

И в этот момент из дальней арки во двор вошли двое чужих дядек. Они были чужие в том смысле, что не жили в их доме. И вообще непонятно, где они жили. Похоже, у них вообще не было где жить. Вот они и шатались туда-сюда. Иногда они разгружали ящики в овощном магазине. За это им давали деньги. И они немедленно шли эти деньги пропивать. Потом долго спали на скамеечке у песочницы. Бдительные бабки их прогоняли, мыли после них скамейки, усаживались сами. Но когда наступала пора бабкам спать, дядьки снова возвращались с новой бутылкой. Где они их только добывали?

Сейчас дядьки шли уже пьяные. В губах у них торчали сигареты. Дядьки шатались, поддерживая друг друга, и пытались что-то петь.

Но сигареты мешали. Вот они их выплюнули и запели во всю силу.

— Что ж это творится-то! Посмотрите на них! — возмутились бабки. — Дворники моют-чистят, а эти плюнули и пошли. Тьфу! Свиньи!

Давыдову надоело смотреть на пьяных. Он вообще не любил видеть такое. Даже на чужих улицах. А уж тем более в их собственном дворе, который они каждое утро волшебным образом чистили.

— Пожалуйста, — сказал Давыдов отчетливо, чтобы его желание было услышано. — Пожалуйста, дорогой Кирпич, пусть эти дядьки превратятся в кого-нибудь полезного…

— Уточните ваше желание, — посоветовал Кирпич из рюкзака. — И я немедленно исполню его.

— Пусть они превратятся в кенгуру и поселятся в зоопарке в отдельной клетке. И там пусть их кормят самыми вкусными для кенгуру вещами: бананами, например, — попросила Мухина, — можно, пожалуйста, дорогой Кирпич?

— Никаких проблем! — воскликнул Кирпич.

И пьяницы немедленно превратились в двух крупных ухоженных кенгуру.

Бабки так и ахнули! Чуть с лавочки не попадали.

— Ты смотри, что творят, а! До чего дошли, безобразники! — доносились до Денисова и Мухиной возмущенные возгласы старушек.

Но пока они возмущались, кенгуру уже давно и след простыл.

Ведь по волшебству они должны были очутиться в зоопарке!

Денисов и Мухина быстро побежали в зоопарк посмотреть, как кенгуру там разместились.

Денег на билеты у них не было ни копейки, но их волшебный друг Кирпич, конечно же, устроил все так, что их на входе будто бы и не увидели, хотя шли они не таясь, оживленно разговаривая.

Народу в будний день в зоопарке было совсем немного, но у одной клетки теснились человек тридцать. К тому же не успели Мухина и Денисов подойти поближе, чтобы рассмотреть, кто именно привлек внимание публики, как мимо них по аллее проехала яркая машина с надписью «Центральное телевидение».

Из машины тут же выскочили телевизионщики. Началась съемка. Видно было, что готовится экстренный выпуск новостей. Известный телерепортер, всегда выступавший в новостях, обменялся несколькими репликами с людьми у клетки и затараторил:

— Дорогие телезрители! Мы с вами находимся сейчас в зоопарке. Здесь зафиксирован удивительный факт. Буквально полчаса назад вот на этом самом месте еще только собирались сооружать новую клетку. Директор зоопарка только-только подписал решение об установке клетки именно в этом месте!

И сразу после подписания документа он выглянул в окно своего кабинета и буквально остолбенел! Клетка оказалась уже смонтированной! Мало того: внутри сооружения находились великолепные экземпляры австралийских кенгуру, которые попали туда неизвестно каким образом. Вот эти прекрасные животные, дорогие телезрители! Посмотрите, как трогательно они себя ведут! Они держат друг друга за лапки! Ах! Мне так и хочется сказать: за руки! Как много человеческого в повадках этих очаровательных существ!

Но главный вопрос остается открытым: кто же тот чудесный пожертвователь, который подарил нашему зоопарку и его посетителям, дорогие телезрители, таких прекрасных кенгуру?

И это еще не все, вот тут мне подсказывают: за клеткой находится подсобное помещение, где обычно хранятся корма для животных. Так вот, это подсобное помещение буквально доверху наполнено продуктами питания, предназначенными именно кенгуру.

Дирекция теряется в догадках, но благодарит щедрого дарителя от всей души.

Посмотрите, посмотрите, как очаровательно ведут себя новые жильцы нашего зоопарка! Они держатся за лапки, другие лапки прижимают к груди и кланяются! Как это трогательно!..

Выпалив свою тираду на одном дыхании, репортер выдохнул и деловито приказал съемочной группе:

— Сворачиваемся!

После чего машина Центрального телевидения умчалась на огромной скорости в телецентр.

Мухина и Давыдов смогли наконец-то пробраться к клетке. Да, в ней действительно находились те самые кенгуру, видом которых так яростно возмущались их дворовые бабушки.

Кенгуру что-то лопотали на своем языке.

— Пожалуйста, не могли бы мы научиться понимать язык кенгуру, дорогой Кирпич? — попросила тихо Мухина.

— С превеликим удовольствием, — послышался ответ из рюкзака.

И тут же Давыдов и Мухина стали понимать все, что говорили друг другу рослые прекрасные кенгуру в клетке.

— Слышь, Митяй, ты чё-ндь понимаешь? Чего мы пили-то?

— Подсунули нам чего-то, Толян. Инопланетяне, ляха-муха. Я читал. Это они опыты над людьми ставят.

— А я ваще не люблю в том подвале бухло покупать. Там всегда одна отрава. Я тебе говорил: пойдем у Клавки купим!

— Ага! У Клавки! А мы ей должны рупь еще с какого раза? Забыл? У Клавки бы не получилось.

— Да, укатали Сивку крутые горки, — обреченно вздохнул кенгуру Толян. — Кенгурями стали.

— Да ладно. Чего нам? Светло, тепло, и мухи не кусают. Одежда есть, жрать дают, людей видно. Чем тебе не жизнь?

Кажется, им, Митяю и Толяну, вполне нравилось в зоопарке. Они даже начали планировать, как бы заманить работника, что приносит им еду, поближе и прощупать, нет ли у того четвертинки в кармане.

— Им тут хорошо, — сказала Мухина.

— По-моему, тоже, — кивнул Давыдов.

И они пошли домой делать уроки.

История четвертая

ПРЕВРАЩЕНИЯ НА УРОКЕ АНГЛИЙСКОГО ЯЗЫКА

В тот день Мухина и Давыдов не очень хотели идти в школу. У них первым уроком стоял английский язык. А это значило, что все сейчас будут виноваты, все будет неправильно, и всем придется плохо.

Мухина и Давыдов очень старались. Они учили все заранее. С ними еще и мама Мухиной занималась. Проверяла их. Помогала.

Но учительница все равно находила что-то неправильное, неточное и никогда не хвалила. Она вообще никого не хвалила.

Может быть, просто не знала, как это делается?

Может, ее вообще никто никогда не хвалил в детстве? Бывает же такое?

Но получалось удивительное дело. Учительницу их, Светлану Алексеевну, никто не хвалил в каком-то ее далеком детстве, а виноватыми оказались те, кто в ее детстве даже не существовал вообще.

И ничего с этим поделать было нельзя. Жаловаться же не пойдешь? Да и на что? Что учительница никогда не улыбается и никогда не хвалит? Что, как ты там ни старайся произносить правильно определенный артикль the, хоть обплюйся весь слюнями, высовывая язык между зубов, а все равно никто тебе не скажет «Excellent»[7]. В лучшем случае — «Could be better»[8].

Собственно, это выражение и было, пожалуй, единственным, что за весь урок говорила Светлана Алексеевна по-английски. Остальное она произносила на русском. От учеников же требовался только английский.

Учительница ради постановки произношения запускала им магнитофонные записи.

Механический дикторский голос говорил фразу, а весь класс повторял. Хором.

Светлана Алексеевна только мрачно поправляла тех, кто, по ее мнению, произносил английские слова неправильно.

Еще они пересказывали тексты из учебника. И составляли диалоги.

Все, что они делали, жутко не нравилось Светлане Алексеевне. Она старалась всем своим видом показать, как ей неприятны ученики и их жалкие потуги говорить на английском.

Вот почему Давыдов и Мухина не летели, как на крыльях, за новыми знаниями, когда по расписанию стоял английский язык.

Чем ближе подходили они к кабинету, тем мрачнее делались их лица.

— Слушай, — сказал Давыдов, — слушай, Мухина, давай попросим, а? Пусть наш дорогой Кирпич нам поможет. Может, сделаем так, чтобы Светлане Алексеевне пришлось целый урок на английском разговаривать? Самой!

— Ну, давай, — согласилась Мухина. — А как?

— Сама увидишь! — пообещал Давыдов. И залился счастливым детским смехом.

Потом он обратился к их дорогому волшебному другу.

— Пожалуйста, дорогой, уважаемый Кирпич, — произнес он проникновенно, — нельзя ли устроить так, чтобы на этом уроке мы все, весь класс, были англичанами. И пусть Светлана Алексеевна должна будет говорить с нами весь урок только по-английски. Получится так сделать, дорогой Кирпич?

— А есть другие варианты? Конечно, получится, — раздался довольный голос из мешка со сменкой. — Сделаем. Бегите скорее в класс. Все начнется со звонком.

Кирпич хихикнул.

Окрыленные Мухина и Давыдов поспешно направились в кабинет английского языка.

Учительница уже сидела там за своим столом и, не поднимая головы на входящих, что-то быстро писала в толстой тетради.

— Good Morning! — вежливо поздоровались Мухина и Давыдов. — Доброе утро, Светлана Алексеевна!

Учительница ничего не ответила: была занята своим делом, урок-то еще не начался. Ей явно не хотелось тратить зря свои силы, пока еще не прозвенел звонок.

Мухина и Давыдов сели за свой стол и принялись ждать, преисполненные самых радужных надежд.

Наконец раздался сигнал о начале урока.

Светлана Алексеевна встала, строго оглядывая собравшихся учеников.

И вдруг лицо ее исказилось ужасом.

Мухина глянула на Давыдова, чтобы удостовериться, заметил ли он странное выражение лица их учительницы.

Мухина глянула и ахнула! Рядом с ней сидел вовсе не Давыдов, а очень аккуратный, подтянутый и приветливый иностранец. На вид ему можно было дать лет двадцать пять.

Надо сказать, что прекрасный иностранец тоже смотрел на Мухину с изумлением. Она, конечно, сообразила, что наверняка какое-то превращение произошло и с ней самой, и с их одноклассниками.

Пришлось оглянуться по сторонам. Кругом сидели приветливые, ухоженные, доброжелательно настроенные иностранцы, с одинаковым выражением одобрительного ожидания взирающие на совершенно растерявшуюся учительницу.

— Не может быть! — проговорила Светлана Алексеевна дрожащим голосом. — Невероятно.

Она даже поморгала глазами, как бы желая вернуть прежнее изображение и увидеть привычную картинку: покорных и подавленных учеников.

— It’s nice to meet you! [9] — вежливо улыбаясь произнес Давыдов красивым мужским английским голосом. — Do you speak English? [10]

— Yes, I do, — неуверенно подтвердила Светлана Алексеевна. — I-i-i-it’s incredible [11].

— Don’t be nervous [12], — любезно посоветовала Мухина, любуясь своим маникюром и прелестными туфельками на высоких каблучках, оказавшимися теперь на ее ногах.

Другие присутствующие в кабинете англичане одобрительно закивали растерявшейся Светлане Алексеевне.

— What a charming girl you are! [13] — поощрительно подбодрил учительницу бородатый иностранец, сидящий за Мухиной.

В бородаче почти невозможно было узнать Степкина, вечно дергавшего Мухину за косы.

Светлана Алексеевна во все глаза смотрела на собравшуюся группу, и не думая успокаиваться от милого комплимента.

— You have wonderful taste in clothes [14], — поддержали Степкина все остальные.

Видно было, что Светлана Алексеевна всеми силами старается обрести дар речи.

— Y-y-y-you’re very generous [15], — еле выговорила она наконец, краснея и сильно заикаясь.

— Ну и акцент у нее, — еле слышно шепнул англичанин Давыдов англичанке Мухиной.

— Cама, наверное, двоечница была, — подтвердила Мухина.

В этот момент дверь класса открылась. На пороге стоял еще один иностранец. Он галантно улыбался. Тем не менее в добропорядочном чужеземце Мухина и Давыдов все же признали черты вечно опаздывающего Рыбкина.

— Forgive me for being late, — сохраняя достоинство, проговорил бывший Рыбкин. — Am I disturbing you? [16]

Светлана Алексеевна только мотнула головой, собираясь с мыслями.

— Just a minute please [17], — выговорила наконец она и побежала к двери.

— I’m looking forward to seeing you again [18], — добродушно проводил ее усаживающийся на свое привычное место Рыбкин.

Он словно бы и не удивился, увидев полный класс взрослых интуристов. Сел, положил голову на руки и сразу задремал.

Первый урок! Не все еще проснулись как следует. А тут такая возможность — учительница покинула поле боя!

Правда, она очень быстро вернулась. И не одна. С завучем. И прямо с порога возбужденно затараторила:

— Вот, Алла Игоревна! Вот, смотрите! Вот — сначала были дети, мой класс. А потом… вдруг… после звонка — смотрите… Они по-русски не понимают. Сидят. Я не знаю, кто они, чего хотят. И где дети?

Завуч смотрела на Светлану Алексеевну с глубоким пристальным интересом. Словно впервые что-то в ней заметила выдающееся.

— Они сидят, как будто так и надо, понимаете? А мне что делать? Как это они… превратились. Сидели дети… А потом — раз… И не дети.

— Дети и вдруг не дети? Заработались вы, Светлана Алексеевна! — укоризненно промолвила Алла Игоревна. — Дети и не могли тут сидеть, они на экскурсию пошли с классным руководителем. В музей Лермонтова. И именно в связи с тем, что на вашем уроке собиралась присутствовать делегация из Лондона. Я вас вчера об этом предупредила. Вы должны были рассказать им о школе, о Москве и о себе. Ответить на их вопросы.

— Я… я не помню, — трагически прошептала учительница.

— Что ж, бывает! Приступайте. А я тут, с вами посижу. На всякий случай. Чтобы англичане случайно в детей не превратились.

— Да! Пожалуйста, посидите тут, в классе, — боязливо попросила Светлана Алексеевна.

Она нервно прокашлялась и начала сбивчиво рассказывать делегации англичан о школе и Москве.

Без подготовки получалось у нее не очень. Сбивчиво и почти непонятно.

Закончив свое короткое сообщение, Светлана Алексеевна предложила задавать вопросы.

— I beg your pardon, — вежливо привстал англичанин Давыдов. — Do you thing you speak English? [19]

Светлана Алексеевна совсем растерялась.

— Say it once more please, — жалобно попросила она. — Please speak more slowly [20].

Мухина изо всех сил дернула Давыдова за пиджак, чтоб он сел и не мучил больше Светлану Алексеевну.

Он сел, показав руками, что все в порядке, что у него вопросов больше нет.

Другие англичане добродушно и не спеша принялись спрашивать про учеников, про саму учительницу. Она сообщила, что очень любит свою работу и детей, что только закончила институт, что пока не замужем, живет с мамой.

Встреча наконец подошла к концу.

Иностранцы стали по очереди прощаться:

— See you later [21].

— Goodbye! [22]

— Take care of yourself! [23]

— Please give my kind regards to your mother! [24]

— I’m looking forward to seeng you again! [25] — игриво попрощался последним Давыдов.

— Слишком уж вы переволновались, вот что я вам скажу, — услышали Мухина и Давыдов, оказавшись уже в коридоре, голос завуча.

Но дальше слушать было некогда, потому что они уже снова превратились в учеников и побежали в свой класс на следующий урок.

История пятая

ПЕСОЧНИЦА И ДВЕ МАЛЕНЬКИЕ СОБАЧКИ

Во дворе дома, где жили Давыдов и Мухина, находилась прекрасная детская площадка с огромной песочницей. Но именно к песочнице мамы не пускали своих детей ни под каким видом.

Стоило глупому малышу потянуться с лопаткой к желтенькому песочку, как раздавался истошный вопль:

— Не ходи туда! Там фу! Там ка́ка!

Это не являлось преувеличением или запугиванием несмышленых младенцев, ни в коем случае. Это как раз была именно чистая и неприглядная правда.

В песочнице действительно имелась кака. Даже не одна, а много как.

Дело в том, что у их соседки из 113-й квартиры жили два очаровательных карликовых пуделя. Они выглядели — лучше не придумаешь, даже на картинках не бывает таких миленьких, симпатичненьких, сладеньких, глазастеньких и игривых собачонок.

Весь двор ими любовался.

Эта идиллия имела только один крошечный изъян: все свои туалетные дела очаровашки бежали справлять именно в песочницу. Любящая хозяйка не препятствовала своим любимцам.

Когда поначалу заботливые матери просили ее не водить пудельков в песочницу, так как там играют дети, соседка впадала в особое состояние. Не помня себя от гнева, она кричала одно:

— Мои собачки чище ваших детей! Мои собачки чище ваших детей!

И втолковать ей, что за чистыми собачками тоже надо убирать, не было никакой возможности.

Вот и приходилось всеми силами удерживать маленьких детей подальше от песочницы, потому что ее облюбовали маленькие собачки.

Однажды Мухина и Давыдов вышли погулять как раз тогда, когда во дворе на солнышке скопилось большое количество мамаш с детьми. Дети скатывались с горки или копошились у лавочек, где сидели их мамы.

В это время на площадку гордо прошествовала соседка со своими кукольными песиками. Те целеустремленно рванули к песочнице.

— Ну вы хоть бы в другое место их водили! — не выдержал их новый дворник. — Тут дети!

— Мои собачки никому не мешают! — заголосила привычно владелица песиков. — Они чище любого сопливого ребенка тут!

— Вы б хоть убирали после них, — не сдавался дворник, которого почему-то не особо напрягали крики дамы.

— Да что там убирать! — начала заводиться соседка.

И тут Мухина тихонько сказала:

— Пожалуйста, дорогой Кирпич! Пусть она поймет, что так нельзя! Как это сделать? А, дорогой Кирпич?

— Сейчас будет исполнено, — ответил Кирпич.

И в тот же миг пудели в песочнице превратились в огромных-преогромных собак. Ростом со слонов.

Их хозяйка стояла между ними и истошно орала:

— Кому мешают мои маленькие собачки! Вы сами хуже диких зверей! И что там за ними убирать — фитюлечки такие!!!

И тут собачищи показали, ч т о придется за ними убирать!

Сначала они одновременно подняли свои громадные лапы:

— Пссссссс!

Они, конечно, не хотели, но хозяйке кое-что досталось.

— Ай! — закричала она, заметив, наконец, как внезапно подросли ее малютки, — Ай-ай-ай!!! Помогите! Это не мои!!!

— Гав! Гав-гав-гав! — отвечали великаны, обидевшись, что хозяйка от них отказывается.

— Помогите!!! — закричала соседка из 113-й, видя, как мамаши спешно уводят своих детей с горки. Ну, на всякий случай. Хоть ее собачки и чище всех, и лучше всех… Но кто знает, что им в голову взбредет?

А им ничего особенного и не взбрело. Они были совершенно мирные и домашние, хоть и увеличившиеся в размерах. Им просто понадобилось сделать то, за чем их и водила в песочницу их любящая хозяйка по утрам и вечерам. Они поднатужились и…

Ой, что тут было!!!!

Хорошо, что матери заранее позаботились и отошли со своими крошками на безопасное расстояние.

Досталось одной хозяйке.

И, конечно, песочнице.

— И что? — спросил дворник, — Это вы называете «нечего убирать»? Ну, как поступим? Штраф платить будем или сами чистоту наведете?

— Я все уберу! — пообещала бедная хозяйка уникальных псов-гигантов.

— Вот лопата! А вот мешок! — миролюбиво предложил дворник. — И уж больше тут не гуляйте. А то сами видите. Мало ли что…

— Я не знаю, что это с ними. Мусик! Пусик! Как же так? Как же это вы? Вы же карликовые!

— Гав! — ответили хором Мусик и Пусик. — Сами смотрим — не поймем! Но нам нравится! Мы теперь можем прыгать до самой крыши этого дома! Запросто!

— А к вечеру, пожалуйста, дорогой Кирпич, пусть они снова станут маленькими, — попросила между тем Мухина.

Ей уже стало ужасно жалко несчастную соседку, которая огромной дворницкой лопатой для снега гребла то, что прежде называлось «фитюльки» и «каки».

— Непременно, — пообещал Кирпич.

Так все и получилось.

Но с тех пор соседка выгуливала своих Мусика и Пусика далеко от песочницы. На всякий случай. А то кто их, маленьких песиков, знает? Вдруг им вздумается опять подрасти? Да еще в самый неподходящий момент.

К историям о Давыдове и Мухиной младшие быстро привыкли и требовали новую каждый вечер. Рыся сочиняла. У нее этих сказок скопилась целая куча.

Недавно нашла, перечитала и удивилась: а ведь хорошее было время, если придумывалось такое.

И правда: хорошее тоже.

Переменчивое. Пока дома все спокойно, время улыбалось и сияло всеми цветами радуги. Стоило отцу что-то очередное выкинуть в пылу своего «патологического опьянения», радуга меркла.

И все-таки сказки получались! И самые захватывающие, веселые придумывались как раз во время жутких семейных заварух.

Наверное, как противоядие.

15. Буквы, слова и судьба

Мама работала много. А как только получалась хоть небольшая пауза, тоже подключалась к их играм. Она знала много загадок, фокусов, историй. И придумщицей была не хуже собственных детей.

Рыся на всю жизнь запомнила, как мама рассказывала им про буквы.

В их большой библиотеке каких только книг не хранилось. Однажды мама отыскала совсем древний фолиант, в кожаном переплете с желтыми страницами и запахом старины. Там толковались сны, говорилось об именах, их значении и влиянии на человека. Но больше всего удивило, что значение и силу имели не только слова, но и первые буквы имени.

Мама и дети читали по книге, что говорилось о каждой букве, стараясь угадать свою судьбу. Получалось, что по первым буквам фамилии, имени и отчества можно составить представление о характере человека. А ведь характер — это и есть судьба. Потому что мы выбираем тот, а не другой путь из-за своего характера.

Список гласил:

А — мощь, обладание властью.

Б — сила чувства.

В — ветреность, шатания из стороны в сторону.

Г — мистика, тайна.

Д — общительность.

Е — расточительность, недоверие.

Ж — порывистость, энергичность.

З — стремление защитить, вспыльчивость.

И — впечатлительность, напряжение.

К — высокие устремления, идеализм, нервозность.

Л — точность, методичность, логика.

М — надежность, педантичность, трудолюбие.

Н — творческий потенциал, энергия.

О — чувствительность, воля.

П — скромность, сила духа, одаренность.

Р — постоянное напряжение.

С — нервозность, частые упадки сил.

Т — стремление к идеалу, непрекращающиеся поиски.

У — интуиция, понимание.

Ф — умение приспособиться, ласковость, нежность.

Х — непостоянство.

Ц — склонность к переживаниям.

Ч — верность, надежность.

Ш — ревность, отсутствие гибкости.

Щ — злопамятность, мстительность.

Э — стремление к душевному равновесию.

Я — ум, стремление к новым знаниям, творческие способности.

— Давай, Рысенька, начнем с тебя, — предложида мама, — Смотри: Регина — Р: постоянное напряжение; Артемьевна — А: мощь, обладание властью; Мухина — М: надежность, педантичность, трудолюбие.

— Совпадает! — удивились младшие. — Рыська все время командует.

— И, конечно, работает больше всех, — подтвердила мама, — Но вот «постоянное напряжение»… Это меня тревожит… Неужели ты что-то такое чувствуешь?

Рыся задумалась. Правда это или неправда насчет букв, но напряжение она действительно чувствовала постоянно. Это напряжение состояло из чувства ответственности за братьев, из нежелания чем-то огорчить маму, из стремления делать все хорошо и правильно. А еще из страха: что сегодня будет с отцом, каким он придет.

— Да, совпадает, — сказала она.

Но распространяться о причинах не стала.

Тем более разговор зашел о буквах. Ведь сама по себе Р произносилась с напряжением, иначе сам по себе звук не родится. Вот, наверное, почему некоторое напряжение возникает и у носителя имени на букву Р. Так поясняла мама. А Рыся подумала: «Ну, если б только поэтому… Это было бы совсем не страшно».

Они еще долго говорили про букву А в тот раз. Почему именно она, эта буква, обозначает мощь и власть. У каждого возникли свои версии. И все они годились!

— Она выглядит как наконечник копья, — сказал Ор.

— Она — первая, — заметил Денька.

— Если изо всей силы завопить: «Ааааааааа!», можно сильно напугать, — вставила Птича.

Мама подтвердила все догадки, рассказав про Александра Македонского. И вообще — про императоров по имени Александр. В России их было целых три.

— А еще Андрей — тоже ведь важное имя, — подсказала Рыся, — Андрей Первозванный, апостол, помнишь?

— Тогда и наш папа — тоже сильный и могучий, если у него имя на А? — задал резонный вопрос Дайка.

— Наверное, да, — удивилась мама и задумалась. — Конечно! Вот у него сколько детей. И делает он все так, как ему хочется. Ситуация наша зависит от него.

— В этом сила? Это от силы? — не поверил Денька.

Так и остался этот вопрос нерешенным.

Чем дальше, тем меньше считался со своими домашними их, если судить по имени, сильный и властный отец.

И мама, получалось, во многом благодаря ему, замечательно соответствовала своему имени Калерия: К — высокие устремления, идеализм, нервозность. Да, она всей душой очевидно и явно стремилась ввысь. И умела указать дорогу другим.

Однажды, когда Рыся, Денис и Птича учились в седьмом классе, произошел довольно дикий случай на контрольной по математике. Сестрам математика не нравилась, хотя получали они свои твердые четверки, но достигалось это неимоверным трудом и, опять же, напряжением. Денька, не прилагая никаких особенных усилий, получал свои пятерки-четверки и не мог понять, а в чем могут быть сложности. Ему давалось. Ничего не скажешь.

И вот проходила у них полугодовая контрольная. Писали ее не в тетрадях, а на листочках. Именно эта работа влияла на четвертную оценку. Класс трясся. Степкин, тот самый, который в их сказке про Кирпич и учительницу-англичанку превращался в бородатого иностранца, по алгебре, как правило, получал не больше тройки. Причем, тройкой он обычно гордился! Вот почему в тот раз он договорился с Давыдовым, что сядет за ним, хотя обычно сидел за Мухиной. Степкину нельзя было рисковать: ему грозила возможная итоговая пара, поэтому Денька, по законам классной солидарности должен был, быстро все решив, передать свой листок назад, чтоб друг воспользовался его талантом и знаниями: быстренько все переписал на свой листочек.

Пока Рыся корпела над своим вариантом, Давыдов быстро все решил и небрежно сунул свой листок за спину: на, мол, Степкин, пользуйся. Себе он положил чистый листок, чтобы учительница не цеплялась, и что-то черкал в нем.

Наконец прозвенел звонок. Степкин взял две выполненные контрольные работы, свою и Давыдова, и понес сдавать.

Хеппи энд?

Все вышло, как и было задумано?

Если бы!

Правда, события разворачивались не сразу. Вечером придумали очередную сказку про Кирпич и контрольную по математике. Повеселились. Пирог вместе испекли. Сидели долго на кухне и пили чай.

Денька сбегал к своим, удостоверился, что все у них в пределах разумного, вернулся, смеялся над девчонками, которые пугали друг друга грядущей двойкой за контрошу.

А на следующий день оказалось вот что: у Мухиных, обеих, по четверке, у Степкина — пять, а у Давыдова — двойка.

То есть гром среди ясного неба удивил бы в сто раз меньше, чем этот результат!

Учительница с восторженным удивлением хвалила пробудившийся гений Степкина и порицала не ведущую к добру расхлябанность Давыдова. Она, мол, видела, как он небрежно что-то черкал у себя на листке, и вот плачевный итог самонадеянности!

— Этого не может быть! — воскликнул пораженный Денька.

— На, посмотри! Разберись! Теперь тебе выше тройки в четверти не видать, — пообещала математичка, протягивая Давыдову его листок.

Он глянул. Мельком.

Бросил листок на стол и с криком: «Ах ты гад!» обернулся к Степкину и обрушился на него в ярости.

Дальше все смешалось.

Вопил Степкин, которого, как дикий барс, терзал Денька. Кричала испуганная математичка. Очень невразумительно, но громко. Роняя стулья, бежали разнимать двух бывших товарищей одноклассники.

Имеющая большой опыт семейных баталий, Рыся знала, что лучше просто отскочить в сторону и не лезть дерущимся под горячую руку. Она помочь не сможет ничем. А пинков ей достанется ни за что ни про что. Поэтому Мухина схватила листочек Давыдова с отвратительной красной двойкой и отпрянула от эпицентра борьбы.

Продолжалась драка не очень долго. Но вполне достаточно, чтобы Рыся поняла, в чем тут дело и откуда это у математически одаренного Деньки образовался вдруг такой неожиданный позор.

Ничего тут сложного не наблюдалось. Бездарная контрольная была написана совсем не Денькиным почерком. И фамилия Давыдов оказалась выведена без наклона и не теми характерными для ее друга четко выписанными ровными буквами, а как-то невнятно, что ли.

Рыся сразу догадалась, что произошло. Денька сунул свой листок Степкину, забыв его подписать. Он же хотел поскорей помочь. Ну и, конечно, предположить не мог, что хорошо знакомый человек, с которым он столько лет бок о бок существует, способен на мерзкую подлость.

Рыся кинулась к учительнице, говоря, что Давыдов не виноват. Но той было не до разбирательств. Математичка видела, как, рыдая, размазывает кровь из носа Степкин. И слышала все, что орал ему Денька.

Кто б мог подумать! Такой каскад непечатных выражений из уст ее совсем недавно лучшего ученика! Вот они, картины неприглядного поведения подростков! Вот они, плоды семейного воспитания!

Учительница стремилась избежать неприятностей. Она панически испугалась вида крови: ведь ей пришлось бы отвечать за то, что произошло на ее уроке. Поэтому вникать в детали не стала.

Степкина она немедленно отправила в медпункт с двумя девочками-сопровождающими.

А у Давыдова взяла дневник, написала огромное красное замечание с вызовом родителей в школу и пообещала, что вопрос о его поведении будет рассматриваться на педсовете.

Денька тяжело дышал, взъерошенный, злой. Таким Рыся его вообще никогда не видела. Это на него так чужая подлость подействовала. Ясное дело. И нельзя ему было в школе оставаться, мало ли что в таком состоянии человек еще сотворит.

Да, вот если был бы у них и в правду волшебный Кирпич!

Сейчас бы они обязательно превратили Степкина в гниду. И пусть бы вылупился гнида Степкин через некоторое время в вошь.

Он и есть — мелкий кровосос, вошь или клоп. Паразит. Уж признался бы, что сдал давыдовскую контрольную со своей подписью. Нашел бы в себе силы, был бы человеком. А то ведь вопил во всю мочь, гад, что Давыдов на него напал из з а в и с т и!

Вот что самое-то невыносимое! Как тут сдержишься!

В общем, Рыся увела Деньку из школы домой, хотя у них еще два урока оставалось: английский и физра. Велела Птиче сказать, что им плохо стало.

И они пошли.

— Я его убью, — сказал несколько раз Давыдов по дороге домой.

Больше он ничего не говорил.

Мухина тоже молчала.

Чего тут скажешь? Успокоиться надо и жить дальше. Без всяких убийств и кровопролитий.

Время было еще даже не обеденное. Позднее утро, так бы сказали те, кто причисляет себя к «совам». Но «жаворонки», к которым относились и мама, и Рыся, уже много чего успевали к полудню.

Уже на лестнице чувствовался запах ванили и корицы. Значит, мама сделала яблочный пирог в ответ на их вчерашний.

Запах корицы всегда творит чудеса. Настраивает на мирный довольный лад.

— Кто там пришел? — крикнула мама, выглядывая из кухни в их уютный холл. — Рыся, Деня, вы что так рано? Идите скорее обедать, пока горячее. Котлеты сделала. Пирог только из духовки вынула.

Мама по давней традиции ее родительской семьи никогда не расспрашивала людей, только вернувшихся со схватки с большим миром.

— Голодный человек хуже зверя, — так учила маму ее мама, а ту, в свою очередь, научили этому женщины ее рода.

Поэтому голодного ни в коем случае нельзя теребить. Надо прежде всего дать ему спокойно отдышаться. Накормить вкусно. Пусть постепенно отойдет. Потом все без лишних просьб расскажет сам.

Мамины котлеты — это само по себе лучшее успокоительное.

А уж огромный пирог (на всю семью) одним своим видом вызывал душевный подъем.

Поели втроем. В редкой домашней тишине и удивительном покое.

— Спасибо, мамочка! — вздохнула Рыся. — Так вкусно было!

— Спасибо, Ляля! — солидно поддержал Денис.

У них не принято было называть маму по отчеству или, что еще страшнее, «тетя Ляля». «Везде, кроме как у нас, обращаются к старшим по имени, уважения от этого меньше не становится, зачем человека раньше времени старичком-старушкой делать?» — так объясняла мама свое желание называться просто Лялей.

— Ну, говорите теперь, — велела Ляля, легко улыбаясь, — что у вас там стряслось?

Тут Давыдов вспомнил свою боль и сыто вздохнул:

— Я его убью.

— Отлично. Значит, я сейчас принимаю у себя убийцу. Жуть. Давайте детектив вместе напишем. «Убийство после яблочного пирога». Как название? А? — заинтересовалась мама.

— Мам, у нас правда стряслось. Без шуток. Степкин попросил у Деньки списать контрошку по алгебре. Денька отдал свой листок ему, а подписать забыл. Ну, Степкин на своем листке написал: «Давыдов», а на Денькином — «Степкин». Он даже списать поленился, представляешь, гад какой! А сегодня объявили результаты. У Деньки двойка. И в четверти трояк! Впервые за всю жизнь! Как она не поняла?! Поставила двойку и еще ругать его стала при всех. А Степкина — хвалить!

— Убью его, — начал снова вскипать Денька.

— Гад, — согласилась мама. — Гад настоящий. Но пусть живет. Что толку убивать? Не говоря уж о том, что даже мысль о том, чтоб человека жизни лишить, — смертный грех. Убьешь — и все. Тебе — в тюрьму терпеть страдания. А ему-то — одно удовольствие. Никаких проблем. Лучше пусть живет и мучается в школе. Ему ж теперь никто в жизни списать не даст. Только ты сумей завтра спокойно все объяснить. Без криков, слез, соплей.

— Соплей не было, — насупился Денька.

— Мам, какие сопли? — вступилась Рыся за названого брата.

— И это уже хорошо! — согласилась мама. — В школу я завтра, конечно, пойду. За родителей. Можно?

Денька кивнул.

— Но еще до моего разговора с учительницей ты, как мужчина, все должен сделать сам. Давай сейчас разбираться. Разложим по полочкам. И вот смотри: я сейчас тебе раскрою один секрет. Про сильные и слабые стороны мужского характера. Будешь это знать, поработаешь над собой — станешь сильнее всех. Без всяких драк и убийств.

И Денька, и Рыся возжаждали немедленно узнать секрет.

— Вам повезло, я сейчас книгу перевожу на эту тему. И, по моим наблюдениям, все в этой книге верно. Вот мы учим мальчишек — плакать нельзя, не по-мужски это. Стыдно мужчине плакать. А при этом, оказывается, мужчины гораздо чувствительней женщин. Их легче задеть, сломать. Они потому и в драку бросаются, чтоб дать выход чувствам и при этом не плакать.

И вот как бы так устроить, зная про себя такое, чтоб и не драться, и собой владеть? Во-первых, научиться на горячую голову ничего не делать. Представить, что ты за прозрачной, но пуленепробиваемой стеной и не сможешь подбежать к обидчику. Можешь просто стоять и смотреть. Или же что-то сказать. Но стену прозрачную нельзя даже пытаться преодолеть.

— А почему? — спросил Денька.

— Потому что ударить человека, даже если он тебе кажется очень плохим, грех. Человек же создан по образу и подобию Бога. Ударяя человека или унижая его, ты действуешь и против Бога тоже. Это понятно?

— Да, — с трудом согласился Денька.

— Я понимаю, что Степкин тебе подобием Бога не кажется, — улыбнулась мама Ляля, — Но ведь дело не в том, кто нам нравится, а кто нет. Просто есть законы, и их надо соблюдать. И все. И давай подумаем: кто в вашей ситуации первым нарушил закон?

— Он! — убежденно кивнул Денька, — Степкин, гад! Сам попросил списать, а сам…

— Стоп-стоп… А что — списывание чужой контрольной, тут как? Все правильно? Тут никаких нарушений?

— Так всегда ж просят. Иначе не по-дружески.

— Нет, давай сейчас про честно-нечестно подумаем. Смотри: если я вместо настоящих денег нарисую очень-очень похожие картинки и пойду с ними в магазин. Что будет?

