Алексей Антонов

Ёж

Глава 1

Я стоял у окна и смотрел за горизонт, туда, где медленно садилось солнце. Багровый летний закат скользил вдоль черных верхушек деревьев, отбрасывая длинные тени на растрескавшийся асфальт. Призраки заброшенного города плыли по улицам, поднимая мусор в воздух, закручивая его в медленном танце. Мои мысли были отброшены на несколько десятков лет назад. Я видел эти улицы, наполненные людьми: женщина в белом платке спешила в магазин за молоком, у самого дома стояла машина, под которой копался засаленный мужичок в кепке, непрерывно куря сигарету. Это были восьмидесятые или начало девяностых, точно сказать я не мог. Детвора шумно носилась с мячом по двору, с тем самым мячом, что сейчас прижался к полусгнившему забору, он уже давно испустил последний воздух и выцвел с годами. Я силился понять, что же произошло в этом забытом богом месте, понять, почему тот самый мяч был здесь брошен и забыт.

Позади меня раздался свист кипящего чайника, я повернулся и окинул взглядом комнату, которая стала мне приютом на время пребывания в этом странном месте. Это был настоящий Клондайк для такого искателя, как я. Несмотря на прошедшие десятилетия, вещи и обстановка сохранили свой прежний вид, разве что слегка выцвели обои и подгнило дерево полок, висящих на стенах. Книги, посуда, мебель, одежда — все было на своих местах, не тронуто, не разграблено, здесь стоял дух того времени, когда люди оставили это место.

Я подошел к походной газовой конфорке и выключил ее, свист чайника тут же утих, растворяясь в тяжелом воздухе комнаты. Из рюкзака я извлек металлическую кружку, купленную в «Экспедиции», сыпанул в нее черного чая и залил кипятком. Аромат чая успокаивал. Сказать по чести, я боялся этого места, и страх мой усиливался с наступлением ночи. Восьмой день я бродил по заброшенным улицам Ежа, и восемь ночей меня одолевал панический ужас перед неизведанным, перед тем, что здесь могло произойти двадцать лет назад.

О городе со странным названием Еж я узнал еще под Екатеринбургом, у мужичка, работающего на электростанции. Это было года три назад, и тогда я отнесся к его истории с недоверием. В тот год была лютая зима, замершие птицы падали с веток в холодный снег. Рекламные надписи на трамваях трескались от мороза и облетали, словно сухие листья. Машины и автобусы замерзали в дороге, а люди передвигались бегом, стараясь поменьше находиться на улице. Я приехал с экономической проверкой в маленький областной городок. На тот момент гендиректора местной электростанции подозревали в не совсем целесообразном использовании средств, поступающих из бюджета. Работка у меня была немудреная и крайне нудная — кипы бумаг, миллионы цифр и бухгалтера, которые играли в дурачков и дурочек. Спустя пару дней я знал о том, что Георгий Иванович греб деньги не лопатой, а ковшиком маленького экскаватора в собственный карман.

В тот знаменательный для меня день я сидел на шестом этаже административного здания — именно здесь располагался экономический отдел и бухгалтерия Горэлектро. Стрелка часов неумолимо приближалась к четырем часам дня, была среда — день выдачи зарплаты работникам этого славного предприятия. На этаже все время кто-то шатался, после обеда толпа страждущих заполнила узенький коридор перед кассой. В своей основной массе это были женщины за сорок, любящие посплетничать, а время для сплетен выдалось самое подходящее. Через пару часов я уже знал, кто и чем жил на станции. Настроение было, мягко говоря, нерабочее, и я решил отправиться в свою гостиницу, где собирался поужинать и выпить пару бокалов коньяка. Я вышел из кабинета в галдящий коридор, запер дверь, и уже было направился к лифту, когда меня остановил единственный мужик, толкущийся среди женщин.

— Здорово, начальник! — Голос у него был с приятной хрипотцой, лицо же пропито лет эдак десять назад. Когда-то яркие голубые глаза поблекли и провалились, лицо было сплошь покрыто морщинами. Он был невысокого роста, метр с двумя кепками, высохший, как старое полено, забытое в сарае.

— День добрый! — Я протянул ему руку, и он пожал ее, рукопожатие было крепким, и я понял, что выглядит он гораздо хуже, чем чувствует себя.

— Как идет проверка, жить будем?

— Вы еще вдоволь поживете, а вот ваш генеральный уже вряд ли. — Я уже было развернулся к нему спиной, чтобы приблизиться к лифтам, но он вновь остановил меня.

— Проворовался, значит, у нас тут давно ходят слухи, приехал этот холеныш из Ебурга и наши коврижки все поел. Я тебе вот что скажу: деньги людей портят, и это уже давно всем известно, деньги лучше переводить в алкоголь — в нем правда. — Он как-то грустно улыбнулся и посмотрел на меня. — Жди меня тут, я через минуту. — Он резко повернулся и уверенным шагом направился к кассе через строй женщин. Его встретили недовольные возгласы, и я уж, было, думал, что мужичок будет бит, возможно, даже ногами, но каким-то чудом он пробился к окошку, вручил кассиру какую-то выписку и через пару минут получил свои кровные заработанные.

— Уж, думал, не выберусь, — сказал он мне со смехом, — у нас бабы суровые, слона на скаку остановят, и хобот в бантик завяжут, про избу я уже молчу, и построят, и разобрать до последнего бревнышка могут. — Он подхватил меня за руку, и мы двинулись к лифтам, сопровождаемые недовольными возгласами в адрес моего нового знакомого. Минут через двадцать с двумя бутылками коньяка, который мы купили по моему настоянию, мы подошли к небольшому участку, огороженному хлипким и редким забором.

— Моя фазенда, — прокомментировал мой Сусанин и, видимо, собутыльник на этот вечер. — Жена умерла четыре года назад — рак. Понимаешь ли, у нас тут экология ни к черту, она у меня этот сад… все своими руками… а я все профукал, да и нет желания у меня ковыряться в земле, слесарь я, не пахарь, и никогда им не был. — Он говорил как-то отрешенно, без эмоций, говорил о годах минувших без намека на сожаление. Виктор, а именно так звали моего нового знакомца, открыл калитку и пошел впереди меня к одноэтажному домику, приютившемуся в дальнем конце некогда красивого, а ныне увядшего сада, покрытого толстым слоем неубранного снега.

— Здесь у меня банька, — он неопределенно махнул вправо, я проследил за его жестом и увидел приземистую баньку из почерневшего от времени сруба, — топить сегодня не будем, дров маловато на зиму заготовил, а покупать жаба меня давит, хожу в нее по расписанию, чтоб до весны дотянуть.

Мы вошли в дом. Это был обычный деревенский домик: длинные аляповатые «дорожки» в коридорах, пара ковров, приколоченных к стенам в большой комнате, выполняющей роль одновременно гостиной и спальни, железная сетчатая кровать у печи, большой деревянный стол, очевидно, доставшийся Виктору от прабабушки, у занавешенного окна, и столь же массивные стулья вокруг него.

— Располагайся, — Виктор кивнул на стул, — спать ляжешь тут (он указал на кровать), — а я на печи подрыхну, как в детстве у бабки. Люблю на печи спать, вспоминаю, когда мне было лет шесть—семь, я часто у бабки оставался, родители в «ночные» работали. Заберемся мы с ней зимой на печь, огонь потрескивает под тобой, а тебе тепло и уютно, бабка начинает храпеть через пять минут, а ты лежишь и думаешь. Думаешь о всякой ерунде, о том, как днем залепил снежком Маринке, чтоб она обратила на тебя внимание, о том, что летом тебе могут купить велик, потому что летом у тебя день рождения и бабушка уже второй год откладывает по трешке на него со своей пенсии. Жалею я о своем детстве, ой как жалею, Саня, сейчас на печь залезаю и думаю о том времени, о том, как мне было хорошо. — Я видел перед собой глубоко уставшего человека, казалось, морщины его стали еще глубже, а глаза и вовсе побелели. Сейчас он был где-то очень далеко, там, где хотел бы задержаться на всю жизнь.

Виктор достал из холодильника вчерашнюю картошку, мы присовокупили к ней купленную мной сырокопченую колбаску и начали уничтожать запас коньяка. Виктор пил его и морщился, ругая меня на чем свет стоит за то, что я уговорил его вместо «беленькой» пить этакую гадость заморского происхождения. Он много рассуждал о том, что русскому хорошо и что иностранщине смерть, и это был бы обычный вечер, который я скоротал в компании случайного собутыльника, любящего пофилософствовать, если бы не история, которую он мне поведал, изрядно выпив.

История меня очень заинтересовала. С юношества я увлекался поиском и исследованием заброшенных городов и деревень, крупных промышленных объектов и военных частей. Первый опыт индустриального туризма[1] у меня был еще в институте, я закончил третий курс и, устав от макро- и микроэкономических теорий, со своим другом Славкой решил отправиться в заброшенную больницу, что стояла в самом центре города. Больница, надо сказать, славилась страшными историями о призраках умерших постояльцев, которые бродили в обгоревших коридорах и пугали случайных ночных прохожих. Посетить городскую достопримечательность мы решили, естественно, ночью — для пущего эффекта. Славка, мой друг и однокурсник, раздобыл газовый пистолет — это была необходимость, так как здание бывшей больницы облюбовали бомжи, а чужой человек, оказавшийся на их территории, подвергал свою жизнь немалой опасности. Мы пытались прихватить с собой девчонок, но те наотрез отказались, большинство однокурсников, страшных ботаников, также решили не участвовать в нашей затее. В общем, отправились мы в больницу вдвоем, что подогревало нашу кровь еще больше и подхлестывало в нее адреналина. Мы вооружились фонариками, фотиками — на случай, если встретим настоящего призрака, пакетом с бутербродами и в полночь отправились в центр города к улице 8-е Марта, собственно, именно там и располагался заброшенный, полуобгоревший блок больницы. Местечко, скажу я вам, жутковатое. Свернув с центральной улицы, мы оказались в небольшом парке, сотни подобных парков окружают сотни же похожих больниц. Большое здание выплыло из темноты, когда мы почти уперлись в него носом. Яркие лучи выхватывали из темноты куски бежевой штукатурки, висящей на красном кирпиче, черные зияющие провалы окон без рам, на последнем этаже был сильный пожар, и языки копоти украшали его хаотичным рисунком.

— Шура, зря мы сюда приперлись ночью, днем надо было идти! — Слава говорил полушепотом, будто боялся, что нас кто-то услышит.

— Это была твоя идея. — Я старался имитировать приподнятое настроение и жажду приключений, получалось малоубедительно, но на Славку подействовало.

Мы влезли в первое попавшееся окно, собственно, плана больницы у нас не было, как-никак первый опыт такого предприятия, и мы точно не знали, куда идти. Вокруг валялось переломанное медицинское оборудование, куски мебели и горы битого стекла. Я, как истинный папарацци, извлек фотик и сделал пару кадров. Стены были исписаны первопроходцами, и это придало нам исследовательского настроения. Первый этаж был неинтересен, а потому покинут нами через несколько минут. Последующие этажи уже не нагоняли на нас столько жути, на самом верхнем мы встретили группку бомжей, которые не проявили к нам особого интереса, очевидно, «туристы» забредали сюда чуть ли не каждый день.

Спустя полтора часа мы уже были готовы покинуть столь примечательное место, но Слава вспомнил о том, что именно в подвале находился морг и где-то тут должна была быть лестница, ведущая к нему. С полчасика мы бродили по первому этажу, отыскивая подвал, между делом мимо нас проплывали бомжи, спешащие к себе на этаж, и последние остатки жути, нагоняемые этим заведением, нас покинули. Вскоре мы отыскали вход в морг, это была неприметная дверь с очень приметной надписью «морг», за дверью было небольшое помещение с выходом на лестницу и собственно лифтом, коим воспользоваться мы и не мечтали, а потому двинули сразу к лестнице. Надо сказать, что надписей на стенах поубавилось, да и вообще эта часть блока казалась менее посещаемой «туристами» вроде нас.

— Как-то мне тут не по себе… — Славка вновь перешел на полушепот.

— Я тебе скажу, чувак, что мне тоже тут не очень, но, если не спустимся, будем жалеть до конца своих дней. — Я чувствовал, что мое сердце вместо крови уже качало только один адреналин, спускаться вниз совсем не хотелось, но я верил, что потом буду жалеть о том, что не сделал этого.

Мы начали спуск в черную бездну без окон, лестница была достаточно широкой, надписи со стен исчезли совсем, и вообще это место выглядело нетронутым. Не было мусора на полу, не было вообще никаких признаков присутствия людей.

— Чем дальше мы идем, тем больше я понимаю, что мы не должны этого делать. — Первоначальный задор моего друга совсем исчез и уступил место страху. Мне тоже было страшно, позже, посещая подобные места, я понял, что именно за адреналином и чувством страха я охотился, мне не хватало их в жизни, я не мог без них жить, я понимал это, но отключить инстинкт самосохранения мне это не помогало.

Преодолев последние ступеньки, мы вступили во владения мертвых, слева и справа тянулись холодильники для людей, отправившихся в свой последний путь, большинство из них были открыты, и на нас смотрели темные, бесстрастные квадраты мрака. Мы шли молча, мне в голову даже и мысли не пришло сделать несколько снимков, позже я был уверен, что на них отпечатались бы толпы душ умерших здесь людей. Я шел и чувствовал, что воздух тут намного плотнее, чем наверху, будто он был насыщен той субстанцией, что покидает людей с последним вздохом. Славка шел рядом и молчал, думаю, что он ощущал то же, что и я. Это было место, где живым было делать нечего, место, которое насквозь пропиталось запахом смерти. Мы держались центра коридора, стараясь не походить к холодильникам, никакая сила не заставила бы меня хоть на миллиметр приблизиться к ним. Воображение рисовало жуткие картины того, что могло прятаться за черными квадратами, окружающими нас. Мой фонарь светил прямо передо мной, я не двигал луч ни влево, ни вправо. Вообще, вспоминая те минуты, я могу передать лишь ощущения и мысли, что меня посещали, а мысль была собственно одна — уйти оттуда, и побыстрее.

Около трех часов ночи мы покинули больницу, вернее, один из ее заброшенных блоков, и спустя минут пять оказались на ярко освещенной центральной улице. Морг — единственное, что произвело на меня впечатление, черные провалы холодильников все еще стояли перед глазами. Мы двинулись к цирку, чтобы там поймать мотор и добраться до квартиры, которую снимали на пару. Уже у самой улицы Куйбышева Славка выдавил из себя: «Жесть». В ответ я промолчал, но уже в те секунды, что мы выбрались из морга, я знал, что стану «охотником» на подобные места и буду этим заниматься до тех пор, пока старость не пришвартует меня к постели…

Глава 2

Солнце стояло высоко в небе, даря земле свое летнее тепло. Зелень по-особенному смотрелась в его лучах, наполняя эйфорией все живое вокруг. Голубое небо, без единого облачка, обещало, что такая погода задержится в этих краях надолго. Судя по данным за прошлые годы, июль — тот месяц, когда на этой широте наступает лето. Это была даже не работа, она больше походила на экстремальный отдых, с небольшими заданиями, которые надо было выполнять за день, а вечером песни под гитару, и иногда, когда Миллениум разрешал, немного алкоголя и игры в дурака на виртуальные деньги.

Юля отошла от своего теодолита и подставила лицо солнцу. В этом году ей еще не удалось позагорать, вначале были ГОСы, потом диплом, теперь сразу работа, и только на работе она могла совместить приятное с полезным, а именно, наконец отдохнуть и принять летнюю порцию загара. Боря был в полуторакилометрах от нее, она знала, что вечером ей могло влететь от него, но ей было абсолютно все равно, что он ей скажет, в конце концов, она только училась работать и небольшие поблажки с его стороны не помешали бы. Она знала, что прямо сейчас он смотрит на ее перевернутое изображение в окуляре теодолита и кипит, как чайник, и если он решит справить малую нужду, то сожжет траву вокруг себя. Он терпеть не мог, когда кто-то в его маленькой группке позволял себе небольшой отдых во время работы. Однако до вечера было еще далеко, а перекипал он за час (это они с Женькой уже точно знали), достаточно было просто не попадать этот час в пределы радиуса действия Миллениума. Юля улыбнулась при мысли о красном лице Бори, а собственно говоря, чего ему кипеть, свою работу на точке она выполнила, теперь дело было за самим «большим начальником», он должен был протопать треугольник со стороной в полтора километра и проверить ее и Женькины замеры. Чего он, кстати, мог бы и не делать, как-никак, их пять лет учили, как гнать теодолитный ход с нивелирным, уж чему-то должны были обучить. Но Миллениум, геодезист со стажем, корчил из себя мегазнатока, и перепроверял за ними каждый ход, копался в каждом миллиметре. Нет, конечно, времени у них было полно, и он мог себе это позволить, но они могли бы ускориться ровно в три раза, если бы Боря не бегал от точки к точке. Юля знала, что дня через два он сдаст свои женоненавистнические позиции, плюнет на их неопытность и позволит им самостоятельно делать замеры, а уж он-то их будет просто перепроверять вечерком, сидя у костра. И дело даже не в том, что ему приходится бегать по полтора километра в каждом ходе. Боря был отлично сложен и легко справлялся, дело в том, что ошибок с Женькой они не допускали и старались изо всех сил угодить Миллениуму, коим, собственно, и был Боря. Почему «Миллениум» — они точно не знали, знали только, что Борю за глаза так называли все сотрудники, ну и знали, что он этого терпеть не мог.

Она повернулась к теодолиту и посмотрела в трубу: на соседней точке начальства уже не было, значит, оно двигается в ее сторону. Юля развернула трубу градусов на сорок пять и посмотрела еще на одну точку, на ней стоял теодолит, а в сторонке в траве лежала Женька, сверкая своими голыми ягодицами. Это был ее дневной моцион, когда Боря начинал двигаться от точки к точке, она быстро раздевалась и загорала аки нудист. Ее ничуть не смущало, заметит ее Миллениум в оголенном виде или нет: во-первых, он ей нравился, а во-вторых, как она говорила: «В теодолите все перевернуто и непонятно».

Юля еще раз сверилась с показаниями прибора и сделала проверку расчетов, все было верно и можно было расслабиться, она задрала футболку повыше, осмотрела свои оголенные ноги на предмет прилипающего свежего загара и растянулась на траве. На ней были коротенькие шорты цвета хаки, они как нельзя лучше подходили для дневного загара. Она и Женя таскали с собой еще пару джинсов, так как вечером становилось довольно-таки прохладно и приходилось переодеваться, перед тем как отправиться в лагерь, взгромоздив на себя пятикилограммовый теодолит со столь же тяжелой треногой. Боря, естественно, ворчал, понося на чем свет стоит женский род, он немало стебался над тем, как они паковали с собой на точку косметички, крема от загара, джинсы и еще бог весть что. Сам же щеголял в одних и тех же штанах, днем он их закатывал до колен, Юля так и видела эту картину, как Боря приговаривает: «И джинсы превращаются в оригинальные шорты». Вечером он их, наоборот, раскатывал донизу и не мерз. Естественно, ему было гораздо проще: снял футболку, надел футболку, снова снял. Знали бы они, что тут, в глухой тайге, можно будет позагорать, прихватили бы с собой купальники, и всем было бы легче, Боря перестал бы ворчать, девчонкам не пришлось бы таскать с собой по два комплекта одежды.

Еще один член их группы, Миша, или попросту Сандаль, был в пяти километрах от них. В первый день, увидев их женскую компанию, он откровенно сплюнул со словами: «Пропала работа». Затем взял сумки, развернулся и направился к машине, которая должна была доставить их в аэропорт. С самого начала он жутко не понравился Юле, заносчивый, самовлюбленный хлыщ, но со временем стало ясно, что он единственный человек в их маленькой группке, которого можно назвать душой компании.

— Загораем? — на холм взобрался Боря, он деловито направился к теодолиту и начал перепроверять замеры «туриста практиканта».

— Чем еще тут заниматься? — Юля встала с травы и подошла к нему почти вплотную. — Там все нормально, Борь, я перепроверила, могу шлепать на следующую точку.

— Угу, топорик прихвати, там видимость нулевая, позанимаешься физкультурой немного. — Миллениум мельком бросил взгляд на ее записи. — Все циферки угадала, молодец. Предупреди Женю, что я иду к ней, иначе случится конфуз.

— Да ты вроде уже все в теодолит рассмотрел. — Юля засмеялась, отбрасывая со лба черные, как смоль, волосы и демонстрируя свою очаровательную улыбку с ямочками на щеках.

Боря молча посмотрел на нее, пошевелил бровями и двинулся в сторону Жени, потом остановился метрах в тридцати от нее и крикнул:

— Про топор я серьезно, березки на точке поросли, проруби в сторону Женьки и своей точки, встретимся там часика через полтора, два. — Он достал сигарету из кармана и закурил.

— Борь, дай сижку, я свои в лагере оставила. — Юля уже было направилась к нему, но он остановил ее.

— Здоровее будешь, и… детям курить вредно. — Он развернулся и быстрым шагом отправился прочь.

— Злодей. — Она не сильно-то и хотела курить, но запах табака, донесшийся до нее, разбудил желание, придется теперь мучиться до самого вечера, пока они не вернутся в лагерь.

Юля подошла к рюкзаку и вытащила из него рацию. Первые дни, только получив эти игрушки, они забивали эфир ежесекундно, пока Миллениуму этот цирк не надоел, и он обещал более не менять им аккумуляторы до самого возвращения на Большую землю, теперь приходилось экономить, хотя обе знали, что батарей хватит на месяц беспрерывной болтовни.

— Жень, ворчун к тебе топает, хватит светить своей попой на полтайги. — Она присела у теодолита, оторвала травинку и сунула ее между зубов, желание курить нарастало.

— Сейчас, уже одеваюсь… — Юля невооруженным глазом видела, как Женя нехотя встала у теодолита и начала натягивать на себя трусики.

— Погоди, не одевайся, — эфир разорвали помехи, голос едва пробивался сквозь них, — я бегу к своему теодолиту, Женя, притормози. — Это был Сандаль, он был в своем репертуаре. Все они знали, что его точка находится вне пределов видимости и скрыта широкой грядой холмов, он прогонял параллельный ход для путей обеспечения.

— Ага, сейчас, — Женя говорила, слегка растягивая слова, получалось весьма томно, если не считать ее детского голоска, — встану во весь рост и помашу тебе ручкой. — Она была прирожденной кокеткой и заигрывала со всеми мужчинами, что были ей симпатичны, надо сказать, что Миша с Борей были аполлонами геодезической науки.

— Женька… — помехи прервали Мишу, — попрыгай, я не вижу тебя, пигалица ты наша. — Он засмеялся, Сандаль не упускал возможности подколоть Женьку насчет ее роста. Она была весьма миниатюрная и аккуратная девушка, ее едва было видно из-за установленного теодолита на треноге, хотя в ее распоряжении было еще как минимум четыре года, говорят, люди растут до двадцати пяти, не меньше.

— Придурок! — она сказала это без злобы, смакуя и растягивая каждую букву. — Вечером с Юлькой разденем тебя в дурачка, там посмеемся.

Эфир взорвался смехом.

— Деточка, тебе не обыграть меня, даже если тебе это снится.

— Ладно, хватит эфир забивать, — это был Миллениум, — Юля, собирай теодолит и двигай на точку, Женя, одевайся без пререканий…

— Миша уже бежит вприпрыжку на следующую точку, — закончил за него Сандаль.

— Да оделась я уже! — Женька не могла не вставить свое словцо напоследок.

Юля начала снимать теодолит с треноги, ей предстояло запаковать его и передвинуться на следующий опорный пункт, в километре от того, на котором она находилась. Минут через пятнадцать, взгромоздив на себя всю эту тяжесть, она начала спускаться с холма. По-прежнему хотелось курить, она даже чувствовала запах табака, что оставил тут Боря. Засунув руку в карман, она извлекла жвачку и закинула ее в рот, чтобы хоть как-то отвлечься от этих мыслей.

Вообще, недавно приобретенная профессия ей нравилась, но она не представляла себя вечно скитающейся по горам и долам с теодолитом за спиной и треногой на плече. Это была профессия для прирожденных холостяков, ей же хотелось домашнего тепла и уюта. Однако, когда они с Женькой начали искать работу, ничего стационарного для начинающих геодезистов не нашли, и в то же время их приняли с распростертыми объятиями в РосГео. На мизерный оклад и процент с выполненных работ, как-никак они были всего лишь, как говорил Боря, «туристы-практиканты». Туристы — потому что не задержатся надолго, практиканты — потому что, кроме того, как вертеть теодолит в руках, они, по его мнению, больше ничего не умели. Толика правды в том была, они мало понимали в той работе, которую сейчас выполняли, знали лишь, что Сандаль делает съемку местности для коммуникаций, они же втроем снимали местность для высоковольтной линии. Как все это сводил Миллениум воедино, они даже представления не имели, но вечерами, когда они развлекались партейками в дурачка, Боря садился у костра, разбирал все записи и начинал вводить измерения в единый журнал расчетов, помечая точки на карте. Уж он-то получал за свою работу совсем немало, в родной Пышме у него было две квартиры и неплохая иномарка во владении, причем не кредитном. Этакий маленький олигарх, который зарабатывал все своими руками, ну и если подумать, то и головой тоже. Начал он ездить по северам еще студентом, и ездит до сих пор, не имея ни жены, ни детей, хотя у геодезистов есть присказка о том, что у каждого из них в городах, которые они посещали, есть маленькая, но семья. Юля так жить не собиралась, она не представляла себя, тридцатилетнюю, на месте Бори, обучающую вновь поступивших сотрудников или студентов-практикантов, слоняющуюся по лесам и фанатеющую от этой романтики. Она собиралась поработать годик-другой в «поле», а потом, набравшись необходимого опыта, найти более или менее стационарную работу в Екатеринбурге. У Женьки были аналогичные планы, но вряд ли эта хрупкая мини-дамочка продержится больше одного-двух выездов на природу. Женя была утонченной девушкой, этакая Барби российского пошиба, носочки-платочки, рюшечки-косички…

Юля остановилась на новой точке и осмотрелась. Боря был прав, когда говорил о топоре: ни одной предыдущей точки видно не было, все перекрывали молоденькие березки, вырубкой коих ей сейчас предстояло заняться. Она установила теодолит, отцентровала его по всем правилам, осмотрела в трубу предполагаемый фронт работ — рубить предстояло немало. Миллениум не иначе как специально отправил ее на эту точку, она располагалась меж двух небольших холмов, разрез которых порос березняком. Она раскрыла свою походную сумку и извлекла из нее топорик.

— Эх, чем дальше в лес, тем больше дров. — Юля взмахнула топором и рубанула по первой березке, та легко поддалась и с легким шуршанием опустилась на землю, подрубленная почти у самого корня. За первой последовала вторая, затем третья, рубить было не так сложно, как ей это представлялось в самом начале.

— Ты так всю тайгу вырубишь, Юль, — на одном из холмов стоял Боря, — рубишь только те, что стоят в створе, остальные-то за что?

— Да я так и делаю! — Юля с видом «не мешай и отвали» рубанула следующую березу.

— Ладно, только я буду вон там, — он махнул в противоположную сторону, — ты, конечно, можешь рубить, как и где тебе угодно, но, когда я выйду на точку, потрудись освободить створ в нужном направлении. — Он так едко усмехнулся, что у Юли защипало глаза.

— Эмм, — она посмотрела на него недоумевающее, — туда-то свор не отчищать? — Юля махнула в сторону своей вырубки.

— А зачем? — Он подошел к ней вплотную и извлек сигарету из пачки. — Покурим?

— С чего такая щедрость? — Она надулась и скрестила руки на груди.

— Да ты сейчас заплачешь, губа нижняя трясется. — Он протянул ей сигарету и уже извлек из кармана зажигалку.

— Было бы из-за чего реветь, Боря. — Она взяла зажигалку из его рук и прикурила. — Мне, хрупкой девочке, рубить тайгу со всеми ее березами и елями, как ногти с утра накрасить. — Юля выпустила густую струю дыма в небо.

— Жгешь, Юлька, — Миллениум усмехнулся и присоединил свой табачный дым к ее облаку, — тут особо не намахаешься, у нас еще двести с копейками точек, не меньше сотни километров, если так пойдет дальше, то по твоей вырубленной тропинке сразу высоковольтку втыкать можно будет. Она звонко рассмеялась, напряжение сразу куда-то ушло, Боря хоть и был порядочным засранцем как начальник, но как собеседник и человек был совсем не плох.

— Ладно, Борь, расчищу я створ, получше дровосека из страны Оз. — Юля взяла топор и направилась к первой же березке, заслоняющей обзор, сигарету зажала в зубах, как заправский сапожник.

— Докурила бы хоть, — он уже было направился за ней, чтобы остановить.

— Топай на точку, а то времени мало, — одновременно выпуская дым, проговорила она.

— Ладно, будь тут поаккуратнее, вечером у меня к вам разговор будет, — он резко развернулся и направился к ближайшей сопке, медлить действительно не было повода. Заказ, что ему удалось урвать, был крайне денежным, а чем раньше будет сделана работа, тем дороже будет его трудодень, как-никак времена рынка.

— Что за разговор? — Юля обернулась к нему, но Миллениум уже скрылся за холмом, подножие которого она так старательно обработала топором. Боря был невыносим, она почти наверняка была уверена в том, что он специально создал эту интригу, чтобы она помучалась до вечера. Юля опустила топор и достала рацию из нагрудного кармана: — Женька, что за разговор у Бори к нам, ты в курсе?

— Не-а, — почти сразу послышалось из динамика рации, — он мне что-то там намекал, я так и не поняла: разговор со мной или с нами всеми. — Жене нравилось притворяться этакой девочкой-дурочкой, хотя на самом деле вся обстояло с точностью до наоборот. — Опять будет ругать меня за нерасторопность, я тут треногу пнула, когда измерения делала, накосячила немного, в общем, не от центра все получилось, как-то кривовато. — Юля улыбнулась, глядя на динамик рации, все-таки славная была подружка Женька. — Но я же все исправила, еще до того, как он пришел все тут проверять, ну, начеркала в бланке немного, все равно все правильно, ой… — она резко прервалась.

— Что там у тебя, Женька? — Это уже был Сандаль, который вмешался в их разговор, бедняга скучал на дальних точках в одиночестве и был большим любителем подслуш ать разговоры девчонок.

— Я же тебя не спрашиваю, Сандаль, почему ты Сандаль, а, скажем, не Башмак. — Женька была вовсе не обижена тем фактом, что их подслушивали, и говорила все так же томно, нараспев. — В нору чью-то провалилась я, чуть ногу не сломала.

— Ногти-то на руках целы? — Миша был галантен и вежлив, как настоящий джентльмен.

— Слушай, Миша, джентльмен таежный, ты знаешь хоть, чем настоящий джентльмен отличается от фальшивого? = в голосе Жени слышались шутливые нотки, присказку о джентльменах ей недавно поведала Юлька, и, естественно, пока в памяти история была свежа, маленькая принцесса решила поделиться ею с ближним.

— Эммм, даже и не знаю, что тебе сказать. — Сандаль был весь внимание.

— Ну, скажем, заходит фальшивый джентльмен в ванну, а там принимает душ настоящая леди, типа меня, что он скажет?

— Простите, Евгения, я зайду попозже? — Миша рассмеялся, и в эфире защелкали помехи.

— Почти угадал, он скажет, простите, миссис, я не знал, что здесь кто-то есть. — В голосе Жени чувствовалось превосходство над этим лесным человеком, с не менее лесным именем. — Ну а теперь представим в такой же ситуации истинного джентльмена, что он скажет?

— Он без лишних слов присоединится к миссис? — Миша опять рассмеялся.

— Это из репертуара француза, — к разговору присоединилась Юля, — речь идет о джентльменах, секс раз в полгода только после утренней овсянки и прогулки с собакой Баскервилей.

— Давайте не томите, что за ответ? — Сандаль просто давился от смеха, и эфир рвало помехами.

— Джентльмен тот настоящий, кто скажет: «Простите, сэр, я не заметил, что тут кто-то есть».

— Не так оригинально, как я думал, пожалуй, я останусь французом. — Миша все еще смеялся. — Ладно, девчонки, конец эфира, отрубаюсь до вечера, мне еще пара точек предстоит, надеюсь, порадуете ужином. — В эфире громко щелкнуло, это говорило о том, что Сандаль отключился.

— Женька, я тоже отключаюсь, тут топориком помахать надо.

— Давай, Юль, до вечера, послушаем скоро речи Бори. — Она также щелкнула, извещая о том, что отключилась. Юля знала, что Миллениум все это время слушал их, но не вмешивался, все-таки и занудный он был тип, просто жуть.

Глава 3

За окном тьма окутала пустые улицы, мертвый город призраков превратился в большой парк ужасов, где живым не было места. Я поужинал тушенкой и запил ее крепким черным чаем.

Мясо, обработанное и запечатанное в банку, нынче стало совсем не то, что в моем детстве. Тушенка и рыбалка в те далекие годы были совершенно неотделимыми вещами, отец всегда брал пару банок, любовно выбранных в магазине, с собой. Ритуал покупки сопровождался потрясыванием и прикладыванием банки к уху.

Мы сидели с ним у реки, закинув удочки, ко времени обеда отец вскрывал тушенку, и мы ели добротные, ароматно пахнущие куски мяса прямо с ножа. Это был настоящий обед, мало напоминающий мой сегодняшний ужин — куски хрящей, плавающих в жире.

Чем ближе была полночь, тем больше адреналин играл в моей крови, я осознавал, что на сотни километров вокруг нет ни одного живого человека. Я понимал, что, случись со мной какая-нибудь неприятность, никто бы и не спохватился ближайший месяц-другой. Сломай я руку или ногу, мне бы пришлось в одиночку справляться с вправкой костей и наложением шин, в чем я не был специалистом. Я часто стал об этом задумываться, с тех пор как Славка погиб в одном из таких же городов. Я узнал о его смерти лишь полгода спустя. В темноте человека начинают одолевать те страхи, о которых днем он даже не подозревает. Днем я рыскаю по городу, стараясь понять, что же все-таки тут произошло, я понимаю, что я единственный человек, который побывал в этом городе с девяностых годов. Сюда не направлялись экспертные комиссии, здесь не было никаких специалистов, которые могли бы во всем разобраться, про Еж просто-напросто забыли и больше не вспоминали как о чем-то неприятном, его стерли из памяти: нет людей, нет и города. Я боюсь чего-то неизведанного, боюсь, что про меня так же забудут, как и про этот город, боюсь умереть тут, как Слава умер, простой незамысловатой смертью. По ночам я вспоминаю один из романов, который читал еще в юности, о человеке, который остался последним на всей планете, в Еже я чувствовал себя именно так. Может, там, за сотню километров отсюда, уже нет больших городов, нет людей, нет ничего, и осталась лишь одна пустота, как в Еже, пустота, как в том морге в заброшенной больнице, в эти минуты мне становилось невыносимо тоскливо, и я хотел назад, к цивилизации, к большому городу, к жене. Вспоминая о ней, моя рука невольно тянулась к сотовому телефону, я даже извлек его из сумки, хотя знал, что связь с цивилизованным миром оборвалась еще сотни километров назад. Здесь не было ничего, кроме бескрайних просторов русского леса со всем его зверьем.

Я заббарикадировал дверь старой кроватью и улегся на спальный мешок. Сегодня было достаточно тепло и не было нужды забираться в него. Карабин «Сайга» калибром семь шестьдесят два лежал рядом со мной. На старом стуле стояла походная керосинка, она давала теплый неровный свет, и по комнате гуляли странные тени, но они уже не пугали меня, я ждал нового дня, именно завтра я решил отправиться к лесопильне и порыться в документации девяностых — там я надеялся докопаться до истины…

…Вторая бутылка коньяка подходила к концу. Я уже собирался отправиться к себе в гостиницу, когда Виктор уверил меня, что стоит остаться ночевать у него, так как на улице лютый мороз и я рисковал замерзнуть в своей столичной куртке где-то по дороге, а запасного тулупа у моего собутыльника не имелось.

— Ты не подумай чего, — Виктор закурил, — в свое время в моем хозяйстве было все, но, как Зинка померла, туго мне стало, туго, Саня, хоть вой. — Он выпустил в потолок струю табачного дыма.

— Да я понимаю, — я тоже извлек сигарету и прикурил, с первой затяжкой я понял, что достаточно пьян и пора баиньки, — Вить, а не пора ли нам пора? — Виктор понял мою фразу по-своему и вновь наполнил стопки, пили мы коньяк по-русски, стопками и залпом.

— Зинка у меня была всем бабам баба, и мать у нее была такая же, и бабка, сгинули только они все в чертовый омут, — Виктор затянулся и поднял стопку. — Ну, будем! — Мы выпили, не чокаясь. — Странная, я тебе скажу, история произошла в тот злополучный год. — Глаза Виктора затуманились, я понял, что сейчас он уже находится не рядом со мной, а где-то далеко, в том самом злополучном году. И меня ждет длинная и не совсем впечатляющая история. — Зина моя родом из города Еж — это на севере, тмутаракань далекая, людей они там не видят по полгода, все вокруг свои. До ближайшей автострады километров триста, кругом непроходимая тайга, живут они там, как на острове, почту и ту вертолетами доставляют два раза в год, а то и реже. Вертолет же привозит продукты для магазина. Живут там люди… — мой собеседник осекся, — жили там люди лесозаготовками.

Я прикурил новую сигарету и затуманенным взглядом посмотрел на Виктора: — Почему жили, съехали все?

— Ты слушай историю, история длинная и непростая, — он потянулся к стопке, заметил, что та уже пуста, и продолжил: — В общем, лес там мужики валили, охотились, рыбачили, каменный век по нашим временам. Единственная дорога в город становится проезжей только зимой, тогда лес и вывозили. В советские времена жили там очень хорошо, лесом-то с япошками торговали, в магазине техника всякая была, шмотки. — Виктор оглядел свою коморку. — Вон, гляди, куртка синяя висит, лет двадцать ей, а все как новая, японская, настоящая, из того самого магазинчика, это мы с Зинкой на Новый год к ним ездили в конце восьмидесятых, родители у нее там были. Отец знатный лесоруб, здоровенный такой мужичина, с бородой, как у попа, суровый, а куртку подарил мне, уважал он меня за мою работящую профессию. Так вот, после развала Союза люди из Ежа повалили в города покрупней, деньги сколотили в те времена и рванули, кто с чем остался — уж не знаю, но Зинкин отец наотрез отказался уезжать, да там много таких принципиальных было. — Он резко прервался. — Наливай!

Я свинтил крышку с бутылки коньяка и плеснул огненной жидкости по стопкам. Виктор тем временем нарезал еще колбасы.

— Я твои покурю, зараза такая: как выпью, так курить начинаю, как паровоз, жинка моя очень не любила, когда я курил в доме, отец-то у нее некурящий был. — Он пьяно чиркнул зажигалкой, посмотрел, как сизые облака витают у лампочки и продолжил: — Так вот, союз развалился, но город устоял, даже почтовый вертолет к ним туда летал исправно, лес продолжали валить, деньги в городе имелись. В девяностые даже пополнение из молодых прибыло, да что там говорить, и я подумывал туда перебраться, хорошо там, леса кругом, охота, рыбалка, работа, что еще мужику надо? В девяностые у нас-то с работой туго было, страшные годы, временами и хлеба не на что купить было. — Он сделал новую затяжку, поднял стопку и молча опрокинул ее в рот. — На Новый год в конце девяносто третьего Зинка написала своим открытку, ну там поздравления, сам понимаешь, ждать ответа полгода, потому мы и не суетились. Наступило лето, ответа нет. Зинка новое письмо настрочила, новый год — ответа нет, девяносто пятый на носу, а почта два раза в год, ну мы и поняли, что-то случилось, там этих писем с Большой Земли как манны небесной ждут, а тут ни ответа ни привета. Зинка рванула в Ебург, в главный офис компании, что лес закупала в Еже. Приехала, а ей и говорят, вымер город, не осталось никого, некому лес валить. В девяносто четвертом за лесом приехали, а в городе никого. — Виктор затушил сигарету в пепельнице и посмотрел на меня. — Ну, ты сам посуди, это как это — никого нет, если в начале девяностых туда молодежь хлынула, не мог целый город вымереть за полгода. Просто не бывает такого в природе.

Я насторожился, вымерший город заинтересовал меня куда больше, чем душещипательная история Виктора о его жене. Конечно, я не был циником в полном объеме, но за последние годы подсох душой, иначе не скажешь.

— Вить, где город-то сам находится? — Но мой собеседник меня не слушал.

— Не прошло и двух лет, как Зинка узнала о смерти родителей, сама представилась, ну а дальше ничего интересного и не было. — На этот раз Виктор сам себе налил коньяку и выпил его разом. — А город-то на севере, Саня, далеко на севере, сейчас туда и не добраться, Зинка сама туда рвалась, да почтовые перестали летать, а по суше и нечего думать, не доехать туда, дойти-то можно, но для того идти надо не одну неделю, а то и поболе, через тайгу непролазную. Ты бывал в тайге, Сань? — я кивнул в ответ. — Ну, в таком случае ты в курсе дел и событий. Не дойти до города, вот она и металась тут, а потом тихонько померла, и я помер с ней, да все топчу землю, сам не знаю зачем.

В тот вечер мы о Еже больше не говорили, но в моей голове засела новая занозка, я думал созвониться со Славкой и предложить ему рандеву в северную тайгу, дабы покопаться в совершенно новом для нас объекте, с тех самых студенческих пор мы перерыли почти все: заброшенные города, поселки, заводы секретные и рассекреченные. Славка в Казахстане бывал, даже на заброшенных пусковых шахтах для стратегических межконтинентальных ракет. Однако в нашем арсенале не имелось города, в котором исчезло все население враз. Да я и не думаю, что такая возможность кому-либо выпадала в жизни, вернее, выпадала, но мало кто проявлял к этому такой интерес, как я, а я был готов выезжать хоть через месяц. Хотя рандеву такого рода должно было иметь основательную подготовку, чай, не на соседнюю улицу собирался в магазин за хлебушком. В те дни я еще не знал, что Славки уже не было в живых.

Глава 4

В это утро вставать было особо тяжело, невеселые мысли предыдущего дня выбили меня из обычной колеи. Я с трудом оторвал голову от подушки и посмотрел на часы, было уже почти одиннадцать, проспал два лишних часа. Тяжело встал с кровати и направился к двери, разобрал баррикаду и двинулся к ванной, воды, конечно, не было, но присутствовала привычка умываться именно там. Керамическая плитка частично отвалилась от стен и валялась на полу, зеркало все еще висело над умывальником, и можно было лицезреть свое обросшее лицо на фоне в стиле Сайлент Хилл. Я не брился уже неделю, и на подбородке красовалась добротная щетина. Совершив утренний моцион, решил не завтракать и отправиться сразу на лесопилку. Взял карабин и проверил наличие патронов в магазине, на меня из черной коробочки смотрело восемь смертельных жал калибром семь шестьдесят два, особый усиленный патрон с маркировкой пятьдесят два. Охотиться я тут не собирался, да и вообще не любил это дело, карабин придавал мне уверенности в этом забытом богом месте.

Мне было лет пятнадцать, когда отец решил меня взять впервые на охоту. Выбора у меня особо не было, и я смиренно отправился с ним в двадцатиградусный мороз в лес, дабы выследить там зайца и прошить его дробью насквозь, или лося, если повезет, но там в дело вступал карабин, звук выстрела которого напоминал раскат пушечного залпа. Мы выехали куда-то в область, сейчас уже и не припомнить — в маленькую деревушку к другу отца, такому же заядлому охотнику. Для начала мужики посидели в небольшом домике из мощного сруба с русской печью, подогрели кровь водкой и вышли на тропу охоты. Я плелся за отцом по непролазному снегу, то и дело проваливаясь по пояс, в руках у меня был карабин, та самая «Сайга», что согревала мою душу в нынешнее время. Мы шли часа два, а то и больше, по чести сказать, мне уже в то время было неинтересно, наткнемся мы на дичь или нет. Наконец отец и его друг начали двигаться как-то по-особенному, они почти сели в снег, ружья были сняты с предохранителей, как старые заядлые охотники, они почти одновременно почуяли дичь. Где-то недалеко впереди я заметил зайца, он прижался к молодой тоненькой ели и даже не смотрел в нашу сторону, очевидно, животные инстинкты отказали ему в самый ответственный момент его жизни. Отец резко вскинул ружье и дал залп, дробь почти начисто срубила ель, но не повалила ее, заяц рванул с места, тут же раздался второй выстрел отцовского ружья. Белое пушистое тельце оторвалось от земли, взлетело сантиметров на пятьдесят, разбрызгивая алую кровь по белоснежному покрывалу, и грузно приземлилось. Отец встал и медленно пошел к зайцу, я побрел за ним. Я видел капли крови на снегу, и мне стало как-то не по себе, я будто чувствовал ту жизнь, что только что оборвалась, бессмысленно, ради удовлетворения каких-то животных инстинктов хищника, у которого и особой-то надобности в пище не было. Очевидно, в прошлой жизни я жевал травку на лугу с собратом того зайца, чьи внутренности разбросало по снегу. То ли расстояние было мало, то ли отец, набивая патрон, уложил в него много пороха или дроби, но зайца разворотило почти пополам. Отец погрузил руку куда-то в снег и вытащил из него маленькую тушку животного, с которой все еще капала кровь на белый, как покрывало, снег. Дробь кучно легла аккурат посередине зайчишки, позвоночник вывернуло и раздробило, внутренности все еще вываливались из него, именно в тот момент я понял две вещи — я не охотник и ни за что не буду есть этого зайца, каким вкусным он ни был. Надо сказать, что зайчатину я вообще с тех пор не люблю и ни разу не ел в своей жизни…

…Я вышел из обычной хрущевки уже в двенадцатом часу. Солнце светило достаточно ярко и дарило мне свое тепло. Ощущение невероятного одиночества не покидало меня, я будто остался в этом мире совсем один, и это солнце светило только для меня одного, и луна всходила только для меня. Хотелось достать из кармана сотовый телефон, позвонить кому-нибудь, чтобы меня забрали отсюда как можно быстрее, но я знал, что это невозможно, да и было ли это подлинным желанием, я не был уверен. Город Еж был своеобразным местом, в центре высились четыре хрущевки в пять этажей, меж ними тянулась центральная улица, прямая, как лезвие римского меча. Чуть поодаль улочки уже не были заасфальтированы, по обочинам тянулись заборчики, за которыми прятались частные домики. На северо-западе города располагался небольшой магазинчик, добротно построенный, видимо, еще в сталинские времена, именно там торговали теми самыми японскими вещичками, о которых говорил Виктор. В магазине я побывал в первый же день, здесь я отметил чуть большую разруху, нежели в квартирах и домах Ежа. Поначалу я решил, что тут похозяйничали дикие животные, но мешанина следов от тяжелых ботинок в пыльном полу говорила о том, что здесь побывал человек, и побывал он тут уже гораздо позже того самого знаменательного девяносто четвертого года.

Я хорошо помню тот самый первый день, когда я вышел из тайги на улицы Ежа. Мой маршрут был просчитан до мелочей, рассчитан до самой последней секунды моего пребывания в пути, и я не выбился из графика, мне удалось добраться до этого города точно в срок. Я ехал на своей «Хонде» до последней дороги, по которой мог пробраться мой уже не новый «Элемент». Я съехал в лес и запарковал маленький внедорожник так, чтобы его не было видно с дороги, как-никак мы живем не в Европе, и вот так бросить машину посреди дороги не выйдет (хотя дорога и была заброшена), ибо через недельку ее разберут по запчастям даже в самой непроходимой глуши. Дальше начинался непроходимый бурелом, иной раз мне казалось, что я выбиваюсь из графика, так как путь оказался намного сложнее, чем я думал. На пятый день своего путешествия я наткнулся на браконьеров, глушивших рыбу динамитом в реке. Это были два дедка лет эдак под восемьдесят, и было ясно, что глушат они тут рыбу годов с пятидесятых. Картина была еще та, я, грязный и потный, в сотнях километрах от цивилизации набредаю на двух мужиков с запаленными динамитами. Я, конечно, шел на звук взрывов, но они-то никак не ожидали встретить в этой глуши живого человека.

— День добрый, — я вышел к берегу реки, вернее, к маленькой бухте, что была образована поворотом огромной массы воды по скальной местности. Любая пауза в монотонном пешеходстве радовала меня, и я нисколько не сомневался в своей безопасности.

— Здорово, мил человек, — один из дедков не растерялся, но, мягко говоря, насторожился. Я обратил внимание на два карабина, лежащие неподалеку от них, и перехватил свой покрепче, все-таки в этой глуши могло произойти все что угодно.

— Как улов? — я извлек сигарету из пачки с намерением прикурить ее.

— Клюет нынче не очень, — ответил все тот же дед, — что ты тут потерял, городской ты наш? — Он как-то хитро прищурился, и я заметил, что дедок слегка придвинулся к лежащим неподалеку карабинам, я, конечно, не спец в оружии по известным причинам, но кажется, один из них был «Вепрем», а вот второй — явно отголоском военного прошлого, оставшимся как трофей после Второй мировой.

— Направляюсь я в Еж, слышали про такой? — я выпустил первую струю дыма, давая понять, что вовсе не агрессивно настроен и к рыбнадзору не имею никакого отношения.

Дед усмехнулся и посмотрел на своего напарника по браконьерству.

— Делать тебе нечего в тех местах: или сгинешь навсегда, или не дойдешь. Километров сто тебе еще шагать, не меньше, за перевалом, — он махнул в сторону гряды гор, что была видна с берега речки, — непролазная тайга, дикий зверь не пройдет, не то что городской пижон, да и гряду перейти надобно. Гиблые места там, сынок, не суйся и цел будешь, а сунешься — пропадешь. Наш брат туда не захаживает, а тебе и подавно там дела нет.

— Есть ли дело у меня там или нет, я сам разберусь, а за совет спасибо. — Я спиной начал пятиться в лес, не спуская глаз с дедов, один из которых так и остался безмолвным истуканом. Карабин я держал наготове и мог бы пустить его в ход в случае необходимости, но такого случая, хвала всевышнему, не представилось. Погрузился в зелень леса, развернулся и пошел быстрым шагом прочь, через несколько секунд я услышал первый взрыв, браконьеры вновь взялись за свое.

В Еж я пришел рано утром. Предыдущую ночь я провел в полукилометре от него, даже не подозревая об этом. Река, режущая тайгу, как нож масло, делала у самого Ежа резкий поворот и заворачивалась в причудливую дугу, похожую на греческую омегу, в этой самой дуге город и стоял. За десятилетия отсутствия людей небольшой отвал, удерживающий воду, начало разрушать бурными потоками, и городу угрожала серьезная опасность быть смытым в один из сезонов половодья. Думаю, жить ему оставалось не больше лет пяти. Первое, что я увидел, был изгиб реки, упирающийся в этот самый отвал, он уже почти целиком был скрыт водой, несмотря на сезон. Лето в этом году выдалось жарким и на редкость сухим.

— Вовремя я! — я сам не заметил, как сказал это вслух, присев прямо на землю, я закурил, глядя на бурные воды реки. Момент стоил того, чтобы сделать паузу, предвкушение чего-то неизведанного будоражило мою кровь, я слишком долго добирался сюда, чтобы смазать радость моего прибытия в город. Надо сказать, что это была определенная традиция, доходя до объекта моих исследований, я останавливался у его границ и выкуривал сигарету, во времена похождений со Славкой мы опрокидывали по двадцать пять граммов коньячку, а вечером, переполненные эмоциями, допивали флягу до конца, рассматривая фотографии, сделанные накануне.

Выкурив сигарету, я встал и направил свои стопы в Еж — город, население которого в далеком девяносто четвертом исчезло в один миг. Я усмехнулся, не верить Виктору у меня не было оснований, но и люди не исчезают бесследно. Конечно, эта история будоражила мое воображение, мне даже хотелось верить, что именно так все и было, я хотел найти доказательства тому, но какая-то рациональная, цифирная часть моего мозга настойчиво строила иную версию. Эта самая часть была почти уверена в том, что случился некий катаклизм, скажем, людям не хватило в ту зиму продуктов для пропитания, и они двинулись к большой цивилизации через морозную тайгу, где все и замерзли к чертовой матери. Мой мозг мог долго мусолить различные рациональные теории, чем он и занимался на протяжении всего моего пути в Еж, но все это было не более чем насилие собственной головы, мне нужны были доказательства, за коими я и пришел сюда, мало того, я был намерен выяснить, куда именно и по какой причине это самое население кануло в лету.

Я вошел в город первым человеком с девяностых, мой взгляд цеплялся за каждую мелочь, за каждую деталь. Асфальт давно пришел в негодность, козырьки хрущевок обрушились, окна в домах по большей части были выбиты — долгое отсутствие человека сказалось буквально на всем. По обочинам и у дворов частных домов стояли проржавевшие машины, в своем большинстве это были военные уазики. Особый дух этого места начал пропитывать меня, именно за этим я шел в этот город.

Через полчаса я набрел на местный «супермаркет», о котором был наслышан. Как это ни странно, окна были целы в количестве двух штук, правда, дверь прогнила и висела на одной петле. Это было одноэтажное здание, когда-то выкрашенное в белый цвет, сейчас штукатурка растрескалась и пообсыпалась, но остатки былой роскоши все еще были заметны. Я аккуратно отодвинул дверь в сторону, единственная уцелевшая петля еле ворочалась, моя нога уже ступила на деревянный пол магазина, когда я резко остановился. На дверях, видно, когда-то висел обычный навесной замок на двух скобах, обе скобы были сбиты, замок валялся тут же, на крыльце, он сильно проржавел, но на нем можно было разобрать следы сильных ударов. В стене рядом с дверью виднелось пулевое отверстие. Я присел на корточки и взял замок в руки, он был сильно деформирован, и то, что я принял раньше за удары, было ничем иным, как следы от пуль.

— Вот те раз! — Я частенько говорил вслух, когда путешествовал в одиночку, долгое отсутствие общения с живыми людьми сказывалось на мне. Двух браконьеров, что я повстречал накануне, в расчет можно не брать, они, конечно, были живее всех живых, но общение с ними не принесло особого удовольствия. Я не нуждался в светских беседах, но в собеседнике хотел видеть адекватного человека, не хватающегося за карабин при малейших подозрениях.

Повертев замок в руках, я положил его на то место, где нашел. С первых же шагов в Еже я наткнулся на нечто, что не вписывалось в теорию Виктора, но с легкостью вписывалось в мою. Очевидно, у людей все-таки закончились припасы, голод довел их до штурма магазина с применением огнестрельного оружия. Хотя в каждой очевидности есть неочевидные вещи. Я подошел к окнам, решеток в рамах не было, к чему было выбивать дверь, стрелять по замкам, наделать столько шума, когда легко можно было влезть в окно? Да и лесорубы получали не так мало наличных, чтоб им не хватило на зиму денежных запасов. Думаю, каждый из них был микромиллионером, тратить деньги в этой глуши было просто не на что, а люди работали здесь поколениями. Каждый мой новый вывод порождал сотни новых логических цепочек, я решил отложить их на потом. Скажем, на вечер, за кружечкой горячего черного чая их можно было покрутить, совмещая разные грани, приходя к новым неожиданным заключениям.

В магазине я ожидал встретить погром, перевернутые стойки, обрушенные полки, муку, рассыпанную по полу — в общем, классический сюжет. Деревянный пол под моими ногами не издал ни единого скрипа, доски были настолько добротно подогнаны и отшлифованы, что спустя десятилетия выглядели как новые. Внутри погрома я не обнаружил, стойка продавца располагалась прямо напротив двери, все полки были на местах, справа стоял огромный двустворчатый холодильник, к нему примыкала холодильная витрина. Магазин выглядел так, будто все еще работал, если, конечно, не обращать внимания на толстый слой пыли, который покрывал все горизонтальные поверхности. Меня удивило отсутствие следов диких зверей, обычно они растаскивали все, что было оставлено людьми, и делали это, мягко говоря, не заботясь об аккуратности.

— Вот те два! — Я был немало удивлен порядку, царящему в магазинчике. Но и увлекаться разговорами с самим собой не стоило. После получасового обследования помещения я убедился в несостоятельности своей теории насчет внезапно наступившего голода в Еже. Под стойкой имелось несколько мешков с мукой, она, конечно, почернела и густо пахла сыростью, но я был уверен в том, что в девяносто четвертом мука выглядела гораздо лучше. В ящичках, на полочках, во всевозможных закуточках я обнаружил немало съестного, но меня поразило другое — полное отсутствие консервов и подобных продуктов. Но в не меньшей степени меня поразила сохранность той же самой муки, в ней отсутствовали ползучие гады, ее не атаковали личинки, ее не потревожил дикий зверь, словно мука была отравлена и зверье чувствовало это. Легкое чувство тревоги не покидало меня. В Еже что-то было не «так», я даже улыбнулся этой мысли, конечно, население его исчезло, да, магазин вскрывали с помощью огнестрельного оружия, но, помимо всего этого, Еж был пропитан «странностями». Я никогда не был склонен к мистике и сейчас не строил мистических теорий, всему должно быть рациональное объяснение. Те же консервы наверняка прихватил с собой тот, кто вскрыл магазин, найти объяснение тому, что продукты не были тронуты животными и насекомыми, я не мог, но, в конце концов, я и не был биологом, чтобы строить теории на этот счет, я просто принял это как слегка странноватую данность.