— Если заметят, посадят, — усмехнулся Денька, — это ясно. Это фальшивомонетничество. Карается по закону. На деньгах же написано про это.

— То есть тут ты согласен? Подделка — это преступление, да?

— Да.

— А если друг придет и скажет, что ужасно ему деньги нужны. А ты при этом умеешь рисовать, как самый гениальный художник. Нарисуешь ему денежку?

— Нет, — фыркнул Денька. — Я что, идиот?

— Рада это слышать, — улыбнулась мама. — Конечно, ты не идиот. Только тогда объясни мне, пожалуйста, чем отличается фальшивка с деньгами от фальшивки с контрольной? Разве это не тот же подлог? Тебя попросили совершить подлог, и ты спокойно и с готовностью согласился. Да? Тогда скажи — есть твоя вина во всем этом?

— Есть! — с досадой выкрикнул Денька. — Но ведь если не дашь, скажут, что я жлоб.

— И если фальшивую деньгу не нарисуешь, тоже скажут, что ты жлоб. Будешь рисовать?

— Нет.

— А списывать давать все-таки будешь?

— Да я что? Чокнутый? Степкину давать списывать теперь?

— А не Степкину? Другому кому-то? В чем смысл тогда контрольной? Чтоб подготовиться и постараться самому что-то сделать? Или путем вранья, воровства проскользнуть за счет других? Тогда школа, получается, это сплошное обучение обману и пронырливости? И что тогда значат слова «честно», «подло»? Как думаешь?

— Думаю, никому я больше списывать не дам. И зря Степкину дал, — насупившись, произнес Денька.

— Но скажи, есть во всей этой истории положительный момент? Давай опять подумаем…

— Мам, еще какой! Теперь нам ясно, что Степкин — предатель. С ним дружить нельзя, — вмешалась Рыся.

— Ну, хотя бы это. И то еще, учтите, что тайное всегда становится явным. У лжи короткие ноги. Далеко не убегает обычно. Вот — одна ложь, другая… А потом — как снежный ком.

— И что теперь делать? — спросила Рыся.

— А вот теперь про еще одну мужскую особенность поговорим. И потом решим, как поступать. И завтра, и в будущем. У мальчиков, оказывается, речевые центры в мозгу развиваются позже, им труднее формулировать высказывания. Девочка запросто наболтает на любую тему, пока мальчик будет думать, как ему лучше сказать. Поэтому, с одной стороны, я бы предложила тебе завтра на математике попросить слова и сначала извиниться перед учительницей за то, что ты там учинил, а потом четко изложить причину конфликта. Ты сможешь, Денис? Тут главное быть спокойным и достоинство сохранять. Получится у тебя, не сорвешься? Мы можем вместе текст речи составить. Чтобы ничего лишнего.

— Смогу. Попробую, — пообещал Денька.

— Значит, сначала извиняешься. За что?

— Я извинюсь за грубые слова и драку на уроке.

— Но самое главное-то?

— Потом скажу ей: «Но самое главное в том, что я и Степкин хотели вас обмануть».

— Отлично. И расскажи как.

— Да, это легко. Я расскажу про листок. И как он мой листок подписал. А потом оба сдал.

— А еще что имеет смысл сказать?

Денька не знал. И Рыся тоже.

— Скажи так, — предложила мама. — Скажи: «Не хочу, чтобы это еще когда-нибудь повторилось. Поэтому обещаю, что больше я никому никогда не дам списывать. И ни у кого не попрошу».

— А я и не просил никогда, — взъерепенился Денька.

— Хорошо. Тогда достаточно первой части. Годится?

— Годится.

— И еще — запомни: ругательства, драки — это ведь признак не силы, а слабости. Разве нет? Ты не смог сдержаться. Сил не хватило. Смог бы — спокойно бы все объяснил. А тут именно от слабости в драку полез. Подумай над этим.

— Это правда. Я как раз это сейчас и подумал. Я буду пробовать. Чтоб как через стекло.

Рыся слушала маму и удивлялась ее умению убеждать. От нее шли сила и покой. Трудно поверить, слушая ее сейчас, что вот вечером, если отец вернется пьяный и станет привычно скандалить, она примется рыдать и метаться, словно не зная, что делать. Почему она все это терпит? Ведь она по-настоящему очень сильная. Но спросить об этом в тот раз Рыся так и не решилась.

На следующий день они отправились в школу большой группой: в детсад к тому времени ходил только Пик. Его быстренько забросили, а сами: две сестры, два брата, Денька и мама Ляля — зашагали к школьному зданию.

Математика как раз начинала тот учебный день.

Ляля заглянула в учительскую и сказала, что пришла вместо родителей Давыдова: они больны. Но она все им передаст. И еще: она очень просит учительницу дать слово Денису в начале урока. А потом уже они на переменке поговорят.

— Хорошо, — согласилась математичка, вздохнув. — Мне тоже есть что сказать. Я тоже допустила ошибку… Но давайте после урока.

Рыся сопереживала изо всех сил. Она видела, как собран ее друг и как ему трудно.

Он попросил разрешения сказать несколько слов. И у него получилось без запинки и убедительно изложить все то, о чем они вчера так долго беседовали.

— Молодец. Сегодня — молодец. Хвалю, — вздохнула учительница, словно сбрасывая камень с души. — Но, Давыдов, и я хотела у тебя попросить прощения. Я торопилась, когда проверяла ваши контрольные. И удивилась, конечно, двум вещам: твоей дикой двойке и пятерке Степкина. Надо было мне подумать над этими вызывающими недоумение фактами. А я просто, знаете, как бывает, устала. Вот и все. А вчера после этого ужаса, драки этой несусветной, взяла пятерочную работу (она у меня так и осталась на столе лежать) и все поняла. Там даже фамилия Степкина другого цвета пастой написана. Поэтому, Денис, я тебя прощаю за попытку обмана. Ты и сам понял, к чему это ведет. Осознал. И ты меня прости. Я обязана была внимательней проверять. Тогда, учтите, все равно двойки бы поставила. Две. Каждому. За обман. И тогда это было бы справедливо.

Она протянула руку Давыдову, как взрослому.

Тот пожал ее с уважением.

А Степкин… Сидел красный, опустив глаза в стол. Деятель.

— Останетесь после уроков оба. Переписать придется. Поставлю то, что заслужите, — пообещала математичка.

Потом она выглянула за дверь и подозвала ожидавшую разговора маму девочек Мухиных.

— Все разрешилось. Мы все выяснили. Не беспокойтесь. И родителям Дениса передайте, чтоб не беспокоились. Хороший сын у них растет.

И жизнь снова потекла своим чередом: в трудах, радостях, играх, слезах…

16. Домашнее задание

Став взрослой, Рыся удивлялась, как это она обошлась без бурь подросткового периода?

Конечно, физические сбои были. Иногда голова кружилась, иногда живот болел. Но вот чтоб грубить, огрызаться, восставать против родительских указаний — не было такого. Хотя, по всем описаниям, лет в двенадцать должно было начаться.

Может, просто было не до того?

Они жили от одного родительского скандала до другого, жутко жалея мать и тоскуя о том отце, который сохранился в детских воспоминаниях.

Тот бывал весел, играл с ними, гулял, бывало. Сейчас чаще всего отец выглядел угрюмым, закрытым.

Что-то у него произошло на работе тягостное, о чем вслух не рассуждали. Какая-то неприятность. Дети решили, что он и там, на своей ответственной работе, оставшись на ночное дежурство, напился вдрызг и не сумел помочь больному.

Они додумались до этого по отдельным отрывочным фразам, которые им удалось услышать. Жив ли остался больной или умер, дети так и не узнали. Главное, что было им точно известно, — начальство увидело его на дежурстве в том самом состоянии, которое семья имела несчастье периодически наблюдать всю свою жизнь.

В результате этого происшествия отцу предложили другую работу. Не уволили, не наказали, нет. Но предложили чиновничью должность в Минздраве, которая даже лучше оплачивалась. При желании это можно было считать повышением. К тому же ответственности за жизнь нести не приходилось. Какой-никакой, а все-таки повод для радости.

Однако он не радовался, а дико злился. Теперь, напиваясь, отец вопил, что все они, вся семейка, лишила его любимой работы. Мол, из-за них он попал в переплет. От вечного перенапряжения и все такое…

Все эти упреки, пусть пьяные, бредовые, тяжело действовали, разрушая внутри что-то самое главное. Пропадало желание жить после тяжких и несправедливых слов невменяемого отца.

Рыся дала себе слово, что поступит в институт и уйдет из дому куда угодно. Если мама может терпеть по привычке, это ее дело. Но у нее, Рыси, копилась и копилась усталость.

Она мечтала выбрать такую профессию, чтобы можно было хорошо и надежно зарабатывать при любом общественном строе.

В стране как раз все резко менялось, скрежетало, разваливалось.

Они, гуляя, рассуждали с Птичей и Денькой, чем заняться, чтобы как можно быстрее стать независимыми, обеспечивать себя и, если надо, родных.

Так дожила она до шестнадцати лет.

И вот тут-то с опозданием стало из нее выплескиваться все, что накопилось.

Сначала в разговорах с сестрой и Денькой стала она высказываться о невозможности жить по-старому.

А потом…

Потом случилось так, что молчать Рыся уже больше не смогла.

Их обожаемый всеми весельчак, младшенький братец Пик, принес ей на проверку домашнее задание. Учился он во втором классе. Старших сестер слушался пока беспрекословно.

Шестнадцатилетняя Рыся прекрасно помнила себя в восемь лет. Потому и называла брата уже вполне взрослым и самостоятельным. Задания, тем не менее, считала своим долгом проверять. Чтоб парень знал: у них все под контролем.

По дороге из школы братик сказал, что задали им написать свой распорядок дня. И что потом в классе будут обсуждать, у кого распорядок лучше.

— Помочь? — спросила Рыся.

— Там легко. Я напишу сам.

— Ну, тогда принеси, как напишешь. Я проверю, чтоб без ошибок, — велела старшая сестра.

Пик пока не очень хорошо писал. Но они над этим работали. Занимались. Упражнялись.

Через пару часов, когда Рыся о задании Пика и думать забыла, он принес ей разукрашенный альбомный лист, исписанный с обеих сторон разноцветными фломастерами.

На плотном листе братик начертал следующее:

Роспырядык дня.

Мой роспырядык дня всигда разный.

Па-дйом — в 7 утра. Это всигда.

Систра зоставляет мыца и чистеть зубы. Инагда я не моюсь. Если мы праспали.

Патом завтрак в 7 часов 45 минут.

На завтрок у нас всегда амлет и мылако. И хлеб. Это всигда.

Всигда мы бежим в школу.

Никагда не опаздываим. Хотя мы не делаим утреннию гимнастику. Это не выходит. Времяни на это у нас нет.

Потом школа. Там я учусь.

Ис школы меня забираит систра. Инагда Рыся. Инагда Птича.

Обед всигда в 2 часа у нас. Мы абедаим, я хочу гулять. Но надо делать уроки.

Я долга делаю уроки.

После урокаф мы идем гулять с братьями.

Гуляим долга.

Ужин у нас кагда как.

Если отец не пьяный — ужин вмести с ним на кухне. Тагда весило. Я песни паю. Мама виселая.

Патом скасска.

И спать.

В 9 я должен спать. Но инагда я просто лижу и думаю. Долга лижу. Уже все спят. Патом и я сплю.

Но часто бываит мы ужинаим в кладовке. Это наша крепость. Кагда отец пьяный.

Я ненавижу кагда он пьяный. Но я люблю кладовку. Там луче всиво. Мы па очиреди россказываим скасски. Очинь интиресные.

Но все равно слышно отца. Он кричит на маму. Хочит всех нас убить. Мама плачит.

Я стану большой. И тогда я вазьму агромный писталет и убью иво.

Я устал от ниво.

В кладовке я сплю быстро. Там мы вмести. Нам харошо.

Утрам я встаю в 7 утра.

Рыся прочитала «Роспырядык дня» своего маленького Пика и по-настоящему, до боли в животе, испугалась. Ее словно волной накрыло — не вздохнуть. Она впервые увидела взгляд на их семейную жизнь со стороны.

Честный детский взгляд.

Их существование оказалось описанным совершенно без каких бы то ни было прикрас, лишних ужасов и чрезмерных эмоций.

Тем страшнее от всего этого делалось.

Ведь эта их тайна — пьющий отец, временами совершенно теряющий человеческий облик, — эта проклятая тайна за столько лет привыкла прятаться за семью амбарными замками, за семью железными дверями. Они все привыкли показушничать, терпеть боль, страх, ненависть, унижение, а на людях лицемерно играть приевшуюся театральную пьесу под названием: «Мы лучшая семья в мире, берите с нас пример».

Посмотреть на мать — в кого она превратилась! Лицо каменное, бесцветное, пальцы дрожат. И это не из-за непосильных домашних забот, заботы преодолимы, да и делятся на всех поровну. Из-за вечной своей тоски, из-за навязанных извне ритмов: сегодня или не сегодня? Напьется, или все-таки будет покой, трезвый вернется? И так далее.

Если э т о семейная жизнь, то никогда, уверенно сказала себе Рыся, никогда не пойдет она замуж, никогда не станет матерью еще одного несчастного. Лучше всего жить одной, не зависеть от подлых привычек человека, в которого когда-то еще и вляпаешься-полюбишь.

А то родишь сына, а он потом такой вот «РОспЫрядЫк» напишет.

Боже упаси!

17. У решающей черты

Но с этим надо было что-то делать. Немедленно. Сама уже «грамотность» задания говорила Рысе о многом.

Они, основная, так сказать, детская масса, первая четверка, оказались автоматически, исконно грамотными. Одна-две ошибки могли прокрасться в их сочинения по недоразумению или спешке, но не более того. Не было ни у кого из них такой отвратной дебильной проблемы.

В тексте, составленном Пиком, девушка с испугом видела четкие черты вырождения.

Если ребенок в восемь лет пишет о родном отце: «Я устал от него», это, конечно, чудовищно. Это диагноз.

Отец ведь должен своим детям силы дарить, чтоб они до поры до времени могли спокойно подрастать под его защитой. Безмятежно, расслабленно набираться жизненных сил.

Но их папа, наоборот, с трудом подкопленные, еле-еле восстановленные детьми после очередного потрясения силы постоянно и безжалостно отнимал.

Раз за разом.

Год за годом.

Вот на Пике бедном и сказалось все. Наверное, мозг его, чтобы как-то выжить, собрал все ресурсы, лишив при этом другие свои отделы чего-то очень важного.

У Пика, очевидно, пострадал «центр грамотности». Так, не по-научному, но вполне обоснованно, размышляла Рыся. В остальном младший братишка представлялся вполне успешным и способным ребенком. Соображал быстро. Считал в уме с огромной, веселящей всех скоростью, как калькулятор. И читал легко, слегка, правда, коверкая слова.

Но так писать!

Много позже Рыся увидит, насколько тотальной, массовой стала эта беда для поколения ее младшего братца Пика. Пронаблюдает и сделает свои выводы, связанные с семейной обстановкой, царившей в домах тех, кто так и не постиг азы грамотности.

Получалось — не у них одних, а повсеместно за закрытыми дверями квартир царила настоящая преисподняя, с маниакальной настойчивостью организуемая старшими членами общественной ячейки, по привычке называемой семьей.

Рыся, став взрослой, много над всем этим думала. Анализировала, обобщала.

И как-то, совсем недавно, попалась ей в Интернете ссылка на древнекитайские источники о роли женщины в жизни мужчины. Там говорилось так:

«Женщина должна делать только одно дело — накапливать энергию. Накопление и сохранение энергии — это миссия женщины. Муж, приходя домой, припадает к этому источнику энергии, чтобы пополнить свои энергетические запасы. Уставшая жена ему не нужна.

Это заблуждение, что жена должна работать по дому. Не получив энергии от жены дома, муж быстро устает, и его дела идут плохо. Работающая жена, будь то даже простая домашняя работа, истощает и подтачивает силы мужа, даже подметенный пол может обернуться неприятностями в делах мужа. Жена должна иметь только те занятия, которые повышают ее энергию и которыми она занимается ради удовольствия. Жена не должна делать ни одного дела в доме, не получив от него радости и удовольствия. Хочет она рисовать — пусть рисует, хочет вышивать — пускай вышивает, хочет петь — пускай поет. Но коли не хочет, пускай не делает. У нее только одна истинная функция — быть энергетическим источником для семьи.

Горе тем мужьям, которые упрекают жену: «Ты весь день перед зеркалом просидела, лучше бы делом занялась». Женщина — это земля, которая принимает семя. А земля должна отдыхать, чтобы родить урожай, как и цветы, чтобы зацвести весной, должны зимой отдохнуть. Так и женщина, чтобы родить и зачать, должна напитываться энергией. А что лучше может быть для женщины, чем зеркало и любование собою? Хороший и умный муж и худую жену похвалит, а та, что кошка, замурлыкает, засветится, да и на самом деле хорошеть начнет так, что и соседи завидовать будут.

Женщина — это очаг в доме, а без огня разве это очаг? А женщине тоже не стоит беспокоиться о занятиях. Нет ничего в мире ценнее энергии. Ее и за деньги, бывает, не купишь. Поэтому и бросают к ногам женщин и состояния, и земли, и покой, и саму жизнь».

Рыся старательно, по приевшейся привычке, принялась разыскивать этот самый мудрый древнекитайский источник, чтобы еще больше узнать, что в нем изложено на тему о мужских и женских ролях. Не найдя указаний, стала размышлять сама, приходя к пугающим выводам.

Древнекитайский, или какой он там, текст указал ей на основную беду, случившуюся с формой человеческого существования, называемой «семья».

Если самое ценное — это энергия (а как с этим не согласиться?), то семья — мощная сила, сложение энергий, мужской и женской, в единое целое, новое, особое, от чего рождается иная жизнь (жизни), которую эти две сложенные энергии обязаны напоить собой.

Так?

Ну а как иначе?

Едем дальше.

Женщина — генератор энергии в доме. Она своим видом, привлекательностью, легкостью, веселостью, шармом, — всем, что и зовется женственностью, дает силу мужчине для внутреннего роста, развития, плодотворного труда.

Мужчина, напитавшись энергией женщины, возвращает ей взятое у нее тем, что приносят ему плоды его труда. Он обеспечивает жену средствами к существованию, защитой, он — надежная опора и оплот семьи.

Так?

В идеале, само собой разумеется.

Да что так далеко ходить?

Зачем обязательно Древний Китай?

Такой уклад, при котором женщина оберегалась для радости и силы мужчины, существовал и в России, пока все не покорежили и не переиначили победно разгулявшиеся бесы.

Рыся перебирала запавшие в душу воспоминания любимого ею художника Константина Коровина. Как он мальчиком подслушал разговор своих теток о его маме. Они все сетовали, что мать — белоручка, не знает, мол, до сих пор, куда в самовар воду наливают, а куда угли кладут.

Задумался мальчик, решил проверить, спросил мать, знает ли она, куда угли кладут в самовар. Мать удивленно посмотрела на сына и сказала: «Пойдем, Костя». Она повела ребенка в коридор и показала окно в сад.

«Зима. Сад был весь в инее мороза. Я смотрел: действительно это было так хорошо — все белое, пушистое. Что-то родное, свежее и чистое. Зима.

А потом мать рисовала эту зиму. Но не выходило. Там были узоры ветвей, покрытые снегом. Это очень трудно.

— Да, — согласилась мать со мной, — эти узоры трудно сделать» [26].

Раскрылся бы гений художника, если бы мать досконально знала, куда в самовар воду заливают, а куда угли кладут? Потянулся ли бы он к постижению мастерства живописца, если бы мать не показала ему картину зимней природы в рамке окна? И не стали бы они после этого вместе пытаться ее запечатлеть? И не увидел бы мальчик, что — да… трудно?

А кто дал импульс? Силу?

Мать. Женщина.

Быть может, потому, что было кому, вместо нее, заправить этот самый самовар?

Потом Россию прикончили. И женщинам даровали свободу тратить свою энергию на что хотят: учитесь, работайте, кухарьте, управляйте государством, рожайте детей, заводите мужей, любовников, чередуйте их, пребывайте в вечном поиске.

У вас, ныне свободных и счастливых, сил должно хватить на все.

Дети вырастут почти сами — в яслях, детсадах, школах и лагерях (кто в пионерских, а кому и другие достанутся, по мере взросления).

Ладно, хорошо. Люди легковерно кинулись пользоваться дарованной свободой, мнимой, призрачной, как все, что идет от нечистой силы.

Ну скажите, люди добрые, как свободно станет вырастать дерево, если ему корни подрезать? А?

Ну, может, найдется среди вас умный и скажет, как у дерева без корней будут весной распускаться листочки? И все такое прочее?

Ау!

Не слышно!

Или что?

Нет ответа?

Ну как же это нет?!

Есть! Единственно возможный ответ.

Ствол, возможно, довольно долго будет возвышаться вполне вертикально. Ветки от ствола тоже продолжат ответвляться, как и в прежние времена, когда у дерева еще имелись корни.

И зимой это дерево ничем от других отличаться не станет (если говорить о визуальном ряде). Ствол, ветки, снег на них. Красиво.

Но, согласитесь, весной отличия проявятся. Никаких листочков на дереве с подпиленными корнями не распустится!

Даже если водить вокруг него хороводы, петь зажигательные марши и давать клятвы всякого рода.

Птицы на нем гнезда вить не захотят. Если только больше вообще не останется других, нормальных деревьев, полных жизни, листвы, упругих сочных ветвей, тогда, может, и совьет кто себе пристанище на время безрадостного высиживания птенцов.

И теперь, сохранив это впечатление от неутешительного ответа про дерево, давайте развернемся в сторону семьи с подпиленными устоями, лишенной источников энергии в виде спокойной и радостной женщины, занимающейся именно тем, что она хочет, а не вынужденной гнуть спину ради того, чтоб не сдохнуть с голоду, и в покое вынашивающей своих будущих детей.

И что же тут можно увидеть, кроме грядущей неумолимой тотальной беды для новых поколений?

Отцам-матерям энергию брать негде.

А на уровне древнего инстинкта муж стремится домой, за — очевидно — энергией. Там жена, обесточенная абсолютно прошедшим рабочим днем плюс еще заботами о детях. Еда, приготовленная такой женщиной, много сил обычно не дает. Она ж не поет над ней, не смеется и даже не молится. Сурово шмякает что-то на сковородку, кидает в кастрюлю: «Жрите, кровопийцы».

Вот как устраивается в этом случае.

Взять хотя бы того же их отца, Артема. Его мать была лишена сил еще в детстве, стараниями (пусть подсознательными) ее же отца, напивавшегося точно так же, как потом его образованный и интеллигентный внук-хирург. Мать, еще девочкой, страшно настрадалась.

Конечно, сына она своего любила, растила, старалась выучить. Но никакой доброй энергии получить ее ребенок от матери уже не мог, как, впрочем, и все их поколение, росшее в яслях, детских садах и прочих равнодушных к душам будущих людей учреждениях.

В студенческие годы энергию научились получать из выпивки. Кто в большей, кто в меньшей степени, конечно. Веселили себя, как могли. Радость какая-то должна быть у людей, правда? Вот, дурную радость и получали. Временную, с последующей головной болью во всех смыслах. И упадком сил.

Потом кто-то влюблялся, перестраивался… Заряжался другими способами.

Впрочем, не очень много таких наблюдалось.

Рыся помнила, как мать показывала им студенческие фотографии, среди которых имелось много свадебных. До чего же красивые были мамины друзья-подружки на этих фото — загляденье! Пары — одна другой краше!

— Эти вот развелись, почти сразу, полгода прожили, — откладывала мама карточку.

— Эти тоже развелись. Он в Америку уехал, про него не знаю. Она второй раз замуж вышла, ребенка родила.

— Эти тоже развелись.

— А эти тоже развелись! Правда, совсем недавно. Он кого-то себе нашел.

— Эти — смотри-ка, — и они развелись…

Получалось, что их семья осталась единственной, продержавшейся больше пятнадцати лет!

Мать с гордостью смотрела на своих детей.

А чем она, интересно, гордилась? Рыся тогда постеснялась спросить. Не хотела настроение портить. Тем более отец трезвый рядом сидел, улыбался лучезарно. Зачем же искажать редкий момент семейного покоя? Трудно на такое решиться.

И складывалось после разглядывания фотографий широкомасштабное полотно подлинного бедствия: не получалось в обществе создавать крепкие и счастливые семьи. Что-то сломалось, закончилось. Видимо, сказывалась все-таки нехватка энергетических семейных ресурсов.

Вывод напрашивался один — недополучившие светлой родительской энергии дети оказывались поголовными энергетическими инвалидами. Но если физический недостаток виден сразу, то подобного рода инвалидов поди еще отличи от тех редких экземпляров, что выросли, получив от родителей необходимую силу.

И вот, создав свою семью, энергетические инвалиды не умели и не хотели обмениваться чистой силой. Им нужны были вливания другого порядка: тяжелая энергия, рождающаяся в результате скандалов, ссор, слез, отчаяния. Сказать, что, насытившись, они делались гладкими и довольными, нельзя. Они, естественно, чувствовали большой дискомфорт. Но по-другому у них не получалось, ибо патологические процессы зашли слишком далеко и прочно укоренились.

И все это свершалось в масштабах почти всего человечества, если уж детально анализировать. Но общечеловеческие категории не освобождают от боли отдельные, микроскопические составляющие. И, даже все поняв, облегчения при этом не испытываешь.

Как бы там ни было, Рыся именно тогда, проверяя домашнее задание маленького любимого братика, поняла, что семья их подошла к некоей решающей черте.

18. Пора поставить точку

Держа в руках «Распорядок дня ученика 2-го «Б» класса» как свидетельство уже совершенного и планируемого на многие годы вперед преступления, старшая сестра пошла в комнату матери. Из-за двери, как обычно, доносился стук пишущей машинки — мать, как заведенная, переводила очередной детектив. Их стали издавать все, кому не лень, что давало хорошие заработки. И, кроме того, отвлекало от мерзостей быта. «Свинцовых мерзостей жизни», как точно выразился когда-то еще Максим Горький.

Мерзости расхлебывать полагалось Рысе и Птиче.

Дочь вошла. Мать, не отрываясь от переводимого наспех текста, спросила:

— Что-то у вас случилось, Рысенька?

— Мне кажется, это не у нас, мам, случилось, а у тебя прежде всего, — зло возразила девушка.

Мама взглянула на нее. Рассеянно, мельком. Ей не терпелось снова погрузиться в работу. Трудовой ритм сбивать нельзя было ни под каким видом.

— На, смотри, читай. И читай внимательно! Если ты сейчас не вникнешь, я обещаю — уйду из дому. Мое терпение кончилось, поняла?

Ляля взяла красочный труд своего младшенького.

Прочитала.

Вникла.

— Ужас, — проговорила она слабым голосом. — Докатились. И что делать?

— Делать? — переспросила Рыся. — А что нам всем делать? Жизни же нет никакой. Это не шутки. Я через год обязательно уйду. Куда угодно. Ты просто сама подумай, что надо делать.

— Я думала. Надо разводиться, да? — по-детски беспомощно выговорила мама.

— Это тебе решать. Перечитай еще раз. Ребенок пишет: «Я устал». Как тебе кажется, он один устал? Мы тоже люди, мы тоже устали.

— Я тоже устала, — покорно повторила мама. — Я уже сама собиралась. Сил моих нет больше. Так ты советуешь?..

— Как я могу советовать, мам? Решать тебе. Кто у нас взрослый?

Последний вопрос был совсем не праздным. Иной раз Рысе казалось, что она взрослее своей мамы, что мама законсервировалась в своей юности, осталась в том времени со всеми тогдашними идеальными установками, правилами, принципами, желаниями и нерешительностью.

Дочь не ожидала, что разговор этот что-то изменит. Ей хотелось как-то встряхнуть мать, обратить ее внимание на то, как тяжко им живется. На большее она и не надеялась. Но, очевидно, за годы жизни в настоящем и постоянном напряжении накопилась у Ляли критическая масса горя.

Она действительно отправилась в суд и подала заявление о разводе. Естественно, при таком количестве детей и при таком количестве совместно прожитых лет судья назначила повторную встречу. Она хотела, чтобы супруги пришли вдвоем.

Ляля сообщила дома Артему, что ходила в суд и что им велено явиться вместе. Муж был трезв, поэтому опечалился, просил хорошенько подумать, в миллионный раз обещал исправиться, заверял, что все понимает, что постарается…

В назначенный день и час они явились на беседу к судье. Артем выглядел замечательно, мило шутил.

— Может быть, передумаете? — спросила очарованная его мужским обаянием судья и назначила еще три месяца испытательного срока.

— Ну, если за эти три месяца все пойдет не так, как шло семнадцать лет, я передумаю, — все еще надеясь непонятно на что, заявила Ляля.

— Я обещаю! Вот увидите, — убедительно улыбаясь, с облегчением заверил Артем.

Конечно, как и следовало ожидать, они за три месяца много чего увидели.

Он даже несколько раз надолго пропадал, сводя всех домашних с ума, заставляя обзванивать больницы, морги, выясняя, не попадал ли к ним такой-то…

Если говорить о переменах, то они произошли. К худшему.

Так что ничего, кроме развода, не оставалось.

И он свершился.

Артем ушел. Просил разрешение навещать детей. Но пропал так, что найти его не получалось. Бывшая свекровь вроде «не знала», где обитает ее сын.

Потом все же выяснилось, что обитает он у женщины, с которой у них даже ребенок имеется! Младше Пика. Но ненамного.

Женщины большой страны мечтали о счастье. И главное счастье в их представлении заключалось в наличии мужчины рядом. Пусть хоть иногда. Если в прежние времена жена и дети казались серьезным препятствием для любви и близких отношений с приглянувшимся объектом, то уже во времена Рысиной юности все изменилось кардинально. Формула возникла такая: хочу — беру. А там разберемся.

Так что их папа так себя вел, вероятно, из-за головокружительного ощущения собственной востребованности. И Лялю обличал при детях в «легком поведении» благодаря своим собственным подвигам на ниве плотских утех.

А как красиво декламировал когда-то: «Я кончился, а ты жива!»

Впрочем, как ни страшно в этом признаться, без отца семья вздохнула с облегчением. Не сразу, но перестали жить в ожидании скандалов, перестали заниматься поисками пропавшего. Зажили спокойно и удивились: неужели такое возможно?

И как-то, болтая по старой привычке в своем убежище втроем, сестры и Денька уже теперь вполне по-взрослому решили никогда не заводить собственные семьи. Резоны приводились вполне понятные: а вдруг вторая половина запьет и еще к тому же начнет изменять?

Нет, достаточно.

Натерпелись.

Жизни не хватит насладиться тем, что есть сейчас.

У Деньки за месяц до последнего звонка умерла мама. Странно: первым ушел не отец, перенесший инфаркт, а мать. Уснула и не проснулась. Естественно, в состоянии сильного алкогольного опьянения.

Отец затосковал. Недели две даже не пил. То ли испугался, то ли опомнился? Кто его знает. Долго не продержался. Начал снова. И после того, как отметили сороковины верной его супруги, отправился вслед за ней.

Денька о родителях не говорил. На поминках отца, когда кто-то из бывших коллег родителей сочувственно произнес совет держаться, парень усмехнулся и ответил:

— Теперь-то уж точно продержусь.

Сестры точно знали, что он имел в виду. Теперь свои силы он мог расходовать на себя, а не отдавать их точащей душу тоске о родителях и обиде на них.

Пусть покоятся с миром.

19. Деньги

Вопрос «кем быть?» решился у всех троих предельно просто: они точно знали, чего хотели.

Рыся мечтала помогать запутавшимся в лабиринтах собственных душ людям, уверенная, что знание законов, по которым живет человеческое «я», сделает ее всесильной.

Птича собиралась стать художником-оформителем. Она любила мир глазами. Зрительные ощущения могли осчастливить ее или несказанно огорчить. И если для старшей сестры понятие красоты значило прежде всего установление душевной гармонии, то для Птичи решающее значение имел визуальный ряд. Она надеялась совершенствовать окружающий мир, внешне украшая его.

Денька думал о том, как стать главным кормильцем семьи, раздобыть много денег, чтоб никто ни в чем не нуждался.

Странно, почему ему не давала покоя мысль о деньгах, ведь ни братья, ни сестры, ни мама Ляля никогда на этой теме не зацикливались.

Ляля, оставшись без материальной поддержки мужа, работала, как прежде, никто голодным не оставался. Одевались тоже вполне прилично, как им тогда казалось. Они все могли сделать своими руками. Ну, почти все — обувь только не научились изготавливать.

Уже развалилась страна, произошли глобальные перемены, но бытовая их жизнь, как последний оплот, шла по-старому. Однако Денька мечтал о настоящем богатстве. И собирался мечту осуществлять. Ему очень хотелось сделать ремонт в своей квартире, доведенной родителями до трущобного состояния. Одновременно намеревался он осуществить в квартире Мухиных все, о чем когда-то мечтали Ляля и дети.

Он так уверенно иной раз обещал, что все у всех будет! Поневоле верилось. Хотя мама, присутствуя при мечтах троицы выпускников о будущем, всегда старалась умерить Денькин пыл.

— Не в деньгах счастье, — упорно повторяла она.

— А в чем? — уточнял Денька.

— В покое и доверии, — убежденно произносила Ляля.

— Это само собой, — соглашался юноша, с детства лишенный и покоя и доверия самыми главными людьми его жизни. — Но без денег тоже не жизнь.

Все трое поступили, куда хотели.

Рыся — в университет на психологический. Птича — в Строгановское, Денька — в финансовую академию.

И тут словно весточка от Денькиных родичей пришла. Вот будто постарались они помочь оставленному безвременно сыну осуществить навязчивую мечту о материальном достатке.

У отца его имелся давний друг, еще со школьных времен. Дружили ребята крепко, как впоследствии Денька с Рысей. А потом судьба разлучила.

Семья друга эмигрировала и после долгих мытарств оказалась в Америке. Долгое время никаких вестей от одноклассника не поступало. Только со вздохом его и вспоминали: так, мол, дружили, а теперь пропал… Не случилось ли чего?

Потом он проявился, несколько раз звонил из своего неведомого далека, рассказывал про семью, дом, бассейн, машины, бизнес. Как сказки. Обещал приехать. Звал к себе, над чем родители постоянно нетрезво посмеивались.

Ранней осенью первого семестра студенческой жизни Дениса Давыдова произошло самое настоящее чудо.

Денька собрался с силами и отправился наводить хоть какой-то порядок в своем опустевшем полуразрушенном жилище.

Он как раз собирал в авоськи пустые бутылки, оставшиеся в наследство от родных. У них в последнее время сил не было ходить и сдавать стеклотару. Бутылки скопились. Родители, бывало, все говорили, что соберутся с силами, сдадут, денег выручат. Так и не собрались.

Вот сын-сирота и решил наконец избавиться от груды вонючего стекла на кухне. Толкаться среди алкашей ради того, чтобы получить гроши, он не собирался.

Ожесточенно заталкивая бутылки в сетчатые сумки, он мысленно спрашивал отца и мать, довольны ли они теперь, что оставили его совсем одного на белом свете.

И еще спрашивал он: как все это содержимое влезало в них?

И на что они потратили отпущенные им годы жизни?

Плакать парень не собирался. Но к горлу подступало некое клекотание. Он все время откашливался, но думы все одолевали и одолевали… Как назойливые осенние мухи.

И тут раздался звонок. Междугородний. Звонки издалека отличались тогда своей длительностью звучания. Странно. Телефон в квартире Дениса постоянно молчал. Все же знали, что Денька живет пока у Мухиных. Если что, звонили туда.

Звонок оказался не просто междугородним! Из далекой Америки прорезался тот самый папин друг, Илюша, как по детской привычке называл его отец.

— Дениска, ты? — раздался веселый энергичный голос с ощутимым акцентом. — Это дядя Илья из Сан-Франциско. А папа дома?

Голос располагал к себе жизнерадостностью и явно ощущающимся избытком жизненных сил.

— Их нет, — ответил Денька, ненавидевший отвечать на вопросы о родителях, но тут почему-то продолживший: — Они умерли, дядя Илья. Весной еще.

После короткого молчания раздался вопрос:

— Как умерли? Вместе?

— Почти, — скупо произнес сын, только что упрекавший родителей за то, как и почему они его бросили. — Один за другим. Сначала мать, потом отец.

— Что ж такое-то, а? Что там у вас происходит? — Голос почти потерял свою солнечную силу.

— Болели, — коротко пояснил Денька.

— И ты что ж? Один?

— Со мной все в порядке, дядя Илья. Я в академии учусь. У меня нормально все.

— Да-а-а, — потрясенно произнес американец. — Новости… А я хотел твоим отличный бизнес предложить. Прилететь собирался.

— Прилетайте. А бизнес предлагайте мне, я как раз напряженно думаю над этим вопросом, — молниеносно отреагировал Денис, почему-то сразу поняв, что это не пустая болтовня.

— Молодец, парень, — одобрил будущий партнер. — Тебе действительно надо на ноги становиться. Тогда слушай. Я тут спрос прощупал. Есть возможность привезти модное барахло. У вас — точно супермодное. У нас — прошлых сезонов. Лежит на складе. Место занимает. Его вообще собираются… ну, как это сказать… уничтожить. Понимаешь? Все made in USA! Джинсы, куртки, сарафаны, другое барахло. Предлагают забрать за просто так. Им тратиться на утилизацию не придется. Я хочу это все отправить кораблем в Одессу. Оттуда к вам.

— А сколько там этого?.. Одежды? — уточнил Денька.

— Несколько тонн, — раздался ответ. — Все в мешках. Я один только тюк открыл, увидел джинсу. Там небольшой брачок везде. Малозаметный. Лейблы — сногсшибательные. И мне что нужно? Мне нужно помещение под эти тюки — раз. Рабочие руки: доставать барахло, гладить, развешивать, устранять видимые недостатки. И — торговая точка. Если ты это обеспечиваешь, предлагаю партнерство: пятьдесят на пятьдесят.

Это звучало как чудо. Денька сразу понял, что без помощи родителей тут не обошлось. Услышали т а м у себя его слезы. Услышали.

— Нет, — сказал он, — так не получится, дядя Илья. Мне и за помещение платить, и работникам платить, и торговлю обеспечивать. Нет, давайте по-честному: вам — двадцать пять. И чтоб все открыто. С полной отчетностью и доверием по ценам и зарплатам.

— А ты не пропадешь, парень! — расхохотался партнер. — Ну, если ты готов на себя взять все обеспечение — идет. Давай попробуем.

Так появился у Деньки серьезный бизнес. Такой, о котором можно было только мечтать. И не только у Деньки. Работой занялись все младшие Мухины, включая вполне уже дееспособного десятилетнего Пика.

Под складское помещение, естественно, отвели большую комнату в Давыдовской квартире. Мебели там и так оставалось всего ничего: родители в последние месяцы жизни распродали за гроши все, что только у них соглашались взять добрые люди. Пару ломаных стульев и истертый диван общими стараниями вынесли на помойку.

В пустой комнате так и хотелось сразу же начать ремонт: ободрать жуткие пятнистые обои, убрать рассохшийся паркет, в котором недоставало огромного числа дощечек…

— Как только денег наторгуем, первая задача — ремонт, — постановил Денька.

Пока же комната вполне годилась под ожидаемый товар.

Из кухни тоже выбросили все. Оставили, естественно, раковину и холодильник. Добыли две гладильные доски и два утюга. Получилось вполне просторное рабочее помещение для обработки товара.

Еще одну комнату предполагали оставить для торговли. Это предложили девчонки, которые видели, как происходит купля-продажа самодельными шмотками на квартире одной их знакомой. Там мать шила днем и ночью, а дочь торговала. К ней приходили по знакомству любительницы наряжаться. В комнате установили несколько разнокалиберных зеркал, выглядело очень стильно, даже по тем представлениям шикарно. Торговля самодельными шмотками приносила вполне приличные деньги.

Вот так и предложили сестры обустроить меньшую по размерам Денькину комнату. И получалась вполне приличная торговая точка. Лучшего все равно не найдешь.

Оставался еще холл, в котором, как предполагалось, должны были происходить расчеты с покупателями, и, кроме того, кладовка, такая же, как убежище. Про то, как использовать кладовку, они пока не придумали.

И вот приехал дядя Илья. Его заселили к Мухиным. Отвели заморскому гостю бывшую супружескую спальню Артема и Ляли. Повели смотреть помещения для бизнеса.

Илья пришел в восторг. Вот деловые ребята! Все подготовили!

Он ребенком бывал в этом доме, в гостях у своего закадычного дружка, И вот — нет ни дружка, ни его жены, ни страны… Зато сынок у них остался — хоть куда. Красавец, плечистый, большеглазый, уверенный в себе. И не скажешь, что восемнадцать человеку. На десять лет больше можно дать запросто. Хотя… что ему остается, сироте? Надо держаться с самоуважением. Иначе сожрут, если ты совсем один на белом свете.

Еще по дороге из подъезда в подъезд спросил заморский гость о том, за кем числится теперь квартира, в которой жило когда-то семейство Давыдовых.

— За мной и числится, — ответил Денька. — Я хозяин. Исполнилось восемнадцать, сразу приватизировал. Вот денег заработаю, ремонт затею. А пока нам и так сойдет.

— Ну что ж! — довольно кивал партнер, оглядывая поле будущей деятельности. — Места не так чтобы много, но будем все же надеяться, что в две комнаты товар поместится. Если до потолка накидать. И плотненько уложить.

Ребята переглянулись. Это сколько ж всего прибудет? Им даже страшно стало. Но делать нечего. Освободили и вторую комнату, и кладовку, в которой устроили теперь примерочную. Все расчеты запланировали вести в холле.

Наконец груз прибыл.

Да, Илья не преувеличил. Тюки едва-едва разместились в комнатах. С ходу залезли в один и ахнули: на пол высыпались подлинные сокровища, настоящие объекты вожделения людей, выросших в условиях устойчивого дефицита всего, что только могло быть дефицитом.

Джинсы, джинсы, джинсы. Комбинезоны, сарафаны, юбки, куртки, безрукавки; синие, голубые, черные, белые. И — «варенки»! Самое модное из модного!

Работа проходила так. Сначала в огромную амбарную книгу заносили все, что доставали из данного тюка. Допустим, 50 брюк, 50 курток, 100 юбок и тому подобное.

Дальше рассматривали каждую шмотку. Некоторые нуждались всего лишь в глажке. Их относили на кухню, вешали на отдельный кронштейн. Некоторые, пропахшие плесенью, требовали стирки. А были и такие, что не имели пуговиц, или «молния» была сломана. Тут уже требовались умелые руки и швейная машинка.

Приведенные в порядок вещи развешивали в кладовке — загляденье! Любо-дорого смотреть.

С Ильей договорились так. Любая вещь из любого тюка, которая приглянется Рысе и Птиче, а также и Ляле, достается им бесплатно. Естественно. Как премия за труды, которые оплачиваются из тех семидесяти пяти процентов, что выговорил себе Денис. Двадцать пять процентов от проданного (в твердой валюте) отчисляется американскому поставщику.

И началось! Работа пошла.

Как с раннего детства было заведено, в основе трудового распорядка лежала очень жесткая организация дня. Институт-школа — это главное. Далее: домашние задания. На них отводилось три часа. Как хочешь, так и укладывайся.

В пять открывался их магазин и работал до одиннадцати.

Покупателей поначалу привлекли в своих же институтах. Развесили объявления о распродаже американских джинсов по бросовым ценам. Цены назначались в валюте и обозначались в объявлениях туманно: «От 20 долларов!»

Пока кто-то торговал, остальные гладили и приводили в порядок очередную порцию «эксклюзива». Двух досок и двух утюгов оказалось мало, подкупили еще столько же. Кроме того, с первого же заработка обзавелись двумя стиральными машинами-автоматами. Машины стирали и сушили почти круглосуточно.

Веселый ужас состоял в том, что работали не покладая рук, торговля шла активная, но количество нераскрытых тюков уменьшалось очень медленно. Просто потому, что было этих тюков очень и очень много.

Тогда людям еще не верилось, что внезапное изобилие товаров продлится надолго, они и запасались «на всю оставшуюся жизнь» да еще, как бы совершая великое благодеяние, сообщали своим друзьям и знакомым о заветном местечке, где все точно из Штатов, где все почти даром и без обмана.

Подсчитав после продажи вещей из первого тюка выручку, юные предприниматели обомлели: получилось почти десять тысяч долларов.

Это на тот момент экономической истории страны были невероятные деньги!

Только тут вся компания сообразила, что дело им досталось миллионное. Главное: хватило бы времени и их рабочих рук на то, чтоб товар постоянно приобретал пристойный вид. Никого из чужих Денька к делу подпускать не собирался. Он хорошо усвоил опыт с контрольной по математике. Чужой может предать. Каким бы симпатичным простаком поначалу он ни казался.

Трудящиеся изо всех сил старались не беспокоить соседей. Музыку слушали самую мелодичную, нежную и негромкую, чтоб лишний раз не привлекать внимание. Да, приходят в квартиру люди. Дело молодое. Но не шумят, не топочут.

С первых же денег Денис установил стальную дверь. Работяги пришли, увидели раздолбаный пол в холле, обои далеко не первой свежести, удивились:

— И чего вам-то тут бояться? Вот мода пошла: всем двери подавай. А у вас-то и брать нечего.

— Брать нечего, — охотно подтвердил Денька, радуясь, что установщики дверей не видят сквозь коридорные стены. — Сейчас брать нечего. Но цены растут. Когда добро наживу, платить за вашу продукцию придется втридорога.

Тут спору не было.

Всю выручку Денис относил к Мухиным. Вместе они планировали дальнейшие необходимые расходы.

У Давыдова обнаружилась удивительная черта: он стремился обеспечить максимум комфорта и удовольствий тем, кого считал своей семьей. Одна из первых трат его — настоящая коллекция всевозможных французских духов, преподнесенная Рысе, Птиче и маме Ляле, — тронула их до слез.

— Сюрприз вам, — гордо вручил огромный пакет даритель. — Разбирайтесь сами, что кому. Я не знал, какие выбрать.

Ни у кого, ни у мамы, ни у девчонок, не было до той поры флакончика духов или хотя бы туалетной воды из Франции. Конечно, что-то недорогое, отечественное покупали, радовались, пользовались, но тут… Столько новых ощущений! И главное из них — чувство собственной женской значимости, привлекательности. Для младших совсем новое, для старшей — почти забытое.

Когда много позже вспоминала Рыся то время, получалось удивительное: она не видела в нем себя. То есть она-то была: такой автомат для стирки, глажки, развешивания вещей, приведенных в надлежащий вид, для продажи. А еще становилась она временами автоматом для написания всей учащейся компании курсовых и рефератов по общим предметам: истории, философии и прочему. Они так договорились, чтоб время сэкономить. У Рыси все равно получалось быстро и складно. Лучше, чем у кого бы то ни было. Она печатала в нескольких экземплярах. Оставалось лишь изготовить разные титульные листы, вписав туда нужное имя. Честно это было или нет, они тогда не задумывались. Во-первых, они не от лени это делали, а из-за острой нехватки времени. Во-вторых, все эти рефераты казались настолько пустой формальностью, что совесть молчала.

Но не получалось вспомнить ничего, кроме этого: ни духовных поисков, ни метаний, ни влюбленностей. Как будто душу ее положили в морозилку для сохранности. Чтоб не мешала автомату функционировать с полной отдачей.

А время шло занимательное: появлялись ночные клубы, девчонки с курса пропадали там до утра, потом прогуливали лекции, некоторые напрочь бросали учиться. Иные беременели, кто-то подсаживался на наркоту. Повальное сумасшествие словно бы охватило их поколение.

Рыся всем казалась «темной лошадкой». Предполагали, что она из супербогатой семейки, такая избалованная надменная фифа: одета всегда в лучшие шмотки, холеная, статная, учится с блеском, в клубы ходить отказывается. Значит, проводит время в таких местах, куда простым смертным доступа нет.

Да уж! И то правда.

Время она проводила с толком.

Развлекалась на всю катушку.

Она в университете лекции записывала на диктофон, а во время глажки вставляла в ухо микрофончик и прослушивала их по второму, а то и по третьему разу. Запоминалось все навечно. И получалось-то как выгодно: гладишь и в то же самое время учишься.

Потом все, что делала она в тот период, пригодилось.

Знания отложились так, что к экзаменам специально готовиться было не нужно.

И в глажке навык развился невероятный. Перегладить все, что есть в доме, для нее с тех пор стало занятием быстрым, легким, незаметным.

Поначалу, когда почти вся семья увлеченно копошилась, усердно разбирая первые тюки, сообща решили маму Лялю в это не посвящать. То есть кое-что рассказали, конечно, тут и Илья постарался, ночевавший у Мухиных. Но о грандиозных масштабах работ договорились молчать. Она могла не понять и слишком близко принять к сердцу то, что приходилось совершать ее детям, интеллигентам в десятом поколении. Она бы умоляла их учиться, учиться, набираться знаний, а уж потом…

А когда потом? Все они, хоть и почти не имели житейского опыта, почему-то отчетливо и без тени сомнения видели, что именно сейчас и наступил тот момент, когда на потом откладывать ничего нельзя. Упустишь момент. Судьба дважды таких возможностей не предлагает.

Значит, именно сейчас и следует поднапрячься, собраться с силами, хорошенько, не жалея себя, поработать, создать начальный капитал, выйти на серьезную деловую стезю. Интеллигентность при этом не должна мешать бурной деятельности, напротив — образованность и сообразительность обязаны идти только в плюс.

То есть: концентрация и мобилизация всех своих интеллектуальных, моральных и физических ресурсов — вот их формула того времени. Вполне, как оказалось, верная.

Но мама, живущая прежними представлениями, могла не понять и сильно встревожиться.

Наступило дикое время немыслимых обогащений, взлетов, падений, ограблений, смертей… Все мчалось в неизвестном направлении, то ли рушилось, катилось в тартарары, то ли карабкалось с дикой скоростью на неведомую высоту.

Квартирными распродажами шмоток ребята постепенно заниматься перестали. Такой метод попросту исчерпал себя. Необходимо было расширять круг покупателей, чтобы дело развивалось, а не глохло.

Денису пришлось срочно наладить связи с владельцами торговых точек. И вот тут-то ребята увидели анархический рынок во всей красе и чудовищном безобразии.

Деньги валили валом, но огромная часть их пропивалась и прогуливалась новыми богатыми тут же. Они словно и не понимали, а что, собственно, делать со всеми своими богатствами? Привыкли-то совсем к другому. Хотелось шикарной жизни в роскоши. Достойных примеров не существовало. Ну, слышали где-то про красивую жизнь. Усвоили что-то из кинофильмов. Вот и пили, вот и покупали самых красивых девок… Сорили деньгами вовсю. То есть устраивали все вокруг не к лучшему, а гораздо более страшному и отвратительному: разве может казаться красивым или просто привлекательным человеку, выросшему в чистоте и добре, бардак воровской малины?

Естественно, видя молодость Дениса, его временные партнеры не церемонились, старались обжулить и недодать в любой мелочи, хоть и ценили его товар — он раскупался мгновенно. Несколько раз выходили огромные недостачи при расчетах. Учились ведь на практике. Да и защиты крутой, как полагалось, не было. Идти под такую защиту значило лишь одно: они оказались бы накрепко связанными с криминальным миром. А это исключалось полностью.

Средств к тому времени заработали порядочно. Решили открыть собственный магазин. И не арендовать площадь, а купить. Арендовать вроде бы проще, но ты не застрахован от того, что тебе внезапно взвинтят цену за съем помещения. Купить на тот момент представлялось делом более надежным. Да и предложений было много. Имелись бы деньги. А они имелись.

Нашли симпатичный магазинчик недалеко от дома. Некогда продуктовый. Директриса приватизировала его, но с конкуренцией не справлялась. Решила отойти от дел, продать все, что получится, и тихо залечь на дно с деньгами, казавшимися тогда огромными.

Пятьдесят тысяч долларов хотела жадная тетка за свой магазин.

Денис посчитал, примерился: окупится ли?

Тут и ремонт, приведение в достойный вид надо было учесть. А кроме того, понять, чем именно торговать станут, когда закончатся их тюки. Или — смогут ли выгодно перепродать, если дело не пойдет.

Посчитали, поразмыслили. Решили, что цену надо опускать до сорока тысяч. Долго опускали. Сговорились на сорока трех, затеяли ремонт.

В это же время пришла идея, словно опять же кто-то вел их, подсказывая и помогая.

Однажды открыли очередной тюк, но джинсовых шмоток там не обнаружили. На пол вывалились шелковые платья, брючки, блузочки, маечки. Нежные, приятные на ощупь, женственные, удивительно привлекательные.

Все эти вещички слежались, спрессовались за долгое время обитания на складе, путешествия по океану и так далее. И у всех оказались явные дефекты: дыры, оборванные подолы, отсутствие пуговиц, «молний». С первого взгляда показалось: весь тюк, как ни жаль, легче всего определить на выброс. Уж больно много времени займет стирка вручную (все-таки настоящий, стопроцентный шелк значился на ярлычках), а также тщательный ремонт каждой вещи.

За сколько потом продавать? Окупится ли вложенный труд? Кто себе сможет позволить, найдутся ли такие?

И тут Птича воспротивилась:

— Я все сделаю! Тут такую красоту можно сотворить. Поработать придется, но увидите. Это будет штучный товар.

Она взяла одно платье, подшила его кружевами, давно валявшимися дома без дела, что-то изменила — получилось произведение искусства.

Вот после этого пришла мысль: Птича станет называться дизайнером. Поучаствует в показах, они зарегистрируют собственную торговую марку. Коллекции ее на первое время станут создаваться и пополняться за счет всех этих немыслимых шелков из тюка, переделанных, дополненных, измененных. С, естественно, новыми лейблами. Тут был некий риск, потому что азартные покупательницы тех времен охотились именно за импортным товаром. А тут окажется свое.

Значит, следовало вложиться еще и в рекламу. Объяснить, в чем ценность покупки именно этих вещей. Отметить, что все отшивалось на Западе, но по задумкам юного и перспективного дизайнера Сабины Мухиной. Решили, используя знакомства с журфаковцами, упоминать имя новой звезды в области отечественной моды повсюду, где только удастся. Примелькается новый образ, возникнет интерес.

Придумали смешное название и магазину, и торговой марке: «Птичка и Мухи». Ну, кто в курсе, всем все ясно. Кто не в курсе, просто умиляется при виде веселой разноцветной птички и дружелюбных круглоглазых мушек. Очень беззаботная девическая картинка.

Мимо не пройдешь.

Труда вложили много. Но помогал им их же собственный энтузиазм и чувство, что вот сейчас, именно сейчас надо успеть, надо поспешить, напрячься. Потом будет легче.

Вера в это «потом» спасала, помогала справиться и с недосыпом, и с огромным ежедневным напряжением, продолжавшимся не один месяц. Они просто говорили себе: «Ничего, потерпим, это не навсегда».

К концу первого курса ребята хорошо представляли себе ближайшие перспективы.

Сила их заключалась в сплочении, единомыслии, полном доверии друг другу и абсолютном неприятии алкоголя. Этим они, конечно, выделялись. Это никому из их партнеров почему-то не нравилось. Пугало даже. Настораживало. Ой, мол, неискренние вы, ребята, страшно с вами дело иметь. И объяснения «мы просто не пьем» никому не казались убедительными и простительными.

Тогда Денис однажды сказал чистую правду: «Я не пью, потому что у меня родители умерли от алкоголизма. Мне нельзя ни капли в рот брать».

Вот это сработало. Это зауважали. Эту страшную формулу с тех пор и использовали.

Потом, много чего повидав и много где побывав, Рыся услышала подобное объяснение в Америке на одном очень важном приеме от тамошнего высокопоставленного государственного служащего. Тот без всяких стеснений отказался от предложенного алкогольного напитка, объяснив это тяжелой наследственностью. Он не стеснялся. И с чего бы? Ведь был он, вопреки генам, успешным состоявшимся человеком. И сказать «не пью, потому что не переношу алкоголь», также не стыдно, как «плохо вижу, поэтому ношу очки» или «у меня диабет, мне нельзя сладкое». Всего-навсего. И именно в этом виделось уважение и осознанное отношение к себе, своей семье, своему будущему.

Первый год студенчества и тяжких упорных трудов пролетел быстро, хотя иной раз казалось, что каждый день их разнообразного и непрестанного труда тянется бесконечно.

Только вот мама весной стала тосковать, задумываться, плакать.

Долго крепилась, не говорила о причинах, потом призналась: она с некоторых пор почувствовала страшное всепоглощающее одиночество и не понимает, в чем теперь заключается смысл ее жизни.

Раньше она целыми днями трудилась, успевала и работу сделать, и накормить, и поболтать обо всем на свете с самыми дорогими ее сердцу людьми — собственными детками, а сейчас все пропадают у Дениса, все живут своими жизнями, словно совсем забыв о ней.

А ведь никто не забывал! Все их труды и мотивировались огромным желанием освободить маму и сделать ее счастливой! А тут горькие слезы, мысли о вечном одиночестве…

— Мне не надо было разводиться, — сокрушалась мама. — Хоть не всегда была бы одна…

Конечно, она в чем-то была права. Ведь ей тогда было всего-то сорок лет. И при этом казалось, что жизнь кончилась. Все, что могла, совершила: известный переводчик, мать пятерых детей, из которых уже две студентки, разведенная жена.

Полный комплект жизненных удач и достижений.

Тут еще и заморский Илья подлил масла в огонь.

Остановившись в очередной раз у Мухиных (он периодически прилетал за выручкой и как-то ее переправлял на свой заокеанский счет), так вот — остановившись на ночлег, он почему-то решил, что надо приударить за Лялей.

Купил бутылку виски, деликатесов всяких. Дети, как обычно, трудились в квартире Дениса. Ну, он и сделал попытку. Вполне цивилизованно предложил большое сексуальное счастье и свое мужское плечо в периоды его пребывания на земле российской.

Удобно же! Тут тебе и ночлег, и женщина вроде приличная. Не надо никого на стороне искать.

Ляля почувствовала себя такой униженной, что даже передать это чувство словами не смогла. Все-таки от подобных мерзостей замужество ее ограждало.

— А что бы вы сказали, Илья, если бы узнали, что ваша жена там, в Америке, с кем-то красиво и достойно развлекается, пока вы здесь? — нашла она силы спросить.

— Это невозможно! — самоуверенно хохотнул Илья. — Она у меня порядочная женщина, прекрасная мать. Ей есть чем заняться, пока я здесь. Для нее семья — главное.

Ответ убивал своей редкостной наглостью. Сам того не желая, бывший соотечественник выстраивал такую иерархию отношений, что ничего, кроме брезгливой гадливости, не возникало. Он не хотел обидеть, ни в коем случае. Он попросту был слеп в своем самодовольстве и животной сытости.

— А я, по-вашему, непорядочная? Я не мать? Почему вы не постеснялись мне такое предложить? Разве я чем-то дала вам понять, что такое возможно по отношению ко мне? — возмутилась Ляля, стараясь не заплакать.

Илья что-то сообразил, извинился.

Они даже поужинали мирно, как обычно.

Тему вроде закрыли. Но Ляле не хотелось больше, чтобы он останавливался в ее доме. Это казалось совсем лишним, оскорбительным.

Она дождалась отлета Ильи. Ничего не сказала девочкам, с которыми обычно делилась теперь самым сокровенным, как с лучшими подружками. Ляля видела, как они выкладываются, трудятся, бедные, не хотелось их волновать тем, что, в общем-то, по прошествии времени обязательно покажется пустяком.

Но однажды, в одиночестве, охватила ее такая обида, такое чувство пустоты, что она разрыдалась и никак не могла успокоиться. А тут и детки пришли на ночлег.

— Мамочка, что с тобой? Что случилось?

И Ляля вывалила свое отчаяние. И про Илью рассказала. И про то, что все с ней кончено, раз ей подобную мерзость мог предложить женатый человек. И поделом ей! Сама терпела-терпела семнадцать лет, а потом своими руками все и разрушила. И вот итог — одна, состарившаяся и никому не нужна. Даже собственным детям.

Денис расстроился так, что аж желваки на скулах заходили. Такое Рыся видела у деда, маминого папы. Он всегда был человеком сдержанным, а степень волнения и возмущения проявлялась в том, как он, внутренне собираясь, смыкал челюсти. Тогда и напрягались мускулы, выступали желваки. Именно это казалось всегда Рысе проявлением мужественности. Сдержанное молчание.

Рыся тогда впервые заметила, как детский ее друг возмужал. Ей захотелось попристальнее приглядеться к нему, разобраться, каким он стал, каким он будет. Но уже так, мельком, не вглядываясь, сообразила она именно тогда, в День Маминых Слез, что Денька-то стал невероятно красивым, привлекательным. Просто говоря, завидным женихом.

— Он больше этот порог не переступит, Ляля. И я с ним поговорю. Он неплохой человек, точно знаю. В делах у нас с ним все четко, доверять ему можно. А тут… Слабину дал. Как все, оказался. Не обижайтесь на него. Забудьте. Он полез не потому, что вы «второсортная», даже не думайте так. Как раз наоборот… Только чего-то недопонял. Вы в миллион раз лучше его жены.

— А ты откуда знаешь? — слабо встрепенулась Ляля, переставая плакать.

Рыся удивилась тому, как удалось Деньке найти самые нужные маме сейчас слова. «Он еще и умный у нас какой оказался», — сделала она очередное открытие.

— Про его жену? — ласково улыбаясь, переспросил Денис.

— Да, — заинтересованно подтвердила Ляля.

— Фото видел. А он вам разве не показывал? Это он, значит, давно на вас глаз положил. Все с ним ясно. Ну на фото обыкновенная толстая клуша. В очках, глаза навыкате. Без слез не взглянешь.

— Я тоже в очках, — вздохнула Ляля.

— Но вы же красивая. А она… Кстати, надо вам очки новые заказать. Модные. Эти уже сто лет у вас.

— Да где ж я достану модные? — спросила отставшая от жизни мама.

— Найдем, — уверил ее Денька. — А вообще… Какое одиночество вы придумали? Мы ради вас пашем, как буйволы, а вы тут рыдаете? Вы еще даже не знаете, какая вы уже богатая! И какой еще будете!

— Ну да! Мои года — мое богатство, — иронически вздохнула Ляля. — И реву я зря, ты прав. И, кроме годов, богатство мое — все вы. Это верно.

— И тут вы попали в самую точку. Мы — ваше богатство. И хватит страдать. Давайте лучше загранпаспорта делать. В круиз все поедем после сессии. По Средиземному морю. Как раз есть время документы соорудить. А визы в круизе не нужны. И столько стран увидим!

— Ура!!! — грянули дружно все Мухины.

Они ведь еще не видели моря! Никакого! Столько мечтали о нем, а вот уже стали взрослыми и до сих пор не побывали. А тут Денька предлагал сказку: сначала приехать поездом в Одессу, посмотреть на Черное море, потом на корабле поплыть в Стамбул, оттуда — через Венецию и Бари — в Средиземное море… Одни названия стран, городов, портов будили все самые заветные детские мечты. Казалось, в доме запахло морским ветром…

Они увидят и Турцию, и Грецию, и Италию, и Испанию… всего не перечислить! И Мальту, и даже Африку… С первого раза и не запомнить всего…

— Неужели это правда возможно, Денечка? — спросила Ляля завороженно, глядя на него, как смотрит маленький ребенок на подарки под новогодней елкой. — Ты серьезно думаешь, что это получится?

— Конечно, серьезно. Сегодня в институте объявление видел. Завтра пойду запишусь, аванс внесу за всех. Поедем, ребята?

Он еще спрашивал!

— Так это же, наверное, безумно дорого! Чтобы всех нас собрать и так вот поехать… И на поезде еще… А потом на корабле… — растерялась Ляля, стараясь не радоваться раньше времени.

— Это недорого для нас теперь, мамочка! — заверещали девчонки.

— Меньше, чем один тюк, — быстро определил цену поездки на всю семью Денька и солидно порекомендовал: — Главное — завтра же затеяться с паспортами.

Так собрались они в свое первое в жизни путешествие по морям.

20. Круиз

Странно, но и тут все прошло легко: и с паспортами, и с путевками. Словно кто-то невидимый помогал. Словно шли они по пути не напролом, а по указанию самой судьбы. И все-таки Ляля, единственная из всей их большой компании, до конца не верила, что все получится, что путевки настоящие, что денег хватит на все… Они, ее дети, давно привыкли к результатам своего тяжкого труда. Она еще ничего толком не осознавала и опасалась какого-то подвоха.

Поверила только на корабле.

Ее с дочками уважительно провели в огромный сьют с балконом. Туалет, ванная, душевая кабинка, салон с широким диваном, спальня с двумя прекрасными кроватями… Как только за стюартом закрылась дверь, они втроем запрыгали, заверещали от счастья. Это же кино! Самое настоящее кино! И это кино — про них и для них! И длиться это будет не день и не два! Целых две с половиной недели! Восемнадцать дней счастья!

Сбылось! Мечты сбываются! Самые дерзкие — сбываются тоже! Вот подтверждение, пожалуйста, любуйтесь! Разве думали они когда-нибудь, что такие каюты бывают на самом деле? Нет, даже когда в фильмах видели, уверены были: это не по-настоящему, это понарошку. Это где-то там… В другом мире, куда нет и не может быть доступа.

И вот сейчас… А-ах! Сон — не сон?

Они смеялись, обнявшись, убеждаясь, что все не сон, но продолжая верить в реальность лишь наполовину.

У мальчишек каюты оказались поменьше, каждая на двоих, но с такими же большими внешними балконами, как и у мамы с сестрами.

— Все! Восемнадцать дней о делах не думаем, спим, едим, загораем, плаваем в бассейне (на корабле имелся даже бассейн с морской водой — чудо-чудо-чудо!), смотрим разные страны, — подытожил их главный организатор и вдохновитель Денька.

Первое в их жизни море, вернее, первые моря…

Чтобы понять, что такое море, надо к нему приехать. И долго-долго быть рядом. Вдыхать воздух, напоенный его запахом, ощущать кожей соль морской воды, любоваться красками неба и волн, восходами и закатами, рыбами, дельфинами, бликами солнца и луны на бесконечной дышащей и что-то шепчущей поверхности волн… И не поймешь… Только душой сроднишься и станешь тосковать вдалеке. И уже не сможешь надолго оставить море, как самое родное живое существо, как вечную загадку, которая влечет своей неразгаданностью…

Вечерами после ужина на корабле отдыхали. Под благовидным словом «отдых» подразумевалось все то же, знакомое, свое — пьянка. Пили все: и молодые, и пожилые, и мужчины, и женщины, и юные девы. Раздавалась дебильная музыка: два прихлопа, три притопа, — и веселье шло своим чередом.

Денька и Мухины в этом сакральном действе участия никогда не принимали. Наотдыхались в свое время вдосталь. На всю оставшуюся жизнь.

Они усаживались на девичьем балконе и любовались морем, закатом, первыми звездами. Небо постепенно из шелкового делалось бархатным. На бархате алмазно светились мириады звезд. Море тоже светилось, словно изнутри, из самой глубины кто-то прокладывал путь кораблю.

Даже подумать казалось страшно, что волшебной долгожданной встрече с морем придет конец.

Еще в самом начале путешествия на ужине к Птиче радостно подскочила однокурсница.

Мир тесен! Надо же, какое совпадение!

— Ты с кем тут? — спросила сияющая девушка. — С дяденькой?

Птича поначалу и не поняла.

— С каким дяденькой? Я тут с мамой, братьями… А ты?

— Везука тебе, — не особо печально вздохнула подруга. — А я с дяденькой. Он меня в путешествие позвал. Вон видишь там, за столиком, на палубе?

Действительно, солидный лысый дяденька жадно ел, временами отрываясь от тарелки и оглядываясь по сторонам. Спутницу свою высматривал.

— Взрослый совсем, — вежливо оценила Птича добычу сокурсницы.

— Богатый — жуть. Все мне покупает. Райская жизнь.

— Он же, наверное, женат, — наивно предположила юная Птича.

Она была младше всех на курсе, поэтому незнание жизни и непрактичность ей обычно прощали, слегка посмеиваясь над ее устарелыми взглядами.

— А мне какое дело? — ответила беззаботно счастливая путешественница. — Я ж не с женой его сплю, а с дяденькой. И он мне все покупает, а не жене. А там — разберемся.

— Кто это? — спросил Денис, когда Птича, поговорив, вернулась к своему столу.

— Понравилась? Красивая? — спросила Рыся.

Девушка действительно сияла юной красотой. Ляля, пока ее дочь общалась с незнакомкой, искренне обеими любовалась.

— Красивая, — кивнул Денька. — Тут их, красивых, полным-полно. Бери — не хочу.

— Так и бери, — подколола Рыся. — А то смотри: все парочками… Одни мы, как пенсионеры…

— Они пьют все, — с детским отвращением жестко отрезал Денис. — Ты видела, как они пьют?

Видела. Трудно было не увидеть. Пили. Надирались. Падали спьяну в бассейн под хохот своих дяденек. Да и дяденьки, бывало, падали, что говорить.

Однажды к Рысе подкатился известный певец, кумир поколения ее родителей. Она стояла, любовалась морем, он подошел, заговорил. Вкрадчиво спросил, с кем она отдыхает, как зовут, сколько лет. Одобрил гордое имя Регина. Перевел — «королева».

— Да, — подтвердила Рыся. — Она самая.

— Возьми меня в твои короли, — предложил вдруг артист после трех ничего не значащих фраз.

— То есть? — опешила Рыся.

— Ну, я тебя еще на берегу приметил. Хороша! Допусти до тела… Я много чего могу. Звезду из тебя сделаю. Будешь на всю страну петь.

Рыся даже ушам своим не поверила. Вот так, с ходу, «допусти до тела»… А сам с женой тут. Боевой какой дяденька-певец!

— Я сама из кого хотите звезду сделаю, — презрительно ответила девушка. — У вас сил не хватит со мной тягаться.

Кумир с легкой опаской вгляделся в ее лицо: может, шутит?

— Ты тут с кем-то… серьезным? Извини, если обидел.

Он, оказывается, хорошо понимал расклады.

— Я сама по себе очень и очень серьезная. Так что лучше соблюдать дистанцию, если хотите спокойно продолжать путешествие, — бесстрастно ответила Рыся.

Певец слинял. И больше не подходил.

Но все же корабль их, такой прекрасный и величественный, так хорошо прилаженный к морю, иногда казался начиненным червями, а не людьми.

Жаль.

Впрочем, мимолетные гадостные ощущения уносились с первым же легким морским ветерком.

А вот впечатлений дивных, изменивших их взгляд на жизнь и даже их планы, сосчитать и перечислить не получалось.

Они увидели настоящий восточный город Стамбул во всем его пестром великолепии и, гуляя несколько часов по его древним уличкам, вдруг ощутили дыхание древней цивилизации. Византия, Константинополь… Все приблизилось и стало явью, реальностью. Строчки детского учебника по истории античного мира ожили, и оказалось: все правда.

В детстве казалось: этого не могло быть. Это было слишком давно. Но это жило и сейчас, радуя их души осмысленностью существования человека. Каждый человек теперь казался яркой ниточкой в пестром и невыразимо прекрасном ковре, который составлялся из судеб и деяний людских.

Оказавшись в Венеции, тоже долго отказывались этому верить. И площадь Святого Марка, и голуби, и вода, вода повсюду, и гондолы, и дворцы, и бесчисленные лавчонки, магазинчики, и другие люди. Совсем иной мир, беззлобный, добродушный, неиздерганный мир людей, живущих среди воды и прекрасных загадочных зданий, видевших на своем веку столько всего…

Воображение разыгрывалось…

Они фотографировались, прокатились на гондоле, не считаясь с ценой этого сбывшегося сна.

— Не думала, что увижу. Не мечтала даже… Увидела… Не верю, — как околдованная, лепетала Ляля.

— Вы — одна семья? — спросил гондольер.

— Да, — ответила Ляля, говорившая по-итальянски.

— Сестры? — полуутвердительно произнес ее любопытный собеседник.

— Он спрашивает, не сестры ли мы, — с изумлением перевела своим Ляля, еще совсем недавно плакавшая об ушедшей навсегда молодости.

— Мама, — смеясь, ответили лодочнику все младшие Мухины.

— Не верю! — воскликнул итальянец театрально.

— Это правда, — подтвердила гордая мать семейства.

— Тут не все твои! — проницательно заметил гондольер. — Вот этот молодой красавец не может быть твоим сыном.

Он указал на Дениса.

— Почему? — заинтересовалась Ляля.

— Он слишком взрослый, чтоб быть твоим сыном, — объяснил лодочник. — И не говори мне, что я ошибся.

— Нет, не ошибся, — согласилась счастливая Ляля. — Он не мой сын. Но по возрасту как раз мог бы быть им.

— Да, бывают чудеса, — весело продолжил ее собеседник. — И в десять лет рожают…

Ляля переводила, все потешались, Денька гордился своим солидным видом… Счастью предела не было.

Из Венеции поплыли вниз, в Бари. Именно сюда много веков назад привезли итальянские купцы мощи великого христианского святого: Николая Мирликийского, Чудотворца. Когда-то архиепископ Николай служил Господу в храме Мир Ликийских. Там и был погребен. Прошли века, турки стали владычествовать на территории Византии. И вот итальянские христиане сумели выкупить мощи почитаемого святого, привезли их в Бари, куда и по сей день стекается народ с молитвами о помощи.

История вновь ожила. Деяния Святого Чудотворца приблизились, когда спустились путешественники в крипту базилики Святого Николая.