Я вышел из магазина и направился к ближайшему частному дому, что был через дорогу. Калитка оказалась не заперта, что немало меня порадовало. Несмазанные петли пронзительно заскрипели, разрывая окружающую тишину, дверь поддалась с трудом. Дворик размером метра четыре на четыре полностью зарос травой по пояс, не осталось даже тропинки, ведущей к дому. Слева от калитки были мощные ворота для машин, за ними стоял полусгнивший УАЗ, борта которого почти полностью были скрыты растительностью. Подле калитки стояла конура с прикрепленной к ней цепью, цепь оканчивалась массивным ошейником, который валялся у моих ног, в самом же ошейнике покоился скелет крупного животного, очевидно собаки. Я осторожно склонился над ним, животное было приковано к будке до самых своих последних дней, думаю, это была весьма мучительная смерть от жажды или голода. Под скелетом видны былые следы борьбы за жизнь, собака рвала землю когтями в надежде порвать цепь, удерживающую ее. На самой цепи виднелись следы от зубов, зубы же собаки были изжеваны до самых корней. Я содрогнулся при одной только мысли о том, что здесь происходило шестнадцать лет назад. Собака, брошенная своими хозяевами, пыталась сорваться с места, чтобы найти себе пропитание и питье, но попытки ее были тщетны, и она нашла смерть на привязи.

Я прошел к дому, в надежде разузнать, куда подевались люди, те самые хозяева, что обрекли свою животину на страшные муки. Дверь в дом была открыта, и я легко проник внутрь. В предбаннике я обнаружил одежду, не тронутую своими хозяевами. Убранство самого дома говорило о том, что покидали его в спешке: в большой комнате, служившей хозяевам гостиной, стоял японский телевизор, покрытый толстым слоем пыли, в кресле перед ним я обнаружил газету с телепрограммой на шестнадцатое сентября тысяча девятьсот девяносто четвертого года. По крайней мере, я уже знал, когда дом, а может быть, и весь город был оставлен жителями. Правее кресла, в котором, возможно, восседал глава семейства, стоял овальный обеденный стол, накрытый и готовый к трапезе в далеком девяносто четвертом. Я заглянул в тарелки, когда-то они были наполнены едой, теперь же нетронутый ужин (почему-то мне казалось, это был именно он) полностью сгнил. Его так же не тронуло дикое зверье, которое должно было хлынуть в город, как только его оставил человек.

— Вот те три! — Я приставил карабин к столу и присел рядом на стул, рука автоматически потянулась к пачке сигарет. Надо бы поменьше курить — мелькнула в голове мысль, иначе дней через пять можно будет переходить на бамбук.

— Итак, что мы имеем? — говорил я вслух, я сильно нуждался в собеседнике, коего не имел, звук моего собственного голоса в этой загробной тишине успокаивал меня и давал возможность осмыслить все то, что мне довелось тут обнаружить. — Магазин полон продуктов, так что голод отметаем. — Выпустив дым под потолок, я сощурился, разглядывая его, он кружил и перетекал из одной формы в другою, подобно моим мыслям в голове. — Магазин вскрыт, консервы исчезли. Пропали ли они до того, как его вскрыли или после, неизвестно, да и не важно. — Я докурил сигарету и потушил ее прямо в тарелке. — Жители, по крайней мере одного дома, покинули его, не успев доесть ужин и досмотреть свою любимую мыльную оперу или передачу. Мало того, эти садюги оставили на привязи собаку, которая издохла дней этак через пять, а то и больше в голодных муках. — Я встал со стула и прошелся по комнате, мне уже не важны были детали, я понимал, что дом оставлен в считанные минуты и все то, что я тут видел, лишь подтверждало это. В голове вырисовывалась интересная картина. Я словно перенесся на шестнадцать лет назад, в середину сентября, я присутствовал в комнате незримым наблюдателем из будущего. В углу работает телевизор, крепкий мужчина сидит в кресле напротив и читает газету в надежде найти что-нибудь посмотреть на вечер, он уже поужинал, и его тарелка лежит в раковине на кухне. За столом сидит его сынишка лет двенадцати и нехотя доедает жаренный на сале картофель с луком. Жена сидит рядом с сыном и подгоняет его, ее тарелка уже почти пуста, а вот сын никак не доест, а она хочет быстро помыть посуду и на том закончить с домашними делами на вечер. Она хочет расположиться на том диване, что примыкает к стене слева, и посмотреть то, что выберет ее муж, а может, она хочет поторопить сына для того, чтобы успеть повлиять на выбор мужа. Сын не капризничает, он знает, что капризами он привлечет внимание отца, и тогда ему может не поздоровиться, но и спешить с ужином он не собирается. Под потолком горит старенькая люстра, но на ней нет ни грамма пыли, так как в этом доме идеальная хозяйка. Желтый свет струится по комнате, наполняя ее приятным теплом, сентябрь в этих местах достаточно суров, и по ночам температура уже близка к нулю. Внезапно во дворе начинает ожесточенно лаять собака, она надрывается, звенит цепь, натянутая до предела. Свет под потолком гаснет, комната погружается в кромешную тьму, и тут же яркой вспышкой свет загорается вновь, но гостиная уже пуста, во дворе продолжает надрываться собака. Город умер в одно мгновение, и ее никто не слышит. Я моргнул и вижу комнату спустя шестнадцать лет, на столе две тарелки со сгнившими остатками еды, на кресле лежит пожелтевшая газета с телепрограммой. Толстый слой пыли, и ни единого следа пребывания человека. Вопросов становилось все больше и больше, а вот ответов на эти самые вопросы я не получал.

Я взглянул на часы и обнаружил, что время начало подкатывать к пяти вечера, мне надо было найти жилье на всю неделю, что я рассчитывал провести тут. Через неделю меня ждал обратный путь, и я надеялся, что припасов мне хватит на всю дорогу, в противном случае придется охотиться, что я крайне не любил, но выбирать между голодной смертью и охотой не приходилось. В каждом человеке живет жестокий хищник, готовый ради своего выживания применять не только силу, но и свой разум, именно потому мы превалируем над неразумными тварями, населяющими наш зеленый шарик.

Через час я нашел славную квартирку в хрущевке с уцелевшей дверью, которую в последующие ночи регулярно баррикадировал. Надо сказать, что все убранство в этой двухкомнатной квартире говорило о том, что хозяева покинули ее так же спешно, что и люди из того самого частного дома, в котором я побывал. Тут не было накрытого ужина, но присутствовала разостланная постель со смятыми и покрытыми пылью подушками. Будто хозяева спали в тот момент, когда случилось нечто, заставившее их уйти из Ежа.

Глава 5

На пятый день своего пребывания в Еже я обнаружил недурственный склад припасов. Здесь были продукты в виде различных солений и консервов, также я обнаружил три новеньких и смазанных ружья с полным боекомплектом, которого бы хватило на месяц беспрерывной пальбы, и три новых карабина, укомплектованных в той же серьезной степени, что и ружья. В тот момент я понял, что задержусь в Еже на куда более длительный срок. Кто был обладателем этого склада, для меня осталось загадкой. Я обнаружил его в одном из частных домов, от остальных его отличали лишь размеры. В доме было два этажа, с достаточно большой мансардой, большой двор и наличие в гараже, помимо УАЗика, вездехода. По моему разумению, тут жил староста либо какой-то управляющий. И запасы, что я обнаружил, предназначались населению в случае крайней необходимости.

Я продолжал строить различные теории по поводу исчезновения населения Ежа, но, к сожалению, в голове не возникало ни одной светлой мысли. Вспоминалась история в устье реки Туры, где исчезла небольшая деревушка. Славка ездил туда в одиночку, и без труда выяснил, что на деле деревня состояла из одного двора, все остальные жители либо умерли, либо разъехались по родственникам. Последний дед, что остался в деревне, попросту преставился, и населенный пункт перестал существовать, не сохранилось даже названия.

Я крайне надеялся на то, что мне не придется лицезреть братскую могилу жителей города, но подобная вероятность существовала. Правда, до сих пор я не обнаружил ни одного трупа, хотя облазил почти весь город вдоль и поперек.

Мысли, мысли, мысли, они бродили в моей голове уже не столь ровными колоннами, как это было в первый день моего пребывания в городе. Нет, мой рассудок не помутился ни в коей мере, однако отсутствие людей, живого общения и гнетущая обстановка Ежа сбивали меня с толку. Я уже готов был поверить в то, что в один из прекрасных дней, а именно шестнадцатого сентября тысяча девятьсот девяносто четвертого года, перед тем самым магазинчиком приземлилась тарелка с зелененькими человечками на борту. И эти самые зелененькие братья по разуму, а может, вовсе и не братья, забрали жителей города с собой, дабы поглумиться над их физиологией с помощью хирургических приспособлений. Или, наоборот, сделать их богами на своей далекой Альфа Центавре.

Славки чертовски не хватало мне в нынешнее время, и я все чаще и чаще вспоминал о нем. Ранее я бывал в длительных кампаниях в одиночку, и я не могу сказать, что это хоть как-то сказывалось на моем рассудке. В Еже было все иначе, здесь каждый квадратный сантиметр казался мне враждебным, каждый миллиметр хранил вселенские тайны. Все это сводило меня с ума, и я порой начинал опасаться того, что сам сгину в этом проклятом месте…

…Седьмой день. Я стою перед массивными воротами лесопилки, дорога здесь асфальтирована, но даже это не спасло ее от вездесущей растительности. Градообразующее предприятие Ежа, построенное в далекие, еще дореволюционные времена. В те годы лес сплавляли по реке, обработанные же доски пускали пароходами. В советское время торговать лесом стали с японцами, сплав по реке прекратился и начался его массовый вывоз грузовиками, каждую зиму без остановки между Ежем и Екатеринбургом, в те времена Свердловском, сновали грузовики, а уже из столицы области ценный груз отправлялся за границу. Здесь я надеялся найти ответы на свои вопросы.

Ворота были открыты, и я без труда попал на внутренний двор, как и во всем городе, здесь царило полное запустение. Несколько ГАЗиков шестьдесят шестых стояли у небольшого ангара, сделанного из оцинкованного листа. Чуть поодаль раскорячился мощный УРАЛ, он был в несколько лучшем состоянии, нежели его собратья по несчастью, думаю, при определенном желании его можно было даже завести. Пара вездеходов красовалась здесь же, очевидно, лесорубы передвигались по тайге именно на них, это были мощные ГАЗы, на мой взгляд, семьдесят первые, а может, и другой модификации, в этой технике я разбирался слабовато. Дальше шли ангары, сделанные так же на скорую руку, но и в Еже действовало правило: «Нет ничего более постоянного, чем временное». Видимо, в этих ангарах располагались сами цеха лесопильни. Почти на самом въезде я увидел синенькое одноэтажное здание с решетками на окнах, подозреваю, это и было управление, а возможно, и бухгалтерия в одном лице. Я направился прямо к нему: если где и была документация последнего периода, то она должна была быть там. Что немаловажно — официальная документация, которая могла пролить свет на последние дни существования города. Дверь, как и многие двери в Еже, была не заперта, чему я немало подивился, как-никак строитель здания взял на себя труд установить решетки в окнах, но кому они нужны, если двери тут вообще не запираются. Хотя я не совсем прав, двери магазина были когда-то заперты, их просто взломали бесцеремонными выстрелами в упор.

Внутри управления стоял тяжелый воздух, за все эти годы его не коснулось свежее дуновение ветерка. Однако, в отличие от всего виденного мною ранее, тут прогулялся кто-то похлеще ветерка. Столы были перевернуты, бумаги разбросаны по полу. В углу стоял огромный стационарный сейф, времен Николая второго, чуть выше двери сейфа на небольшой плашке красовались цифры изготовления, это был тысяча девятьсот третий год, и фабрика-изготовитель, название прочесть было невозможно, буквы за время поистерлись. На самой же двери красовались четыре достаточно свежих следа от пуль, пару дыр от коих я обнаружил в соседних стенах, похоже, это был карабин. Два других отверстия я не нашел, возможно, срикошетившие пули застряли в мебели, а я не был экспертом, прибывшим на место преступления, и желания искать их не было. Меня интересовали совсем другие детали, кусочки прошлого, которые позволили бы мне восстановить картину произошедшего целиком. Но чем больше я находился в Еже, тем больше понимал, то, что тут произошло, не поддается никакой логике, это выходило за рамки реальности, и я опасался того, что до сути мне не докопаться. Я поковырялся в бумагах, но ничего интересного не обнаружил, отчеты, сметы, расчеты по зарплате, по сути, одна документация, которая обрывалась цифрой шестнадцатое сентября. Хотя кое-что тут было, записи о том, что посыльный вертолет в этом году весьма задерживается и лесопильня не может получить комплект ремдеталей для того, чтобы запустить один из цехов, вышедший из строя еще зимой. Так вот этот самый вертолет должен был прилететь в двадцатых числах сентября. Весьма странная история, надо сказать, с этими летчиками-вертолетчиками. Вертолеты летали из города Инта — единственного крупного города на этой линии. До Ежа воздухом лететь было порядка двух часов, естественно, линию закрыли, как только Еж пропал с карт земли, но летчики-то остались, и именно с ними я собирался поговорить еще загодя, до своего путешествия в заброшенный город. Однако я не смог найти ни одного человека, который был знаком с этими людьми, будто они никогда и не летали в Еж. Ничего толкового мне не удалось добиться и от начальника станции, тот разводил руками и ссылался на пропажу документов тех времен в сгоревшем архиве. Так что мне не удалось поговорить с теми людьми, что снабжали Еж посылками да продуктами. Сейчас же мне стало хоть чуть-чуть, но ясно, почему от меня скрывали эту информацию. Вертолет в Еже был уже после того, как исчезло его население, дату исчезновения я, можно сказать, знал доподлинно. Что увидел здесь летчик? Почему это так старательно скрывали, я не знал. Но все эти вопросы лишь разогрели мои неуемные аппетиты любопытства. Я готов был носом рыть землю, лишь бы узнать, что тут произошло и что произошло с тем пилотом, который побывал в этом городе в первые дни исчезновения его населения.

Я уже было собрался уходить с лесопильни, обремененный новыми вопросами, когда, как в классике жанра, обнаружил синенькую тетрадь, весьма пошарпанную. В тетради велись различные записи о неполадках, а также записи о том, как эти самые неполадки решались в течение времени. Здесь была уделена строчка и тем самым запчастям, которые должны были доставить вертолетом, но она меня мало заинтересовала. Я обратил внимание на последнюю запись, она была об экстренной остановке всех цехов ввиду отсутствия подачи охлаждающей жидкости, а именно воды. Поступление коей прекратилось шестнадцатого числа утром, странное совпадение, не правда ли? По крайней мере, эта зацепка наводила меня на следующую цель, коей была водонапорная станция, располагавшаяся в полукилометре от лесопилки. Станция стояла на берегу небольшого искусственного водохранилища. Сегодня я уже туда не попадал, так как время неумолимо приближалось к вечеру, а быть застигнутым ночью на улицах Ежа мне не очень-то хотелось…

Глава 6

Солнце быстро садилось за горизонт, окрашивая верхушки деревьев в красные тона. В этот момент тайга была особо неприветлива, у подножий лесных гигантов становилось холодно и темно, казалось, за каждым деревом может скрываться нечто ужасное, желающее отведать трепещущей молодой плоти. Оглушающая тишина поглощала все вокруг. Дневные жители леса спешили в свои ночные укрытия, ночные же медленно выползали на охоту, так было заведено и сотню лет назад, и присутствие в тайге маленькой группки людей ничего не могло изменить в этом огромном диком мире.

Юля собрала теодолит, водрузила на плечо треногу и пошла в сторону лагеря. Боря каждое утро указывал координаты их ночного стойбища, он выбирал места повыше и посуше, иначе они рисковали быть съеденными комарами за ночь. Эти мелкие твари были повсюду, в тот короткий сезон, что был им отведен для жизни, они заполняли каждый квадратный сантиметр, но хуже всего была мошка, от которой можно было спастись, только густо намазавшись кремом от кровососущих монстров.

Она включила рацию, чтобы было не так страшно идти к лагерю. Сумерки быстро сгущались, что совсем не радовало ее буйное воображение.

— Женька, ты где топаешь? — Она бы не отказалась от сигареты, но о ней приходилось только мечтать до лагеря.

— Я в лагере, — сквозь треск помех послышался голос подруги, — ужин тут делаю, пока ты прогуливаешься.

— Мальчики с тобой? — Юля позавидовала своей подруге, которая уже добралась до нужного места, сидела у костерка и вскрывала банки с тушенкой, собственно, готовка ужина тем и ограничивалась.

— Сандаль тут, Боря где-то там с тобой бродит. — Она сделала акцент на последних словах, будто у Юли с Борей было свидание при свете заходящего солнца в окружении зудящих комаров. — Чем это вы там занимаетесь на пару?

— Покурить бы, комары заели, — сигаретный дым хоть ненамного, но спасал от кровососущих гадов, крем, что она мазала еще утром, как-то плохо защищал вечером. Спасительный тюбик с репеллентом оставался в большом рюкзаке Миши, который сейчас находился где-то рядом с Женей.

— Бросай курить, подруга, вставай на лыжи, я тут кремушком намазалась, и порядок. — Женя никогда не курила и не понимала курящих людей, вдыхающих в себя эту заразу и страдающих, когда этой самой заразы не было между пальцев.

— Брошу, но не сейчас, — огрызнулась Юля, где-то она завидовала подруге, у которой уж все получалось легко и непринужденно. — Я уже вижу вас, скоро буду.

Среди деревьев метрах в ста от нее замелькало беспокойное пламя костра, который развел Миша в центре лагеря. Огонь отпугивал ночных хищников и в то же время согревал их по ночам, все-таки ночи в этих краях были холодными, несмотря на то, что утром было жарко и температура порой поднималась до плюс тридцати. Юля ускорила шаг, каждую секунду тьма становилась плотнее, и ей совсем не хотелось, чтоб она поглотила ее в лесу. Возникло ощущение, будто кто-то идет за ней по пятам, такое иногда бывает, когда ночью после кошмара встаешь в туалет, сознание медленно вплывает в мир реальности. Выходишь из туалета, и ослепительный квадрат света разрывает темноту, поглотившую квартиру, и понимаешь, что свет сейчас погаснет и тебе в темноте придется идти по длинному коридору до спальни и только там мягкое и теплое одеяло спасет тебя, окутав со всех сторон. Свет гаснет, сначала медленно и тихо ты крадешься по коридору, чтобы не разбудить домашних, но тьма за спиной становится осязаемой, она уже подбирается к тебе, и ты чувствуешь, еще секунда, и тебе не выбраться из нее, не добраться до спасительной кровати. Шаг ускоряется, все быстрее и быстрее, тьма все ближе и ближе, крик ужаса готов сорваться с губ, ты уже топаешь как слон, тебе все равно, разбудишь ты кого-нибудь или нет, главное — это добраться до кровати. Юля уже чувствовала чье-то тяжелое дыхание за спиной, кто-то готов был ее схватить и утащить во тьму, и только жалостливый писк сорвется тогда с ее губ. Она стрелой вылетела на освещенную полянку, которую выбрал для них Боря.

— Ты там привидение увидела? — Сандаль подошел к ней и помог снять с плеча треногу. — Ты куда так разогналась?

— Блин, ребят, было чувство, будто кто-то идет за мной, клянусь, он был за моей спиной! — Юля положила теодолит на землю прямо там, где стояла, какое-то неприятное ощущение незащищенности звенело тонким неприятным звоночком в голове.

— Не пугай меня, — Женя была известной трусишкой, и всякие страшные истории на ночь глядя ее совсем не радовали, — не было там никого, это все у тебя в голове, — она покрутила пальцем у виска, — нефиг ночью по тайге бродить, я еще засветло сюда пришла.

— Юль, я слышал, как ты ломишься через тайгу, кроме тебя, там никого не было! — Миша усмехнулся. — Может, конечно, и был, но крался как вампир, тихо и бесшумно.

— Вы задолбали, хватит пугать! — Женя уже не шутила. — Вы же знаете, не люблю я эти истории с кошмарами, идите есть лучше.

— Боря не пришел еще? — Юля подошла поближе к костру, рядом с ярким пламенем было как-то поспокойнее.

— Не могу с ним связаться, похоже, аккумулятор у его рации сдох, он еще на Большой земле барахлил, заряжался в ползаряда. — Сандаль подошел к своему рюкзаку и извлек из него капитанский ром, который остался у него еще со времен, когда они с Борей работали в окрестностях Владивостока. — Апперитивчик, девчонки? — Он поднял руку с бутылкой рома вверх, привлекая к себе внимание прекрасной половины их экспедиции.

— Жги, Миша, мне как раз не помешает, — Юля плюхнулась рядом с костром и взяла банку тушенки, уже заботливо открытую Женькой. — Где Боря-то потерялся, я видела, как он с точки снялся вместе со мной, — она посмотрела во тьму, которая уже полностью поглотила тайгу, и в свете костра были видны только стволы деревьев, окружающих поляну.

— Сначала заинтриговал вечерними разговорами, теперь в лесу запропал. — Женя капризно надула губки и приняла алюминиевую кружку с ромом из рук Миши.

— Боря — мальчик большой, не переживайте, не потеряется, — Сандаль вручил вторую кружку Юле, — ну что, за прекрасный ужин в самом романтическом месте на земле! — Он поднял свою кружку вверх и, не чокаясь, выпил. — Хороший ром, однако.

Юля и Женя медленно потягивали огненную жидкость, все-таки ром был достаточно крепок и залпом его выпить, как Миша, они не могли. Они быстро прикончили по банке тушенки, и Сандаль плеснул себе рома в кружку.

— Что за разговор-то у него к нам? — Юля взяла сигарету у Миши и закурила, не было ничего лучше в этот миг, чем долгожданная дымящая палочка. Ром приятно согревал внутри, и недавние страхи ушли куда-то за невидимый горизонт. Втроем они полулежали вокруг костра, смотрели в его теплое изменчивое пламя и медленно вели беседу.

— Да так, ничего особенного, — Сандаль решил отмалчиваться, — придет, все сам расскажет.

— Что он там, грибы что ли собирает? — Голос у Женьки был уже весьма захмелевшим, со своими сорока килограммами она могла не пить ром, а просто его нюхать, эффект был бы тот же.

— Ну да, грибы, чем ему еще заниматься? — Миша приподнялся на локте и окинул тайгу взглядом. — Ром скоро подойдет к концу, будем грибы курить для настроения по вечерам. — Он вновь кинул взгляд в темноту.

— Что там, Миш?

— Идет вроде кто-то… — Сандаль встал и придвинул карабин поближе. В этих краях без оружия человек себя чувствовал, как нудист на Красной площади. Миша повсюду таскал с собой принадлежавший еще его отцу карабин. Рос Гео же, в лице начальника их отдела, вручил каждому из них по травматике, с девочками был проведен строгий инструктаж по пользованию оружием, и даже по прибытии «в поле» ими была произведена пара-тройка выстрелов по листикам на деревьях. Ни та ни другая не имели разрешения на ношение травматического оружия, но, благо, в тайге все эти бумажки проверять было попросту некому.

— Боря, наверно? — Женя придвинулась ближе к огню, ее еще в аэропорту Миллениум напугал диким зверьем, обитающим в тайге, и она инстинктивно тянулась к спасительной соломинке.

— Может, и Боря, — Миша снял карабин с предохранителя, его фигура выделялась на фоне костра темным пятном, он был спокоен, но палец на курок положил, — а может быть, и мишутка забрел.

— Хватит жути наводить, — Юля тоже встала с земли, — Боря топает наверняка, медведь бы шума наделал тут. — Она улыбнулась, глядя на Женьку, глаза последней расширились и стали похожи на два бездонных озера, в которых играли блики горящего пламени.

— С мишками у меня особые отношения, — Сандаль весело усмехнулся, — как-нибудь расскажу вам эту историю.

— Вы б еще красную дорожку мне постелили, — из темноты тайги на поляну вышел Миллениум, — чего повскакивали, это всего лишь я. — Боря посмотрел на Юлю с Женей, потом перевел взгляд на Сандаля. — Я понимаю, девочки напуганы, но ты то, стреляный патрон, чего напрягся?

— Мало ли, был бы один, не напрягался бы, за девчонок страшно. — Миша поставил карабин на предохранитель и опустил его на землю. — Мало ли кто тут шляется по ночам.

— Капитанский, смотрю, распечатали, — Миллениум присел у костра и взял в руки банку тушенки, — наливай!

Миша достал ром и плеснул огненной жидкости напарнику.

— Э-э-э, не, девочкам хватит, — остановил его Боря, когда тот уже было потянулся к кружкам спутниц, — завтра я их собирать по частям не собираюсь, нам придется немного ускориться.

После прихода Миллениума стало спокойнее, Юля расслабилась и опустилась на начинающую остывать землю. Тайга теперь казалась не такой уж и страшной, все дикое зверье отошло на второй план, и можно было готовиться ко сну.

— Ты с нами о чем-то там поговорить собирался. — Женька тоже расслабилась, вытянула свои аккуратные ножки поближе к огню и посмотрела на Борю.

— В общем так, дамы и господа, новость не сильно приятная, но и плохой ее не назовешь, — он сунул вилку в банку с тушенкой и отправил в рот добротный кусок мяса, — в этих дебрях мы не совсем одни, по чести сказать, раньше меня бы это не взволновало совсем, но нынче ситуация иная.

— В смысле? — Юля пристально посмотрела на руководителя их маленькой группы, слегка приподнявшись на локте.

— По порядку, — Боря дожевал тушенку и залпом выпил ром, плескавшийся на дне его кружки, — утречком, обозревая окрестности в теодолит, видел дым, километров пять на запад, может, чуть больше. С одной стороны, ничего страшного, с другой — народец в этих краях попадается разнообразный: от беглых зеков до бабушек божьих одуванчиков, забуряющихся в тайгу на недельку другую грибочки пособирать.

— Ну, бабок мы не боимся, — Женя улыбнулась, — от зеков вы нас спасете, — она бросила недвусмысленный взгляд на Борю, — к тому же до них пять километров, не выйдут ведь они прямо на нас.

— Мы идем медленно, охотники же или браконьеры передвигаются гораздо быстрее, — вмешался в разговор Сандаль, — тут вариантов много, они могли уйти за день дальше на запад или обогнать нас в северном направлении.

— Но и могли перехватить наши переговоры, знаешь ли, девичьи голоса в глухой тайге могут подстегнуть бурную фантазию какого-нибудь отшельника, не видевшего женщину лет эдак пару. — Боря строго посмотрел на девчонок. — Слишком уж бурно у нас кое-кто засоряет эфир, да и не первый раз, когда из-за практиканток возникают проблемы, вспомнить только Алену.

Сандаль громко рассмеялся при одном только упоминании об Алене, собственно, именно этой девице он был обязан приобретенной кличкой в честь ботинка с дырами для вентиляции.

— Я убью тебя, Боря, — проговорил он, давясь смехом, — нельзя же так без предупреждения о ней говорить, это же как контрольный выстрел в голову.

Боря тоже рассмеялся, девочки недоумевая смотрели на своих спутников, которые сквозь смех пытались обмениваться какими-то отрывочными фразами, и каждая фраза вызывала новый взрыв смеха.

— Вы чего, ребят? — Женька решила прекратить это бурное веселье, оставившее ее за бортом внимания мужского пола. — Расскажите хоть, в чем дело-то, что за Алена?

Ее вопрос вызвал новую волну смеха, оба покраснели от напряжения, казалось, они сейчас задохнутся от нехватки кислорода.

— Не могу больше, — еле выдавил из себя Сандаль, — не поминай ее имя всуе.

— Подождем минут пять, пусть успокоятся, — Юля смотрела на всю эту картину, и у нее сама по себе на лице появилась дурацкая улыбка, уж больно заразительно смеялись ребята, она уже предвкушала интересную историю, которой с ними поделится Миша, рассказчик, умеющий погрузить человека в мир своих воспоминаний и оставляющий ощущение просмотренного фильма. Она хотела было вновь закурить, но решила поэкономить сигареты, как-никак, до ближайшего города со странным названием Еж им было не меньше пяти дней пути.

Спустя минут десять ребята успокоились.

— Миш, плесни рома, а? — Боря умоляюще посмотрел на спутника. — Я не хочу жить до трехсот лет, но чувствую, каждое упоминание об Алене продляет жизнь лет на двадцать, надо срочно нивелировать положение в организме.

Сандаль достал бутылку капитанского и налил всем граммов по тридцать, на этот раз Боря не возражал против того, чтобы девчонки выпили с ними за компанию.

— В общем, девочки, о чем я хотел сказать, кто бы тут ни бродил с нами, рации держим включенными весь день, эфир не засоряем, голышом не скачем, — он выразительно посмотрел на Женьку, та кивнула в ответ, понимая всю серьезность ситуации, — травматику держим под рукой, и главное, если что, сразу орите в рацию «мама».

— И мы прискачем на помощь, как мушкетеры, — Сандаль сделал жест, будто достает шпагу, — ну и спасем вас, никуда не денетесь, — он сделал выпад воображаемым клинком, протыкая невидимого противника.

— Миша временно будет работать на наших точках, пока «соседи» рядом, так что мы будем в пределах досягаемости, тем более завтра пойдет сложная сетка, точки недалеко друг от друга будут, — подытожил Миллениум.

— Ну, расскажите про Алену-то, а? — Юля с трудом дотерпела до окончания лекции, ее просто распирало любопытство, кто такая Алена и чем она заслужила столь бурные воспоминания.

Сандаль подобрал сухую шишку и кинул ее в Юльку, новый приступ смеха чуть было не свалил его на землю.

— Прекращай, Юль, вспоминать о ней, — Боря улыбался во все свои тридцать два зуба, — это девочка просто бомба, сколько лет прошло, Миш?

— Да лет пять, не меньше, — Сандаль с трудом подавил смех, лицо его раскраснелось, на глаза навернулись слезы, — такая же практикантка, как и вы, только из института выпустилась с горячим дипломом и сразу в «поле».

— Да-а, Мише в тот день повезло, не окажись он в конторе, бомба пролетела бы мимо, но, видимо, не судьба. — Миллениум расслабленно развалился на своем спальнике, земля остывала все быстрее и быстрее. — Оденьтесь, девчонки, нам еще не хватало возиться с вами сопливыми. — Он окинул их критическим взглядом, обе все еще были в шортах и обтягивающих футболках. — Соблазнять тут все равно некого.

— Как это некого, — кокетливо возразила Женя, — а вы?

— Мы уже старенькие дяденьки, — Сандаль натянул поверх футболки толстый свитер и присел на спальник, который спасал от холода, идущего от земли.

— Ничего не старые, — она была в своем репертуаре маленькой Лолиты, — у нас разница всего-то шесть-семь лет, это даже не разница.

— Ход мысли Алены был таким же, — Боря засмеялся во весь голос.

— Это каким таким же, она к тебе приставала, Миш?

— Да нет, это она думала, что я пристаю к ней, — Сандаль достал сигарету из пачки и закурил. — В общем, прихожу я как-то в контору, а там этакая деваха, килограмм на сто с лишним, в обтягивающих джинсах, стоит с шефом.

— Ого, — растягивая слова, сказала Женька, она достала из рюкзака джинсы и теперь натягивала их поверх шорт, прятаться в палатку для переодеваний ей не очень-то хотелось, и она решила снять шорты позже.

— И знаете, еще такая маечка обтягивающая, видно каждую жировую складочку, — он выпустил струю дыма, погружаясь в прошлое. — Ну, шеф мне и говорит, ты, мол, Миша в «поле» собираешься на пару недель, вот тебе напарник, реечку подержать. Я, конечно, пытался отвертеться, но с шефом не поспоришь, напарника действительно не было и таскать рейку было некому. Рванули мы с Аленой прямиком в таежные дебри, надо было прогнать нивелирный ход неподалеку от реки Велюй, это в Якутии, там собирались какую-то дорогу прокладывать. Напарницу свою я проинструктировал, что надо и чего не надо брать с собой, но девица была упряма как стадо баранов, в общем, набила она походный рюкзак по самое не хочу.

— Да вам, мужикам, не понять, что надо, а чего не надо брать с собой девушке в сибирские дебри, — прервала его Женя, — женщина, она остается женщиной в любом месте, сколько бы в ней килограмм ни было.

— Да, да, да, Алена именно так и думала, подозреваю, она скинула пяток килограмм со своим рюкзаком. Одним словом, прибыли мы с ней на место, провели пару-тройку деньков без забот. Мерили высоты, потихоньку продвигались вперед. День на четвертый она мне заявляет, что я копался в ее нижнем белье, мол, я негодяй, фетишист, занимаюсь непотребными делами, пока она тихонько похрапывает в палатке. Естественно, ее нижнее белье совершенно не возбуждало во мне никакого интереса, думаю, оно было похоже на паруса для небольшого морского судна. — Миша улыбнулся и окинул свою аудиторию слушателей быстрым взглядом. — Убедить ее в обратном мне не удалось, в итоге мы с ней сошлись на том, что спать я буду не в палатке, а в спальнике снаружи. Не хотел беспокоить даму со столь богатым воображением.

— Суров ты Миша, — Боря рассмеялся, — думаю, она могла применить к тебе физическую силу и уж тут-то уложила бы тебя на обе лопатки.

— Возвращаемся мы как-то в лагерь, ее рюкзак валяется рядом с палаткой, выпотрошенный до самого донышка. Белье разбросано кругом, какие-то женские штучки-дрючки, что-то поломано, что-то разорвано, вид ужасный. — Миша сделал паузу, глядя на пляшущее пламя костра. — Алена как завопит, до сих пор правое ухо плохо слышит, развернулась и помчалась на меня, как паровоз по рельсам, с дикими воплями, я уж думал, кранты мне. Но я-то понятия не имел, кто все это учудил, кто разворотил ее рюкзак и почему мои вещи остались нетронутыми. Успокаивал я ее с полчаса, благо, бегаю быстрее. Следующую ночь она спала снаружи, а я — внутри палатки, бедная девочка думала, что я непролазный извращенец и она одна бедняжечка со мной, таким злодеем, в сибирской тайге, где вокруг одни нежилые деревни да поселки.

— Кто рюкзак-то разворотил? — вмешалась Юля.

— Не забегай вперед, — оборвал ее Боря, — слушай дальше, там страсти будут накаляться.

— Я уже мечтал о том моменте, когда мы расстанемся с Аленкой на Большой Земле, — продолжал Миша, — пошли мы с ней на замеры, поставил я нивелир, отправил девочку побегать с рейкой, ну а сам уединился в кустах по маленькому, возвращаюсь назад, смотрю, нивелир на боку валяется. Ну, думаю, дело тут явно не чисто, ставлю нивелир на место, центрую, смотрю в створ, а Аленки нет на месте, рейка валяется в стороне, а девчонка пропала. Тут сердце у меня екнуло, на моей ответственности ведь туристка-практикантка, сгинет в тайге, мне ж голову снимут. Я бегом к рейке, нет ее, ору во всю глотку, тишина. Вдруг шепоток откуда-то сверху, поднимаю голову и вижу эту стокилограммовую тушу на тоненькой березке, на самой ее макушке, как она туда забралась — даже не представляю. Как ее выдержало дерево — тоже трудно сказать, но факт остается фактом, сидит на макушке и ревет про себя.

— Она что, решила фитнесом заняться? — сквозь смех проговорила Женька. — Какое-то место выбрала неподходящее.

— Через час я ее уговорил спуститься, оказалось, эта дуреха увидела медвежонка, испугалась и, как кошка, взлетела на дерево. Как она спускалась, это надо было видеть, я старался, страховал снизу, но она, конечно, подумала, что я этакий рыцарь и хочу поймать ее на руки, и метров этак с двух прыгнула прямо на меня. Как я не сломался пополам, не знаю до сих пор, но, видимо, ангел хранитель мой, силен. Подозреваю, что-то в ее запахе привлекало маленького медведя, вот он и рылся в рюкзаке, а когда осмелел, решил показаться на глаза, но, видимо, не ожидал бедный зверь такой реакции и сам рванул в лес.

— Это еще не конец, — Боря весело посмотрел на своего друга, — давай жги дальше.

— Нарываешься, Боря, я ведь и про тебя могу понарассказывать историй! — Сандаль бросил бычок в костер и продолжил: — Когда мы вернулись в лагерь, там было все вверх дном, все вещи раскиданы в радиусе метров десяти, естественно, вещи не мои, мой рюкзак как стоял аккуратненько в палатке, так и остался стоять. Посреди всего этого бедлама, как в том самом анекдоте, наигравшись, валялся мишутка, видимо, притомился и уснул. Алене уже было абсолютно наплевать, кто раскидал ее вещи по поляне, она точно знала, что тот, кто это сделал, должен быть жестоко наказан. Она кинулась на медвежонка, уж не знаю, что бы с тем было, если б на поляну не вышла его мамочка, а мамочка, надо сказать, была из медведиц не мелких. Материнское сердце сразу почувствовало, откуда исходит угроза, и ринулась медведица наперерез Алене, сердце же Алены подсказало ей, что против мамаши она что комар супротив слона. Через секунду моя напарница красовалась на самом высоком дереве из тех, что окружали поляну. Я же стоял посреди поляны и не мог сообразить, что мне делать дальше, медведица, отказавшись от Алены, решила перекусить мной. Есть, конечно, она меня бы не стала, но после встречи с ней я вряд ли мог бы жить дальше. Потому, недолго думая, рванул я в чащу лесную, по дороге потерял свой ботинок, на коем моя преследовательница сорвала свой гнев. Через час я вернулся к нашему лагерю, Алена все еще сидела на дереве, медвежонка, очевидно, забрала мамаша, надеюсь, она предварительно нашлепала ему по пятой точке, мой башмак валялся тут же, только теперь он напоминал мне сандаль, медведица постаралась, когда пережевывала его. Другой обуви у меня не было, пришлось ходить в разорванном ботинке. Аленка по возвращении на Большую землю плюнула на работу в «поле» и осела где-то на камеральных, да и вообще, по чести сказать, эта работка была не для нее, жир лучше набирать, сидя на стуле. Ну а эти балбесы, — Миша кивнул на Борю, — прозвали меня Сандалем, когда увидели меня в конторе с разорванным ботинком на ноге, напоминающим сандаль. С тех пор эта кличка ко мне прилипла и больше не отлипала, ну а я каждый раз вспоминаю Аленку и ее лицо, когда она улепетывала от медведя.

— А почему Боря тогда Миллениум? — со всей своей непосредственностью спросила Женька.

Сандаль чуть было не поперхнулся слюной, которая от неожиданности пошла не в то горло, он мельком бросил взгляд на Борю и уже готов был встать между другом и неосторожной «туристкой». Боря холодно посмотрел в сторону Жени, быстро достал сигарету из пачки и закурил.

— Это не тема для обсуждений, — он выдохнул густое облако сизого сигаретного дыма, который тут же был подхвачен легким ветерком и развеян в лесной глуши.

— Да ладно тебе, Борь, столько лет прошло, да и история повеселее моей будет… — Миша улыбнулся и посмотрел на друга. — Если задуматься, ничего страшного в ту ночь и не произошло, акромя твоих планов, — он с трудом увернулся от шишки, которая летела ему прямо в голову, и засмеялся, — не, ну в самом деле, Борис Александрович, поведайте нам, вечер располагает к откровениям!

— Да нечего тут рассказывать, девочки, вышло так, что в…

— Тпруу, — прервал его Миша, — ты так всю историю испортишь, надо с чувством, с толком, с расстановкой, именно так мне твердила моя учительница по русскому и литературе. Кто же так истории рассказывает?

— Краткость — сестра таланта, — парировал Боря, — если желаешь, можешь поведать сам, мне все равно эта история не по нутру, я спать. Всем спокойной ночи! — Боря мигом зарылся в свой спальник и повернулся к ним спиной. — Дровишек на ночь подкиньте, иначе либо волки сожрут, либо замерзнем.

— Приятных снов! — хором ответили они ему.

— Ладно, девчонки, пора баиньки, историю как-нибудь расскажу потом, может быть, завтра. — Он взял охапку дров, что была заранее заготовлена для ночного костра, и кинул ее в огонь.

— Ну, так не пойдет, мой друг, — Юля подошла к нему и стала щекотать, — я тебе спать не дам, пока не расскажешь.

— Оу, дивная перспектива, молодая девушка не даст мне спать всю ночь, это уже начинает нравиться, — он резко вскочил на ноги и стал щекотать ее в ответ, Юля повалилась на землю и зашлась оглушительным смехом. Ей на помощь пришла Женька, которая попросту запрыгнула на широкую спину Миши и впилась руками ему под ребра.

— Не, ну вы там долго будете продолжать эту оргию? — Боря развернулся в своем мешке и посмотрел на резвящихся напарников. — Давайте по ступам, ведьмочки, Миша, тоже падай в кроватку, завтра рано вставать!

Девочки мигом успокоились и отправились прямиком в палатку, где их ждали два теплых спальных мешка. Миша привычно упаковался в спальник и уже через несколько минут видел седьмой сон. Боря долго не мог уснуть, его тревожило неожиданное соседство то ли браконьеров, то ли грибников, и те и другие могли оказаться весьма лихими людишками, что сулило им немало проблем. Не вовремя их пару с Мишей разбавили женским коллективом, девочкам бы работать где-нибудь в городе, сидеть в теплом офисе да обрабатывать информацию, поступающую с «полей».

Глава 7

Пробуждение этим утром далось мне еще тяжелее, чем предыдущее, ломило все кости, голова туго соображала, куда занесло ее тело. Я с трудом поднялся и окинул свое убежище коротким блуждающим взглядом. Облупившиеся обои, рухнувшие полки и битое стекло, усыпавшее пол, отнюдь не добавили мне оптимизма. Было ощущение надвигающейся болезни, вирус гриппа или еще какой заразы поразил мою кровь и теперь активно атаковал мозг. Ноги с трудом держали меня, похоже все-таки на болезнь, только этого мне не хватало в этом богом забытом месте.

Я разжег газовую конфорку и поставил чайник, надо было срочно что-то делать со своим мироощущением, предболезненное состояние совсем не улыбалось мне. Нужно было сделать чертовски много за сегодняшний день и за пару последующих. Я твердо знал, что докопаюсь до истины в скором времени, и чертовски желал иметь здоровую и ясную голову на тот момент.

Покопавшись в вещмешке, я извлек из него пакет растворимого зелья, которое обещало поставить на ноги любого гриппозника за считанные секунды, никогда не верил рекламе, но эта зараза действовала, несмотря на мое неверие.

Закипел чайник, изрыгая из своего носика облако пара, я налил кипятка в походную кружку и заправил его чудодейственным порошком, выпивать варево рекомендовалось залпом, что я, собственно говоря, и сделал. Большинство лекарств действовало на человека как плацебо, и я твердо верил в это, через несколько минут мне стало значительно лучше, и я заварил себе чайку. Жизнь вновь начала набирать потухшие было краски, и это радовало. Подошел к окну и выглянул на улицу, снаружи все еще царило лето во всей своей красе, город все так же был заброшен и нелюдим. Острое чувство предвкушения чего-то неизведанного пронзило мою грудь, мышцы на секунду напряглись и вмиг расслабились, даря телу тепло. Сегодня я намеревался посетить водонапорную станцию, именно там, как мне казалось, порылась собака, именно это место должно было мне раскрыть глаза на то, что произошло в Еже. Почему я был так уверен? Не могу ответить на этот вопрос, возможно, шестое чувство, возможно, я настолько жаждал новых открытий, что заставил себя поверить в это? В любом случае, станцию стоило посетить, не просто так прекратилась подача воды в город накануне исчезновения всего его населения. Город, который от сезона к сезону рисковал быть смытым в бурные потоки огибающей его реки. Без присмотра человека укрепленные берега начало основательно подмывать, река норовила выпрямить свое русло и пустить свои воды по центральным улицам Ежа. Еще пара лет, и даже желающий не сможет обнаружить город-призрак в тайге, через десяток не останется и памяти о нем.

Есть совсем не хотелось, я кинул в рюкзак пару банок тушенки и ставшие деревянными баранки, дико скучал по хлебу, свежему, еще тепленькому, по особенно пахнущему хлебу. Карабин лежал у моей импровизированной кровати, я уже привык не расставаться с ним, это был мой единственный друг в этом глухом уголке земли, который придавал уверенности в себе.

В этот день меня впервые посетила мысль написать отчет о своем путешествии. Не от того, что я собирался запечатлеть себя на страницах истории как первооткрыватель чего-то невероятного и неизведанного, а как человек, который начинал сомневаться в том, что вернется к цивилизации и увидит еще когда-нибудь в своей жизни живых людей. Я не мог сказать с уверенностью, было ли это порождено моим состоянием или тем, что я давно не общался с живым человеком. В моей практике сталкера я не один раз оставался один на один с тишиной, но раньше меня это радовало, я испытывал дикий прилив сил, секундный всплеск адреналина, в Еже все было иначе. С самых первых дней на меня накатывала тоска, я скучал по тому миру, который оставил, по тем людям, что меня ждали, не думал, что когда-нибудь скажу это, но и по своей работе я тоже скучал. Лишь мое любопытство держало меня здесь, даже несмотря на ухудшившееся самочувствие, я собирался докопаться до истины во что бы то ни стало.

На улице вовсю светило яркое солнце, чистый, прозрачный воздух окутывал меня, словно младенца пеленки, птицы щебетали в кронах деревьев, чистое небо предвещало хорошую погоду как минимум еще дня на два. Казалось, я должен был воспрять духом и вприпрыжку рвануть к водонапорной станции, но этого не произошло, ощущение какой-то черной безысходности поглотило меня. Последние дни, что я пребывал на Большой земле, были чертовски хороши, может, потому меня одолевала тоска. Я помнил тот последний день, что я провел в городе, до последней секунды, каждую мелкую деталь, каждый оттенок.

На работе был ужасный загруз перед наступлением лета. Все хотели избавиться от накопившихся дел, в том числе и я, мой отпуск, который я собирался посвятить Славке, должен был пройти в Еже. Собственно, это была моя последняя дань моим походам, я собирался завязать, выстрелить в последний раз, но так, чтобы это запомнилось на всю жизнь. Билеты на самолет были заказаны, путь основательно изучен, оставалось только передать свои дела, доехать до аэропорта, сесть в самолет и взлететь, отдаваясь целиком и полностью своему хобби. Но с самого начала дня все пошло как-то наперекосяк. Вначале была Вика, моя любимая жена, которая вечером накануне объявила мне, что ей срочно надо заехать в больницу, а мне, естественно, надо ее туда завезти, вставать пришлось намного раньше, чтобы все успеть. На все мои расспросы, отчего ей понадобилось посетить медучреждение, которое она посещала не чаще, чем раз в десятилетку, она отвечала уклончиво, ссылаясь на плохое самочувствие. Думаю, мне надо было обратить на это внимание, но, честно говоря, я был целиком и полностью увлечен своим предстоящим путешествием, потому как-то пропустил это знаменательное событие посещения больницы. Естественно, я отвез ее и рванул через все пробки к работе. Черт меня дернул ехать через центральные улицы, кто-то из власть предержащих решил прокатиться по проспекту Ленина, естественно, наши доблестные полицаи перекрыли все улицы, на него выходящие. Машину пришлось бросать в первом же попавшемся свободном парковочном кармане и бежать до офиса. Чертовски не хотелось просидеть на работе, передавая дела до поздней ночи. Казалось бы, на том мои несчастья должны были притормозить и оставить меня в покое, но нет. Мой напарник и друг Петя, поддавшись искушению хмеля, напился накануне в баре Тинькофф, но это было еще полбеды, после ночных возлияний этот чудак решил прогуляться по славному Екатеринбургу пешочком. Я бы понял, если бы он наткнулся на блуждающие неприятности в лице гопников, которые, завидев одинокую фигуру, догнали ее и изрядно побили, не забыв при этом изъять все деньги, сотовый телефон и ботинки с носками. Надо сказать, что ботинки, что носил Петр, были самым ценным, что было при нем в любой момент его жизни. Мой напарник фанател по хорошей обуви и не носил ничего дешевле своей месячной заработной платы, а зарабатывал он немало. Неоднократно я выспрашивал у него, где он умудрялся прикупить кроссовки по столь бешеным ценам, но Петр молчал как рыба, ибо считал, что я собираюсь прикупить себе точь-в-точь такие же. Я согласен, ботинки или туфли еще куда ни шло, но кроссовки, которые можно купить в «бутиках» на рынке рублей эдак за тысячу, покупать в десятки раз дороже, тратя на это почти всю свою зарплату, а потом пить пиво из пластиковых паков, заедая его соленым арахисом, это было выше моего понимания. Как бы то ни было, никто Петю не догонял в ночи, не отбирал кошелек, не снимал с него его туфель или кроссовок и даже не бил ногами, Петя просто банально споткнулся (хотя, что может быть банальнее хулиганов), споткнулся и ровненько воткнулся головой в столб, отчего и получил сильное сотрясение мозга. Благо, он самостоятельно смог добраться до травмпункта, что уже никак не укладывалось в моей голове. Ему надо было в состоянии сотрясенного сознания пройти как минимум два километра, но, тем не менее, Петр преодолел это препятствие, после чего загремел в больницу, серьезно и, к сожалению, надолго. Когда я пришел на работу, мне пришлось поначалу столкнуться с шефом, который уговаривал меня не уходить в отпуск, но поняв, что он неизбежен, мой любимый начальник передал меня в руки Свете, которая должна была вести все мои дела, пока меня не будет на месте. Девочка Света — это был особенный человек, человек, который попал в нашу профессию совершенно волшебным образом, я уже молчу о том, как ей удалось окончить институт. Она имело весьма отдаленное представление о том, что такое экономическая наука, мало того, у меня было подозрение, что она и таблицу умножения знала по диагонали, ей бы калькулятор на скотч надо было прикрутить к правой руке. И именно этому человеку мне предстояло передать все дела в течение одного коротенького рабочего дня. Работа закипела, общение со Светой шло с большим натягом, она упорно отказывалась понимать мои принципы работы и пыталась навязывать свои. В итоге я плюнул на все, передал ей кипу бумаг, дал пароль от своего компьютера, естественно, предварительно перекинув всю информацию на свой жесткий диск, и отправился домой. Дома меня ожидал несобранный чемодан и билеты на вылет. К трапу по моим прикидкам я успевал, но успевал с трудом. Если бы не память о Славке, я бы плюнул, сдал бы билеты и выехал бы через пару деньков, а может, и вообще в следующем году, а этот отпуск провел бы на даче, с мангалом и пивком. Но я твердо решил лететь, во что бы то ни стало, как-никак, это был мой последний вылет, связанный с индустриальным туризмом. В мои намерения входила капсула времени, где я перечислял все наши со Славкой «подвиги», которую я собирался закопать где-нибудь на центральной площади Ежа. Одним словом, откладывать поездку я не собирался ни при каких обстоятельствах.

Домой приехал поздно, в квартиру влетел как ужаленный, быстро сбросил с себя одежду и рванул в душ, до регистрации оставалось два часа, благо, Екатеринбург — это не Москва, и у меня был вполне реальный шанс добраться до аэропорта без мигалок и вовремя. Помнится, лет пять назад был в Москве по работе. Приехал, уладил все дела, на день вылета заранее заказал такси, приехал в аэропорт вовремя, до регистрации оставался еще как минимум час, так как такси брал с запасом времени. Начал выяснять у администратора, когда будут объявлять регистрацию на мой рейс, и выяснил, что приехал во Внуково вместо Шереметьево. Ох, и заметался же я, застревать в столице мне совсем не улыбалось, терпеть не мог этот город с его надменными жителями. Меня удивлял факт этакого московского налета. Человек, проживший в столице нашей необъятной родины с полгода, чувствовал себя королем мира, и, естественно, все замкадыши вызывали у него мелкое презрение. «Москвичи» шестым чувством определяли провинциала и считали нужным при любых обстоятельствах указать ему на его место, вне зависимости от социального статуса и положения провинциала. Меня эти люди с их богатым внутренним миром жителя столицы весьма и весьма утомляли, каждый час общения с ними был равен проведенному часу в палате с тихопомешанными нарциссами. Я рванул на парковку, отыскал там таксиста, такого же «москвича», как и я сам, только с кавказским акцентом, он не преминул что-то буркнуть себе под нос, насчет «понаехали тут, аэропорт найти не могут», сел за баранку и объявил сумму в триста долларов. Сопротивляться было бессмысленно, и я со словами «если успеем, будет тебе триста» сел в такси и хлопнул дверью. В тот день мне несказанно повезло, житель гор, а ныне почти коренной «москвич», доставил меня тютелька в тютельку в аэропорт. До окончания регистрации оставалось минут пятнадцать, после которой я почти с радостным смехом влетал в салон самолета. И все-таки хорошо, когда до аэропорта можно добраться минут за тридцать-сорок.

На выходе из ванной меня ждала Вика. Ее выражение лица не сулило ничего хорошего для моей будущей поездки. Моя любимая супруга встречала меня с улыбкой, что говорило мне уже о многом. Мы с ней прожили достаточно времени, и я прекрасно знал ее отношение к моему хобби, которое ухудшилось в десятки раз после смерти Славки. Она прекрасно знала, что каждая моя вылазка была чертовски опасна для жизни, и знала, что мой вояж в далеко заброшенный город Еж отнюдь не прогулка, а почитай одна из самых рискованных поездок.

— Я тебе рюкзак собрала уже. — Тут у меня все рухнуло внутри, она никогда, повторюсь, никогда не собирала мне рюкзак в дорогу, она прекрасно знала, что я это делаю сам, как опытный парашютист сам себе заворачивает парашют перед прыжком. Мало того, она и сама не любила это делать, так как всегда с трудом отпускала меня в мои походы.

— В честь чего, м? — я чмокнул ее в нос.

— У меня для тебя есть пара необычных новостей, — тут же выпалила она, — очень-очень необычных.

Именно в этот момент я начал чувствовать, как моя поездка медленно, но уверенно начала накрываться медным тазом и отползать куда-то в сторонку. Новости — это, конечно, всегда хорошо, когда их оглашают с такой лучезарной улыбкой, но не совсем хорошо, когда у тебя остается всего ничего времени до вылета.

— Что за новости? — я подошел к рюкзаку, раскрыл его и начал высматривать, что же мне собрала Вика в дорогу. Документы у меня были давно подготовлены, и я не волновался на сей счет, но, как-никак, мне предстояла нешуточная поездка, где может понадобиться куча вещей, которые в определенных ситуациях могут не только сделать мою жизнь комфортнее в тайге, но и спасти ее.

— Я беременна! — выпалила она.

Я оставил рюкзак и посмотрел на нее. Мы частенько обсуждали эту тему, но все как-то не выходило, да и я серьезно не задумывался об отцовстве. Нет, я очень хотел стать отцом, но чтобы вот так, сразу… хотя, надо сказать, я был готов и вполне созрел. Я без слов обнял ее, крепко-крепко, и понял, насколько же родной она мне человек, в тот миг мы с ней были одним единым целым существом, с одними мыслями и мечтами, мы дышали одними легкими, смотрели одной парой глаз, все чувства слились воедино.

— Надо сдать билет! — я оторвался от нее на миг и посмотрел ей в глаза, мне не хотелось уже никуда ехать, хотя маленький колокольчик где-то в глубине души звенел (было ощущение, что я предаю старую дружбу со Славкой, и я понимал, что моему увлечению индустриальным туризмом пришел конец и настало время осесть). — Какой срок? — миллион вопросов кружил у меня в голове, мысли слегка путались, и возникло ощущение нереальности. Неужели это все происходило со мной, прямо здесь и сейчас?

— Во-первых, билет сдавать не надо, я знаю, что это важно для тебя, и ты должен полететь, — она сделала короткую паузу, смотря мне в глаза, и глупо улыбнулась, — но должен обещать, что это в последний раз или, по крайней мере, пока ребенок не вырастет. — Вика прильнула ко мне. — Во-вторых, срок уже как-никак пятая неделя, врач сказал, что беременность протекает очень легко и мне повезло. Никакого токсикоза, никаких нарушений сна, все просто замечательно.

— Ага… пять недель, это, значит, хорошо прошло открытие шашлычно-дачного сезона, мы же с тобой зажигали в тот день у Греков на даче. Удачно мы с тобой в баньку сходили. — Я еще крепче прижал ее к себе. — Как теперь я поеду, ты тут одна останешься, я там, в тайге, за тысячу километров от вас. — Мельком я посмотрел на ее живот. — Я думал, это ты с летними шашлыками прибавила пару килограммов, а оказывается вот оно что. — Улыбка растягивала мои губы, я был безумно рад.

— Ну тебя, шашлыками такого пуза не наешь! — она надула губки и игриво толкнула меня в плечо. — Я сразу заподозрила неладное, сделала тест, а врачи уже сегодня утром подтвердили, срок-то уже немаленький. Они и удивились, что чувствую я себя замечательно, никаких симптомов, кроме двух полосок на тесте и бьющегося сердца на УЗИ.

Я уже в миллионный раз прокручивал события того дня в голове. Мы стояли, обнявшись, почти в самом коридоре и смотрели друг на друга. Я знал, что она не хотела, чтоб я уезжал. Знал, что она желала того, чтобы моя последняя поездка состоялась год назад, а лучше два, я был уверен в том, что она сильно переживает за меня, но я знал, что должен, просто обязан почтить память старого друга и все-таки попасть в город Еж, зарыть капсулу и выпить сто граммов, опираясь на измазанную в земле лопату.