Как же давно все они не были в храме, копошась в своих непрестанных делах! Тут, в крипте, они словно очнулись после летаргического сна.

Но, когда вспоминали о том первом путешествии, столь богатом на впечатления, почему-то, как самый решающий момент, что-то главное для них всех определивший, приходила на ум Греция, Пирей, поездка в Афины.

Зной. Они отошли от своей группы и на недолгое время остались одни. Небо, солнце, древние развалины.

Ляля стояла с закрытыми глазами. Дети знали эту ее особенность: она все еще отказывалась верить сбывшейся мечте, закрывала глаза и стояла так, привыкая к мысли, что все это на самом деле. Слезы текли по ее щекам. Она открывала глаза, растерянно улыбаясь, и вновь закрывала.

— Сбылось, — говорила она время от времени. — Никогда не думала, но — сбылось! А я не смела даже мечтать…

И тут девчонки заметили, что по щекам их сдержанного друга Деньки тоже ползут слезы.

— Уроды, — зло шептал он. — Что с людьми делали! Не пускали никуда. Тюрьма, а не страна. А нам врали, что мы лучше всех. Помнишь, Рыська, как в пионеры принимали?.. А тут жизнь. И солнце. И все правильно. Просто живут себе люди и радуются.

Именно там, в Афинах, всех их почему-то посетило острое желание никуда больше не уезжать. Остаться и жить среди всего этого — пусть бедно, пусть как угодно. Но именно там. Почему — и не объяснить. Так получилось.

И именно там Денька пообещал, что обоснуется когда-нибудь в доброй стране и что возьмет с собой всех, кто захочет. Из их тесной компании, разумеется.

— Меня возьми, — попросился Пик.

— Если мама разрешит, — обнял его за плечи Денька.

— Да и я бы с вами, — беззаботно согласилась Ляля.

Что говорить! Этого хотелось в тот момент всем им.

Потом, когда собрались идти к автобусу, чтобы ехать в порт, Пик рванулся к маме и споткнулся о Денькин рюкзак. Рюкзак с виду был невелик, но почему-то даже не сдвинулся с места, а Пик ойкнул и принялся подскакивать на одной ноге.

— Что у тебя там? — с удивлением простонал он, указывая на скромный заплечный мешок старшего друга. — Кирпич, что ли?

— Кирпич! — многозначительно подтвердил Денис.

И правда: достал ровный гладкий красный кирпич.

— Волшебный! — ахнул Пик, забывая о боли.

— Неужели тот самый? — недоверчиво восхитилась Рыся.

— Тот самый, Рыська, — согласился названый братец.

— Так, значит, у тебя по-настоящему был волшебный Кирпич? — завороженно пропел младший член их дружной компании.

— А я и сам не знаю. Сначала он меня спас, Рыська свидетель. Потом просто лежал в Кладовке. На память. Но я так часто говорил о том, что хочу… И начало сбываться. Может быть, он помог? В общем, я взял его с собой из благодарности, — смеясь, поведал Денис.

— Какие же вы все еще детки у меня! — воскликнула Ляля, разглядывая кирпич и тоже начиная верить в сказку. — Маленькие детки! И самое удивительное, что детство никуда не девается. Так и остается внутри… Главное, про это помнить.

И они побежали к автобусу со своим верным Волшебным Кирпичом у Деньки за спиной.

А ночью, когда корабль шел уже по открытому морю, сидели в обнимку на своем балконе, как когда-то в убежище, и вспоминали, вспоминали свои сказки. И всю их тогдашнюю жизнь, казавшуюся теперь сказкой тоже. Прошлое — всегда сказка, порой страшная, порой смешная или пустяковая…

Бегая по всему кораблю, вездесущий Пик обнаружил других людей и другие места обитания. Они не имели доступа на верхние палубы и жили какой-то своей жизнью, хотя тоже радовались морю и чужим странам.

Это были челноки, те, кто зарабатывал себе на жизнь, скупая по дешевке товары в Стамбуле, в греческих, итальянских, испанских портах: где кожаные куртки и пальто, где шубы, где обувь. Дома все требовалось и все продавалось по ценам, увеличенным в сто крат. Их работа — тяжелая физически, опасная (вплоть до лишения жизни) — приносила серьезный доход лишь в том случае, если челночили они на самих себя: имели свою палатку на рынке или магазинчик. Но основную массу составляли те, кто работал на хозяина. Тот снабжал деньгами, а дальше они крутились, как могли, сберегая товар, торгуясь до последнего.

Ребята в своем бизнесе пока счастливо избежали такого способа добывания товара. Только сейчас они поняли, насколько им повезло с тем самым деловым предложением Ильи. Но приглядеться к челнокам не мешало. Денька познакомился с теми, чей вид внушал определенное доверие. О чем-то договорился на будущее. Обувь, шубки, сумки… Пусть и этот товар появится в их магазине для полноты картины.

Именно благодаря знакомству с челноками купили они своим девушкам прекрасные легкие шубки, обувь всей честной компании и много всего-всего, о чем раньше даже представления не имели.

И еще — только в итальянских магазинах поняли они, как много значит обстановка, интерьер и как влияет внешний шик торгового зала на цену товара. Мебель для их магазина решили заказать дома, на какой-нибудь небольшой мебельной фабричке, но по итальянским образцам.

Идеи так и роились. Впечатления оказывались ценнее всяких сокровищ.

Когда вернулись в Одессу, никто не хотел домой. Хоть и отдохнули, хоть и чувствовали прилив сил.

Кончилось море, когда-то снова будет? Кончилась красота…

И предстоял труд, труд… Изнурительный. Зато приносящий удивительные плоды — такие, как прошедшее путешествие.

Когда потом, через несколько лет, стало модно ругать, ненавидеть и проклинать богатых, Рыся спрашивала себя: есть ли им в чем себя упрекнуть? Было ли их благосостояние нажито неправедным трудом?

И отвечала всегда — нет! Они ничего ни у кого не украли. Они работали через собственное «не могу» и «не хочу». Они отдали несколько прекрасных, юных лет своих жизней на то, чтоб их мать, их старики — деды и бабки, да и они сами — не знали нужды, не зависели от милостей или немилостей своего непредсказуемого государства.

В чем же тут их вина?

В том, что кто-то не смог победить свою лень, свои трудные жизненные обстоятельства? Или не хотел? Или надеялся прилепиться к тем, кто готов работать, добывать, чтобы жить за их счет?

Вины никакой не было. Они сделали выбор и следовали ему. Только и всего.

А еще у них было везение. Это да. Этого не отнять.

Можно сказать, крупно повезло с пьющими родителями Деньке, с пьющим отцом Мухиным. Они с детства получили серию прививок от пьянства.

Мало кому так везло. Ведь большинство шло, что называется, по родительским стопам. А у них оказались твердые характеры. Им судьба подарила понимание ценности собственных жизней, интерес к миру, к прошлому и будущему.

Если б что-то можно было вернуть спустя полтора десятилетия, что бы они поменяли в своем прошлом?

Ответ был один: из того, что они тогда делали, — ничего.

Значит — все было правильно.

Прочитала Рыся совсем недавно слова уважаемого ею человека Петра Мамонова: «Самое главное, чтобы был зазор — между тем, кто ты есть, и тем, кем мог бы стать, если бы ничего не делал».

Зазор у всех у них был огромный. Они все отвечали за себя, жили достойно.

Все справедливо, корить себя не в чем.

Но все же… Все же… Их случай можно назвать исключением…

В основном обогащались иначе: хищно, жестоко, спешно, намереваясь урвать и обустроиться, не принимая во внимание интересы народа в целом.

Равновесие, покой, соблюдение закона — все было сметено яростным стремлением к наживе. И, добиваясь желаемого, не останавливались, забывая о том, к чему ведет ненасытность.

И никого не пугали древние предупреждения:

«Если дворец роскошен, то поля покрыты сорняками и хлебохранилища совершенно пусты. [Знать] одевается в роскошные ткани, носит острые мечи, не удовлетворяется [обычной] пищей и накапливает излишние богатства. Все это называется разбоем и бахвальством. Оно является нарушением д а о» [29].

И никому и в голову не приходило отдать не все, но хоть часть поспешно нажитого бедным и не способным добыть себе пропитание. Кто ж думал тогда о вечных словах:

«…пойди, все, что имеешь, продай и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи, последуй за Мною, взяв крест.

…

И, посмотрев вокруг, Иисус говорит ученикам Своим: // как трудно имеющим богатство войти в Царствие Божие!

Ученики ужаснулись от слов Его. Но Иисус опять говорит им в ответ: дети! как трудно надеющимся на богатство войти в Царство Божие!

Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие» [30].

Зачем размышлять о Царстве Божием, когда все устремления сводятся к тому, чтоб вместо разбитого корыта иметь королевский дворец? И не потом, а сейчас? О последствиях такого подхода начинают обычно думать, когда бывает почти поздно…

21. Работа по специальности

Через два года, когда старшенькие оканчивали третий курс своих институтов-академий, их профессиональное будущее прояснилось весьма отчетливо.

Птича победила на конкурсе «Платье года», ее уже принимали всерьез в мире большой моды. Их общий магазин пока держался на плаву, что можно было назвать великим везением. Пока каким-то чудом им удавалось обойтись без «крышевателей», словно хранил их какой-то незримый покровитель. Они прекрасно понимали, что вряд ли это продлится вечно. Впрочем, проблемы полагалось решать по мере их поступления.

Тюки были распроданы подчистую. Илья думал над дальнейшими проектами. Чем бы заняться на этот раз? Компьютерами? Или открыть турбюро?

Денька от общего бизнеса на родных просторах не отказывался, но твердо собрался обосновываться за пределами своей нестабильной родины. Он уже кое-что постиг из финансовых премудростей, понимал все риски, искал надежное место для жизни и трудов. Такое, где не придут люди в масках и не скажут вдруг: «Выметайся, это больше не твое».

Ему и тут повезло с его сиротством. Академия выделила гранты на получение дополнительного образования за рубежом. Выбрать предстояло трех счастливцев, которые могли в течение года стажироваться в одной из предложенных стран: США, Великобритании и Швейцарии. Давыдову, как отличнику и к тому же круглому сироте, предоставили право выбора. Все остальные претенденты мечтали об англоязычной стране: немецким никто не владел. А Денис хотел именно в Швейцарию. Он в ней еще не был, но само понятие «Швейцарский банк» обозначало надежность, стабильность, верность традициям. Немецкий парень знал неплохо.

Выбор его посчитали благородной уступкой остальным: Штаты и Великобритания притягивали гораздо больше желающих.

Давыдову предложили взять в родной академии учебный отпуск на тот год, что он проведет за рубежом. Денис решил иначе. За первый семестр четвертого курса сдал все зачеты и экзамены досрочно. Кроме того, он намеревался прилетать домой так часто, как только сможет.

В квартире своей, уезжая, он наконец-то смог затеять ремонт.

Все складывалось замечательно, однако прощались с ним, как навсегда, с тоской, слезами. Особенно убивался Пик.

— Пожалуйста, приезжай скорее! — умолял он, как совсем маленький.

— Да куда ж я от вас денусь? Вы ж моя семья, — старался улыбаться Денька, хотя самому ему было неимоверно грустно.

Девчонки плакали. Мама грустила.

И зря. Потому что никуда Денька не делся, как и обещал. Звонил каждый день, прилетал, как только мог. Свой. Родненький.

Братья Мухины к этому времени уже тоже стали студентами той же академии, в которой учился Денис.

Пик перемогался в школе кое-как, мечтая стать артистом.

— В семье не без урода, — комментировали любовно братья и сестры, видя, как кривляется их «малыш», практикуясь в «артистизме».

Мама Ляля после того, первого их сказочного круиза, очень изменилась. Она снова стала веселой и легкой, как в юные годы, поверила в счастье, в возможность жить радостно, наслаждаясь мелочами и не боясь неприятных сюрпризов. Она удивительно похорошела, на зависть подругам прежних лет, которые снова стали бывать у них в доме.

— Как это так, Лялька, у тебя пятеро, а ты выглядишь лучше всех нас! — вроде бы в шутку возмущались ее ровесницы.

— Благодаря своим пятерым так и выгляжу, — честно отвечала Ляля, но ей не верили, думали, скрывает она какую-то особую тайну красоты.

У Рыси именно после третьего курса появилась работа по специальности, ставшая делом ее жизни. И не только. Эта работа решила все ее будущее во всех смыслах.

После очередного экзамена весенней сессии ее подозвала профессор, считавшаяся ее научным руководителем по курсовому проекту, и предложила подработать. То есть сначала попрактиковаться летом, а потом, если дело пойдет, устроиться на постоянной основе. Оказалось, ученая дама открыла свой собственный Центр психологической коррекции веса и приглашала туда Рысю инструктором.

— Вы по всем статьям подходящая кандидатура: выглядите очень достойно, всегда уместно одеты, ведете себя ровно, не вызывающе. С вас хочется брать пример. А это уже первый шаг к достижению желаемой цели.

Рыся радостно согласилась, хотя мало что знала об этой глобальной проблеме.

Ничего, научилась.

В первые две недели, приходя в качестве стажера на занятия вновь образовавшихся групп, она искренне удивлялась, как много оказалось очень толстых людей в ее родном городе. Раньше она особо и не замечала, что от этой проблемы страдает такое количество женщин и мужчин.

Стремились к изменениям в основном женщины.

Ими двигал страх невостребованности и мечты о любви. Всем без исключения казалось, что, как только они похудеют, любовь прибежит, прискачет, прилетит, и начнется счастье.

На первом занятии, рассказывая о том, откуда взялись лишние килограммы, практически каждая плакала от жалости к себе:

— Нет радости! В жизни давно нет радости!

Зато есть еда. Она тоже приносит радость, заменяя любовь, дружбу, заслоняя собой все.

Рысина обязанность как инструктора заключалась в том, чтобы вытягивать глубоко зарывшегося в кучу досадных мелочей человека на свет и помогать ему убедиться в том, что все обстоит совсем не так плохо и страшно, как ему представляется.

Рыся так и предлагала:

— Представьте, что вы долго лежали на песке, вы облеплены песчинками. Есть в этом что-то страшное, ужасное, невыносимое? Конечно, нет. Надо просто стряхнуть с себя сухой песок. Оглядеть себя со всех сторон, а потом тщательно стряхнуть. Это получится. Давайте только расскажем друг другу, в какой песочнице набрали мы столько песка.

Обычно ее подопечные, мечтающие о новой жизни, легко включались в предложенную игру, понимая, что все печали надо искать в самих себе. Ведь большинство проблем придуманные. Сами придумываем, сами залезаем в них по самую макушку. И потом, как жуки в песке, роемся в них и вылезать не хотим…

Здесь, на занятиях, они почему-то даже смеялись над собственными ужасами…

— Знаете, я была совсем маленькая, года четыре. Я ни о чем не думала, просто жила с папой-мамой и радовалась. А потом мы поехали в гости к бабушке в Питер. Там нас встретил папин брат, молодой и красивый. Я на него посмотрела и удивилась, что такие красивые люди вообще существуют в реальности. В кино, в журналах — да. А в реальности я тогда еще не встречала. А тем более это мой родной дядя! Я буквально лопалась от гордости и боялась к нему подойти.

Он подошел сам. Улыбался такой прекрасной улыбкой, что мне захотелось заплакать. Но я держалась. Он поднял меня на руки, подбросил, поймал, прижал к себе и сказал:

— Привет, Колобок! Ну, какой же ты у нас толстенький Колобок! В кого это такое чудо получилось? Ты же пышечка! Настоящая пухленькая пышечка!

Дядя был уверен, что произносит слова любви! Он не понимал, что просто убивает меня. Медленно, но верно.

Он же явился мне как идеал мужчины. Да-да, в четыре года мы тоже имеем некое представление об идеале!

И вот этот идеал смеялся надо мной! Он говорил, что я толстая, жирная, пухлая…

Тут-то я и разревелась!

Никто ничего не понял. Решили, что впечатления переполняют ребенка. Пожалуй, да. Пожалуй, речь может идти о впечатлениях. Я впечатлилась самой собой и тем, что обо мне будут думать мужчины моей мечты. Они будут думать про меня: «Жиртрест».

Вся последующая моя сознательная жизнь — это борьба с собой. Это диеты, голод, ненависть к лишним сантиметрам на талии и бедрах, к каждому лишнему килограмму… С этим можно что-то поделать?

— А я до родов была стройная-стройная. Все мне завидовали. Потом родила близнецов и вообще про себя забыла. Они то и дело орали, требовали поесть, сменить подгузник, убаюкать… Одно за одним… Мне было совершенно по барабану, как я выгляжу. Я даже не задумывалась о том, что и когда я ем. Мне главное, чтоб близнецы не орали и подросли. Хотелось отоспаться — это да. Остальное отошло на задний план.

И вот они уже большие, мои парни. Им по четырнадцать. Выше меня уже. Красавцы — загляденье!

А муж мне, представляете, что недавно сказал? Он сказал: «Терпеть не могу толстых баб!»

Я даже не поняла, о ком это он. Думала, может, на работе кто его обидел. Толстая баба какая-то. Но он так выразительно смотрел на меня… И я догадалась. Мне стало страшно, но я осознала: это он обо мне!

Я впервые глянула на себя в зеркало как бы его глазами. И пришла в ужас. Толстая баба — это я. Но я ведь родила ему двух сыновей! И я тряслась над ними и жила ими. А ему это все равно! Ему важно, что он терпеть не может толстых баб. И, похоже, на стороне у него уже кто-то есть. Стройная наверняка.

С этим можно что-то поделать?

— А я училась в школе и с девятого класса дружила с мальчиком Федей. Я всегда была толстенькая, но об этом не думала. Училась я хорошо. И друг у меня появился раньше, чем у многих наших девчонок. Он приходил ко мне, мы часами болтали, уроки делали вместе, ходили в театры, музеи.

Я, правда, огорчалась, что он никогда ко мне не лез. Все думали, что между нами что-то было, а мы ни разу и не поцеловались. Я же не могла сама ему предложить? Не могла. А он меня даже за руку не брал. Правда, все время говорил, что я его лучший друг, родственная душа.

Окончили школу, поступили в институты. Федя все равно приходил, рассказывал про все. Я думала, что рано или поздно мы все-таки будем вместе.

На каникулы мы с мамой поехали к родственникам в Одессу. Федя сказал, что будет лето проводить на даче, они с отцом крышу собирались перекрывать.

Не виделись мы два с половиной месяца. В сентябре он пришел и объявил, что женится. Я не знаю, как я не умерла. Хотя иногда мне кажется, что я все-таки умерла. Правда. Меня как будто не стало.

Федя мне рассказал, что соседнюю дачу купила женщина тридцати лет. Сама себе купила, представляете? Богатая, значит. Ну, и спрашивала у Феди совета, как что подремонтировать, сколько может стоить и так далее. Федя приходил, смотрел. И как-то у них там все получилось очень быстро. Она сказала ему, что беременна, и спросила, что он думает делать с их ребенком: поведет ее на аборт или позволит ей родить. Он, конечно, ответил, что пусть ребенок родится и что готов жениться на ней, раз такое дело. И вот они подали заявление в загс…

— Но она же старая! — удивилась я. — Она же на целых десять лет тебя старше! Она же тебе жизнь всю испортила!

— Как же это она испортила?

Федя обиделся. Он сказал, что я ее не видела, что нечего говорить, раз не знаешь. И показал мне ее фотку.

Все мне стало ясно. Она худая. Совсем. Красивая, что говорить.

И вот, оказывается, всем плевать на родственную душу. Главное, чтоб была худая. И тогда будет счастье.

А у меня при росте сто пятьдесят шесть сантиметров вес сто пять кило. Пятьдесят кило лишних!

С этим можно что-то поделать?

Итак, Рыся — официальный знаток человеческих душ. Она обязана была помогать и ведь помогала!

Работа ей нравилась. Временами даже окрыляла. Потому что результаты всегда были налицо.

Она занималась с вполне нормальными людьми, адекватными, достойными, приличными. Все вместе они решали только одну проблему: ее подопечные хотели измениться.

И даже не внутренне. Они считали, что внутренне у них все тип-топ. Чики-пуки. Лучше не бывает. И не надо.

Им требовалось всего-навсего слегка подкорректировать свой вес. Ну, сбросить двадцать-тридцать-сорок-пятьдесят килограммов. Именно эта безделица казалась им остро необходимой для обретения полного счастья. Остальное все имелось. Те, у кого не имелось, к ней бы не пришли: занятия в группе стоили дорого.

Впрочем, цена вопроса — тоже психологическая фишка. Чем бо́льшую цену ты запрашиваешь, тем больше уважения к твоим методам. И веры больше, и, стало быть, надежды. Находились среди ее пациентов такие, что худели принципиально, из жадности. Чтоб деньги, отданные за ее сеансы, работали по назначению, а не оказались выброшенными на ветер.

Тоже мотивация. Вполне работающая.

В принципе, какая разница, что именно заставляет годами накопленный жир сгорать? Главное, чтоб мотив существовал. Надежный и убедительный.

Рысины будущие подопечные, приходя на первую встречу, все поголовно казались убежденными в собственной нормальности. И на психологическую коррекцию они решились просто потому, что слышали от друзей, что это каким-то непостижимым образом работает. Эффективно помогает. И только. Но лично им в психике ничего корректировать не надо.

Другим, скорее всего, да. Ясное дело — достаточно даже мельком посмотреть вокруг. Одни хронически чокнутые собрались. Но это на самом деле неважно. Ради достижения собственной цели вполне можно и в странном обществе безнадежно чокнутых некоторое время провести, главное — с пользой для себя.

Мотивы, вследствие которых они решились менять свой вес, отражали степень их уважения к себе.

Через некоторое, весьма непродолжительное время Рыся приобрела опыт, который гласил: главный изначальный мотив — желание нравиться другим, стремление заставить людей полюбить себя.

За что, по мнению большинства, люди любят друг друга?

За красоту, за соответствие стандартам?

Неужели так?

А как же тогда влюбляются в инвалидов? По-настоящему искренне влюбляются…

Может быть, соответствие параметрам придает бо́льшую уверенность в первоначальном общении… А потом? Разве красивые не испытывают страданий, разве их не бросают любимые?..

Рысе для начала нужно было побудить своих пациентов сформулировать надежные причины, из-за которых они решились бы на перемены, причем не временные, а на всю оставшуюся жизнь.

Она не очень уважала эти призывы «себя надо полюбить».

Что значит — надо? Любовь — она или есть, или нет. Что посеяно, то и всходит.

И все же раз от раза, в каждой своей новой группе она предлагала:

— Давайте будем учиться любить себя. Не инстинктивно, как дано нам природой, а осознанно.

Что это значит, по-вашему любить себя?

Как вы считаете, лично вы себя любите?

Отвечаем по порядку.

Вопрос этот помогал многое разложить по полочкам.

Ведь четырехлетняя малышка из-за слов своего красавца-дяди, думавшего, что говорит нежности и приятности, называя племянницу пышкой и Колобком, лишилась чего?

Любви к себе!

И работать с ней пришлось, восстанавливая ее разрушенный в детстве мир.

Ах, если бы дядя тогда сказал: «Принцесса, красавица, куколка…»

Или хотя бы просто улыбался молча.

Заботливая мать близнецов, конечно, зря на себя махнула рукой. Ей бы помнить, что муж выбирал ее стройненькую, гибкую. Он наверняка чувствовал себя обманутым, живя в результате с толстой, неухоженной мамашей его сыновей. Хорошо, конечно, что сынам доставалась любовь и забота, кто ж спорит… А ему что? Только возможность со стороны наблюдать? Причем без всякого эстетического наслаждения, не говоря уж о наслаждениях другого рода.

Но все-таки зря он произнес жестокую фразу про ненависть к толстым. Зря. Он и не подозревал, что сотворил этими словами, какую ненависть к самой себе посеял в душе женщины, которую когда-то полюбил и сделал своей женой.

И опять же — начинать пришлось с поисков крупиц, осколков ее любви к самой себе.

Трудная работа. Ювелирная. Но — получилось!

Только вот с мужем похудевшая и преобразившаяся до неузнаваемости женщина жить больше не захотела.

Решила освободиться от лишнего веса, а заодно и от того, кто не принял ее в том, материнском обличье. Не сумела простить.

И Фединой разочарованной подруге начали помогать именно с восстановления гармоничного взгляда на самое себя.

Психологическая коррекция работала, и еще как!

Посещали курсы и довольно странные персонажи. Больше всего боялась Рыся худых, почти истощенных девушек, ставящих себе цель похудеть на десять килограммов. Она уже была знакома с историями смертей западных моделей или просто глубоко травмированных мнимым несоответствием с определенными стандартами барышень.

Если человек при росте 170 сантиметров весит 50 кг, можно ли всерьез говорить о лишних килограммах?

Однако, бывало, приходили и умоляли помочь. Готовы были на все, лишь бы угодить своему парню, крикнувшему в подпитии: «Ты, жирная фригидка!» Он свои комплексы вымещал, а любящая душа, терзаясь, готовилась изводить себя голодом, лишь бы ее не бросили…

Рыся видела и отчетливо понимала — отсутствие радости уродует людей. А радость никто не хочет добывать самостоятельно. Все ждут, что порадует кто-то другой. Все надеются на чью-то помощь…

Однажды, начиная занятия с новой группой, она с удивлением увидела среди вполне обоснованно жаждущих избавиться от лишнего веса не тощую красавицу, а стройного привлекательного молодого мужчину. Он скромно сидел в уголке, внимательно глядя и слушая, о чем рассказывают и на что жалуются его пухленькие соседки.

Когда подошла его очередь делиться своей историей, он, улыбаясь глазами, поведал:

— Зовут меня Петр. Я художник по профессии. Не женат. Вот, хочу похудеть. Слышал, у вас тут замечательно худеют. Мне бы пару килограммов сбросить не помешало.

Ну что ж… Пару килограммов — это можно. Хотя… Странно как-то.

Художник Петр заплатил за весь курс обучения и исправно посещал занятия. Он оказался улыбчивым, доброжелательным, умевшим поднять настроение парой добрых слов. Мало того: он часто выражал недоумение по поводу желания некоторых дам сбросить надоевшие килограммы.

— Зачем такую красоту уничтожать? Ну, станешь как все, и что? Ты же сейчас просто картинка!

Одна пышнотелая участница тренинга даже отказалась от намерения худеть. Рыся не сомневалась, что произошло это под влиянием Петра, хотя девушка и сама по себе отличалась некоторыми странностями. Например, когда все рассказывали о себе и своих бедах, отвергла все расспросы, да еще в грубой форме.

— Ничего о себе говорить не собираюсь. Ты свое дело делай. Работай. Я деньги внесла. А ты давай устраивай все, за что заплачено.

Странная реакция. Как будто не добровольно пришла, а насильно кто-то затолкал. Впрочем, всякое бывает. Люди, раздраженные собой, недовольные собственным видом, часто и к окружающим добрых чувств не питают. По мере собственных изменений меняется и поведение, это Рыся замечала постоянно. Поэтому не обиделась и пообещала очень стараться и отрабатывать плату изо всех своих сил.

Толстенькая злюка назвалась Элеонорой, хотя по паспорту значилась как Таисия. Вот бедная, все ей в себе не нравится, посочувствовала мысленно Рыся.

Элеонора улыбалась, только когда с ней заговаривал Петр. И замечательно!

А потом она приходить на занятия перестала. И денег назад не потребовала. Рыся позвонила ей узнать, все ли в порядке.

— Да надоела эта лабуда, — совершенно в своем духе брякнула Элеонора, — Не буду ничего в себе менять. И так хороша.

В этом тоже содержалась вполне здравая мысль. Жаль только — грубо изложенная. Но учить приличному поведению Рыся никого не собиралась.

Две недели занимались обычно каждый день и в группе.

Потом Рыся оставляла свой номер телефона и консультировала каждого по мере надобности индивидуально.

Художник оказался первым из группы, кому понадобилась индивидуальная консультация.

Он явился в назначенное время с цветами. Задал несколько общих вопросов, внимательно слушал Рысины ответы, не спуская с нее глаз. Потом отправился провожать до дому.

Они шли пешком, обменивались ничего не значащими фразами, шутили. Рысе ужасно не хотелось домой. Она вдруг почувствовала, как сильно заждалась счастья. Не меньше, чем ее толстенькие подопечные, уверенные, что уж у нее-то в личной жизни все обстоит как в прекрасной сказке. С ее-то внешними данными!

А у нее даже времени подумать об этом не было. И если мысли такие иногда подступали, она гнала их, как злейших врагов. Можно, конечно, забыть о детских клятвах никогда не влюбляться, никогда замуж не выходить… Мало ли чего в детстве люди не наобещают! Но факт оставался фактом: все пили! И свою жизнь окунать во всю эту грязь Рыся не собиралась, несмотря на то что детство кончилось и многое можно было пересмотреть.

И вот сейчас она шла рядом с красивым, уверенным в себе, веселым и добрым мужчиной, жалея, что скоро путь их закончится у ее подъезда…

Оказалось, Петр жалел о том же самом!

— Не хочется расставаться, — так прямо и сказал.

Рыся стояла молча, не умея показать свои чувства. Она просто ждала, что будет дальше. И сердце ее ужасно билось. Ей страшно было, что он услышит.

— У меня тут мастерская поблизости, в десяти минутах отсюда. Пойдемте, я вам картины свои покажу, посидим, чайку попьем. Если у вас, конечно, время есть.

Рыся молча кивнула, и они пошли. Эту часть их прогулки она потом даже вспомнить не могла толком. В памяти сохранилось только то, как они ускорили шаг, не сговариваясь, просто рванули от ее подъезда, как на пожар, как будто требовалось немедленно успеть посмотреть картины и утолить жажду чаем.

Мастерская находилась на верхнем этаже. Лифт почему-то все не шел.

— Бывает, — заметил Петр. — Пошли пешком, а?

Они взбежали по лестнице, даже не запыхавшись.

Он открыл дверь, завел Рысю в прихожую и, не включая света, притянул ее к себе.

«Наконец-то!» — подумала Рыся.

— Наконец-то, — прошептал Петр, целуя ее.

Он обнимал ее так, что она и пошевелиться не могла в его руках. Она, правда, хотела еще ближе, еще теснее прижаться к нему.

И было ей плевать, какой он человек, пьет он или не пьет. Все это оказалось полной ерундой перед ее собственным огромным желанием не отрываться от него ни на секунду.

— Моя? — полувопросительно произнес Петр.

Он не стал дожидаться ответа. Все и так казалось понятным.

Они как-то разделись, умудряясь оставаться в объятиях друг друга. Босиком, в полной темноте прошли куда-то вглубь. Пахло красками, любимый Рысин запах. Сквозь плотно зашторенные окна мастерской свет пробивался узенькой полосочкой.

Художник уложил Рысю на ковер, а дальше началось ее счастье. Она ничего не боялась, ни о чем не думала. Просто жаждала, чтобы все продлилось долго-долго.

Мужчина ласкал ее умело, разжигая желание. Она тогда не понимала, насколько он опытен. Да и какая разница? То, что между ними происходило, было настолько прекрасно, каждая сотая доля секунды имела такое огромное значение, что никакие мысли не имели права на существование.

Единственно, что сказала она ему, без страха и не как просьбу о пощаде:

— Это в первый раз.

— Не бойся, любовь моя…

Рыся и не думала бояться. Она возликовала, услышав «любовь моя»!

И была любовь…

Время остановилось.

Потом она словно очнулась. Засобиралась домой. Они снова шли по знакомым переулочкам, на этот раз не спеша…

— До завтра, — вздохнул Петр.

— Да, — согласилась Рыся.

Она никому ничего не сказала дома. Легла спать. И во сне сгорала от любви, трепетала от счастья…

Рано утром он позвонил. У них еще все спали. Пик, самый быстрый и любопытный, схватил трубку, крикнул:

— Рыська, тебя! Дядька какой-то…

И убежал досыпать.

— Я слушаю, — на всякий случай официально отозвалась Рыся, ни на минуту не сомневаясь, что звонит он. Ее любимый.

— Спускайся, — раздался довольно мрачный приказ.

Рыся восприняла его как нечто само собой разумеющееся.

Накинула плащ поверх пижамы, сунула ноги в туфли и поскакала вниз.

Он стоял у подъезда взлохмаченный, решительный.

— Пошли, — велел он.

— Куда? — на всякий случай спросила Рыся.

— В загс, жениться, — решительно произнес любимый.

— Так в семь утра загс закрыт…

— Да? — удивился Петр. — Все равно… Пошли тогда ко мне пока. У меня переждем…

— Пойдем. Только я в пижаме и без паспорта. Давай я за паспортом сбегаю, чтоб от тебя сразу в загс?

— Нет, — настойчиво велел жених. — Сейчас ко мне. Потом перед загсом зайдешь за паспортом.

И снова они бежали в мастерскую, как на пожар.

И снова любили друг друга. При свете дня. И Рыся ни чуточки не стеснялась своей и его наготы. Все шло так, как должно было быть.

Они наконец-то встретились: мужчина и женщина, созданные друг для друга. Чего бояться, в чем сомневаться?

Рыся только сейчас поняла, как долго она мечтала об этой встрече.

Она знала по рассказам подружек, как трудно бывает устроить так, чтобы парень позвал замуж. Некоторые периодически объявляли о предполагаемом расставании, чтобы друг испугался и предложил пожениться. Другие беременели… Третьи выясняли отношения…

А ей все досталось легко. Зато она и ждала дольше других. И не пускалась ни в какие авантюры. И даже запрещала себе надеяться.

Они удивительно мало говорили тогда. Они узнавали друг друга иначе: прикосновениями, объятиями, ласками.

Он только иногда, разглядывая ее с удивлением, повторял:

— Моя… моя…

Рысе вообще не хотелось ни о чем говорить. Слова мешали бы ей чувствовать. Ей нужна была тишина, чтобы слышать его дыхание и стук его сердца.

В загс они пришли первыми.

Вечером Рыся пригласила жениха знакомиться со своими.

Она ничего никому не сказала. Купила огромный торт, и все. Велела всем собраться к восьми. Денька тоже удачно оказался в Москве.

Пришел будущий муж. В красивом костюме, в рубашке с галстуком. Принес букетище для тещи. Рыся провела его к столу.

— Знакомьтесь: это мой жених. Мы сегодня подали заявление в загс, — объявила она, сияя.

И тут со своего стула поднялась Птича и очень почтительно произнесла:

— Здравствуйте, Петр Евгеньевич!

— Ох, это ты, Мухина! Здравствуй! — отозвался Рыськин любимый.

Тут все и прояснилось.

Как говорится, возник повод для знакомства.

Оказалось, Петр в свои двадцать девять лет — известный и очень успешный художник. И не только художник, но еще и педагог. И Птиче он преподавал рисунок. Очень строго спрашивал, ругался, кстати говоря.

И знакомство жениха с невестой произошло, как выяснилось, не случайно.

Дело в том, что Петр искал натуру. Он мечтал написать полотно в духе Кустодиева, яркое, дышащее русскостью, пышностью деталей и образов. Никак не получалось найти. Толстые дамы попадались, это без проблем. Но все они выглядели нездоровыми, оплывшими… А он искал красавицу. Такую — чтоб глянула, рублем подарила. Такую, чтоб увидел — и уже счастлив.

И вот однажды в институтской раздевалке заметил он объявление насчет группы психологической коррекции веса. Это Рыся раздала рекламку братьям, сестре и друзьям, чтобы расширить круг клиентов.

Петр и решил, что где, как не в этой группе, искать ему натурщицу. Приехал и записался.

Семья хохотала, когда Рыся передавала в лицах их с Петром диалог.

— С какой целью вы пришли сюда? Что вы тут делаете?

— Я худею.

А, кстати, он и похудел. Влюбился вот — и похудел. Так что все по правде.

— А что же натура? Нашлась? — поинтересовалась мама Ляля.

И тут вдруг Рысю озарила догадка.

— Нашлась! — уверенно воскликнула она. — Ведь да? Это Элеонора, правда?

— Она самая, — согласился Петр. — Характер у нее ужасный, хамит безудержно. Но типаж… Все простишь…

Картина с Элеонорой продалась за огромные деньги. Петр, вдохновившись, сделал целый цикл.

А в тот вечер знакомства проявились еще некоторые приятные детали.

Денька, внимательно глядя на Петра, спросил невзначай, не принести ли чего-нибудь выпить. Мол, торт есть, чай есть, а об остальном не подумали, не были предупреждены.

— Если ради меня, то не надо. Я не любитель, — спокойно отказался Петр. — Батя в свое время сильно поддавал. Мы с матерью натерпелись. В студенческие годы попробовал пару раз, понял: во вред профессии. Рука теряет твердость… Так что, с вашего позволения, я откажусь.

Он наверняка не ожидал такого всенародного ликования. Им просто повезло! В семью входил совершенно их, родной и близкий человек.

Выходя замуж, Рыся знала, что полюбила раз и навсегда. Она видела только совпадения, не уставая им удивляться. И Петр не уставал повторять, что не зря ждал все эти годы, мечтая встретить такую, как она. Свою любимую прекрасную Ры. Так он стал называть ее с первых дней близости. Ей очень нравилось.

22. Мамино счастье

Хорошее было время. Все вокруг жили не сказать, чтобы легко и просто, но с любопытным ожиданием добрых перемен. И они действительно происходили, хотя порой настолько неожиданные!

Самым мощным гвоздем программы тех времен стало, конечно, мамино замужество.

Она после развода довольно долго тосковала. Причину своей грусти-печали объясняла тем, что, выходя замуж за их отца, мечтала о долгой-долгой совместной жизни. Она хотела рожать детей, заботиться о своем муже, спокойно жить, вместе с ним состариться…

Однажды, уже после развода, один Лялин коллега-переводчик из поколения ее родителей подарил ей свою книжечку стихов, очень многие из которых посвящались его жене. С ней он прожил долгую жизнь. Именно такую, как в юности мечталось Ляле. Значит, существует любовь: верная, надежная, чистая. Значит, кому-то может повезти. Ляля читала своим детям вслух трогательные строчки:

В дурдоме больничной столовой

Мне руки на плечи легли… [31]

Читала, и слезы на глаза наворачивались.

Стихи написал немолодой человек своей любимой.

— Никогда у меня такого не будет. Не судьба, — горько вздыхала Ляля.

Кто что знает о своей судьбе?

Лялины старшие были отлично устроены. Птича к получению диплома уже считалась признанным дизайнером одежды. У Рыси замечательная профессия и прекрасный любящий муж. Денька, их главный деловой советник и руководитель, учась в Швейцарии, нашел партнера из местных, организовал свое дело — какую-то финансовую группу, вложив в бизнес солидные средства. Он получил вид на жительство в уютной стабильной стране, купил даже для начала небольшой домик-дачу в горах, чтобы все его Мухины могли прилетать и наслаждаться горными лыжами зимой, а летом — прогулками по альпийским лугам.

Первыми полетели смотреть на домик Ляля и Пик.

Домик, а вернее, настоящий просторный основательный деревянный домище в типичном для этих мест стиле, нуждался в некотором ремонте, но в целом потрясал своей открыточной красотой.

Ляля восторгалась всем, что видела.

Кто бы мог подумать каких-то десять лет назад, что появится такая возможность: захотеть и полететь в какую хочешь страну, если, конечно, достаточно зарабатываешь! Это же замечательно! Это как в сказке!

— Счастливое вы поколение! Столько возможностей! — вздыхала Ляля о своем, о том, чего не вернешь ни при каком раскладе.

Денис каждое утро уезжал по делам в город. Ляля с сыном уходили далеко в горы, дышали запахами трав, любовались коровами, овечками, которые паслись себе на таких крутых склонах, что за них делалось страшно.

— Ах, я бы тут жила. Смотрела бы на все это и, может быть, что-то про жизнь поняла, — сказала Ляля Денису в последний вечер перед отлетом домой.

Нагулявшийся Пик ушел спать, а они сидели вдвоем на деревянном балкончике и молча любовались вечными снегами могучих гор на горизонте.

— Знаете что, Ляля, я вам хотел сказать, — прервал вдруг молчание Денис. — Выходите за меня замуж.

Ляле показалось, что она ослышалась. Она совсем не ожидала предложения руки и сердца от того, кого помнила маленьким и несчастным. Да, сейчас он вырос и стал видным широкоплечим мужчиной со всеми повадками делового человека, привыкшего решать серьезные вопросы и брать на себя ответственность.

Ляля иногда думала о том, на ком женится Денис. Раньше она была уверена, что на Рысе. А Рыся сделала свой выбор, решила все иначе. И вот сейчас… Что сказать, как ответить? А вдруг и правда ей показалось?

— Денис… Ты… что сейчас сказал? Мне не послышалось? — спросила она на всякий случай.

— Я сказал, что вам надо выйти за меня. Замуж. Услышали? — отчетливо и с ноткой отчаяния проговорил Денька.

— А почему «надо»?

— Потому что я вас люблю. Давно. Вот почему, — сердито ответил молодой человек.

Ляля не рассуждала. Не взвешивала, не обдумывала. Она никак потом не могла самой себе объяснить, почему у нее получилось сказать именно то, что она сказала.

— Я выйду за тебя! Да! — вот что она ответила Денису.

И они бросились в объятия друг друга.

Это потом придет пора рассуждать, терзаться от чужих злых слов и поступков. Потом научится она кожей ощущать недобрые взгляды и пересуды. Но в тот счастливый момент ее жизни она сказала «да». И об этом «да» не пожалела, что бы ни происходило потом.

Они проговорили о собственном будущем всю ночь. Не сливались в любовном экстазе. Привыкали друг к другу, к будущему своему родству, к возможному счастью.

Между ними было двадцать два года разницы. Ужас!

— А вот смотри: мне будет шестьдесят два, а тебе всего сорок. Ведь ужас, правда? — интересовалась Ляля.

— Ничуть не больший, чем сейчас, — опровергал Денис.

— Скажут: такой неравный брак… А когда тебе будет всего пятьдесят, мне уже исполнится семьдесят два…

— Неравный брак…. А у моих вот был равный… По всем статьям. Кому-то от этого легче стало?

— Да, и у меня был равный… С Артемом… Не придерешься, — соглашалась Ляля. — А сколько страданий…

— Сколько когда кому исполнится, лучше не считать… Главное, чтоб любовь и доверие были. Я надежный, я не подведу.

— Я тоже не подведу, — обещала Ляля. — Я рожу тебе ребенка. Много не обещаю, а одного рожу.

— А больше и не надо, нам еще Пика на ноги ставить, — счастливо соглашался Денис. — Пика надо из Москвы забирать, Ляля. Там сейчас наркотики всюду… Это погибель хуже водки. А он нос свой во все сует. Оглянуться не успеем… А тут будет потихоньку учиться, в Москве в экстернат переведем…

Денис говорил так, будто давно все продумал и решил.

— Ты правда меня любишь? — удивлялась Ляля.

— Правда. Очень. Я старался кого-то еще полюбить. Когда сюда учиться поехал, с девушками встречался. И ни одна не обошлась без того, чтоб напиться по-свински. Так, для отдыха. А я этого отдыха насмотрелся. Мне не надо. И я решил, что вообще буду один. Сегодня вот собрался с духом. Терять уже нечего. И тянуть дальше ни к чему. Люблю. И никого другого рядом с собой не представляю.

— И я знаю, что буду тебя любить. Сейчас вот привыкну к этой мысли, адаптируюсь… Я верю, что все сложится хорошо. А даже если потом, когда-нибудь ты решишь, что я для тебя уже совсем старая, пусть. Зато сколько-то я буду счастлива. Мне одной трудно чувствовать себя счастливой. Понимаешь?

— И мне! Я много могу! Но мне надо для кого-то! Для… тебя.

Утром они сказали Пику.

Тот спросил:

— Ты теперь мне будешь отчим?

— Да, — солидно ответил Денис.

— Классно! — восхитился Пик. — Я согласен!

— Ура, — сказала Ляля. — Ура!

Они полетели в Москву все вместе. По дороге мечтали, какую свадьбу устроят, как наприглашают сотню гостей, как все за них будут рады…

Хорошие мечтались мечты… Только реальность чуть-чуть с ними расходилась.

Дети поняли, поддержали, поздравили. Лялины родители, как ни странно, тоже не нашли ничего страшного в решении дочери и их будущего молодого зятя.

— Было бы взаимопонимание и взаимоуважение, а остальное — ерунда, — весомо произнес Лялин папа.

Жить становилось легче и веселей.

Зато со стороны родственников Дениса возникло несказанное расстройство.

Бабушка его по материнской линии самолично звонила Ляле и называла «вещи своими именами», как весомо обозначила она тему их общения в самом начале. Что пришлось Ляле услышать сразу после этого вступления, не поддается литературной обработке. Хотя… можно попробовать перевести.

Ну, выходило примерно следующее:

— И как не стыдно тебе, проститутке и дочери проститутки (и дочери твои, кстати, тоже проститутки), приспосабливать к своим грязным сексуальным нуждам нашего чистого маленького мальчика да еще и с целью воспользоваться его деньгами и всем остальным прочим, чтоб тебе, проститутка, ничего этого не досталось вовек!!!!

Вот примерно как-то так.

Мало кому понравится выслушивать подобные монологи. Особенно из уст будущих родственников.

Тут ведь что странно? Вот жил себе парень один, при пьющих к тому же по-черному родителях. И вроде все путем. Все хорошо, и все в порядке. И это даже ничего, что большую часть своей детской жизни ночевал он у соседей. Учился, делал уроки, получал необходимое ему человеческое участие…

Вырос, выучился, хорошо помогал всем, кому мог. Старики его жили, не зная нужды. Но вот когда решил создать свою семью с женщиной, в которой был уверен, которую любил и с которой они хорошо понимали друг друга, тут сразу он стал и маленький, и невинный, и соблазненный, и неспособный принимать решения…

То тут, то там происходили какие-то бури, волнения, объяснения. Раньше Ляля любила повторять поговорку: «Друг познается в беде». В период ожидания собственной свадьбы с Денисом она поняла, что беда — это еще не самый главный тест человеческих отношений.

Друзья познаются в радости! Вот как!

Беде кто ж не посочувствует! Это одно удовольствие, когда кому-то хуже, чем тебе. Тут и совет можно дать, и вздохнуть в унисон…

А вот когда другому хорошо, да еще как!!! Это вынести бывает просто невозможно! Для этого надо делать над собой нечеловеческие усилия! Не каждый сможет.

У Ляли таким образом с горизонта исчезли две подруги, которых она считала верными, надежными и проверенными. Причем долгие годы считала!

Одна из них с милой улыбкой на лице после известия о свадьбе утешила: «Вы прекрасно смотритесь вместе, как хорошо сохранившаяся мама и заботливый сын». Возможно, ей именно так и казалось, но в свете готовящегося события замечание ее звучало совсем не по-дружески.

Посторонним людям они всегда потом казались тем, кем и были: мужем и женой. Ляля сохранила в своем облике черты юности. Она отличалась улыбчивостью, приветливостью — всем, что так притягивает и очаровывает людей. Денис выглядел солидно, надежно. И смотрелись они как пара.

Однако знакомые недоброжелатели почему-то считали своим долгом уколоть побольнее, подчеркнуть эту ненавистную разницу в возрасте и посулить перспективы, от которых весело не делалось.

Ничего. Их решимость только крепла под натиском чужого негодования.

У Ляли стараниями дочери Сабиночки-Птичи оказалось дивное невестинское платье. Свадебное торжество решили в итоге свести до минимума: пригласили только Лялиных родителей.

Они расписались. Через две недели повенчались. На венчании настоял Денис. Ляля венчаться боялась: ей не хотелось такими вечными узами приковывать к себе молодого человека, который, возможно, совсем еще не разобрался в себе и своих чувствах.

Однако духовный отец одобрил намерение повенчаться.

— Самый большой грех — погубить любовь. Пусть все будет сделано правильно, с взаимным доверием и уважением. По Божьему благословению.

Ляля немного успокоилась: она ведь не сделала ничего противозаконного. Два свободных человека решили создать семью. Государство подтвердило их намерение, зарегистрировало их брак. Церковь скрепила их навеки.

Так что еще кому нужно?

Но Ляля порой кожей чувствовала чужое осуждение. Она и не подозревала, как больно обжигают косые взгляды. Где-то она вычитала, что, если мужчина женится на девушке намного моложе себя, он тем самым продлевает свою жизнь, а вот если женщина выходит замуж за более молодого партнера, она сокращает свою жизнь.

Почему так?

Ляле показалось, что она нашла ответ на этот вопрос. Наверное, женщина действительно теряет много лет своей жизни, страдая от осуждения окружающих.

В любом случае их ситуация не была типичной. Как правило, молодой человек, женясь на старшей даме, рассчитывает на ее помощь, ее материальную и моральную поддержку. У Ляли с Денисом все обстояло иначе. Всю ответственность брал на себя муж. Он и был опорой, добытчиком — настоящим главой семьи. И женился он с желанием опекать, оберегать, согревать любовью.

Они вскоре вновь улетели в Швейцарию. Втроем: Денис, Ляля и Пик. Надо было начинать совсем новую жизнь, с чистого листа. А Ляля все отыскивала себе утешение, все находила исторические примеры браков, подобных ее собственному. Ей обязательно хотелось чувствовать, что ее семья не одна такая на белом свете и в истории человечества. Примеры, кстати, находились весьма убедительные.

Пророк Мохаммед был женат первым браком на Хадидже — женщине намного старше его. Он уважал и почитал свою жену. Она родила ему детей. И, несмотря на то что законы позволяли мужчине жениться несколько раз, пока была жива Хадиджа, Мохаммед не женился.

Мать великого композитора Брамса была старше его отца почти на двадцать лет.

Мать писателя Ивана Тургенева тоже вышла замуж за человека гораздо моложе ее.

И, оказывается, на потомстве такая разница в возрасте отражалась вполне позитивно.

Однако Ляля временами очень унывала. Она пыталась разобраться в себе, в своем страхе перед будущим, в своей печали при общем более чем благоприятном фоне ее новой жизни.

Как-то раз Лялина мама пришла домой обиженная: ее в магазине какие-то девчонки вполне беззлобно назвали «бабушка»…

— Как в душу плюнули, — сокрушалась женственная, моложавая, ухоженная дама, не желавшая выслушивать хамские намеки на возраст.

Ляле стало больно и жутко. Ее ведь тоже так могут назвать в родном городе… У нас нравы простецкие, с чувствами никто и не думает считаться…

Размышления ее превратились в стихи:

Есть вещи, которые женщина не прощает.

Например, когда бабушкой в очереди называют.

Или, вспоминая эпизоды Второй мировой войны,

Настаивают: «Вы это помнить должны!»

Или когда продавщица надушенная

С желтой серьгою в ухе

Шипит у двери примерочной:

«Зачем это ей, старухе!»

…А сердце ненужным раскрашенным фантиком

Жалко трепещет,

Душа любопытная маленькой девочки

Ладошками плещет

По глади воды бесконечной времени океана…

Кто верит в души хронологию,

Становится жертвой обмана.

О своих страданиях поведала Ляля и дочери Рысе. Ей, наверное, хотелось родственного участия, сочувствия. Но услышала она в ответ на свои жалобы совсем другое.

Рыся решительно произнесла:

— Все! Мне это слушать невыносимо. Вы всё преодолели. Вы вместе. Вам хорошо. Но если тебе не дает покоя чужая зависть и глупость, выход есть! И очень простой! Ты возвращаешься в Москву. Подаешь на развод. Разводишься. И широковещательно заявляешь, что признаешь свои ошибки и во искупление их собираешься остаток дней провести в гордом одиночестве, лишь бы окружающее племя дикарей было довольно. Тебя простят, все уляжется. Заживешь — лучше всех. Годится?

— Нет. Я Деню не брошу. Он самый хороший человек, которого я знала. Я его люблю, — решительно отвечала мама.

— Так что ты душу рвешь самому хорошему человеку? Он тебе что сделал? Мне кажется, Денька заслужил за свою жизнь долю радости. Об этом надо думать, а не о том, что — да, нас часто окружают сволочи всех мастей и пород, готовые с удовольствием сказать гадость.

— Как же ты права, Рысенька! Какая ты мудрая! Я ведь сама обязана была до этого додуматься, — восхитилась Ляля дочерью.

После этого разговора тема разницы в возрасте на повестке дня больше не стояла.

Ляля открыто наслаждалась своим счастьем, бесстрашно веселилась, словно сбросив с плеч тяжелейший груз.

Через год у Давыдовых родилась девочка. Рожала Ляля в Швейцарии. Таким образом ребенку гарантировалось гражданство. Имя ей дали красивое: Паола. Паола Давидоф. Вполне по-европейски.

Часть II

ПРО СЕЙЧАС

…Вот ночь наступает, природу

с небес

светом кротким луна озарила,

Но и в мраке сияет звезда любви,

о! если б навеки так было!

о! если б навеки так было!

Если хочешь ты, чтоб душа моя

Всю любовь в твои очи излила,

Скорей приходи же, темно в ночи,

о! если б навеки так было!

о! если б навеки так было! [32]

1. «О, если б навеки так было!..»

Рыся родила только через три года после замужества. Она поначалу детей совсем не хотела. Слишком устала в детстве от младенцев и забот, связанных с ними.

У нее тогда образовалось все, что нужно человеку для счастья: любимый муж, он же — самый главный друг ее жизни, которому она могла сказать все-все, любимая работа, которая постоянно радовала своими результатами. Рыся чувствовала себя спокойной за мать и сестер с братьями.

Что еще человеку надо?

Нельзя сказать, что она как-то особо тщательно предохранялась от беременности. Наверное, сама природа решила подарить ей пару лет относительно беззаботной жизни. Работа, путешествия, любовь… И самое главное — чувство полной свободы выбора, когда ни с чем не надо считаться, кроме своего желания. Удивительное ощущение для Рыси, вся предыдущая жизнь которой состояла из одних обязанностей и трудов.

Однако к концу второго года счастливой совместной жизни молодая женщина почему-то начала даже слегка беспокоиться: а вдруг с ней что-то не так? Вдруг она не сможет забеременеть?

Беспокойство нарастало. Зряшное никчемное беспокойство, одно из тех, которыми люди так любят травить сами себя вместо того, чтобы просто радоваться каждому дню существования — именно такому, каким он подарен.

Она стеснялась говорить о своих тревогах мужу, хотя обычно выкладывала все-все: и про своих пациенток, и про маму с Денисом, и про братиков, и про сестричек.

Единственной, с кем она поделилась переживаниями, была Птича, которая тоже уже вышла замуж и тоже не имела пока детей.

Сестра почему-то удивилась этому виду Рысиного страха. Оказалось, она детей иметь не хочет ни под каким видом. Сначала хотела, а теперь — нет, ни за что.

— А муж? Он тоже не хочет? — поинтересовалась Рыся.

— Он требует. И именно потому для меня это будет ловушкой, — туманно ответила Птича.

Надо было бы ее порасспросить поподробнее, что это за ловушку такую она себе придумала. Как это — ребенок может стать ловушкой? Но Рыся была поглощена своими страхами:

— А вдруг мы с тобой не сможем забеременеть вообще? Ты об этом не думала? Может быть, с нами что-то не то?

— Со мной все то, — вздохнула сестричка. — Я была у врача. Мой заставил. Со мной пошел. Врач говорит: все в порядке. Вопрос времени.

Почему-то результат обследования сестры придал Рысе уверенности. Она успокоилась. И действительно, через пару месяцев убедилась, что с ней все в полном порядке.

Началось время счастливого ожидания.

Сын Юрочка родился легко, осчастливив своим появлением всю многочисленную родню. Родственники наперебой предлагали свои услуги. Всем хотелось понянчить ясноглазого младенца.

Рыся с появлением сыночка испытала всю полноту любви, о которой, как ей прежде казалось, она знала все.

Десять лет с момента рождения сына прошли в том счастливом покое, о котором она даже мечтать не смела в ее собственном детстве и юности.

Но вот что странно. Отмечая тринадцатую годовщину свадьбы, пошли они вдвоем с Петром в ресторан. У них так было заведено: вдвоем праздновать эти даты. Они не то чтобы подводили итоги, но говорили о своей любви, о том, какое счастье им подарено… И в эту годовщину Рыся дала мужу послушать свое любимое: Шаляпин пел «Клубится волною…»:

…О, как радостно сердцу!

Душе моей светло…

о! если б навеки так было!..

о! Если б навеки так было…

Глаза мужа заблестели слезами.

— Ни о чем другом и не мечтаю, Ры! Только чтоб «навеки так было», — проговорил он растроганно.

И Рыся растрогалась до слез. А потом почему-то — совершенно непонятно, по какой причине — испуг кольнул ее сердце. Она запомнила собственную мысль, показавшуюся ей тогда предательской: «Слишком долго ты была счастлива. И «навеки» — это ты что-то слишком многого захотела».

От своих подопечных знала она столько историй, всегда случавшихся внезапно. Вот просто «среди долины ровныя»… Когда ну ничто не предвещало, а даже наоборот.

Вдруг приходит муж и говорит: «Мы должны расстаться…» Например…

Или вдруг не возвращается домой без всяких объяснений. Никаких несчастных случаев — жив, здоров, но…

Вариантов «вдруг» существовало великое множество. И это не говоря уже о тех неожиданностях, которые случались с самими женщинами. И их уносил вихрь любви…

Рыся прекрасно знала обо всех кризисных периодах брака, объясняла, растолковывала пациенткам смысл некоторых поведенческих моментов их партнеров. Она верила в то, что говорила. И при этом (в самой глубокой глубине души) удивлялась, что взрослые и очень неглупые люди не могут договориться, выбрать правильную линию поведения и следовать ей.

Вот у них же с Петром все получалось.

Она немного побаивалась «кризиса десяти лет». А вдруг и она возьмет и наскучит своему любимому?

Рыся тогда придумала уйму всяческих мелких сюрпризов: поменяла прическу, стиль одежды, прежде довольно строгий, деловой, отправила в отставку.

Они даже отправились в долгое путешествие по Южной Америке, побывали в Перу, на Амазонке, исполняя давнюю детскую мечту. Петр делал зарисовки, впечатления его переполняли. Любовь и не думала проходить, затухать, приедаться…

А вот почему-то временами выскакивала, как кукушка из маятника, дурацкая мысль. И ни о какой там измене не думалось — это все полная чепуха.

Но формулировался именно вопрос: «Неужели ты думаешь, что вся оставшаяся жизнь так по-хорошему и пройдет?»

На это Рыся самой себе отвечала так: «А что? Двадцати с лишним лет каторжного труда — это мало? Этих испытаний недостаточно? И почему это у меня нет права на счастье? Разве я его честно не заработала?»

Ответив таким образом собственной пустячной тревоге, она, как правило, успокаивалась. Правда, на всякий случай прокручивала в голове все пункты, составляющие ее счастье, будто по морю плыла на кораблике, от островка к островку:

Мама. У мамы и Деньки все хорошо. Паолочка растет чудесным умным благовоспитанным ребенком, уже превращается в девушку. Учится прекрасно. Никакие мрачные прогнозы «доброжелателей» не оправдались. Берегут друг друга. Живут в мире и радости. Здоровье у всех троих — тьфу-тьфу-тьфу…

Пик в Нью-Йорке, занимается театральной режиссурой…

Юрочка… Пусть всегда так и будет, как сейчас. Лучший ее друг, любимый сыночек…

Братья Ор и Дай… Их теперь так никто и не называет… Солидные люди. С карьерой все отлично… Устроены — позавидуешь. Но оба пока не собираются жениться. Хотя пора бы уже. Впрочем, это не повод для беспокойства и тоски. Это образуется, когда сами сочтут нужным.

Птича… Знаменитый дизайнер… Популярная личность… Муж — просто блеск. Задурила слегка: детей не хочет… А уж пора… Уж более чем пора… Но это опять же все в пределах нормы, тосковать не о чем…

Петр — дорогой любимый муж. Увлечен работой. Здоровье не подводит. Взаимопонимание между ними редкостное. Любовь их становится другой… Это уже не любовь, а прорастание… Каждой клеткой…

Ну, что еще?

Откуда можно ждать беды?

На каком островке притаилась печаль?

Вот… Она скучала в последнее время об отце. Не то чтобы даже скучала, но думала, вспоминала. Спрашивала себя о том, была ли она права, когда велела (именно велела, иначе и не скажешь) маме решаться на развод. Спрашивать-то она себя спрашивала, но ответа — прямого и четкого — дать не могла. Память человека устроена счастливо: плохое забывается. Взрослой Рысе помнился все больше добрый веселый папа, рассказывавший им сказки или певший смешные песенки собственного сочинения…

Переживания детства, связанные с отцовским пьянством, были настолько темными, тяжкими, глубокими, что и забились на самую глубину, откуда вытаскивать их нужды не было. Иногда только приходили ночами кошмарные сны, в которых фигурировало дуло пистолета, направленное ей в сердце. Она просыпалась от этого с криком, слезами. Муж утешал, баюкал ее, как маленькую. Хорошо, что поднималось это воспоминание из недр памяти нечасто…

Отец жил с той самой, некогда «параллельной», женой, которая теперь всячески возражала против его встреч с детьми от первого брака, взращивая в нем обиду на первую семью: все, мол, устроились, разбогатели, а отца, можно сказать, выкинули… Версия звучало по-своему красиво. Во всяком случае, она не оставляла места для чувства вины перед пятью детьми, жившими некогда от выпивки к выпивке отца…

Как бы там ни было, Рыся иногда встречалась с папой и передавала ему каждый раз определенную сумму денег, не будучи при этом никогда уверенной, что поступает правильно. Хорошо, если деньги эти пойдут на семью, а не на выпивку и загул с друзьями.

И что тревожиться?

Все живы-здоровы…

А все-таки вопросец: «Неужели так хорошо будет еще много-много лет?» — порой выскакивал, как черт из табакерки, заставляя сердце сжиматься от беспричинного страха.

Ах, скольким бедным женщинам она объясняла, как разрушителен страх, как мы вредим сами себе, пугая тем, что существует только в нашем воображении.

Они на занятиях рисовали сегменты страха. И каждый сегмент обсуждали подробно и тщательно. В результате получалось, что из всех страшилок, может быть, только 1 % имеет право на существование. И то — с большой натяжкой! И то — далеко не всегда!

2. В самом начале лета

Лето началось, как обычно. Юрочка улетел к Ляле и Денису в Швейцарию. Ляля, кстати, совсем не возражала против того, чтобы единственный внук называл ее бабушкой. Она даже сетовала слегка: сама-то нарожала шестерых детей, которые почему-то не торопятся обзаводиться потомством и делать ее полноценной многодетной бабушкой.

Может быть, именно потому, что никто не произносил слово «бабушка», Юрочка предпочитал обращаться к красивой моложавой маминой маме по имени.

Рыся собиралась закончить занятия с последней группой своих успешно худеющих радостных дам, провести традиционный выпускной вечер, а потом вместе с мужем отправиться к родным дышать запахами альпийских лугов.

Рыся редко разлучалась с Петром. Но иногда приходилось. У него образовался свой круг почитателей и заказчиков за рубежом. Если кто-то, живущий за границей, хотел, чтобы художник создал для него картину, Петр предпочитал приехать и написать ее на месте. Так устранялись проблемы перевозки художественных ценностей. Если у Рыси было свободное время, она в этих случаях летела вместе с мужем. Если нет — ждала дома и скучала.

Сейчас был как раз такой случай — пришлось скучать. Правда, скучала она только перед сном, вечерами, потому что остальное время целиком поглощалось делами, требующими внимания. Муж должен был вернуться из Австрии через три дня. К этому времени она завершит работу и подготовит все к их долгим каникулам.

Центр психологической коррекции веса, в котором Рыся начинала работать под руководством профессора с ее факультета, давно уже принадлежал ей. Во время дефолта далекого 1998 года происходило множество катастроф подобного рода: их клиенты оказались неплатежеспособными, следовательно, за аренду помещений платить хозяйке центра стало нечем. Что делать?

— Закрываюсь и отхожу от дел, — постановила профессор.

Рыся, втянувшаяся в работу и видевшая в ней огромный смысл, обдумывала вместе с Денисом, можно ли спасти этот столь привлекательный для нее бизнес.

— То, что сейчас происходит, не будет длиться долго. Все наладится. Бери все в свои руки. Сейчас надо, чтобы клиентки у тебя остались. Пусть платят немного — будем считать, кому-то повезет. Самая главная трата — арендная плата. Значит, занятия надо вести там, где тебе не придется вообще ничего платить за помещение, — советовал Денис.

Рыся сразу догадалась:

— Это или дома, или в нашем магазине.

— Я к этому и веду. Дома — вряд ли стоит. А вот в магазине — со временем получите дополнительную выгоду. Они же у тебя худеют? Значит, потребуется другая одежда, меньшего размера. Ну — а тут разные коллекции, одна другой краше. Можете скидки делать для своих учениц.

Идея оказалась замечательной. Рыся бизнес перекупила за бесценок. В магазине имелось несколько подсобных помещений. Одно из них оборудовали под класс. Дело было спасено. И через год стало снова приносить доход.

У них сложились уже некоторые традиции. Например, в конце занятий каждая группа получала солидную скидку на приобретение одежды из Птичиного магазина. И последняя встреча проходила очень эмоционально и празднично. Счастливые, изменившиеся до неузнаваемости женщины, с надеждой и радостью устремленные в будущее, собирались во всем блеске своей новой красоты в каком-нибудь модном заведении и веселились на полную катушку. Без алкоголя и обжирания, кстати. И вполне получалось!

Групповые занятия в центре длились месяц. Поэтому выпускные случались часто. Но всегда самый веселый и многолюдный праздник приходился на начало лета: собирались многие прежние выпускники, хвастались своими достижениями, приносили фото «до» и «после», хохотали до упаду.

В этот раз все было как повелось, и даже лучше. Расходиться не хотелось. Но — увы. Прощались не навсегда. До осени. Ее девушки-красавицы любили забежать хоть на пару минут, порадовать чем-нибудь.

Почти за всеми заезжали мужья, приятели. Рыся уходила последняя. Совсем одна. Она специально выбрала ресторанчик поближе к дому и шла с охапкой подаренных ей цветов, никуда не торопясь. Странно идти домой, когда тебя там никто не ждет.

Рыся вспоминала, как в детстве мечтала хоть когда-нибудь остаться одна дома. Но так случалось всего раза два за всю ее детскую жизнь. И то на очень короткое время. Она даже насладиться тишиной и покоем не успела тогда.

Рыся радовалась началу лета, долгожданному теплу. Дома она расставила цветы в вазы, жалея, что Петр не видит этой красоты. Он обязательно сделал бы несколько набросков.

Она подумала о нем, и он позвонил. Поговорили наспех. У него не получилось выйти в скайп, что-то там стало барахлить в последнее время. Она быстренько сказала, что очень скучает, что это невыносимо — сидеть дома в гробовой тишине.

— Давай еще маленького родим, — посоветовал муж. — Тихо не будет…

Он в последнее время часто по поводу и без высказывался о новом маленьком.

Наверное, он прав. Вполне можно было бы…

За окнами все никак не темнело.

— Ну, и ладно тогда, — сказала себе Рыся. — Пойду-ка я в мастерскую.

3. К прекрасным воспоминаниям

Ей очень захотелось вспомнить, как у них тогда с мужем все началось. Какая вспышка любви, страсти, нежности… Внезапно… Случайно…

И даже хорошо, что она сейчас одна… Иногда так хорошо помечтать, повспоминать… Ничего зря не происходит в жизни. Раз даны сейчас такие часы покоя, надо ими наслаждаться…

Она спокойно шла по самым родным своим улочкам. Она была у себя дома. Полупустой летний город никак не хотел засыпать, небо светилось розово-лиловыми отблесками. Это последние лучи солнца творили свои живописные чудеса.

«Самые красивые закаты — в Москве», — привычно подумала Рыся.

Она всегда в начале июня повторяла эту фразу, как заклинание.

Ей не хотелось вызывать лифт. Пусть все будет как тогда. Как в тот, первый раз…

В мастерской пахло, как всегда, ее любимыми запахами: краской, льняным маслом…

Запахи те же. Но многое поменялось. Им удалось выкупить чердак. К счастью для чердака, кстати, как и для жителей дома. Крыша ничейного чердака протекала нещадно. Забирались туда темные личности. Счастье, что обошлось без пожаров и прочих аварийных историй. Попав в хозяйские руки, заброшенное и заваленное рухлядью убежище для бомжей под прохудившейся крышей преобразилось. Несколько лет ушло на то, чтоб обустроить тут элегантную просторную мансарду. Попасть в нее можно было только из мастерской по винтовой лестнице.

Работал муж по-прежнему в старой своей студии: большие окна обеспечивали необходимый свет. Наверху же оборудовали место для хранения картин, небольшой демонстрационный зал, отсек для отдыха и кухню. Иногда, если муж был захвачен своей работой, Рыся с сыном оставались с ним. Возились себе наверху… Папе не мешали… Радовались, когда он поднимался к ним попить чаю…

Заперев за собой дверь, Рыся сразу поднялась по лесенке наверх, в мансарду. На площадке, огороженной чугунной резной решеткой (ради Юрочки ее установили, все боялись, как бы он не свалился вниз, забегавшись), лежал тот самый старинный персидский ковер… Ковер их любви. Рысе всегда нравилось лежать на нем и смотреть сверху, как работает ее муж. Нечасто ей это удавалось, по правде говоря. Зато и ценила она эти редкие часы!

На ковре уютно валялись разноцветные мягкие подушки. Рыся улеглась на них, укрылась пледом… Как хорошо она придумала — забраться сюда. Дома бы ей не спалось. А тут она почувствовала себя почти в объятиях мужа.

Она, уже засыпая, достала из сумки телефон и перевела его на беззвучный режим. Имеет же она право выспаться наконец!

4. Воры

Рыся начала засыпать, когда снизу раздался звук отпираемого замка.

Она вздрогнула.

Воры! Кто ж еще!

И — странно! Они две недели назад установили новую стальную сейфовую дверь. До этого, пока длились все ремонты и усовершенствования, руки не доходили до создания последнего и решающего оплота безопасности. Но мысль о надежной двери постоянно приходила Рысе в голову, пока она в конце концов решила: пора сделать и успокоиться. Замки выбрали особой надежности.

Но вот, пожалуйста. Кому надо — залезут, какой замок ни поставь. Причем, похоже, открыли их отмычкой, почти как родными ключами. Чик-трак…

Или ключи оказались у грабителей?

Все эти мысли пронеслись за сотые доли секунды. И еще — в эти крошечные отрезочки времени, полные ужаса и непонимания, Рыся решила: надо лежать тихо-тихо, притаиться. Бежать-то ей некуда. Одно спасение: если ее попросту не заметят.

Воры не прятались.

Внизу зажегся свет, и послышались голоса.

— Здравствуй, хата бородата! Принимай своих гостей! — развязно продекламировала женщина-воровка.

Интонации показались Рысе отдаленно знакомыми, но она отмахнулась от этого первого впечатления.

— Иди, иди уж, давай без театральных эффектов, — велел мужчина.

Рыся с ужасом узнала голос мужа.

И тут же, поняв, что в мастерскую не воры проникли, а пришел ее законный владелец, находящийся в это время за границей (вот бред-то), догадалась она, откуда знает звуки женской речи.

Оттуда… Из давнего прошлого… С тех самых занятий, на которых присутствовал ее возлюбленный.

Элеонора…

Кустодиевский пышнотелый образ…

Это была она.

Именно из-за Элеоноры не стала Рыся окликать Петра. Уж очень та была ей неприятна, уж очень умела любую фразу обыграть так, что мысленно хотелось отшатнуться, отвернуться и никогда больше не видеть ту, что так бесстыже выговаривает недобрые слова.

Сейчас Рыся оказалась слишком ошарашенной, чтобы задаваться вопросом, почему муж, недавно звонивший ей, не сообщил, что уже прилетел из-за границы. Пока, в эти первые мгновения, молодая женщина понимала только, что, если бы с ним пришла другая натурщица, Рыся бы обязательно обозначила свое присутствие. Ну, просто крикнула бы со своей верхотуры что-нибудь:

— Эй, люди, привет! Какими судьбами?!

Или что-то наподобие этого.

И взялся бы Петр делать наброски, а она бы им сварила кофейку… Поболтали бы, порадовались бы встрече…

Но сейчас… Что-то не дало ей их окликнуть… Что-то, возникшее давным-давно… Какая-то стоящая между ней и Элеонорой злоба, непонятно откуда взявшаяся, но ощутимая вполне четко.

Вот, значит, как… Он, стало быть, встречается с Элеонорой. А она-то, Рыся, удивлялась про себя: столько лет прошло, а в картинах мужа фигурирует одна и та же модель. Неприятная баба, которая почему-то многих привлекает… Мысль эту Рыся никогда не озвучивала. Ведь если размышлять по-справедливому, именно в поисках натурщицы появился Петр тогда на курсах похудания. Так что, если бы не эта толстуха, они бы не встретились. И в конце концов, это его дела. Нравится — пусть рисует, пишет… Единственная странность: они никогда друг другу не врали, где кто есть в данный момент. Какой в этом смысл?

Хм… они не врали? Ну, правильнее будет сказать, наверное, что она — да, не врала. А он…

Есть представления. Есть иллюзии. А есть — голые факты.

Сколько раз Рыся учила этому своих пациенток?

Сколько раз призывала взглянуть именно на факты. И делать честные выводы.

Ну, давай… Поднатужься… Делай свой честный вывод!

А если честный, то получается только один: Петр врал. И, судя по всему, врал давно, искусно, систематически.

Вот только зачем ему это надо? Это бы понять…

Между тем Петр установил нужный ему свет. Рысе стало видно все, как в театре, когда сцена освещена и зритель с верхнего яруса лицезреет каждую деталь постановки, сам скрываясь в тени.