— Тебе пора, Саш, самолет скоро, — она отстранилась от меня и посмотрела мне в глаза, — я боюсь за тебя. Боюсь с самого того дня, когда узнала про твое это хобби. Ты будь осторожнее, я тебя здесь жду, тебя ждет твой ребенок, будь аккуратен. — Ее глаза наполнились слезами.

— Я буду осторожен, как самый замшелый параноик. — Я улыбнулся во все свои тридцать два зуба, хотя, конечно, их, этих самых зубов, было уже гораздо меньше к моим тридцати. — Я обещаю, покопаюсь в развалинах и сразу домой, и сразу к тебе!

— К нам, — поправила он меня, — давай, беги уже, а то расплачусь. — Она действительно надула губы, задрожал подбородок, это были первые предвестники слез. — За мной тут мама с папой присмотрят, пока тебя не будет, все будет хорошо, главное, чтобы у тебя было все в порядке.

— У меня будет все отлично! — заверил я ее.

…Теперь я понимал, что у меня уже совсем не все в порядке, предболезненное ощущение не отпускало меня, и я прекрасно знал, насколько опасно болеть в этих местах. Логика подсказывала мне собирать вещички и дуть домой на всех парах, пока меня совсем не свалило с ног, однако что-то держало меня в этом месте. Мне даже сложно сказать, моя ли это воля. Я знаю, это похоже на бред человека, у которого подскочила температура, но моя ли воля держала меня тут? Отрыв от цивилизации сказывался на сознании, и я уже был готов поверить в те сказки, что описываются в желтой прессе. Мистика, фантастика, думаю, это все-таки моя болезнь, грипп или, скорее всего, простуда, надо уповать на то, что лекарство, проглоченное мной с утра, поможет мне справиться с ней и провести в этом городе еще пару-тройку дней, а потом отправиться домой. Я нашел склад с продуктами, в этом мне повезло. Я мог прожить в Еже еще месяц или два, пока не докопаюсь до истины, но на Большой Земле меня ждала беременная жена, и я всей душой стремился именно к ней, на другой чаше весов было мое любопытство. Сегодня мысли путаются, пожалуй, буду описывать голые факты того дня.

…Я вышел на улицу и взглянул в кристально чистое небо. Тайга была полна звуками природы, дикими и первозданными, воздух наполнял мои легкие, и я с каждой секундой чувствовал, что мне становится легче жить в этом гиблом месте. Все отошло на второй план, все дурные мысли, я отстранился от них, меня ждала водонапорная станция, и я уверенно направился прямо к ней.

Станция представляла из себя небольшое здание, стоящее на берегу искусственного водохранилища, белая штукатурка местами осыпалась с его фасада, обнажая красный кирпич. Деревянная дверь, окрашенная в небесно-голубой цвет, была открыта настежь, являя миру темное нутро. Я поднялся на небольшое крылечко и остановился у входа, не знаю почему, но заходить внутрь совсем не хотелось. Я видел большой насос, стоящий в центре зала, на первый взгляд он был вполне работоспособным. Солнце, поднявшееся высоко в небо, неуверенно проникало внутрь машинного зала, освещая кусок бетонного пола, его лучи приятно грели спину сквозь легкую куртку, которую я накинул на себя утром.

Я достал из кармана пачку сигарет, повертел ее в руках и, передумав курить, сунул ее назад. Первый шаг дался мне нелегко, будто тьма, обволакивающая зал, была осязаема и не хотела пускать меня внутрь. Инстинктивно я перехватил поудобнее карабин, и большой палец скользнул к предохранителю. Это было, скорее, инстинктивное движение, нежели осознанное. Что заставляло сталкера тащиться в давно заброшенные места, копаться среди металлолома, ломать ноги и руки, погибать, наконец? Это минуты, а иногда и секунды ни с чем несравнимого удовольствия, люди прыгают с парашютами, ползают по горам и находят в этом свое удовольствие, именно в этот момент, находясь в темном машинном зале, я испытывал то, что сделало меня сталкером. Моя болезнь отошла на второй план, я будто находился на каких-то древних раскопках, ища тайны прошлого. Я двинулся в глубь зала, обходя вокруг насос, который возвышался в самом его центре. Чуть правее я заметил небольшую деревянную будку с остеклением, также выкрашенную в голубой цвет, видимо, оттуда осуществлялось управление этим агрегатом. Я мало понимал в устройстве водонапорных станций, подающих воду в города, мало того, впервые присутствовал на подобном объекте. Мои шаркающие шаги эхом отражались от стен, замирая где-то под потолком, который находился метрах в трех над моей головой. Окон в этом здании не было, пришлось включить фонарь, луч которого уверенно скользил передо мной.

Я почти полностью обошел насос вокруг, когда яркое пятно искусственного света выхватило из темноты лежащий на бетонном полу лом, это был старый обычный лом, которым, очевидно, привели в негодность тот самый насос, рядом с которым я стоял. Следы варварского насилия над техникой, нанесенные с помощью древнейшего инструмента, были отчетливо видны на корпусе насоса. Пара точных ударов приходилась по какой-то емкости, судя по всему, в ней было масло, смазывающее механизм, черные подтеки скользили по металлу, растекаясь аморфным пятном по полу. Еще несколько дыр я заметил в панели управления, кто-то потрудился на славу, приводя в негодность единственный насос, питающий город водой. Кому и зачем это понадобилось?

Я закончил свой обход, помимо тех повреждений, что я увидел, присутствовали и другие, которые я не заметил с самого начала. Рано было делать какие-либо выводы, и я направился к маленькой будке, которую заметил раньше. Здесь меня ожидал настоящий сюрприз, но сюрприз, прямо скажем, не в лучшей интерпретации этого слова. Помимо развороченного пульта, битой посуды, оборванных кабелей, на полу в будке лежал труп. Вернее, это были останки человека, в виде отполированного до блеска скелета. Почему-то в голову полезли воспоминания об уроке анатомии, когда биологичка выкатила из шкафа скелет, такой же белый и глупо ухмыляющийся своими обнаженными челюстями. Я знал, что это был муляж, не настоящий скелет, и все же как-то в тот момент стало жутко. Я смотрел, как она его бережно катит в центр класса, придерживая за предплечье, руки и ноги у него болтались из стороны в сторону, имитируя какую-то адскую пляску. В окно класса светило яркое солнце, впереди были летние каникулы, и внутренне я уже отдыхал на берегу водоема, греясь под его ласковыми лучами. Все говорило в тот момент о бурной жизни, и ничто не напоминало о смерти, кроме этого белого уродца, насаженного на металлический каркас. Глядя на скелет, лежащий на сером холодном бетонном полу, я вспоминал не только тот день, но и ощущения, что будоражили мое нутро. Я стоял минут пять не шевелясь, честно говоря, я растерялся, я часто встречался с призраками тех мест, что посещал, призраками, которые рождались только в моем богатом воображении, но никогда еще я не сталкивался с настоящим олицетворением смерти, что посетила те или иные места. В этом смысле Еж был для меня открытием.

Я приставил карабин к стене и присел на корточки рядом с трупом, мой взгляд пытливо скользил по костям, в этот момент я не испытывал ужаса или страха, скорее, наоборот, я испытывал восторг, связанный с моей новой находкой, и я хотел выяснить, от чего умер этот бедолага. На первый взгляд все кости были целы, скелет походил на тот самый образец в кабинете биологии, по крайней мере, я почти с уверенностью мог сказать, что причиной смерти послужил несильный удар, который мог сломать кость, или неогнестрельное ранение, хотя и до медика мне было далеко. Я еще раз, не вставая, окинул взглядом комнатушку — вся техника была переломана. Старая, покрытая пылью чашка валялась в углу, какие-то коробки громоздились вдоль стен, кусок веревки с петлей лежал рядом с перевернутой табуреткой. Я встал и посмотрел наверх. Так и есть: очевидно, тот, кто лежал у моих ног, повесился, второй кусок веревки красовался под потолком. Труп либо срезали позже, либо веревку перегрыз какой-то мелкий грызун или она сама разорвалась от старости. Я осмотрел кончик той веревки, что лежала на полу, собственно, любой из вариантов мог иметь место, да и это не имело особого значения, по крайней мере, сейчас. Остатки одежды, лежащие под костями, говорили о том, что этот человек был служащим водоканала, то есть именно он присматривал за водонапорной станцией, возможно, именно он переломал тут все, а затем вздернулся в своей будке на радостях. Это, конечно, не было истиной, но вполне могло быть правдой. Что побудило его оставить город без питьевой воды, сказать сложно, но, думаю, причины были весьма серьезными. Что заставило влезть его в петлю? Думаю, все те же причины, возможно, рожденные воспаленным сознанием буйнопомешанного, мужик мог просто съехать с катушек и послать все к чертовой матери. Скорее всего, я никогда не узнаю, что именно им двигало, а может, и не им вовсе. Может, он пришел с утра на работу, увидел здесь жуткий раздрай, учиненный хулиганами, его тонкая душа непризнанного поэта этого не выдержала, и он покончил жизнь самоубийством, накатав пару строк на бумаге, которая к моему приходу истлела. Но было здесь еще кое-что. То, что заставляло мысли в голове лихорадочно шевелиться. Поначалу я не заметил ничего необычного, но спустя несколько минут факты в моем подсознании увязались в единую цельную картину, но при этом упорно не хотели состыковываться.

Осматривая труп, я заметил многочисленные следы от зубов животных, которые, очевидно, явились сюда полакомиться человечиной. Сам факт, прямо скажем, не из приятных; перед глазами тут же вырисовывается живописная картина с кусками мяса и лужами крови, которую тщательно вылизывали мелкие грызуны. Надо думать, это естественно для столь диких мест, удивительно, как этого бедолагу не растащили по разным углам, может, хищники были не настолько крупны, может, его обглодали крысы, пока он еще висел, я не судмедэксперт и определить точно не мог, как скелет мог остаться в целости и сохранности, факт состоял в том, что его качественно объели. Однако, черт возьми, как только моя нога ступила на землю этого проклятого места, я обратил внимание на полное отсутствие животных. Что-то заставляло их обходить город стороной, что именно — я не знал, возможно, бывшее обиталище человека все еще отпугивало их, хотя я в это не верил. Но то, что я видел в магазине, так же оставалось фактом, ни один продукт не был тронут лесными обитателями, даже крупы грызуны обошли стороной. Здесь же, на водонапорной станции, можно сказать, в той же черте города, животные славно попировали. Разорвав одежду, они добрались до мягких тканей. Грызуны своими маленькими отточенными зубками прорывали себе тоннели в теле бедняги, купались в его крови, наслаждались его внутренними органами, думаю, остатки плоти исчезли с этих костей максимум за пару-тройку дней.

Я встал на ноги и огляделся еще раз, никаких следов пребывания в этом месте лесного жителя не наблюдалось, казалось, они пришли сюда на зов свежей человеческой плоти, и так же быстро удалились, после того, как не осталось ни единого кусочка мяса. Я подавил легкий рвотный рефлекс, вся эта история с трупом была весьма неприятна, мое богатое воображение разукрасило события тех дней в яркие и сочные краски, и я пытался усилием воли избавиться от этих навязчивых видений. Рука сама собой потянулась к сигарете, легкий сизый дым наполнил мои легкие, и я с шумом выпустил это облако под потолок.

— Чертовски странно, — эти слова я произнес вслух, чтобы вернуть себе самообладание, звук человеческого голоса, хоть и моего собственного, вселял уверенность, приводил мысли в порядок.

Я подошел к письменному столу, на котором царил вселенский бардак, мои руки перебирали бумаги, глаза быстро скользили по строкам, пытаясь доставить в мозг хоть сколько-нибудь полезную информацию, но ничего интересного я не обнаружил. Унылые отчеты о проделанных работах, количестве поставленной в город воды, очередных и внеплановых ремонтах насосного оборудования, и ни единого намека на то, что здесь могло произойти.

Я вернулся в машинный зал, лом по-прежнему валялся на своем месте, и сдавалось мне, валяться здесь он будет до тех пор, пока ржа не превратит его в пыль. Я пытался представить себя на месте того человека, что лежал в маленькой каморке за моей спиной, если все эти разрушения были делом его рук. Но что двигало им в тот момент? Он вышел с ломом из своего закутка или подобрал его по дороге к насосу, сделал пару кругов вокруг агрегата, который обслуживал не один десяток лет, а может, и первый день в своей жизни. Его взгляд скользит по металлической поверхности, определяя самые уязвимые места, затем первый удар, за ним сразу же второй. Когда дело кончено, он бросает лом тут же, в машинном отделении, он совершенно не боится того, что его разоблачат, потому что в его жизни уже все предрешено. Он направляется к своему рабочему месту, его руки сметают со столов бумагу, переворачивают кружку с утренним чаем или кофе, она падает на пол и разбивается на мелкие осколки. Скорее всего, веревка, подвешенная к балке, уже готова, он встает на табуретку, просовывает голову в петлю и кончиком носка своего грубого ботинка отбрасывает опору в сторону. Знает ли он, что его мучения в петле будут длиться не одну минуту, он барахтается на конце веревки, как комар, попавший в паутину безжалостного паука. Возможно, теперь он хочет жить, каждая секунда, проведенная в петле, равняется часу, но тиски все туже затягиваются вокруг его шеи. Первым не выдерживает мочевой пузырь, хрипы и стоны наполняют маленькую водонапорную станцию, но ему некому помочь, и он дергается еще несколько минут, пока его организм, лишенный кислорода, не отказывает и не наступает уже долгожданная смерть.

Мой взгляд падает на дверной проем, ведущий на улицу, я слишком увлекся рисованием картин прошлого и не заметил, как наступил вечер. Ночь пугала меня тьмой, в которой могли скрываться ужасные твари, пожирающие плоть нерадивых путников. На Большой земле надо было больше уделять времени комедиям, нежели ужастикам. Я почти бегом выскочил из здания водонапорной станции и направился к городу. Солнце уже скрылось за вершинами лесных гигантов, длинные тени окружили меня, темные провалы сгущающейся тьмы наполнили тайгу. Становилось холодно, сложно сказать, страх ли бросил меня в дрожь или температура действительно так резко упала. Через десяток минут я уже был на знакомой улице. Я уже давно сорвался на панический бег, не знаю, что именно меня пугало, но я хотел быть защищенным четырьмя стенами моего маленького убежища, и плевать, что я вел себя как напуганный ребенок, завтра днем можно будет все списать на болезнь, которая ослабила мой организм.

Внезапно я остановился. Передо мной была единственная улица Ежа, вдоль которой стояли пятиэтажки хрущевской постройки, ее уже поглотила тьма, и лишь яркое красное зарево касалось верхушек домов. Я отчетливо видел темную фигуру человека, стоящего в конце улицы, до него было не меньше ста метров, но зрение не обманывало меня, это определенно был человек. Он стоял неподвижно прямо посреди улицы, и я готов поклясться, он смотрел прямо на меня, хотя его лица я не видел. Большой палец сам по себе двинулся к предохранителю, сухой металлический щелчок, и карабин был готов к действию. Слева от меня был подъезд, на третьем этаже которого я обосновался, логика подсказывала мне, что я должен остаться на улице и выяснить, кто стоял там, окутываемый тьмой. Другая же моя половина готова была понести меня к спасительной квартире, ворваться в нее и забаррикадировать дверь. Я остался на улице. Страха как такового не было, была лишь необоснованная тревога, которая поселилась во мне в тот момент, когда я впервые пересек границу города. Я стоял и смотрел на незнакомца, сощурив глаза и пытаясь проникнуть под покров тьмы, незнакомец стоял так же, как и я, недвижимо, безмолвно, и смотрел на меня.

— Эй! — Прошло минут пять, прежде чем я смог выдавить из себя этот короткий звук. Незнакомец не пошевелился, он по-прежнему смотрел в мою сторону, и его фигуру уже почти полностью скрыла тьма наступающей ночи. Думаю, в тот момент он видел меня так же плохо, как и я его. — Эй, мужик! — Я был уверен в том, что незнакомец именно мужчина. Ответом мне была тишина. Я сделал один шаг вперед, незнакомец отступил на один шаг назад, теперь я был уверен в том, что это не плод моего воображения и не причудливая игра теней. — Ты кто? — Напряжение во мне нарастало, что за чертовщина тут происходила? Отсутствие ответов порождало неведение, а неведение — страх перед неизведанным. Я сделал еще один шаг, и незнакомец отступил на шаг назад.

— Что за хрень? — Это я уже произнес вполголоса, скорее, для себя, чем для кого-либо. Я поднял карабин, упер его в плече и посмотрел на темную фигуру через собачку прицела. Нет, я не собирался стрелять и уж тем более убивать человека, мне хотелось взглянуть на его реакцию, и то, что я увидел, заставило мои волосы на затылке зашевелиться. Темная фигура подняла руки вверх, так, как будто в руках у него был точно такой же карабин, как и у меня, только вот оружия у него не было. Я стоял и смотрел на него сквозь прицел смертельно опасного оружия, он стоял и смотрел на меня сквозь прицел воображаемого карабина.

Солнце уже опустилось за горизонт, и стало совсем темно, сколько прошло времени с того момента, как я увидел фигуру человека в этом проклятом месте, я не знал, по крайней мере мои руки, держащие карабин, затекли и заметно подрагивали. Я с трудом различал фигуру незнакомца во тьме, вернее, я даже не мог с уверенностью сказать, стоит ли он еще на улице или нет. Но шестое чувство говорило мне о том, что он все еще там, держит руки так, словно в них зажат карабин, будто это игра. Только играть мне в нее было совсем невесело. Я перевел дуло чуть выше и левее, одеревеневший палец нажал на курок. Оглушительный гром выстрела разорвал тишину, накрывшую мертвый город своим покрывалом много лет назад. Яркая вспышка дульного пламени ослепила меня на миг, я попятился к подъезду, все так же держа карабин в боевой готовности. Через минуту я уже ворвался в свое убежище, плотно прикрыл дверь и соорудил уже привычную баррикаду, проникнуть в квартиру без лишнего шума было невозможно, и чувство спокойствия и защищенности стало возвращаться ко мне. Я подошел к окну и выглянул на улицу. Было так темно, что я не видел асфальта, прикрывавшего голую землю, разглядеть человека там, внизу, не представлялось возможным.

Зачем я стрелял, возможно, таким образом, я хотел показать, кто хозяин в этих местах? Почему я решил, что человек, стоящий там, в темноте, был опасен? Может, таким образом я хотел поставить точку в нашей встрече, которая затянулась на неопределенное время, а может, я просто хотел спустить собачку курка, ведь недаром я продержал ее столько времени. Мне было все равно, решит ли незнакомец, будто я хотел убить его или нет. И вообще, по прошествии уже двадцати минут после встречи, сидя за кружкой горячего чая, я был почти уверен в том, что фигура мне привиделась, как-никак, вернувшись в свое убежище, я обнаружил у себя невысокую температуру. Чертова болезнь решила прогрессировать, и если так пойдет дальше, то уже завтра придется сворачиваться и отправляться в обратный путь.

Глава 8

Юля проснулась раньше всех, она вылезла из теплого спальника и потянулась. Спать отчего-то не хотелось. Сон, пошаркивая своими маленькими ножками, ушел за пределы видимости. Она посмотрела на мирно спящую Женьку, та спрятала свой нос в складки спальника так, что было видно только один ее глаз и растрепавшиеся за ночь длинные волосы. Юльку так и подмывало набрать в жестяную кружку воды и вылить ее маленькой тоненькой струйкой на свою подругу. Она улыбнулась этой мысли, было бы действительно забавно наблюдать реакцию Женьки, но дальнейшие действия подруги были отнюдь не забавными, поэтому она набрала воды в кружку и выбралась из палатки. Костер горел достаточно ярко в предрассветной мгле, либо Миша, либо Боря вставали совсем недавно и подбрасывали в него дров. Оба громко сопели в своих спальниках, вставать было еще рано, Боря обычно заводил будильник часиков на семь, сейчас по ощущениям было около шести. Снаружи было еще холоднее, чем в палатке, воздух был пропитан влагой, и легкий туман стелился по земле, разбавляя сумерки своим белым покрывалом. Картина была весьма зловещая, и Юлю передернуло. Она подошла поближе к костру, пламя приятно согревало, дрова мерно потрескивали, время от времени выплевывая из своего нутра раскаленные кусочки горящего дерева. Рядом с костром лежала почерневшая от высоких температур решетка, на которой они, собственно, и грели воду для чая. Юля перевернула решетку носком ботинка, и та встала так, что пламя не поднималось выше самой решетки и его языки лизали стальное плетеное днище.

— То, что доктор прописал, — сказала она вполголоса и поставила кружку на решетку, минут пять-десять, и кипяток будет готов. Юля оглянулась в поисках какой-нибудь подстилки, но, ничего не обнаружив, вернулась в палатку за спальником. Спальник ей подарила мама перед самым отъездом. Это был славный денек, ночь накануне она совсем не спала, рассказы ребят о «полевой» романтике геодезиста не давали ей покоя. Вставать надо было рано, впереди был еще один городской день, за которым следовала ночь, именно ночью должны были произойти самые невероятные события. В одиннадцать вечера надо было явиться в контору — место общего сбора, и уже оттуда на машинах отправиться в аэропорт. Юлька еще ни разу не летала самолетом, да что там говорить, она дальше озера Балтым и не была-то нигде, а это всего тридцать километров от города. Для нее это было большим приключением, где-то внутри маленький узелок приятно холодил низ живота. Было немного страшно и в то же время безумно любопытно. Садиться в самолет, в нем красивые стюардессы, может, и не менее симпатичные стюарды, командир борта приветствует пассажиров, стюардессы рассказывают, как пользоваться спасательным оборудованием, но оно, конечно, не понадобится, Юлька была уверена в том, что люди не разбиваются в первом же своем полете. Это волшебное действо должно было завершиться мягкой посадкой, командир объявит о прибытии в город Инта, который она полчаса искала на карте, висящей у нее над кроватью. Карта была еще отцовская, ей было уже лет тридцать, не меньше, и когда-то она так же висела над кроватью ее отца, белобрысого мальчугана. Город на карте отыскать так и не удалось, пришлось лезть в интернет, именно там она нашла его среди болот и северных рек. Она грезила тем днем, когда они приземлятся и впервые ступят на опушку бескрайней русской тайги, настоящей тайги, где редко ступала нога человека, где можно было увидеть настоящие следы диких животных, где по ветвям скакали белки, — все это казалось настолько дикой природой, что сложно было поверить в ее существование. Дикие леса, простирающиеся на многие сотни километров в любом направлении, куда ни посмотри. Они своей маленькой группкой входят во владения дикой, необузданной природы, для того чтобы покорить ее. Работа ее в тот момент волновала мало, она была уверена в своих знаниях, ей, как и рыбаку, был важен сам процесс. Родители, конечно, сильно волновались перед ее первой командировкой: любимое чадо впервые отрывалось от родительской груди и отправлялось в далекие дали, где сотовая связь совершенно бесполезна, и лишь спутниковый телефон, используемый раз в неделю, будет связывать их и дитятко. Юлька же, наоборот, была безумно рада внезапно наступившей самостоятельности, она ощущала себя вполне взрослой, а здесь, в тайге, она себя чувствовала еще и первопроходцем — человеком, который совершает великое покорение тайги.

Кружка на решетке закипела, и она бросила в нее пакетик черного чая, ее любимый зеленый закончился еще позавчера, но была хлипкая надежда на то, что запасы удастся пополнить в городе со странным названием Еж. Кружка свежеприготовленного чая, хоть и из пакетика, и сигарета в этом забытом богом месте превращались в атрибуты оставшейся позади цивилизации, уже с трудом верилось в существование самолетов, космических кораблей и телеков, отравляющих мозг. Это сочетание горячего чая и холодного сигаретного дыма насыщали организм особыми флюидами, она чувствовала, как блаженная нега растекается по ее телу.

Всего неделю назад она собрала свой рюкзак и объявила отцу о том, что готова выезжать. Папа весь день с ней носился, как добропорядочная наседка, посетил с ней не один десяток магазинов и не сказал ни единого слова против подобной эксплуатации. В обычные же выходные, когда Юлька с мамой просили вывезти их из дома в какой-нибудь торговый центр для обновления гардероба, он нещадно упирался ногами и руками во все дверные проемы, что были в квартире, и с таким же видом ходил по торговому центру. Через полчаса брожения по магазинчикам у него начинала дико болеть шея, через час у него отнималась спина, но он героически молчал до третьего часа путешествий за покупками. По прошествии трех часов он не выдерживал и оседал в кафе, дожидаясь, когда его девочки окончат опустошать магазины со шмотками.

Когда она приехала в контору, ее встретил Боря, что папу совершенно не обрадовало, он нервно закурил, но не сказал ни слова.

— Добрый вечер, — Миллениум протянул руку отцу, и они обменялись рукопожатиями.

— Пока, папочка, — Юлька обвила шею отца руками и поцеловала его в щеку, — все будет хорошо, не переживай.

— Ты, главное, будь аккуратнее, — отец бросил недоверчивый взгляд в сторону Бори, — будь осторожна, хорошо?

Юлька видела, что отец сильно переживает, на то он и хороший, заботливый родитель, чтобы опекать ее, она понимала, что выбывает из рядов детей и это ее первый шаг в самостоятельность.

— Я буду аккуратнее всех аккуратистов, вместе взятых, и осторожнее всех осторо… — она подняла глаза вверх, подбирая нужное слово, — ну ты понимаешь, пап, я ведь у тебя умная, разумная, все будет хорошо.

— Хорошо, — отец не любил долгих расставаний, — я поеду. — Он сел в машину и быстро выехал на прилегающую улицу.

Юлька тут же достала сигарету и закурила, волнение переполняло ее, час икс наступал, и волшебное приключение уже готово было увлечь ее в свой водоворот.

— Папа уехал, и дочь пустилась во все тяжкие, — к ним подошел Сандаль и кивнул на Юлькину сигарету, — что же будет дальше, я уже начинаю переживать.

— Иди ты! — Юлька демонстративно отвернулась от Миши.

— Ладно тебе, нам следующий месяц, можно сказать, жить вместе. — Он опустил на асфальт теодолит и тоже закурил. — Где наша мелочь?

— Звонила, — Боря недовольно нахмурился, — сказала, что немного опоздает, я, если честно, не брал бы ее вообще в «поле», ну не ее это дело совсем.

— Поди макияж последние часа три наводила, — Сандаль усмехнулся, — Юлька вон справилась намного быстрее к показу мод. — Он засмеялся во весь голос. — Эх, девчонки-девчонки, одни проблемы с вами.

— Какие еще проблемы? — к ним подбежала Женька, она слегка запыхалась и почти бросила свой теодолит на землю. — Я уже готова, можно ехать.

— Ты бы с оборудованием поаккуратнее, — Боря оценивающе посмотрел на нее, — иначе в «поле» будешь бамбук курить с винтиками-шпунтиками.

— Я вообще не курю и тебе не советую, — она улыбнулась, — знаешь ли, сигареты, как пишут, влияют на потенцию. — Женька с Юлей поцеловались в знак приветствия. — Привет, подруга, готова?

— А то, — Юлька обняла подругу и тоже улыбнулась, с ней она чувствовала себя более уверенно в этой суровой мужской компании, которая отнюдь не была рада присутствию девушек.

— Раз все готовы, поехали! — Боря взял свои пожитки и направился к машине.

Они быстро доехали до аэропорта, в котором царила особая атмосфера путешествия. Большое здание возвышалось над огромной парковкой, люди с чемоданами перебирались из терминала в терминал, суровые служители закона встречали людей на входе, и что самое важное — здесь стоял гул, гул двигателей самолетов, которые сулили полет на огромной высоте. Юля не в первый раз была в аэропорту, но впервые она его посещала для того, чтобы самой сесть в самолет и улететь в совершенно другой город, с другой культурой и иным укладом жизни…

…В дикой тишине тайги раздался оглушающий храп — это Миллениум перевернулся на спину и захрапел. Юлька посмотрела на него и улыбнулась: забавный им достался начальник. Поначалу отношения складывались нелегко, но с течением «совместной жизни», как выразился Миша, они все попритерлись друг к другу, и она чувствовала себя винтиком их маленькой команды, нужным винтиком, без которого механизм работать не будет.

…Инта был маленьким угрюмым городком со столь же угрюмыми людьми. У Юльки было ощущение иной реальности, будто она попала в город призраков. Узкие неприметные улицы тянулись вдоль серых пятиэтажек, люди преимущественно старше тридцати лет были одеты во что-то унылое. Детей было очень мало, и те яркими пятнышками, то зелеными, то красненькими, передвигались по улицам со своими серыми родителями.

Вертолет должен был их принять на борт через два дня, потому Боря с Мишей напивались каждый вечер, вспоминая былые подвиги, а Юля с Женей днем изучали город, хотя, откровенно говоря, изучать было нечего, вечером смотрели телек — последнее проявление цивилизации в этих местах. Погодка выдалась, на редкость, поганая, свинцовое небо низко нависало над землей, отчего город казался еще более скучным.

На третий день, часа в три, к ним зашел потрепанный алкоголем Миллениум и велел собираться, отлет был назначен на пять часов вечера. Собственно говоря, собирать было нечего, так как вещи остались упакованными в рюкзаки, и они были готовы покинуть это пристанище призраков уже через пятнадцать минут, чему были несказанно рады. Гнетущая атмосфера северного городка начинала давить на сознание, и еще один день, проведенный здесь, совершенно не улыбался им…

— Чего не спим? — Это был Миша, он только что продрал глаза и смотрел на Юльку, приютившуюся у костра. — Времени-то сколько? — говорил он шепотом, чтобы не разбудить Борю.

— Полседьмого, — Юля поставила кружку на решетку, чтобы разогреть остывший чай.

— Поставь мне тоже, пожалуйста, — Сандаль выбрался из своего мешка и подал ей свою кружку. — А то как-то сухо нынче, — он улыбнулся и направился в лес, гонимый утренней нуждой.

— Ранний нынче подъем. — Миллениум выглядывал из своего мешка, он был похож на весьма упитанного сурка, смотрящего из своей норы на окружающий мир. — Ты чего, Юль, не спится что ль?

— Да проснулась в шесть, сон не шел совсем. — Юля поставила кружку Сандаля на решетку, взяла свою и сделала большой глоток.

— О, поставь мне тоже, пожалуйста, — Боря мигом выбрался из мешка, раздобыл в рюкзаке свою кружку и вручил ее Юле. — Я сейчас. — Он быстро направился в сторону леса, повторяя походку Сандаля.

— Вот мужики, блин, — Юля наполнила кружку водой и водрузила ее на решетку, — шагу не могут без женщины сделать.

— Кто тут без женщины не может? — Из палатки выбралась Женька и посмотрела на подругу. — Ты чего не спишь и другим спать не даешь? — Она вытянулась во весь свой вершковый рост и потянулась.

— Да мужики наши, без женщин никуда…

— О, чаек! — Женька нырнула в палатку и в следующее мгновение вынырнула из нее, держа наизготовку кружку. — Вскипяти, а, Юль? — Она вручила кружку подруге и рванула в лес, из которого мерной походкой выплывал Сандаль, Женька резко изменила направление движения, пытаясь отыскать укромный таежный уголок.

— Привет, мартышка, — Миша махнул ей рукой, — куда бежим?

— Туда, откуда ты возвращаешься! — крикнула ему Женька и заложила крутой вираж по направлению к густой растительности и тут же уткнулась в широкую грудь Бори. — Блин, не тайга, а проходной двор какой-то.

— Ты чего, Жень? — Боря недоуменно посмотрел на нее.

— Да ничего, уступи мадмуазель место в тайге! — Ее маленькая точеная фигурка скрылась за ближайшим деревом.

— Устроили общественный туалет, — Юлька улыбнулась, — прекращайте засорять девственную природу, — добавила она уже громче, так, чтобы Женька услышала ее. — Берегите природу — мать вашу!

— Чистые минералы, растворенные в жидкости, Юль, — Сандаль подошел к костру и присел рядом с ней на спальник, — это даже в какой-то степени, наверно, полезно, природная уринотерапия, понимаешь.

— Да ты, я смотрю, большой знаток в этих делах, — Юля протянула ему горячую кружку, — в обед кухарите вы, я уже отстрелялась. Готовь тут каждому встречному-поперечному чай.

— Ну, в уринотерапии я не спец, был один знакомый, который упорно хотел меня затянуть в свои ряды любителей полакомиться собственными минеральчиками. — Миша взял кружку с горячим чаем и сделал аккуратный глоток. — Я как-то воздержался от этих экспериментов, но люди говорят — помогает, врачи говорят — убивает, кому верить, черт его разберет.

— Я б врачам поверила, если б жила в Европе, но так как мы в России, то сказать сложно. — Юля достала очередную сигарету и закурила. — У нас медицина, как известно, на уровне дал антибиотик, потом дал что-нибудь от антибиотика, и пациент здоров.

— И откуда у тебя столь широкие познания в медицине? — Сандаль усмехнулся и потянулся к сигарете. — Дотянуть бы до Ежа с куревом, что-то в этот раз я не подрассчитал.

— М-м-м, у каждого есть своя история, — Юля улыбнулась, легкие ямочки заиграли на уголках губ, — есть у меня подружка, у которой жених — будущий врач, интернатуру проходит, так вот он и рассказал за стопкой спирта о принципах лечения в российской медицине. — Она выпустила облако дыма вверх и поняла, что на сегодняшний день, пожалуй, уже накурилась, — сначала лечим, потом лечим от того, чем лечили.

— О-о, да, Юлька про лечение может много рассказать! — Женька как-то незаметно выплыла из леса и уже тянулась к своей кружке с горячим чаем. — У нее чувак был, ботан страшный, интернатуру проходил в больнице. — Сандаль откинулся назад и засмеялся во весь голос, потом шумно закашлялся, подавившись чаем.

— У подруги значит? — еле выдавил он из себя.

— Да не у подруги, а у Юльки, странный такой, — Женька сделала глоток чая, — садюга он, по-моему, был еще тот. Однажды рассказал нам, что есть супер средство для того, чтобы подтягивать кожу и предостеречь ее от целлюлита.

— Вот с этого момента можно поподробнее? — Миша похлопал рукой по спальнику рядом с собой, предлагая Женьке присесть.

— Я с тобой рядом, извращенец, сидеть не буду! — Она отправилась в палатку и вытащила из нее свой спальник.

— Ну так, что за суперсредство для лечения целлюлита? — Боря горой возвышался над своей группой и уже потягивал горячий чай.

— Могу поделиться, тебя уж к твоим тридцати, поди, замучил уже? — Женька хитро посмотрела на начальника.

— Женька, ни слова больше! — Юля нахмурилась и пристально посмотрела на подругу. — Не надо об этом!

— Да ладно, я ведь тоже пострадала, правда не так, как ты, но все-таки. — Она выудила откуда-то из кармана сушку и начала ее грызть, сушка поддавалась с трудом.

— Что за история с целлюлитом, ботаном и наркотиками? — Сандаль приободрился, он приподнялся на локте и внимал каждому слову Женьки.

— Совсем недавно дело было, — Женька, радовалась тому, что попала в центр внимания, была готова выложить всю подноготную, и ничто не способно было ее остановить. — Юльке на свадьбу надо было, в смысле, не она замуж выходила, а ее подруга, ну и была она подружкой невесты, — она поморщилась, подыскивая нужные слова. Давненько не приходилось повествовать истории в мужских компаниях, но внимание было завоевано. — Короче, черт меня дернул прийти к Юльке в гости накануне, ее ботан свалил, и мы были предоставлены сами себе.

— Ну, это страшное дело, девушки накануне свадьбы вдвоем: одни, тут, конечно, выпивка и обсуждение своих козлов, которые взамуж не зовут. — Миллениум отошел чуть в сторону, делая вид, что дальнейшее развитие истории его совершенно не волнует.

— Не обращайте внимания, это его больная мозоль. — Миша чуть было вновь не загоготал, как конь, но сдержался.

— Напившись мартини, Юлька вспомнила, что ее Коля, интерн хренов, недавно ей поведал невероятный способ спасения всех женщин планеты от целлюлита. — Женька улыбнулась, глядя на подругу. — Спасение заключалось в обычных советских банках, которые ставили на спину от кашля. Только в случае этой терапии их ставить не надо было, а стоило только присосать к коже с проблемным местом и возить туда-сюда, до тех пор, пока целлюлит не пройдет.

— Не, ну ты сама предложила избавиться от жира, я тебе просто рассказала! — Юлька надулась и демонстративно отвернулась в сторону.

— Чего только не предложишь после трех бокалов на голодный желудок!

— Я представляю, что было дальше, — Сандаль упал на свой спальник и засмеялся, прерывая спор напарниц.

— Эта коза, — Женя кивнула на подругу, — присосала мне две банки на попку, еле отодрали.

— Ты лучше расскажи, что ты сделала после этого, — теперь уже улыбалась Юля (в тот день родители были на даче, Коля вовсю пахал в больнице, и они накануне свадьбы собрались женским коллективом в составе двух человек излечить целлюлит, коего и в помине не было).

— В общем, вермут оказал на меня большее влияние, чем я думала, — Женя поставила кружку на решетку, чтобы подогреть остывший чай, — первая банка к спине Юли присосалась в одно мгновение, за ней последовали еще пять, оторвать я их не могла, и она скакала по квартире как ужаленная. Материлась, обещая меня прибить, если я не сниму банки. Ну, через часик банки-то я сняла, только под ними было шесть кругленьких, почти черных синяков, а на следующий-то день надо было на свадьбу, да еще в платье с вырезом во всю спину.

— Забавно, что целлюлит у Юльки вы искали на спине! — Сандаль вновь засмеялся, на этот раз его было сложно остановить, минут через пять он успокоился и знаками попросил продолжать эпопею с банками.

— Пришлось остаток ночи провести за швейной машинкой, переделывая платье, булавки, стежки, нас спасли, вернее, спасли меня, если б платье не было переделано, Юлька бы меня убила. Хорошо, меня мама научила шить более или менее.

— Скорее менее, чем более, ходила, как урод, на свадьбе с затяжками на спине и синяками, которые один фиг просвечивали через платье. — Юля допила чай и поставила кружку на землю. — По-моему, не было ни одного человека на свадьбе, который бы меня не спросил: «Юлечка, а что это с твоей спиной, никак баночки ставила?». Хотя повеселилась я неплохо. — Она встала со спальника и отправилась в тайгу по своим делам.

— Следи за сохранностью природы, матери нашей! — Женька улыбнулась, славные были деньки там, за гранью видимости, в цивилизации. Сейчас уже мало верилось в существование больших городов, белых унитазов и горячей воды в душе каждое утро. Да что там говорить, туалетная бумага казалась чудом технической мысли.

— Да уж как-нибудь соображу! — кинула Юля, не оборачиваясь, и скрылась за деревьями.

— Ладно, шутки-потешки — это все замечательно, — Боря выплеснул из кружки остатки чая и засунул ее в рюкзак, — сегодня двигаемся ускоренными темпами, немного не рассчитали с запасами. Чтобы не грызть кору деревьев на обеды и ужины, пондапрягемся. Я с Мишей соберу лагерь, передвинем его еще дальше на восток, после обеда присоединимся к вам, девчонки. Ты, Жень, делай точки с восемнадцатой по двадцать вторую, Юлька — двадцать два — двадцать пять. Мы прогоним до тридцати пяти…

— Ого, послабление женскому коллективу, Борь, ты не заболел ли? — прервала его Женя, она между делом уже собирала свой рюкзак, готовясь отправиться в путь.

— Не совсем, Жень, ваши точки пойдут по сопкам и березняку молодому, думаю, вам хватит намахаться топором, у нас с Мишей точки уже пойдут в гору, будем снимать с вершин, там одни только замеры, никакой черной работы.

— Ни фига себе, значит, нам топорами махать, а вам, понимаешь, загорать? — она оторвалась от своего занятия и уперла руки в бока, глядя на полевого начальника.

— Жень, вы можете и лагерь передвинуть, и снимайте в таком случае до тридцать пятой, мы ведь навстречу к вам пойдем, потом вместе в лагерь.

— А как же наша безопасность, ты вчера твердил о лихих людях, мы тут бегаем в маечках, шортиках, все из себя сексуальные, а вы будете за десяток точек от нас? — ее мало волновала их безопасность, по разумению городского жителя, в каменных лесах да на асфальтовых тропках, часиков в одиннадцать вечера молодая девушка могла сгинуть с лица этого мира с большей вероятностью, чем в девственной тайге. Ей больше хотелось позадирать Миллениума, такова была ее женская натура. К тому же, мужской тип, что представлял из себя Боря, ей нравился не меньше, чем жареная картошка, а уж жареную картошку она любила больше всего, разве что кусочек соленой красной рыбы мог сравниться с ней.

— Ты, главное, шорты не снимай на точках и не бегай без трусов, и все будет в порядке. — Сандаль уже собрал свой мешок и принялся за сборы палатки. — Точки располагаются близко друг к другу, вы не засоряйте эфир болтовней, чтоб не привлекать к себе внимания, а если уж столкнетесь с кем в тайге, кричите в рацию «мама», мы будем начеку. И самое главное — травматику далеко не убирайте, держите ее при себе, кобура есть, ремень есть, пущай будет под рукой.

— Травматика вряд ли поможет, но в экстренном случае может и охладить пыл. Ты ведь понимаешь, что человеку, живущему в лесу, надо по сути одного от симпатичной женщины, которая разгуливает по лесу в коротких шортах, вся такая сексуальная, — передразнил ее Боря.

— Но-но, я тебя начинаю бояться, как-никак, ты тут тоже уже неделю загораешь, это к исходу второй мне в лагерь надо будет заходить вооруженной до зубов? — Женя игриво посмотрела на Борю, тот густо покраснел и занялся сбором своих вещей. Ей нравилось вгонять сурового начальника в краску, надо сказать, Миллениум краснел достаточно часто, чего нельзя было сказать о Сандале, тот все шутки и намеки воспринимал достаточно ровно и отвечал не менее едкими репликами. Да и дела ей не было до Миши, он все-таки больше нравился ее подруге, а вот Боря — совсем другое дело: высокий, широкий в плечах, статный и чертовски застенчивый, так ей по крайней мере казалось, ну не станет же человек краснеть ни с того ни с сего. Хотя его чувствительность к ее намекам совсем не мешала ему быть достаточно жестким начальником в их маленькой группке. Но, как считала Женька, это было лишь делом времени, не было еще в ее практике ни одного мужчины, что не поддался бы ее чарам. Конечно, этих самых мужчин, тех самых поддавшихся, было не так много, но она была уверена в своей силе обольщения. Ей не нужен был ухажер, и уж тем более парень в полном, современном смысле этого слова, в лице Бори. Она лишь хотела, чтобы он был чуточку мягче с ней и видел в ней весьма привлекательную девушку, а не чернорабочего с теодолитом и рейкой.

— Ценные указания розданы? — к ней подошла Юлька и принялась быстро запихивать вещи в свой рюкзак.

— Розданы, мы замеряем точки до двадцать пятой, Боря говорит, надо ускоряться, иначе будем лопать кору с деревьев через пару дней. — Женька застегнула свой рюкзак и плюхнулась на него сверху. — Еще сказал, что намахаемся сегодня топорами, в общем, будем заниматься зарядкой и профилактикой целлюлита. Поднакачаем мышцы, в город приедем невероятными красотками.

— Это уж точно, диета и физический труд сделают из нас моделей, парни штабелями будут укладываться. И зачем люди платят за фитнес, когда за фитнес могут платить тебе? — Юля затянула рюкзак и посмотрела на подругу. — Ну что, на физкультуру?

— Двинем! — весело поддержала ее Женька.

Они взвалили рюкзаки на спины, взяли инструменты для работы и направились к первой точке. Ребята все еще возились с палаткой, которая, по обыкновению, не хотела помещаться в мешке, что был ей уготован.

— Удачи, девчонки! — крикнул им Миша.

— И вам справиться с палаткой! — смеясь, ответила Юля.

Первая точка находилась метрах в пятистах от их прежнего лагеря, она располагалась на вершине небольшой сопки, поросшей молодой березой, солнце уже поднялось над горизонтом, и его золотистые лучи приятно разбавляли прохладу ночной тайги. Холодный воздух быстро прогревался, и вскоре девушек ожидал очередной дневной загар. Они быстро взобрались на сопку и покидали рюкзаки. Вокруг равномерно простиралась тайга, зеленые исполины перемеживались с мелкими деревцами, закрывая их от лучей солнца, не давая расти. Ни дорог, ни машин и уж тем более людей, чистая и нетронутая человеком природа.

— Прикольно тут, — Женька уселась на рюкзак и начала стягивать с себя джинсы, для того чтобы надеть легкие шорты. Юлька последовала ее примеру.

— Да уж, но иногда хочется затусить, а не с кем, да и не так весело, как в городе. — Юля надела шорты и сложила штаны в рюкзак. — Я б вечерком сходила бы в какой-нибудь клуб, выпила бы пивка, покурила бы от души, а потом домой, баиньки в теплую кроватку, и главное — утром не надо никуда вставать, потому что вчера была пятница и наступила суббота.

— Приедем в город, тусанем. Никуда это от нас не убежит, — Женька встала с рюкзака и посмотрела вокруг, — а развлечься и здесь можно, — она улыбнулась и посмотрела на подругу. — Боря — отличный объект. Соблазнить и бросить.

— Боря — орешек крепкий, тебе не по зубам, подруга! — Юля взвалила свой рюкзак на плечи.

— Любой орех можно расколоть.

— Орех-то расколоть можно, а Борю не расколешь, думаю, Сандаль намного проще колется.

— Миша — это уже из твоей оперы, ты его и коли, — Женя подтолкнула свою подругу в плечо, — иди работай, а то ориентироваться не на кого.

— С чего ты взяла, что Миша вообще мне интересен? — Юля вопросительно уставилась на свою подругу. — Или это так заметно? — Она рассмеялась.

— Заметно-заметно, за километр видно, — Женя тоже засмеялась, — давай двигай, хочу поближе к тридцатым точкам подойти, хорошо-то тут хорошо, да всякие отморозки, бродящие вокруг, не радуют совсем.

— Ладно, если что — кричи «спасите-помогите», я тут рядом, — она улыбнулась и начала спуск с сопки, ее точка располагалась почти в километре от Женькиной, надо было быстро добраться до нее, развернуть теодолит, сориентировать подругу и двигаться дальше. При хорошем раскладе всю работу можно было уложить до обеда, тем более Боря сегодня не лез со своими проверками. Разум возобладал над ним, и он, наконец, понял, что эти две хрупкие девочки могут неплохо работать, и поесть они тоже любят, а запасы, как-никак, не резиновые, подойдут к концу, придется охотиться на дикого зверя, и что немаловажно — потреблять его в качестве обеда и ужина, чего совсем не хотелось.

Работа в этот день пошла неплохо, они очень быстро передвигались от точки к точке и к обеду действительно покорили последнюю, двадцать пятую. Боря, узнав об этом, отправил их на следующие, они же с Сандалем сдвинули свой фронт работ за тридцать пятую точку. Девчонки поворчали немного, но с доводами начальника согласились: чем быстрее они доберутся до города, тем лучше для них самих. В городе можно было зарядить аккумуляторы, подзаправиться едой, связаться с родными и близкими, сообщить им, что все в порядке, и двигаться дальше. После Ежа их ждало всего два десятка точек, которые можно было покрыть дня за два, хотя Боря утверждал, что после города точки находятся на больших расстояниях друг от друга и на них надо будет тратить вдвое больше времени. Казалось, что после посещения города, после соприкосновения с какой-никакой цивилизацией, им будет море по колено и двадцать несчастных точек не будут им помехой. Потом наступит время отправки, они вернутся в Еж, откуда вызовут вертолет, а там уже и до дома рукой подать. Юлька безумно соскучилась по родителям, по ночным огням, по друзьям, она не хотела себе признаваться в том, что настолько зависима от всех этих деталей, которые составляли прежнюю ее жизнь, жизнь у родительского очага. Она хотела подбежать к маме и обнять ее что есть сил, поцеловать ее в щечку и сказать: «Привет, мам, я вернулась, и знаешь, у нас было так много интересного». Папа, конечно, спросит, справилась ли она с работой, потом побеспокоится, как она, все ли хорошо. Они отправятся все дружно домой, дорога от аэропорта будет казаться ей чем-то волшебным, кругом будут машины, асфальт, люди и городской смог, запах которого она не ощущала уже целую неделю. Дома, конечно, будет ждать тортик, купленный к ее приезду, они сядут и выпьют чаю. Родители вечером откупорят бутылку вина — отметить ее возвращение, но ее уже не будет дома, она обзвонит всех своих друзей и отправится в какой-нибудь клуб или бар послушать музыку, поотрываться на дансполе. Женька совсем не зависела от всех этих мелочей, ей нравилось здесь, в глуши, среди гигантских лесных исполинов и диких зверей, несмотря на то, что она казалась изнеженной городской «барби», здесь она совершенно преобразилась. Нет, она не переломала длинные ногти, не забыла о том, что такое расческа, она как-то незаметно слилась с природой, она мало скучала по городу, хотя частенько вспоминала, как там родители и Гена. Геннадий был очаровательным трехгодовалым той-терьером, совершенно безумным существом, который готов был при встрече облаять, потом запрыгнуть на коленки и облизать с ног до головы, при этом безудержно виляя хвостом. Юлька не хотела бы иметь такую собаку, да и собака ли это была — большой вопрос. Маленькое лупоглазое и лысое существо, больше похожее на пришельца из иных миров, но о вкусах не спорят, Женька обожала этого пса, а значит, быть любимым Генке до самых его последних дней. Юлька же любила крупных псов, таких, чтобы можно было зарыться в его длинную шерсть, чтоб морда была размером с медвежью и можно было ласково потрепать эту псину за уши, а она в ответ будет смотреть тебе в глаза своим преданным собачьим взглядом. Вот это были собаки так собаки, большие, верные и добрые. Но о собственной собаке можно было только мечтать, мама была против псины и твердо стояла на своем, папа на предложение завести собаку пожимал плечами и смотрел куда-то вдаль, видимо, вспоминая свое далекое детство, проведенное в мечтах о щенке. В общем, собака Юльке не светила, как ни крути, надо было обзаводиться собственной квартирой, чтобы не приходилось кого-то спрашивать на этот счет.

Юля подошла к очередной точке, расчехлила теодолит и начала устанавливать треногу. Почти весь день прошел в полной тишине, по настоянию Миллениума, они старались не забивать эфир. Откровенно говоря, тишина действовала угнетающе, было как-то необычно скучно, без реплик Женьки и Сандаля. Она установила треногу и начала прикручивать к ней теодолит, самое время перекинуться парой слов с подругой, но она уже представляла себе реакцию Бори, потому желание быстро пропало.

Солнце уже давно миновало зенит и начинало приближаться к горизонту, его яркие лучи все еще грели, но света становилось с каждой минутой все меньше и меньше. Тайга в вечерние часы выглядела уже не так привлекательно, как утром, в сумерки здесь становилось совсем не по себе, Юлька начинала ощущать себя чужой на этом празднике жизни. Пожалуй, это будет последняя точка на сегодня, и надо будет перебираться поближе к лагерю. Она прикрутила теодолит к треноге и начала ориентировать его на точку сквозь маленький окуляр с увеличительным стеклом и маленькими насечками на нем. Юля быстро поймала точку, подкручивая рихтовочное колесико так, чтобы центр точки совместился с перекрестием в окуляре. В самом центре точки сидел черный жук, удивительно похожий на голодного клеща, который искал, в кого бы впиться, с целью насосаться свежей крови. Она отпрыгнула от теодолита с тихим писком. Встреча в тайге с этим гадом не сулила ничего хорошего, они, конечно, перед каждым выходом густо обрабатывали себя и одежду реппелентом, отпугивающим кровососущих, но береженого, как говорится, бог бережет. Все эти прививки от клещевого энцефалита, как ей казалось, не более, чем вакцина для собственного спокойствия. Вот цапнет такая тварь в глухой тайге, где цивилизация видна лишь в обрывках туалетной бумаги, и конец: ни тебе врача с дозой иммуноглобулина, ни скорой, которая к этому самому врачу доставит. Да что там говорить, даже если и укусит такая тварь, никто тебя вывозить из этих дебрей не будет, либо кони двинешь, либо будешь и дальше бегать, как горный козлик, точнее сказать, таежный. Так что испуганный писк был вполне оправдан, в конце концов, это совсем не было похоже на Женькину реакцию при виде маленьких ползучих тварей, будь то клещ или муравей. Помнится, года три назад, она с Женькой ехала на какой-то из экзаменов, кажется, это была высшая геодезия, они вместе всю ночь готовились, а вернее сказать, строчили шпаргалки. Было лето, достаточно тепло даже утром, и вот они вдвоем в образе неспавших зомби сели в троллейбус, который должен был доставить их до пункта назначения, а именно, до горного института. Как и всякий общественный транспорт в большом городе по утрам, троллейбус был забит до отказа, все возможные и невозможные форточки были открыты, чтобы народ добрался до работы живым. И вот в этот самый троллейбус залетает маленькая мушка, и кружит она по салону в поисках своей маленькой жертвы, естественно, жертвой была выбрана Женька. Эта самая мушка аккуратненько присела Женьке на плечо и занялась своими мелкими мушиными делами, то ли она там умывалась, то ли искала, чем бы ей поживиться, неважно, важно то, что Женька заметила ее. Это было похоже на сирену, которая предвещала конец всего сущего, ну или на худой конец вой скандинавской баньши, которая чувствовала, что сейчас кто-то откатится в мир иной. Обитатели троллейбуса вздрогнули, чувствуя приближение скорого конца. Маленькая Женя заметалась по переполненному людьми салону с криками, чтобы с нее сняли эту тварь. Люди растекались по углам, понимая по истошным крикам, что девочку атаковало нечто настолько ужасное, что лучше с этим не сталкиваться. Женька прижала к стене какого-то невзрачного мужичка, удивительно похожего на препода по высшей геодезии, который должен был сегодня принимать у них экзамен. Схватила его за руку, и с воплем: «Снимите это с меня немедленно!» начала его пятерней смахивать с себя мушку, последняя же, увидев такое панибратское отношение к своей персоне, покинула плече крикливой девчонки и вылетела в открытую форточку. Юлька же, наблюдая за этой картиной, смеялась так, что заболел живот.

— Ну ты даешь! — с трудом выдавила она из себя подошедшей подруге. — Ты чуть Игорю Ивановичу руку не оторвала, как бы он нам тогда на экзамене пятаки бы лепил в ведомость?

— Это был Игорь Иванович? — Женька густо покраснела и посмотрела в сторону мужичка, рукой которого она только что размахивала, как рыцарь мечом в поисках шеи неприятеля.

— Игорь-Игорь и еще какой Иванович, как бы он твой подвиг не припомнил тебе на экзамене! — Юля отвернулась в другую сторону, так, чтобы препод не видел ее лица, уж лучше не быть замешанной в этой веселой истории. — Будет следить за каждым твоим движением, фиг спишешь.

Надо сказать, что в тот день Игорь Иванович был к ним снисходителен, он вел себя так, будто ничего и не было, будто Женька и не эксплуатировала его руку, чтобы скинуть ужасную мушку со своего плеча. Юлька уже точно не помнила, но, кажется, они обе в тот день схлопотали по пятаку и отправились к Женьке домой устраивать банкет по поводу окончания летней сессии.

…Юльку передернуло, все-таки встреча с клещом куда более неприятное событие, чем мушка на плече. Она подошла к теодолиту и посмотрела в окуляр; то, что она там увидела, заставило шевельнуться волосы на затылке. Через точку, прямо через самый ее центр, ползла вереница сверкающих на солнце своими черными спинками клещей. Их было чертовски много, Юля медленно отошла от теодолита, пристально разглядывая то, что было под ее ногами. Легкий холодок пробежался по спине и замер где-то у самого затылка, собираясь там в тугой шар страха. В густой траве она едва различала полчища маленьких тварей, их было настолько много, что, казалось, земля под травой шевелится. Кровососы перемещались весьма упорядоченно, они сохраняли свои стройные ряды и двигались строго на юг, все в одном направлении, как заведенные. Юля никогда такого не видела, хотя родилась и выросла на Урале, леса которого летом кишели этими тварями. Она посмотрела себе под ноги, клещи аккуратно обходили ее голые ступни и шагали дальше, не обращая ни грамма внимания на человека, который мог бы питать их не один день.

— Ерунда какая! — Она непроизвольно сказала это вслух, ей нужна была сейчас поддержка, хотя бы собственным голосом. — Куда это они все намылились? — инстинктивно Юля повернула голову в сторону юга, собственно говоря, ничего нового она там не увидела, точно такая же тайга была на севере, западе и востоке, ни единого намека на то, что могло привлечь лесных разносчиков энцефалита.