Этой ночью единственному невольному зрителю было все слишком хорошо видно и слышно.

Петр кивнул на возвышение:

— Раздевайся, залезай.

Элеонора проворно сбросила с себя одежду. Она стояла, ни капельки не стыдясь своего огромного тела, поглаживая себя по животу, по бокам, по груди.

Зря она тогда отказалась худеть, подумала Рыся. Похоже, ее еще сильнее разнесло. Сколько ей сейчас годков будет? Она вроде лет на пять постарше… Стало быть, в районе сорока.

Не в меру упитанная женщина в самом расцвете лет… Почти легендарный Карлсон. Только без пропеллера. Зато с огромным запасом злобы.

— Ну, что, Петруччо? Мне что? Стоять? Лежать? Ползти? Бежать? — лениво поинтересовалась Элеонора, качая бедрами.

— Стой пока. Вот так. Эту ногу на скамеечку поставь. Руку на колено. Вот! Оно!

Муж принялся за дело. Он делал эскиз, напевая. Никогда прежде не слышала Рыся эту песню, хотя и знала привычку его петь, что попало, за работой. Он и говорил как-то по-другому. Не с теми мягкими интонациями, как обычно. Сейчас он находился в совсем ином образе. Такой циничный, резковатый и хамоватый плейбой…

В Таврическом саду купил я дачу.

Была она без окон, без дверей.

И дали мне еще жену в придачу —

Красавицу Татьяну без ушей…

Cмешная песня. Рыся расстроилась, что муж ей никогда не пел ничего подобного. А они ведь в детстве собирали всякие подобные глупости, веселившие их до невозможности. Как это песня про «красавицу Татьяну без ушей» прошла мимо них? И еще… Этот, другой, Петр нравился ей не меньше своего, привычного. Интересно, когда он притворяется?

Сейчас или с ней, своей женой?

Или всегда?

Или никогда?

Еще ее по-детски кольнуло: про жену поет, что хочет «поднять ее и стукнуть о пенек». Это, конечно, всего-навсего песня такая, но мог бы при этой… другую какую-нибудь спеть.

Элеонора, словно подслушав размышления Рыси, нагло спросила:

— О своей поешь? О вобле глазастой?

— Это ты о ком?

— О жене твоей! О Регине Артемьевне, матери всех скорбящих жирнозадых и толстобрюхих… Ее хочешь?.. Об пенек?..

— Нет, — ответил Петр спокойно. Он был занят делом, беседа с обнаженной натурой его не особо трогала. — Об пенек — это о тебе…

— Ого! Так жена-красавица — это я?

— Ну, если ты Татьяна… Ты — ну-ка… давай теперь присядь вот так… И на вот, платок на одну грудь накинь… Ногу одну подогни… Откинься… О! Отлично!

Усевшись так, как требовалось Петру, голая баба решила почему-то продолжить разговор на тему песни.

— А она у тебя правда без ушей. И без глаз. Неужели все эти годы ни о чем не догадалась?

— О чем она должна была догадываться все эти годы?

Голос мужа звучал уже не так, как минуту назад. Петр явно терял рабочее настроение. Элеонора его достала.

— «О чем она должна была догадываться все эти годы?» — передразнила его натурщица. — А то ты не знаешь, о чем… Вдруг мы все позабымши… О том, что со мной с первой начал сношаться… С первого дня на курсах этих долбаных… Повел меня сюда, оттрахал-отымел… Скажешь, она об этом знает?

Петр ничего не отвечал. Он ожесточенно работал.

— И кто мне велел не худеть? А? Кто мне говорил, что вся красота и жизнь содержатся в такой, как я, а не в этих худосочных эгоистках? Может, это я все придумала? Ты говорил!

Петр молчал.

— И скажешь, что тебе ее хватает? На все про все? Если б хватало, ты б о моей-то радости и не вспоминал… Не норовил бы забраться в нее… А? Не так, что ли?

— Перестань, а? — попросил Петр. — Не заводи… Дай дело доделать…

— Все должно быть по-твоему, да? — продолжала Элеонора, не меняя сложной позы, в которой велел ей оставаться художник. — Ты, как захочешь, должен иметь, а я, как мне надо, должна сидеть и ждать враскоряку?

— Ладно, — засмеялся непонятно чему Петр. — Давай! Захотела, да? Ну, давай! Избушка-избушка! Повернись к лесу передом, ко мне задом! И немножко наклонись!

Видимо, Элеонора привыкла себя чувствовать той волшебной избушкой, которая выполняла приказания своего повелителя, не рассуждая.

Она действительно повернулась «к лесу передом» — привстала на четвереньках лицом к зашторенным окнам. Петр приблизился к возвышению для натурщиков, расстегивая штаны.

Рыся видела огромный белый зад Элеоноры и спину своего мужа. Он даже брюки снимать не стал…

— Ну, что, поехали?

Петр спросил нетерпеливо, по-деловому, как у бомбилы на дороге, когда срочно надо куда-то добраться и уже неважно, сколько с тебя запросят за проезд.

Рыся закрыла глаза и старалась ничего не слышать.

Она только думала, что вот наконец-то и случилась та беда, которую она в последнее время ждала-предчувствовала. И — странно — радовалась тому, что беда эта оказалась такой… Как бы это сказать… Легко перевариваемой, что ли… Дело в том, что все живы… Все любимые живы и здоровы! Просто, кажется, одним любимым человеком станет рядом меньше… Но и он — жив и здоров. И останется рядом… Пока она сама для себя все не решит.

5. Не может быть!

К счастью, все у тех, внизу, закончилось быстро…

Петр снова усадил свою «избушку» так, как она сидела до их скоротечных утех, и принялся за работу.

— Но знаешь, — задумчиво произнесла Элеонора. — Я думаю, пора твоей слепоглухонемой все понять.

— Что ты хочешь? Дай мне спокойно поработать, а?

— Хочу, чтоб она о сыне узнала, вот что я хочу. А то ты не в курса́х, ангел небесный! У тебя сыну тринадцать лет, и ему ничего практически не обламывается, одни объедки с барского стола. Тот, ее щенок, по заграницам отдыхает, языки иностранные изучает… белый человек! А мы кто для вас?

Сын? У Петра с этой… — сын?

Вот это уже серьезный удар. Это — да! То есть ее муж, ее любовь, ее счастье вел все эти годы двойную жизнь… У него сын родился, когда она, Рыся, наслаждалась новой ролью молодой жены… Да как же так? Да возможно ли такое? И никогда ничем не дал он понять… Всегда веселый, нежный, добрый… Всегда свой, родной…

— С какой это стати она живет и ничего не знает? — трубила Элеонора. — Я — мучайся! А она — наслаждайся жизнью? Пусть и она знает!

— Все! — крикнул вдруг Петр так, что даже бегемотная пуленепробиваемая секс-натурщица его вздрогнула. — Все! Ты тут меня раскачивала, чтоб поговорить… Ну, тогда слушай. Слушай внимательно, потому что это в последний раз. Насчет знает — не знает моя жена. Это не твое дело. Потому что она — жена. Единственная. Другой не будет, даже если ты сведешь нашу с ней жизнь на нет.

Ты. Ты была первой, десятой, сотой — неважно. Она — единственной. И я тебе много лет назад сказал: как только она узнает, все, ты меня больше не увидишь. О ней — все. Точка. Скажешь ей, найдешь ее — тут я помешать не смогу. Я ничего говорить ей не собираюсь. Не из трусости. Просто хочу, чтоб она чувствовала себя счастливой. Она долго была несчастлива. Она заслужила спокойную жизнь. И я такой, какой есть, не само совершенство и не идеал, пообещал сам себе, что одному человеку на свете добрую жизнь обеспечу.

Насчет твоего сына. Хватит трындеть. Да, я давал тебе все эти годы деньги на сына. На твоего сына. Не на своего! Заметь. Я не идиот. Думал, ладно, есть возможность помочь бабе, пусть… Все-таки картинки с ней идут на ура… Спрос на них большой… Отстегну… А ты решила, что я поверил… У тебя сын родился через семь месяцев после нашей судьбоносной встречи. Не так, что ли?

— И что? — вызывающе возразила Элеонора. — Семимесячный родился. Недоношенный.

— Лечи других — меня не надо! Семимесячный… Семимесячные не рождаются три кило двести граммов. И ростом пятьдесят два сэмэ. Я ж не лох, хоть ты уверена в обратном. Я тогда подъехал в роддом. И мне сказали. Я тоже спросил — мол, может, недоношенный?.. Они надо мной долго смеялись.

— А чего смеялись? Он, может, доношенный-то семь кило бы весил! Я — пять семьсот родилась! А ты вон какой сам-то!

— Я тебе уже сказал: лечи других, а я здоровый. Кстати, напомню… Про первые же наши встречи… Ты все блевать отлучалась, если помнишь… Я еще удивлялся — что такое, думаю, может, аллергия у такой фактурной дамы на меня? И потом только догадался: беременная ты была, подруга! Токсикоз тебя мучил, болезную. Но и это не предел человеческого счастья. Помнишь, ты мне скандал устроила, чтоб я твоего ребенка признал? В загс бы пошел и признал себя отцом? Что я тебе сказал? Давай сделаем генетическую экспертизу. Дорого это стоило тогда. Не знаю, как сейчас. Но я был готов. Хотелось уже тогда тебя мордой в твою брехню сунуть. И что ты мне ответила?

— Ответила, что не надо мне лишних унижений! Вот что я ответила! Я тебе сына родила, а ты, как подлец, требуешь анализы сдавать. Тебе сына мало!

— Мне — твоего — сына — много!!!! Понимаешь? Много!!! Я тебе на него, чужого мне ребенка, из милости — обрати внимание, — из милости давал деньги. Немалые. Не из страха — бояться мне нечего. Любая экспертиза подтвердит, что я не отец. И даже если жена бы и узнала, все равно твою ложь раскрыли бы в два счета. Так вот: из милости помогал тебе! А ты все требовала и требовала: признай, признай!

Ты — дура?

То, что ты сволочь злобная, это я даже не спрашиваю, это я знаю.

А вот этот вопрос все никак не могу решить: ты — дура? Совсем? Тебе что? Мало денег? Мало того, что мы иной раз и встретимся? Тебе надо всех вокруг несчастными сделать, да?

Давай! Мне плевать! И на меня больше не рассчитывай. В любом случае. С меня хватит. Ты каждый раз доводишь до крика. Ты меня изнутри жрешь, как раковая опухоль. Все! Больше этого не будет. Одевайся и выметайся! И делай что хочешь. По-твоему все равно не получится.

Элеонора встала и принялась медленно одеваться.

6. «Можно сдохнуть…»

Рыся молила только об одном: чтобы они ушли вместе. Они бы ушли, а она бы тогда убежала домой и собралась с мыслями. Но, похоже, Петр прогонял многолетнюю уникальную модель, а сам собирался оставаться в своей мастерской.

Куда ему еще идти? Не домой же? Он же за границей… Не прилетел еще… И если так, он пойдет спать сюда, наверх. И увидит ее… Нет-нет-нет! Пожалуйста. Только не это. Рыся все и так поняла: кончилось ее счастье. Поняла и приняла. Но только пусть появится у нее возможность уйти из мастерской незамеченной.

— Дай мне денег на такси, — послышался между тем голос готовой уйти Элеоноры. Совсем другой, чем прежде, голос. Нежный, воркующий, жалобный.

Вот как мы умеем, оказывается!

— Нет у меня денег. Вот, евро только… Ночью и поменять негде. Ладно, пошли, я тебе из банкомата вытащу, — предложил Петр.

Рыся поняла, что молитвы ее услышаны.

Сейчас они уйдут вдвоем. Банкомат находится неподалеку: за углом соседнего дома. Но времени ей должно хватить на то, чтобы дождаться их выхода из подъезда, скатиться самой с лестницы и умчаться домой.

Петр запер дверь только на один замок — верный признак того, что остаток ночи он собирался проводить именно в мастерской.

Рыся слышала, как они спускались на лифте, как что-то говорила Элеонора…

А потом… Как в детской игре в прятки… Скорей, скорей! Кто не спрятался, я не виноват.

На какой там ключик у Петра было заперто?

Чик-трак!

Прыг-скок по лестнице.

Ну-ка, открой бесшумно дверь подъезда!

Теперь оглянись по сторонам: направо, налево.

Беги! Главное: устремляйся в сторону, противоположную банкомату.

Она почти и бежала, а в голове почему-то начала крутиться любимая песня ее младшего братана Пика, которую он уже много лет время от времени повторяет и повторяет… Даже если они болтают в скайпе, он нет-нет и пробормочет фрагмент из этого длиннющего речитатива.

Повторение, как известно, мать учения. Рыся, благодаря братику, знала песню наизусть. Вот она и возникла, закрутилась, задавая ритм ее шагам:

…Можно сдохнуть, вдруг испытав внутри себя

сильнейшую боль…. [33]

Да-да! Сдохнуть можно запросто в любую минуту… Вот она чудом не сдохла там, наверху, во время этой… сцены у фонтана…

Сумела сдержаться… Сумела не заорать. И сердце не выпрыгнуло из груди. А могло бы… Билось, как сумасшедшее…

И — да! Главное, суметь насрать на все… Суметь все обдумать, на все положить с прибором, насрать, наплевать, растереть и забыть…

7. Как быть?

Только у своего дома почувствовала Рыся, что в безопасности.

Она, отпирая двери квартиры, думала, что вот сейчас ввалится в дом и зарыдает, наревется, как следует, от всей души. Море слез выплачет… А потом подумает, как быть дальше.

Но с порога почувствовала прекрасный запах цветов, которые ей надарили ее девчонки… Она ощутила себя в безопасности, в укрытии. Слезы, всю дорогу подступавшие к горлу, ушли, развеялись, как пепел от порыва ветра.

Рыся на секунду встала под холодную воду, не вытираясь, укуталась в халат. От этого всегда легчает — проверено многократно и на многих.

Теперь надо улечься и спокойно подумать. Можно шумно дышать, кряхтеть, чихать, кашлять, шевелиться, как угодно… Это большое счастье, оказывается. Свобода в чистом виде, которую совсем не ценят те, кто не прошел через вынужденную необходимость таиться и ждать неизвестно как долго…

Ах, скольких на своем веку учила Рыся искусству преодоления кризисных ситуаций! Как мудро рассуждала! И как все просто оказывалось!

Главное, решать проблему шаг за шагом, не позволяя мыслям толпиться и перескакивать с одной беды на другую.

Главное, определить, чего ты хочешь в конечном итоге. А потом понять, как этого желаемого добиться.

Все просто, когда беда случилась не с тобой.

Все очень просто, когда не испытываешь невыносимую боль.

И все-таки — сквозь боль, усталость, шок — надо думать.

Ну, давай, решай! Что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы перестало болеть.

— Ну, это понятно. Сейчас болеть будет все равно. Свежая рана. На то, чтобы затянулась, потребуется время. Пока — терпи. Помогло бы как следует выспаться — это да. Но сейчас надо решить самое главное: что ты хочешь? Ты останешься с Петром? Или не сможешь после того, что узнала?

— Я не представляю себе жизни без него. Пока. Но… И с ним — тоже не представляю. Пока… Я бы хотела суметь остаться. С ним. Конечно, как раньше, уже не получится. Но все равно — остаться бы с ним хотела.

Уже хорошо. Кое-что сформировалось. Мысли начали строиться рядами, а не мотаться в полном хаосе, сталкиваясь и разбегаясь…

Рыся попыталась думать о хорошем.

Ну, вот, например. Сын… Ведь сначала-то, услышав о сыне, она — правда — почти что сдохла… Это был бы полный конец отношений. Ну, не смогла бы она тогда… Уж слишком круто поменялась бы ее судьба… Как жить, зная, что где-то есть у мужа еще ребенок… параллельный… Его надо видеть, приглашать домой… Нет, тяжко. Даже осознать такое не получается. Хотя… Рыся вспомнила собственного папу и этого его «параллельного» ребенка, ставшего теперь для отца самым лучшим и правильным, тогда как они, все пятеро, — плохие и злые. Так, по крайней мере, отец не раз говорил.

Как, однако, любопытно: неужели дочери повторяют судьбу матерей?

Рыся много про это читала, иногда даже ей казалось, что нечто в этом есть… Хотя — о чем это она? Нет никакого сына у Петра, кроме их Юрочки.

Надо надеяться, что нет…

Во всяком случае, у Элеоноры сын не от Петра. Это точно. Шантажистка поганая.

Сына нет. Но — запросто м о г бы быть.

Эту мысль Рыся отогнала, как шальную и никчемную.

Сына нет.

Это плюс.

Едем дальше.

Петр, безусловно, любит ее, Рысю. И не скрывает этого, и — мало того — в любви своей уверен. Даже если вдруг и случится разрыв их супружества.

Как хорошо он говорил о своей жене! Было в этот момент в нем такое… огромное мужское обаяние. Он, не зная, что жена его видит и слышит, произносил самые нужные и важные ей слова. Значит, в этом не лгал.

И это хорошо. Это надо постараться запомнить. Чтобы хорошее воспоминание в итоге перебило то, ужасное… «Избушка, избушка, повернись к лесу передом…» Фу, какое отвращение!

Нет, надо переключаться на хорошее, прекрасное! Надо вспомнить что-то еще… Какой-то сильный момент…

Вот. Незадолго до его отлета. Они просто болтали… Начали говорить про Петров пост. Смотрели, когда он должен наступить этим летом. Начинается Петров пост всегда по-разному, а заканчивается на Петра и Павла. Мужниными именинами. Вот с именин началось. А потом потихонечку заговорили о Петре Великом. О том, что и сколько он успел сделать для России за недлинную в любом случае человеческую жизнь.

И муж говорил:

— Вот собираются историки и начинают талдычить: это, мол, Петр Первый сделал правильно, это хорошо, а тут вот — неправильно, нехорошо… Тьфу… А сами-то что могут? Рассуждают, как Высший суд… Были бы хоть на тысячную долю так сильны, как он… Такого великана России Бог послал…

— Думаешь, он от Бога? — спросила тогда Рыся.

— Пушкин его хорошо понимал. Как равный равного. Ну да — два гения… Помнишь, как в «Полтаве»?

Тесним мы шведов рать за ратью;

Темнеет слава их знамен,

И бога браней благодатью

Наш каждый шаг запечатлен.

Тогда-то свыше вдохновенный

Раздался звучный глас Петра:

«За дело, с Богом!» Из шатра,

Толпой любимцев окруженный

Выходит Петр. Его глаза

Сияют. Лик его ужасен.

Движенья быстры. Он прекрасен.

Он весь, как Божия гроза.

Идет. Ему коня подводят.

Ретив и смирен верный конь.

Почуяв роковой огонь,

Дрожит. Глазами косо водит

И мчится в прахе боевом,

Гордясь могущим седоком…

Ах, как же муж ее читал эти строки! Знакомые и любимые стихи, которые и она знала наизусть… Но он читал так, что мурашки по коже побежали… Картина встала перед глазами, ясная, такая, какую только гений мог создать:

— Да, Пушкин и говорит «лик», «Божия гроза», — повторила она, соглашаясь с мужем.

— И видишь: в основе всего воля, сила идеи, желания, правда? — размышлял Петр.

— Он же «могущий»! Даже конь чувствует… Гордится… Даже у него — боевой дух, — откликалась Рыся, только сейчас так глубоко понимая правоту Пушкина и поразительную точность его формулы власти: «могущий» — тот, кто может, потому что хочет победы, уверен в ней, знает о своем предназначении, о роке своем, судьбе…

Побеждает ведь всегда сила духа, сила желания, сила стремления… Тогда и страху места нет.

Ах, как же хорошо было тогда — говорить, вдумываться, понимать. Вместе.

Будет ли у нее в жизни еще когда-нибудь наслаждение общения и родства, какое прежде бывало с мужем?

Боль опять пронзила ее. Еще более сильная, чем раньше.

Наверное, до этого действовал шоковый наркоз. Природа сама заботится о своих несчастных детях, в особо страшные минуты посылая им возможность пережить самое жуткое, не чувствуя боли.

И вот сейчас боль накрыла волной.

— За что же это мне? Вся жизнь в трудах… Вся жизнь — в других и ради других…

Стоп-стоп-стоп…

Именно о других надо сейчас думать. О другом. О самом главном и дорогом человеке, любовь к которому не пройдет никогда.

Сын. Юрочка.

Как он любит отца! Как гордится им! Как меняется его лицо, когда он обращается к Петру… Папа…

Что тут думать?

Что решать?

На что она имеет право? На то, чтобы у ребенка отца отнять? Осчастливить его таким образом? Кто ж ей это простит потом? И как она сама себе простит? И кому легче станет?

Может, только Элеоноре… Этой — точно! Но не дождется… Нет…

Ты, Элеонора, хамовитее, наглее — это безусловно. Но я — сильнее. И у меня с Петром сын.

Сын в последнее время вытянулся. Уже нельзя обращаться с ним как с малышом. А в сердце ее он такой маленький… Кроха. Как он играл в прятки: садился на диван, закрывал личико ладошками и кричал на весь дом:

— Мам! Где же мальчик? Где Юва?

И она «искала» — оглядывалась по сторонам, звала озабоченно:

— Юрочка! Юрочка! Папа, ты не видел нашего мальчика?

— И правда! — откликался озабоченно Петр. — Где же мальчик? Где Юра? И под столом его нет! И под диваном — нет! И — смотри ужас какой — на шкафу, и то нет!

Тут сынок не выдерживал.

— А вот Юва! Вот ваш мальчик! — заливаясь смехом, открывал он счастливое личико.

— Какое счастье! Вот наш мальчик! — бросались обнимать его папа и мама.

…Какое счастье…

Нет, она не имеет права… Ни на что… Даже на то, чтоб мечтать уснуть и не проснуться.

Вот лечь бы сейчас спать — и не проснуться. И все. Боли нет. Вопроса «что делать?» нет. Сами во всем разберутся.

Если бы сейчас была зима, мороз, ушла бы в лес… Ушла бы далеко-далеко. И замерзла бы.

Какая же она была дура! Еще совсем недавно! Буквально несколько дней назад! На одной из последних бесед со своими подопечными… Рыся им как раз рассказывала про сильную русскую женщину. Ну, ту самую, чей образ стал нарицательным, которая «коня на скаку остановит».

Дарья из некрасовской поэмы «Мороз, Красный нос». Гордость русского народа. Ну, кто не знает строчку «Есть женщины в русских селеньях»?

Все знают!

А чем поэма кончается, кто-нибудь помнит? У Дарьи ведь муж умирает. Как она ни старалась, даже за иконой чудотворной в храм ходила за много верст, а прибрал Господь кормильца. И после похорон его остается она одна — с детьми малыми на руках и осиротевшими стариками-родителями мужа. Изба остыла, надо дров набрать. Она и отправляется в лес, морозный зимний лес. И там ее утешает Мороз, околдовывая навеки сном.

Какой бы ценой ни досталось

Забвенье крестьянке моей,

Что нужды? Она улыбалась.

Жалеть мы не будем о ней.

Нет глубже, нет слаще покоя,

Какой посылает нам лес,

Недвижно бестрепетно стоя

Под холодом зимних небес.

Нигде так глубоко и вольно

Не дышит усталая грудь,

И ежели жить нам довольно,

Нам слаще нигде не уснуть.

Ни звука! И видишь ты синий

Свод неба, да солнце, да лес,

В серебряно-матовый иней

Наряженный, полный чудес,

Влекущий неведомой тайной,

Глубоко-бесстрастный… Но вот

Послышался шорох случайный —

Вершинами белка идет.

Ком снегу она уронила

На Дарью, прыгнув по сосне.

А Дарья стояла и стыла

В своем заколдованном сне…

И вот рассуждала умная Регина Артемьевна со своими внимательными слушательницами о том, зачем Некрасов все-таки погубил Дарью. Ведь от него все зависело… Это он осознанно именно такой вариант выбрал, причем для лучшей представительницы своего народа. Для любимой героини. Прекрасной, сильной, работящей, созданной украшать все вокруг, созидать, поддерживать новую жизнь… А почему? Не лучше ли было бы со стороны любящего народ поэта устроить более обнадеживающий финал? Чтоб обрела Дарья в лесу не вечный сон, а бодрость, силы… У нее же детки остались… На кого же она их покидает?..

И только сейчас…

Только сейчас на фоне нестерпимой боли Рыся устыдилась тех своих сытых и благополучных рассуждений…

Поэт жалел свою Дарью. И, как поэт великий, смотрел, может, и сам того совсем не желая, далеко вперед. И предвидел, каково ДАРЬЕ — в самом широком, собирательном смысле ДАРЬЕ, простой честной и цельной русской женщине — придется.

Как она на самом деле — во всех отношениях — останется одна! О д н а! Потому что сила ее при ней останется, а мужское начало выхолостят, уничтожат, забьют, измельчат, растолкут…

Какие жернова ждали их народ впереди…

Сейчас она понимала, сколько любви и жалости в этих последних словах:

…А Дарья стояла и стыла

В своем заколдованном сне…

Вот так бы и ей… Вот так бы…

Но снега летом не сыщешь…

Хотя… она-то как раз и собиралась лететь через пару дней туда, где снега найдутся, было бы желание забраться на поднебесную высоту, где они лежат в вечном своем покое.

8. Что и как…

Почему-то мысль о снегах дала новое направление Рысиным бессвязным рассуждениям и воспоминаниям. Она ясно представила себе, что и как должна сделать утром.

Утром наверняка ей будет звонить Петр. Выспится и позвонит узнать, как она там себя чувствует в далекой стране России. А ей главное ухитриться некоторое время не говорить с ним и не видеть его. Если ради сына и ради себя (да-да — и ради себя тоже, конечно) оставаться с мужем, надо, чтобы никто никогда ни о чем не догадался. Надо суметь так изловчиться, чтобы все, хотя бы внешне, шло по-прежнему.

Потом впечатления сотрутся, раны затянутся… Полегчает в любом случае.

Она сосредоточилась и постаралась вспомнить, чему учила своих же подопечных. Прежде всего, надо задать себе вопросы. Хорошие и правильные вопросы.

Могу ли я изменить прошлое?

Могу ли я вернуться в свое прошлое или прошлое своего мужа?

Легче ли мне станет от воспоминаний о том, что я увидела в мастерской?

Стану ли я лучше выглядеть или лучше себя чувствовать, если буду возвращаться к увиденному?

Ни изменить, ни вернуться не получится. Легче от воспоминаний не станет — точно.

Значит, надо проглотить и переварить.

Кажется, это Кьеркегор сказал: «Вспоминай о прошлом, мечтай о будущем, но живи сегодня!»

Надо выжить и жить дальше! Это главная задача.

Все пройдет, заживет.

Но это через какое-то время. Надо хотя бы неделю не видеться и не говорить с мужем. Просто чтобы не выдать себя.

Вот задача номер один.

Еще поняла она одну штуку: ей некому рассказать о своем ужасе. Помочь-то никто ничем не сможет. А вот проболтаться мужу при случае — это запросто. Причем из самых добрых побуждений.

Она не должна делиться ни с кем! И вот это и есть самое трудное, почти невыносимое. Но вынести придется. Именно так. Молча. Ни с кем не делясь. И это при таком количестве родных… Но, наверное, они уже и не так близки, как раньше… Все живут своими жизнями, у всех все свое… Она столько лет для всех была опорой, а теперь… Когда ей самой понадобилось… Никого! Никому не нужна. Одна!

Рысе стало ужасно жаль себя. Невыносимо. Она наконец-то расплакалась. Столько слез в ней накопилось — ужас. И главное: рыдать можно было, совершенно не таясь, в полный голос!

Во всем есть свои плюсы.

Наплакавшись, она почувствовала облегчение.

А теперь — спать. Сон неожиданно пришел, и она провалилась в его добрые объятья.

Она спала долго, а проснувшись, не сразу вспомнила о своей боли. В этом небольшом промежутке времени между ощущением утреннего счастья и воспоминанием о произошедшем минувшей ночью таилось обещание: когда-нибудь чувство горечи рассосется совсем, исчезнет… Когда-нибудь потухнет этот костер ужаса… Только бы перетерпеть… Суметь дождаться…

Муж еще не звонил. Конечно! Бережет ее сон. Знает, что вчера допоздна гуляли девицы-красавицы. Это хорошо.

Рыся кое-как встала, почистила зубы, умылась. Все вокруг дома казалось новым и чужим. Другим. Не таким, как прежде.

Ничего, пройдет. Сейчас бы решить, как поступить, это главное.

Она вздрогнула от телефонного звонка. Глянула на номер: швейцарский. Но не мама и не Денька. Все равно можно отозваться.

Звонила мамина знакомая, Ольга, которая вместе с мужем организовала в горах пансион для детей, отстающих в развитии. Ляля хорошо сдружилась с молодой женщиной, работавшей не покладая рук, с раннего утра до поздней ночи. Рыся тоже любила бывать у Ольги. Юрочка дружил с ее сыновьями. Петр много писал там… Да… Было дело…

— Рысь! Ты скоро ведь прилетишь, да? Мама твоя сказала, — бодро начала Оля.

— Должна была через пару дней… Сейчас тут некие события… Надо бы разобраться…

— Тут понимаешь какое дело, — увлеченно заговорила Ольга, не вслушиваясь в интонации подруги, — у тебя есть шанс хорошо заработать. Ко мне одна знакомая обратилась. А у нее тоже знакомая. И вот эта, которая знакомая знакомой — жутко, нечеловечески богатая. До неприличия. Они где-то тут дом купили, заехали на лето. И у этой, которая олигархичка, возникла идея худеть под руководством наставника. Представь, она о твоем центре слышала. А моя знакомая, нормальная которая, позвонила мне узнать, можно ли тебя к той вызвать… Для индивидуальных занятий… Вот я тебе и звоню. Как думаешь? К ней можно даже с мужем забуриться. Или ездить от вас, там езды около часа. Но сильно вверх. Даже мне страшновато. Она дорогу оплатит. И цену сказала, что какую ты назначишь, такую и даст.

У Рыси, как ночью в мансарде, возникло ощущение, что кто-то слышит ее молитвы и исполняет ее просьбы. Неделю провести вдали от мужа, причем по вполне уважительной причине — это самое то, что сейчас нужно.

— Я полечу завтра, Оль. Билет сегодня поменяю. Мужа не надо. Там работа такая… Один на один. Только знаешь… Я, если правду сказать, страшно устала… Я бы даже хотела сначала дня три где-то не у своих остановиться, а потом к этой даме поехать. Но сначала с силами надо бы собраться. Я, знаешь, давно в Люцерн мечтала съездить. Просто так. Побродить по улочкам. На кораблике покататься. Я сейчас в Интернете отель себе забронирую. С билетом решу… И свяжемся. Только моим туда, к этой клиентке, не надо.

— Да понимаю я все, Рысь! Знаю, что близкие бывают с работой несовместимы. Я Ляле сейчас позвоню и скажу: так, мол, и так… Заработок неприличный подвернулся, грех упускать. Ага?

— Ага, — согласилась Рыся, вздохнув.

Но вздох этот Ольга восприняла по-своему… От работы никуда не денешься… Хочешь не хочешь.

Вот все и решилось. Проще не придумаешь.

Она написала мужу и-мейл. Писать ласковые слова — это совсем не то, что говорить их, глядя в глаза человеку, которого ты считаешь предателем. В письме легче лгать без зазрения совести:

«Дорогой, любимый Петенька! Как жаль писать тебе это! Думала, что на все лето разделалась со своей работой, но тут подвернулся непредвиденный заработок — огромный. Отказаться от него — взять грех на душу. Мы не увидимся дней десять. Юрочка будет счастлив побыть с тобой. Не знаю, как там со связью, — я буду высоко-высоко в горах. Но Интернет наверняка есть… Хотя… Ну, я все подробности еще не знаю. Знаю только одно: лечу завтра. Вещи твои упакованы. Пока, милый. Целую. Скучаю. Ры».

Одно только не смогла она написать: не получилось слово «твоя», которое обычно предшествовало в их переписке имени.

Ничего. Авось не заметит. Главное — смыться.

Он, конечно, будет волноваться, пытаться вызвонить. Пусть волнуется. Пусть думает, что угодно.

Она сейчас должна позаботиться о себе. И только. Вот так — впервые в жизни. О себе. Чтобы дать их союзу хоть какой-то шанс на выживание, ей надо сейчас спасать себя.

Остальное и остальные подождут. Не пропадут. Выживут.

9. Вера, надежда, любовь…

Она поменяла свой билет. Ей удалось заказать номер в роскошном отеле (прежде ни за что не пошла бы на подобные траты, хоть и могла себе это позволить).

Боль временами отступала, а потом снова принималась терзать…

Рыся даже пробежалась по магазинам в надежде отвлечься.

И вот сейчас…

Рыся стоит совсем одна среди всех этих любопытных зевак-туристов. Она смотрит на воду и шепчет ей:

— Раньше была я, и у меня все получалось.

А теперь меня нет.

Потому что то, что сейчас стоит на этом чужом мосту над чужой водой чужого озера, совсем неведомое мне, прежней, существо. Загнанное в тупик и пустое внутри.

И что с ним делать?

Откуда взять надежду на будущую жизнь?

Говорят: надежда умирает последней.

А что происходит с тем, у кого она уже умерла?

Этот вопрос я давно себе задавала. Еще во времена, когда была уверена, что знаю про жизнь и людей все и даже больше.

Мне часто приходилось произносить всякие притчи, пословицы, поговорки. Они помогали.

Удивительное дело: они действительно помогали! Но — другим. Тем, кто обращался ко мне за помощью и верил в мои силы и знания.

А мне не поможет ничто.

Сколько раз я повторяла, что главные ориентиры человеческого бытия Вера, Надежда, Любовь. И мать их — Софья. Мудрость. Софья — значит Мудрость.

Верьте, надейтесь, любите.

И — рассуждайте. Делайте выводы из прошлых побед и ошибок, копите мудрость.

И снизойдет на вас благодать.

Но что делать мне?

Если утрачена вера?

Потом куда-то подевалась любовь.

И не осталось надежды.

А мудрость… Наверное, ее и не было вовсе. Не успела появиться…

Не успела…

Часть III

НАТКА

…И засим с колокольной крыши

Объявляю: люблю богатых!

За их корень, гнилой и шаткий,

С колыбели растящий рану,

За растерянную повадку

Из кармана и вновь к карману.

За тишайшую просьбу уст их,

Исполняемую, как окрик.

И за то, что их в рай не впустят,

И за то, что в глаза не смотрят… [34]

Крепка, как смерть, любовь… [35]

— Я только дождусь звонка от него. Дождусь его голоса. Чтобы заполнить пустоту и мрак внутри. Пустота и мрак во мне — от него. Но когда я его вижу, мне становится легче. И пусть — в последний раз — я услышу его голос. И сделаю э т о. Уйду с последними отзвуками его речей. Навсегда. Главное сейчас — ждать. Когда-нибудь звонок прозвучит.

Она никогда не мечтала о любви. Не надо ей было никого любить. Она и так знала, что любить будут ее. Все вокруг. И иначе быть не может.

Потому что она — принцесса. Она — особенная. У нее особенное все — дом, игрушки, платьица, шубки, папа-мама, а главная особенность — она сама.

Еще когда она была совсем маленькая, лет пяти, мама привела ее гулять на детскую площадку, чтобы ребенок немного познал жизнь, пообщался со сверстниками.

— Вот — детки, — сказала мама. — Можешь с ними поиграть. Покажи им свои игрушки. Пусть тоже поиграют.

Игрушки у Натки были совсем лучше всех. У нее, например, имелась кукла с нее ростом. Если куклу брали за руку, она начинала шагать. Человек шагал, и рядом шла кукла. Глаз не оторвать! Причем не просто шла, а еще пела всякие песенки человеческим детским голоском. Причем песенок кукла знала целую кучу и на английском, и на французском, и на немецком. Это, наверное, затем, чтобы владелицы необыкновенной игрушки, желая подпевать своей куколке, учили слова на иностранных языках. Так, кстати, потом и получилось. Из-за куклы выучилась Натка говорить на чужих языках. И очень даже легко.

А тогда, на детской площадке, она, увидев детей, подошла и предложила им вместе играть.

— Только, чур, я буду принцесса! — сказала она.

Дети посмотрели на Натку с ее кукленцией и сказали, что играть с ней не будут.

— А почему? — спросила Натка.

Она не разозлилась и не обиделась. Ей важно было разобраться, почему дома у себя она принцесса, а тут никому даром не нужна. Даже со своими необыкновенными игрушками.

— А потому, — сказали авторитетные дети, — что принцессы такие не бывают. У принцесс не бывает таких шуб, таких шапок, таких штанов, таких ботинок и варежек.

В общем, Натка в тот раз позорно не прошла фейс-контроль.

Она долго думала над создавшейся ситуацией. До самого вечера. И перед сном спросила папу и маму, которые укладывали ее спать вместе и по очереди читали ей сказки, почему дети во дворе сказали, что таких принцесс, как она, не бывает.