Она аккуратно подобралась к теодолиту, почти физически ощущая каждую раздавленную ею тварь, но иного выхода не было, не стоять же здесь до тех пор, пока этот мистический поток не иссякнет. В окуляре теодолита Женька стояла на своей точке и отчаянно жестикулировала Юльке, время от времени поглядывая в свой «Т-второй» и недоумевая, чем это там занимается ее подруга. Юля быстро сделала замеры, ежесекундно бросая взгляд себе под ноги. Поток тварей не ослабевал, казалось, их стало еще больше, но они по-прежнему не обращали внимания на свежую кровь, что стояла посреди армии кровососов. Все это было чертовски странно, то ли их что-то напугало, хотя, что может напугать клещей, было трудно представить, разве что лесной пожар, коего не было видно до горизонта, то ли массовая миграция была вызвана массовым клещевым психозом. Юля сделала записи, схватила теодолит вместе с треногой, разбирать и паковать оборудование не было никакого желания, и быстро направилась к Женькиной точке. Она была уверена в том, что на сегодня работа точно окончена. Ноги предательски дрожали, кровь прилила к голове, и казалось, что сейчас давление просто разорвет черепную коробку, неприятная пульсация рвала виски на части.

Женькина точка располагалась на высокой сопке, абсолютно лысой, как попка младенца, армии клещей каким-то чудом миновали ее, и надо сказать, что этой маленькой «барби» чертовски повезло. Скорее всего, она умерла бы от страха, увидев то, что всего с десяток минут назад было под ногами Юльки.

— Ты чего там застряла? — крикнула она с вершины, завидев подругу у подножия сопки. — Я тебе тут уже полчаса семафорю, тут такая речка рядом, пойдем, скупаемся? — Женька начала спускаться с вершины, чтобы помочь своей подруге, которая еле переставляла ноги и вообще выглядела так, будто повстречалась с призраком оперы.

— Блин, Женька, я сейчас такое видела, — Юля передала теодолит, который все еще был прикручен к треноге, подруге, — это просто ужас какой-то.

— Ой, только не говори мне, что ты впервые увидела мужчину без штанов. — Женя взяла теодолит и начала подъем на сопку, ожидая, что подруга последует за ней. — Там Боря или Миша писали что ли в кустах? — Она обернулась и посмотрела на Юлю. — Вообще, подглядывать нехорошо, подруга.

— Если бы, — Юлька хмыкнула, — если бы Боря или Миша…

— Что, кто-то другой? — Женька улыбнулась. — И что там могло тебя так потрясти?

— В общем, не вид мужского члена меня напугал, — она достала сигарету и судорожно прикурила, — на моей точке просто тьма клещей, не просто много, а очень много.

Женька остановилась и глянула себе под ноги, множество клещей под ногами совершенно ее не радовало.

— Я начала ставить теодолит, потом навела на точку, смотрю, а земля чуть ли не шевелится… и главное, они все в одном направлении идут… топают, и на меня ноль внимания… будто я дерево или камень какой. Это надо было видеть, их там, наверно, миллион был, а то и больше, я столько клещей сразу и в одном месте никогда не видела, я даже представить себе не могла, что такое может быть.

— Мда-а, я уж точно не хотела бы такое видеть. — Они поднялись на вершину сопки, и Женька опустила теодолит на землю. — Пойдем, окунемся. — Она кивнула в сторону речки, огибающей сопку, на которой они стояли.

— Блин, Женька, ты не понимаешь, клещи себя так не ведут, они не ползают стаями, прайдами, семьями, они ползают поодиночке. — Юлька нервно выпустила дым, глядя прямо на подругу. — То, что я видела, явно ненормально, такого в природе не бывает!

— Ну, Юль, я не энтомолог и ничего по этому поводу сказать не могу, — Женька надула губки, — раз ты видела, как клещи переползали с места на место целой семьей или чем они там живут, значит, они себя так ведут при определенных условиях. Мы не можем знать, что заставило их сбиться в стаю и ползти через твою точку ордой. Мне эта тема, если хочешь знать, несильно интересна, я терпеть не могу насекомых, тем более клещей, тем более в таком количестве, потому давай завязывай обсуждать это. — Она уперла руки в бока. — Пойдем лучше поплаваем, пока не стемнело, надо еще до лагеря бежать, а тут какие-то маньяки ошиваются.

— Ладно, потопали. — Юля пожала плечами и бросила окурок под ногу, чтобы затушить его. — Черт с ними, с этими клещами.

Они дружно спустились с холма к реке, ее чистые спокойные воды мерно рассекали тайгу, со всеми ее зелеными исполинами, и текли неведомо откуда в неведомые края. Мягкая искристая поверхность манила своей чистотой, хотелось окунуться в нее и смыть с себя всю грязь, которая накопилась за несколько дней работы в этой глуши.

— Это, наверно, Еж. — Женька сняла с себя футболку, секунду задумалась над лифчиком, но решила снять и его, чтобы не носить потом мокрый. — Боря говорил, эта река огибает город с таким же названием, собственно, именно к нему мы и идем.

— Да я помню! — Юлька быстро разделась и уже полоскала правую ногу в реке, вода была достаточно прохладная, но после такого жаркого дня весьма приятная на ощупь.

— Ну как водичка? — Этот вопрос, наверно, задает каждый, кто подходит к водоему и видит там плескающихся в воде или загорающих на берегу.

— Мокрая, — Юля была уже по пояс в воде и размышляла, нырять ей или все же не стоит, холодная вода заставляла бегать мурашки по коже, но желание смыть грязь и освежиться пересилили и в следующее мгновение она нырнула с головой.

Женя не раздумывала так долго, она просто с разбега вбежала в воду и нырнула, как заправский пловец, как-никак, годы тренировок в бассейне давали о себе знать. Мама сдала ее в руки тренера по плаванию еще в семь лет, вернее, ей еще было шесть, но через пару месяцев должно было исполниться семь. Что двигало в тот момент этой интеллигентной женщиной из семьи таких же интеллигентов, определить невозможно. До седьмого колена в их семье никто и никогда не увлекался спортом, тем более плаванием, отец, надо сказать, даже и плавать-то не умел, потому что на Урале толком плавать негде. При желании, конечно, можно выехать на озера, но, по рассказам мамы, папа с младенчества был жутким домоседом, и если б не ее настойчивость, они бы никогда не поженились, да он бы и не заметил ее, сидя на очередной студенческой вечеринке с томиком квантовой физики. Тем не менее, дочь была отдана в бассейн, куда она и проходила без малого десять лет ровно до своего шестнадцатилетия. Она и дальше бы посещала его, но черт угораздил начать заигрывать с парнем из мужской сборной. Тот оказался весьма придурковатым малым, который начал распускать о своей подруге нелицеприятные слухи. Пришлось тренировки бросить, да и успехи ей в большом спорте не светили, рост не позволял ставить олимпийских рекордов. Мама же в свою очередь сыграла решающий аккорд, отдала любимую дочь на подготовительные курсы в Горную Академию. Почему именно туда? Да потому что большое количество родственников и просто знакомых были связаны с этим учебным заведением и могли в случае чего повлиять на Женькино поступление в ВУЗ.

— Хорошо-о, — Юлька вынырнула и мотнула головой, чтобы стряхнуть воду с волос.

— Не то слово, просто супер, — Женька вынырнула рядом с подругой, — не уходила бы отсюда вообще, ну или хотя бы на пару деньков задержаться. — Она на миг скрылась под водой и тут же вынырнула. — Как представишь, что следующие пару дней мы проведем вдали от воды, так жизнь становится какой-то гадкой и унылой. Опять пот, запах, я тут себя уже девушкой-то не ощущаю, просто комок из пыли и грязи.

— И не говори, дома душ каждый день, — Юля глубоко вздохнула, — что-то домой хочется, уже не могу, соскучилась по комфорту, родителям, друзьям. Тут, конечно, тоже прикольно, но дома лучше.

— Я не спорю, дома точно лучше, но тут романтика, Юль. Кто еще может похвастать такой работой, как у нас? — Женя резко нырнула и вынырнула рядом с подругой. — У нас тут тишь да благодать, природа, тайга, в старости будет что внукам рассказывать.

— Не больно-то интересно внукам будет слушать о том, как их бабка по тайге шлялась в молодости. — Юля поплыла в сторону берега, солнце уже скрылось за деревьями, а это значило, что скоро наступят сумерки, а в сумерках ой как не хотелось находиться в тайге.

— Это точно, кто знает, что там будет через лет сорок, будут сидеть за своими компьютерами и внешний мир познавать через монитор. — Женя посмотрела в сторону подруги, та уже выбиралась на берег, сверкая голыми ягодицами. — Ты что, уже все?

— Вылазь, Жень, скоро стемнеет, нам еще до лагеря добираться. — Юля открыла рюкзак и достала из него маленькое полотенце.

— Ладно, плыву. — Женя погребла в сторону берега, Юля была права, им стоило добраться до лагеря еще до того, как наступит тьма, а лучше бы и сумерки опередить, тайга без солнца пугала, ее образ был похож на двуликую маску, где днем она улыбалась, а ночью показывала совершенно иную, пугающую сторону. Женя выбралась на берег, извлекла полотенце из своего рюкзака и стала быстро вытираться.

— Слушай, а как тебе Боря? — Женя быстро перебирала полотенцем волосы, она уже натянула на себя шорты, и дело оставалось за малым: высушить волосы и надеть футболку.

— Ты в своем репертуаре! — Юля уже оделась, не обращая внимания на то, что от мокрых волос по ее желтой футболке растекалось мокрое пятно. В конце концов, в лагере можно было переодеться и высушить волосы. Проделывать все эти сложные процедуры тут, на берегу реки, не имело ни малейшего смысла. — Не переживай, Миллениума у тебя отбивать не буду.

— С чего ты взяла, что он мне интересен? — Она на миг перестала вытирать волосы и посмотрела на подругу. — Нет, он конечно симпатичный, но не более того.

— Стала бы ты тараторить про него весь день, начиная с такого ранья! — Юля посмотрела на подругу в ответ. — По мне, так Миша будет поинтереснее.

— Вот и ладненько, тебе Миша, мне Боря! — Женя быстро надела футболку и завернула мокрые волосы в полотенце, отчего стала похожа на какого-нибудь арабского шейха с тюрбаном на голове. — Как в любом классическом пошлом сюжете — две молоденькие девочки, двое взрослых мужчин, у черта на куличках посреди безлюдной тайги…

— Я же говорю, все в твоем духе, мужиков поделили, приступаем ко второй стадии. — Она надела рюкзак и выжидающе посмотрела на подругу. — Шевели уже попой, выдвигаться пора.

— Да шевелю, шевелю. — Женя взгромоздила рюкзак на спину, который, казалось, раза в два больше ее самой, и взяла в руки теодолит с треногой. — Что там насчет второй стадии? — Они медленно двинулись к стоянке, позади был длинный и тяжелый день, но, как-никак, вечернее купание немного приободрило их.

— Ну как, две молоденькие нимфетки соблазняют в глухой тайге взрослых мужиков, которые, надо сказать, в этих самых нимфетках почти ничуть не заинтересованы. — Юлька ногой дала подруге легкий пинок под пятую точку, та обернулась и фыркнула на напарницу.

— Ты прямо сценарий к порнофильму написала.

— Это же твой любимый жанр, — она улыбнулась, — Боря и так уже краснеет, когда смотрит в твою сторону, представляю, что рисует его воображение. Поди, резвится с тобой каждую ночь в своих снах, ты же у нас мастер обольщения. Тут намек, там намек, и мужик готов. Главное, чтобы его последующая реакция не была для тебя неожиданностью.

— Что? — Женька, тяжело дыша, обернулась на подругу, подъем по крутому склону сопки давался нелегко. — Что за «последующая реакция»? — она передразнила интонацию подруги.

— Заигрываешь с ним, ну, мужик себе уже в сознании нарисовал картинку о том, как ты его страстно желаешь. Сграбастает тебя в свои медвежьи объятия где-нибудь в темном уголке, и капут.

Они поднялись на вершину сопки, оттуда была видна тонкая струйка дыма, поднимающаяся к небу. Ребята уже разложили лагерь и, очевидно, приступали к приготовлению нехитрого ужина, состоящего из подогретой тушенки с макаронами.

— Объятия — это неплохо, — Женька засмеялась, — только думаю, объятий не будет, Боря такой, что в случае чего мне надо будет хватать его в объятия самой.

— Это в случае чего «чего»? — настала очередь Юли передразнивать подругу.

— Ну мало ли, страстно возжелает меня и будет терпеть до потери сознания, кровь-то от головы отливает в такие моменты, — в этот раз она звонко засмеялась во весь голос, — придется спасать бедного.

— А-а, ты в этом смысле, испорченная ты наша.

— В каком же еще, нравится он мне, неплохой и симпатичный парень, суровый, правда, но это пройдет, может, он от воздержания такой злой.

— Ты что, готова, м-м-м… — Юлька замялась, подыскивая нужные слова. — Снять это напряжение?

— Да ладно тебе, ты вспомни своего «ботана», на каком по счету свидании ты с ним переспала? — Женя улыбнулась и подтолкнула подругу в бок. — Я понимаю, конечно, ты тогда перебрала, но ведь никто не заставлял тебя продолжать эти отношения.

— Да нормальный он был, — попыталась оправдываться Юля, — «ботан» — это да, но ведь ничего парень.

— Действительно, «ничего». Я его когда первый раз увидела, чуть коктейлем не захлебнулась, ты же помнишь?

— Ладно, проехали, был да сплыл.

— А то… был, да, слава богу, сплыл. Вот Миша с Борей — совсем другое дело, да нам вообще повезло, что мы с ними в «поле» попали. Был бы какой-нибудь Федр Иванович, он меня в конторе-то достал, а тут я его, наверно, вообще бы темной ночью прибила. Два красавчика, но Боря мне нравится больше, такой застенчивый. — Она улыбнулась.

— Ну да, тут повезло, ничего не скажешь. — Идти становилось все труднее, рюкзак, теодолит и тренога начинали прижимать к земле. После того, как они спустились с сопки, лагерь выпал из поля зрения, приходилось ориентироваться по сторонам света, благо, компас был у каждой из них при себе. По примерным расчетам, что велись исключительно в Юлиной голове, до лагеря было еще километра два. Оставалось только надеяться, что до того момента, как они доберутся до лагеря, не наступит кромешная тьма.

— Что за ирония? — Женька надулась. — Хочешь сказать, «нет»?

— Я хочу сказать, «да»! — Дыхание начало сбиваться, надо бы поменьше курить, если так и дальше пойдет, уже к тридцати годам, она и один теодолит не утащит больше, чем на километр. — Миша — смазливый симпатяжка, он мне нравится, но тут в тайге спать я с ним не собираюсь. Сначала конфетно-букетный период, потом брызги шампанского… — Она тяжело перевела дух, чтобы продолжить: — …затем постель. Только вот что я думаю…

— И что же? — Женька весело перебила свою подругу.

— Ни ты, ни я не нужны этим мужикам. Ну, кто мы для них? — Юля опять перевела дух, она уже молила бога, чтобы лагерь оказался в пределах вытянутой руки от них. — Две мелкие нимфетки, не больше. Переспишь ты с Борей, и что? Максимум через годик он будет сидеть в «поле» среди таких же выпускниц, как мы с тобой, и с томным видом поглядывать в костер, а Сандаль его будет уже называть не Миллениум, а Гумберт, еще и ржать при этом.

— Почему Гумберт?

— Да потому, что это герой романа «Лолита», чувак, который спал с четырнадцатилетней девочкой, такой же нимфеткой, как ты, или нимфоманкой, все время путаю эти два слова.

— Да ладно тебе, Юль, чего завелась-то? — Женя улыбнулась, и ее улыбка утонула в наступающем сумраке. — Нормальные они мужики, я же не говорю, что рассчитываю на долгие и счастливые отношения, я просто так, для развлекухи.

— Ну, ты-то точно нимфоманка, а может, и нимфетка в одном лице.

— Чем они отличаются-то?

— Я не помню, кто из них кто, но одна — это та, которая все время хочет. Вторая — это та, которая еще не выросла, но чертовски сексуально привлекательная.

— Согласна на второй вариант, — Женька подтолкнула подругу в бок, — хватит дуться, вставай на лыжи.

— Вот на лыжи мне, похоже, точно пора вставать. Я не дуюсь, устала просто, заколебалась идти, а Боря твой сейчас еще и ворчать будет.

— Пока что Боря совсем не мой, это только в планах, и то может быть, а может и не быть. — Она посмотрела вперед, но костра среди деревьев видно не было, похоже, до лагеря еще идти и идти. Но вслух она об этом говорить не стала, чтобы не расстраивать подругу.

— Знаю я твои планы, если что вбила в голову, то добьешься, это я все время сомневаюсь. Потому и парень у меня «ботан» был, хорошо еще, ума хватило расстаться с ним, и с Сандалем у меня ничего не выйдет.

— Ага-а, все-таки Миша тебе нравится, а вида не подаешь.

— Ну как нравится, просто симпатичен, и все. Парень как парень, получше Коли, это точно, но бывает и еще лучше. — Юля посмотрела вперед. — Блин, где наш лагерь — не пойму, может, мы мимо прошли, а?

— Вроде нет, я все время смотрела на компас.

— Это-то меня и пугает. — Юля улыбнулась. — Ты ведь у нас еще тот Сусанин, вспомнить только, как мы с тобой на «Ботанику» ездили.

— Да я тут ни при чем, не помню, как там этот прикол был про Ботанический район, вроде вошел в «Ботанику», а вышел только через неделю, потому что именно в этом районе есть улицы параллельные и одновременно перпендикулярные сами себе. Понастроили одинаковых домов и дворов.

— Это точно, я уж думала, мы не выберемся…

Ее прервал треск рации: — Девочки, вы там где заблудились? — Это был голос Миллениума, и, надо сказать, он был весьма встревожен. Женя схватила рацию, чуть сдвинула колесо настройки, для того чтобы исчезли помехи, и нажала на кнопку ответа:

— Мы к лагерю идем, Борь, видели его с вершины сопки, вроде казалось, недалеко был, а что-то никак не дойдем до вас. — Все это было сказано приторным голосом натуральной блондинки, коей Женя никогда не была.

— Ладно, сейчас Миша сделает выстрел из карабина, ориентируйтесь на звук.

— Надеюсь, он не в нас будет стрелять?

— Отставить шуточки! — Миллениум говорил шутливо, подражая голосу какого-нибудь командира части, строящего свой нерадивый состав.

— По-моему, они там слегка приняли на грудь. — Это Женька сказала не в рацию, а сообщила по секрету своей подруге.

— Похоже, — Юля нахмурилась, — мы тут заблудились, блин, а они там развлекаются вовсю.

— Миша готов, внимайте звукам леса.

Наступила полная тишина, подруги замерли в сгущающейся темноте, ожидая оглушительного выстрела, казалось, вместе с ними замерла и природа: ни звука, ни единого шевеления, полная тишина, даже ветки на деревьях не шевелились под дуновением легкого ветерка.

— Чего они ждут? — Юля вся напряглась, и тут же ей в ответ, чуть правее от них, грохнул выстрел, совсем рядом, казалось, ребята всего в нескольких метрах. — Похоже, они где-то совсем рядом. — Она облегченно вздохнула.

— У меня чуть барабанные перепонки не лопнули. — Женя резко изменила направление их прежнего хода и направилась в сторону выстрела. — Выстрел слышали, если через пять минут не появимся, вызывайте спасателей. — Это она уже сообщила в рацию.

— Занес палец над телефоном, готов набрать девять-один-один. — Это был Сандаль.

Через минуту быстрого хода они уже видели яркое зарево костра, которое освещало тайгу, погрязшую во мгле.

— Ну наконец-то, — приветствовал их голос Миши из темноты, — вы где бродите, темно уже на дворе!

— Координаты были неточными или координатор кривой. — Юля сощурила глаза для того, чтобы найти в темноте фигуру Сандаля, но тот, видимо, стоял у дерева и полностью сливался с ним.

— Координатор не кривой, — возмутилась Женя, — скорее, координаты были кривыми.

Вместе они вышли на поляну, где у костра восседал Боря, у его ног дымили паром четыре кружки с горячим чаем и две неприглядные алюминиевые миски с едой.

— Ну и где вас черти носят, мы тут себе места не находим. — Он строго посмотрел на девчонок.

— Оно заметно, как вы места себе не находите, свой ужин, видимо, уже слопали и подкрепили его «Капитанским», не иначе. — Юля бросила рюкзак на землю и присела у костра на теплый спальник, заботливо расстеленный ребятами для них.

— У тебя чего волосы мокрые? — Миллениум игнорировал ее реплику и все еще пытался играть в строгого начальника, но в этот вечер у Юльки не было желания, подняв лапки вверх, вслушиваться в каждое его слово.

— В душе мы были, как-никак, мы не только твои коллеги, не забывай, что мы еще и девушки. — Она с вызовом посмотрела Боре в глаза, тот отвел свой взгляд в сторону и уставился на пламя костра.

— Но-но, горячие финские парни и девушки, — вмешался Сандаль, — вы еще подеритесь. Ты, Юлька, не дерзи старшим, а ты, Боря, дай девочкам отдохнуть с дороги и поесть, а уж потом приставай с вопросами.

— Да мы в Еже искупнулись, тут эта река недалеко протекает, прямо рядом с нашей точкой была. — Женька присела на спальник поближе к Миллениуму. — А вы чем тут занимались?

— А мы тут, понимаете ли, ужин вам готовили, — Сандаль сел на спальник со стороны Юльки, — ромом слегка баловались да вас поджидали.

Юля с Женей набросились на скудный ужин, все-таки весь день, проведенный на сухом пайке, сказывался не лучшим образом на самочувствии и настроении. Простая жирная тушенка показалась им в этот момент пищей богов, а черный чай, в который ребята накидали сахара от души, — нектаром, дарящим саму жизнь. Жизнь начинала приобретать свои обычные краски.

— Завтра выйдем к Ежу, — Боря дождался, когда они покончат с ужином и будут готовы воспринимать информацию, — надо будет сделать всего десяток точек, но там есть пара привязанных к триангуляции, придется побегать. Между точками по пять-семь километров, но и видимость там отличная.

— Отлично, хочется хотя бы один день провести в мягкой и теплой кроватке. — Юля улыбнулась, прикрыв глаза, она уже представляла себе завтрашний вечер, когда они пересекут границу города, поймают «мотор» и доедут до гостиницы. Там их будут поджидать скромные номера, но это будут номера с кроватями. Хотя откуда в таком богом забытом месте могут быть гостиницы? — Борь, а гостиница там хоть есть или мы будем спать на центральной площади в спальниках?

— Гостиницы там не было, нет и не будет. Это же маленький промысловый город, туда не ездят осматривать местные достопримечательности. — Боря достал сигарету и закурил. — Шеф что-то говорил насчет того, что договорится с местной администрацией, наверняка там есть дом культуры, в котором не ступала нога человека годов с пятидесятых, в нем и заночуем.

— Ночевки в ДК в подобных городишках — это отдельная история. — Миша как-то хитро улыбнулся и посмотрел на Борю.

— Будет где поспать и, надеюсь, будет где помыться, уж баня-то у них наверняка имеется, да не какая-нибудь там, а настоящая русская банька. — Боря выпустил сизый дым вверх, и тот почти мгновенно растворился в темноте, на реплику Сандаля он не обратил ни малейшего внимания. — Но это все будет послезавтра, а сейчас заворачиваемся все в спальники и баиньки.

— Как это баиньки? — Женька вскинула брови вверх. — Миша, ты обещал рассказать нам историю Миллениума на ночь.

Миша поперхнулся чаем, который прихлебывал из металлической кружки, и засмеялся во весь голос. Боря, начавший было разматывать свой спальник, обернулся и окинул Женьку взглядом, не предвещающим ничего хорошего.

— Пошутили, и хватит! — Боря взял свой спальник с намерением лечь спать с другой стороны костра. — Эта история не для ваших ушей, и миллион раз повторял в конторе и здесь буду повторять, я не люблю, когда меня именуют кличками, а тем более этой.

— Да ладно тебе, Борь, ты ложись спать, а я расскажу девочкам сказку на ночь. Ты ведь понимаешь, всякие тайны для девочек, они ведь как мед для медведя. — Сандаль вновь засмеялся. — Они ведь с тебя живого не слезут.

— Я в этом не участвую. В любом случае, я не хочу, чтобы меня называли Миллениумом. — Боря бросил свой спальник по ту сторону костра и начал в него забираться. — И кто только придумал эту кличку, убил бы!

— Борь, никто тебя обзывать и не собирается, просто интересно, откуда взялось, столь экстравагантное прозвище! — Женя попыталась успокоить своего начальника, но вышло у нее это как-то неубедительно.

— Ничего там интересного нет.

— Есть! — парировал Сандаль. — Наш Боря боится разрушить свой романтический образ, который сформировал для вас, прелестниц, — добавил он шепотом.

— Ого-о, это уже интересно, — Женька поближе придвинулась к Сандалю и взяла его под локоть, — рассказывай, чего это наш Боря скрывает от нас.

— Произошла сия история накануне миллениума, то есть наступления нового тысячелетия, было, конечно, много споров, какой год считать открытием этой эры, то ли две тысячи первый, то ли двухтысячный, но это не важно. Важно то, что история произошла прямехонько в новый год с девяносто девятого на двухтысячный год.

— Прямо как в сказках, — Женька полуприкрыла глаза, представляя себе новогоднюю пору, легкий снежок, кружась, опускается на землю, люди спешат в гости, и всего через час или два наступит новый год, — волшебная пора.

— Волшебная пора — это когда не вставая с дивана, можно есть салат ложкой из кастрюли и запивать его шампанским, которое не успели оприходовать в новогоднюю ночь, — оборвал ее рассуждения Сандаль. — Не перебивай меня больше, сбиваешь с ритма мысли.

— Хорошо, хорошо, не буду.

— Боря занимался халтурой в тот год в одном из северных городов, а именно в Сургуте, на контору он славно потрудился, но местная геодезическая конторка подбросила ему межевание земель. И все бы ничего, но стукнули морозы, и теодолит, собака, замерзал, работа тянулась долго, вот Боря наш и застрял в славном городе на новый год. Мы ему, конечно, звонили, поздравляли, он же мешал шампанское с камеральными работами, вычерчивал все, что наделал за день. Хотя, думаю, там было что-то покрепче. В тот день один из наших сотрудников и прозвал его Миллениумом.

— И все? — Женя отпустила локоть Миши и демонстративно уставилась на него. — И это вся забойная история, которую мы ждали два дня?

— Не совсем, это был тот момент, когда Боря получил это прозвище, но соль истории, а именно то, из-за чего он не любит это прозвище, я расскажу вам завтра… — Сандаль усмехнулся и посмотрел на Женьку в ответ.

— Блин, Миша, рассказывай, не томи, — она потрясла его за локоть, — я ведь ночью спать не буду.

— Ладно, уговорила. Было у Бори на тот момент четыре жены…

— Ско-олько? — Женя опять перебила рассказчика, а это уже грозило уходом Миши спать.

— Хватит перебивать, дай послушать, — вмешалась Юлька.

— Действительно! — Миша нахмурился, вспоминая то, что уже было нарисовано в его голове и с успехом выбито из нее Женькиным возгласом. — Короче, у него было четыре жены, две из них с детьми. Удивляться тут не стоит, геодезисты, они как дальнобойщики, в одном городе надолго не задерживаются, а ведь каждому хочется, чтобы его ждали. Вот Боря и наклепал семей, правда, все они были гражданскими, ну и я подозреваю, что не везде были именно его дети. Итак, у Бори четыре семьи и один новый год, переполненный работой. И все бы ничего, но, как и в каждой подобной истории, возникло маленькое «но», и это маленькое «но» в один миг переросло в очень большое «но». Все его жены знали то, что знать по идее не должны были, а именно то, что Боря работает в РосГео. Имея желание и время, узнать номер телефона нашей конторы не составило труда для всех четырех женщин. Но даже это было бы не так страшно, если бы им пришла мысль позвонить нам числа тридцатого или еще лучше — тридцать первого. Однако судьба распорядилась иначе, все звонки раздались в один день — двадцать восьмого декабря, а это то число, когда наша контора из года в год отмечает новый год, попросту говоря, проводит корпоратив. Звонит, значит, первая и попадает на кого-то из наших, уверен, если бы Боря выяснил, кто это был, он бы его убил. Не знаю точно, что он там ей наговорил, но женщина поняла, что она не единственная в жизни Бориса, и даже вовсе не вторая. В общей сложности было четыре звонка от четырех разных женщин, почти в одно и то же время, с разницей минут в пять-десять. И что самое интересное, тот чувак, что заседал у телефона, от чистого сердца рассказывал каждой из них о нелегкой судьбе Бориса с его гаремом из четырех жен. И как он, бедный, сейчас сидит в Сургуте и ваяет какие-то там планы, как его теодолит замерзает в сорокаградусные морозы. И у бедного Бориса семеро по лавкам с четырьмя женами, на которых он вынужден батрачить в новогодние праздники… Сидит наш Боря в Сургуте, подбивает все дела, домой-то хочется, к кому он ехать решил — я не знаю, думаю, к самой старшей жене, она, как говорится, была его первой невестой, а посему самой любимой. Но старшая жена нашего Борю развернула, Боря, конечно, ко второй жене, но и та дала от ворот поворот, впрочем, как и оставшиеся две. Боря в полном недоумении, я бы тоже растерялся от такого положения дел. Короче говоря, сама судьба сложила карты так, что пришлось Боре куковать в миллениум одному. И с тех пор эта кличка как-то приклеилась к нему, но, видимо, ранит нашего Бориса воспоминаниями о четырех его женах. Он, конечно, пытался наладить контакт с каждой из них, но был послан в очередной раз, причем четырехкратно. Вот такая вот грустно-веселая история с этим самым прозвищем. До этого знаменательного тысячелетия его величали «Семьянином», Боре это нравилось больше, видно, тешило его честолюбие.

— Ну, Боря, вот это дает. — Юлька посмотрела в сторону мерно посапывающего начальника. — Четыре семьи…

— Да соль не в этом, соль истории в том, что все его оставили в новогодние праздники, я бы сказал, это было волшебство, Дед Мороз подшутить решил. — Миша извлек из пачки сигарету и прикурил ее от горящей веточки, которую достал из костра.

— М-да, — Женька встала и вытянулась во весь рост, мышцы затекли за время сидения у костра, хотелось немного размяться. — Не ожидала я от Бори.

— Да ладно вам, ничего сверхъестественного, у нас у каждого второго так. В каждом городе по девушке, жене, семье. — Сандаль посмотрел куда-то вдаль, погружаясь в свои мысли.

— У тебя-то их сколько? — спросила Юлька.

— У меня-то их нет. — Миша на миг отвлекся от своих мыслей. — У меня была одна, в Екатеринбурге, но мы разошлись с полгодика назад. Кто выдержит такую жизнь, когда мужа дома месяцами днем с огнем не сыщешь? Мы с Борей только из годовой командировки вернулись. Ну скажи мне, кто будет ждать тебя целый год ради того, чтобы побыть вместе две недели? Приехали домой, прошлись по городу, посмотрели на то, как город изменился, и дальше двинули, работа такая, вернее, даже не работа, а склад ума и уклад жизни.

— И что ты будешь делать в старости, когда останешься один на один со своей пенсией? — Юля только сейчас начинала понимать, что за профессию выбрала.

— Сложно сказать. Когда мы только начинали работать, все, что сейчас нас окружает, казалось нам романтикой, и мы, два отъявленных молодых искателя приключений, забирались в тайгу, степь, пустыню из года в год. Сейчас уже тридцатник, и пора бы задуматься о будущем, о семьях, а все как-то некогда, все работа да работа. — Сандаль выбросил окурок в пламя костра и осмотрел свою благодарную аудиторию. — А теперь, девочки, по люлькам, нечего ностальгировать, завтра нас ждет Еж, пиво и баня. — Он быстро встал и направился к своему спальнику, намереваясь улечься спать.

— Как всегда, на самом интересном месте. — Женька встала и направилась в палатку.

— Принцесса, спальник не забудь. — Юля последовала ее примеру, предварительно захватив с собой свой спальник, на котором сидела.

Завтрашний день обещал быть не из легких, с другой стороны, завтра же их ожидала награда за труды, теплая постель и, возможно, даже баня, где можно будет смыть с себя всю грязь, которая, казалось, уже слоем облепила все тело.

— Эх, я б не прочь, чтоб наступил сразу завтрашний вечер, — Женька нехотя вернулась назад и подняла свой спальник с земли, — чем ближе момент расслабона, тем недоступнее он кажется.

— Это точно. — Юля заползла в палатку уже из последних сил, чертовски хотелось спать после трудного дня.

Глава 9

В эту ночь я спал чертовски плохо, то и дело просыпался, прислушиваясь к шорохам за хлипкой баррикадой, что соорудил у входной двери. Мне казалось, что все призраки моих детских страхов собрались вокруг моего маленького убежища, затевая мерзкие мерзости. Карабин я держал при себе, предохранитель был переведен в боевое положение, и я готов был в любой момент пустить эту машину смерти в ход. Около пяти часов утра я проснулся окончательно, мое тело было покрыто потом, лицо горело, насколько я помнил, это были первые признаки избавления от температуры, все-таки я шел на поправку, и это уже радовало.

Я выбрался из спальника и направился к окну, за которым все еще царила тьма. Моя рука как-то незаметно для меня самого подняла с пола карабин, все-таки эта игрушка успокаивала и придавала уверенности, в ближайшие дни я не собирался с ней расставаться ни на секунду.

Черная тайга окружала город со всех сторон, я с трудом мог разглядеть, где кончаются верхушки лесных гигантов и начинается черное безоблачное небо, усыпанное миллиардами звезд. Я смотрел на эти мигающие, раскаленные добела точки, вокруг которых вращались десятки, а может быть, и сотни планет, и, может быть, на одном из таких камешков есть подобная нашей жизнь. И где-то там, в триллионах километров от меня, кто-то так же стоит у окна и смотрит на небо. Его голову посещают те же мысли, что и мою, и он размышляет о жизни где-то в глубинах вселенной, а может, этот самый «кто-то» сидит у иллюминатора своего космического корабля, смотрит на далекие звезды и думает о том, что найдет на этих самых каменных шариках, вращающихся вокруг этих звезд. Хотя может статься и так, что там, в глубинах космоса, нет жизни, там все мертво, нет ни единого разумного существа, и все это там, наверху, существует как заставка на мониторе в виде многомиллиардного скопления звезд. Вообще, я часто размышлял о внеземных цивилизациях, глядя на небо, фантазировал, представлял себе образы тех живых существ, что могли бы жить на той же Альфа Центавре, и каждый раз меня одолевала тоска. Я понимал, что никогда не сяду в космический корабль, никогда не буду разрезать космические пространства и никогда не узнаю, есть ли жизнь там, в далеких уголках вселенной. Возможно, сказывалась моя детская привязанность к фантастическим романам, возможно, я был просто мечтателем и моя тяга к посещению таких мест, как Еж, было следствием моего желания найти что-то этакое, то, что никто и никогда не находил, и поведать об этом миру.

Я вернулся назад к своему спальнику и нашарил в темноте пачку сигарет, выходить наружу в темноту я не собирался, вчерашняя встреча отнюдь не настраивала на прогулки по темным улицам города. Я чиркнул зажигалкой и зажег конфорку, хотелось горячего чая. Поставив чайник на огонь, я отметил, что пора бы сходить к реке и набрать воды, так как ее запасы начали иссякать. Вода в чайнике неприятно зашумела, разрывая абсолютную тишину, окружающую меня. Я наклонился к горящему огню и прикурил сигарету, надо было бросать эту пагубную привычку, но, что бы ни говорили там врачи, сам процесс курения успокаивал меня, он давал мне пятиминутку для размышлений. Все это я проделал, не выпуская из рук карабин, подсознательно я впился в эту смертельно опасную железяку, с ней же я опять подошел к окну. Несмотря на то, что прошло всего несколько минут, темные вершины деревьев начинали проявляться на фоне утреннего неба. Я бросил взгляд на темную улицу, и волосы зашевелились где-то в районе моего затылка, я уже начинал привыкать к этому чувству животного страха перед неизведанным. Там, внизу, прямо напротив моего окна, был отчетливо виден горящий кончик сигареты, я не видел, кто держал ее в своих руках, я даже не мог различить фигуры курящего, но я отчетливо видел раскаленный красный огонек. Я был уверен в том, что человек там, на противоположной стороне улицы, смотрит на окно, за стеклом которого скрывался я, он так же отчетливо видел красный огонек кончика сигареты, дымившейся в моих зубах. Все это было чертовски странно. Что было нужно этому незнакомцу? Может, таким образом он пытался запугать меня, может, он хотел, чтобы я ушел с его территории? Я глубоко затянулся сигаретным дымом и увидел, как уличный огонек начал набирать силу, человек на улице, подобно мне, сделал затяжку, я даже смог различить черты его лица. Длинный, острый нос, тонкая линия губ и глубокие глазные впадины, он напоминал мне череп из того самого кабинета биологии. Я стоял у окна и не знал, что мне делать, как поступить. Пойти ли с этим человеком на контакт, спуститься вниз и выяснить, что же ему все-таки от меня надо и надо ли вообще что-то, или остаться в укромном убежище до утра, ожидая, что призрак, стоящий на улице, рассеется сам по себе. Пожалуй, второй вариант мне нравился больше.

За моей спиной громко закипел чайник, я отвлекся от сигаретного огонька, мелькающего на противоположной стороне улицы, и он в тот же миг исчез. Будто его и не было, то ли курящий выбросил окурок куда-то в сторону, и я не мог уже его видеть, то ли мне вообще все это привиделось. Я отвернулся от окна, намереваясь сделать себе крепкий чай, который должен был привести меня в чувство.

События прошлого вечера и сегодняшнего утра склоняли меня к мысли покинуть Еж и как можно скорее. Я чувствовал, что незнакомец, следящий за мной, несет в себе угрозу, какую точно, я сказать не мог, но в том, что этого человека стоит опасаться, я был уверен, уверен на все сто процентов. Я решил покинуть город сегодняшним днем, я намеревался посетить местный дворец культуры — последнее общественное здание, в котором я не был, а уже завтра выступить из города в сторону настоящей цивилизации. Моя последняя сталкерская вылазка не принесла мне обычного удовлетворения, нет, секунды, может быть, даже минуты определенного кайфа я получил, но я ехал сюда с намерением разгадать, куда подевалось местное население. Возможно, в будущем меня будет мучить этот вопрос и, сидя за бокальчиком вина с друзьями, я буду рассказывать о своем походе в дикую тайгу, в заброшенный город. Буду вести речь о том, как встретил незнакомца на пустынных улицах города, но я не смогу рассказать о том, куда подевались люди, жившие в Еже, оставившие здесь все, вплоть до последних портков.

Я плеснул кипятка в кружку и достал очередную сигарету из пачки. За окном начинало светать, солнце приподнималось над горизонтом, разбрасывая золотые лучи, погода продолжала радовать отсутствием дождей. Сизый сигаретный дым медленно поднялся к потолку, чувствовал я себя сегодня намного лучше, чем вчерашним утром, несмотря на серьезный недосып. Голова была ясная, я чувствовал прилив сил и готов был преодолеть любые препятствия, которые встали бы у меня на пути.

Внезапно за дверью, вернее, за баррикадой, что служила дверью, я услышал шаги, медленные, шаркающие по пыльному полу. Они буквально разрывали тишину, что царила в этом мертвом городе. Я вскочил на ноги и замер, пальцы судорожно сжимали карабин, левой рукой я прошелся по магазину, таящему в своих недрах семь убийц, калибром семь шестьдесят два. Каждый из этих братцев был готов по мановению моего указательного пальца отправиться в путь, неся смерть всему живому. Я сделал шаг в сторону коридора, медленно и аккуратно, так, чтобы меня не было слышно. Шаги в коридоре прошаркали ровно до моей двери и, по моим прикидкам, остановились прямо напротив нее. Из комнаты, в которой я находился, был хорошо виден маленький коридорчик с баррикадой вместо входной двери. Я медленно, почти не дыша, поднял карабин и нацелил его на завалы, сооруженные вчерашним вечером, капли холодного пота выступили у меня на лбу. Что и говорить, я был на пределе, руки слегка подрагивали, мысли метались в голове, словно обезумевшие псы. Я даже предположить не мог, кто стоит там, за дверью, какого черта ему вообще надо, но в одном я был уверен, если я сейчас нажму на курок, пуля легко прошьет дерево шкафа, что подпирал дверь, с той же легкостью она пройдет дверь и вопьется смертельным укусом в того, кто стоял за ней. В голову пришла мысль о том, что в коридоре стоит человек с таким же карабином и дуло этого самого карабина смотрит прямо на меня. От этой мысли стало как-то не по себе, и я неслышно сместился в сторону от прохода, так, чтобы пуля, пущенная из подъезда, не могла меня задеть. Не знаю, сколько прошло времени, казалось, целая вечность утекла с тех пор, как я услышал шаги в подъезде, руки жутко затекли, карабин тянул к земле. Я убрал палец с курка и опустил оружие, теперь его ствол был направлен в пол. Снаружи было тихо, я был уверен в том, что услышал бы любое движение из-за двери. А это значило, что незваный гость все еще там, за дверью, какие он преследовал цели, мне было неизвестно, но что-то мне подсказывало, что не букет цветов он мне принес этим утром. Я стоял и смотрел на дверь, прислонившись к стене, прошло еще минут пять, прежде чем раздался гулкий удар в дверь. Я тут же отступил назад и вскинул карабин, это было скорее инстинктивное движение, я не собирался открывать пальбу почем зря. Человек за дверью стукнул в нее еще раз, потом еще, нет, он не пытался разрушить мою баррикаду и проникнуть внутрь, скорее, он стучался, желая, чтобы ему открыли изнутри.

— Что тебе надо? — Мне начинало все это порядком надоедать, в конце концов, как я был уверен, сила была на моей стороне, я мог в любой момент спустить собачку карабина и уложить того, кто был по ту сторону баррикад.

Ответом мне был новый удар по двери. Я прицелился, мушка смотрела ровно посередине проема, именно оттуда, как мне казалось, исходил стук в дверь. Я выбрал высоту, прикидывая, что пуля должна попасть в грудь тому, кто стоял в подъезде, конечно, если он не вышел ростом, то выстрелом я должен был снести ему полголовы, в любом случае результат был одним. Еще один удар в дверь. Я положил палец на курок, медленно взвешивая каждое свое действие. Еще удар. Я слегка надавливаю на курок, я почти физически чувствую, как натягивается пружина, отводя боек, смотрящий прямо в центр капсюля. Еще удар, я продолжаю утапливать курок, еще секунда, и прогремит выстрел. Я жду следующего удара в дверь. Осталось подвинуть курок на долю миллиметра, и смертоносный механизм будет пущен. Боек ударит по капсюлю, тот, деформируясь, приведет в действие гремучую ртуть, которая в свою очередь даст искру пороховому заряду. Эта смертельная цепочка событий уложится в долю секунды, и в следующее мгновение человек, стоящий за дверью, будет мертв или смертельно ранен. Я живо представил себе, как он бесформенной грудой лежит у противоположной стены, забрызгав ее собственной кровью, его грудь разворочена, от ужасной раны вверх поднимается белесый дымок. Все, как в лучших вестернах, я стою над ним, не понимая, что этот чудак вообще делал здесь и зачем я, черт возьми, нажал на курок. Я наклоняюсь к нему с немым вопросом, и в этот миг жизнь покидает его бренное тело.

Я жду следующего удара в дверь, нервы на пределе, но удара нет, минуту, другую, палец устает, и я убираю его с курка. Пружина ослабевает, и боек возвращается на место, недовольно звякнув металлом. В подъезде царит абсолютная тишина, собственно, как и во всем городе.

— Эй! — Я все еще пытаюсь разговорить человека за дверью, но он по-прежнему молчит, я все еще уверен, что он там, я не слышал, как он уходил, а испариться он просто не мог, законы физики тому препятствовали. — Эй, ты еще тут? — Дурацкий вопрос, но в голову больше ничего не пришло.

В подъезде по-прежнему тихо, я посмотрел на часы, было уже девять. Сколько прошло времени с тех пор, как я услышал шаги? По моим прикидкам, не меньше часа.

— Мужик, я вооружен, хватит играть в эти детские игры, могу случайно нажать на курок. — Я сделал акцент на слове «случайно», это действительно было так. Нервы были на пределе, я полностью погрузился в атмосферу нереальности происходящего. Все-таки в этом городе я был единственным человеком до вчерашнего дня, да и быть здесь некому, до ближайшего населенного пункта несколько сотен километров, сюда можно было только на вертолете добраться. Все жители в округе уверены в том, что тут гиблые места и без особой надобности соваться в Еж не стоит. Я даже уверен в том, что, возникни он у них на пути, они обойдут его стороной.

Я медленно, стараясь не издавать ни звука, подошел к шкафу, перекрывающему дверь, так же медленно я приложил к нему ухо, вслушиваясь в тишину, царящую в подъезде. Ни звука, ни шевеления, ни вздоха — абсолютная тишина. Упершись в торец этого доисторического монстра, я резко сдвинул его в сторону, почти одновременно с этим схватил ручку двери и дернул ее на себя. За дверью я ожидал встретить кого угодно, сердце учащенно билось, срываясь в бешеный галоп, кровь прилила к голове, я никогда не был героем боевиков, и сейчас им становиться чертовски не хотелось. Коридор подъезда за дверью был пуст — никого, на меня оторопело смотрела противоположная стена, выкрашенная в нежно-голубой цвет. Я осторожно выглянул в коридор, никого не было ни справа, ни слева, никто не пытался спрятаться за выступами и полуколоннами. Конечно, человек, что стучал ко мне в дверь, мог шмыгнуть в соседнюю квартиру, но я точно услышал бы скрип старых петель, даже если бы был на другом конце города.

— Что за черт? — Звук моего голоса разорвал тишину, царящую в подъезде. — Этого не может быть.

Куда, черт возьми, подевался человек, что на протяжении последнего часа сотрясал стуком мою дверь. Не мог же он быть плодом моего воображения, я никогда не страдал галлюцинациями, скрытыми страхами, да и, в конце концов, это была не первая моя экспедиция. Не могли у меня сдать нервы, как у юной профурсетки. Я вернулся в квартиру, что стала мне убежищем, чтобы убедиться в реальности происходящего: вот он, мой спальник, вот конфорка, на которой я утром подогревал воду для чая, не могло же мне это все присниться? Я погладил приклад карабина, он был теплым, это говорило о том, что я продержал его в своих руках никак не одну минуту, а много больше. Все это было реальным, и стук тоже, как пить дать. Я обернулся и посмотрел в коридор, мой взгляд скользнул по коробке, что стояла прямо за дверью, секунду назад ее еще не было, я, конечно, мог и не обратить внимания на нее, когда осматривал подъезд, но вчера, когда я заходил в квартиру, ее точно не было. Я стоял на месте и смотрел на коробку. Насколько я мог судить, это была обычная картонная коробка, обернутая в синюю упаковочную бумагу с двуглавым орлом и надписями «Почта России». Бумага была свежая и чистая, будто посылку упаковали минут десять назад на ближайшем почтамте. И ничего удивительного в том нет, если бы в этом чертовом городе не было ни единого жителя, а это значило, что коробку паковать было некому, равно как и приносить ее сюда, да и стучать в мою дверь тоже было некому. А из этого следовало, что все-таки у меня поехала крыша, и поехала она далеко не в лучшем направлении. Надо было выбираться из этого города назад, в Екатеринбург, к родной беременной жене, к любимой работе, футболу и пиву.

— Завтра же домой! — сказал я вслух, все-таки слова, произнесенные вслух, имеют большой вес, даже если ты и один на ближайшую сотню километров.

Я быстрым шагом пересек комнату, на сегодня томительных пауз было достаточно. В коридоре по-прежнему было пусто, ни души, даже следов присутствия кого-то чужого не было, разве что эта маленькая синенькая коробочка с такими знакомыми надписями. Я достал из ножен швейцарский нож, извлек из паза острое лезвие и резким движением взрезал упаковочную ленту. Карабин я отложил в сторону, но он был в пределах моей досягаемости, на тот случай, если все-таки незваный гость затаился где-нибудь поблизости. Я раздвинул крышку и на секунду замер, сегодняшнее утро было одним большим необъяснимым сюрпризом. Я еще раз окинул коридор своим взглядом, но он по-прежнему был пуст. Не то чтобы я не знал, что делать с тем, что находилось в коробке, честно говоря, этот маленький комок шерсти, именуемый котенком, меня мало заботил, меня больше волновал тот, кто притащил его сюда и с какой целью он это сделал. Котенок, сидящий в коробке, тихо мяукнул, привлекая к себе внимание. Я посмотрел на него и только сейчас обратил внимание на то, что мой новый домашний любимец был не просто «двортерьер». Это был вполне породистый кот или кошка, проверять пол моего новоиспеченного подопечного меня как-то не тянуло. Правда, что это за порода, я определить не мог, с виду обычный полосатый кот, коих море, но у этого самого кота были огромные уши и столь же большие глаза. Вообще, он мало походил на котов, существовавших в природе, честно говоря, я не видел подобных даже по телеку, он больше походил на какого-то мультяшного героя. Словно его кто-то недавно нарисовал на листе бумаги, а он, проказник, соскочил с него и шмыгнул прямиком в рассылочную коробку с логотипами «Почта России». Котенок еще раз мяукнул, на вид ему было от силы месяц, хотя я мало разбирался в домашних любимцах и точно определить возраст не мог.

Я резко встал на ноги, не помню точно, как карабин оказался в моих руках, но я его схватил и кинулся в коридор, за спиной раздалось протяжное «мя-я-у». Я выскочил на лестничную площадку, между пролетами было достаточно большое расстояние, чтобы увидеть скрывающегося «почтальона». Я бросил взгляд вниз, потом вверх, на лестнице было тихо, я было кинулся вниз, но потом, передумав, начал быстро подниматься вверх. На пятом этаже я обнаружил хлипкую лестницу, упирающуюся в запертый на амбарный замок люк, я вскинул карабин, прицелился и выстрелил, оглушающий грохот наполнил подъезд в одно мгновение. Пуля впилась в замок, разрушая старое железо, люк, ведущий на крышу, подпрыгнул. Одним движением я оказался у крышки, резко отбросил ее в сторону и в следующий миг оказался на крыше.

Солнце уже поднялось над вершинами деревьев, и его яркие лучи плавно скользили по улицам города, в нос ударил приятный запах свежести. Такой бывает только где-то далеко на природе, когда просыпаешься утром, покидаешь душную палатку или дом, выходишь на улицу и делаешь первый вздох. Ни с чем не сравнимое чувство, курильщик в такие моменты тянется за сигаретой, некурящий же садится на лавку или прямо на землю с кружкой горячего чая. Солнце светит в лицо и приятно слепит глаза, вокруг царит гробовая тишина, это тот самый миг, когда человек ощущает свое единство с природой.

Я подбежал к краю крыши и осмотрел примыкающую к дому улицу — пустота, я осмотрел окрестности с другой стороны дома, результат тот же. Бег к торцам дома так же не дал результатов, Еж по-прежнему был пуст и мертв. Жизнь давно оставила этот город, и никто, черт возьми, не мог мне принести этого кота из мультиков. Он был просто миражом, вернее сказать, плод фантазии моего больного воображения, хотя я, конечно, был уверен в обратном. Кот был, была и коробка, в которой он прибыл, все было реально, но мало объяснимо. Я еще раз бросил взгляд на улицу, все тот же полусгнивший москвичонок, тот же спущенный мяч на том же самом месте, да и двигать его тут было некому, в этом проклятом месте даже птиц не было. За все время моего пребывания в Еже я ни разу не слышал, как чирикает воробей или ласково стрекочет стриж, обещая жаркий день.

Я вернулся к квартире, коробка все так же стояла на пороге, ровно на том месте, где я ее и оставил, с той лишь разницей, что котенок в ней отсутствовал, он перебрался через высокий картонный бортик и весело скакал по разрушенной комнате. Его особо занимал мой спальник, с которым он вступил в неравную борьбу. Я невольно улыбнулся, глядя на эту картину, все-таки это было первое живое существо, которое я повстречал в Еже. Он очень походил на героя мультфильма про котенка по кличке «Гав», разве что окрасом не вышел. Я сразу вспомнил серию про темный чердак, где котенок усиленно боялся молний, сверкающих снаружи.

— Ну что, чудо, мне с тобой делать? — Я вошел в квартиру и присел рядом с этим маленьким существом. Он резко прекратил играть, сел на свою маленькую попу и посмотрел мне прямо в глаза. У меня никогда не было домашних животных, потому я даже не знал, как себя вести с ним. — Мне тебя даже кормить нечем, одна тушенка, уж прости, — я подошел к своему вещмешку и извлек из него банку тушенки. Вскрыл ее консервным ножом и окинул взглядом мое убежище в поисках подходящей посудины для котенка, в комнате ничего подходящего не обнаружилось, потому я отправился на кухню, где и нашел маленькую тарелочку. Я кинул в нее пару кусков мяса, раздавил их вилкой, которую нашел тут же, и поставил тарелку перед котенком. Тот заинтересованно подошел к ней, аккуратно ткнулся носом в кусочек мяса, облизнулся и, потеряв к предложенной еде всякий интерес, отправился к моему спальнику.

— Понимаю, это не «вискас» или что там у тебя принято есть, — я пожал плечами, — но придется тебе привыкать к этой баланде, иначе помрешь через пару дней. — Я направился к двери, котенок, в свою очередь, взобрался на мой спальник и, покружив немного в поисках лучшего места, бухнулся на него спать. — Завтра я ухожу из города, даже и не знаю, что с тобой делать. — В дверях я обернулся, но котенок уже крепко спал, похоже, ему совсем не было дела до моих планов. — Ладно, там поглядим. — Я вышел за дверь и притворил ее за собой, теперь я чувствовал полную незащищенность своего жилища. Человек, что бродил по Ежу вместе со мной, мог в любое время вернуться сюда, открыть дверь и копаться в моих вещах, сколько ему влезет, в мое отсутствие. Но с этим я ничего не мог поделать. Сегодня мне предстояло посетить местный дворец культуры, я не рассчитывал на то, что могу там найти что-то стоящее, проливающее свет на загадку исчезновения людей в этом городе, но тем не менее стоило попытаться. По крайней мере, иных идей у меня не было, завтра с утра я собирался покинуть город со всеми его неразгаданными тайнами.

Я вышел на улицу. Было тепло, небо чистое, без единого облачка. Солнце светило, поднявшись высоко в небо. Несмотря на то, что встал я затемно, вышел на улицу достаточно поздно, было уже около двенадцати дня, желудок требовательно урчал в ожидании обеда, но я решил не тратить на него времени, которого и так осталось совсем мало. Дом культуры, или, как его величаво обозвали, дворец культуры, находился недалеко от центральной улицы, я уже проходил мимо него пару раз и даже чуть было не зашел накануне, но отсутствие времени и понимание того, что вряд ли мне это что-то даст, меня остановили. Это было одноэтажное здание с двускатной крышей, построенное, очевидно, еще в сталинские времена и в сталинском же стиле, белые колонны подпирали небольшой козырек над центральным входим, желтая краска, покрывающая фасад, во многих местах облупилась и покрылась широкими трещинами. В здании уцелели почти все окна, только лишь справа от центрального входа окно было выбито напрочь вместе с покрашенной в белый цвет рамой. Осколки стекла валялись тут же у стены, что наводило на мысль о том, что стекло выбивали изнутри.

Я поднялся на небольшое крылечко и осмотрел входную дверь, та была в целости и сохранности, если не обращать внимания на сбитый замок. Кто-то тут уже похозяйничал до меня, и, судя по всему, это было давно. Расщепленное дерево вокруг замка успело потемнеть, значит, прошел как минимум один сезон. Я аккуратно приоткрыл дверь, держа карабин наготове, как-никак, по городу разгуливал «почтальон», доставивший мне посылку, а отношение его ко мне было совершенно непонятным. Мало того, я подозревал, что этот малый — совершеннейший псих, о чем свидетельствовали события вчерашнего и сегодняшнего дней.

Внутри пахло затхлостью, пол покрывал толстый слой пыли, и единственные следы здесь были моими, я слегка расслабился и окинул центральный холл взглядом. Слева, судя по всему, был гардероб, отделенный от центрального зала кованой решеткой, справа две двери, обозначенные табличками с символическими изображениями мальчика и девочки. Ничего интересного и привлекательного, я вошел внутрь, скрипя половыми досками, этот звук резко вспорол тишину, извещая местных призраков о моем приходе. Моему взору открылись два коридора, один уводил налево, другой — направо, не хватало только камня с традиционной надписью: «Направо пойдешь…». Коридоры выглядели абсолютно одинаково, потому я руководствовался своим внутренним чутьем и пошел направо. Это был узкий коридор, впрочем, как и тот, что уводил налево, с четырьмя дверьми, расположенными по левую сторону, справа же были окна, выходящие на фасад здания. Первое же окно было выбито, я внимательно осмотрел его, здесь не было ничего примечательного, пара царапин на подоконнике и отсутствие следов в пыли, что говорило о том, что произошло это отнюдь не вчера. Первая дверь была открыта, и я заглянул внутрь. Это был какой-то кабинет, у правой стены стоял громоздкий стол с лампой, всю левую сторону занимали полки, забитые какими-то бумагами, я решил вернуться к ним позже, хотя был уверен в том, что ничего интересного там не найду. Вторая комната оказалась подсобкой, она была забита старыми ведрами и швабрами. Третья и четвертая были небольшими залами с рядами кресел, обитых красной материей, и сценой, прятавшейся за неприметным занавесом. Видимо, здесь ставились какие-нибудь пьески местными энтузиастами актерского дела. Я лишь окинул их беглым взглядом и отправился в левое крыло, по дороге я извлек сигарету и закурил, отметив, что сигарет осталось совсем немного, очевидно, обратный путь будет проходить у меня под эгидой здорового образа жизни, что тоже было неплохо. В левом крыле была всего лишь одна дверь, открыв ее, я обнаружил большой зал — близнец двух предыдущих. Но кое-что его все-таки отличало от собратьев, помимо размеров. Кресла в центре зала были сдвинуты, и это сразу бросалось в глаза, занавес сдернут и брошен у стены, в самом центре сцены красовалось черное костровище, очевидно, кто-то тут грелся или даже готовил себе ужин, используя в качестве дров кресла из этого же зала. Возможно, этот «кто-то» был моим почтальоном. Хотя отсутствие следов в толстом слое пыли, лежащем на полу, говорили об обратном. Я вошел в зал, внимательно исследуя каждый его миллиметр, я чувствовал, что наткнулся на что-то очень важное. До сих пор я видел только следы жизни людей, которые исчезли в один миг, оставив на столах теплый ужин, оставив свои планы и мечты, не заботясь о своем прошлом, настоящем и будущем. Здесь же я видел нечто иное, здесь я видел другую жизнь, возможно, ту жизнь, что была после исчезновения. Костер прогорел и превратился в золу, у левой стены лежит кучка жестяных банок от консервов, все они опустошены до дна, у сцены на полу лежат спальники, аккуратно свернутые в трубочки и сложенные горочкой.

Я обошел первый ряд кресел и обнаружил три походных рюкзака, быстро осмотрев их, я понял, что один принадлежал девушке, два других — мужчинам. Среди вещей я не обнаружил ничего стоящего, в основном это были шмотки, репелленты, какие-то крема, кружки, миски, один пистолет травматического действия и пара коробок патронов для карабина. Патроны я закинул себе в заплечный рюкзак, травматику оставил, толку в ней было мало. Я уже было решил заняться обследованием остальной части зала, но внезапно возникшая мысль удержала меня на месте. Я еще раз осмотрел тюбики с кремами, у большинства из них стояла дата производства две тысячи третьего года. Ни одного тюбика, произведенного в две тысячи четвертом или две тысячи пятом, что говорило о том, что эта группа из трех человек побывала здесь лет через девять после исчезновения населения Ежа, именно в две тысячи третьем году. Это не было фактом, репелленты хранятся достаточно долго, и дата производства еще ни о чем не говорила. Однако оставалось загадкой то, что случилось с ними в этом городе, думаю, не от хорошей жизни они бросили здесь свои вещи. Живыми они отсюда не выбрались, это точно, так как без необходимого снаряжения трем людям не преодолеть несколько сотен километров по безлюдной тайге, либо они исчезли так же, как и все население города, либо канули в лесных дебрях.

Я еще раз внимательно осмотрел все вещи, надеясь найти хоть какую-нибудь зацепку, но, к сожалению, здесь больше не было ничего интересного. Я обошел оставшуюся часть зала, больше никаких намеков на присутствие людей в этом месте. Все те же облупившиеся стены, запыленные кресла и пустая сцена. Что могли найти здесь эти люди? С чем они столкнулись и почему не вернулись к цивилизованному миру? Одни вопросы. Каждая моя новая находка в Еже нисколько не проясняла ситуацию, напротив, порождала десяток новых вопросов. Я понимал, что уже вряд ли докопаюсь до истины. День подходил к концу, а завтра я намеревался покинуть Еж со всеми его загадками, и я знал, что уже вряд ли когда-нибудь вернусь сюда. Это значило, что тайна города умрет вместе с ним, когда через пару лет река Еж все-таки выпрямит свое русло и смоет его с лица Земли со всеми скелетами в шкафах.

Я вышел в коридор и осмотрел его, мой взгляд пытался зацепиться хоть за какую-нибудь мелочь, я не хотел покидать это место без надежды на раскрытие тайны города. Впервые за время пребывания здесь я обнаружил хоть что-то значимое, но оно вновь ускользало от меня.

Я бросил взгляд в окно, на улице стало не по-летнему темно, часы говорили о том, что сейчас всего три часа дня, а это значило, что на улице собирается гроза. Я подошел поближе к окну и посмотрел на небо, оно совсем уже не походило на то небо, что было утром. Каждый его миллиметр был покрыт низкими, налитыми свинцом тучами, обещающими сильную грозу.

— Только этого не хватало! — Я в сердцах сплюнул, дождь был совсем не ко времени, не хватало еще, чтобы он затянулся на несколько дней.

Я быстро направился к центральному холлу, надо было успеть добраться до моего убежища до дождя, мокнуть совершенно не хотелось, а дождевик лежал в моем походном рюкзаке, аккуратно сложенный и заваленный остальными вещами. Я и думать про него забыл с той погодой, что дарила мне природа первые дни моего пребывания в Еже.

— Твою мать! — Я резко остановился и вскинул карабин, одновременно щелкнув предохранителем. Холл, как и примыкающие к нему коридоры, были пусты, но в толстом слое пыли вместе с моими следами имели место быть еще чьи-то отпечатки. Следы были крохотными, размера тридцать пятого, тридцать шестого — не больше, они вели от входа сначала к большому залу, в котором я только что побывал, затем к санузлам, которые находились по правую сторону холла. Отпечатки были от походных ботинок с крупным протектором, вокруг следов были брызги воды, словно на улице уже давно шел дождь. Держа вход в туалеты под прицелом, я отступил к окну и снова выглянул на улицу. Небо было все таким же свинцовым, но ни капли не сорвалось со свинцовых туч.

Я медленно, стараясь не производить лишнего шума, направился к туалетам, именно туда, куда уходили следы. Дверь в мужской туалет была приоткрыта, я мельком заглянул туда, хотя знал, что он пуст, следы уходили за дверь, обозначенной женским силуэтом. Я встал напротив двери, метрах в двух от нее, что бы исключить возможные неожиданности.

— Выходи! — Мой голос разорвал царящую в здании тишину. — Я знаю, что ты там, я не причиню тебе вреда. — Мне начинали надоедать ускользающие тени, люди, прячущиеся за дверями, и призраки, что кружили вокруг моей персоны в этом городе.

Ответом была тишина, я быстро подошел к двери и легко толкнул ее ногой, женский туалет мало отличался от мужского, здесь не было никаких кабинок, которые могли бы спрятать человека, набор был до безобразия прост: один унитаз у дальней стены и раковина у выхода. На левой стене большое окно, закрашенное белой краской, оно было приоткрыто, и я решил, что человек, побывавший во дворце культуры, вышел именно через него. Но было здесь еще кое-что, вернее, кое-кто… маленький скелет с раздробленным черепом лежал между унитазом и раковиной.

Я вошел в туалет, распахнул окно и выглянул наружу, окно вело на задний двор, который через пару метров упирался в непролазную тайгу. Если кто-то и был тут, то он давно уже скрылся или мог стоять за любым из деревьев, окруженных густым кустарником, и наблюдать за мной. Пустой на первый взгляд город был не совсем безлюдным, жизнь буквально кипела и бурлила, но эта жизнь была какой-то странной, темной, и обычному человеку лучше не соваться в нее.

Я отвернулся от окна и посмотрел на скелет, обладатель коего при жизни был весьма миниатюрным человеком — метр пятьдесят, пятьдесят пять максимум. Узнаваемой одежды на нем не осталось, потому я не мог сказать, мужчина это был или женщина, специальных анатомических познаний я так же не имел, может быть, когда-то и проходил в школе отличие мужчины и женщины в образе скелета, но подзабыл это точно. Однако, судя по габаритам, это была все-таки женщина, и я решил условно думать о трупе как о женщине. Поставив карабин на предохранитель, я присел рядом с погибшей, в том, что она погибла, я был уверен, у скелета не хватало как минимум половины черепа, осколки коего были разбросаны по туалету. Отсутствовала затылочная часть, по характеру ранения, не совместимого с жизнью, я понимал, что этот человек, скорее всего, застрелился. Я встал на ноги и стал осматривать помещение в поисках отверстия от пули, сгущающаяся тьма снаружи мешала, но поиски были несложными, аккурат над скелетом обнаружилась дыра размером с мой кулак. Судя по всему, она не привыкла обходиться полумерами, вынесла себе мозг при помощи чего-то крупнокалиберного, не иначе как карабином. Это был второй труп, обнаруженный мной в Еже, пока способ расставания с жизнью я считал совпадением: и смотритель на станции, и эта девушка покончили жизнь самоубийством. Однако если и дальше так пойдет, то мысль о массовом психозе меня уже не оставит.

Я окинул взглядом туалет, темных уголков здесь не было, но я не узрел орудия самоубийства, точнее говоря, карабин здесь отсутствовал напрочь. Кто-то не поленился его прихватить с собой, возможно, тот, кто шмыгнул в окно несколькими минутами ранее, хотя я сомневался, что у него было на это время. Но я обнаружил потрепанную тетрадь, лежащую на умывальнике, странное место для хранения записей. Я пролистнул ее и остановился на первой попавшейся странице, каждая из которых была усеяна мелким почерком. Через минуту беглого чтения я понял, что тетрадь была ничем иным, как дневником девушки, и могла оказаться весьма интересной. Я закрыл дневник и засунул его в рюкзак, эту литературу стоило почитать на досуге. Окинув последним взглядом туалет, я вышел в коридор и уверенно направился к выходу из дворца местной культуры. Сегодняшняя вылазка дала мне намного больше, чем какая-либо до этого. Главное — у меня был дневник, который способен был пролить свет на события, произошедшие в Еже в далеком девяносто четвертом. Но он же мог все и запутать.

То, что произошло здесь добрых шестнадцать лет назад, было загадкой, но события, происходящие сегодняшним днем, были для меня неменьшей тайной. Человек, следящий за мной и напугавший вчера в сумерках, вероятно, он же доставил сегодня кота в почтовой коробке. Во дворце культуры вместе со мной был еще кто-то, и я был уверен в том, что это женщина, судя по маленькому размеру ноги. Итого в Еже, кроме меня, есть еще двое: мужик со странным поведением и девушка с не менее странными замашками. Очевидно, оба были изрядно больны на голову, и такое соседство мне было не по нутру. Я привык исследовать заброшенные объекты, где не ступала нога человека многие годы, в этом был свой экстрим, подающий в кровь дозы адреналина. Но Еж был иным, здесь жили призраки прошлого, и я потревожил их. Я чувствовал, как Еж шаг за шагом начинал раскрывать передо мной свое темное нутро. Я все еще хотел докопаться до истины, но чувствовал, что ответы на многие вопросы мне могут не понравиться. Здесь происходило что-то очень странное, что-то, что не умещалось в голове цивилизованного человека, привыкшего к тому, что бутерброд падает маслом вниз, а не вверх.

Я вышел на улицу, казалось, свинцовое небо опустилось еще ниже и было готово рухнуть на землю нескончаемыми потоками воды. Где-то вдалеке начинал урчать гром, раскаты становились все сильнее и сильнее, извещая все живое о своем приходе. Погода решила изменить свой теплый нрав на противоположный, воздух стал ощутимо прохладнее, порывистый ветер прогуливался по верхушкам деревьев, срывая с них листву. Я застегнул рубашку на все пуговицы и направился быстрым шагом к своему убежищу. Минут через пятнадцать я был уже на месте и сооружал баррикаду у входной двери. Пока я занимался тяжелым шкафом, откуда-то из глубин комнаты вынырнул котенок, сел в проходе и внимательно наблюдал за мной своими огромными глазищами.

— Ну что, зверь, — я улыбнулся, глядя на него, — завтра нас ждет нелегкая дорога.

Котенок мяукнул и склонил голову набок, будто понимал мои слова и готов был внимать каждому моему слову.

— Я тут, знаешь ли, напоролся на очередное чудо, — котенок опять мяукнул, мол, продолжай, мне очень даже интересно, что за чудо ты встретил в этом заброшенном городе, — в общем, есть здесь кто-то, кроме нас, да не один, пока в количестве двух штук, но подозреваю, может быть и больше. — Мне было приятно говорить с котом, какой-никакой слушатель. Меня мало тяготило одиночество, но по живой речи я все-таки соскучился. — Скорее всего, девушка, показаться мне на глаза побоялась, но крутилась рядом. — Котенок приподнялся на все четыре лапки и вытянулся, глядя на меня, его маленький остроконечный хвост встал трубой, ровный, как линейка. — Смотрю, тебе интересно. — Я вошел в комнату и поставил чайник на конфорку, чертовски хотелось горячего чая. На улице сверкнула первая молния, и секунд через пять раздался оглушительный гром. Котенок шмыгнул в комнату и прижался к моей ноге.

— Страшно, чертяка? — Я взял его на руки, и он весело заурчал, по-прежнему смотря прямо мне в глаза. — В кого у тебя такие глазищи? В детстве я смотрел мультик про котенка по имени Гав, ты очень на него похож, только окрасом не вышел, тот был сиамский породистый котяра. — Котенок снова мяукнул и удобно устроился у меня на руках.

— Сегодня мы с тобой завалимся спать пораньше, завтра с утра встанем и пойдем к Большой Земле. Больше мне здесь делать нечего, как-то не по себе от всех этих товарищей, гуляющих по городу. Меня дома жена ждет, я скоро стану отцом. — Я посмотрел в окно, на улице стало совсем темно, дождь еще не пошел, но молнии уже сверкали одна за другой. Подоспел чайник, и я заварил себе свеженького да покрепче. — Думаю, я нашел здесь все, что мог. — Кот все смотрел мне в глаза и внимательно слушал, время от времени мурлыкал, иногда почесывал своей крохотной лапой у себя за ухом. Ему было хорошо и уютно у меня на руках, а за окном гремела гроза, сотрясая хлипкие от времени окна. Через некоторое время в стекло застучали первые капли. Завтра меня ждал нелегкий день.

Глава 10

В это утро пробуждение было ранним, солнце еще пряталось где-то за горизонтом, когда к ним в палатку деликатно постучал Боря.

— Девчонки, пора вставать, выдвигаемся пораньше.

— Да не спим мы уже, — отозвалась Юлька, приводя свои волосы в порядок и подпинывая Женьку, которая никак не хотела выбираться из спальника, — сейчас Женька марафет наведет и выйдем. Вы там ставьте чайник что ли.

— Поставили уже, — это был Сандаль, — через пять минут все готово будет, вы как желаете, но я собираюсь вечером отдыхать в городе, а не ночевать в тайге.

Все они мечтали окунуться в лоно цивилизации — горячая вода, туалеты, телек и связь с родными. Удивительно, насколько человек был зависим от всех этих мелочей, конечно, их не терзала ежесекундная мечта о белом унитазе и мягкой туалетной бумаге, они вполне привыкли и к кустам с листами подорожника, телек заменял неунывающий Сандаль, он же заменял и радио. Без горячей воды было трудно, в первую очередь девчонкам, но и к этому привыкли достаточно быстро. Человек, он как таракан, адаптируется к любым условиям и с большой легкостью. Но перспектива воспользоваться благами цивилизации ломала даже устойчивых тараканов, таких как Миша и Боря.

— Ну, где вы там?

Юлька еще раз толкнула Женю в бок и начала выбираться из палатки.

— Сегодня, дорогая моя, будем жить по морскому закону. — Это значило, что последний вставший будет собирать палатку и мыть за всеми посуду. К морскому закону их приучил Миша, отец которого служил на дальневосточном флоте. Половину своего сознательного детства он провел во Владивостоке, бегая по берегам бухты Золотой Рог в коротких отглаженных шортах и белой футболке с олимпийским мишкой на груди. Позже отец ушел на пенсию и они переехали жить на Урал в Екатеринбург, в город, который был родным для его матери, здесь была большая часть родственников с дедушками и бабушками.

— О, Жень, я тут вчера свою тарелку не помыл после ужина, присовокупишь ее к моей кружке? — Миша сидел у костра на собранном спальнике и попивал чай.

— Ага, сейчас, еще и носки твои постираю! — огрызнулась Женька, выползая из палатки.

— Блин, зря спальник собирал, — с усмешкой ответил ей Сандаль.

— И кто придумал эти ваши морские законы: палатку собери, кружки помой, всего-то понежилась в кроватке, — продолжая ворчать, она уселась рядом с Мишей на его спальник, — давайте каждый сам за себя, а?

— Не-е, Жень, мы ж как мушкетеры: один за всех, и никак иначе. — Боря сидел напротив и осматривал свою небритую физиономию в маленькое зеркальце. — Вот думаю, когда придем в город, сбривать растительность или так оставить, а, Жень?

Она внимательно осмотрела его и заключила: — Так тоже неплохо, но лучше будет все это сбрить, заросший, как снежный человек. Ну, или можно аккуратненько подстричь, чтоб красиво было, а то похож на какого-то геодезиста, — добавила она.

— Деточка, если ты до сих пор не заметила, я и есть геодезист, уже, почитай, как десять лет.

— Зачем тогда спрашивал?

— Интересовало мнение серьезного специалиста в этой области, — он подмигнул Женьке, — хоть в чем-то же ты должна хорошо разбираться, не в геодезии, так в стиле.

— Ой-ой-ой, приколист, я, конечно, не спец, как ты с Мишей, да и не собираюсь, собственно говоря, им быть, но кое-что я все-таки понимаю.

— О том я и говорю, Жень, рюшечки-платочки — самое то, — он весело улыбнулся, чувствовался общий подъем настроения, как-никак, вечер сулил неплохой отдых, — потому и спросил мнение эксперта, — подытожил он.

— Ну что, мнение эксперта ты получил, притопаем в город, побреешься и станешь похож на человека, — она допила свой чай и стала собирать грязные кружки, лагерь находился недалеко от реки, и она намеревалась выполнить свои обязанности по морскому закону прямо сейчас.

— Тебя проводить? — галантно вызвался Боря. — Все-таки лес — тайга, мало ли что.

— Какие мы заботливые, — съязвила Женька, — лучше бы кружки помыл!

— Не барское это дело — кружки мыть по утрам, к тому же, я сегодня чай на вас всех заварил. Встал с утра, сбегал к реке, накипятил водички. Вот она, благодарность, за все мои труды.

— Ладно, сама управлюсь! — Она скрылась за ближайшими деревьями, направляясь к реке.

— От молодежь пошла, — Боря направился к палатке с намерением разобрать ее. Если кружки помыть он мог доверить этой пигалице, то разбор палатки уже нет, все-таки это было дело ответственное, пара неверных складок, и палатка уже ни в какую не влезет в сумку-чехол. Ее придется снова разбирать и собирать, и так до тех пор, пока она не уместится в родном чехле. Боря дорожил временем и опасался, если Женька возьмется за это дело, стоять им лагерем в тайге еще один день. Юля и Сандаль тем временем быстро паковали рюкзаки и спальники, всем хотелось побыстрее оказаться в городе, малейшая проволочка могла задержать их в тайге, чего не хотел никто.

— Юль, мне кажется или Женя подкатывает к Боре? — Миша уселся на гору спальников, которую только что соорудил, и извлек сигарету из пачки.

— С чего ты взял? — Юля не собиралась сдавать подругу, тем более пытать ее еще никто не начинал. Она тоже присела на гору спальников, подперев Сандаля плечом. — А тебя что, зависть расперла?

— Да нет, — он прикурил сигарету и предложил огонек Юле, чем она воспользовалась в ту же секунду, — показалось.

— Наверно, — она глянула в сторону Бори, который уже паковал палатку, — мне вот тоже показалось, что Миллениум подкатывает к Женьке.

— Боря-то? — Миша глянул в сторону друга. — Не-е, зачем ему эта пигалица?

— Маленькая, да удаленькая. Слышал такую поговорку? — она подтолкнула его в плечо. — И не забывай, все-таки о моей подруге идет речь.

— Да ладно тебе, — он улыбнулся и выпустил облако дыма.

— И вообще, чего это ты расплетничался, на романтику потянуло?

— А то, — он искоса посмотрел на нее, бросил окурок в пламя костра и встал, — как-никак, вторую неделю тут в глуши, вот и подумалось…

— Что подумалось? — она тоже встала и посмотрела ему в глаза, роста они были почти одного, и ей не пришлось смотреть куда-то вверх, как Женьке, когда она хотела заглянуть в глаза Боре. Эта мысль, как молния, проскочила у нее в голове, и она ей усмехнулась, что ни говори, а Сандаль ей нравился, нравилось ей и то романтическое настроение, которое окутало их маленький лагерь с утра. Женька и Боря, она и Миша. Хотя с чего она взяла, что симпатична Сандалю? Она продолжала растворяться в его глазах, и ее вопрос так и повис в тишине.

— Ты чего? — Миша слегка встряхнул ее за плечи, он был так близко к ней, она продолжала смотреть ему в глаза. Возникла дурацкая пауза, уж чего-чего, а этого она от себя не ожидала, ей, конечно, нравился Сандаль, но не до такой же степени, чтобы терять дар речи, вот так внезапно, будто десятиклассница на первом свидании.

— Эй, голубки, — на поляне показалась Женька, — хотя нет, голубки — это как-то двусмысленно. Эй, товарищи, чего застыли, как два влюбленных, под фонариком в ночи? — она вплотную подошла к ним и сначала уставилась на подругу, потом на Мишу. — Ты чего с ней сделал, окаянный? — Женька весело толкнула Сандаля в бок.

— Да ничего он не сделал, просто задумалась, — Юля оторвалась от глаз Миши и отошла в сторону, делая вид, что занимается важными делами по сборке лагеря.

— О чем задумалась? — Женька не отставала. — Он тебя так нежно обнял, ты к нему тянешься, если бы не я, вы б сейчас, поди, уже целовались.

— Хватит выдумывать, — Юля оторвалась от своего якобы важного дела и посмотрела на подругу, — давай, раскладывай кружки по рюкзакам и потопали на точку, а то так точно до Ежа не доберемся.

— Вот-вот, — вмешался Боря, до этого момента стоявший в стороне и с удивлением наблюдавший за этой картиной, — слова разумного человека, мне уже начало казаться, что я один рвусь в город.

Они бодро забегали по лагерю, собирая вещи, никто не проронил ни слова, все работали как ни в чем не бывало. Минут через пятнадцать ребята загрузились палаткой со спальниками и покинули поляну, новый лагерь сегодня разбивать не требовалось, потому им придется весь день таскать этот груз на себе. Юля с Женей похватали теодолиты с треногами и выдвинулись на первую точку. Сегодня они работали в паре.

— Ну, подруга, ты меня опередила! — выпалила Женька, как только они углубились в лес, ее так и распирало от любопытства.

— В чем опередила-то? — Юлька упорно делала вид, что ничего не понимает.

— Как это в чем? — она всплеснула руками. — Да ты, похоже, Мишу-то захомутала по самое не хочу.

— Никого я не хомутала, как-то по-детски все вышло. Просто неловкая пауза, вот и все, не надо домысливать эту сцену из женских романов.

— Да ладно тебе, ты так смотрела на него… — Женька сделала паузу, подбирая нужные слова, — …если б не я с Борей, ты бы ему отдалась прямо там, на поляне.

— Тебе порнороманы писать надо, а не с теодолитом бегать по лесам, — Юля улыбнулась, — звучит-то как — «отдалась». Крепость пала, защитники сдались, и отдалась она противнику.

— Ну, какой он противник, вполне ничего себе парень, — настаивала Женя. — Может, вечером-то мне не идти с тобой в баню, может, ты с Мишей пойдешь? — она звонко засмеялась и подтолкнула подругу в бок.

— Жень, ну, правда, завязывай! — Юле начинала надоедать настойчивость подруги. Действительно, все вышло как-то неудачно, словно в женском романе. Она посмотрела в его глаза и растворилась в этих двух озерах души. Да так растворилась, что слова из себя выдавить не могла. Две недели провела с Сандалем бок о бок и тут внезапно провалилась в яму под названием «любовь». Любовь, конечно, громко сказано, но влечение определенно было.

— Ладно, завязала я, — она глубоко вздохнула, будто у нее отняли любимую конфету, — люблю я пообсуждать подобные темы.

— Ну, какая тут тема? — Юля укоризненно посмотрела на подругу. — Встретила бы его в городе, даже не посмотрела бы в его сторону, он же мужик тридцатилетний, зачем он мне сдался. Все дело в этой тайге, мы тут как будто замурованы вчетвером, уже сложно представить себе, что есть другой мир, где есть улицы, машины и толпы людей, спешащих куда-то.

— Так и я об этом, — Женька приободрилась, — тайга, романтика, мы тут как Робинзоны, как Адамы и Евы.

— Тристаны и Изольды, Ромео и Джульетты! — она засмеялась, глядя на подругу. — И самое главное — не в одном экземпляре, так, для массовки.

— Да ну тебя, не романтик ты.

— Я просто на него посмотрела, и ничего больше. На этом точка, была неловкая пауза, считай, что пионер приблизился к пионерке на расстояние меньше чем пятьдесят сантиметров, ошибся бедолага… — За разговором они выбрались на свою первую точку, времени у них было предостаточно, ребята до своих точек доберутся не раньше, чем через полчаса, а значит, можно было устроить небольшой привал.

— Все, отдых! — Юлька сбросила свой рюкзак с плеч и уселась на него верхом, одновременно доставая сигарету из кармана.

— Куришь как сапожник! — Женька сморщила свой маленький носик.

— Ты наблюдательна! — Юлька улыбнулась и выпустила дым в сторону подруги. — Потом как-нибудь брошу, а пока мне хочется курить, и я буду курить.

— Я и не спорю и не буду читать нотаций о том, что ты будущая мать и все такое… — Она бухнулась на свой рюкзак рядом с подругой, достала из рюкзака бутыль воды, которую еще утром набрала в Еже, и свинтила с нее крышку. — Я вот побаиваюсь пить воду некипяченой из реки, но пью.

— Расслабься, твой обожаемый Миллениум сказал, что пить ее можно с младенческого возраста, тут нет никакого производства на многие километры вокруг. Так что водичка там чище, чем та, которую в Екатеринбурге поставляют под видом питьевой.

— А этот город Еж, он же говорил, там вроде какая-то лесопилка.

— Это чистое производство, минимум выбросов, вряд ли они что-то сливают в реку, тем более мы выше по течению, — Юля осмотрела просторы, открывающиеся с вершины их сопки. Ей даже показалось, что она увидела разрыв в лесной чаще и пару шпилей антенн, торчащих с городских крыш. — Смотри, похоже, Еж, и река его огибает, как говорил Боря.

Женька проследила за взглядом подруги, и действительно в летнем мареве, словно мираж, виднелся город, разрывая зелень тайги. Город был небольшой, это было хорошо видно с сопки, крыши пятиэтажек блестели на солнце, отполированным битумом, их было всего пять, и стояли они в один ряд, очевидно, вдоль центральной улицы. Хотя там могли быть и другие дома, которые не было видно с их точки.

— Вообще, город — это как-то громко сказано, тебе не кажется? — Женя нахмурилась.

— Мне все равно, лишь бы там был горячий душ! — Юля встала и направилась к теодолиту, по ее расчетам, время привала вышло, пора было браться за работу. Она быстро расчехлила треногу и установила ее над точкой, потом водрузила на нее теодолит и начала его установку. Женька все еще сидела на своем рюкзаке, поглядывая на подругу.

— Мне-то чем заняться? — она встала с рюкзака и еще раз осмотрела окружающую их тайгу. — Надо было все-таки и сегодня разделиться, так быстрее бы было.

— Ага, и ребята бы в полном снаряжении таскались от точки к точке, они же там со всеми нашими вещами по тайге бродят, шутишь, что ли.

— Они у нас сильные, могли бы и поднапрячься.

— Живет в тебе маленький садист, Женька. Доставай из рюкзака планшет, будешь циферки записывать, а после обеда я буду отдыхать, а ты замерять.

— Ладно, ладно, позаписываю! — Она подошла к рюкзаку и извлекла из него планшет, в скрепке которого были чистенькие листы бумаги и зажат карандаш с калькулятором.

Юля посмотрела в окуляр теодолита, нашаривая точку, на которой должны были обосноваться ребята, сопку она нашла быстро, но та была пуста, как отполированная лысина старца. На горизонте она увидела, как чистое и прозрачное небо начинали затягивать свинцовые тучи, в черном лоне которых мелькали ослепительные вспышки молний.

— Хреново. — Она вздохнула и оторвалась от теодолита. — Похоже, дождь будет после обеда, гроза собралась.

— Невесело, — Женька и сама уже видела надвигающуюся грозу.

— Самое фиговое — это то, что дождевики у ребят, у меня только джинсы и ветровка в рюкзаке.

— У меня то же самое.

Захрипела рация, Женька быстро извлекла ее из кармана шорт. Сегодня они использовали один приемник, второй, выключенный, лежал в рюкзаке.

— Прием, — она вопросительно посмотрела на Юлю.

— Девочки, мы уже на точке, снимайте показания и двигаем дальше, хватит там ногами в компоте болтать. — Это был голос Бори, не терпящий возражений. — Грозу видели? — тут же добавил он.

— Видели.

— Во-от, потому и поторапливаемся, дождевики у нас, и я думаю, вы не хотите мокнуть под дождем.

Юля подошла к теодолиту и быстро сняла углы, диктуя их Женьке, та, в свою очередь, записывала данные на листе бумаги и производила нужные вычисления на калькуляторе.

— Готово? — Юля посмотрела на подругу, сидящую вразвалочку на рюкзаке.

— Готово-готово, идем дальше, — Женя кинула планшет в рюкзак и быстро его зашнуровала. Юля же скрутила треногу, но теодолит снимать не стала, дабы сэкономить время на сборку-разборку оборудования. Они уже начали спускаться с сопки, когда их остановил чей-то оклик:

— Стойте, красавицы!

Юля настолько не ожидала услышать чей-то незнакомый голос в этом забытом богом месте, что от неожиданности вскрикнула. Теодолит чуть было не вывалился у нее из рук, и она замерла на месте, боясь шевельнуться. Женька же, наоборот, обернулась на оклик, одновременно ставя рюкзак на землю. Она ничуть не удивилась, увидев на вершине сопки, которую они только что покинули, двух мужиков лет под пятьдесят, весьма урковатого типа. Оба были одеты в военную, маскировочную форму, стиранную-перестиранную до бледно-зеленого цвета, на головах у обоих были черные вязаные шапочки, одетые на самый затылок, по типу тюбетеек, на ногах красовались офицерские ботинки. Они были вооружены внушительного вида карабинами с оптическими прицелами. Встреча с этими людьми в глухой тайге не сулила ничего хорошего, в особенности двум молодым девушкам, одетым в едва прикрывающие наготу шорты и полупрозрачные топики на голое тело.

— Прилипли! — вполголоса сказала Женька, так, чтобы ее не услышали со стороны.

Юлька обернулась, чтобы посмотреть на новых таежных знакомцев, и поняла, что подруга совершенно права. Мысли в голове закрутились с ужасающей скоростью, она была готова защищаться всем, что попадет под руку, если возникнет такая необходимость. Во-первых, теодолит на треноге, острыми концами которой можно было легко нанести тяжелые увечья, во-вторых, перочинный ножик в кармане, им маловероятно можно напугать, но в экстренном случае пригодится, и, наконец, травматический четырехзарядный пистолет, но тот был в рюкзаке, а рюкзак был у Женьки. В это же самое мгновение Женя продумывала все варианты обороны, на ум приходила только травматика, но добраться до нее было нелегко, оба пистолета были похоронены под толстым слоем шмоток, кто же знал, что здесь, в глухой тайге, где на квадратный километр приходится сотая доля человека, им понадобится оружие? Оставалась еще пилка для ногтей, которой она только что подтачивала ноготочки, но, чтобы эта штуковина превратилась в опасное оружие, надо было быть каким-нибудь цветным беретом, желательно краповым.

— Чего застыли? — мужик, что бросил эти слова, сплюнув, присел на корточки, рассматривая их, словно кроликов в клетке.

— Не боись, — это был второй, он так же присел на корточки и отложил в сторону устрашающего вида карабин. Может, он хотел продемонстрировать свое дружелюбие, а может, оружие мешало ему закурить, он извлек из кармана пачку сигарет без фильтра и протянул ее девчонкам, — курить будете?

У Юльки настолько пересохло в горле от страха, что она не могла выдавить из себя ни слова, судя по мычанию Женьки у нее за спиной, у той была та же проблема.

— Чего молчим-то? — это был «первый», Юлька условно решила делить их так, он вел себя более нагло и откровенно рассматривал точеные женские фигурки. Под его липким взглядом обе чувствовали себя крайне неловко.

— Не наседай, девочки растерялись! — включился в разговор «второй». Юльке он нравился больше, он вел себя более учтиво, да и выглядел поприятнее. У него были ярко-голубые глаза, горевшие в глубоко впавших глазницах, все лицо было испещрено морщинами, голову венчала седая шапка волос, бронзовый загар покрывал все видимые участки кожи. Говорил он мягко и убедительно, не пытаясь подавить интонациями собеседника, но было хорошо видно, что именно он командует парадом. Этакий дедушка на прогулке, ну а карабин прихватил с собой ради самообороны, не хватало еще пары внучат, мельтешащих рядом.

— Пуганая нынче молодежь пошла, — первый опять сплюнул в траву, — девочки, вы это… расслабьтесь, вас тут никто обижать не собирается, — смягчился он, хотя липкого взгляда своего не оставил.

Юля уткнула треногу в землю, понимая, что диалога с этими товарищами им не избежать, не зря они плелись на вершину сопки за ними. Вели они себя не особо агрессивно, но на уме могли держать все что угодно, одному богу было известно, сколько они тут шатались по тайге и какие цели преследовали.

— Что будем делать? — шепотом спросила Женька за ее спиной, ее голос слегка дрожал, выдавая напряжение.

— Поживем, увидим! — Юлька говорила тихо, так, чтобы гости не услышали их.

— Хватит шептаться, — прервал их «первый», — Седой, хватит с ними возиться!

— И что ты предлагаешь? — тот, кого величали «Седым», медленно перевел взгляд на напарника. «Первый» умолк под этим пристальным взглядом. — Так вы, девочки, геологи? — продолжил он после продолжительной паузы.

— Геодезисты! — выпалила Женька на одном дыхании.

— Одни, в тайге?

— Нет! — Женька отвечала рублеными фразами, быстро и без задержек, будто была на допросе, от которого зависела ее жизнь.

— Сколько еще вас тут бродит? — Седой продолжал наседать, чувствовалось, у него есть опыт в проведении подобных мероприятий. Возможно, он был бывшим милиционером или каким еще представителем власти, привыкшим вести допросы. Его образ никак не вязался с «первым», который был явным уголовником в отпуске.

— Еще двое, — в подтверждение Женькиных слов зашуршала рация Бориным голосом.

— Женя, Юля, вы где пропали, почему точка пустая?

— Вот! — почему-то сказала Женька и потянулась к заднему карману в шортах.

— Ответь, что у вас все нормально, небольшая задержка, скоро будете на своей точке… — Седой встал с корточек, не забыв прихватить с собой карабин. Женька почти в точности повторила его слова Боре, тот, в свою очередь, начал ворчать, рассуждая о их нерасторопности и о том, что они должны к вечеру оказаться в Еже. После длительной тирады рация стихла.

— В Еж, значит, путь держите?

— Ага! — к разговору присоединилась Юля.

— Я уж думал, ты немая! — усмехнулся «первый», он тоже поднялся на ноги, откинув карабин на локоть.

— Вы тут никого в лесу не встречали часом? — продолжал допрос Седой, он, конечно, не принуждал девчонок к ответу, но те хорошо понимали, что на его вопросы лучше отвечать без промедлений.

— Нет, не видели! — отвечать продолжила Женька.

— Плохо, — Седой потер заросший щетиной подбородок, — пойдем. — Он кивнул своему напарнику, и они начали спуск с сопки с противоположной стороны.

— Что это было? — Женька продолжала говорить шепотом, она совсем не хотела, чтобы ее услышали их недавние гости.

— Кто его знает, но нам, похоже, повезло… — Юля посмотрела на свою подругу, та мелко дрожала, нервно теребя ручку рюкзака. — Говорил же Боря, держать пугачи при себе, а мы их на дно рюкзака запихали, мало ли что у них там на уме было, ты видела, как он нас глазами облизывал?

— Видела! — Женьку всю передернуло при одном только упоминании об этом липком взгляде.

— Это… девочки, — на вершине сопки стоял «первый», при его виде неприятная волна прокатила по всему телу Юльки, тот, улыбаясь, неприкрыто разглядывал их, ловя каждый миллиметр их тел, — не ходите в Еж, нехорошие места там. — Он резко развернулся и скрылся за вершиной сопки, не ожидая о них никакого ответа.

— Мне это снится? — Юля посмотрела на свою подругу, ожидая, что сейчас ее изображение на фоне тайги подернется дымкой или пойдет помехами и ее мозг будет готов к пробуждению.

— Вроде нет.

— Помнишь, пилот вертолета… — она не успела договорить, ее прервал раскатистый удар грома, который прозвучал почти у них над головами. Зашипела рация, на том конце был раздосадованный Боря.

— Девочки, вы там уснули что ли?

— Да идем мы уже! — рявкнула Женя в рацию, обрывая все дальнейшие рассуждения Миллениума по поводу их расторопности. Она резво подхватила рюкзак и вскинула его на плечо. — Похоже, надо двигать, иначе Боря с потрохами съест.

— Согласна.

Вместе они почти кубарем скатились с сопки, беря ориентир на следующую точку, благо, идти было недалеко. При всем своем сварливом характере Миллениум мог грамотно распределить работу так, чтобы они могли, несильно напрягаясь, выполнять большие объемы. Небо совсем почернело и грозило обрушить на землю нескончаемые потоки влаги, воздух резко похолодал, теперь было едва выше двадцати градусов. Хотелось залезть в рюкзак, достать из него джинсы и теплую кофту, укутаться в них и не думать о холоде. В небе снова рявкнул гром, на этот раз резко и отрывисто, где-то мелькнула молния, освещая внезапно погрузившуюся во мрак тайгу.

Юля все возвращалась и возвращалась к словам, брошенным «первым», он даже специально вернулся, чтобы сказать им о том, что Еж не то место, которое стоит посещать. О том же им говорил пилот вертолета, что доставлял их из Инты в тайгу. Это был пухлый, давно облысевший мужик, чья куртка пилота знавала те времена, когда ее обладатель был строен телом, а теперь она едва сходилась на выросшем пивном пузе. Он не умолкал ни на секунду с тех пор, как они поднялись в небо, Юля впервые летела вертолетом, потому эта бесконечная болтовня успокаивала ее, и она охотно общалась с Гришей, пилотом «асом», по его собственному утверждению. Она и представить себе не могла, что воздушное судно может так раскачивать в воздушных потоках, ежесекундно казалось, что вертолет вот-вот кувыркнется и стремглав рванет к земле, где расцветет алым цветком пламени. Но Гриша ловко справлялся, удерживая машину в горизонтальном положении, все время косясь в сторону симпатичной пассажирки, хоть и бывшей его моложе вдвое, но охотно поддерживающей беседу. Он поведал ей о том, как в далекой молодости служил пилотом транспортного вертолета в Афганистане, как дважды попадал под плотный огонь противника, как однажды доводил горящий вертолет до аэродрома. Он все говорил и говорил, а Юля чувствовала, как отступает тошнота, и уже почти забыла про гигиенический пакет, который ей выдал пилот, когда узнал, что она впервые посещает нутро вертолета. Женька тихо посапывала на плече подруги, в ее руке тоже был зажат пакет, оттого что она так же впервые летела вертолетом, но, видимо, вестибулярный аппарат этой пигалицы был в лучшем состоянии, чем Юлькин. Она даже временами поддакивала Грише и в какие-то моменты издавала восхищенные возгласы, но это было, скорее, во сне, чем наяву. Сандаль и Миллениум сидели в противоположном конце вертолета, им было не привыкать к этой воздушной машине, и они весело рубились в карты. А Гриша все продолжал. Покончив с Афганом, он переключился на семейные проблемы, оказалось, что этот несильно привлекательный, но весьма болтливый мужичок был дважды женат, по его словам, на редкостных красавицах, которым можно было запросто участвовать в конкурсе «Мисс Вселенная». Было у него трое детей: два мальчика от первого брака и девочка — от второго. Мало того, Гриша был готов жениться и в третий раз, но отчего-то никто не желал опутать его брачными узами. Юля была уже готова уснуть, когда все Гришины байки закончились и он решил попытать собеседницу вопросами.

— А вы куда путь-то свой держите?

— Так вы же нас везете.

— Я-то вас высажу в тайге, конечно, не в самой тайге, а на площадке у заброшенной лесопилки. А дальше-то вы куда двинетесь?

— А дальше мы по тайге и двинемся.

— Забирать-то вас кто будет, там в округе ни одного населенного пункта, да и дорог нет совсем.

— Какие нам дороги, мы по лесу пойдем, а назад из Ежа вылетаем.

При упоминании города Гриша как-то изменился в лице, пристально посмотрел на Юлю и отвернулся к приборным панелям. Разговор как-то резко оборвался, Юля было решила, что Гриша потерял к ней всякий интерес или воздушные потоки стали активнее и требуют полной концентрации пилота, потому не отвлекала его. Через минуту ее вновь стало клонить в сон, глаза налились свинцом, и она начала засыпать.

— Что вы там, в Еже, позабыли-то? — Гриша прервал сладкую дремоту, Юля с трудом открыла глаза и почувствовала, как тошнота внезапно подкатила к горлу.

— В самом городе ничего, это будет наша отправная точка, надо же будет откуда-нибудь позвонить вам в Инту, чтобы нас вывозили.

— И то верно! — Пилот опять задумался о чем-то своем, на этот раз ненадолго. — Я бы на вашем месте Еж стороной бы обошел.

— Это почему? — Юля подтолкнула Женьку, чтобы та просыпалась. Одним глазом она успевала следить за иллюминатором. Сейчас там открывался необычайный вид на реку, которая неумолимо разрезала тайгу и уносилась куда-то за горизонт. Но подруга спала слишком крепко, она на секунду разлепила глаза, окинула кабину вертолета туманным взглядом и снова закрыла их.

— Я в здешней авиации восьмой год служу, — пилот отвернулся от собеседницы и уставился вперед, предаваясь воспоминаниям, — за это время много слышал про этот город. Люди там необычные живут. Сама посуди, одни, отрезаны от всей цивилизации сотнями километров непроходимой тайги. У них там даже телевидения нет, сам, конечно, не видел, но мужики рассказывают. В общем и целом отшельники.

— Бывает… — протянула Юлька и переключила свой взор на тайгу, что лежала под ними. Местные страшилки ничуть не интересовали ее, да и до Ежа, как ей тогда казалось, как до луны пешком.

— У почты в Инте договор с нами, с гражданской авиацией. Два раза в год фрахтуют вертолет, набивают его всякой всячиной: от писем с посылками с Большой Земли до запчастей со снегоходами. Летал всегда один и тот же пилот, Петр, у него там вроде родня какая-то была, я точно не знаю, я тогда только начинал работать. В тот год, не помню точно, по-моему, девяносто четвертый, рейс задержали, что-то там с запчастями какими-то было, вертолет полетел не летом, а осенью. Весной и осенью в тех местах вообще труба, дорог-то нет: либо размоет, либо порастут бурьяном, до Ежа только пешком добраться можно. Там движение только зимой возможно, — Гриша отвлекся на управление вертолетом, который трехануло так, что Юле показалось, они сейчас рухнут прямиком в таежные дебри.

— Юлька, не отвлекай нашего пилота, не ровен час — разобьемся! — Сандаль посмотрел в их сторону, в его голосе не чувствовалось и тени беспокойства.

— Не отвлекает она меня, — Гриша обернулся и глянул на спутников Юли, — на чем это я… Ах да, раньше, говорят, лес рекой сплавляли, да, Еж где-то там, на полпути, обмелел, не проплыть. Город, как на Луне, вроде есть, а добраться только на ракете. Петр и полетел с опозданием на своей ракете, только непонятно, что там стряслось, не вернулся он, и машина пропала. Ни слуху ни духу, как в болоте потонул. А знаешь, что самое интересное? Даже не то, что с тех пор никто в Еж не летал, хотя мужики говорили, на почту все еще идут письма с посылками, самое интересное в том, что Петра никто не искал, не прилетел, и ладно. И черт с ней, с многомиллионной машиной, пропала и пропала. Темное дело — это точно… — Гриша отвернулся, оставив Юлю наедине со своими мыслями. Ее ничуть не напугал рассказ Гриши, наоборот, она чуть было не уснула где-то посередине, несмотря на то, что пилот пытался придать своему повествованию яркий окрас. Она целиком и полностью полагалась на опыт Миллениума и Сандаля, как-никак, эти ребята уже не первый год бороздят подобные просторы и ни один из них не завяз в болоте, не пропал без вести. Вон они, здоровехоньки, сидят и играют в свою любимую «тыщу», играют, надо добавить, не на интерес, а на деньги, которых у них при себе не было. А значит, они явно намеревались без потерь вернуться на Большую землю, чтобы с заработанных денег рассчитаться с карточными долгами. Юля тяжело вздохнула, она уже проиграла этим двум шулерам почти двести рублей. Женька, не любящая, да и не умеющая играть в азартные игры, вовремя ее остановила, еще до того, как Миша предложил играть на раздевания.

— Так что, я думаю, вам стоит сторониться Ежа… — опять прервал ее мысли Гриша.

… — Ты чего задумалась, подруга? — Женька уже устанавливала теодолит на новой точке, она спешила, небо все чаще и чаще озаряли вспышки молний, гроза вплотную придвинулась к ним. Свинцовые облака висели так низко, что, казалось, их можно потрогать руками с вершины сопки, на которую они забрались. Отсюда Еж уже был хорошо виден, казалось, до него осталась пара шагов, и это было почти так.

— Да все думаю о том, что сказал этот мужичок… — Юля достала из рюкзака планшет, выдернула из скрепки карандаш и была готова записывать данные. Над головой грянул гром такой силы, что подруги невольно вздрогнули, могучее эхо раскатисто прогулялось над тайгой. — Сейчас ливанет.

— Последняя точка, Юль, успеем… — она наклонилась к окуляру, всматриваясь в сгущающуюся мглу. — Что там насчет того, что сказал этот мужик? — После дневного разговора на вершине сопки они прошли уже три точки, день клонился к вечеру, совсем рядом их ждал город и все его блага. Но за весь день они не касались этой темы, погруженные в работу с одной лишь мыслью — успеть до темноты.

— Ты как с неба свалилась, он говорил, чтоб мы не ходили в город, мол, места там нехорошие.

— Нашла кого слушать, не сгущай краски… — она снова припала к окуляру и расстроено оторвалась от него, ребята все еще не вышли на точку. — Чего они там застряли, блин?!

— Пока ты дрыхла в вертолете, когда мы сюда летели, мне о том же талдычил пилот… — Юля достала сигарету и прикурила, первая капля грузно стукнула ее в темечко.

— Вот тебе не все равно! Видимо, местная легенда, ужасные северные люди живут в лесах, оторванные от всего цивилизованного. — Женька сделала страшный голос, будто комментировала какой-нибудь фильм ужасов. — Какой-то я фильм смотрела на эту тему, мол, туристы не там сворачивают, не туда топают, в итоге их всех то ли съедают, то ли продают на органы, или вообще там были живые мертвецы, в общем, сюжет известный.

— Ты вроде не любишь ужастики.

— Я не одна смотрела, был у меня чувак, тащился от боевиков и фильмов ужасов, странный какой-то, кровожадный. По мне, лучше комедия или там драма, а лучше мелодрама вечером, и смотреть ее в кровати, под теплым одеялком, и бокальчик холодного винца. М-м-м, красота, приедем домой, так и сделаю. — Женька прищурилась, мечтая о той самой мягкой кровати, мелодраме и бокале вина.

— Я комедии больше люблю.

— Знаю я, знаю.

— Как они там, не появились? — Юля посмотрела в свинцовое небо, молнии сверкали, почти не переставая, одна за другой, прочерчивая небо яркими холодными вспышками. Женя припала к окуляру.

— Не-а, не появились еще. — Она тоже кинула взгляд на небо, и холодная, большая капля упала ей прямо на лицо. — Комедии — это твой профиль, точно. — Она улыбнулась, вспоминая некоторые эпизоды жизни своей подруги. — Про тебя саму можно наснимать штук двадцать комедий.

— Да ладно? — Юля улыбнулась, выпуская сизый дым в небо.

— Вспомни, как ты со своим ботаном познакомилась, я так, до сих пор смеюсь до слез, когда вспоминаю. — Женька засмеялась в полный голос, вспоминая эту историю. Это была нетленная эпопея знакомства Юли и Коли, последний был выпускником медицинского института, пытающийся на протяжении всей своей сознательной жизни познакомиться с девушкой. Хотя что ему было нужно: девушка или постель, разделенная с ней, — было еще большим вопросом. В тот незабвенный день Юля и Женя отправились клубиться в единственный доступный молодежи клуб «Эльдорадо». Местечко, надо сказать, еще то. Сборище бандюганов мелкого пошиба, студентов всяческих вузов, ну и гопоты, куда же без нее. Как-то все это сообщество умудрялось сосуществовать мирно, бывало, даже объединялось столами с целью продолжить коллективную пьянку вместе. Девушки приходили в клуб, чтобы показать себя или даже найти себе достойного ухажера, благо, выбор был обширен, можно сказать, на любой вкус. Мужчины посещали заведение, дабы напиться, и только один Коля ходил в этот клуб, чтобы найти себе спутницу. Он рыскал между рядами столиков, бороздил танцпол, выискивая одиноких жертв. В этот вечер он заприметил парочку симпатичных девушек, скучающих в дальнем конце зала. Коля вывел свой метод съема, и, следуя этому методу, он знал: познакомиться с девушкой, когда та отдыхает с подругой, почти невозможно. Нет, если бы при нем был болтливый друг, который мог бы увлечь одну из подруг, в этом случае шанс был. Но у одного против двоих шансов почти не было. Он еще раз обошел весь клуб, но других подходящих особ женского пола не обнаружил, приходилось мириться со своей судьбой, найти столик, напиться и отправиться спать домой в одиночестве. К выполнению этого нехитрого плана он и приступил. Завтра был выходной день, и он мог себе это легко позволить. Коля в очередной раз признался себе в том, что на любовном фронте он полнейший неудачник и оставаться ему в этом положении, судя по всему, еще долго. Он нашарил в кармане пачку сигарет и обнаружил, что та совершенно пуста. В баре продавали дико дорогое курево, которое он даже и не пробовал, потому отчаянный Казанова решил эту проблему достаточно просто. Он встал из-за своего столика, собрал нехитрый скарб, который составляла одна единственная початая бутылка недорогого пива, и направился к тем самым девушкам, сидящим одиноко в дальнем конце зала. Те сразу заприметили долговязую шатающуюся фигуру, направляющуюся неуверенным шагом прямо к ним.

— Это что еще за чудовище, выплывающее из мрака? — Женька всегда рубила напрямую, а пара бокалов коктейля делали ее откровения еще более резкими.

— Сейчас подкатывать будет, — усмехнулась Юля, представляя себе, как этот ботан сейчас начнет мямлить что-то вроде: «Девушки, как вас зовут, да откуда вы, да сколько сейчас времени и как пройти в библиотеку». Все они знакомились с одинаковым проштампованным рвением, — развлечемся хоть.

— Это точно.

— Привет, девчонки, — начал свою речь долговязый, — я смотрю, вы курите.

— Не все! — ответила Женька, вскидывая брови, начало знакомства было весьма оригинальным.

— Я курю! — почти в голос с подругой ответила Юля.

— Можно у вас попросить сигаретку?

Женька рассмеялась в голос, осматривая нового знакомого с ног до головы, Юля уткнула лицо в локоть, давясь от смеха. Они-то размечтались, знакомится идет, а шел банально стрельнуть сигарету в клубе, в баре которого, надо сказать, табаком торговали.

— Ну ты даешь, чувак, — наконец выдавила она из себя, — поделюсь с тобой секретом, тут присутствует бар и в нем продают неплохие сигареты. — Она кивнула на пачку «Данхила», лежащего у них на столе. — Но если мужчины нынче сигарет себе не покупают, можешь взять, мы нежадные.

Коля по-прежнему не собирался тратиться на дорогущие сигареты, в конце концов, в интернатуре почти ничего не платили и надо было как-то выживать на эти гроши, потому, нисколько не стесняясь, он протянул руку и достал сигарету из пачки, предложенной одной из девчонок, чем вызвал очередной приступ смеха.

— Меня, кстати, Коля зовут! — представился он.

— Даже не знаю, кстати ли это… — съязвила Женька, ей этот тип начинал откровенно не нравиться, к тому же он больше таращился на Юльку, чем на нее, чем уже смертельно обидел.

— Меня Юля.

— Ладно, меня Женя, но сразу предупреждаю, ты мне не нравишься.

— Бывает, — задумчиво выдавил из себя Коля и присел за столик, — чего поделываете, девчонки?

— По моему, догадаться не сложно, — Юля тоже достала из пачки сигарету и закурила, мне вот больше интересно, чем ты тут Коля занимаешься, ну, помимо того, что стреляешь сигареты направо и налево?

— Да я так… — Коля понятия не имел, как закончить эту неопределенную фразу, и глубоко надеялся, что девушкам не так интересно услышать ее продолжение.

— Мы, кстати, так и подумали… — после недолгого ожидания продолжила разговор Женька. — А вообще чем занимаешься?

Завязался непринужденный разговор, Юле с Женей было скучно, потому они поддерживали его, Коля все время что-то мямлил и даже пару раз пытался шутить. Ему казалось, что он ведет весьма оживленный и интересный разговор и ему удалось покорить барышень невероятной силой своего интеллекта. Через час он решил потратить все свои деньги, что были при нем, сходил в бар, купил выпивки на всех и разорился на пачку дорогих сигарет, не хотелось выглядеть окончательным жлобом. К тому же, ему показалось, он весьма понравился темненькой девушке с очаровательными ямочками на щеках. Она-то ему понравилась, бесспорно, и имя было у нее его любимое — Юлия. Еще через час они выпили все, что купил Коля, Юля после очередного возвращения с танцпола со словами «Я устала» присела на коленки Коле. Еще через полчаса она мирно посапывала у него на плече, обвив в невероятно сильной хватке его шею. Женя смотрела на всю эту картину со стороны и удивлялась, насколько просто иногда знакомятся люди, вот так запросто, подошел спросить сигарету, и на тебе, спустя два часа уже обнимаются, хотя эти объятия вряд ли можно было именовать объятиями любовной страсти. Насколько она знала Юльку, та вырубилась всерьез и надолго, и, скорее всего, эти самые объятия Коле уже не расцепить до ее пробуждения, а это значило, что выходить ему из клуба с девушкой, повисшей у него на шее. Еще через час здоровый сон Юли с легкими похрапываниями стал беспокоить и Колю, ему надо было срочно сходить в туалет и избавиться от пары литров пива, однако попытки разбудить девушку или хотя бы расцепить ее руки не увенчались успехом. Маленькая Женя наблюдала за этими потугами с противоположного конца стола и как-то невесело ухмылялась.

— Ну что, рыцарь, пора топать домой?

— Ага… — Коля просто не знал, что ему делать.

— Ну, в таком случае, вставай, дорогой мой, поверь мне, она проснется часов через пять, а это значит, описаться ты за это время успеешь трижды.

— Легко сказать, вставай, она меня держит.

— Я знаю лекарство от этого, — она кивнула на спящую подругу, — но тебе придется помучиться.

— Начало мне уже не нравится.

— Ну что тебе сказать, как ты подкатил, так, собственно, и получи фашист гранату. — Мысли в ее голове слегка путались, но объем выпитого почему-то сегодня мало сказывался, скорее, это говорили усталость и желание спать. — Эти руки может расцепить только одно, и моли бога, чтобы именно это помогло. Короче, вставай и потопали. — Она встала из-за стола и уверенно направилась к выходу из клуба.

Коля подхватил на руки Юлю и последовал за ней, ему больше ничего не оставалось, а в туалет хотелось все сильнее и сильнее. Охрана на выходе придирчиво окинула его взглядом, но, решив, что девушка перебрала, придираться не стали. Женя уверенно шагала впереди, не говоря ни слова. Так в полной тишине они прошли три квартала и остановились у пятиэтажки, утопающей в летней зелени.

— Это мой дом, сейчас ты тихонечко идешь за мной, аккуратненько снимаешь свои ботинки в коридоре, проходишь в спальню, кладешь ее в кроватку, и она руки свои расцепит. Ты бегом бежишь в туалет, потом топаешь в коридор, надеваешь свои ботинки и шлепаешь до дому. — Она говорила голосом, не терпящим возражений. — Все понятно, вопросы есть?

— Нет. — Он весь взмок, шея неимоверно болела, руки предательски дрожали. Но весь мозг Коли от корки до корки занимала лишь одна мысль: «Успеть добежать до заветной комнаты». Он был готов отдать все за краткий миг счастья присутствовать в ней.