Она думала, что родители сейчас дружно расстроятся и придумают, как ей в следующий раз одеться, чтобы ее взяли в принцессы.

Но ничего подобного не произошло.

— Да не бери в голову, — сказала мама. — Ишь, углядели, быдланы! Ничего, скоро тут все выкупят, расселят эти коммуналки клоповые, заедут приличные люди, будешь не просто принцессой, царицей станешь!

— Вот именно, — поддержал папа. — Завидуют, голь перекатная. Еще бы не хватало, чтоб у тебя хоть что-то было, как у них! Будь готова по жизни, что завидовать станут на каждом шагу, причем по-черному. У них-то родители кто? Фактически — нули, нищие. Плодятся — тоже! А дать ничего не могут чадам, кроме зависти… У тебя ведь все заграничное! Мы тебе все покупаем в самых лучших магазинах… Ты — самая красивая девочка. И вся одежда на тебе — самая-самая…

— И папочка твой — один из самых богатых тут людей, — подхватила мама. — И может все эти дома целиком купить, со всеми потрохами… Вот они и ненавидят нас. Понимаешь? Завидуют и ненавидят! Готовься к такой жизни, наша принцесса.

Натка кивнула, что все поняла. Но на самом деле она не очень-то во всем разбиралась. У нее осталось много вопросов.

Например, если папа и правда все тут вокруг скупит, с кем она тогда будет играть?

И еще: если они такие богатые-пребогатые, почему нельзя купить ей не за границей, а тут обычную одежду, чтоб ее взяли играть другие дети.

А потом: это хорошо, когда тебе завидуют или плохо?

Девочке, например, не очень понравилось, когда ей сегодня завидовали.

Зачем тогда устраивать так, чтобы не нравиться другим, чтоб другие страдали от зависти?

Ничего этого она не спросила, потому что папа начал читать интересную сказку. Натка слушала-слушала и уснула.

Со временем двор их действительно преобразился. В нем почти не осталось детей. Все вокруг куда-то переезжали, всюду все ремонтировалось, обновлялось. Папа, хоть и не стал покупать весь дом с десятью подъездами, но два этажа в одном подъезде приобрел. И еще одну квартиру в соседнем подъезде — специально для Натки, когда она подрастет и захочет жить своей взрослой жизнью.

Потом они вообще заселились за городом, а в Москву наезжали лишь по случаю: перед отлетом за границу или если какое-то важное мероприятие намечалось.

За городом все устраивалось иначе.

За городом у них была конюшня. Натке подарили собственного маленького коня, пони. Она училась ездить на нем верхом. Они с пони очень друг друга любили. Когда папа сказал, что едва Натка подрастет, то уже не сможет ездить на пони, девочка очень долго плакала. Ей не хотелось расти. Она вообще не хотела никаких перемен. Пусть бы папа и мама были здоровы, пусть бы она сама и ее пони всегда оставались маленькими. Жили бы себе все вместе… Разве это плохо?

Вот кому это надо, чтобы все постоянно менялось?

Но все менялось, и никакие папины деньги не могли бы устроить по-другому.

У Натки было несколько знакомых девочек из богатых домов по соседству. Мама говорила, что вот это более или менее подходящие подруги для ее единственной дочери.

Но какие же это подруги, если к ним нельзя было просто так зайти поиграть? Надо было все согласовывать сначала с их нянями, потом няни решали вопросы общения с мамами…

И какие же это подруги, если с ними нельзя про все, что хочешь, свободно говорить? Мама всегда давала четкие инструкции, про что можно говорить, а про что — ни в коем случае. Натка очень боялась ошибиться. Те девочки, кажется, тоже боялись. В общем, особой дружбы не получалось, хотя все равно хорошо было вместе играть. И на лошадках обучаться премудростям верховой езды тоже выходило очень весело вместе.

Мама иногда рассказывала Натке, как бедно они жили, когда их страна была совершенно другой, как хотелось новеньких платьиц, а денег на них не наскребалось. И бабушка (мамина мама) шила наряды из чего придется… Денег от зарплаты до зарплаты не хватало… Машину просто так не получилось бы пойти и купить… Даже если с кучей денег придешь, все равно — поставят на очередь, жди несколько лет… И всякое такое… Неприятное, конечно.

— Зато ты дружила, с кем хотела! И ходила, куда хотела!

Тут маме крыть было нечем. И у Натки порой возникали большие сомнения насчет того, что богатство приносит счастье. Оно, конечно, приносит что-то. Например, можно хоть каждый год менять машины. Можно путешествовать сколько угодно. Можно захотеть что-то — и сразу же купить. Да!

Но в целом богатство лишает свободы. И очень расслабляет. Лишает каких-то нужных сил для борьбы.

Может быть, это рассуждение касалось не самого только что разбогатевшего человека, но его детей уже вполне. Им-то уже многое нельзя было делать по собственной воле. И простая дружба оказывалась невозможной, потому что все время полагалось сначала подумать: а что этому человеку, который рвется с тобой общаться, собственно, от тебя нужно?.. Ну, и всегда находились самые черные мысли, подсказывавшие, что там за тайные мотивы могут иметься у потенциального друга.

У Натки было все, чтобы чувствовать себя счастливой. Однако чувство счастья было ей неведомо.

Странно, если порассуждать… Вот нет сказок про вечно плачущую крестьянскую девушку, зато про Царевну-Несмеяну есть. Причем, у каждого народа. Всякие невзгоды случаются с царевнами, принцессами, а не с батрачками. Видно, последним совсем нечего терять. Вот они и веселятся, в то время как запуганные с детства высокопоставленные барышни страдают от всего, даже от маленькой горошины под девятью перинами.

Натка даже о любви боялась мечтать.

Мама не раз ей толковала о том, как подонки женятся по расчету на девочках из богатых семей. Какие они до свадьбы все бескорыстные и внимательные, любящие какие! А потом, как по мановению волшебной палочки, взмах — и вместо любящего человека рядом монстр и настоящая падаль.

Вообще дома почему-то обстановка по мере увеличения богатства не делалась благостнее, напротив, атмосфера накалялась. Натка мечтала скорее зажить своей жизнью, тем более такая возможность ей была обещана еще в детстве. Мол, вырастешь, поступишь в университет, тогда уж конечно. Тогда ты будешь достаточно умной и серьезной, чтобы жить одной и принимать решения самостоятельно.

Так почти и получилось.

Она поступила в университет. Потом получила права и сразу машину в подарок, именно такую, какую хотела. Очень просто. Папа принес каталог:

— Покажи, какая машинка на тебя смотрит.

Натка полистала и показала:

— Вот эта.

Папа обрадовался:

— Ого! У тебя губа не дура! Выбрала самую-самую. По всем показателям.

Выбранная дочкой «машинка» оказалась еще и самой дорогой.

На следующий день папочка уже вручал дочке ключи и документы от той красоты, что она выбрала.

— Выгляни в окошко, вон твоя подружка новая стоит, — велел папа.

Натка выглянула и ахнула: «подружка» ее оказалась в жизни куда шикарней, чем в каталоге. Все в ней было прекрасно: и запах кожи в салоне, и все ее навороты и возможности, и мягкий ход, и чуткость…

Натка тут же объявила, что переселяется в свою московскую квартиру, что казалось абсолютно логичным: в университет по пробкам из загорода ездить она не собиралась.

Делать нечего. Родители согласились.

В университете Натка скучала. Она еще на вступительных поняла, что нет среди абитуриентов парня ее мечты. Такого… Мужественного, уверенного в себе, не комплексующего из-за чужого благосостояния… Ни один не подходил. Хотя подкатывались многие. Она не отказывалась общаться. Говорила, улыбалась, приветливо здоровалась… Но… все это было явное не то. И времени становилось жалко.

Потом еще случился один эпизод… Диво дивное, как Ната сама для себя его обозначила.

Она хоть и обозначила, что живет теперь в своей квартире на полном самообеспечении, но часто забегала в соседний подъезд, в родительские апартаменты, если у нее кончался стиральный порошок, или шампунь, или жрачка. У родителей в закромах всегда имелось все необходимое. То ли они специально заботились о дочери и закупались, учитывая ее нужды, то ли для своего удобства обеспечивались выше крыши — какая, в принципе, разница. Главное, это было быстрее и удобнее, чем ехать в какой-нибудь супермаркет, если хватишься случайно того, чего на данный момент нет.

Ну и вот… Дело было как раз в конце ноября, темно, слякотно, промозгло. И ужасно скучно. Беспросветная какая-то жизнь в конце ноября случается. Натке не хотелось сидеть одной дома. И тусоваться тоже не привлекало. Она от скуки позвала к себе пару-тройку приятелей с курса. Приехали, огляделись.

— А пожрать у тебя будет что? — спросили чуть ли не хором.

Пожрать особо не было.

— Ждите тут, через десять минут натащу такого — обожремся все, — пообещала Натка и быстренько побежала в «закрома родины».

Она вытащила из холодильника палку сырокопченой колбасы, огромный кус буженины, консервированный перец, огурчики, помидорки, круг душистого итальянского сыра. Нашелся свежий хлеб (кто все это покупает? — впрочем, это совсем не важно). Прихватила сливочное масло, бутылку рейнского вина (у отца целый погреб забит лучшими сортами вин со всего мира). В считаные минуты набрала две объемные пластиковые сумки провизии и побежала с ними в прихожую.

Вот бы и умчаться дальше, к своим гостям. Но Натке почему-то захотелось пройтись по родному дому. Она же здесь выросла. Вдруг почувствовала, что ей тут хорошо, тепло. Стены словно сами согревали, звали: «Останься». Вот она и на пару минут задержалась. Тихонько шла из комнаты в комнату, как во сне.

Из родительской спальни доносились какие-то звуки. Как слабые стоны, что ли. Натка поначалу решила: почудилось. Дверь все равно была полуоткрыта. Натка глянула в нее, не таясь.

На папиной и маминой кровати спинами к ней занимались любовью два мужика.

Она это сразу почему-то поняла, и что любовью, и что мужики, хотя никогда ничего подобного не видела.

— Ну, давай уже, что ты тянешь, — капризно и требовательно проговорил один из них.

Натка бесшумно отпрянула, проскользнула на цыпочках в прихожую, подхватила сумки и туфли, в которых пришла домой за продуктами, неслышно закрыла дверь и побежала вниз по лестнице.

Обулась она только в пролете между первым и вторым этажом. И именно там, почувствовав себя в безопасности, позволила себе понять, что один из участников любовного дуэта — ее собственный отец, богатый, могущественный, справедливый, любящий ее и постоянно доказывающий ей свою любовь.

«Нравится — пусть», — сказала вслух Натка и пошла кормить своих гостей.

И вроде ничего не изменилось. Но изменилось все.

У нее как будто кусок души, в котором хранилась любовь к папе и полное к нему доверие, сожгли. И там, в спаленном месте, не было теперь ничего. Зияла пустота.

Но жить с этим было пока можно.

В чем-то она почувствовала себя даже свободнее.

На что-то открылись глаза.

Она теперь поняла, откуда взялась эта мамина нервозность, почему та с неохотой следит за собой, как получилось, что стала мама толстеть… Наверное, матери не хватало любви, внимания, ласки… Наверное…

Впрочем, пусть разбираются сами. Это их дела, их жизнь. Их выбор.

Натка вскоре тоже попробовала предаться плотским утехам. Она выбрала, осознанно и целенаправленно, вполне даже еще молодого, тридцати семи лет от роду, профессора, весьма популярного среди факультетских девиц. Девятнадцать лет разницы никакого значения не имели. Профессор отличался элегантностью, вальяжностью, моложавостью. С таким, как он, не стыдно было отправиться «и в пир, и в мир, и в добрые люди». Его, в принципе, можно было бы и замуж взять. Главное — как завлечь на начальном этапе.

Советоваться Натку не приучили. Она несколько дней прокручивала в голове разные варианты первых шагов. Остановилась на самом примитивном и грубом способе. Подошла после лекции, такая скромная, застенчивая, юная, беспомощная, и, заикаясь, попросила о двух-трех частных консультациях у нее на дому, так как некоторые вопросы ей не совсем понятны, а предмет кажется невероятно интересным. Тут же была обозначена цена — 500 долларов за часовое занятие, поскольку профессор, конечно же, не дает частных уроков и не должен размениваться на мелочи.

В порядке исключения лектор согласился. Наташин папа всегда говорил, что нет таких, кто бы не продавался. Весь вопрос в цене.

И точно!

В назначенный час отобранный для познания сексуальной жизни кандидат явился в Наткин уголок, который она, как в песне, убрала цветами. Он старательно отвечал на подготовленные студенткой пытливые вопросы. Потом получил конвертик, пересчитал купюры, согласился выпить чаю и, довольный, отбыл по месту своего жительства, назначив следующее занятие на послезавтра.

Встретившись в следующий раз, Натка конвертик вручила сразу, так как собиралась осуществлять задуманное, не отвлекаясь на теоретические отступления. Она не хотела, чтобы профессор чувствовал себя неловко после того, что между ними произойдет. Он же пришел с целью заработать… Вот пусть будет на этот счет спокоен. Конвертик при нем… Остальное — по ходу пьесы.

Она попросила его подождать минуточку.

— Конечно, конечно, — благодушно ответствовал ученый мужчина.

Ну, и через минуточку она перед ним явилась… «Как мимолетное виденье, как гений чистой красоты». А именно: совершенно обнаженная, в чем мать родила.

Профессор некоторое время смотрел на нее, как на статую в музее.

— Тебе сколько лет? — спросил он наконец.

— Восемнадцать с половиной, — ответствовала студентка.

— Покажи паспорт, — велел умудренный опытом лектор.

Натка с готовностью притащила паспорт. Все данные соответствовали.

— Как я вам? — спросила девушка, гордясь собой. — Гожусь?

— Очень, — оценил профессор, — очень годишься.

Он, казалось, все еще не верил происходящему.

«Ах, бедным богатым девушкам приходится все делать самим», — подумала Натка, взяла его руку и положила себе на голый живот.

Рука какое-то недолгое время так и касалась живота. А потом поднялась выше, к груди…

— Ты — чудо, — еще раз, более убежденно оценил Натку мужчина.

Она провела его в спальню, где и состоялся ее первый урок искусства любви.

Много шума из ничего — так про себя определила итоги занятия Натка. Ничего страшного, и ничего особенного.

Профессор еще несколько раз брал деньги за свои уроки. А потом перестал. Сказал, что у них начались о т н о ш е н и я.

Вот что себе возомнил! Отношения какие-то!

Они встречались около года. Профессор довольно быстро сделал ей предложение руки и сердца. Объяснил, что впервые встретил девушку, которая от него ничего не ждет, не собирается сесть ему на шею, самодостаточна, привлекательна. Он даже хотел бы от нее детей — вот как!

Детей придумал! Конечно, он-то гулял на воле до тридцати семи, а ее в девятнадцать хочет охомутать.

Натка так и сказала, мол, не нагулялась еще. Не все еще про жизнь узнала и поняла. Детям пока еще рано от нее рождаться.

— А нагуляешься, будет поздно. И захочешь, а никто не позовет, — обиделся претендент на руку и сердце.

— Позовут, — беспечно отмахнулась Натка.

Да и сам профессоришка прекрасно сознавал, что позовут. Он уже был в курсе миллиардов ее папаши…

То ли от расстройства, то ли от обиды, он теперь каждую встречу заканчивал мрачным пророчеством, касавшимся ее будущего.

— Наступит, наступит такой момент, принцесса, когда и ты полюбишь, и тебя отвергнут, и слезами умоешься, и никто не пожалеет, — бормотал он вместо прощания в конце каждого их свидания.

Ну, достал! Уже невозможно стало все это терпеливо выслушивать.

— Давай прощаться, дядя Сережа! Сегодня был последний раз, — объявила она наконец.

Она уже давно называла его «дядя», чем приводила профессора в состояние исступления.

Но почему-то ей показалось, что после ее слов о последнем разе он вздохнул едва ли не с облегчением.

Ушел, не сказав ни единого слова. И словно закрылась одна, дочитанная до конца книга.

Какое-то время Ната жила совершенно одна и была счастлива. Ходила со знакомыми девчонками за шмотками, сидела в модных ресторанчиках, училась кое-как, хоть и скучно все это было смертельно…

А после дня рождения, после двадцатилетия ее, случилось… То самое, неожиданное…

Она как раз ехала в Москву от родителей. Там у них случился очередной конфликт. Обидно, что в ее присутствии. Они даже дочь свою беречь перестали. Цапались в открытую. В тот раз Натка была свидетелем развития сюжета от и до. Родители и в ее детстве, бывало, выясняли отношения. Но тогда мама начинала первая. Цеплялась к какой-нибудь мелочи, и пошло-поехало. Тем не менее отец старался как-то урегулировать конфликт. Сейчас все шло по другому сценарию. Отец холодно иронизировал, обидно, с долей злобы. Мать же изо всех сил держалась, стараясь не обращать внимания. Но он продолжал подначивать жену, выводить ее из себя. Он придирался ко всему: к платью, цвету волос, к еде…

В конце концов мама начинала рыдать. И отец, картинно делая вид, что плюет на все, вставал и уходил, говоря, что т а к жить дальше невозможно.

— У него кто-то есть, — повторяла мама, посвящавшая теперь Натку во все сложности их взаимоотношений. — Он того и гляди затеет развод.

— Не затеет, — утешала Натка.

Она-то знала, о чем говорила. Уйти от матери, возможно, и уйдет. Но развод не затеет. Зачем ему? Придется делиться… Время тратить. Не до того ему. Но матери надо бы начать что-то думать о собственной жизни. Нельзя же так, чтобы настроение человека полностью зависело от другого. Выглядело это именно так.

Вот в таком состоянии задумчивости и расстройства выехала Натка из родительского загородного дома. И через несколько километров не успела вовремя затормозить на светофоре и чуточку, самую малость, «поцеловала» впереди стоящую роскошную машину. Такое за два года вождения с ней случилось впервые. Водила она обычно уверенно, все держала под контролем… Но вот что бывает, когда мысленно отсутствуешь…

Девушка ждала, что вот сейчас из той машины выйдет бычара и начнет объяснять ей с помощью всех оскорбительных междометий, кто она такая, кто ее мать, что он с ними готов сделать и прочее, прочее, прочее…

Из машины вышел молодой человек и направился к Нате. Он улыбался, идя ей навстречу, какой-то особенной, светлой улыбкой. И пока он шел (эти считаные секунды), девушке казалось, что она его узнавала.

Да, это был он. Он! Тот, о ком она мечтала. Тот, в чье существование не верила. А он — жил-поживал, оказывается. И даже где-то поблизости.

Она мгновенно, на всю оставшуюся жизнь, вобрала в себя весь его облик.

Он подошел, чуть наклонился к ее окну, что-то сказал. Девушка не слышала. Сидела в каком-то окоченении. Тогда он показал на окошко: открой, мол. Она послушно нажала на кнопочку. Стекло медленно поехало вниз.

— Выходите, не бойтесь, — со смехом в голосе и добрым снисхождением говорил молодой человек. — Микроскопическая царапинка, ничего больше. Вам понравится.

Еще бы! Ей в тот день нравилось абсолютно все. Царапинка и правда выглядела умилительно. От силы полсантиметра.

— Я вам прямо сейчас заплачу. Сколько скажете, — предложила Натка.

— Говорю же вам: пустяки. Не берите в голову, — отвечал парень. — Знаете что? Я вижу, вы уж слишком переживаете. Поехали куда-нибудь кофейку выпьем, успокоимся.

Какой же это был удивительный день! Она ехала за ним, как привязанная. И, как очередное чудо, увидела Натка, что остановился он у ее любимого ресторана. Вот совпадение! Она не уставала восхищаться этими редкостными совпадениями… Судьба, судьба — не иначе.

Проговорили они больше трех часов. Начали с кофе. Потом заказали ужин. Обслуживали их с пониманием, очень не спеша. Совпадения копились. Они, оказывается, еду любили одну и ту же. И интересы их жизней настолько оказались похожими, что оставалось удивляться только одному: почему раньше они не встретились.

Натке сделалось хорошо, как никогда в жизни не было. Она даже и не представляла себе, что может быть т а к. Что вот просто сидишь и смотришь на человека — и счастлива. И ничего больше не нужно. Вообще ничего. Просто разговаривать. Просто смотреть. Видеть глаза, улыбку, шутить, смеяться. Чувствовать, что и тобой любуются тоже…

На прощанье они, естественно, обменялись телефонами, договорились встретиться завтра же. Молодой человек обнял Натку за плечи, выходя из ресторана. Она ощутила ожог. Сердце ее ушло в пятки.

«Все! Я пропала!» — радостно сказала она себе.

Попав домой, она позвонила маме: не могла держать в себе это счастливое ликование, оно переполняло, рвалось наружу.

— Мам! Как ты?

— Ничего, — слабым голосом отвечала мама. — Все утихомирилось. Папа у себя, на своей половине, принимает каких-то деловых партнеров. Мне туда нельзя.

Знала Натка этих партнеров!

— Плюнь на это, мам. Живи своей жизнью. Найди свой смысл!

— Всю жизнь жила вами, а теперь никому не нужна, — тускло сказала мама.

— Мне нужна! Мне очень нужна, мамулечка! Я влюбилась!

— И когда это ты успела? — оживилась мама, поддаваясь настроению дочери.

— Вот только что. По дороге от вас.

Натка с упоением рассказала все маме.

— Он кто хоть? При деньгах? — поинтересовалась старшая женщина.

— Мам, да разве же это важно? Нам разве чего-то не хватает? Но — да. Кажется, да. У него машина — подороже моей. И за ужин он платил, не я. Хоть я и предлагала.

— Ну и славно! Голову только не теряй, глупышка.

— Уже. Уже потеряла, мам. Я же говорю: влюбилась без памяти. Не знаю, как до завтра дожить.

Она даже уснуть не смогла. Ни на одну минуточку. Лежала и представляла себе его. Тот первый взгляд, улыбку, шутки, полуобъятие, от которого сердце ухнуло…

Все! Отныне ее жизнь была в его руках. Он даже не знал об этом. Но какая разница! С ней случилось так. Вот и все.

На следующий день они снова встретились. Поехали в другой ресторан, тоже, как оказалось, один из лучших. Опять не могли наговориться.

Влад знал несметное количество стихов, напоминая этим Натке отца. Она слушала с наслаждением.

Занимался молодой человек бизнесом. Каким, вникать не хотелось. Какая разница? Даже если бы он был нищий… Но он нищим не был. И на этот раз оплатил солидный счет. И договорились созвониться назавтра.

Чувство счастья, полета поглотило Натку. Главной целью ее жизни стал он. Влад. Ее человек. Самый главный. Важнее ее самой.

На следующий день случилось страшное. Он не позвонил. Она ждала весь день с телефоном в руке, чтоб откликнуться сразу же. И ничего. Часов в десять вечера девушка попробовала позвонить сама. Результат: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Наверняка что-то случилось. Наверняка. Она послала несколько эсэмэсок: «Отзовись. Дай знать, что случилось».

Не отозвался.

Как она прожила две недели, лучше не вспоминать.

Это и жизнью назвать трудно. Но как-то продержалась. Все обдумывала, что сделала или сказала не так, чем от себя отвратила. Не было ответа! Вот не было — и все! Напротив: все ощущения подсказывали, что все как раз было удивительно прекрасно и гармонично. В принципе, он ей ничего не должен. О любви ни слова не говорилось. Ни поцелуев, ни объятий, ни прикосновений, кроме того, на выходе из ресторана в первый раз. Влад имел полное право не позвонить. Ну, поговорили и разошлись.

Неужели такое возможно?

К концу второй недели чуть-чуть полегчало. Жизнь продолжалась. Была это уже не прежняя, вольная и спокойная жизнь. Это была жизнь-инвалид. Для полноценного существования нужен было он.

Не секс с ним. Не постоянная жизнь с ним. Но хотя бы встречи пару раз за неделю, хотя бы звонки, хотя бы ощущение его присутствия где-то неподалеку.

Поделать Ната все равно ничего не могла. Насильно мил не будешь.

В памяти постоянно стали всплывать профессорские пророчества. Мол, погоди, и тебя настигнет. Тогда поймешь.

Свершилось. Она поняла.

Вдруг кто-то словно надоумил ее: надо поехать в тот ресторан, где они были в первый раз. Влад же говорил, что это его любимое место. Надо туда ездить и ездить. И когда-нибудь он тоже окажется там. И тогда она спросит его, что случилось. Просто спросит, и все.

Поехала. Заказала для приличия что-то первое попавшееся: все это время есть девушка почти не могла. Сидела час, другой.

Неожиданно к ней подсела старая, еще со школьных времен, знакомая.

— Привет, — говорит. — А я тебя тут две недели назад видела с Владом. Но не была убеждена, что это ты. Ты цветешь!

— Ты знаешь Влада? — удивилась Натка. Удивилась и обрадовалась. Словно весточку от него получила.

— Конечно, знаю. Мы с ним в музыкалке вместе учились. У одного педагога. Влад постарше нас с тобой, года на четыре.

Вот это да! Как мир тесен, оказывается!

— Что ж ты не подошла тогда? — спросила Натка. — Раз Влада наверняка узнала.

— Да постеснялась как-то. Вы такие веселые сидели. Чувствовалось, что третий лишний. Ну и потом… Его в неловкое положение ставить не хотелось. У него жена как раз в роддоме лежала, только родила. А он тут сидит с такой красавицей… Он бы не обрадовался…

— Он женат? — удивилась Натка.

Такое ей и в голову не приходило.

— Женат. На еще одной нашей, из музыкалки. Любовь была… Мы все завидовали. Они после школы сразу почти поженились. Ребенок родился. Этот, который сейчас, второй у них.

Удивительно: известие о семейном положении Влада ничуть не расстроило Натку. Наоборот. Она почувствовала прилив счастья и веселья. Вот, значит, в чем дело! Не в ней совсем! Не в том, что она какая-то противная, скучная, малоинтересная. Просто — жена родила. Забот полон рот. И все!

Как хорошо она придумала — поехать в этот ресторан! Чутье подсказало.

Ну что ж теперь! Рушить чужую семью Ната не собиралась. Мало того: даже повода так думать Влад ей не давал. Мило пообщались пару раз и разошлись. И он по-своему даже порядочно поступил, решив не морочить девчонке голову.

Надо было брать себя в руки и начинать жить заново, как будто его и не было никогда. Будто приснился он. Бывают приятные сны, после которых не хочется просыпаться. Вот это такой сон.

Как-то она с собой совладала. Как-то загнала чувство к случайному знакомому глубоко-глубоко. Почти даже не болело. Иногда она вспоминала, думала: а вдруг бы… Она приняла бы его любого: и с детьми, и без денег, и с любыми пороками… Лишь бы позволил быть рядом.

Но какое там! Нужна она ему! Он и думать о ней забыл. У него семья, любовь, дети…

Прошло лето, миновала осень, завершилась зима…

Жизнь вошла в свою колею. Скучная жизнь для себя. В поисках удовольствий, вещей, впечатлений… Мало что радовало. Но зато ничто и не печалило.

И вот когда на деревьях уже начали появляться листочки, произошла их вторая встреча. Совершенно случайная и обыденная. Они оказались в пробке рядом! Сначала Натка заметила его машину и подумала, что вот, мол, у Влада такая же. А потом поняла, что за рулем он! Он Нату не видел, говорил по телефону. Ей бы и не лезть. Постоять рядом, порадоваться, что выжила тогда, и уехать.

Но разве это было возможно? И какая нечистая сила подстроила эту встречу в многомиллионном городе? Чтобы остановиться вот так вот рядом!

Она открыла окна в своей машинке, перелезла с водительского кресла на соседнее, пассажирское, и постучала ноготком в его стекло.

Он вздрогнул, узнал, заулыбался, открыл свое окно, взял ее руку в свою, не прекращая разговора. И все время, пока говорил, держал ее за руку!

Он обрадовался! Она же видела! Мог бы вообще окно не открывать. А уж тем более за руку взял!

В пробке стояли катастрофически недолго: каких-то полчаса. Она бы и месяц простояла.

— Ты куда девался тогда? — спросила Натка.

— Дела, куча дел, — ответил Влад.

Она тонула в его улыбке.

— Я слышала, у тебя тогда ребенок родился, — сказала она прямо.

— Ага. Я знаю, что ты знаешь. Мне Викуша сказала, что вы с ней увиделись случайно.

— Ну да. А я ждала звонка, думала, случилось что-то с тобой.

— Всякое было. И случилось — тоже. Ладно, не будем об этом, — помрачнел Влад.

— Я могла бы помочь, — предложила Натка. — Легко.

— Никто мне уже не поможет, — вздохнул ее любимый.

Улыбка исчезла с его лица. Натке очень хотелось, чтобы он улыбался снова.

— Ты мне только скажи, я постараюсь.

— Ладно, воробей. Добрая птаха. Позвоню тебе завтра.

И они разъехались.

Все вернулось. И тоска, и сердечная боль, и ожидание. И — самое страшное теперь — понимание, что Влад запросто может и не позвонить. Что он опять исчезнет до следующей случайной встречи, через год, через два…

Но он позвонил. И они встретились в каком-то случайном месте, просто чтоб спокойно поговорить.

Разговор получился не такой беззаботно-литературный, как в те разы. Трудный и печальный разговор о бедственных обстоятельствах его жизни.

На бизнес Влада наехали. Поставили на деньги. Заставляют отдать 500 тысяч баксов. Он обещал, иначе вообще бы сейчас они рядом не сидели. Пока сумел найти только пятьдесят тысяч. Через несколько дней надо снова вносить пятьдесят штук. А их нет. Он бы уж и рад был, чтоб его прикончили, правда. Но жена больная совсем после тех, вторых родов. И два ребенка… Ни в чем не виноватых. Кому они нужны? Они без него пропадут. По-настоящему пропадут, не ради красного словца сказано.

— Влад! Не горюй ни о чем. Я тебе добуду пятьдесят тысяч. Через несколько дней. Десять хоть завтра дам, они у меня лежат. Мне папа дал на шмотки. Я грустила, было дело. Ну, он и говорит: хороший, типа, шопинг — самое лучшее лекарство, иди что-нибудь купи. А мне не хотелось ничего. Вот так и лежат денежки, тебя ждут. Остальные сорок я раздобуду. Это ерунда. Не бери в голову, — пообещала девушка.

— Ты — ангел, Натка! — восхищенно промолвил Влад. — Но я у тебя не смогу взять ничего. Это идет вразрез с моими принципами. И потом, пойми: я же не смогу отдать. На мне еще четыреста тысяч висеть будут. Их где-то как-то добывать придется. Ну, как я у тебя возьму, сама же понимаешь!

— Ничего я не понимаю и понимать не хочу! Мне не надо эти деньги назад. Ты их возьмешь. Без отдачи. А потом начнем думать, где взять остальное, — счастливо улыбаясь, втолковывала Натка.

В общем, на следующий день они встретились, девушка вручила Владу пакет с десятью тысячами.

Боль в сердце исчезла. Да и времени не оставалось на то, чтобы позволить ему болеть. Человека надо было спасать. Любимого человека.

Двадцать тысяч дал отец, без разговоров. Поверил, что на очередные цацки-пецки. Обрадовался, увидев дочь энергичной, полной желаний.

Десять тысяч на то же самое (новые шмотки) с готовностью вручила мама.

Все-таки — какая у нее семья хорошая! Любят ее родители!

Натка, счастливая и сияющая, приволокла тридцать тысяч Владу. Тот ахнул: «Не может быть!»

— Подожди радоваться, я еще не все тебе принесла, что обещала. С меня десятка, — мужественно отвергла благодарность любимого девушка.

— Ты просто чудо! — улыбался Влад.

Как она была счастлива видеть его улыбку, кто бы только знал!

Десяточку она заняла на месяц у одной из подруг своего загородного детства. Та дала без лишних расспросов. Натка никогда ни у кого не одалживалась. Раз просит — значит, надо позарез.

После этой десятки Влад повез Натку в чей-то пустой деревенский дом в сотне километров от Москвы. Там они провели вечер, ночь и утро. И это время стало самым прекрасным воспоминанием Наткиной жизни. Влад ее там впервые поцеловал. И ночью было все… Так все было… Она невольно плакала от того, как хорошо то, что с ней сейчас происходит. Старалась только, чтоб он этого не заметил. Ему и так тяжко приходится! Она обязана помогать, подставлять плечо, радовать, а не добавлять лишних переживаний.

Они возвращались в Москву, и она молила судьбу, чтобы по пути оказалось много-много безнадежных пробок. Чтобы они сидели в этих пробках рядом… Ничего больше ей не хотелось. Но пробок не случилось. Влад довез ее до подъезда. Стали прощаться.

— Я ничего не могу тебе обещать, воробей, — честно объявил он. — Я женат, на мне дети… Да еще вот тебя в это все впутал. Ты живи на всю катушку. Обо мне не думай.

Натка знала, что он так и скажет. Он же порядочный человек! Порядочный не станет морочить голову. Честно скажет, что и как.

— Ты только давай о себе знать, — попросила она, через силу улыбнувшись.

— Как смогу, — отозвался Влад.

Дома она, конечно, наревелась от души. Но при этом радость гнездилась где-то под сердцем. Она же знала: Владу нужны деньги. А она сможет помочь. Она добудет! И поэтому они в любом случае встретятся… Она научится ждать. И потом — ей теперь есть что вспоминать. И этот первый бережный поцелуй, и все, что потом… Этого хватит надолго.

Он не пропал насовсем. Иногда звонил. Иногда они даже пересекались где-то: в кафешке или на какой-то светской тусовке. Натка еще пару раз в течение года доставала ему деньги. Уединяться с того раза у них не получалось. Не было у Влада такой возможности. Девушка относилась к этому с пониманием. Он-то, в отличие от нее, не любит. Ему эта сторона их отношений безразлична. Что ж ей делать? Смиряться, терпеть, ждать. А вдруг и он когда-нибудь поймет всю силу ее любви?

Наконец, через два года после той первой, роковой для Натки встречи отец почувствовал что-то неладное. Он захотел поговорить с дочерью. Что происходит? Не втянули ли ее в какую-то аферу? Она постоянно просит деньги. И в целом это складывается уже в довольно крупную сумму. Может быть, она играет и проигрывает? Или — что, если речь идет о наркотиках?

Папа выглядел очень озабоченным. Натка поняла, что надо сказать правду, потому что он боится реальных ужасных вещей. А она-то… Ну, скажем, всего-навсего благотворительностью занимается в особо крупных размерах.

Она рассказала. И о любви своей, и о проблемах любимого, и о муках ее души.

Отец, с одной стороны, явно обрадовался. С другой — вздохнул:

— Да, видно, планида наша такая, всем так и хочется обобрать… У меня вот тоже…

Он продолжать не стал, хотя и явно хотел поделиться.

— Маму надо поддержать, ей со всех сторон плохо, — подсказала Натка.

— Это точно. И ты, и я живем своими жизнями, а она не поймет ничего… Ладно… Разберемся. А Влада этого твоего я бы проверил. Что-то, мне сдается, тут не очень чисто.

— Ну да! Его ж на деньги поставили, — заученно повторила Натка.

— Или он тебя… На деньги поставил… Такое теперь бывает. Сплошь и рядом. Нам любить никого нельзя. Смертельно опасно.

— Ты думаешь, он просто за мой счет живет, да? — догадалась вдруг Натка.

— Есть такое опасение. Позволь мне людям поручить проверить кое-что.

Натка к этому моменту была настолько уже измучена и чувством своим, и состоянием вечной неопределенности, что согласилась на тайную проверку истинных обстоятельств жизни любимого.

И что же? Папа оказался прав.

Никаким бизнесом Влад никогда не занимался. Жил же на широкую ногу, отправлял жену с детьми отдыхать в самые достойные и популярные места на планете. Поступление денежных средств объяснял наследством, полученным от забытого родственника.

Такой расклад.

Вот, значит, как.

Находит он себе таких дур и доит их. Причем дуры уверены в его честности, прямоте и прочее.

Конечно, у него обаяние редкостное. Он подлинный мастер детали и тонкий психолог. Все хорошо. Все понятно.

Но что же делать Натке? Как жить? Чем жить?

Она понимала про себя все. И то, что ни за что не скажет Владу насчет его лжи. И то, что теперь не сможет подкидывать ему деньги. Папа же все знает. По крайней мере, в прежних количествах точно не получится.

А Влад, как назло, стал особенно нежен и внимателен. Они опять, второй раз за эти два года, съездили за город, на другую дачу. Опять сердце Наты переполнилось любовью и нежностью. И, прощаясь, она решилась заговорить с возлюбленным о ее собственном будущем.

Она сказала о любви. О том, что долго так больше не выдержит. Спросила, есть ли у нее шансы на то, что они когда-нибудь смогут быть вместе.

— У тебя есть отец? — спросил Влад.

— Есть, — подтвердила Натка.

— Тебе бы хотелось, чтобы отец твой развелся с матерью?

— Нет!

— Ну вот! А о чем же тогда ты спрашиваешь? Ты же сама понимаешь, что это невозможно. Отца им никто не заменит. А мужчину ты себе найдешь. И гораздо лучше меня.

— Я тебя люблю, — взмолилась Натка.

— Дальше тишина, — произнес Влад.

— Но почему? Почему я хотя бы сказать не могу?

Она разрыдалась при нем, чего себе никогда не позволяла.

Его не трогали ее слезы. Ната это чувствовала. Влад не был злой. Он просто ее не любил. И потому все казалось ему ненастоящим.

— Хочешь со мной общаться, ни слова о любви. Договорились?

Она кивнула и убежала. И снова дома отчаивалась, захлебывалась слезами…

Итак, денег она стала давать Владу значительно меньше. Бывало, пять тысяч, бывало даже всего-то две. Он заезжал, брал.

Он никогда больше не был нежен. И даже просто приветлив. Он обращался к ней с отвратительной язвительной иронией, никогда не называя по имени. Теперь она звалась только по отчеству: Ляксевна. Даже не Алексеевна, а именно так: Ляксевна.

— Ну что, Ляксевна, порадуешь чем-нибудь? Или «крикну, а вокруг тишина»?

За счастье увидеть его она была готова терпеть и это.

Так прошел еще год. Отец купил прекрасный дом в Альпах. Мама решила провести там лето. Попросила Натку приехать, помочь освоиться. Предлагала брать с собой любых друзей, места хватит всем. Натка позвала Влада. Девушка хотела провести с ним хотя бы три дня. Чтобы все было красиво, нежно, удивительно. В последний раз. Она не собиралась жить после того, как они расстанутся. Она просто надеялась хоть несколько дней (последних) своей жизни провести в покое, любви и красоте.

Естественно, Влада она в свои планы относительно добровольного ухода из жизни не посвящала. Он вообще не стал бы с ней разговаривать после этого.

Напротив. Натка позвонила, он, к ее величайшему удивлению, к телефону подошел и вполне нормально, конструктивно поговорил с ней. Она сообщила, что улетает в Швейцарию на все лето. Там у нее есть некоторые средства, предназначенные для него. Хорошо бы он прилетел и забрал. Билет она оплатит. Речь идет о тридцати тысячах долларов.

— А как же я их провезу-то? — деловито спросил Влад.

— Задекларируешь… Я не знаю. Это не мое дело. Я тебе их дам, а дальше — думай сам.

— Ладно, спасибо.

Натка взяла у него паспортные данные, чтобы оформить электронный билет.

Никаких тридцати тысяч у нее не имелось. Плевать ей будет на его чувства, когда все обнаружится. Она хотела несколько дней быть счастливой.

И только.

Девушка отчетливо понимала, насколько никчемна ее жизнь. Университет забросила. Характера никакого. Делать ничего не может. И даже любви недостойна. Других вон как любят. Влад над своей женой трясется, деньги ей любой ценой добывает. А Нату, получается, и любить не за что. Родителям, хоть их и жаль, в общем-то, все равно, что с ней и как она страдает. А ей больно невыносимо. Нестерпимо. И другого выхода нет.

Пистолет она купила еще год назад. В Женеве. У одного албанца. Странные люди швейцарцы. Напустили к себе из жалости не пойми кого. Думали облагодетельствовать, а сами себе создали проблемы. И наркотики, и оружие — все легко покупалось в этой доброй и спокойной стране. Им бы поосторожнее быть с чужаками…

Впрочем, ее теперь это не касалось.

Она ждала своего последнего счастья. И только.

Для начала Натка сняла для них с Владом номер в прекрасном отеле у озера. Погуляют, переночуют, потом отправятся в горы.

Она встречала возлюбленного в аэропорту.

Он не прилетел.

К телефону не подошел.

Она отправила СМС: «Что случилось?»

Он, как ни странно, ответил: «Возникли обстоятельства. Перезвоню вечером, в 22 по европейскому времени».

Верить? Не верить?

Хотя зачем бы ему писать? Да еще с такой точностью указывать время?

Ха! А зачем он устраивал все остальное? Почему не прилетел? Почему заранее не предупредил?

Может, нашел очередную дуру, окучивает ее, а потом и сюда заглянет?

Вполне возможно.

Только Натка решила больше не ждать. За час до обещанного звонка она вышла на мост, взяв с собой пистолет.

Она дождется звонка, попрощается с Владом и выстрелит.

И все. Умрет со звуками его голоса.

Хватит. С нее достаточно.

Часть IV

ЛЕБЕДИНОЕ ОЗЕРО

Куда бежать от жизни гулкой,

От этой каменной уйти?.. [36]

1. Пистолет

Да, чтобы забыться, Рыся хорошенько помоталась по магазинам на торговой улице Люцерна.

Забыться не получалось. Даже устать и то не выходило. Энергия горя не давала ей успокоиться. Она все думала: за что ей такое? Почему именно ей? Что она не так делала? Какие такие за ней числятся грехи, чтоб быть так наказанной?

И потом внезапно ей показалось, что она догадалась, в чем тут дело. Она наказана как раз за то, что нет на ней грехов.

Вот как!

К безгрешным, слышала она где-то, очень цепляются всякие бесы, чтобы поискушать как следует.

И что теперь делать? Задаться целью изменить мужу?

Что угодно можно планировать, только не это. Это не выйдет. Для этого надо было родиться от другой матери, другой пример видеть перед глазами…

Так что нечего и мысли разводить пакостные. Ну, не ее это. И все.

Она продолжала бесцельно слоняться от витрины к витрине.

В одном магазине примерила Рыся удивительно красивый плащик. Будь она в хорошем настроении, наверняка бы купила. Но приобрети она его сейчас, плащик этот станет напоминать ей об этом дне, о ее метаниях, о попытках заглушить боль…

Нет, не стоит ничего покупать сегодня. Она вяло поразглядывала себя в зеркало примерочной, развязала поясок, отстегнула пуговицу — огромную перламутровую пуговицу, сделанную из настоящей тихоокеанской раковины. Пуговица держалась еле-еле и осталась у Рыси в руке.

И пусть, решила Рыся. Пусть я сейчас украду из магазина эту пуговицу. Вот — совершу грех. Никогда не крала, а тут возьму и сопру. Может, бесам понравится, и они отстанут. Прекратят так терзать.

Странно. В этом дорогущем магазине никто ничего не заметил, хотя Рыся не особо скрывалась. Пошла себе к выходу с пуговицей в кулаке. Нагло, как настоящая воровка. А с ней еще и приветливо попрощались!

Она ждала, что ей теперь полегчает. Детское наивное ожидание даже рассмешило ее слегка. Ну, разве не дура? Настоящая дура! Прямо пуговица у нее за все получилась в ответе.

Вот с этой самой огромной стильной пуговицей в кулаке и остановилась Рыся на мосту и принялась думать о своей грустной жизни, о том, что никомушеньки она не нужна…

Сколько она так стояла? Довольно долго. Уже вполне стемнело.

Краем глаза Рыся давно приметила остановившуюся слева от нее девушку.

Та выделялась своей особой утонченной красотой и элегантностью. Цену такой элегантности Рыся знала. Высокая цена.

Рыся с первого момента, как заметила тонкую фигурку на мосту, поняла, что девушка — ее соотечественница. Она так и думала о ней: Наша — не подозревая, что почти угадала имя своей соседки.

Некоторое время Рысю почти не занимала Наша. Она все о пуговице думала. Вот что с ней теперь делать? Отнести завтра в магазин? Или бросить в воду, как свидетельство своего позора?

Но что-то постепенно стало мешать ее раздумьям.

От девушки исходила какая-то страшная сила. Именно страшная. И именно сила. При всей ее красоте и ухоженности явственно и несомненно ощущался исходящий от нее негатив.

Рыся переключилась с пуговицы на Нашу, постаралась искоса вглядеться в свою соседку и похолодела, поняв, что именно держит та в руках. Воспоминания детства, детский опыт — то, что ведет нас по жизни. Разве сможет Рыся когда-нибудь забыть направленное на нее дуло пистолета! Порой ей казалось, что она даже запах его помнит. Смертельный, металлический, жуткий запах настоящего оружия.

Девушка держала пистолет, направляя его дулом к собственному сердцу.

Она будто чего-то ждала.

Сколько минут жизни она отвела себе?

Или секунд?

Что делать? И как не спугнуть, чтобы девушка случайно не нажала на курок?

Вот какие мысли терзали сейчас Рысю. Остальное отодвинулось далеко-далеко. Словно его и не было.

2. Самоубийцы. Зачем?

Много чего передумала Рыся за последние дни. Иногда чувствовала себя у последней черты. Но никогда не приходили к ней мысли о том, чтобы лишить себя жизни.

Еще в детстве, прочитав про самоубийство какого-то знаменитого человека, она ужаснулась: «Разве можно сделать это по собственной воле? В каком состоянии надо быть, чтобы исчез страх собственной погибели?»

И в какой тьме и боли пребывает душа человека, которую губит он сам?

Рыся думала над каждой такой историей жизни. Она прокручивала их в уме, и почти ни разу не было, чтобы смерть диктовала окончательно и бесповоротно: «Убей себя! Тебе ничего другого не остается».

Истории копились, какие-то ответы появлялись сами. Какие-то приходили из книг.

Однажды в университете она даже выступила с докладом, используя многолетнюю свою подборку историй человеческих самоубийств. Случаи яркие, временна́я протяженность огромная… И почти всегда ощущение какой-то досады от проявленного в конце — чего? — малодушия, страха, слабости, гордыни, неверия. Ощущение, что поддался человек искушению. А искушение всегда приходит — понятно откуда.

История человеческой культуры — и западной, и восточной — слишком много хранит примеров самовольного ухода.

Вот прославленная Антигона — героиня древнегреческих мифов, воспетая позже Софоклом, Эсхилом, Еврипидом, Сенекой.

Антигона — старшая дочь царя Фив Эдипа и Иокасты. У нее были братья Этеокл, Полиник и сестра Исмена.

Когда обнаружилось, что царь Эдип неведомо для себя самого женат на собственной матери, он ослепил себя и отправился в добровольное изгнание в Колон.

Антигона сопровождала отца.

Когда же Эдип умер, она вернулась в Фивы. Ее жених, Гемон, был сыном нового властителя Фив, Креонта.

Братья Антигоны, Этеокл и Полиник, участвовали в походе против Фив и были убиты.

Креонт, вопреки законам и традициям, запретил хоронить Полиника.

Антигона нарушила этот запрет. «Я нарушила указ властителя, зато исполнила свой долг по отношению к мертвому брату по законам неписаным и воле богов» — так говорит она.

За это Креонт приговаривает девушку к погребению заживо. Ее замуровали в склепе, и там Антигона повесилась.

Прорицатель предстает пред Креонтом и сообщает ему, что великие беды сулит его приговор, ибо боги разгневаны.

Креонт приказывает размуровать склеп, но поздно.

Уже лишил себя жизни приведенный в отчаяние жених Антигоны, а следом за ним убила себя и его мать, жена Креонта.

И вот уже Креонт молит богов о смерти для себя: «Смерть, приди, чтобы я уже не дождался следующего дня».

И вот вопрос: Антигона жертвует жизнью, но побеждает?

Всеобщая гибель — это победа?

А если бы подождала…

Но, допустим, это миф… Это картинка, наглядно толкующая всем, кто затеял недоброе, как нельзя поступать. Потому что любое зло притягивает к себе зло еще бо́льшее.

Но не мифическая, а реальная история античности изобилует примерами самоубийств.

Вот знаменитый древний оратор Демосфен, которого детям принято приводить в пример: ведь он от природы не имел ни одной предпосылки, чтобы овладеть риторическим искусством, — заикался, шепелявил. Однако природа наделила его и целеустремленностью, упорством. Он изо дня в день приходил к морю и, набив рот камнями, старался произносить фразы громко, четко и внятно, заглушая морской шум. И добился своего! Ему было уже шестьдесят, когда он призвал своих сограждан к борьбе за самостоятельность Афин. Увы — победили македоняне. Демосфену удалось убежать на остров и скрыться в храме бога морей Посейдона. Когда он понял, что обнаружен, что смерть от рук врагов неминуема, выбрал яд, который давно носил с собой.

Прославленный греческий философ Эмпедокл, обуреваемый гордыней и желанием доказать, что он принадлежит не к числу простых смертных, а к когорте богов, прыгнул в жерло действующего в то время вулкана Этны.

Лукреция — древнеримская патрицианка, славившаяся своей красотой и добродетелью. Сын царя Рима Тарквиния Гордого, пленившийся ею, изнасиловал ее, угрожая оружием. Лукреция послала за отцом и мужем, рассказала о своем позоре и потребовала отомстить за бесчестие. Ей обещают отомстить и уверяют, что на ней нет никакой вины за происшедшее. Однако она рассуждает иначе: «Я прощена, но не освобождаю себя от наказания. И в будущем ни одна женщина, лишенная чести, не будет жить по примеру Лукреции!» С этими словами патрицианка пронзает свое сердце мечом. (Ее самоубийство стало началом восстания против Тарквиния, в результате которого тот был свергнут, и в Риме установилось республиканское правление.)

А почему убил себя Иуда Искариот, один из двенадцати апостолов, ставший предателем Христа?

После того, как Иисус Христос был приговорен к распятию, Иуда, предавший его, раскаялся, поспешил в храм и возвратил 30 сребреников первосвященникам и старейшинам, сказав: «Согрешил я, предав кровь невинную». Они же сказали: «Что нам до того?» И, бросив сребреники в храме, Иуда пошел и удавился [37].

А ведь он, как и другие апостолы, совершал знамения, изгонял бесов, воскрешал мертвых, очищал прокаженных, однако лишился Царства Небесного.

Что его толкнуло на предательство: сребролюбие или участие сатаны? Что деньги… Он бросил их в храме, испытывая ни с чем не сравнимые муки — угрызения совести.

Первый самоубийца в христианской истории…

По поверьям, душа Иуды не имеет пристанища даже в аду, скитаясь по земле, она может вселиться в человека, забывшего о благочестии.

Христианство дало возможность рассматривать смерть не как конец бытия, а как завершение земного пути и переход в жизнь вечную.

Те, кто совершает самоубийство, возможно, и не подозревают, насколько тяжкий по последствиям грех берут они на себя. Да, мучения человеческие в этом мире бывают порой столь велики, что, кажется — нет сил претерпеть. Несчастный в бреду своего страдания полагает, что, прервав ниточку своей жизни, он избавит себя от мук. Да, человек имеет возможность убить себя, он может убить себя, но не имеет на это права, поскольку это проявление его, человеческой свободы в конечном итоге и есть акт несвободы, ведущий не к жизни вечной, а к гибели души.

Но все дело в том, что не ему принадлежит его жизнь.

«Не знаете ли, что тела ваши суть храм живущего в вас Святаго Духа, которого имеете вы от Бога, и вы не свои? Ибо вы куплены дорогою ценою. Посему прославляйте Бога и в телах ваших и в душах ваших, которые суть Божии» [38].

Ответ этим словам самоубийцы дают один: «Не верю. Я не видел ни Бога, ни святости в этой жизни. Мне плохо. Я не хочу здесь быть».

Не видел ни Бога, ни добра, ни святости… Ни совести, ни ума… Всего лишает себя лишенный веры. И не хочет даже прислушаться к тому, что испытания человеку необходимы, что крест дается по силам, что «…претерпевший же до конца спасется» [39].

Человек совершает убийство себя из-за отчаяния, духовно-психологической слабости, а часто по недоразумению, не желая даже уйти из жизни, а думая лишь напугать, заставить страдать своих близких, «чтоб поняли»…

Что именно? Как они привязаны, как им дорог этот человек?.. Понимают. И прежде понимали. Но… некому уже бывает сказать слова любви.

И — ничего не вернуть! Вот что страшно. Ни передумать, ни покаяться, ни обрести долгожданный покой… Ничего этого не дано самоубийце…

…Даже если это было бегство от страдания.

Почему самоубийство считается самым тяжким грехом? Почему самоубийц нельзя отпевать в храме, поминать в церковной молитве за литургией и на панихидах? Их даже не хоронят на кладбищах около церквей.

Грех самоубийства вбирает в себя множество смертных грехов. Это и убийство человека, это неверие (недаром самоубийство совершают в большинстве своем безбожники, язычники, невоцерковленные), это малодушие, отчаяние, уныние. Сюда же примыкают и грехи блуда, и непочитание родителей, и ложь…

И в целом — это отказ нести свой жизненный крест, усомнившись в спасительном Промысле Божием о каждом человеке.

Но дело в том, что легче не станет! И тому есть масса свидетельств.

Врач-кардиолог Мориц Роолингз, абсолютно не религиозный, после одного случая в своей практике полностью изменил собственные взгляды [40].

Он начал реанимировать пациента, заставляя работать его сердце с помощью ручного массажа. Таких случаев в его практике было много.

Но впервые услышал он от больного, когда тот на мгновение приходил в сознание, мольбу: «Доктор, не останавливайтесь! Не переставайте!»

— Чего вы боитесь? — спросил врач.

— Вы не понимаете? Я в аду! Когда вы перестаете делать массаж, я оказываюсь в аду! Не давайте мне туда возвращаться! — вот что сказал несчастный.

Так происходило несколько раз.

Лицо больного выражало дикий ужас, он дрожал от страха.

Обычно больные, приходя в себя после массажа, говорили, что им больно, просили врача остановиться (бывало, он, стараясь оживить пациента, ломал ему ребра), но этот больной умолял: «Не останавливайтесь! Я в аду!»

Когда этот человек окончательно пришел в себя, он рассказал спасшему его врачу, что готов перенести здесь, на земле, все, что угодно, только бы опять не вернуться туда, в ад.

Расспрашивая своих коллег, Роолингз узнал, что таких случаев много.

Он убедился, что смерть — это гибель тела, но не личности. С тех пор врач стал собирать свидетельства тех, кто пережил смерть, но был возвращен к жизни.

Некоторые, вернувшиеся в эту жизнь, рассказывали, что побывали в дивных местах. Они возвращались неохотно.

Но многие свидетельствовали, что там — ужасно, что они видели огненные озера, монстров, испытывали чудовищные мучения.

И, как отметил в своей книге Роолингз, «число случаев знакомства с адом быстро увеличивается».

Вот один из многочисленных рассказов, услышанных им: «Я очень быстро несся по туннелю. Мрачные звуки, запах гниения, полулюди, говорящие на незнакомом языке. Ни проблеска света. Я крикнул: «Спасите меня!» Появилась фигура в блестящем одеянии, я почувствовал в ее взгляде: «Живи иначе».

Это свидетельства нашего современника.

Но об этом давно сказано теми, кто причислен к лику святых, кому при жизни было подарено особое ви́дение.

Разве не о том же самом свидетельствуют слова Святого Преподобного Серафима Саровского: «Ах, если бы знал, какая радость, какая сладость ожидает праведного на небе, то ты решился бы во временной жизни переносить скорби с благодарением. Если бы эта келия была полна червей и они всю жизнь нашу ели нашу плоть, то и тогда надо бы на это со всяким желанием согласиться, чтобы только не лишиться той небесной радости!»

Есть среди вошедших в историю в качестве самоубийц и те жертвы режимов и тягчайших обстоятельств, которые насильно были подведены к последней черте, доведены до крайнего психического расстройства.

Марина Цветаева, вернувшаяся в СССР вслед за мужем и дочерью, доведена была до крайней нужды и душевной болезни. Арест близких, невозможность хоть как-то обеспечить свое и сына существование, страшная советская действительность, война, эвакуация… Ее не приняли даже на должность судомойки.

Она осознавала, что больна.

Посмертная записка сыну: «Мурлыга! Прости меня, но дальше было бы хуже. Я тяжело больна, это уже не я. Люблю тебя безумно. Пойми, что я больше не могла жить. Передай папе и Але — если увидишь, — что любила их до последней минуты, и объясни, что попала в тупик».

Не просто попала в тупик, а была загнана в него всей тогдашней бесчеловечной системой.

Такая гибель — убийство. Именно поэтому в 1990 году Патриарх Алексий II дал благословение на отпевание Цветаевой.

Подобных жертв режима не счесть.

А сколько тех, кто был насильственно лишен жизни и объявлен самоубийцей! «Минутная слабость… что поделаешь…» И устранен опасный свидетель или соперник. И скрыто чужое преступление.

Но если вернуться к тем, кто взвешивает на чашах весов силу своего страдания или волю к жизни…

Как втолковать, чтобы они поверили: нет ничего дороже великого дара бытия!

Другой жизни здесь не будет. Другого такого человека не будет. Ведь не повторяющиеся никогда отпечатки пальцев, уникальный код ДНК и прочее из этого ряда, сейчас уже открытое исследователями, это же сообщение, декларация Бога человеку: «Ты такой один. Неповторимый. Твоя жизнь имеет огромный смысл. Но найти его должен ты сам».

В поисках этого смысла нам посылаются испытания. Самые разные, а часто даже кажущиеся невыносимыми.

Гордому приходится пройти через позор, унижение.

Боязливого испытывают на храбрость.

Стяжатель, скупец теряет свое имущество.

Фанатичный почитатель кумиров становится свидетелем их низвержения.

Жестокосердный, смеявшийся над чужой болью, получает свои физические страдания.

Чистый душой погрязает в искушениях.

Привыкший получать от жизни все внезапно получает отказ.

Каждый должен пройти свой путь. Время, этот милосердный врачеватель, залечит все раны, полученные на тернистой дороге жизни. Исцелит настолько, что и воспоминания не останется. Надо только позволить времени твоей жизни течь дальше. И довериться этому течению.

Все пройдет.

Помните, мама в детстве говорила?

Разве она обманывала вас?

Ведь правда — проходило!

Так будет и потом. И не раз.

Надо только собраться с духом. Полюбить собственную жизнь.

Плохое уйдет.

Развеется, как дым.

Останется жизнь. И благодарность души за ее спасение.

3. Возьми трубку!

Рыся лихорадочно прокручивала варианты спасения заблудшей души.

Ну как заговорить? Как? Что, если девушка возьмет с испугу и выстрелит в себя. Палец-то на спусковом крючке.

Или прыгнуть? Внезапно прыгнуть на нее? Она свалится от неожиданности, пистолет выронит… А если не выронит, а именно стрельнет?

Что же делать-то? Вот так стоять и ждать, когда человек совершит непоправимое?

И тут в тишине позднего вечера внезапно зазвонил телефон.

Рыся вздрогнула всем телом. И почувствовала каким-то особым обострившимся чутьем, что и Наша вздрогнула тоже.

Телефон звонил у Рыси в левом кармане. Муж, кто ж еще! Он сегодня уже не раз пробовал выйти на связь. Прислал несколько раз СМС: «Где ты, Ры?» Звонил. Рыся пока не могла с ним общаться. Ничего, до завтра-послезавтра потерпит, обойдется.

Телефон звонил.

— Возьми трубку! — услышала вдруг Рыся хриплый приказ.

Вот счастье-то! Это же ее соседка слева очнулась! И — надо же! Тоже наблюдательная! Поняла, что своя, по-русски обратилась. Эх, вот мы какие девушки необыкновенные! Все можем! Даже краем глаза своих от чужих отличаем! А стоим при этом, как сироты, на чужом мосту и собираемся себе в сердце стрелять из настоящего пистолета настоящей пулей!

— Не возьму! — решительно ответила Рыся, поняв, что надо вступать в диалог любой ценой.

Говорить, говорить, говорить, отвлекать, развлекать…

— Не дождется! — продолжила Рыся, желая разжечь в девушке интерес.

— А если ему там плохо? — вполне живо отозвалась та.

— А если мне тут плохо? — возразила Рыся.

— Что у тебя в руке? — спросила собеседница.

Видимо, она давно незаметно наблюдала за Рысей, почувствовав в ней подругу по несчастью.

— Не скажу. Вот брось свою эту штуку в воду — про все узнаешь.

— Не могу. Я жду звонка.

— И что? Пистолет здесь при чем?

— Он позвонит. Я попрощаюсь. И выстрелю.

Хоть бы «он» никогда не позвонил, подумалось Рысе.

— А он обещал, что позвонит? — спросила она как о чем-то само собой разумеющемся.

— Обещал, — ответила девушка.

— А во сколько — сказал?

— В десять вечера, по-местному, обещал.

— А сейчас уже одиннадцать почти. Хороший он у тебя человек. Такого только за смертью посылать…

Рыся осеклась… Ишь ты, чего сказанула! Хотя — правда! Такого — да, только за смертью. По крайней мере, есть шанс остаться в живых.

— Он обещал прилететь. И не прилетел, — пожаловалась девушка.

— И ты хочешь ему что-то доказать, убив себя?

Ой, не дай Бог этому «хорошему человеку» сейчас позвонить! Лишь бы не это! — молилась про себя Рыся.

— Ему ничего не докажешь. Просто я устала. И мне больно.

— Всем больно. В жизни бывает больно. Но стреляться — дело последнее. Знаешь, в жизни столько горя. Зачем еще добавлять? У тебя мама-папа есть?

— Есть. Им все равно.

— С чего это ты решила?

— Ну, не совсем все равно… Но они утешатся… Ничего. А я больше так не могу.

— Так не можешь, а по-другому — сможешь, — возразила Рыся, просто чтобы разговор не прерывался.

Но девушка почему-то заинтересовалась последней фразой.

— А как — по-другому?

— По-другому — это совсем по-другому. Есть много способов. Но я не могу говорить, когда ты эту штуку нацеливаешь на себя. В меня в детстве папаша вот так вот целился. С тех пор кошмары снятся.

— А зачем он? — спросила девушка и опустила руку с пистолетом в сумку.

Это было уже кое-что! Проблеск надежды.

— По пьяни, — ответила Рыся. — Когда напивался, творил всякие чудеса.

— А у меня отец — пидор, — поддержала разговор девушка.

— В смысле? — удивилась Рыся странному ответвлению их беседы.

— В прямом. Я однажды случайно увидела, как он с мужиком…

— Один раз — не пидарас, — высказалась Рыся.

Про себя она удивлялась сама себе: что она порет, какую чушь несет. Но инстинкт подсказывал, что чем абсурднее будут звучать ее реплики, тем скорее прислушается ее собеседница.

— Думаешь? — живо откликнулась девушка.

— Конечно! Мало ли что… Все в жизни бывает… Ты брось пестик в воду, и пойдем поговорим. Тебя как зовут?

— Ната. Но… Как же мне жить? Как?

— Брось, тогда все скажу. А так — никакого разговора не получится.

— Бросить — это значит принять все, как есть.

— И прими. И живи дальше. У тебя впереди долгая жизнь. Долгая-долгая. Ты такие вещи совершишь — весь мир о тебе узнает! Потом детей родишь. Не меньше пяти у тебя будет.

— Откуда ты-то знаешь? — с болью откликнулась Ната.

— Вот бросишь свою железяку в воду — расскажу. А так — ничего не скажу и уйду отсюда насовсем.

— На, подавись! — крикнула непонятно кому будущая мировая знаменитость и бросила в воду пистолет.

И в этот самый миг, как раздался водяной плюх, зазвонил телефон. Естественно, Рысин.

— Возьмешь трубку? — спросила Натка.

Она повернулась к Рысе лицом. Только сейчас, заглянув в Наткины глаза, поняла Рыся, какое чудо произошло… В глазах все еще стояла и ждала чего-то невыразимая боль.

А собственная Рысина боль куда-то подевалась. Видно, все силы ушли на последние двадцать минут разговора. Она знала, что сейчас сможет запросто поговорить с Петром. Все то, из-за чего она неимоверно страдала, казалось давно прошедшим.

— Да, возьму, — ответила она Натке и сказала в телефон: — Алло!

— Ры! Наконец-то! Я уж чего только не передумал!

— Все в порядке у меня. Я просто очень занята. Я же все тебе написала: еду в горы, надо проконсультировать одну соотечественницу. Понимаешь? Помочь человеку.

— Все в порядке, Ры! Я просто очень соскучился. И мысли всякие полезли… Тебе никто не звонил?

— Ну, как никто? Кто-то звонил. А ты что? Ревнуешь?

Рыся поняла: Петр боялся, что Элеонора поделилась с его женой подробностями собственной интимной жизни.

— Наверное, пора начать ревновать, — со вздохом облегчения проговорил муж.

— Тогда, наверное, и мне пора? — не удержалась Рыся.

— Соскучился я по тебе ужасно, вот что.

— Ну давай, на связи, ладно? Я занята, правда.

— Целую тебя, Крошка Ры.

Муж всегда в минуты особой нежности называл ее так, переиначив Крошку Ру из «Винни Пуха» в единственную на всем-всем свете Крошку Ры…

— А теперь говори, — велела Натка. — Все говори, как обещала.

— Скажу, — кивнула Рыся. — С чего начать?

— Ты сказала, что знаешь, что со мной будет дальше. Ты сказала, что покажешь, что у тебя в руке.

— Тогда слушай. Ты сама выберешь свое дальше, Нат. Из целой кучи вариантов. Тебе не хотелось жить? Выдумки! Тебе не хотелось жить так, как сейчас у тебя выходит. Но это не значит, что надо не жить. Надо жить не так. Выбери трудное дело. Ну, я бы пересекла на яхте океан. В одиночку. Поплыла бы из Южной Африки по Атлантическому океану. Риск! Но так можно много понять про себя, про ценность жизни, про любовь…Ты бы рисковала каждую минуту. Но у тебя была бы цель. И ты добилась бы ее. А потом все женщины мира спрашивали бы тебя, как ты решилась и что поняла в путешествии. И ты написала бы книгу про свои вопросы к жизни и ее ответы.

— Я бы это сделала, — сказала Натка. — Только чтобы океан пересечь, надо уметь с яхтой обращаться.

— А этому учат. И у нас, в Питере, и во Франции, и в Англии. Все зависит от языка и денег за обучение.

— А потом? — спросила Натка.

Рыся поняла: ей хотелось узнать про любовь.

— Слушай стихи, — велела она.

Кому нужны мои стихи? —

Однажды задали вопрос.

Соленым чашам океанов,

Когда плывет по ним матрос.

…Я ящичек выдвину… там письмо

в старинном переплете,

Я бережно несу его… Читаю.

Шум уносит тишина, а там

Слова Любви открыты,

Слова и чьи-то имена.

Слова и чьи-то имена,

И сердце детское открыто…

И я перепишу письмо.

И ты, и ты, и наши дети,

И я перепишу письмо,

Вписав туда мгновенья эти [41].

— Поняла? — спросила Рыся. — Мы все должны переписать старинное письмо! И добавить что-то про себя… И у тебя так обязательно будет, я знаю. Просто поверь.

— Я тебе верю. И я даже поняла, что ты не сама по себе здесь оказалась. Может, ты и не знаешь. А я знаю. Сейчас поняла. Ты только что по телефону сказала, что в горы едешь, соотечественницу консультировать. Это ты к маме моей едешь. Я ей велела тебя найти и пригласить. Про центр твой знакомые много рассказывали.

— Подожди-ка, подожди-ка, стоп-стоп-стоп, — велела Рыся.

Она вдруг ясно увидела всю цепь неслучайностей последних своих жутких деньков.

Это что же получается?

Если бы она не заскучала по мужу, не пошла бы в мастерскую, не увидела бы Петра с Элеонорой, не взмолилась бы о том, чтоб с ним не встречаться хоть пару недель, не согласилась бы на предложение Ольги помочь богатой дамочке, не металась бы по Люцерну, стремясь заглушить боль, не сперла бы пуговицу из бутика, не пошла бы с ней, пуговицей, к озеру, желая утопить позор воровства, то Натка в живых бы не осталась?

Получается — и правда: «Что Бог ни делает, все к лучшему!» И еще… Еще получается, что, как ни крути, а в основе всего — и хорошего, и плохого — любовь.

— Сейчас я тебе расскажу, что у меня в руке, — торжественно объявила она Натке и разжала кулак.

Пуговица, выточенная из океанской раковины, наверняка знала много древних тайн. Сейчас, в свете ночных фонарей, она переливалась всеми лазурно-бирюзовыми оттенками сияющего под солнцем моря.

— На, возьми. Она тебя спасла. А я завтра с утра, пожалуй, забегу в тот магазинчик и куплю один симпатичный плащик. Ничего, что он без пуговицы. Подберу другую. И — вот что… Пока ты на курсы яхтсменов не поступила… Поедем-ка завтра к Ольге, подруге моей и мамы твоей. Она детьми особенными занимается. Ей помощники всегда нужны. Поработаешь? По-честному, без глупостей.

— Ага, — сказала Натка.

Она опять повернулась лицом к озеру и, достав что-то из сумки, швырнула это в воду.

Телефон, догадалась Рыся.

— Ну и зря, — не одобрила она. — Можно было просто симку выбросить. А ты весь телефон дорогущий.

— Нет, не зря. Там слова были. И фотографии. Не зря, — убежденно ответила Натка.

— И правда… Все к лучшему. Давай завтра сюда с булкой придем, а? Сегодня лебеди от нас одного страху натерпелись. Ждали вкусненького, а получили…

— Давай с булкой…

— И еще… Давай ты со мной пойдешь, в мой отель? Ну, чтоб не потеряться…

— Да мы, похоже, в одном отеле остановились… — заметила Натка. — Наберем на завтраке булок, там такие завтраки…

— Я бы и сейчас что-нибудь съела…

— И я бы…

— Давай в номер закажем…

Они шли рядом. Со стороны посмотреть: такие счастливые, благополучные, дружные, беззаботные….

И все у них — другим на зависть: лучше не бывает.

Ведь так?

Примечания

1

Гельвеция — древнее название Швейцарии.

2

Имеется в виду строчка А.С.Пушкина: «Когда народы, распри позабыв, в единую семью объединятся».

3

Борис Пастернак. Ветер, 1953 г.

4

Речь идет о Джоне Ленноне (9 октября 1940 г. — 8 декабря 1980 г.) Он был застрелен пятью выстрелами в спину в арке своего дома в Нью-Йорке.

5

Андрей Платонов. Семен (рассказ из старинного времени).

6

Библия. Ветхий Завет. 1-я книга Царств 17:1-10.

7

Превосходно (англ. ).

8

Могло бы быть и лучше (англ. ).

9

Приятно встретить вас!

10

Вы говорите по-английски?

11

Да… Э-э-это невероятно.

12

Не нервничайте.

13

Вы такая очаровательная девушка!

14

Вы одеваетесь с чудесным вкусом.

15

Вы очень добры.

16

Извините за опоздание. Я не помешаю?

17

Минуточку, пожалуйста.

18

С нетерпением жду нашей следующей встречи.

19

Простите, вы думаете, что говорите по-английски?

20

Повторите, пожалуйста. Пожалуйста, говорите немного медленней.

21

До встречи.

22

До свидания.

23

Берегите себя.

24

Передайте, пожалуйста, мои наилучшие пожелания вашей матери.

25

Я с нетерпением жду нашей следующей встречи.

26

«Константин Коровин вспоминает». Изобразительное искусство. М., 1971.

29

Дао дэ цзин. § 53. Азбука. Санкт-Петербург, 2011.

30

Евангелие от Марка. Гл. 10; 21, 23–25.

31

Виктор Лихтер. Руки.

32

Романс «Клубится волною…»: автор стихов Мирза Шафи Вазех, автор перевода П.И. Чайковский, музыка А.Г. Рубинштейна.

33

Песня группы «Кровосток». Альбом «Сквозное». 2006 г.

34

Марина Цветаева. Хвала богатым.

35

Песнь Песней Соломона. 8:6.

36

Осип Мандельштам. Телефон. 1918 г.

37

Матф. 27:5.

38

Апостол Павел. 1 Кор. 6, 19–20.

39

Мф. 10:22.

40

Мориц Роолингз. За порогом смерти. СПб. 1994 г.

41

Ольга Артемьева. Кому нужны мои стихи…

Content

Галина Артемьева
Пуговица

Часть I РЫ

1. На чужом мосту. В чужом городе

2. Самая старшая

3. Их страшная тайна

4. Странные случаи

5. Свадьба

6. Вдвоем

7. Непонятное состояние

8. И снова — счастье…

9. Будни семейной жизни

10. Созависимость

11. Папа и пистолет

12. Денька

13. Убежище

14. Сказки

15. Буквы, слова и судьба

16. Домашнее задание

17. У решающей черты

18. Пора поставить точку

19. Деньги

20. Круиз

21. Работа по специальности

22. Мамино счастье

Часть II ПРО СЕЙЧАС

1. «О, если б навеки так было!..»

2. В самом начале лета

3. К прекрасным воспоминаниям

4. Воры

5. Не может быть!

6. «Можно сдохнуть…»

7. Как быть?

8. Что и как…

9. Вера, надежда, любовь…

Часть III НАТКА

Часть IV ЛЕБЕДИНОЕ ОЗЕРО

1. Пистолет

2. Самоубийцы. Зачем?

3. Возьми трубку!

Примечания