Как и было уговорено, он уложил Юлю спать, и та расцепила свои объятия, как только ее голова коснулась подушки. Коля же рванул в указанный Женей туалет, там он испустил вздох облегчения, уже не заботясь о приличиях. Спустя десять минут он стоял у темного подъезда, ощущая себя полным идиотом. После всех этих страданий он даже не узнал номера телефона, чтобы продолжить знакомство с Юлей. Он смотрел в единственное окно, наполненное светом, преисполненный не то романтическими чувствами, не то обидой, но он был уверен в одном: страдал он сегодня не зря. Коля закурил и с глупой улыбкой на лице зашагал к своему дому, завтра он намерен был вернуться и все-таки разузнать телефон его странной новой знакомой. Но ни на следующий день, ни через день он так и не явился к этому подъезду по вполне банальной причине: он не смог его найти. Пара часов рысканий между совершенно одинаковыми пятиэтажками не увенчались успехом и, кляня себя на чем свет стоит, он смирился с тем, что больше никогда не увидит Юлю и все его страдания в тот злосчастный вечер были напрасными. И случись завтра Армагеддон, пришлось бы ему помирать двадцатитрехлетним девственником. Но у судьбы свои причуды, и она, эта самая судьба, думала иначе. Через неделю он повстречал эту парочку на общегородском празднике, посвященном дню рождения города. Шанс встретить ее на забитых людьми улицах миллионного города был ничтожно мал, но старушка-судьба пожалела его и направила его стопы сорок пятого размера прямиком к Юле. Та с превеликим трудом узнала его, как-никак, большую часть их знакомства она пребывала в настолько измененном состоянии, что память просто не работала. Если бы не Женька, она приняла бы этого скромного работника медицины за маньяка, который выбирал себе невинную жертву в праздничной городской толпе. С тех пор они, к великому удивлению Жени, стали встречаться, мало того, провели вместе почти целый год…

…Женя в очередной раз посмотрела в окуляр, на сопке, километрах в двух от них, ребята спешно устанавливали теодолит, оба были в непромокаемых дождевиках, в отличие от девчонок, которые уже успели утеплиться джинсами и футболками с длинным рукавом, но, к сожалению, непромокаемых курток у них с собой не было. Гром гремел, казалось, над самой головой, молнии ежесекундно озаряли небо яркими грозными вспышками. Огромные капли то тут, то там врезались в землю и листву, казалось, еще секунда и все пространство будет заполнено нескончаемыми потоками воды. Кто бы мог подумать, глядя в утреннее чистое небо, что погода так резко изменит свое настроение.

— Вышли на точку… — Женька в нетерпении пританцовывала рядом с теодолитом. — Быстрее, быстрее, сейчас нас тут намочит. — Она вполголоса подгоняла ребят, будто те могли ее слышать.

— Да расслабься ты, — Юля докурила сигарету и затушила ее кончиком кроссовка, — последняя точка, вот что важно.

— Это точно, хотелось, конечно, до дождя закончить, но, похоже, не получится. Где они там так долго возились?

— Кто их знает, у мужчин свои секреты.

— О, наконец-то встали… — Женька припала к окуляру. — Записывай… — Она быстро надиктовала подруге числа. Перевернула теодолит, снова навелась на точку и быстро продиктовала проверку. С последним ее словом захрипела рация.

— Замерили? — Это был голос Сандаля. Женька видела в окуляр, что Боря в этот момент собирает теодолит.

— Ага… — Юля зажала рацию между плечом и ухом, одновременно пакуя рюкзак. Она, ловко наклоняя голову, нажимала кнопку приема. Снова хруст рации.

— Выдвигайтесь, мы вас здесь ждем, до Ежа меньше километра, так что: «Ура! Товарищи!» — в голосе Миши слышалась неприкрытая радость, все-таки этот день закончился, и теперь их ждал теплый город и отдых от нескончаемых ночевок среди тайги.

— Ура! — ответила Юля.

— Ура! — вторила ей Женька.

Треск грома разорвал окружающий мир, поглощая в себе радостные выкрики людей, яркая молния прорезала небосвод от горизонта до горизонта, разбрасывая свои смертельные лучи на многие километры в стороны. На секунду наступила тишина, молнии перестали рвать небо на части, гром умолк. Юля подняла голову и посмотрела в свинцовое небо.

— Похоже, сейчас ливанет… — В подтверждение ее слов небо низвергло на землю плотные потоки воды, окутывая прохладной влагой все и вся.

— Накаркала! — Женька подхватила теодолит и бегом пустилась вниз с холма. Юля, взвалив намокший рюкзак на спину, припустила за подругой. Через минуту они оказались под сенью лесных гигантов, но даже они не спасали от дождя. Они бежали не останавливаясь, чувствуя, как намокшая одежда прилипает к телу. Сейчас им уже не нужны были дождевики, сейчас им нужно было теплое и сухое помещение, в котором можно было бы переодеться, и бежать они собирались до самого Ежа. Минут через пятнадцать они добрались до ребят, которые ждали их под огромной елью. Не тратя время на лишние разговоры, те похватали вещи и присоединились к девчонкам. До города оставались считанные метры…

— Что за шутки? — Сандаль стоял у свернутой палатки, которую совсем недавно волок на своих плечах, теперь она мирно лежала на промокшей земле. Дождь хлестал как из ведра, молнии то и дело сверкали в небе, но грома уже не было слышно, гроза уходила за горизонт, оставляя тайге холодный промокший воздух. Справа от Миши поднималась ввысь старенькая хрущевская пятиэтажка, ни одно окно в доме не горело теплым и манящим светом домашнего уюта. Чуть дальше стояла еще одна «хрущевка», напротив нее приземистое двухэтажное здание, вдоль центральной улицы тянулись высокие фонарные столбы, но ни одна лампочка не горела, ни единой вспышки искусственного света, все было погружено в зловещую тьму. У обочин стояли старые советские автомобили, их колеса давно были спущены, а металл во многих местах проржавел, свидетельствуя о том, что люди покинули эти места достаточно давно. Здесь не было движения, создавалось ощущение, что они попали в какую-то буферную зону между мирами, где нет ни живых, ни мертвых, мрак и тишина, лишь шум дождя и вспышки молний.

— Где все? — Голос Женьки слегка подрагивал, было трудно сказать, напугало ли ее отсутствие людей в Еже или она просто замерзла. — Я не ждала красных дорожек, но это перебор.

— Хотел бы я знать… — Боря старался сохранять спокойствие, но даже в его голосе чувствовалась неуверенность, что пугало остальных. Он был тем человеком, который определял судьбу их маленького отряда, он был тем, кто никогда не колебался, отчего вселял в остальных уверенность. Сейчас он был просто растерян. — Похоже, что тут уже давно никто не появлялся. — Он окинул взглядом ближайший автомобиль, это был старенький четыреста двенадцатый москвич, такую модель ему доводилось видеть только в детстве.

— Похоже на то… — Миша отчего-то поудобнее перехватил карабин, ему все это чертовски не нравилось. Они должны были прибыть в город, он должен был быть наполнен домашним светом, они должны были сейчас сидеть в бане и получать удовольствие от мягкого согревающего пара, перемешивающегося с запахом березового веника. Вместо всего этого они стояли посреди пустой центральной улицы, пытаясь получить удовольствие от хлещущего холодного дождя.

— Выглядит тут все неважно… — Юля всматривалась в пустые глазницы окон, пытаясь хоть что-то рассмотреть внутри, но в домах царила еще более плотная тьма, чем снаружи. Она казалась осязаемой, живой, способной с интересом наблюдать за людьми, что посмели побеспокоить ее царство.

— Стоять тут можно долго и упорно… — голос Миллениума приобрел прежнюю уверенность. — Идем по центральной улице, находим первое попавшееся общественное здание, лишь бы открыто было, школу, детский садик, дом культуры, кинотеатр, все равно. Надо переодеться и обсохнуть, а то так и до воспаления легких недалеко. Похоже, город покинули всерьез и надолго, можно конечно, печалиться по этому поводу, но нас это должно мало волновать, нам бы доснять точки и двинуть до дому.

— Как мы до дому двинем, Боря? — голос Женьки внезапно приобрел истерические нотки. — Как мы вертолет вызовем, тут же ни хрена не работает?

— Придумаем что-нибудь! — Миллениум придвинулся к этой маленькой пигалице, чтобы хоть как то ее успокоить. — Не первый раз мы с Мишей встреваем во всякие истории, и эта еще не самая худшая, мы же как-никак геодезисты, е-мое.

— Что может быть хуже, чем это? — она обвела руками окружающий их мертвый город. — Кто знает, куда они все тут подевались?

— Доберемся до укромного места, поведаю, уж поверь мне, бывают места намного хуже, а вот куда все тут подевались, сказать не могу… — Боря ободряюще улыбнулся, подхватил рюкзак и пошел по главной улице, выискивая подходящее место для ночевки. Минут через десять они вышли на небольшую площадь, если ее можно так назвать, скорее она напоминала просто широкую улицу, на которой стояло небольшое здание, гордо именуемое «Дворец культуры». Входные двери были заперты, но Миша легко решил эту проблему посредством своего карабина, и они легко попали внутрь. После быстрого осмотра маленькая группка геодезистов решила расположиться в левом крыле, в большом зале, где когда-то на небольшой сцене проходили мини-постановки местного кружка народного творчества. Возможно, тут ставили Ромео и Джульетту, а может быть, пьески об удалом трактористе Петьке. В любом случае, было хорошо видно, что на эту сцену уже давно не ступала нога человека, здесь пахло пылью и сыростью. Повсюду царило полное запустение.

— Как думаете, костер тут можно развести, хозяева по возращении не запорицают? — Миша кинул рюкзак у первого ряда сидений и легко запрыгнул на сцену. — Молилась ли ты на ночь, Дездемона? — театральным голосом произнес он, глядя в зал.

— Не молилась! — ответил ему Боря, бросая свой рюкзак рядом с пожитками друга. — Про костер вопрос верный, либо запорицают, если вернутся, либо нет, в любом случае, главное — не спалить местный клубешник. — Он обвел взглядом приютивший их зал.

— Кто тут порицать будет? — Юля плюхнулась в кресло в первом ряду. — Видно же, лет пять никого не было, а то и больше. Как шеф мог нас сюда закинуть, не понимаю.

— Откуда ему было знать? — Женя приземлилась рядом с подругой.

— Он ведь обещал позвонить сюда, договориться о нашей встрече…

— Юль, ты такая наивная, позвонил пару раз, не дозвонился и бросил это занятие. Работу все равно надо выполнять, никуда не деться, есть тут Еж, нет тут Ежа — все равно, и нас, собственно говоря, это никак не трогает… — оборвал ее рассуждения Боря, он уже начал примеряться к стулу, чтобы разобрать его и пустить на дрова. — Чтобы нам тут не погореть, надо найти лист железа или еще какой-нибудь ерунды, под костер подложим. Ну и ведерко бы целое обнаружить.

— Борь, это же дворец культуры, думаю, тут всякого хлама полно. — Сандаль быстро вышел из зала.

— Что делать-то будем? — Юля по-прежнему сидела в кресле, не желая шевелиться.

— Работу еще никто не отменял, у нас есть один день, отдохнем здесь, послезавтра выдвинемся на точки, доделаем, а там решать будем, как связаться с Большой Землей. Еще раз повторюсь, никакой трагедии не произошло, у нас в России-матушке городов заброшенных пруд пруди, мы с Сандалем их столько повидали, что пальцев на руках и ногах не хватит.

— Да, но ведь тут совсем другое, мы-то были уверены в том, что город живет, никто не предупреждал, что он уже давно мертв… — вмешалась в разговор Женя.

— Какая разница? — Боря устало опустился в кресло рядом с девчонками, так что весь ряд сидений зашатался.

— В принципе, конечно, никакой…

— Вот на том и закончим дискуссию.

В зал вошел Миша, таща на спине здоровенный кусок асбеста, он прошествовал на сцену и с грохотом бросил лист на деревянный пол.

— Лучше и представить было невозможно, — он с довольным видом топнул по листу, — видали?

— Ведро-то нашел? — Боря встал с кресла, на ходу подхватывая старый полуразвалившийся стул.

— На улицу выставил, дождевой водичкой наполняю, надо бы и чайничек поставить, наполнить.

— Давай, я пока тут костерок соображу… — Боря начал ломать стул и сбрасывать обломки на асбест, одного стула было явно мало, но он был уверен, что мебели в этом ДК предостаточно.

Через полчаса в центре сцены весело плясал огонек, геодезисты сгрудились вокруг него, с аппетитом уплетая тушенку. На решетке уже закипал чайник, наполненный дождевой водой. Они сидели молча, переваривая все, что произошло за день. Что и говорить, денек выдался весьма насыщенный. Юля уже точно знала, что это были ее первые и последние «полевые» работы. Романтика, которой была наполнена работа геодезиста, куда-то пропала, возможно, ее и не было вовсе. Там, в далеком большом городе, она всегда с завистью слушала рассказы о приключениях ребят, которые только вернулись домой. Тогда ей казалось, что жизнь геодезиста, работающего в «поле», наполнена необыкновенными свершениями, невероятными приключениями и юмором, на деле же все оказалось не так. На деле она столкнулась с непроходимой тайгой, отсутствием всяческих благ цивилизации, с какими-то уголовниками, рыщущими по лесу в поисках какого-то своего друга, и, наконец, городом, население которого пропало вовсе. Лучше тихо и спокойно сидеть в офисе компании, не поднимать ничего тяжелее компьютерной мышки и обрабатывать те самые «полевые» данные, иметь стабильный рабочий график, выходные по праздникам и самое главное — те самые блага цивилизации. А романтика, романтика будет только в рассказах вернувшихся групп.

— Чего притихли, у кого-то хомяк что ли умер? — Сандаль отложил пустую банку тушенки и сыпанул себе в кружку чай. — Это еще не самое страшное, что бывает в жизни геодезиста, а, Борь?

— Это точно, — Боря глянул на своего напарника, — помнишь, как мы в степи застряли?

— Еще бы! — Миша оживился. — Это была еще та история, вы, поди, ее и не застали? — он оглядел притихших спутниц.

— Не, не слышали, — с набитым ртом ответила Женька.

— Лет пять назад это было, мы, конечно, уже вступили в ранг матерых геодезистов и поехали в Казахстан, вернее, в его степи на севере. Надо было проложить ЛЭП, места дикие, как берега Амазонки: ни души на сотни километров, тоже высаживали на вертолете. Мы, конечно, свое отработали, две недели пахали в сорокаградусной жаре, от которой было не укрыться в тенечке, ночью главное — дубак, днем — адская жара. Запасов у нас было ровненько на эти две недели, включая воду.

— Да уж, — поддакнул Миллениум.

— И вот, две недели прошли, за нами должен был прилететь вертолет и забрать нас, никакой связи нет, даже, блин, элементарных кочевников с отарами овец, за все время ни души не видели. Вертолета нет день, второй, третий. Жрать нечего, вода на исходе. Мы, естественно, поняли, что про нас просто забыли, шеф должен был позвонить местным, чтобы они прилетели за нами на своей шайтан-арбе, но то ли он забыл, то ли звонил и те забыли, до правды мы так и не докопались. Было решено идти по звездам, благо, мы, геодезисты, ориентироваться умеем. До ближайшего населенного пункта не меньше трех сотен километров. По дороге копали ямки на ночь, застилали их полиэтиленом, добывали воду, это я по телеку видел, как люди в пустыне выживают. Охотились на тушканчиков, прыткие твари — не поймаешь, но мы придумали целую технологию, вот так исхудавшие, голодные, как звери, протопали полторы сотни километров и наткнулись на деревеньку, которой даже на карте не было. Люди там нормальные оказались, приютили, накормили, отправили своего гончего в город на лошади, ну он нам и вызвал вертолет. Шеф потом долго спихивал всю вину на казахов, мол, он звонил и думал, что мы уже давно в дороге домой, но, чует мое сердце, замотался он и банально забыл про нас. Так что грустить тут нечего, вызовем мы как-нибудь этот вертолет. Где наша не пропадала, а, Борь?

— Истину глаголешь, Миш, доделаем работы и вызовем, надо только завтра запасы пополнить, произведем налет на местный магазин, надеюсь, консервы у них там имеются.

— Вам что, неинтересно, куда все тут подевались? — Юля отложила в сторону скудный ужин и потянулась за чайником.

— У меня был парень, — начала Женька, — ужастики всякие любил, ну и я с ним смотрела…

— Опять двадцать пять! — перебила ее Юля. — Хватит уже об ужастиках, мне в этом городе и так жутковато, без них.

— Так вот, — она не обратила внимания на подругу, — был один фильмец, так там тоже путники не туда свернули…

— В любом фильме ужасов кто-то не туда сворачивает, не туда заезжает! — рассмеялся Сандаль.

— Не важно, там все было похоже, прямо, как у нас тут… — Женька настояла на своем. — Приехали они в город, а там никого, пусто. Точно сюжета не помню, но по сценарию дети перебили всех взрослых и поклонялись богу кукурузы, мочили всех, кому за двадцать пять или двадцать.

— Это существенно, Жень, в первом варианте вы с Юлей выживаете, потому как двадцать пять еще не пересекли, во втором — уже нет… — Миша продолжал смеяться.

— А вдруг здесь что-то подобное твориться? — она заговорщически окинула взглядом их маленькую группку. — Вдруг тут жители поклоняются какой-нибудь сосне или там, скажем, ежику? И ушли они все на черную мессу в тайгу, а завтра вернутся, а мы тут костры жгем?

— Ты слой пыли видела? — Сандаль извлек сигарету из пачки и закурил. — А машины? Ими уже несколько лет никто не пользовался, если они и ушли на черную мессу, то заблудились лет эдак на пять, а то и больше. Не, здесь что-то другое, но, надеюсь, мы этого и не узнаем, сделаем спокойненько свою работу и свалим в Ебург…

— Мы тут двух людей встретили… — внезапно прервала их Юля. — В тайге.

— В смысле? — в один голос спросили ее Боря и Миша.

— В прямом, прямо в тайге, два каких-то уголовника, не приставали, просто спросили, не видели ли мы тут кого. Мы, понятно, никого не видели, они и ушли.

— Чего молчали-то? — переполошился Боря. — Я же предупреждал вас, тут же все что угодно могло случиться.

— Я и не молчу — рассказываю. — Юля обиженно посмотрела на руководителя. — Спросили и ушли, только один из них вернулся и сказал, чтобы мы в Еж ни ногой, мол, гиблые тут места и делать тут нечего.

— Похоже, местные-то в курсе, что тут произошло. — Сандаль встал на ноги и потянулся, разминая затекшие конечности. — Может, ночью подежурим, а, Борь?

— Перестраховщики вы, только не там, где надо, дверь подопрем мебелью, да и все, без стука все равно сюда никто не войдет. — Он усмехнулся. — А вот про мужиков этих надо было сразу в рацию вещать, а если бы они вернулись?

— Если бы да кабы, у меня во рту росли грибы, я бы суп не ела… — передразнила его Женька. — Мы все-таки вооружены были и держали травматику при себе, если бы что, пустили бы в ход, — соврала она.

— Ладно, хорошо, что пронесло мимо… — Боря остыл. — Завтра проверяем местный магазин на предмет съестного, пополняем запасы и работаем дальше. Потом, видимо, придется искать иные пути отхода. Тут, конечно, до Инты недалеко, но поговорить бы с этими самыми местными, взялись же они здесь откуда-то. — Он встал и направился к двери, подыскивая на ходу что-нибудь подходящее, для того чтобы ее заблокировать.

— Странно это как-то… — Миша в задумчивости смотрел на пламя костра.

— Еще страннее, что пилот, который нас сюда доставлял, говорил о том же, я тогда не придала значения его словам, мол, местные байки, но теперь это все смотрится как-то иначе. — Юля была рада тому, что, наконец, хоть кто-то к ней прислушался.

— Да ну! — Миша посмотрел на Юльку.

— Вот-вот, так и было, Женька спала, вы в карты резались, а он мне травил местные истории вперемежку с байками из своей жизни. — Она вкратце пересказала все, о чем ей говорил пилот, опуская подробности его личной жизни.

— Загадочная история, однако… — Сандаль все так же смотрел в пламя костра. — Надо бы поскорее закончить с работой и валить отсюда к чертовой матери.

— Никто и не возражает! — Миллениум забаррикадировал дверь и вернулся к костру. — По ступам, господа, баиньки, завтра рано вставать.

Миша взял ведро и залил костер водой, зал наполнился едким дымом, который быстро поднимался к потолку и покидал его через вентиляционные отверстия. Все-таки раньше умели строить качественно и надолго.

Глава 11

На улице сверкали молнии, озаряя полумрак раннего утра яркими вспышками, гром терялся где-то в облаках, потому казалось, что кто-то мигает прожектором, целясь прямо в окно. Дождь громко бил по железному карнизу, отбивая ведомую только ему мелодию. За всю свою жизнь я ни разу не видел подобной грозы, похоже, молнии сверкали всю ночь, не переставая, будто кто-то там, в небесах, запустил огромную машину, высекающую небесные искры, но забыл отключить ее. В голове, несмотря на недосып, было, на удивление, ясно, мысли пестрыми стайками проносились перед моим мысленным взором, указывая мне, что надо делать. Я открыл глаза и посмотрел на мордочку котенка, который своим носом уткнулся в мой подбородок, это маленькое создание решило заночевать у меня прямо на груди. Я не был ярым поклонником кошачьих, но эта морда была настолько милой со своими диспропорциональными глазами и огромными ушами, что я не смог ему отказать в этом маленьком удовольствии. Котенок не спал, его огромные глаза смотрели, не мигая, прямо в мои, он тихонечко урчал и совсем не шевелился.

— Ну что, глазастик? — Я с трудом извлек руку из спальника и мягко погладил его по голове. — Пора покинуть это странное место, Большая земля ждет не дождется нас. — Я начал выбираться из спального мешка, и котенок, недовольно мяукнув, спрыгнул с меня на пыльный пол. Сегодня я был намерен покинуть этот город со всеми его загадками, неясностями и призрачными тенями. С одной стороны, я, как и всякий сталкер, хотел докопаться до истины, с другой — понимал, что игра зашла слишком далеко. Возможно, по прибытии на Большую землю я расскажу эту историю, прочитаю дневник, что нашел вчера во дворце культуры, и выведу какой-нибудь общий знаменатель.

Я поставил чайник и взял в руки исписанную женским подчерком тетрадь, в том, что это был дневник, я не сомневался, в том, что человек, ведший этот дневник, любил детали, я был уверен. Строки изобиловали мельчайшими подробностями, вплоть до погоды и состава ужина. Речь шла о четырех людях, которые выполняли в этих местах какие-то работы, что-то связанное с геодезией. Похоже, эти ребята были неместными, они забрели в город постольку, поскольку он лежал на их пути.

Я отвлекся от чтива, достал сигарету, обратив внимание на то, что запасы курева иссякают прямо на глазах и в скором времени мне придется курить бамбук, и вновь обратился к дневнику. Записи были мало полезны для меня. Здесь больше говорилось о переживаниях девушки, ведшей этот дневник, о том, как ей надоела тайга, о том, что она устала от тушенки, о том, что она соскучилась по родителям, ну и, наконец, о парне, который ей нравился и с которым она работала бок о бок.

Закипел чайник. Я заварил себе покрепче, так как понимал, что следующий мой чай будет крайне нескоро, в промокшем насквозь лесу костры не пожжешь, разогревая себе теплые ужины с чаями. Придется идти всухомятку, пока не закончится этот ливень.

Я вновь открыл дневник и пролистнул несколько страниц вперед, более подробно изучить его я мог уже в лоне цивилизации, сейчас же меня больше интересовало то, что произошло с маленькой группкой в этом странном месте. Чертовски много лишней информации, я перекинул еще пару страниц, потом еще тройку, смысл написанного стал потихоньку ускользать, и я понял, что мне придется читать все, пока я не доберусь до нужного места. Я отложил дневник в сторону и взял кружку горячего чая. За окном сверкала неслышная гроза, я подошел к окну и выглянул на улицу: вода наполняла все вокруг, она бежала по трещинам в асфальте, она миновала забитые водостоки, она струилась по уцелевшему стеклу окна. Даже через запертое окно с улицы тянуло свежестью и сыростью. Похоже, серьезно не похолодало, несмотря на продолжительный ливень, снаружи было градусов пятнадцать-двадцать, это точно. Я смотрел на эти нескончаемые потоки, вспоминая родной дом. Вику, которая так не хотела отпускать меня в это путешествие, но все же не сказала ни слова против. Должно быть, она уже испытывает легкий токсикоз, вынашивая нашего ребенка. Я представил этот маленький животик, который слегка выпячивается вперед, и где-то там, внутри, крохотный человечек. И это мой ребенок. Я невольно улыбнулся. Кто бы мог подумать, в скором времени мне предстояло стать отцом. Кого я больше хотел: мальчика или девочку?

Я отхлебнул горячего чая, продолжая незрячим взглядом смотреть в окно, я все дальше и дальше погружался в мир образов. Меня уже мало заботили проблемы этого брошенного города, я полностью отстранился, представляя себе яркую и радостную встречу с Викой. То, как я прижмусь к ней, покрывая ее губы поцелуями, до этого момента я не понимал, насколько сильно я соскучился по той, «нормальной», жизни. Я знал, что уже больше никогда не вернусь к романтике сталкера.

Рядом громко мяукнул котенок, будто он прочитал мои мысли и одобрял мое решение. Я посмотрел на это ушастое создание и опять улыбнулся, меня переполняли чувства, и мне хотелось побыстрее покинуть Еж, погрузиться в тайгу и раствориться в ее лесах.

— Ну что, глазастый, в путь! — Я быстро допил чай и бросил кружку в рюкзак, смотал спальник и кинул его туда же. Пожитки собрать было делом нехитрым, я особо и не разбрасывался вещами по моему временному убежищу. Через десять минут, облаченный в непромокаемый дождевик, с котенком за пазухой и рюкзаком за плечами я покинул старую «хрущевку», рассчитывая больше никогда сюда не возвращаться.

На улице свирепствовал дождь, неслышные молнии продолжали сверкать высоко в небе, видимость из-за плотных потоков воды была почти на нуле, но я знал, куда мне надо идти, и, не мешкая, отправился в путь. Хмурые пустые улицы смотрели на меня черными глазницами покинутых зданий, я быстро шел мимо, стараясь не задерживаться больше ни на секунду в этом месте.

— А может, и мальчик и девочка, — улыбнулся я, — ведь может статься, у меня будут близнецы. — Я посмотрел на торчащие огромные уши из моей запазухи. Котенок в первые же минуты нашего путешествия, несмотря на дождь и сверкающие молнии, высунул свою маленькую мордочку и теперь смотрел строго вперед, будто он был моим штурманом. — Вряд ли, конечно, близнецы, — я продолжал говорить вслух, — ни у меня, ни у Вики в роду близняшек-двойняшек не было, не то что у вас, кошачьих, вы, что ни помет, то сразу пара, а то и тройка. — Котенок внезапно обернулся, посмотрел на меня и мяукнул, будто он понимал каждое мое слово и поддерживал мой вывод. — Где же твои братья и сестры? Наверняка ты был не единственным. — Он снова посмотрел прямо мне в глаза и мяукнул, то ли он хотел есть, то ли действительно отзывался на мои слова. Странное это было существо, доставленное мне в посылке в абсолютно пустом городе, где жили одни призраки.

Я преодолел центральную улицу, изобилующую быстрыми потоками дождевой воды, иной раз поднимавшейся гораздо выше щиколотки, и вышел на окраину города. Здесь больше преобладали одноэтажные строения, добротно сработанные дома из бруса, с маленькими, похожими на бойницы окнами. Раньше я в эту часть Ежа не заходил, но точно знал, что здесь был наикратчайший путь из города, мало того, мне не придется пересекать разыгравшиеся под дождем воды Ежа.

— Интересно, коты и кошки когда-нибудь задумываются о своем потомстве, мол, мама-кошка желает, чтоб у нее было три девочки и, например, два мальчика? — В голову лезли какие-то дурацкие мысли, и я тут же озвучивал их, разговаривая со своим ушастым спутником. — Думаю, вряд ли, скорее всего, им все равно. — Котенок мяукнул, не оборачиваясь, похоже, я начинал надоедать ему со своими рассуждениями. Я старался защищать его от дождя, но получалось это плохо, его маленькая головка уже промокла, но тот совсем не обращал на это внимания.

Я шагал быстро и уверенно и с каждым шагом чувствовал, что освобождаюсь от серьезного груза, который давил на меня все эти дни. В Еже была тяжелая атмосфера забытья, я словно находился под гипнозом и теперь выходил из области его влияния. Теперь я не понимал, почему я задержался в городе, словно я исполнял чью-то чужую волю. И чем дальше от центра, тем слабее становилось это чужеродное влияние на меня. Здесь даже воздух был другим, им хотелось дышать, и я чувствовал его свежесть.

Внезапно мое внимание привлекло что-то неестественно белое, лежащее у самой обочины, я замедлил шаг и остановился. Это был еще один призрак прошлого, отполированный до блеска скелет человека. Не было видно даже малейших признаков одежды. При жизни у этого человека были серьезные переломы обеих ног, кости были раскрошены, и среди них виднелись ржавые металлические спицы. Будто этот человек, лежащий здесь в канаве, полз куда-то, оставляя на этой дороге свои последние силы, переломанные ноги не позволяли ему двигаться с должной скоростью, и он так и умер тут, в пустом и забытом месте, и некому было его похоронить.

— Еще один. — Я уже привыкал говорить вслух, со стороны дурной признак, но у меня был слушатель, этот маленький котенок, чье сердце колотилось так, что я хорошо это чувствовал под рубашкой. — Куда он мог ползти и зачем? — Я осмотрелся, судя по расположению трупа, полз он отнюдь не в центр города, а, наоборот, куда-то за его пределы. Что могло его подвигнуть к этому, почему он направлялся не к людям, а от них? Конечно, я не мог сказать, когда он умер, до того, как исчезло все население города, или после, но в любом случае в таком состоянии в тайге ему делать было нечего, он не уполз бы дальше километра, а там за него принялись бы дикие звери, желающие свежей и теплой плоти. Может, у него закончились запасы еды и, движимый голодом и жаждой, брошенный людьми, он отважился на этот последний шаг? Но сил ему не хватило даже на то, чтобы пересечь границу города. Ужасная смерть. Я встал на ноги и бросил последний взгляд на бедолагу, осознавая, что в этой глуши, вдали от цивилизации, даже малейшая травма могла лишить жизни вот так, запросто.

Котенок жалобно мяукнул, глядя на труп, похоже, ему эта картина тоже не нравилась.

— Что, ушастый? — Я погладил маленькую головку, торчащую из-за ворота, и он довольно замурлыкал. — Знаю, неприятная картина, что и говорить, но, думаю, ему было еще неприятнее умирать вот так вот здесь.

Я уверенно направился по дороге, уводящей меня из города, впереди меня ждала бескрайняя тайга, но, скажу честно, в этот момент я был чертовски рад тому, что покидаю Еж. Гнетущее чувство, будто за мной наблюдают, не покидало меня, я чувствовал себя маленькой пешкой в чьей-то большой игре, хотя это было громко сказано. Скорее, я был маленькой мошкой, с которой решили порезвиться. Что за дикие мысли? Я остановился и тряхнул головой, определенно, город на меня плохо влиял, куда подевалась моя жизнерадостность, мой оптимизм? Где-то ни с чем несравнимое удовольствие, которое получает сталкер, касаясь чего-то неизведанного, старого, обладающего своей историей? Я потянулся к сигарете, но, передумав, отдернул руку, этих палочек смерти оставалось слишком мало, чтобы вот так расходовать их.

Дождь усиливался, хотя молнии сверкали уже не так часто, как раньше. Вот они, последние метры городских улиц, какими бы маленькими и утлыми они ни казались, дальше придется пробираться сквозь дикие дебри северного Урала. Я внезапно остановился, не веря своим глазам. Волна первобытного страха пробежала по моему телу, оставляя за собой потоки мурашек, бегающих под кожей. Казалось, волосы на голове пришли в движение, что-то неприятное и холодное легло тяжелым грузом на мой желудок. Большой палец руки автоматически снял карабин с предохранителя, и я, сам того не понимая, поднял его вверх, целясь в темную фигуру, стоящую метрах в пятидесяти от меня.

Что за ерунда? На самой границе города и тайги возвышалась темная человеческая фигура, чьи черты были скрыты потоками ливня. Похоже, незнакомец, так же, как и я, был облачен в дождевик, он стоял не шевелясь, глядя прямо на меня. Хотя я и не видел его глаз, я был в этом более чем уверен. Фигура пришла в движение, она медленно, словно во сне, подняла пустые руки так, как будто держала такой же карабин, как и я. Эти игры начинали мне надоедать. Котенок, до этого смотрящий вперед, пришел в движение, он медленно заползал мне за пазуху, видимо, этот темный силуэт произвел на него такое же впечатление, как и на меня. Вскоре снаружи торчали только его смешные ушки, но и их он пытался спрятать под рубашкой. Я не намерен был тратить время на эти игры, понятные только тому, кто стоял напротив меня.

— Что тебе надо? — громко выкрикнул я так, чтобы мои слова долетели до незнакомца. Ответом была тишина. Я уверенно сделал шаг вперед, фигура ровно на шаг отступила, словно не желала попадать в поле моего зрения. Я прищурил глаза, стараясь рассмотреть незнакомца, роста в нем было столько же, сколько и во мне, телосложение почти такое же, даже дождевик был вроде голубого цвета, как у меня. Единственным отличием было отсутствие рюкзака, карабина и котенка, хотя последнего я вряд ли смог бы рассмотреть.

— Мужик, если тебе нечего сказать, уйди с дороги, иначе это все плохо кончится для тебя! — Я примерил свой указательный палец к курку. В жизни, там, на Большой земле, я был весьма дружелюбен, но здесь, измотанный отсутствием людей, загадками и непонятными играми, в которых я невольно принимал участие, я стал весьма агрессивен и был готов спустить собачку.

Фигура пришла в движение, она подняла вверх правую руку, делая все крайне медленно, и махнула в сторону города, намекая на то, чтобы я развернулся и направился в Еж. Затем рука медленно опустилась и легла на невидимый приклад, а указательный палец погладил столь же невидимый курок.

— Я не вернусь, я ухожу! — Капли дождя хлестали по моему дождевику, даже я сам плохо себя слышал, но был уверен, что незнакомец разбирает каждое мое слово. Я сделал еще один шаг вперед, фигура отступила. — На Большой земле меня ждет моя беременная жена… — зачем-то добавил я, понимая, что звучит это крайне глупо. Я будто вымаливал, давя на жалость, возможность пройти.

Фигура всплеснула обеими руками, показывая мне, что я должен немедленно вернуться назад.

— Уйди с дороги, иначе я буду стрелять! — В этот момент я понял, что без пальбы тут не обойдется, и, судя по тому, что незнакомец не вооружен, пострадавший тут будет один, и это явно не я. С другой стороны, я не хотел брать этот грех на душу. Какой нормальный человек, воспитанный в социуме, будет готов вот так запросто лишить жизни другого человека? Таких было немного, и, по моему глубокому убеждению, всем им сидеть за решеткой, отгороженными от всех остальных здравомыслящих людей.

— Твою мать! — это я сказал вполголоса, так, чтобы незнакомец не мог услышать моих слов. Котенок под рубашкой пришел в движение и жалобно замяукал, он мяукал, не переставая, действуя мне на нервы. Я сделал два шага вперед, держа фигуру на прицеле, та не отступила.

— Отвали! — Я чуть придавил курок, пружина натянулась, готовая спустить маленького демона смерти с поводка. Мысли в голове лихорадочно метались, приближаться к этому сумасшедшему было опасно, напугать его, судя по всему, было трудно, оставалось только прикончить его здесь, в тайге. О его смерти никто и никогда не узнает, меня не будут судить, не посадят за решетку. Судьей мне была только моя совесть. — С дороги, я тебе сказал! — Котенок, не переставая, мяукал, чувствуя мое напряжение, то ли он хотел, чтобы я прикончил незнакомца, то ли предостерегал меня, охраняя мою бессмертную душу. Я никогда не был сильно верующим, но старался придерживаться основных заповедей, и уж точно никогда не думал о том, что мне придется кого-то убивать.

— Не вынуждай меня стрелять, по-хорошему прошу, уйди с дороги, придурок!

Выстрелить в воздух? Напугать его? По крайней мере, тогда, в сумерках, это вроде помогло, хотя я не был уверен в том, что это возымело должное действие. Думаю, если бы в его сердце поселился страх, он бы сейчас тут не стоял, под прицелом, ведь он знал, что я могу спустить курок, знал, что я могу убить его. Или он знал, что я не осмелюсь выстрелить? Знал, что я не убийца? Но чего, черт возьми, он добивался? Судя по его жестам, он хотел, чтобы я вернулся в город, естественно, делать этого я не собирался, только потому, что какому-то психу взбрело в голову остановить меня. Наоборот, теперь я чувствовал, что меня уже ничто не остановит.

Я отвел карабин чуть в сторону, так, чтобы незнакомец не заметил этого, пуля должна была пройти в паре метров от него, думаю, он должен почувствовать ее движение, почувствовать, что я не в игры с ним играю, и отступить. Палец с легкостью спустил курок, отдача рванула плечо, гром выстрела распорол умиротворенную тишину, что царила здесь многие годы. Дульное пламя на секунду ослепило меня, но я был уверен, что фигура даже не шелохнулась, ни в момент выстрела, ни после него. У этого человека были железные нервы либо… Черт, я запретил себе думать об этом, но сдавалось мне, что вовсе не человек стоит передо мной… Нет, нет и нет, это мое воображение разыгралось, конечно, это был человек, просто с головой у него были нелады.

— Следующую пулю я пущу в тебя. — Я перешел на крик, пытаясь придать себе уверенности, но в голосе проскользнула истеричная нотка, я орал, как блондинка в магазине, которой не дали положенной скидки. — С дороги, я не шучу! — Я сделал еще пару-тройку шагов вперед, прицелился, потом передумал, направил створ мушки на ногу незнакомца и резко спустил курок. Я был уверен, что пуля прошла всего в паре миллиметров от его ноги, возможно, даже задела. Дождь и нервное напряжение не дали мне сделать более точный выстрел. Котенок за пазухой орал благим матом, похоже, ему не нравилось то, что я делаю, или он был напуган громкими выстрелами.

Без лишних слов я вновь прицелился, на этот раз я не должен был промахнуться. Фигура стояла недвижимо, будто ожидала от меня следующего выстрела. Нормальный человек уже давно бы пустился наутек, сверкая пятками. В моих намерениях уже не было сомнений, похоже, он ждал, что я прикончу его, возможно, даже хотел этого. Стоял и не шевелился, ожидая того, когда в его ноге образуется страшная рана, когда пуля калибром семь шестьдесят два вырвет из него куски плоти, раздробит кость, лишит его ноги и возможности передвигаться. Вот тогда я и посмотрю ему в лицо, тогда я смогу приблизиться к нему, не опасаясь за свою жизнь. Чувство скрытой угрозы, исходящей от незнакомца, не покидало меня. Мой палец самопроизвольно нажал на курок, сверкнуло дульное пламя, отправляя в этот мир маленького свинцового убийцу. Я увидел, как фигура дернулась, на этот раз я попал, я был уверен в этом. Человек, нелепо взмахнув руками, начал падать. Время растянулось, эти доли секунды длились для меня целую вечность. Казалось, я запомню этот краткий миг на всю свою жизнь, до этого момента мне не приходилось стрелять в людей, тем более ранить кого-то.

В следующий миг адская боль пронзила мою левую ногу, невероятная сила выбила опору из под ног, и я, скуля, как побитый щенок, рухнул на землю, орошая ее собственной кровью. Из моего горла вырвался нечленораздельный вопль, на секунду он мне помог справиться с болью, ослепившей меня, и я бросил взгляд на ногу, которую в одно мгновение перестал чувствовать. Сквозь пелену, застилавшую глаза, я увидел аккуратное отверстие чуть выше колена. В моей левой ноге зияла рана от огнестрельного оружия. Дистанция выстрела была настолько мала, что края джинсов вокруг раны обуглились, от разорванной плоти поднимался легкий дымок. Крови было мало, очевидно, артерии были не задеты, медицина не была моим коньком, но я был уверен, что это хорошо. В следующий миг мое сознание оставило меня, погружая мозг в пучину глубокого обморока.

…Сознание медленно возвращалось ко мне, голова пульсировала от боли, разбивая стайки мыслей, словно кегли тяжелой битой. Я открыл глаза, небо над моей головой было прозрачным и чистым, холодные звезды смотрели на бренную землю своим беспристрастным взглядом. Они смотрели на меня, немощную букашку, которую пронзили тоненькой иголочкой и пригвоздили к телу мертвого города. Было тепло, по крайней мере, я не мерз. Что-то мягкое и теплое уперлось мне в щеку, я повернул голову и увидел своего ушастого друга, который, свернувшись калачиком, спал рядом со мной. Сколько я провел времени в беспамятстве, мне было неведомо. День, два, три, нет, три — это маловероятно, скорее всего, не больше одного дня. Память постепенно возвращалась ко мне, хлестая неумолимыми фактами. Я помнил фигуру человека, что высилась напротив меня, перекрывая выход из города, я помнил, как ранил его, стрелял в ногу, потом кто-то выстрелил в меня…

Я приподнялся на локте и осмотрел ногу, слава богам, похоже, пуля миновала кости и разорвала лишь мягкие ткани. Пятно крови растеклось по джинсам, смешиваясь с тканью, из багрового оно стало черным. Кровь уже высохла, это немало радовало, не переносил ее вида, не то чтобы боялся, но испытывал легкое отвращение, я был экономистом, а не заправским хирургом, привыкшим видеть раны и пострашнее. С другой стороны ноги виднелось выходное отверстие, чуть побольше первого, вокруг него кровь так же запеклась.

Я осмотрелся вокруг, рядом лежал мой рюкзак, за ним в луже валялся карабин, кто бы ни стрелял в меня, моих вещей он не тронул, оставил все в целости и сохранности. Очевидно, незнакомец преследовал иные цели. Я попытался встать, и нога тут же отозвалась болью, резкой и непримиримой.

— Приехали. — Я опять заговорил вслух, обращаясь к котенку, который проснулся и теперь мельтешил вокруг меня. Он внимательно смотрел мне в глаза, замирая, потом игриво скакал в сторону, осматривая меня издалека, потом вновь приближался.

Я притянул к себе рюкзак, после недолгих поисков нашел аптечку. У меня была перекись и стрептоцид, простые и надежные средства для обработки ран. Для начала я залил отверстие перекисью, та, встречаясь с кровью, зашипела, превращая рану в бурлящий океан, боли в этот момент я не чувствовал, скорее, легкое покалывание. Котенок, стоявший в стороне, подбадривающе мяукнул.

— Не боись, прорвемся! — сказал я оптимистично своему маленькому другу. — Раньше в меня, конечно, не стреляли, но бывали раны и пострашнее.

За разговором с самим с собой я удалил перекись и засыпал рану стрептоцидом, по крайней мере, я был уверен в том, что заражения не будет. Я достал из аптечки бинт и туго перевязал рану.

— Вроде все, осталось найти костыли. — Я улыбнулся котенку, который передними лапами оперся на меня и внимательно заглядывал в глаза, этот взгляд желтых кошачьих океанов казался почти разумным.

Я закрыл рюкзак, поместив аптечку сверху, и вновь попытался принять вертикальное положение, нога ужасно болела, но приходилось терпеть. С трудом я встал на здоровую ногу, накинул рюкзак себе на плечо и, ковыляя, подобрался к карабину, поднять который оказалось нелегкой задачей, но я справился. Котенок на этот раз, решил идти самостоятельно, теперь его крохотные шажки поспевали за моей ковыляющей походкой.

— Пойдем, глянем, кого я там подстрелил.

Я медленно начал продвигаться к тому месту, где стоял незнакомец, напугавший меня, очевидно, у него был сообщник, который прятался где-то здесь, рядом, и держал меня на прицеле. Мне не давал покоя характер моего ранения, стреляли в меня почти в упор. Джинсы не могли так обуглиться даже при выстреле метров с двадцати, хотя кто его знает. Бинт на моей ноге стал багроветь, с каждым шагом кровь толчками выплескивалась из раны, но я продолжал путь. Я должен был увидеть человека, которого подстрелил.

Наконец я добрался до того места, где стоял незнакомец, держа свои руки так, будто в них был карабин. В том, что он был ненормальным, я не сомневался, какой человек в здравом уме будет вот так запросто стоять под прицелом, не проявляя даже тени страха. Он не шелохнулся после того, как я произвел упредительный выстрел, он не вскрикнул и после того, как пуля раздробила ему ногу, хотя в последнем я сомневался, после того, как пуля прошила мне мягкие ткани, я мало что помнил, мозг словно отключился в тот момент, даря мне покой беспамятства.

Я окинул взглядом небольшую полянку, на которой должен был лежать незнакомец с простреленной ногой, но та была пуста. С трудом я присел, неуклюже вытянув раненую ногу. Я не был следопытом из пресловутых индейских племен, но даже я мог с уверенностью сказать, что в последний раз нога человека ступала здесь лет эдак десять назад. Трава была даже не примята, словно фигура, которую я тут видел, была призрачным фантомом, явившимся в этот мир лишь на краткий миг и не оставившим после себя ни единого следа.

Котенок весело скакал вокруг меня, даже его крошечные лапки оставляли больше следов на земле, чем оставил тот, в кого я стрелял.

— Интересное кино, — я откинулся на рюкзак и посмотрел в глубокое черное небо, вдыхая ароматы летней ночи, — может, он стоял где-то в другом месте? — Я медленно осмотрелся, память не подводила меня, незнакомец стоял именно здесь, я был в этом более чем уверен, за те долгие секунды нашего противостояния я изучил каждую травинку рядом с ним.

Я достал сигарету из пачки и закурил, котенок продолжал весело играть с травой, которая возвышалась над ним, словно лесные исполины надо мной. Я смотрел на него и улыбался, этот маленький зверек всего за несколько часов нашего знакомства стал моим лучшим другом в этом враждебном мире, который я силился понять, но истина все время ускользала от меня, подбрасывая все новые и новые загадки.

— Ты хоть что-нибудь понимаешь? — Я обратился к нему, как к собеседнику, который мог ответить на все вопросы, но, похоже, моего ушастого друга, кроме травы, в этот момент ничего не волновало. Мне пришло в голову, что тот, кто стрелял в меня, может оказаться поблизости и наблюдать за мной, я знал, что смерть моя ему не нужна, иначе он стрелял бы на поражение или, по крайней мере, добил бы меня, пока я был в беспамятстве. Стрелявший преследовал иные цели. Докуривая сигарету, я незаметно осматривался вокруг, выискивая человекоподобные тени, затаившиеся и наблюдавшие за мной. Но ничего подозрительного не заметил, похоже, вокруг было тихо и безлюдно, как на лунной поверхности. И я был единственным астронавтом в этом мире.

— То ли я схожу с ума, то ли весь мир съехал с катушек.

Котенок внезапно остановился и пристально посмотрел на меня, словно хотел проверить правдивость моих слов. Он будто хотел убедиться в том, что его новый друг вполне нормален. Простоял он так с минуту, буравя меня своим взглядом, потом вновь принялся резвиться в траве.

— Дело все в том, мой друг, что нам с тобой придется здесь задержаться недельки на две, пока я не смогу толком перебирать своими ногами. С таким ранением далеко мы не уйдем, ну, двадцать-тридцать километров, может, и преодолеем. — Я на миг задумался, может, плюнуть на все и отправиться в путь, несмотря на изрыгающую кровь рану? Нет, в таком состоянии мне далеко не уйти, тайга могла стать для меня огромной и приветливой могилой, где мои кости будут разбросаны в радиусе нескольких километров, и лишь в памяти нескольких хищников и падальщиков я отпечатаюсь вкусным и сочным куском мяса.

Недалеко от того места, где я сейчас сидел, был небольшой двор с одноэтажным домиком во главе, я рассчитывал доползти до него и заночевать. Это жилище ничем не отличалось от остальных, единственным его плюсом было ближнее расположение, а значит, ползти пришлось не так уж и долго. Когда я добрался до ворот, оставляя кровавый след на земле, я понял, что в тайге я не дожил бы и до утра в таком состоянии.

Дворик был небольшим и весьма уютным, толчком я запер за собой дверь и направился к невысокому крыльцу дома. Это был весьма старый сруб с окнами бойницами, все ставни были распахнуты, но стекла были целы. Строивший этот дом никогда не задумывался над его архитектурой, похоже, хозяину было достаточно того, что его дом вполне соответствовал пословице: «Мой дом — моя крепость». Входная дверь была не заперта, бродя по Ежу, я уже привык к этому, в редких случаях я натыкался на запертые двери, люди, покидая свои дома, совершенно не заботились об оставленном имуществе, что говорило о том, что они не собирались сюда возвращаться, они бросили все, что связывало их с этим местом, и ушли куда-то в тайгу. Были ли они сейчас живы или давно мертвы, нашли ли они себе новое пристанище или до сих пор скитались по бескрайним таежным просторам? Во всяком случае, я был им благодарен за открытые двери, в нынешнем своем положении я бы вряд ли справился с толстенной дверью, которую сложно было бы взять штурмом и отряду специального назначения, не говоря уже обо мне. За дверью находились небольшие сени, здесь стояла пара внушительного размера валенок, на обычном гвозде висел армейский бушлат и старое ружье, должно быть, еще военного времени. Я задержался здесь лишь на секунду, чувствуя, как силы начинают покидать меня. Ввалившись в дом, не разбирая дороги, двинулся к старой панцирной кровати, каждый новый шаг давался мне с огромным трудом, глаза затянула неприятная пелена, и, наткнувшись на кровать, я просто упал на нее, погружаясь в тяжелый сон без сновидений.

Глава 12

Юлька проснулась первой, в их маленькой команде она единственная была «жаворонком», остальные, судя по здоровому посапыванию, были все-таки «совами». Она тихо поднялась и огляделась, старое здание навевало какую-то нестерпимую тоску. Старые стулья, разбросанные по всему большому залу, полуразрушенная сцена и жутко пыльный занавес, едва прикрывающий ее. Облезлые стены и скрипучий пол, от всего этого хотелось скорее убежать и оказаться дома, ну или на худой конец снаружи в тайге, где не было такого запустения, где, казалось, за каждым новым деревом могла открыться автомобильная трасса с несущимися по ней автомобилями. И главное — люди, люди, люди, в своих сверкающих и не очень авто, кто едет на дачу, кто в большой город за покупками, у каждого из них есть своя цель, свои мысли, и она хотела ежесекундно окунаться в этот океан. Здесь же, в заброшенном дворце культуры, было что-то угрожающее, несущее забытье. Глядя на эти стены, двери, мусор, она понимала, что люди больше сюда никогда не вернутся, здесь больше никогда не будет жизни, не зазвучит звонко и громко гармонь, не запоют молодые девичьи голоса, здесь все было мертво, и Юля это хорошо чувствовала. Это проникало внутрь, насыщало душу своим черным веществом, оно отравляло саму жизнь. А ей хотелось чувствовать ее, эту самую жизнь. Жить, наслаждаться каждой секундой, видеть и общаться с новыми людьми.

Она улыбнулась, вспоминая, как однажды с Женькой отправилась в двухдневный поход на озера. С самого начала мысль выехать на Челябинские озера в одиночку, без транспорта, ей не очень нравилась. От города автостопом надо было пилить не меньше трех-четырех часов, а то и больше, но Женька настояла, она уверяла ее в романтике такого предприятия, в новых знакомствах с очаровательными водителями «КамАЗов», крутящих папиросу в зубах. Перспектива не из лучших, но как-то ей удалось уговорить подругу. Юля уже и не помнила, как это получилось, но ровно в девять утра пятницы они вдвоем с рюкзаками за плечами стояли у трассы, ловя первую свою машину. Это был отрыв, отрыв от обычной жизни, погружение в дикую природу, окружающую Челябинские озера на целых два дня.

Как это ни странно, ловить машины было достаточно легко, возможно, настроение людей, выезжающих из душного и пыльного города, было хорошим, может, помогали их стройные ножки, ничем не прикрытые, кроме коротких шорт. Конечно, романтики в тех людях, что подвозили их, было немного, была пара забавных водителей, но не более. Один вообще оказался мерзким типом, предложившим им ответить на его услугу своей услугой, после чего был послан в длительную пешую прогулку. Они же с Женькой, в свою очередь, оказались посреди трассы, высаженные раздосадованным извращенцем.

К середине дня они оказались на озерах, быстро выбрали себе место, разбили палатку и рванули смывать с себя дорожную пыль в прохладной воде. Но радости был отведен лишь короткий миг, к концу дня вокруг их палатки уже не было свободных мест, люди все прибывали и прибывали, ставили мангалы, разжигали костры, пели песни под гитары, кто-то врубал музыку, да погромче, заглушая все звуки чистой, нетронутой природы. В субботу стало ясно, что единения с дикой природой не состоится. Берега были забиты людьми, для того, чтобы сходить в туалет, надо было серьезно углубиться в окружающие берег леса, насыщенные теми самыми следами единения человека с природой, и это занимало не меньше получаса в одну сторону быстрой ходьбы.

Юлька опять улыбнулась, вспоминая те времена. И ведь ничто их не заботило в те дни, и даже не омрачало. Они достаточно весело провели время на озерах и столь же весело возвращались назад. Вспомнить только одну дорогу домой, последняя машина, что подвозила их, высадила двух путешественниц километров за двадцать от города. И это было около девяти вечера, конечно, еще было светло и не так страшно, к тому же, трасса была наполнена автомобилями. Но отчего-то никто не хотел их подбирать, машины проносились мимо, скрывая за своими лобовыми стеклами людей, что спешили домой с тех же самых озер, дач, садовых участков. В этих лицах отражалась лишь одно желание — добраться домой и успеть отдохнуть от отдыха перед самой работой, что должна была начаться уже завтра.

Они шли и голосовали, голосовали и шли, но желающих подвезти так и не появилось. Вскоре машин стало значительно меньше, они пролетали мимо, разрывая сгущающуюся темноту светом фар. И подруги уже и не надеялись на то, что кто-то рискнет остановиться и подбросить их до города. Обе были жутко уставшими и злыми, злились на окружающих за их черствость, на себя — за глупость. Ноги уже отказывались передвигаться, оставляя очередной километр позади, рюкзаки за спинами тянули к начинающей остывать земле. Каждая из них гадала, когда же впереди появятся огни города, с надеждой они поднимались на очередной холм, перекрывающий горизонт, но заветного света так и не было.

Вконец стемнело, и уже трудно было различить лес, что тянулся вдоль трассы. Небо слилось с горизонтом, и наступила ночь, было уже около двенадцати. Машин на трассе почти не было, проносилась одна раз в десятиминутку, а то и реже. Они уже настолько устали, что перестали голосовать, надеясь только на себя. На их счастье, мимо проезжала добрая душа, у которой они даже забыли спросить, как ее зовут. Когда уже все надежды были оставлены, рядом, скрипя тормозами, остановилась старая машина отечественного производства, за баранкой сидел вполне себе молодой парень, который, не тратя слов, попросту спросил, куда их подвезти.

Через пять минут неспешной езды из-за горизонта начал выплывать величественный город, наполненный жизнью, людьми, пороками и добродетелью. Юля хорошо помнила те чувства, что переполняли ее в тот миг, они сидели молча и с вожделением смотрели на разноцветные огоньки, так зазывно мерцающие на горизонте. Впереди была вся их жизнь, к которой они возвращались из темноты.

Но даже тот мрак, из которого они возвращались в тот день, не мог сравниться с этим местом. Ни Женька, ни Боря, ни Сандаль не чувствовали того, что чувствовала она. Возможно, она чересчур впечатлительна, но она точно знала, Еж грозит им. Пока неощутимо, он словно затаился, как огромный хищный зверь, выбирающий добычу послабее. Этот зверь сожрет всех из стада, но для начала надо запугать сильных, изничтожая слабых. Зверь знал, деваться им некуда, и один за одним они падут его жертвами.

Юлька направилась к входной двери, нестерпимо захотелось в туалет. Она аккуратно разобрала Борину баррикаду и вышла в сумрачный коридор. Как пить дать, туалет тут наверняка давно не работал, потому надо было выбираться на улицу и искать укромное местечко. Она бросила взгляд в большое окно и обнаружила, что снаружи все еще темно, небо едва начинало сереть, говоря о том, что скоро наступит утро. В вышине все еще сверкали молнии. Они беззвучно озаряли окружающий мертвый город. Чертовски не хотелось выходить на улицу, под мелкий моросящий дождь. Но других вариантов она не видела.

Юля подошла к массивным входным дверям и с трудом приоткрыла одну из них, старые петли заржавели и поддавались с трудом. На улице было тепло, дождь не охладил летний воздух, дышать стало еще тяжелее. Влага наполняла все вокруг, забиваясь в нос, легкие, не давая вдохнуть полной грудью.

— Зашибись! — Юлька вышла под дождь, прижав руки к груди и склонив голову вперед, чтобы капли не хлестали прямо по лицу. Оставалось только найти укромный уголок впотьмах и вернуться назад в теплый зал дворца культуры. Там она чувствовала себя более или менее защищенной.

Она окинула взглядом неширокую улицу, думая о том, стоит ли вообще искать этот самый укромный уголок или в Еже каждый квадратный сантиметр был таковым ввиду полного отсутствия людей. Неспешное движение ее мыслей прервала девушка, стоящая прямо напротив нее, метрах в десяти. Плотные потоки воды и тьма скрывали ее, но она была уверена — это была именно девушка, а не игра светотени.

Сверкнула яркая молния, освещая все вокруг. Она увидела бледную кожу рук и темные космы волос, в беспорядке свисающие прямо на лицо.

— «Звонок» часть пятая, мы в России… — сказала она вполголоса, начиная отступать к входу во дворец культуры.

Фигура начала медленное наступление, на каждый Юлин шаг она делала свой, ровно такой, чтобы расстояние между ними оставалось прежним.

— Главное — не бежать… — она продолжала говорить вслух, чтобы хоть как-то подбодрить себя. Нет, сильного страха она не испытывала, скорее, замешательство. Роста в незнакомке было столько же, сколько и в Юльке, волосы того же цвета, да и одежда чертовски похожа — свитер и джинсы. Возраст, конечно, под всеми этими космами было определить трудно, но фигурка даже вполне ничего себе. Юля была пополнее, хотя дни, проведенные в тайге, повлияли на нее, как добрый месяц ходьбы в фитнес-зал.

Она медленно взобралась по лестнице, двигаясь спиной вперед и не спуская взгляда с незнакомки, что продолжала наступать, не отрываясь от нее и не приближаясь. Сверкнула еще одна молния, близко, почти над самой землей, казалось, еще чуть-чуть и она оближет своим смертельным светом темную фигуру девушки. Та даже не вздрогнула, медленно ступая по асфальту.

— Эй! — Юлька остановилась на самом пороге. Кому она кричала? Девушке, стоящей напротив, или ребятам, до которых оставалась пара шагов.

Девушка тоже замерла, она рассматривала Юльку, будто стараясь запомнить каждый миллиметр ее тела, каждую морщинку на лице, видела ли она что-нибудь с такого расстояния, сказать было сложно, но Юля чувствовала ее взгляд. Она почти физически ощущала, как он скользит по ней, останавливаясь на глазах, губах, на любой мало-мальски приметной детали.

— Эй! — крикнула она громче, ребята наверняка услышали ее, выбираясь из цепких объятий сна, да и девчонка, что стояла шагах в пятнадцати от нее, тоже наверняка услышала, несмотря на шум дождя. — Боря, Миша! — Она представила себе, как ребята медленно выползают из спальников, туго соображая, что вообще происходит. Она на секунду отвлеклась, бросив взгляд в темный коридор, ведущий к залу, в котором они остановились на ночлег. Коридор был пуст. Она кинула взгляд на незнакомку, та стояла уже шагах в десяти от нее. Юлька готова была поклясться, что прошло не больше доли секунды, девушка двигалась молниеносно, а может, ей просто показалось? Нет, девчонка стояла у большой лужи прямо перед ней всего секунду назад, теперь же она была почти у самой лестницы.

Неприятная волна пробежалась по позвоночнику, выворачивая нервные окончания наизнанку, холодный пот выступил на лбу, страх сковал ее, нещадно подчиняя своей воле.

— Миша! — она сорвалась на жалкий визг, но это должно было поторопить ребят. Что они вообще там так долго делали?

Она непроизвольно сделала шаг назад и оказалась в темном коридоре, который освещали лишь всплески молний, проникающие сквозь слой грязи, покрывающий окна. Незнакомка на этот раз сделала два шага. Если раньше Юлька испытывала только любопытство, не чувствуя угрозы, то теперь она ощущала волны самого зла, исходящие от этой маленькой фигурки напротив нее.

В коридоре послышались шаги, наконец, ее услышали.

— Что там, Юль? — первым бежал Сандаль с карабином. За ним следовал Боря. Женька, не решаясь выйти в коридор, застряла в дверях зала.

Юлька бросила взгляд на друзей, оба заспанных и перепуганных, они уже были совсем рядом. Потом, вспомнив о молниеносной реакции незнакомки, бросила взгляд в ее сторону и столкнулась с ней нос к носу… Пустые глаза смотрели в ее глаза, мертвое дыхание обдавало ее лицо. Чистая, мертвенно бледная кожа, играющая в свете молний. Неуловимо знакомые черты, настолько знакомые, что казалось, она смотрит в зеркало на свое собственное отражение. Время остановило свой ход, капли дождя замерли в воздухе, сверкнувшая молния, прочерченная белым карандашом на темном небе, висела за спиной незнакомки. Незнакомки ли?

Юля смотрела на нее и видела саму себя, с неуловимо измененными чертами, с нее смыли загар, сделали старше, заморили голодом, утопили глаза глубоко в череп. Но это была она сама, со взглядом, наполненным жуткой тоской и пониманием собственной обреченности.

Ее бледная копия изучала Юльку с таким же интересом, как и она ее. Будто этот мертвенно бледный призрак не ожидал увидеть ее здесь и, столкнувшись с ней вот так внезапно, замер и не знал, что ему делать дальше.

— Я… — Юлька что-то пыталась сказать вслух, но мысль ускользнула, так и не появившись. Сознание вмиг потемнело, закрывая ей глаза. Она почувствовала, как из-под нее кто-то очень сильный выбил опору и бросил на деревянный пыльный пол. Где-то на границе реальности и забытья кричал Миша, бормотал Боря, взвизгнула Женька, и тьма накрыла ее мягким покрывалом беспамятства…

…Сознание медленно возвращалась, будоража мозг беспокойными воспоминаниями, тьма, молнии, дождь и девушка, скопированная с нее самой, невероятно похожая и в то же время другая.

— Ну, блин, ты нас напугала! — Это был голос Сандаля, он склонился над ней и ловил каждое ее движение.

— Юлька, что с тобой? — Это была Женя, она суетилась за спиной Миши, не зная, чем может помочь подруге.

— Вы ее видели? — Юлька села, оглядывая их временное убежище. На сцене уже был разведен костер, рядом стоял посапывающий чайник. Боря стоял чуть в стороне и нервно курил. Незнакомки тут не было.

— Кого? — Сандаль участливо посмотрел на нее и протянул кружку горячего чая, Юля с благодарностью приняла ее и сделала глоток живительной влаги.

— Кого-кого, девушку!

— Эм, — Миша обернулся и посмотрел на Борю, — ты сейчас о чем? — Он провел рукой по ее голове, нащупывая шишки.

— Да блин, девчонка там стояла рядом со мной, вы должны были ее видеть! — Она окинула друзей непонимающим взглядом. — Ростом с меня, с такими же волосами, вообще, похожа на меня, только бледнее. — Она усмехнулась, понимая нелепость своих слов.

— Юль, не было там никого. Я бежал первым и, уж поверь, увидел бы ее, если б она там была. — Миша встал и внимательно посмотрел на нее, стараясь понять, пришла ли она в себя или все еще бредит. — Ты стояла в коридоре, потом хлопнулась в обморок, в следующую секунду я был уже рядом.

— И что… — она сделала короткую паузу, пытаясь сформулировать верный вопрос, — рядом со мной никого не видел, прямо на пороге?

— Ты думаешь, я тебе врать буду?

— У тебя что, глюки были? — Женя села рядом с подругой.

— Знала бы я. Вышла в туалет, а там эта девчонка странная… я шаг, она шаг, я два, и она два, ну я дошла до коридора, вас начала звать… а она, даже не знаю как, бац, и рядом со мной уже и смотрит прямо в глаза… как две капли воды на меня похожа… ну почти, были отличия конечно…

— А ты проснулась или лунатиком бродила? У меня был друг… — начала Женька, но Юлька не дала ей договорить.

— Я ее видела как ясный день!

— Не, ну он тоже ходил-бродил во сне, ему там что-то снилось про пиратов, так он был уверен, что у него где-то есть двойник в параллельном мире и он, когда спал, соединялся с ним. Вообще, жутко, встаешь ночью водички попить, а он бродит по квартире, бывало, руками махал, говорил даже что-то, сражался и грабил торговые суда. — Она улыбнулась. — И главное, верил в то, что все на самом деле происходит, мы с ним из-за этого расстались. Страшно было, вдруг заколет во сне, и поминай как звали. А парень классный был.

— Жень, ты меня что, первый день, что ли, знаешь? — Юлька встала и зло глянула на подругу. — Я не лунатила никогда.

— Все бывает в первый раз… — поддержал Женю Миллениум. — Переутомление, пустой город, пропавшие люди, неизвестность, кто знает, может, твое сознание так отреагировало на все это?

— Вы чего из меня сумасшедшую делаете?

— Не сумасшедшую, а лунатика, это разные вещи… — Миша приобнял ее за плечи. — Ты чего кипятишься? — спросил он уже мягче.

— Да эта девчонка напугала меня по самое не хочу, а вы, блин, ржете тут.

— Юль, ну серьезно, не видели мы никого, да и не было там никакой девушки, я бы ее точно увидел, рядом же был… — Сандаль покрепче обнял ее и усадил на спальник. — Расслабься уже.

— Ерунда какая-то! — Юлька фыркнула и достала сигарету, Миша тут же поднес пламя зажигалки к кончику табачной палочки, и та сделала глубокую затяжку, наслаждаясь очередной дозой никотина. Дым наполнил легкие, успокаивая ее, это привычное занятие начинало возвращать ее в реальный мир. Может, она действительно бредила, ходила во сне и видела сны? — Такая реальная была, как настоящая.

— Ты нас вообще напугала, такой визг подняла! — уже веселее сказал Боря. — Я даже в спальнике запутался, уже думал ножом его резать.

— Я тоже вскочил, бросился к двери, потом думаю, неспроста ты так вопишь, вернулся назад за карабином, споткнулся об кресло, будь оно неладно, навернулся тут будь здоров! — поддержал его Сандаль.

— А я, — вклинилась Женька, — чуть не описалась от страха, такие крики среди ночи… — она засмеялась, разряжая обстановку.

— Переполох такой был, — уже сквозь смех говорил Боря, — мы с Мишей в дверях застряли, наперегонки бежали. — Он задохнулся смехом, теперь они уже все смеялись, вспоминая это взбалмошное утро. Юлька поддержала их, избавляясь от наваждения, впереди был новый день, который каждым своим часом приближал их к дому. Это утро хотелось забыть, и слегка истеричный смех позволял это сделать, хоть и на короткое время.

— Мне, знаете ли, тоже было невесело, она… этот сон… в общем, девчонка, что столкнулась со мной, нос к носу была похожа на меня как две капли. А появилась так эффектно, — Юля все больше убеждалась в том, что это все-таки был дурной сон, в котором она почему-то решила прогуляться по предрассветному Ежу, — я еще подумала, прямо как в фильме «Звонок», такое впечатление было, что она из колодца только что вылезла.

— Да-а, страшный фильм, — протянула Женька, — я, правда, его сквозь ладошки смотрела, все время глаза закрывала.

— Мне такие фильмы не очень, — поддержал разговор Миша, отходя от смеха, — я больше комедии, боевички, ужастики как-то напрягают что ли.

— Ночью заснуть не можешь? — поддела его Женька.

— Примерно так, засыпается с трудом. И вот посмотрел ты этот ужастик, со всеми его кошмарными героями, и там где-то в кухне скрипнет во тьме половица, и представляется герой из фильма, весь такой страшненький, ползучий, и обязательно, гад, что-то замыслил против тебя плохое. А потом подумаешь, блин, но ведь в другие-то дни ты о нем даже и не подумал бы. Какого фига ему там делать на кухне именно сейчас, когда ты посмотрел этот ужасный фильм? И как-то спокойнее становится, но ненадолго, потому что обязательно половица скрипнет во второй раз, и уже совсем где-то рядом с кроватью, и начинаешь бояться по-настоящему, и никакая логика уже не помогает. И самое главное, когда утром просыпаешься, думаешь, ну прямо как ребенок вчера ночью, чуть ли не одеялом накрывался в страхе, днем-то все кошмары рассеиваются и кажется все глупым и следующую ночь уже спишь спокойно, по крайней мере, я уже не вспоминаю о ночных кошмарах. В следующий раз, задумываясь о вечернем фильме, понимаешь, что ну их, эти переживания, и смотришь комедию, потому что за окном уже далеко не утро, а самый настоящий вечер и кошмары возвращаются.

— А я такие фильмы смотрю сквозь ладошки, все самые страшные моменты пропускаю, так совсем не страшно… — Женька задумчиво прогуливалась по залу, осматривая все его небогатые достопримечательности.

— Зачем их тогда вообще смотреть?

— Я же вам говорю, парень у меня был, любитель большой этого жанра, приходилось смотреть вместе с ним, никуда не деться.

— Это тот, который руками во сне махал и воображал себя великим пиратом? — Сандаль рассмеялся, подмигивая Юле.

— Другой, один ужастики любил, другой руками махал, одни идиоты попадаются… — она мельком посмотрела в сторону Бори и столкнулась с ним взглядом.

— Что ты так на меня смотришь, хочешь сказать, я тоже нездоров на голову? — Миллениум весь подобрался, глядя на своего маленького соперника.

— Ну, знаешь ли, ты еще не мой парень, а я не твоя девушка, чтобы делать такие выводы, просто посмотрела в твою сторону, и все.

— Понял, понял, ты не моя девушка, я твой начальник… — Боря примирительно поднял руки. — Ладно, сворачиваемся, добываем провиант и уходим отсюда куда подальше.

— Вроде хотели переночевать здесь… — Миша взял ведро воды и направился к костру, который медленно тлел на сцене.

— Посмотрим, — Миллениум кинул взгляд в сторону Юли, — может, и переночуем, если не распогодится, в дождь все равно не поработаешь толком, только время терять.

Юля уже почти забыла об утреннем кошмаре, по крайней мере, думать, что ей приснился не самый приятный сон, было легче, чем размышлять на тему своего помешательства, иначе она это приключение назвать и не могла.

Спустя полчаса они неуверенно исследовали пустынные улицы Ежа. Пустые дома изучающе смотрели на них своими мертвыми глазницами, растрескавшийся от времени асфальт, давно отвыкший от нагрузок, будто тихо стонал под каждым новыми шагом. Царила ужасающе мертвая тишина: ни пения птиц, ни лая брошенных собак, ни жужжания надоедливой мошкары, даже гроза, что висела прямо над ними, бесшумно огрызалась вспышками молний.

— Нездоровая гроза какая-то, — Миша бросил взгляд на небо, холодные свинцовые тучи нависли над самым городом, то и дело их прорезали яркие вспышки молний, но ни дождя, ни грома не было, — никогда такой не видел.

— Тут вообще все странное, — голос Женьки звучал как писк мышки, которую выслеживал кровожадный кот, мышь забилась под табуретку и прикрыла свои глазки, ожидая неминуемую смерть, — людей нет, грома нет, дождя тоже нет, даже одичавших домашних животных нет.

— Я бы сказал, тут вообще, кроме нас, никого нет… — Боря напряженно осматривал близлежащие дома, вся эта чертовщина ему была не по душе.

— Ну, понятно, люди ушли куда-то, ну, скажем, забрали всех домашних животных, что маловероятно, но, предположим, забрали… — Сандаль достал из пачки последнюю сигарету и прикурил. — Так почему же дикое зверье не освоило город, наверняка здесь есть чем поживиться, не могли же они вынести все припасы? — Сигарета дымилась в его зубах, руками же он крепко сжимал карабин, ни на секунду не чувствуя себя в безопасности. — Надо заглянуть в дома, может, это прольет хоть какой-то свет на происходящее.

— Нет ни малейшего желания… — Боря был уверен в том, что, чем меньше они знают об этом городе, тем спокойнее они будут жить. — Жуткое место.

— Что здесь могло произойти, куда все подевались? — не унимался Миша, любопытство брало верх над здравым рассудком. — Как-никак, в нашей практике это первый такой случай.

— С каких это пирогов первый? — Миллениум недоуменно посмотрел на своего друга. — В Казахстане, помнишь, там ведь даже похлеще было, чем здесь.

— Было дело, — Миша потупил взгляд, глядя куда-то вдаль, вспоминая события давно минувших дней, — город со славным названием Асу-Булак, или это был поселок… — пояснил он заинтересовавшимся девчонкам. — Там действительно было страшно.

— Что там было-то? — Женька даже пошла вприпрыжку, ожидая услышать интересную историю.

— Не томи, Миш! — поддержала ее Юлька, ей необходимо было отвлечься от того, что их сейчас окружало.

— Заегозили, — усмехнулся Сандаль, он любил рассказывать необычные или просто веселые истории из своей жизни, и, как это ни странно, все они были связаны с его работой. Среди тех же прожженных геодезистов байки не потравишь, другое дело — новая «зелень», что еще не успела поднабраться опыта и внимала каждому слову, восторженно ухала при очередном повороте простого сюжета. — Заказали нашей конторе прогнать нивелирный ход для какой-то там дороги, честно говоря, я и сейчас толком не пойму, для кого мы тогда выполняли работу. Заказали казахи, и рванули мы в Казахстан, шеф, как водится, прочил нам отдых и негу аккурат посреди работы, именно в эти дни мы должны были посетить благодатный город Асу-Булак. Про то, как мы гнали нивелирный ход, рассказывать не буду, интересного там было мало, степь да степь, двигались быстро, обзор хороший. — Он выпустил струйку дыма и мельком глянул на девчонок, которые шли рядом с ним и, открыв рты, внимали каждому слову. — Так вот, вокруг ни души, я даже не знаю, где там был ближайший населенный пункт, главное, мы приближались к городу.

— Ага, и потирали ручки, предвкушая выпивку, баньку и ммм… отдых… — подтвердил Боря.

— Именно так. Город мы узрели издалека, километров за десять, наверно, Боря кричал, глядя в нивелир, прямо как смотрящий на мачте, «Го-ро-од». Мы, приободренные, удвоили усилия и к утру следующего дня, как свежий ветер, ворвались в Асу-Булак, только вот незадача, город оказался пуст, как банка из-под пива, лежащая в урне.

— Лучше бы он был пуст, — Миллениум хитро глянул на друга, — на самом деле он жил какой-то своей странной жизнью, честно говоря, я такое видел впервые, правда, мы тогда еще «зелененькими» были.

— Да я и сейчас скажу, что ничего подобного не видел… — Миша время от времени поглядывал на окружающие пустые дома. — В общем, как оказалось, город был не так уж и мертв. Человек двести-то там живет и по сей день, я думаю. Это люди, которым просто некуда ехать, и нет у них там ни водопровода, ни тепла, вообще ни фига, даже домашних животных нет, то ли съели, то ли бедные животные сбежали от этой скотской жизни. Так я вам скажу, девчонки, местные смотрели на нас так, будто в магазин поступило свежее отборное мясо…

— Брось, никто нас есть не собирался, — прервал его Боря.

— Я бы не был так категоричен! — заговорщически возразил Сандаль, понижая голос для пущего эффекта. — Представьте себе людей, обмотанных какой-то ерундой вместо одежды, грязных, глаза сверкают откуда-то из-под тряпья, что даже не понять: мужик перед тобой или женщина. И что самое интересное, как мы ни пытались завязать разговор, у нас не получалось, просто тупо молчали в ответ. То ли русского не знали, то ли вообще забыли, как это — разговаривать.

— На самом деле мы не особо-то и жаждали с кем-то завязать разговор, хотелось убраться подальше, — поправил Боря.

— Не порть рассказ, Борис! — наигранно строго сказал Миша. — Все было именно так, как я говорю. Страшные они там были, вспомни, как сам меня тянул за рукав с просьбами не приставать к аборигенам.

— Было дело, затверждаю.

— Люди там были странные, молчаливые, с голодными глазами, жили они там в заброшенных домах, кое-где были печки видны, то есть зимой на обогрев. Все, конечно, разграблено, разрушено, но самое интересное — это кирпичная мафия.

— Какая? — Женька недоуменно заморгала.

— Это были люди из более удачливых городов, они приезжали на машинах и разбирали дома на кирпичи, все зоны у них там были поделены, меня с Борей поначалу приняли за конкурентов, а народ там горячий, чуть было не постреляли нас.

— Горячий народ на Кавказе, а это казахи, они поспокойнее, порассудительнее будут, — как бы между прочим вставил Боря.

— Начали наезжать на нас, мол, почто на чужую территорию влезли, и все в таком духе, — не замечая друга, продолжал Миша. — С трудом объяснились с ними, сказали, что проездом, что кирпич нам не нужен, да и машины у нас нет, чтоб его вывозить. Но те поглядывали на нас с недоверием. Хотя подгонять покинуть город нас не надо было, сами все поняли и свалили подальше, вот так вот шеф нас подставил, чуть головы не сложили. А обещал крупный городишко, с развитой инфраструктурой и все в таком духе. Так что нам это не впервой.

— Это точно, Асу-Булак оставлял впечатление похуже, чем Еж, — подытожил Миллениум.

Их маленькая компания притихла, приободренная историей Сандаля. Еж на фоне этого рассказа казался вполне неплохим пристанищем на день. По каким-то причинам его оставило население, он был нелюдим, а значит, опасности не представлял. В конце концов, здесь могло остановиться производство, и люди постепенно бросили Еж за неимением средств к существованию. Кто-то подался в близ лежащие города, к родственникам, кто-то уехал совсем далеко, если, конечно, было куда ехать, так город потихоньку и умер. Может, одна из квартир или один из частных домов, что окружали центральные улицы, стал могилой для того, кто остался здесь доживать свой век, да так и испустил дух от старости. По крайней мере, они не собирались обыскивать дома в поисках трупов, у них хватало своих забот, и задерживаться не было нужды. Вполне вероятно, что в Еже еще кто-то живет, и даже есть вероятность столкнуться с ним на этих пустынных улицах, возможно, кто-то прямо сейчас, пока они весело обсуждали далекий казахский город, доживал последние секунды своей жизни, отрешенный от всего цивилизованного, оставшийся здесь, забытый своими родичами, детьми. Юльку передернуло от этой мысли. Должно быть, это ужасно — умирать вот так, в полном забвении без шанса быть похороненным, без шанса быть упомянутым, без следа на ворохе бумаг человеческой памяти. Огромный печатный станок истории не отпечатает имени этого человека даже на каменном надгробии, куда бы могли приходить родственники и вспоминать добрым словом. Пустота.

— Похоже, пришли… — Сандаль остановился, глядя на маленькое приземистое здание с большими окнами и крупной надписью «Магазин». Хлипкая дверь уверенно покоилась на массивных петлях, подпертая столь же массивным навесным замком.

— Однако даже лавочку прикрыли перед уходом… — Боря подошел к двери и покрутил в руках замок. — Фундаментально запечатали.

— Надеюсь, сигареты и пара банок забытой тушенки там будет, иначе будем курить невкусный бамбук и варить древесную кору на суп. — Сандаль прислонил карабин к стене магазина и оглянулся в поисках чего-нибудь увесистого, способного сбить замок.

— Не хочу кору, — капризно заявила Женька, — давайте вскроем его и поживимся, — коварно добавила она.

— А ты кровожадная девочка, — весело сказал Боря, помогая другу в поисках камня или какой-нибудь арматурины.

— Я не кровожадная, я не хочу жевать кору.

— А я не хочу курить бамбук, — добавила Юля, присоединяясь к поискам.

Вскоре они отыскали вполне массивную железяку, Сандаль уверенно принялся лупить по замку, пытаясь его сбить, но тот лишь весело звякал под каждым новым ударом. Спустя минут пятнадцать стало совершенно ясно, что замок намертво стоял на своем месте, и лишь полное его разрушение освободит им путь в магазин.

— Может, пальнем пару раз? — Миша посмотрел на своего друга, утирая крупные капли пота со лба. В подтверждение его слов в небе сверкнула яркая молния, почти касаясь своими смертоносными лучами земли.

— А пальнем! — Боря отошел от двери, увлекая за собой девчонок.

Сандаль взял карабин, отошел на пару шагов от двери, спустил предохранитель и прицелился, метя прямо по центру замка. Хлопнул оглушительный выстрел, пуля, скользнув по замку, врезалась в белую стену, вырывая из нее куски штукатурки и кирпича. Почти без паузы Миша выстрелил второй раз, на этот раз нечеловеческой силой замок разорвало почти надвое, и он неуверенно повис на изогнутых петлях. Сандаль поставил карабин на предохранитель и сбил замок своим походным ботинком, тот, жалобно звякнув, упал на крыльцо.

— Дамы и господа, представление окончено, прошу всех в магазин на день открытых дверей. — Он весело улыбнулся и первым вошел внутрь.

Внутри пахло сыростью и гнилью, полки были заставлены всевозможными товарами: от консервов с тушенкой до протухших и заплесневелых круп. Здесь было даже пиво, только вот в его свежести приходилось сомневаться. Несколько марок сигарет красовались под пластиковым колпаком.

— Елки-палки, да тут просто рог изобилия просыпался. — Сандаль заглянул под прилавок и извлек из-под него блок импортных сигарет. — Боря, тут водка, текила, джинн. — Мы в поселке городского типа у полярного круга или в Лас-Вегасе?

— Интересно, — Миллениум окинул взглядом магазин, — похоже, тот, кто оставил этот магазин, заперев его на замок, явно собирался вернуться.

Улыбка сползла с лица Миши, и он аккуратно, сам того не замечая, положил блок сигарет на прилавок.

— Похоже на то, — согласился он с другом, — но, судя по всему, он уже сюда не вернулся, не мог же он вот так запросто бросить здесь все это на пару лет. Взять те же крупы, они ведь испортились все.

— Это-то и странно. Тут товаров тысяч на пятьдесят, не меньше, вспомним, что это сельский магазин и явно не супермаркет. Все, что находится здесь, было целым состоянием для человека, который запер дверь с той стороны, уходя отсюда. — Боря в задумчивости потер подбородок. — Теперь прикинем, что производство тут вымерло и народ рассосался по близлежащим деревням. Внимание, вопрос: Зачем оставлять забитый доверху магазин, если все разъехались и никто не собирается возвращаться?

— Думаю, по местным меркам, владелец магазина был человеком не из бедных и свалил бы в первых рядах бизнес-классом.

— Вот и я о том же… — Боря оглянулся в сторону двери, будто ожидал, что на пороге появится владелец магазина и начнет порицать их за сломанный замок и нарушение закона о частной собственности. Но порог был пуст, а за порогом продолжал стоять абсолютно безлюдный город. Легкий холодный ветерок ворвался в душный магазин и пробрал его до самых костей. — Что-то здесь чертовски не так, мародеры, бомжи, беглые зеки, лесное зверье, но ведь кто-то должен был залезть сюда до нас, не последним же он уезжал отсюда. Города так не умирают, все равно кто-то должен был остаться, кто-то должен был подчистить местные запасы.

— Не нагнетай, Борь! — Сандаль вскрыл бутылку с «Джони Волкером» и принюхался к светло-коричневой жиже, что была внутри. — Похоже, огненная вода все еще годна к употреблению.

— Надо бы заглянуть в один из домов… — Боря не обращал внимания на своего друга и продолжал рассуждать. — Может статься так, что находиться здесь небезопасно, может, радиация или какие болезни, кто его знает?

— Помнится, ты был ярым противником шарить по квартирам… — Миша улыбнулся, но бутылку с виски отставил в сторону при одном лишь упоминании о радиации. — Помните ту историю на перевале Дятлова, ребята тоже исчезли, вернее, погибли, но погибли при весьма загадочных обстоятельствах.

— Вот теперь ты, не начинай, — Миллениум заинтересованно двинулся в сторону прилавка, к небольшому стеллажу, на котором аккуратно был выложен хлеб «кирпичиком». — Ты с этой историей забодал уже всех и продолжаешь бодать. — Он аккуратно взял булку хлеба, принюхался, повертел ее в руках в поисках чего-то и отложил в сторону. — Жаль, даты изготовления или хотя бы годности не стоит, можно было бы понять, когда хозяин этого чудного магазина покинул Еж и удалился в неизвестном направлении.

— Вполне себе интересная история с этой группой приключилась, расскажу в один из вечеров девчонкам. — Он весело подмигнул Юльке с Женькой. — А хозяин магазина ушел отсюда в девяносто четвертом году, мало того, думаю, ушел он отсюда в пятницу шестнадцатого сентября. — Он взялся за бутылку виски, потом, опомнившись, вновь отставил ее в сторону.

— Где почерпнул такие точные сведения? — Боря улыбнулся, глядя на своего друга, все-таки он был чертовски рад тому, что именно Миша был его напарником на протяжении уже десятка лет.

— Да на прилавке журнал расходов-приходов валяется, последнее число датируется именно так, думаю, он закрыл магазин в пятницу, уж не знаю, какой тут был режим работы, может, суббота, воскресенье — выходные, но та пятница была последней в работе сего заведения. — Миша хитро прищурился. — Как думаешь, эти сигареты курить можно? — он повертел в руках блоком «Мальборо», обутым в контрастный красный цвет.

— Скорее всего, можно, вряд ли тут произошел резкий выброс чего-нибудь этакого, все-таки тут лесопилка, а не урановый рудник. В конце концов, тут могло произойти все что угодно. Уходили в сентябре, в этих местах осень проходит быстро, на пороге уже зима стояла, о чем это говорит? — Он выжидающе посмотрел на своих спутников, но те молчали, и тогда он продолжил сам. — Это говорит о том, что они могли испугаться не перезимовать зиму девяносто четыре — девяносто пять, а причин тому масса: от продуктов питания, может, животные покинули эти места, может, у них на огородах неурожай был, до разрушения котельной, кто знает?

— Котельная вряд ли, у них тут частный сектор большой, перезимовали бы там, думаю, люди, которые жили здесь, в этих суровых условиях, держались друг за друга, как ближайшие родственники, а вот насчет зверья да неурожая вполне вероятно. — Сандаль распечатал блок сигарет, извлек из него пачку и покрутил ее в руках. — Курить или не курить, вот в чем вопрос! — на манер Гамлета спросил он у бездушной картонки.

— Ты вообще сигарету изо рта выпускаешь? — Юля толкнула его в плечо, тебя не радиация в гроб вгонит, а табак прикончит, причем гораздо раньше.

— Радиация — дело такое… — Миша выдержал театральную паузу, глядя на нее. — Мне еще детей рожать, а для того, чтобы их рожать, их надо зачать, а вот радиация, говорят, как-то не очень влияет на тот орган, который отвечает у мужчины за эту функцию, — витиевато изъяснился он.

— Короче говоря, пиписька отвалится, — со смехом резюмировала Юля. — Не хочу тебя огорчать, но говорят, что и курение даже не светящихся в темноте сигарет приводит к тому же результату.

— У меня с этой функцией, благо, все в порядке. — Он улыбнулся, глядя на нее. — Курю я или нет, не важно.

Юля хотела что-то сказать, но Боря прервал ее: — Может, мне с Женей выйти, да вы тут разберетесь со своими функциями наедине? — он сделал акцент на предпоследнем слове.

— Ладно, закончили меряться письками… — поддержал его Сандаль. — Берем припасы и топаем во Дворец культуры, там ночуем и завтра за работу, как вам мой план?

— План хорош, если не учитывать некоторых обстоятельств, — Боря задумчиво потер подбородок, смотря прямо в глаза другу. — Уж очень смущает меня исчезновение местного населения, и еще больше смущает то, что магазин при этом забит битком.

— Я предлагаю забыть о том, что здесь когда-то кто-то жил, мы пришли, увидели, победили, а завтра уже ушли, вот и вся логика. — Сандаль все-таки извлек из пачки сигарету и закурил. — А неплохие сигареты, суховаты только. — Он положил пачку в карман, одновременно размещая блок в рюкзаке. — Так и будете стоять, или мы сюда не за тем пришли?

— Ладно, набиваем рюкзаки, — согласился с ним Миллениум. — Была не была.

Они быстро обыскали все полки в магазине, прихватывая с собой все, что имело длительный срок хранения, в том числе оказалась и пара бутылок виски с бутылкой неплохого красного вина, они собирались неплохо провести сегодняшний вечер, единственный вечер в объятиях какой-никакой, но цивилизации. Завтра их вновь ждала бескрайняя тайга с ее непроходимыми буреломами, ночевками под открытым небом и суровым рабочим режимом, отставать от которого им не даст Миллениум, упирая на то, что следующая остановка — дом.

На улице царил полумрак, небо по-прежнему было затянуто тяжелыми тучами, которые то и дело озаряли яркие вспышки молний. Легкий дождь начинал накрапывать, говоря о том, что у природы все-таки есть плохая погода. Было тепло, но в этом забытом богом месте природа ежесекундно напоминала о своем нелегком нраве, она будто намеренно хотела задержать путников в Еже, не отпуская их, не желая, чтобы они уходили.

— Погодка просто блеск, надеюсь, завтра будет получше… — Сандаль смотрел на небо сквозь прозрачный капюшон дождевика, который укрывал его от колких капель дождя.

— Надежда умирает последней… — Смотря на небо, Боря понимал, что резких перемен погоды ожидать не стоит. В дождь работать в «поле» почти бессмысленно, то, что они могли сделать за два дня ясной погоды, могло растянуться на неделю, а то и две при таком дожде. Выходило, что лучше подождать, когда дождь прекратится, и только тогда выдвигаться из города. — Но в любом случае задерживаться здесь больше, чем на один день, я не хочу.

— Среди нас нет мазохистов, задерживаться здесь не хочет никто. — Сандаль наигранно придирчивым взглядом окинул девчонок, но те смиренно молчали, поддерживая его.

Они шли по центральной лице, которая уже успела пропитаться влагой, и ручейки, минуя забитые стоки, бурными потоками бежали вдоль тротуара, сметая все на своем пути.

— А ведь когда-то здесь жили люди, — оборвала молчание Женя. — На этих улицах играла ребятня, под тем москвичом, — она кивнула на развалюху, стоящую у тротуара, — все время кто-то копался, мамы высовывались из окон, зовя детей на обед, а сейчас здесь так тихо… пахнет смертью.

— Много лирики, Жень, — улыбнулся Миша, — меня вот больше интересует, как этот самый «Москвич» сюда затащили, ведь тут тайга непроглядная кругом, дорог нет вообще, а зимой такой агрегат вряд ли дотянет до города. Не на вертолете же сюда его везли?

— Сдается мне, что именно вертолетом и притащили, и еще много чего тащили сюда именно вертолетами. — Боря посмотрел на пятиэтажку, что они миновали, выбитые окна первого этажа неприветливо изучали его маленькую группку, парадные двери повисли на петлях, грозя обрушиться в любую минуту, кучи мусора, прибитые к стенам редкими ветрами, поднимались на полуметровую высоту, но чем-то его это здание притягивало. — Может, навестим призраков прошлого?

— Ты попригляднее ничего не мог выбрать? — Миша воззрился на своего друга, как на сумасшедшего. — Я смотрю на этот домик, и мне как-то не по себе.

— Да тут каждый первый дом такой, этот или какой другой, мне кажется, без разницы. — Боря уже направился к пятиэтажке, не принимая никаких возражений.

— Когда это у нас монархия наступила, деспот? — со смехом кинул ему в спину Сандаль, но тот даже не обернулся. — И что это с ним? — Миша удивленно посмотрел на спутниц. — Как с цепи сорвался.

— По-моему, это его кредо… — Женька сдвинулась с места, почти бегом догоняя предводителя их маленькой группки.

— А ты что скажешь? — обратился Сандаль к Юле.

— А мне все равно, лишь бы побыстрее убраться с улицы, терпеть не могу дождь, да еще молнии эти. — Она, не оглядываясь, припустила за подругой.

— Одному мне, видимо, кажется, что тут все с ума посходили. — Он недовольно двинулся за друзьями.

Внутри было тихо, сухо и пыльно. Штукатурка давно обвалилась и устилала весь пол, чуть собираясь в углах. Обнаженный красный кирпич, скрывавшийся долгое время под кожей штукатурки, начинал разрушаться. Лестница, ведущая на второй этаж, представляла из себя жалкое зрелище, видимо, еще когда люди заполняли улицы города жизнью, она сильно просела и ее подперли массивными балками, но исчезли люди, исчез и уход за подпорками, которые прогнили и почти обломились, лестницу всю покорежило, но ей все еще можно было пользоваться. Перед маленькой группкой геодезистов был длинный коридор, по правую и левую стенку которого тянулись длинные ряды дверей, квартир на первом этаже было штук двадцать, очевидно, на всех последующих этажах было такое же количество, но желания подниматься наверх по полуразвалившейся лестнице не возникало. Большинство дверей распахнуто настежь, предлагая посетить квартиры, где не ступала нога человека минимум лет шесть, а то и больше, но были и запертые перед уходом на хлипкие замки. Очевидно, краж тут не опасались, и когда в Еже кипела жизнь, здесь можно было как закрывать двери, так и оставлять их незапертыми, результат был одним и тем же, любую дверь можно было открыть хорошим пинком ноги.

На белом песке отвалившейся штукатурки не было видно ни человеческих, ни звериных следов, это значило, что они первыми вступили на эту территорию после того, как отсюда рекой утекла жизнь.

— Жутковато… — Женя поежилась, осматривая убогий интерьер, окружающий их.

— Мечта «сталкера», — Боря носком ботинка поддел лист третьего формата с ярким плакатом еще советских времен, говорящий о том, что пора завязывать с пьянством и вкалывать вовсю, ведь дома ждут сын и жена. Хотя, глядя на иллюстрацию в виде жены и сынишки, становилось понятно, что сам художник возвращаться к своей семье и отрываться от бутылки не собирался.

— Я бы к таким точно не спешил. — Миша заметил плакат, который рассматривал Миллениум. — Это же экспонаты из кунсткамеры.

— Ладно тебе, главное — смысл. — Боря медленно начал продвигаться по коридору, внимательно смотря себе под ноги. — Смотрите, на гвоздь какой торчащий не наступите, — предупредил он.

— Постараемся! — Женя шла за ним след в след, стараясь не отклоняться в стороны, остальные следовали ее примеру. Пол противно скрипел под каждым новым шагом, грозя иной раз провалиться вовсе метра на три-четыре в самое нутро подвала.

Боря выбрал первую попавшуюся дверь, которая была не заперта. Квартира была однокомнатной, слева от входа располагалась дверь, ведущая в ванную комнату, объединенную с туалетом, после короткого осмотра коей осталось впечатление, что местные жители покидали город в крайней спешке. На маленьком умывальнике стоял граненый стакан с двумя зубными щетками, рядом лежал полупустой тюбик зубной пасты «Жемчуг». На полу заботливо расстелен зеленый прорезиненный коврик, порядком потрепанный временем. Плитка на стенах кое-где отвалилась, но в целом продолжала прочно держаться за стены. На крючках висели полотенца и банный халат, в мыльнице лежало высохшее мыло, мочалка аккуратно сложена у изголовья ванны.

— Даже щетки зубные не прихватили с собой, — попытался пошутить Сандаль, но его слова прозвучали скорее зловеще, чем шуточно.

В единственной комнате стоял большой зеленый диван, занимающий всю правую сторону, рядом с ним располагался обеденный стол, некогда белая скатерть устилала его, ее украшали две тарелки со сгнившим ужином или обедом. Телевизор, стоящий по левую сторону, был сломан, кинескоп то ли взорвался от того, что его забыли выключить, уходя из квартиры, то ли не выдержал перепадов температур и лопнул. Огромное окно было выбито вместе с рамой, осколков в комнате не было, что говорило о том, что выбили его изнутри. Боря подошел к нему и выглянул наружу.

— Похоже, уходили они через окно, — он удивленно посмотрел на своих спутников, — там кресло валяется. Думается, им и выбили окошко. — Он развел руками, осматривая комнату, недоумевая, что же здесь такое могло произойти.

— Зачем тогда дверь открытую оставлять? — Миша кивнул в сторону выхода. — Пожара тут не было, к чему в окно прыгать, когда дверь открыта?

— А это ты у тех, кто тут жил, спроси. — Миллениум присел на краешек дивана, достал трофейную сигарету и закурил. — Сейчас это похоже больше на безумие, может, они выбили окно просто так, а сами вышли через дверь? — Он не спрашивал кого-то конкретно, скорее, вопрос задавал пустой комнате, которая была свидетелем тех печальных событий.

— А я вчера видела, как клещи стройными рядами ходят, — вдруг призналась Юлька. Все посмотрели на нее как на обезумевшую.

— Что? — не понял Миша. — Какие клещи?

— Ну, вчера я ставила теодолит, посмотрела под ноги, а там орда клещей, может, тысяча, может, миллион, и идут так стройненько, ряд в ряд, друг за другом. Я вот и подумала, странно это.

— Ты начинаешь меня пугать, — с улыбкой сказал Сандаль, — то девка какая-то, то клещи, что будет дальше? — он хотел подшутить над подругой, но его прервал остервенелый собачий лай, рвущий тишину мертвого города и вселяющий дикий, первобытный ужас в тех, кто его слышал.

Женька взвизгнула и отошла от входной двери подальше, потому что именно в длинном коридоре подъезда надрывалось животное. Юлька стояла на месте, как приколотая к белому листу бумаги бабочка. Боря с Мишей направились к входной двери, чтобы выяснить, что там происходит. Собачий лай так дико и неожиданно звучал в этом мертвом городе, что каждый слышавший его понимал, что ничего доброго он с собой не несет. Они не видели ни единого живого существа с тех пор, как пришли сюда, даже надоедливая мошкара отступила на границах Ежа назад в тайгу, будто город был заговорен страшной силой местного шамана.

Сандаль выглянул в коридор, ориентируясь на душераздирающий лай собаки, хотя теперь это лаем назвать было нельзя, собака дико рычала, и время от времени из ее глотки вырывался брехающий кашель.

— Там собака! — он сказал это так, будто не ожидал увидеть там что-то живое. — Стоит и лает.

— То, что она лает, мы и так слышим, было бы удивительно, если бы она лежала, — съязвила Женя.

К первой лающей собаке, присоединилась еще одна, затем еще и еще. Через минуту, казалось, они заполонили весь дом.

— Что за чертовщина? — Миллениум на секунду выглянул в подъезд и вновь спрятался в квартире. — Целая свора! — Его лицо стало белым, как полотно, ожидающее руку художника, который, используя яркие краски, начнет наносить на него удивительный рисунок.

Юля опустилась на диван, зажимая уши руками, непрекращающийся лай выбивал из нее остатки рассудка, и ей казалось, что она начинает сходить с ума. Она не хотела слышать этих животных воплей, она хотела, чтобы вернулась гробовая тишина мертвого города. Она никогда не боялась собак, но теперь испытывала животный ужас пред ними, несмотря на то, что даже не видела их, ей достаточно было просто слышать.

Боря потянулся к ручке деревянной двери, которая не вселяла уверенности своим видом, но была надеждой на спасение от разъяренной стаи, если та решится напасть. Длинные собачьи когти заскребли по усыпанному штукатуркой полу, попытка людей защититься послужила поводом для нападения. Через секунду в дверь врезалась первая собачья туша, та скрипнула, но выдержала напор, за первой последовала вторая, на хлипкую преграду, разделяющую людей и одичавших животных, непрестанно сыпались все новые и новые удары, дверь нещадно трещала, но стояла на месте.

Боря извлек из маленькой кобуры, что висела у него на поясе, четырехзарядный травматический пистолет. Юля с Женей свои средства защиты оставили в рюкзаках, на пару стоящих в центральном зале дворца культуры. Сандаль перевел предохранитель карабина в боевое положение и направил его на дверь.

— Может, шмальнуть сквозь дверь? — он вопросительно посмотрел на друга. — Авось звук выстрела приведет их в чувство?

Внезапно под очередным ударом дверь как-то нехорошо хрустнула и верхняя петля, держащая полотно, разбрасывая оторванные шляпки проржавевших гвоздей, отвалилась. Между дверью и косяком возникла небольшая щель, в которой тут же показалась собачья морда с оскаленными клыками. Свора продолжала визжать, хрипеть, лаять, они чувствовали, что вот-вот доберутся до теплого человеческого мяса и устроят невиданный до сих пор пир. Поначалу насытятся самые сильные, затем будут допущены молодые самцы и самки, но мяса хватит всем.

Миша приставил дуло карабина к ошалело вытаращенному глазу пса и спустил крючок, раздался оглушительный выстрел, мелкая пыль, осевшая на полу, взбудораженная резким звуком, наполнила воздух. Звук выстрела заставил прийти в себя Юлю, которая чувствовала, что ее сознание соскальзывает в бездну безумия, Женька подпрыгнула на месте от неожиданности и смиренно села на диван рядом с подругой.

Тяжелая пуля, выпущенная в упор, вмиг намотала на себя мягкие ткани, разнесла черепную коробку животного и впилась в мягкое дерево косяка, собаке буквально снесло голову. Громкий звук ничуть не напугал животных, сотоварищи погибшего выволокли его в коридор, где раздались звуки жуткого пира.

— Похоже, они его там жрут. — Сандаль словно во сне направил дуло карабина на дверь и выстрелил дважды. На секунду удары прекратились, но почти в тот же миг на смену упавшим пришли новые псы. Дверь угрожающе наклонилась, вторая петля еще держалась каким-то чудом, но длиться этому чуду оставалось недолго. Собаки рвали преграду, стоящую у них на пути, в щепки, выворачивали петли, напирая своей огромной массой.

— Диван! — Боря кинулся к дивану, сгоняя с него девчонок, Миша, сообразив, чего хочет сделать его друг, кинулся ему на помощь. Следовало перекрыть единственный доступный вход в квартиру тяжелой мебелью, пока еще было на это время.

В коридоре раздались выстрелы, поначалу одинокие, но очень быстро переходящие в непрекращающуюся канонаду. В следующий миг хлипкая входная дверь не выдержала напора и ввалилась в пустой коридор. Внутрь хлынул поток обезумевших животных, переваливаясь через тела своих мертвых товарищей, они ринулись на людей, в одном единственном желании перегрызть глотку с трепещущими артериями, пустить кровь и в то же мгновение издохнуть.

Первым сообразил, что происходит, Боря. Он резко развернулся и откинул двумя выстрелами к стене ближайшего пса. В магазине карабина оставалось еще два патрона, ими Сандаль уложил двух собак, затем он перехватил бесполезное оружие за ствол и начал размахивать им перед собаками, заставляя немногих уцелевших держаться подальше от людей. Девчонки в ужасе вжались в противоположную стену, понимая, что спасет их лишь чудо.

Вслед за собаками в квартирку ворвались два человека, они были одеты в форму из ткани защитного цвета, у каждого в руках было по карабину, весьма угрожающего вида, казалось, то, что было в руках у Миши, принадлежало еще позапрошлому веку. В маленькой комнатке стало совсем тесно, зажатые между людьми псы пытались найти выход из этой адовой мясорубки, они вмиг растеряли свою уверенность и жажду крови. Два незнакомца методично отстреливали мечущиеся туши, коих оказалось совсем немного, большая часть бродячих псов, решивших полакомиться человечиной, осталась грудой лежать в коридоре.

Вскоре громкий выстрел, раздирающий барабанные перепонки, оборвал жизнь последней оголодавшей твари. В тесном коридоре густо пахло порохом, кровью и смертью. Повсюду были разбросаны тела собак: белых, палевых, черных, с пятнами и без. Их искореженные тушки напоминали о бойне, которая завершилась секунду назад, воздух уже не был прозрачным и чистым, он наполнился пороховым дымом, который стремился подняться к потолку или выскользнуть в разбитое окно.

— Недаром еще бабка мне говорила, прокляты здешние места и нечего соваться сюда. — Охотники, что так вовремя подоспели на помощь, стояли в коридоре, осматривая место побоища.

— Хватит суеверий! — оборвал своего товарища высокий, с седой головой охотник. — Мне бабка тоже много чего говорила, да ты и сам знаешь. — Он окинул холодным взглядом группку геодезистов, остановился на девчонках и улыбнулся. — Предупреждал же вас Тимофей Степанович, — он кивнул на своего напарника, — гиблые тут места и нечего сюда соваться, кабы не мы, вас бы тут с потрохами сожрали, вишь, как оголодали, бестии.

Боря с Мишей недоуменно переглянулись, не понимая, о чем идет речь.

— Спасибо за то, что помогли. — Боря сделал шаг к незнакомцам, протягивая им руку в знак мира, те по очереди пожали ее.

— Тут не нас надо благодарить — случай, — продолжал говорить седой. — Тимофей Степанович под страхом смертной казни не хотел пересекать границы Ежа, и на то есть очень веские причины, уж поверьте мне, — он кинул взгляд в сторону товарища и добавил с улыбкой, — бабка его понимала толк в таких вещах и его воспитала в тех же традициях.

— С такими вещами не шутят, Седой, — тот, которого звали Тимофеем, зло зыркнул на товарища, — не мне тебе говорить, что…

— Хватит об этом! — Седой вел себя так, что сразу было понятно, кто правит балом в этой маленькой группке. Говорил он властно и уверенно. — Мы не представились, меня звать Сергеем, моего суеверного товарища — Тимофеем, но к имени лучше прибавлять Степанович, он у нас с недавних пор в дедах ходит и требует к себе соответствующего отношения.

Ребята, в свою очередь, тоже представились охотникам, мужчины пожали друг другу руки, и Седой предложил покинуть поле брани еще до того, как запах крови пропитает их насквозь. Вместе они вышли под легко накрапывающий дождь. Но никто не был против того, чтобы свежая влага смыла грязь и пот с их тел. Сергей присел на покосившуюся лавочку, стоящую у подъезда с незапамятных времен, и предложил ребятам присесть рядом. Благо, устроитель этой самой лавочки не пожалел материалов и она могла с легкостью вместить всех пресловутых бабушек, что любили сидеть перед подъездами и перемалывать косточки молодежи. Раз уж на лавке могли уместиться разговорчивые бабульки, их маленькая компания влезла с легкостью.

Седой медленно извлек из нагрудного кармана самокрутку, покрутил ее в руках, задумчиво глядя вдаль. Никто не решался заговорить, пока он о чем-то размышлял.

— Наломали вы тут дров, — сказал он в пустоту, ни к кому конкретно не обращаясь, — страшные тут места. — Он зажал самокрутку в губах и прикурил, выпуская едкий дым, свойственный самосаду.

— А вы не в курсе, куда тут все подевались? — вмешался в мысли Седого Боря, он, конечно, уважал этого властного человека с первых же секунд, но его больше заботила судьба его маленькой группки, нежели чем мысли забредшего в город охотника. Тимофей Степанович фыркнул, но не произнес ни слова, Седой же усмехнулся и оценивающе посмотрел на Миллениума.

— Как же, в курсе! — он опять посмотрел куда-то вдаль, то ли вспоминая что-то, то ли пережевывая какую-то мысль в голове. — Только знание это ровным счетом ничего не дает. Как видишь, несмотря ни на что, мы с Тимофеем Степановичем тоже забрели сюда, нужда заставила. — Он как-то резко оборвал себя и потом продолжил: — Товарищ наш сгинул в этих местах с месяц назад, а ведь тоже все знал, но что-то его сюда потянуло. Одним словом, не место тут людям, тут никому нет места. — Щелчком он отправил окурок на другой конец улицы. — Пойдем, Тимофей Степанович, пора нам. — Он резко встал, и вместе с ним, как на привязи, подскочил его товарищ.

— Погодите, так что тут произошло? — остановил их Боря, он тоже встал, не желая отпускать столь ценных «языков».

— А что тут непонятного? — удивился Сергей, он вперил свой холодный взгляд в Миллениума, досконально изучая его. — Нет тут места ни человеку, ни дикому зверю, и вам тут места тоже нет… — на последних словах он поднял голос так, что, казалось, он сейчас бросится на Борю с кулаками, Миша даже приподнялся с лавки, готовый вступиться за друга в любую секунду. — Отдохните тут день, — он бросил взгляд на Тимофея Степановича, но тот молчал, глядя в сторону, — а потом советую убираться подальше, — добавил он уже мягче.

— Откуда вы хоть? — Миллениум не собирался так легко отступать.

— Хочешь поблагодарить в письменном виде? — Седой улыбнулся, снисходительно глядя на Борю.

— Я… — он замешкался, не зная, что и сказать, чем и воспользовался Сергей, он резко развернулся, увлекая за собой Тимофея Степановича, и через секунду, чтобы спросить у них еще что-нибудь, пришлось бы кричать во весь голос.

Они ошеломленно сидели на скамейке и смотрели вслед удаляющимся фигурам.

— Странные какие-то… — нарушила молчание Женька. — Заладили — гиблые, гиблые места, как зомби какие-то.

— Мы даже им спасибо не сказали… — Юля встала со скамейки, чтобы размять ноги. — А ведь они нам, можно сказать, жизнь спасли. Нас бы эти собаки в клочья порвали.

— Что будем делать? — Сандаль посмотрел на своего друга, ожидая от него решающего слова. — Зависнем тут на ночь или, ну его, отправимся в тайгу?

— Ночью в тайге делать нечего, переночуем, завтра выдвинемся: чем дальше, тем лучше. — Миллениум подхватил свой рюкзак и вскинул его на плечо. — Пойдемте в наш дворец культуры, сделаем славный ужин, расслабимся, налопаемся от пуза. — Он улыбнулся, глядя на своих товарищей. — Нечего киснуть, был неприятный момент, но нас пронесло.

— Это точно… — Миша встал, осматривая город, который начинал тонуть в сгущающихся сумерках. — Нам лучше пошевеливаться, ой как не хочу бродить по этим улицам в темноте, особенно после слов этого Сергея. Как-то жутко тут, да еще эти собаки, кто знает, может, здесь не одна стая обитает, на редкость злобные твари.

— А ты не поешь недельку, еще злее будешь! — Женька подхватила свой рюкзак, готовая покинуть мрачные улицы Ежа и укрыться за стенами уже ставшего родным маленького облезшего дворца.

Уже через полчаса Миша разводил костер на сцене из переломанных стульев и вороха смятых старых газет. Боря мастерил баррикаду у двустворчатой двери входа, на этот раз он подошел к делу ответственно и несколько раз перепроверил, насколько надежна эта защита, дневная встреча с одичавшими собаками не прошла даром, да и новые знакомцы, что бродили по окрестностям города, казались совсем не божьими одуванчиками. Юля и Женя вскрывали раздобытые в магазине банки с тушенкой и консервы, приготовление к ужину шло полным ходом. Этот ужин был прощальным, и прощались они с хлипким оплотом цивилизации, что раскинулся на маленькой площади посреди бескрайней тайги. Люди давно покинули его, но здесь все еще ощущался дух их присутствия. Завтра они вновь окунутся с головой в дикую природу, где не ступала нога цивилизованного человека, где не позовешь на помощь, где не наберешь номер спасательной службы, где можно было орать во всю глотку, но услышат тебя только дикие звери. Это была тайга, романтика которой притягивала к себе сотни душ искателей приключений.

— Скоро будем дома! — Юля сказала это вслух, пытаясь поверить в собственные слова, которые звучали в этом заброшенном зале как молитва неведомым божествам. — Пара дней, и все. — Она раскидала тушенку по железным мискам и откинулась на спинку кресла с обшарпанной красной обивкой.

— Звучит неплохо… — Сандаль раздул костер, и теперь едкий дым поднимался к самому потолку, исчезая в сотне щелей, испещривших его. — Но работы еще непочатый край. — Он подошел к рядам кресел и уселся рядом с Юлей.

— Работы бояться — в лес не ходить, причем в прямом смысле этого выражения… — Женька развалилась в кресле рядом с подругой.

— Вообще, там речь шла о волках, но и так пойдет. — Миллениум присел рядом с Женей. — Чего сидим? — Он непонимающе посмотрел на Мишу. — Наливай, а то уйду!

Дважды повторять не надо было, Сандаль открыл распечатанную днем бутылку виски и быстро разлил огненную жидкость по железным кружкам.

— Погодите, надо же ужин разогреть, как-то холодную тушенку лопать неохота. — Юля быстро встала с кресла и подхватила миски с едой, у костра уже ждала походная решетка, которая вмещала как раз четыре порции. Мясо зашкворчало, наполняя зал приятным запахом, от которого заурчало в желудке.

— Чую запах мяса, — сгладывая слюну, Миша встал и направился к костру, у которого происходило все действо, — дай-ка я тебе подмогну. — Он подхватил две разогревшиеся миски и направился назад к рядам кресел.

— Погоди, еще не готово, — попыталась остановить его Юля, но все было тщетно, аппетитный запах мяса сделал свое дело, и Сандаль, вручив одну из мисок Боре, уже тянулся за ложкой.

— Юль, давай уже сюда, — он кивнул на свободное место рядом с собой, — уже налито, закуска готова, не томи.

Юля подхватила разгоряченные миски, предварительно намотав на руки края своей походной куртки, одну миску она отдала Женьке, со второй устроилась сама на кресле. Миша тут же ей вручил бокал, представляющий из себя жестяную кружку с оббитыми краями.

— Ну что, граждане, поздравляю вас с хорошим окончанием нашей дневной истории, никто не был съеден злобными собаками и, надо заметить, никого даже не покусали, что тоже хорошо. За то, чтобы было хорошо. — Миша поднял кружку, призывая всех чокнуться с ним. Кружки со скрежетом встретились друг с другом, после чего огненная вода была принята залпом.

— Пить можно! — заключил Миллениум, закусывая крепкий виски.

— Странно тут как-то, — язык Женьки слегка заплетался, та малая капля, что она выпила, была для нее почти как бутылка алкоголя для любого другого человека, — люди исчезли, ужин на столах, магазин битком забит, собаки дикие, да еще эти два… ханурика в округе гуляют. Вам не показалось странным, что они тут вообще делают? — она слега сбивалась с мысли, но виной тому был алкоголь, тем временем Миша разлил вторую порцию виски. На этот раз тостов не понадобилось, они разобрали кружки и уже не спеша начали потягивать жгучий напиток.

— Вроде ищут кого-то… — Юля отложила в сторону пустую миску, откинулась в кресле и, блаженно прикрыв глаза, закурила, все проблемы, которые днем казались неразрешимыми, теперь казались смешными и недостойными внимания. — Они же вроде говорили…

— Говорили, говорили, — прервала ее подруга, — но как-то странно, почему именно тогда, когда мы здесь.

— Не придумывай, Жень, это все от пересмотренных ужастиков, — Сандаль улыбнулся, — нет тут потаенного смысла, да и ты не центр вселенной, чтобы все события вращались вокруг тебя и касались только тебя.

— Кто знает, кто знает, — она бессмысленно таращилась в потолок, изучая множество трещин, идущих по нему, кое-где штукатурка совсем обвалилась, обнажая деревянные перекрытия, отделяющие зал от чердака, — ты, кстати, обещал нам рассказать про перевал, как его?

— Дятлова, — обиженно ответил Сандаль. — Такие вещи надо знать, про родной-то край, как-никак, на Урале дело было.

— Да ладно? — Женька оторвалась от созерцания потолка и посмотрела на Мишу. — Честно говоря, даже не слышала.

— Вроде что-то там произошло, по телеку показывали, с туристами какими-то, родственники там шумиху подняли, — припомнила Юля.

— Какие родственники? — Миша плеснул себе и Боре виски, девчонки еще не справились с предыдущей порцией и не требовали добавки. — Дело в пятьдесят девятом было, давным-давно.

— Не томи, Миш, пугай нас своей историей, — как-то пьяно сказала Женька и вернулась к изучению потолка.

— Вы рискуете смертельно обидеть нашего уважаемого рассказчика, это его любимая история и не потому, что она чем-то особенна, — Боря хлебнул виски и принял удобную позу в кресле, вытянув ноги вперед. — Дело в том, что над историей Дятлова работала его бывшая, что-то вроде журналистского расследования, и Миша принимал самое активное участие в архивных копаниях, его имя даже упоминалось в титрах к телевизионной передаче.

— Да ладно? — протянула Юля. — Давайте выпьем за нашего изыскателя и послушаем эту чудную сказку на ночь.

Они вновь громко стукнулись кружками и выпили.

— Вы слушать будете? — Сандаль обиженно окинул взглядом своих друзей, которые чрезмерно увлеклись поглощением алкоголя, друзья в один голос дружно заверили его в том, что они готовы выслушать его наиинтереснейшую историю. — Как я уже сказал, дело было еще в пятьдесят девятом году, группа Дятлова выдвинулась в туристическую вылазку на одну из уральских высот. Самое примечательное, что высота та называлась «Гора мертвецов». И это на полном серьезе, там то ли обряды жертвоприношения проводили, то ли жила какая-то кровожадная богиня, сказать сложно. Но издревле эту гору именовали именно так, на местном наречии я вам не скажу, как это звучало, потому что там такое словечко, что язык сломать можно. Группа та состояла из десяти человек, но один из участников сошел с дистанции и путь продолжили они не в полном составе… — Сандаль прервался, осмотрел загадочным взглядом своих слушателей, ему казалось, что именно в этом месте стоило сделать драматическую паузу, потом он извлек сигарету из пачки, покрутил ее в зубах, но так и не прикурил. — Было их девять человек, и выйти к людям они должны были в определенных числах, уже и не упомню точно, в каких именно, да это и не столь важно. Как водится в таких историях, в назначенное число они не появились, не было их и на следующий день и через день и так далее. Родственники, естественно, хватились, подняли на ноги спасателей, милицию — в общем, всех, кого могли, и начались поиски. Через несколько дней поисковая группа нашла палатку дятловцев, она была на склоне той самой горы с невеселым названием недалеко от безымянного перевала, который впоследствии назвали перевалом Дятлова. Палатка была пуста, после недолгих поисков обнаружили некоторых членов экспедиции, все они замерзли, то есть умерли естественной смертью от переохлаждения. Но это не самое странное. Странно то, что некоторые из найденных людей были без обуви, кто в одних носках, кто вообще в трусах, грубо говоря, выглядело это в те времена, да и в наши тоже как-то нездорово, особенно если учесть, что дело было зимой, и температура воздуха в те дни была около минус тридцати градусов.

— Ничего себе! — Юля протянула свою кружку Боре, требуя добавки, тот, чтобы не прерывать друга, быстро плеснул ей пару капель.

— Борта палатки были взрезаны, выходили они из нее не через парадный вход, а через разрезанную стенку, что тоже было странно. Там вообще странностей хватает, например, кожа найденных была оранжевого цвета. Да и вообще, что могло заставить их бегом бежать из теплой палатки в одних портках в минус тридцать?

— Жесть, а остальных нашли? — Женька сосредоточенно слушала Мишу, внимая каждому его слову, несмотря на то, что алкоголь уже творил свое черное дело с ее мозгом и рассеивал внимание.

— Нашли, только уже через несколько месяцев, когда оттепель началась, но вопросов только прибавилось. Те, которых нашли уже по весне, были одеты по полной программе, некоторые даже завернуты в два тулупа, но вот что странно, у некоторых опять отсутствовала обувь и все они имели крайне тяжелые травмы, множественные переломы, у одного из них были извлечены глаза, у девушки вырван язык, короче, жуть.

— Ну и что же там произошло? — Юлька в нетерпении даже подпрыгнула на месте, вся эта жуткая история напугала ее, и теперь ей хотелось услышать какую-нибудь весьма простую версию, объясняющую смерть людей на перевале Дятлова.

— А неизвестно до сих пор, что там произошло, — заключил Сандаль. — Самая достоверная версия была о сходе лавины на палатку, но есть неувязки. Во-первых, сохранились следы группы, покидающих палатку, лавина бы смела их, как ни крути. Во-вторых, те, кто получил тяжелые увечья, не совместимые с жизнью, погибли уже после тех, кто просто замерз, то есть увечья были получены после того, как они выбрались из палатки. В-третьих, они по какой-то причине не вернулись в лагерь и предпочли теплу палатки с ее обогревом и спальниками смерть от мороза. Все это говорит о том, что туристов напугала вовсе не лавина, а что-то другое.

— Может, медведь какой? — Женька протянула свою кружку Боре с требованием пополнить иссякшие запасы виски.

— Следов зверей в округе обнаружено не было, да и травмы, что получили участники группы, свидетельствуют об обратном. Их нанес не дикий зверь, не думаю, что медведь будет аккуратно вырывать язык своей жертве, а другой выкалывать глаза. — Сандаль довольно откинулся на спинку кресла, он сумел завоевать аудиторию и теперь наслаждался плодами своего труда.

— Ну есть хоть какая-нибудь зацепка, что-то что проливает свет на случившееся? — Юля все еще надеялась на рациональное объяснение случившемуся больше чем полвека назад на далекой «Горе Мертвецов».

— Тут не все так просто, — Миша сделал очередную театральную паузу, придавая своей истории все большую и большую загадочность, — есть еще пара необъяснимых фактов. На одежде туристов обнаружили какие-то радиоактивные следы, я мало в этом понимаю, но меня заинтересовал не сам факт обнаружения этих следов, а то, что кому-то в голову пришла такая идея: «А не проверить ли нам туристов, которые были в глубоких дебрях тайги на радиоактивность?». — Аудитория молчала, внимая каждому слову повествователя. — Понимаете? Зачем проверять на радиоактивные следы тех, кто был в тайге? Я читал разные отзывы, вроде там кто-то видел какие-то летающие огненные шары и тому подобное. Но я не верю в пришельцев, потому и не верю во всякие там летающие шары.

— Ну и зря, — вмешалась Женька, — я однажды видела и потому верю во всяких зеленых человечков. У меня даже фотки есть, ровно пятнадцать светящихся шаров, прямо над моим домом.

— Да ладно тебе! — Юля махнула на подругу рукой. — Это могло быть все что угодно, судя по фоткам, которые ты мне показывала, это и самолеты могли быть, и китайские фонарики или глюки пленки.

— Какие глюки? — Женя обиженно надула губки. — Я сама это видела своими глазами, как они летели на огромной скорости над моим домом.

— Вы дальше слушать будете? — Сандаль недовольно вмешался в разговор двух подруг, которые уже позабыли об исчезнувшей группе Дятлова и пустились в рассуждения о пришельцах из далеких миров. Подруги подтвердили свое желание выслушать историю до конца. — Страннее всего то, — продолжил Миша, — что, как только были обнаружены эти самые радиоактивные следы на одежде, дело тут же прикрыли за отсутствием состава преступления. Просто была группа туристов, и эта самая группа туристов погибла, обстоятельства гибели были естественными, то есть сход лавины.

— Но ты, конечно, в это не веришь, — подытожил Боря, выслушивая эту историю уже в сотый раз.

— И я уже объяснил, почему не верю. — Сандаль даже встал с кресла и начал расхаживать перед рядами кресел. — Вот здесь, в Еже, тоже все очень непросто, но ведь даже никто и пальцем не пошевелил, чтобы выяснить, что тут произошло. Пропал целый город, но никто из официальных лиц даже не почесался. О чем это говорит?

— О чем? — в один голос спросили Юлька с Женей.

— О том, что либо уже все всё знают, либо не хотят знать.

— Ты хоть сам понял, что сказал? — засмеялся в голос Миллениум. — Похоже, спать пора.

— Да ну вас! — Миша махнул рукой, взобрался на невысокую сцену, сел и закурил. — Не верю я, что пропал город и никто об этом не знает.

— Да знают, конечно, наши утренние знакомые знают, поди, родня какая-нибудь знает, — примирительно сказал Боря, — только не надо всему придавать мистическую окраску, я согласен, немного странно тут все выглядит, но наверняка есть логическое объяснение.

— Я не страдаю мистицизмом, — Сандаль обиженно фыркнул, — я о загадочности происходящего, ведь в голову вот так сразу не приходит ни одна толковая версия. Я почему о перевале Дятлова вспомнил, там тоже люди все побросали, выскочили из палатки и рванули по морозу. Здесь что-то подобное произошло.

— Может, подобное, а может, и нет. Кто сейчас скажет, как оно на самом деле было?

— Тише! — прервала их Юля. — Слышали?

— Что? — Миша продолжал сидеть на сцене, обозревая свою неблагодарную аудиторию.

— Тс-с! — шикнула она на него и направилась в сторону входной двери, которую прикрывала надежная баррикада, сооруженная Борей. — А сейчас слышали?

В зале воцарилась гробовая тишина, лишь костер, разбрасывая причудливые тени по стенам, потрескивал, изредка нарушая ее. Теперь уже все слышали, как в дверь кто-то тихонько скребется с той стороны, не напористо — осторожно, но весьма настойчиво.

— Кто-то скребется, — заключил Сандаль, продолжая сидеть на сцене, — может, даже большая, грязная, волосатая крыса, почуяла тепло и теперь хочет с нами познакомиться поближе.

— Бр-р, — поежилась Женька, — терпеть не могу крыс, ну зачем ты о них заговорил, я теперь не усну.

Сандаль лишь улыбнулся в ответ.

— Давайте посмотрим, кто там! — Юля стояла у самой двери и внимательно прислушивалась к скребкам.

— Зачем? — неуверенно спросила Женя, представляя себе огромную хвостатую тварь. — Вдруг, действительно, крыса.

— Юль, разбирать всю баррикаду сейчас неохота, — сказал Боря, зевая. — Может, спать ляжем, а?

— Ну, Борь! — сказала она, растягивая его имя. — Ну, давай посмотрим.

— Ох уж эти женщины, похоже, Борь, придется разбирать, она ведь не успокоится, — заключил со сцены Миша.

— Хочешь угодить даме? — Боря демонстративно направился к своему рюкзаку, собираясь извлечь из него спальник. — Милости просим, я пас.

Сандаль встал на ноги без лишних уговоров и направился к входной двери с намерением разобрать баррикаду и угодить подруге. Он лишь сэкономил время и себе и остальным, потому как знал, что Юлька не отстанет от него и будет канючить до победного конца.

— Делать вам нечего! — Боря начал раскладывать свой рюкзак поближе к сцене.

Миша тем временем стал разбирать завалы, перекрывающие вход в зал, через минуту он освободил проход и осторожно приоткрыл дверь. На пороге, прячась в темноте неприветливого коридора, сидел котенок. На первый взгляд обычный двор-терьер, коих много шастает по помойкам, но было в нем кое-что необычное. Огромные глаза, словно их намалевал ребенок, не понимая пропорций, и столь же огромные уши, казалось, умей он ими махать, то мог бы запросто летать. Котенок сидел и смотрел своими необычными глазами на Мишу, тот, в свою очередь, удивленно смотрел на котенка. Так продолжалось до тех пор, пока из-за плеча Сандаля не выглянула Юлька, котенок, завидев ее, мяукнул и встал на задние лапки, смешно растопырив в воздухе передние.

Миша благоразумно отошел в сторону, уступая место сюсюканиям и восторженным возгласам Юльки. Откуда ни возьмись в коридоре возникла Женька и присоединилась к своей подруге. Шумным табором они вернулись в зал, поближе к костру, и начали предлагать ночному посетителю различные варианты ужина.

— Хоть спасибо сказала бы! — проворчал себе под нос Миша, закрывая дверь и начиная возводить баррикаду изнутри заново.

Боря, расстилая свой спальник, ворчал по поводу появления нового члена в их команде. Он сетовал на то, что маленький комок шерсти с торчащими ушами сильно осложнит работу девчонок, которые с удовольствием все свое внимание отдадут последнему. К тому же животину надо было кормить и каким-то образом таскать по тайге, ведь самостоятельно котенок был не готов передвигаться и потерять его в чаще проще простого. Но девчонки не слушали его, увлеченно впихивая в новую игрушку кусочки тушенки, котенок упирался, но все-таки ел на радость новым владелицам.

— Интересно, откуда он тут взялся? — Миша быстро кинул спальник на пол и улегся на него сверху, раздеваться и залезать внутрь не хотелось, и он решил спать прямо так.

— Кошки, они как тараканы, да еще у каждой по девять жизней, — буркнул Боря, переворачиваясь на другой бок. — Давайте сворачивайтесь, — наказал он девчонкам.

— Никакой он не таракан, а очень даже симпатичный котенок, — возразила Женька, но направилась к своему спальнику, намереваясь лечь спать.

Юлька тоже начала готовиться ко сну, она забралась в спальник и стала манить к себе котенка, но тот, демонстративно отвернувшись от нее, направился к Сандалю, чем ближе он подбирался к человеку, тем медленнее шел, потом присел рядом с Мишей и жалобно мяукнул.

— Тебе тут ничего не светит, я не любитель котов и кошек! — Он посмотрел в огромные глаза котенка, тот поднял свою лапку и аккуратно положил ее на краешек спальника.

— Такой милый! — заявила из своего спальника Женя. — Кажется, он хочет с тобой познакомиться.

— Да мне как-то все равно, — Сандаль пытался выглядеть равнодушным, — он, конечно, забавный и необычный, но гладить его, блохастого, я не собираюсь. Топай к девочкам, они тебя обогреют, приласкают, — Добавил он котенку, но тот продолжал смотреть на Мишу, будто хотел что-то сказать ему. — Ну и фиг с тобой. — Сандаль повернулся к котенку спиной с полным намерением уснуть.

— Какие вы, мужики, черствые, как батон недельной давности! — съязвила Женька, но ей уже никто не ответил.

Через пять минут маленький лагерь мирно сопел, видя разнообразные сны. Котенок медленно, почти бесшумно бродил между людьми, стараясь заглядывать каждому из них в лицо. Он долго сидел у отвернувшегося от него Миши, потом поняв, что на него не обращают внимания, с трудом взобрался по ступенькам на сцену — здесь мерно потрескивал костер, у которого чутко спал Боря. Котенок подошел к нему и сел у самой головы, потом потянул свою мордочку к лицу Миллениума и почти ткнулся своим носиком в нос человека.

Глава 13

На следующий день я с трудом оторвал голову от подушки к обеду. Кровь бешеным языком колокола звонила в мою голову, сознание ежесекундно ускользало от меня и тут же возвращалось, я с трудом мог сфокусировать зрение на чем-либо. Нога распухла и дико болела, благо, у меня были обезболивающие и обеззараживающие медикаменты.

Неимоверным усилием воли я заставил себя сесть на кровати и дотянуться до рюкзака, который валялся рядом. Первым делом я обработал рану, выглядела она совсем неплохо, разве что ужасающих размеров синяк покрывал мою ногу от бедра до голени. Затем я закинул в себя таблетку обезболивающего, запить было нечем, потому пришлось глотать прямо так, надо сказать, что и в обычной-то жизни я не особо дружил с таблетками и мне стоило огромного труда протолкнуть ее в горло.

Раньше запасы воды я пополнял прямо в Еже, особого труда со здоровыми ногами не составляло пробежаться до реки и обратно, теперь же это казалось делом непосильным. Я извлек из рюкзака объемную стальную кружку и встал на здоровую ногу, фокус в глазах мгновенно исчез, и окружающий меня мир пополз куда-то в сторону. Из последних сил я ухватился за спинку кровати и удержался в вертикальном положении. В следующее мгновение ускользающее сознание вернулось и зрение приобрело былую четкость.

Из-под кровати вынырнул котенок и вопросительно уставился на меня.

— Что, чертяка, страшно? — мой голос звучал сухо и надрывно, в горле пересохло, и организм требовал хоть какой-нибудь жидкости.

Котенок в ответ лишь мяукнул и отступил на шаг. Все-таки это был необычный кот, сейчас в моем состоянии он мне казался пришельцем из других миров. Я медленно стал пробираться к выходу из избы, надеясь на то, что бывший хозяин ставил во дворе дождевые бочки для сбора воды, это была моя единственная надежда. Путь до двери занял минут десять, не меньше, время то замедлялось, то ускоряло свой бег. Еще столько же занял выход на улицу, тут я совсем выдохся и, спустившись с лестницы, встал на четвереньки, пытаясь осмотреть небольшой поросший сорняком двор. Пара бочек здесь все-таки была, я направился к ближайшей, благо, до нее было всего метра три. Через минуту я уже был на месте и с досадой обнаружил, что бочка давно проржавела и вся дождевая вода, что должна была в ней собраться за вчерашний день, вытекла из большой дыры сбоку. До второй бочки было метров пять, и я решил передохнуть, облокотившись на стальной бок двухсотлитрового вместилища для жидкости.

Котенок заинтересованно сел рядом, присутствие этого маленького безобидного существа радовало меня, я чувствовал себя не одиноким, несмотря на то, что, говоря с животиной, я играл в одни ворота. Мой мохнатый друг, конечно, делал заинтересованный вид, когда я начинал говорить, его глаза светились разумом, но я понимал, что мои слова для него всего лишь интонация, лишенная всякого смысла.

— Сейчас, сейчас, — говорить становилось все тяжелее, но я делал это, стараясь не потерять сознание, иначе — конец, — чуть передохну и дальше поползу.

Котенок мяукнул, будто понимал каждое мое слово, я улыбнулся ему, перевалился на живот и пополз ко второй бочке, на большее не хватало сил, и я чувствовал, что долго так не протяну, паузы потери зрения длились все дольше, ясность же возвращалась на секунды. Мне кажется, на последнем метре я начал что-то кричать, вгрызаясь в землю буквально зубами, и я был вознагражден — бочка была полна воды, все двести литров мутной, наполненной вкусом железа воды. Я зачерпнул полную кружку и жадно осушил ее до дна, это было истинное наслаждение, но слабость не проходила, я опустился рядом с бочкой и, кажется, вырубился ненадолго.

…Когда сознание вернулось ко мне, я чувствовал себя немногим лучше, поднялся и присосался к бочке прямо так, погрузив в воду почти всю голову, я пил, не отрываясь, словно путник, вышедший из пустыни после долгих скитаний по выжженной солнцем земле, и, только почувствовав тошноту, я оторвался от воды.

Котенок бегал вокруг меня и, как мне показалось, недовольно мяукал, он даже несколько раз обхватывал мою здоровую ногу своими лапами и как будто старался оттащить меня от бочки. После я принял это за игры моего воспаленного мозга.

Я наполнил еще одну кружку и двинулся к дому с полным намерением вскрыть банку тушенки и пополнить свой организм потерянными калориями. Обратный путь занял куда меньше времени, несмотря на то, что эта прогулка порядком вымотала меня.

В доме я поставил кружку с водой на широкий стол, сколоченный из массивных досок, и извлек банку тушенки из рюкзака. Руки плохо слушались меня, и я никак не мог проткнуть крышку консервным ножом, после мучительных усилий мне это все-таки удалось, и я начал жадно поглощать мясо, заплывшее жиром, чувствуя, как силы потихоньку возвращаются ко мне. Котенок все время крутился рядом, я бросил кусок мяса и ему, но он, брезгливо обнюхав его, отошел в сторону, рассчитывая на что-то более аппетитное. Мясо встало поперек желудка, но эта была первая еда за целый день, и она была мне просто необходима. После перекуса меня непреодолимо потянуло в сон, и я выключился.

…В следующий раз я проснулся, когда на улице было темно, сказать наверняка, сколько длился мой сон, я не мог. Вполне вероятно, прошел день, а то и два. В горле царила пустынная сухость, я дотянулся до кружки и в один миг осушил ее. Есть совсем не хотелось, проглоченная накануне тушенка все еще кубарем скакала в моем желудке. Я быстро обработал рану и заглотил еще одну таблетку болеутоляющего, хотя сильной боли не ощущал.

Котенок спал под столом, свернувшись маленьким мохнатым клубочком, и мерно посапывал. Похоже, ни еда, ни питье совершенно не заботили его. Где он мог поживиться и тем и другим, я понятия не имел.

Организм не требовал сна, и я, лежа в кровати, закурил свою первую сигарету за эти дни. Дым причудливо закрутился в лунном свете, наполняющем комнату. Я включил фонарь и углубился в чтение дневника неизвестной девушки, написавшей его энное количество лет назад. Чем больше я читал, тем больше понимал, что участники этого сухого рассказа не дожили до наших дней. Порой мне казалось, что дневник писал душевнобольной или, по крайней мере, человек с серьезными отклонениями в психике. Однако кое-что заставило меня вздрогнуть.

Я отвлекся от чтения, с трудом соскреб себя с кровати и с кружкой направился во двор, в горле опять пересохло, и дико хотелось пить. На этот раз путь до бочки занял всего несколько минут, и я уже не ползал, словно изнуренный жарой дождевой червь, а свободно доковылял до нее на своих двоих. Нога, конечно, побаливала, но терпимо. У бочки я осушил сразу две кружки и набрал третью впрок. Потом, подумав, присел прямо на землю, двигаться совершенно не хотелось.

Ночь выдалась, на удивление, теплой, траву покрывала роса, и я мгновенно промок, но не обращал внимания на эти мелочи. Я наслаждался теплым воздухом, что наполнял мои легкие, в теле была удивительная легкость, и я чувствовал, что еще день, два и я готов буду отправиться в путь. Мысли сами собой скользнули в зыбкий омут воспоминаний, я забыл Еж, забыл все его странности, забыл про тайгу и мысленно в одно мгновение перенесся в свою тихую и уютную квартирку.

Играла какая-то легкая музыка, с мелодичным гитарным соло, я сидел на диване, и рядом со мной Вика. Как же я соскучился по ней, по ее мягкому голосу, по запаху ее вьющихся волос. Она любила пользоваться гранатовым шампунем. Я все это помнил, помнил все до мелочей, но, когда я смотрел в ее лицо, я видел какое-то размытое пятно, с ужасом понимая, что я забыл, как она выглядит. Мы о чем-то с ней весело болтаем, вспоминаем какую-то недавнюю поездку, смеемся. Но все это мимолетно, я все больше и больше зацикливаюсь на том, что не вижу ее лица. И тут она меня спрашивает: — Саш, какого цвета мои глаза? Я смеюсь в ответ, упрекая ее в глупой шутке, а она все настойчивее и настойчивее спрашивает меня о цвете своих глаз. Я силюсь рассмотреть их, но вижу все то же белое пятно.

…Я открыл глаза, глядя в ясно-синее небо над головой без единого облачка. Похоже, в дреме я провел остаток ночи, сон оставил неприятные ощущения, тревожа меня все больше и больше. Это был сон из тех, что утром не забывались, а, наоборот, становились все ярче и отчетливее. Нос все еще щекотал приятный запах граната, в голове звучала та самая мелодия. Я попытался вспомнить лицо Вики, и оно тут же возникло перед моим внутренним взором, чуть вытянутое, с греческими чертами и огромными карими глазами, я даже улыбнулся, вспоминая ее. Я знал, что скоро буду рядом с ней, что буду переживать и волноваться за нашего будущего малыша вместе с ней. И мое сознание наполнилось пониманием бессмысленности всего происходящего вокруг. О чем я думал, когда отправлялся в этот чертов город, проклятый всеми богами на этой планете, что я тут искал, что меня вообще сюда тащило? Память о погибшем друге? Вина за то, что я не оказался рядом, когда был так нужен ему? Вряд ли меня терзали столь глубокие мысли, я не мог оказаться со Славкой в тот момент, он меня даже не звал в ту поездку, потому как отправился не в сезон, это было его решение, и я не пытался оправдываться перед собой за это. Это была просто глупая смерть и ничего более, умереть от перелома ноги действительно глупо и бессмысленно. Находиться здесь, в Еже, с простреленной ногой тоже глупо, особенно глупо, когда в большом городе ждет любящая жена, ждет и переживает каждый миг его отсутствия.

В бессилии что-либо сделать я сжал кулак, сминая в нем землю и свежую влажную траву. Так ли мне были интересны загадки и тайны этого города, почему я решил в нем задержаться сверх срока? Теперь мне казалось, что мной кто-то управлял, или это была больная паранойя, вызванная ранением, тут все было расплывчато, в дымке, опутывающей мозг мягкой пеленой, выдававшей ложное за истину, навязывающее свою волю.

Рядом мяукнул котенок, призывая меня обратить на него внимание, он сидел рядом со мной и внимательно изучал меня, будто безумный ученый, который только что вколол своей любимой подопытной крысе какую-то гадость и ждал реакции. Теперь он мне казался не таким славным, как в первый день. Его огромные глаза казались фантазией сумасшедшего, они не помещались в черепе, отчего расплывались по всей морде животного, такое могло быть только в мультиках, но никак не в реальной жизни. У меня возникло ощущение искусственности окружающего мира. Будто кто-то рисовал его специально для меня. Это синее небо, тайгу, траву, котенка, я был почти уверен — если встать сейчас с земли и быстро побежать, туда — за пределы мрачных лесных исполинов, — там окажется пустота белого листа, потому что затейливый художник не успеет дописать картину окружающего мира. Потому что подопытная крыса вышла из-под контроля и заглянула куда дальше, чем можно было.

— Откуда ты взялся? — почти со злобой спросил я своего маленького пушистого друга, тот уловил недобрые интонации в моем голосе и отодвинулся от меня так, чтобы я не смог его достать рукой. — Кто тебя нарисовал для меня? — Я понимал, что мои слова звучат абсурдно, но, кроме котенка, меня никто не мог слышать, потому мне было все равно. — А самое интересное, знаешь что? — Котенок внимательно наблюдал за мной, но, естественно, молчал как рыба. Не дождавшись ответа, я продолжил: — Самое забавное, что тебя мог нарисовать я сам. — Я посмаковал эту мысль, глядя прямо в глаза моего блохастого оппонента.

Нет, пора заканчивать копаться в хитросплетениях своих извилин. Кот был котом, трава была травой, и никто мной не управлял, я сам выполз из избы, я сам набирал воду из бочки, чтобы утолить жажду…

…Спустя часа три я сидел за широким обеденным столом, сколоченным из массивных досок, отполированных временем. Передо мной лежал белый лист бумаги, рядом карандаш. Взор был затуманен красной пеленой, несмотря на то, что я должен был пойти на поправку, состояние ухудшилось, и я всерьез начал опасаться заражения крови. Я боялся, боялся не вернуться назад, боялся умереть здесь в глуши, в безызвестности, окруженный лишь зелеными гигантами и мертвыми домами. Боялся присоединиться к истории этого города, стать его маленькой частью, стать еще одним скелетом, лежащим на старой панцирной кровати. Уже полчаса, как я не сводил своего взора с белого листа, я собирался писать дневник, писать о том, что здесь произошло, писать тем, кто придет сюда, с надеждой на то, что эти строки спасут их от неминуемой гибели в этом проклятом месте. Но я боялся притронуться к карандашу, это было равносильно подписанию смертного приговора, это означало, что я смирился с судьбой и готов остаться здесь навечно.

Зачем я начал писать? Зачем я вообще пишу эти строки? Ради предостережений? Чушь, мне было плевать на тех людей, что придут в Еж после меня, меня не интересовала их судьба, я готов был обменять сотни этих заблудших душ на собственную, выменять у смерти, что сейчас стоит за моей спиной и радушно улыбается, похлопывая меня по плечу. Она уже знает, что, взяв карандаш, я смирился с ее присутствием.

Сегодня мысли особенно шаловливы, они то медленно текут в голове, то начинают прыгать из стороны в сторону, окончательно путая меня. Я задал себе вопрос, вопрос, который по-настоящему меня не волновал, но на него надо было ответить.

Для чего я взял карандаш в руки и начал писать?

Я зажал его в зубах и уставился на последнюю строку, что написал на листе бумаги. Почерк был ужасный, я боялся, что это никто, кроме меня, не сможет прочитать. Буквы плясали из стороны в сторону, наплывая друг на друга. Для чего или для кого писала свой дневник девочка? Та самая, что до сих пор сидит на горшке в общественном туалете местного клуба. Поначалу она его, конечно, писала для себя, но позже перенесение мыслей на бумагу приняло совсем иной смысл, и я понимал ее. Я, так же, как и она, не хотел лежать здесь неопознанной грудой костей, я хотел придать этому хоть какой-то смысл. Я собственноручно начал высекать из бумаги надгробную плиту, что должна была лечь поверх моей могилы. Я, как больной неизлечимой болезнью, осознавал, что жить осталось недолго, может, час, может, день, и лихорадочно начал писать себе эпитафию, но начал издалека, что бы читающий проникся этими строками, понял, что за человек написал их, что за мысли бродили в его голове, чем он дышал и чем жил.

Внезапно мне стало плохо, я слетел со стула и со всего размаха упал на пол, обжигающая волна прокатила от желудка до горла, и из меня выплеснулась вязкая темная жижа. В глазах потемнело, и весь мир поплыл куда-то в сторону и вверх. Боли не было, была лишь пустота.

…Реальность медленно возвращалась ко мне, поначалу она проявила себя как острая боль в районе правого уха, похоже, я рассек его. Потом боль отступила и наступил период непонимания, я не помнил, как оказался на полу, я не знал, где нахожусь и почему у меня прострелена нога, но спустя секунду безжалостная память начала возвращаться, нещадно говоря о том, что выхода у меня нет.

Котенок беспокойно кружил вокруг, тыкался своей фантастической мордочкой в мое лицо, облизывал меня и тихонько мяукал.

— Ну что, друг-товарищ, — прежняя озлобленность прошла, теперь мне не казалось, что мой мохнатый друг — плод больной фантазии безумного генетика, он казался вполне милым, хоть и странным, — напугал я тебя?

Котенок боком потерся о мою ногу, мерно мурлыкая, словно маленький трактор. Чувствовал я себя намного лучше. Смог самостоятельно встать на ноги, стараясь не опираться на простреленную конечность. Я посмотрел в окно, пытаясь определить, какое время суток царит на дворе. За окном было темно, как в самой глубокой шахте, отчего вновь вернулось чувство нереальности происходящего, художнику было лень дорисовывать картину окружающего мира, и он просто закрасил ее черным, все равно мое воспаленное сознание только отчасти воспринимало окружающий мир. Мне захотелось выйти на улицу и убедиться в отсутствии чего-либо материального за пределами стен моей избушки. Ковыляя, я добрался до двери, распахнул ее, и мои легкие наполнились ночными ароматами, глаза потихоньку начали привыкать к темноте, вот показалась тень дырявой двухсотлитровой бочки, недалеко от нее виднелся массивный забор, котенок продолжал тереться у моих ног, напоминая мне о том, что все окружающее меня вполне реально. Кряхтя, я присел на ступеньки и закурил.

Ночь выдалась темной, луна покинула небосвод, разгоняя темноту где-то в другом полушарии. Темнота казалась живой, она то и дело наступала на меня, и я едва улавливал ее движение краем глаза, но стоило мне повернуть голову, она тут же отступала, словно боялась смотреть мне в глаза.

Я понимал, что все это игры моего воображения, этот дневник, что я начал писать накануне, он был всего лишь плодом той моей части, что отчаялась выбраться из этого города живой. Но я знал, не сегодня, так завтра я встану на ноги и отправлюсь в большой мир, что ждал меня. Конечно, меня мало кто ждал на работе, у меня не было друзей, кроме Славки, а тот ждал меня, скорее, по другую сторону жизни, но у меня была жена, которую я безумно люблю, меня ждал мой неродившийся ребенок, и ради них я должен был вернуться. К черту дневники, к черту надгробные плиты.

Котенок мяукнул, словно он мог читать мои мысли и одобрял их. Щелчком я запустил окурок далеко во тьму, и та с жадностью проглотила его, на миг выдав себя резким движением. Мне стало как-то не по себе, я почти физически ощущал этого громадного голодного зверя, который только и ждал того, чтобы я повернулся к нему спиной.

— Ладно, пошли в дом. — Я старался говорить спокойно, и это мне удалось, моя рука потрепала котенка за ушами, и тот довольно замурлыкал.

Я с трудом поднялся на ноги и спиной вперед начал отступать ко входу в дом, мне не хотелось поворачиваться спиной к пустому черному пространству. Легким толчком я открыл дверь и скрылся в доме, я вглядывался во тьму до тех пор, пока дверь не закрылась, но так ничего и не увидел. Сегодня я решил запереть дом и вставил внушительного вида засов в массивные скобы. Впереди было много дел. В первую очередь я разорвал на мелкие кусочки первую страницу своего дневника, изобилующую бреднями воспаленного мозга. Потом вскрыл банку тушенки и поужинал или очень рано позавтракал, сколько сейчас времени, я не знал, часы на руке остановились, сотовый телефон сел еще неделю назад, а то и больше, я понятия не имел, сколько дней провел в этой избе. Следующий час после ужина-завтрака я занимался своей ногой, поменял бинты, снова продезинфицировал рану и убедился в том, что сегодня она выглядит намного лучше и у меня есть неплохой шанс в скором времени пойти на поправку. Затем я проверил свой карабин и положил его рядом с кроватью, с выздоровлением ко мне вернулась паранойя, и я каждый миг ожидал появления темных фигур в окнах, зло ухмыляющихся и затевающих что-то недоброе в отношении моей персоны. После всех этих хлопот сил почти не осталось, и я завалился в кровать с намерением проспать не меньше двенадцати часов.

Глава 14

Юля проснулась от того, что в ее нос с удивительной настойчивостью тыкался маленький мокрый кошачий носик. Она открыла глаза и посмотрела на свой мохнатый будильник. Котенок стоял у нее на груди и изучал черты ее лица своими огромными глазами. Когда он увидел, что предмет его домоганий проснулся, он громко мяукнул, думая, что девушка поймет его с полумяу.

— Поди, есть хочешь, сорванец? — Она потихоньку начала выбираться из спальника, стараясь не спихнуть с себя котенка, но тот сразу понял, что мешает, и спрыгнул на пол. Юля глянула на часы, было уже полдевятого, но ребята как-то не спешили на подъем. Даже неугомонный Миллениум мирно посапывал в своем спальнике. — Сейчас найду что-нибудь для тебя. — В уме она прикинула, чем может накормить котенка, в рюкзаке она хранила всяческие вкусняшки, которые притащила с собой еще из города, но среди них не было ничего подходящего, разве что остатки яблочного зефира, который она так любила. Юля ревностно охраняла зефиренки даже от Женьки, которая норовила слопать их еще в самолете, та, конечно, обижалась на подругу, но в тайге за чаем зефир имел куда большую ценность, чем на Большой Земле.

— Может, ты зефир любишь? — обратилась она к глазастому, тот в ответ протяжно мяукнул, будто давал свое согласие на скромный завтрак с участием белого лакомства.

Юлька аккуратно пробралась к своему рюкзаку, стараясь не шуметь почем зря. Спустя минуту она извлекла из него шуршащую упаковку, которая в тишине гремела почище гусеничного танка на параде. Аккуратно она развернула упаковку, уверенная в том, что разбудила весь маленький лагерь, оторвала кусочек зефира и положила его перед котенком.

— Вот значит как! — раздался заспанный голос Жени. — Для подруги, значит, зефир зажимаем, а для уличного кота всегда пожалуйста?

— Просто он есть хочет, я даже не знаю, чем кормить его! — растерянно ответила Юля. — Может, он и зефир не будет, кто его знает.

— Девчонки, вы, блин, нашли время зефир делить. — Это был Сандаль, весь взъерошенный, он приподнялся на спальнике, водя из стороны в сторону рассеянным взглядом.

— Так и знал, что этот котяра нам спать не даст. — Миллениум уже почти выбрался из своего спальника. — Кинули ему тушенки, и хватит, есть захочет, начнет и бумагу лопать.

Котенок, не обращая внимания на поднявшийся утренний гвалт, осторожно подошел к белому кусочку зефира, что выделила ему Юлька, аккуратно обнюхал его, стараясь не прикасаться своим маленьким носиком к неизвестному лакомству, смешно фыркнул и сел умываться.

— Похоже, зефир — это не его еда, — заключила Юля.

— Тушенка тоже… — Боря уже стоял рядом с Юлей и наблюдал за меленьким несуразным существом.

— Лишь бы с голода не помер! — Женька стояла рядом с подругой и всухомятку уплетала зефир, который незаметно выудила из упаковки. Они уже так давно не видели сладкого, что она готова была убить за этот краткий миг забытого удовольствия.

— Еда есть, не помрет, это же животное, проголодается — поест, — заключил Боря и направился к баррикадам, что перекрывали выход из зала. — Закипятите чайник что ли, а то с этим котом позабыли все на свете, нам через полчасика в тайге бы уже быть. — Миллениум быстро входил в свою прежнюю роль. — И придумайте, что с животным будете делать, не хотелось бы, чтобы он нас задерживал. — Он разобрал баррикаду и направился на улицу по своим утренним делам.

— Начальство раздало указания и отправилось на горшок… — резюмировала Женька, дожевывая зефир.

Миша уже был на сцене, он раздувал костер, тот, в свою очередь, дымил и никак не хотел разгораться. Юлька активно паковала спальник в рюкзак, поминутно уделяя внимание котенку, который крутился возле нее. Женька со вздохом направилась к своему спальнику, чертовски хотелось развалиться на диване, щелкнуть по кнопке пульта управления и посмотреть за завтраком что-нибудь по телеку, совершенно не важно что, лишь бы была цветная картинка, мерцающая двадцатью четырьмя кадрами в секунду.

— Ребят, а что вы по утрам по телеку смотрите на Большой земле? — Она уже почти упаковала свой спальник в рюкзак и была готова к приему завтрака.

— Я по «четверке» утреннее шоу смотрю все время, на остальное мозгов утром не хватает. — Юлька села верхом на свой рюкзак и посмотрела на свою подругу. — Иногда включишь телек утром, а там что-то такое заумное идет, так мозг разрывать начинает. Так что утренние шоу форэва.

— Я вообще телевизор не смотрю. — Сандаль наконец разжег костер и теперь любовался плодами своего труда. — Толку от этого зомбоящика немного, у меня дома стоит монстр годов восьмидесятых, еще от родителей достался, я даже не знаю, работает ли он.

— Радио что ли слушаешь? — не унималась Женька.

— И радио не слушаю, хотя радиоточка имеется, я даже плачу за нее ежемесячно. — Миша улыбнулся чему-то и продолжил: — Я помню, как в детстве запихивал провода в нее, пытался их замкнуть.

— Получалось? — Юля с интересом посмотрела на Мишу.

— Сама пыталась? — он улыбнулся в ответ.

— Не, я посерьезнее была, засунула провода сразу в розетку двести двадцать. Вот там был ба-бах, до сих пор, когда вспоминаю, перед глазами яркая вспышка, как только не убилась — ума не приложу.

— Ну ты даешь, подруга! — Женька присела на один из стульев, смотрящих в сторону сцены, когда-то на нем восседали попеременно жители Ежа, наблюдая очередную драму на сцене. — Я как-то с розетками не экспериментировала.

— Ты в других экспериментах горазда, и не менее опасных, — парировала Юля.

— В каких это? — Женька недоуменно воздела брови к верху.

— Вспомни, как ты до пьяной гопоты докапывалась после салюта на день города, — Юлька улыбнулась, вспоминая те деньки. Полные улицы города, каждый квадратный метр занят человеком, и все в едином порыве радостно кричат «ура» в ответ на очередной залп салюта.

— Когда это было? — Женя всем своим видом демонстрировала недоумение.

— В прошлом году, — продолжала настаивать Юля, — ты еще заправилась виски с колой, припоминаешь?

— Ты меня с кем-то путаешь! — Женя была непоколебима. — Ничего такого не помню.

— Я думаю, после той дозы у тебя как минимум пара дней из памяти выпала. Слава богу, нас «пронесло» в тот день. То ли гопота была дружелюбно настроена, то ли ты их чем-то очаровала, но в любом случае это было почище, чем совать провода в розетку.

— Положим, очаровать их я могла, но все равно не было такого, — не терпя возражений, Женька встала со стула и направилась к сцене, по дороге захватив с собой пакетик чая с кружкой.

— Ты про телек вообще к чему спрашивала? — Миша полусидел-полулежал на сцене у костра, ожидая, когда закипит вода в кружке.

— Да захотелось цивилизации, внезапно. — Женя присела рядом с ним и пристроила свою кружку на решетку. — Хотя это у нас Юля страдает по маминому дому. — Она не упустила возможности поддеть свою подругу.

— Цивилизация ждет нас, — Сандаль аккуратно снял свою закипевшую кружку с решетки и закинул в нее пакетик чая, — осталось совсем чуть-чуть, хотя, скажу я вам, девчонки, я еще не соскучился по большому миру.

— Ты с Борей — два снежных человека, или, по-американски, бигфута, — Юля присела рядом с друзьями и присоседила свою кружку к Женькиной, — мне кажется, вы можете жить в этой тайге годами, и ничего.

— Дело привычки. — В зал вошел Боря. — Сейчас быстренько завтракаем и покидаем город, и так проспали слишком долго.

— Никакого покоя от тебя нет, Боря! — фыркнула Женька. — Делайте то, делайте это…

— Разговорчики в строю! — прервал ее Миллениум.

Через полчаса их маленькая группка готовилась к тому, чтобы покинуть этот полуразрушенный оплот цивилизации и вновь окунуться в бурный океан тайги, насыщенный дикой жизнью и первозданными инстинктами. Боря с Мишей паковали продукты, найденные в магазине, Женька с Юлей вышли на улицу по делам, которые не терпели чужого вмешательства, тем более мужского. Никто из них уже не вспоминал события вчерашнего дня, все это было в прошлом и осело в их памяти, пригодное лишь для баек, которые можно травить в больших компаниях. Еж готов был уйти в прошлое, как много лет назад, когда его покинули жители. Городов, подобных Ежу, — сотни, а может, и тысячи на теле страны. Они разбросаны по степям, непролазным лесам, болотам, и у каждого из них есть своя, неповторимая история.

— Юль? — Женька присела на ступеньки главного входа во дворец культуры. Юля стояла рядом, облокотившись на полуразрушенные перила, она задумчиво смотрела на ростки травы, пробивающиеся сквозь асфальт, и думала о том, что скоро этот город окончательно растворится в зеленом океане.

— Ась?

— А ты чего с Мишей притормозила? — Женя заерзала на месте от нетерпения, то ли она хотела побыстрее окунуться в работу, то ли узнать, почему же ее очаровательная подруга до сих пор не охмурила неотесанного геодезиста.

— Ты не исправима! — Она осуждающе посмотрела на свою подругу. — Тебе хочется мексиканской мыльной оперы на природе?

— Просто интересно… — Женя обиженно надула губки. — Лес, природа, мужчина и женщина, практически наедине, недвусмысленные взгляды и все такое, вот и интересуюсь.

— Где ты «взгляды» заметила? — передразнила она подругу. — Я тебе уже говорила, не интересует он меня, ему тридцатник, в каждом городе по жене, зачем он мне сдался?

— Ты жениха что ли в нем видишь?

— Кто сказал, жениха?

— Стоп-стоп, ты сейчас заговорила так, как будто он тебя интересует с «перспективой» общения.

— Блин, Женька, я говорю о нем как о мужике, с которым стоит или не стоит заигрывать, к чему тратить обаяние впустую. Потратишь на одного, потом на другого, в итоге ничего не останется, и в самый нужный момент бочонок будет пуст, заигрывать будет нечем.

— Как у тебя все сложно! — Женя встала со ступенек и потянулась. — Нормальный парень, с ним не только заигрывать можно, с ним можно делать куда более интересные вещи.

— Так! — Юлька повысила голос, не терпящий возражений. — Ты хочешь делать более интересные вещи, так и делай их с Борей, чего пристала?

— Не, ну если тебе Миша неинтересен, я могу рассмотреть и его кандидатуру, может, с ним и поинтереснее будет, чем с Миллениумом. — Она звонко рассмеялась, увидев, что ее слова поддели подругу.

— Сейчас в лоб дам, хоть ты и моя подруга, но шанса вправить тебе мозги я не упущу. Как ты себе представляешь обольщение Миши? — Юля попыталась принять сексуальную позу и приложила кончик указательного пальца к губам. — О, Миша, у меня тут возникли проблемы с теодолитом, пойдем в чащу, ты поможешь мне его прочистить. — Она старалась растягивать гласные, придавая словам то ли комичности, то ли еще больше сексуальности.

— Ты порно пересмотрела, — без надежды в голосе сказала Женька.

— А ничего, мне понравилось… — У выхода из клуба стояли Миша с Борей, оба улыбались во все тридцать два зуба. Юля стушевалась и покраснела, Женька засмеялась в голос и в припадке чуть не рухнула на землю.

— Я, кстати, неплохо… как ты сказала? Прочищаю теодолиты. — Сандаль тоже засмеялся, к нему присоединился Боря, смущая Юлю еще больше.

— Пятиминутная пауза на «поржать» окончена, — постаралась прервать она друзей, но те побросали сумки и продолжали весело смеяться, краснея на глазах. Женька даже слезу пустила. — Так дело и до зеленых соплей дойдет. — Юля подхватила свой рюкзак и деловито направилась к центральной улице.

— Ладно, Юль, мы же шутим! — попытался остановить ее Сандаль, но новый взрыв смеха не дал ему сделать это.

— Да ну вас, работа не ждет! — она обиженно махнула рукой.

— Трудоголик новоиспеченный! — сквозь смех выдавила Женька.

— Все верно, пора на работу, а то расслабились дальше некуда! — Боря продолжал смеяться, но начал собирать вещи, которые то и дело выпадали из рук при новых приступах смеха.

…На границе города каждой своей клеткой она ощущала что-то неладное. Воздух стал как будто во много раз плотнее, возникло ощущение, что плывешь в толще киселя, вдыхаешь его и с трудом выталкиваешь из легких. Тело покрыл липкий, холодный пот, его крупные капли стекали со лба и мешали смотреть вперед, застилая глаза. Похоже, вчерашняя трофейная тушенка прошла совсем не на «ура», возможно, она отравилась этой дрянью и теперь станет обузой для их маленькой группки. С детства ее желудок не блистал силой и готовностью переварить железный болт.

— Ребят, что-то мне хреново, — легким движением она скинула рюкзак с плеча и присела на него сверху.

— Что с тобой, Юль? — Женька присела рядом, но тяжелый рюкзак утянул ее назад, и она плюхнулась на пятую точку рядом с подругой.

— Не знаю, может, тушенкой отравилась? — Юля судорожно втянула в себя воздух. — Дышать тяжело.

— Давай понесу твой рюкзак, — Миша подхватил рюкзак и ловко закинул его на одно плечо. — Идти-то сможешь?

— Поковыляю как-нибудь, может, отпустит? — Она с трудом встала на ноги, в ногах ощущалась неимоверная слабость. — Думаю, справлюсь.

Женька с трудом оторвала свой рюкзак от земли и попыталась поддержать подругу, но ее саму мотало из стороны в сторону, казалось, не она поддерживает Юлю, а Юля ее.

— Тяжеленный, зараза! — пожаловалась она подруге, поправляя свой рюкзак.

— У тебя там трусов только кило на пять! — попыталась пошутить Юлька, вырисовывая на своем лице улыбку.

— Может, мне тоже прикинуться больной, и обеспокоенный Боря потащит мою поклажу со всеми трусиками? — Женька подтолкнула подругу в бок, но не рассчитала сил, и Юлька чуть было не влетела в плотный кустарник, росший у обочины небольшой тропки.

— Я не притворялась, мне действительно фигово.

— По тебе и не скажешь.

— Без рюкзака здоровье пошло на поправку! — Юля, в свою очередь, подтолкнула подругу в бок, но та крепко стояла на ногах.

— Ясно все с тобой! — Женя подмигнула подруге.

— Чего это там ребята замерли? — Юлька кивнула в сторону спутников, которые взобрались на небольшую сопку и остановились, как пара богатырей на развилке с пресловутым камнем, плотно исписанным шутниками.

— Нас, видимо, ждут, перебирай ножками активнее.

Юлю все еще слегка подташнивало и качало вдоль бортов тропинки, словно моряка, который сошел на твердь земную после годичного рейса по морям-океанам. Женька рванула к ребятам и, несмотря на увесистый рюкзак, болтавшийся у нее за спиной, легко обогнала ее.

— Сегодня день сюрпризов, началось все с порно, заканчивается все добротным ужастиком. — Сандаль протянул Юльке руку, которая не могла взобраться на сопку, Женька была уже здесь и сидела прямо на земле, смотря куда-то вдаль, Юлька не могла видеть то, на что она смотрела, мешала вершина сопки, густо покрытая растительностью. Миша подхватил ее за руку и легко выдернул прямо в центр их маленькой компании.

Сразу за тем местом, где сгрудилась компания геодезистов, начинался резкий спуск вниз, сопка плотно поросла молодым березняком и высокой травой почти по пояс. За склоном начинался плотный сосновый лес, тонкие коричневые стволы взмывали ввысь, взрываясь где-то в вышине пышными зелеными кронами. Стволы росли настолько близко друг к другу, что казалось, между ними едва сможет проскользнуть человек, кроны смыкались, закрывая солнечный свет, и лес утопал в кромешной тьме. Уже через двадцать-тридцать метров мрак, пульсируя, пожирал лесных гигантов. Эта темнота казалась неестественной, на вершине сопки царил яркий солнечный день, его лучи мягко скользили по коже, согревая ее, потому все, что было дальше за склоном, казалось иллюстрацией к сказке братьев Гримм.

— Кто-то из вас считает это нормальным? — Миша кинул свой рюкзак на землю, прислонил к нему Юлькину поклажу и закурил. — Я, по крайней мере, такого леса в жизни не видел.

Впервые за все время исхода из Ежа из Женькиного рюкзака показал нос причудливый котенок, который примкнул к их компании в городе. Его огромные глазки заинтересованно смотрели в сторону темного леса, а нос мерно подрагивал, будто он учуял что-то там, в темноте.

— Плотненько лес порос. — Боря тоже присел на рюкзак и закурил. — Пробираться через эти дебри будет тяжко.

— Как-то я не горю желанием лезть туда. — Юля села рядом с Сандалем и посмотрела на него. — Мы же не собираемся идти через эту темень, может, обойдем?

— Думаю, надо идти напрямик, кто его знает, насколько протянулась эта полоса. — Миша выпустил клубок дыма, и тот почти мгновенно растворился в солнечных лучах. — Ничего там страшного нет.

— Ну не знаю, как вам, мальчики, а я как представлю, что буду продираться через эти деревья, так мурашки по коже, — поддержала подругу Женька, ей вовсе не улыбалось обдирать бока о твердую сосновую кору, да и, откровенно говоря, тьма, которая царила среди лесных гигантов, не вдохновляла на походы.

— Ну, началось! — Боря хлопнул себя по колену и посмотрел на свой отряд. — Это та же тайга, что была раньше, чуть плотнее, чуть темнее. Вы стойте здесь, я спущусь, попробую определить, насколько она широкая, эта самая таежная аномалия, и вообще, возможно ли там пробраться с рюкзаками.

— Ой, не нравится мне все это! — Юлька посмотрела на Миллениума, будто верила в то, что ее взгляд может остановить его. — Умный в гору не пойдет…

— Еще как пойдет, — прервал ее Миша, — если это будет короче и быстрее. — Он встал и запустил во тьму окурок, тот стукнулся о ближайший ствол, раскидывая яркие трассеры искр, отлетел в сторону и исчез в траве.

— Миш, ты нас подпалить еще решил, превращая ужастик в фильм катастрофу? — Женька больно стукнула его в плечо, сталкивая с рюкзака. — Окурки тушить надо!

— Одни понукания. — Сандаль отошел от нее на шаг, чтобы не получить еще один тычок. — Задумался я.

— Вы тут пока с бычками разбирайтесь и кто что должен тушить или нет, а я сбегаю, гляну. — Боря начал быстро спускаться по склону сопки, на ходу он достал из кармана травматику и проверил, заряжена ли она, убедившись, что все в порядке, он сунул оружие назад. Этот незначительный жест давал понять, что и Миллениуму не по себе от одной только мысли о том, что придется продираться сквозь плотно поросший лес.

— Ну, хочешь, я сейчас пойду, спущусь и затушу его. — Сандаль было направился за другом, но Женька крепко вцепилась в его рукав и удержала на вершине сопки.

— Ты хоть и балбес, но с тобой как-то поспокойнее будет. — Она обворожительно улыбнулась, считая, что ее улыбка точно удержит его на месте.

— Ладно, уговорила! — Миша расслабился и присел на свой рюкзак.

Боря тем временем приблизился к темной границе, стволы деревьев были настолько близки друг к другу, что казалось, он не сможет просунуть между ними руку, тьма, словно живая, тянула к нему свои щупальца, зазывая скорее покинуть свет и окунуться во мрак.

— Прохладно тут, — издалека крикнул Миллениум, он поежился и оглянулся назад, будто испрашивая разрешения вернуться к друзьям и поискать какой-нибудь обходной путь, ему уже и самому не нравилась идея пробираться сквозь сросшуюся тайгу, — как тут они вообще проросли, непонятно. — И он сделал первый шаг, тьма почти мгновенно проглотила его, скрывая от взглядов друзей, Юле даже показалось, будто мрак удовлетворенно чавкнул, проглатывая человека.

— Хреново это все. — Ее голос звучал почти надрывно, волна необъяснимого страха захлестнула ее, прошибая мурашками тело.

— Не нагнетай, — улыбнулся Сандаль, — и не такое видали и не через такое проходили.

Они сидели в полной тишине, ожидая, когда вернется Боря, говорить было не о чем, и даже разговорчивый Миша, не умолкающий в любых ситуациях, помалкивал, выкуривая одну трофейную сигарету за другой. Солнце поднялось довольно высоко, разогревая душную тайгу, словно сковороду, воздух стал свинцовым. Прошло минут двадцать, Миллениум не возвращался.

— Долгонько его нет, по идее, если не прошел, должен был вернуться. — Сандаль кинул под ногу очередной окурок и затоптал его ногой, хотя подпалить это чертово место уже казалось неплохой мыслью.

— И зачем он туда попер, я же говорила, лучше обойти стороной эту ерунду. — Юлька встала с рюкзака и выгнула спину, разминая затекшие косточки. — А вдруг он не вернется, что мы будем делать?

— Не говорите ерунды, мадмуазель! — Сандаль тоже встал, тело требовало действий. — Куда он денется с нашей подводной лодки? Подозреваю, ориентироваться в этой чаще не так-то и легко, ползаешь между стволами, света белого не видя, пойду покричу «ау». — Миша быстро спустился с сопки и подошел к самой границе тайги, утопающей во мраке.

— Ты только туда не ходи, — предостерегла его Женька, — нам не хочется куковать тут вдвоем.

— Ладно! — По голосу было понятно, что его не затащишь во мрак ни за какие коврижки, и даже не стоило заводить об этом речи. — Бо-оря! — Он прислушался, надеясь услышать ответ, но тишину нарушал лишь скрип покачивающихся на ветру деревьев. — Бо-о-ря! — Тишина. — Твою мать! — Это он сказал вполголоса, стараясь, чтобы девчонки не услышали его, но вокруг было настолько тихо, что они отчетливо разобрали каждое слово. — Он снял с плеча карабин, быстро снял с предохранителя и пальнул ввысь, пуля, разрывая ветки помоложе, застряла где-то высоко в кроне деревьев. Звук был оглушительным. — Должен был услышать, тут за двадцать километров выстрел слышно. — Он говорил тихо, почти про себя. — Б-о-о-о-ря! Ты меня слышишь?

— Не слышит он тебя, — призывные крики Миши оборвал резкий мужской голос, — орать можешь до посинения, результата не будет. — Из-за сопки вышел недавний их знакомый, с которым они виделись в Еже. Как, бишь, его звали? Кажется, Тимофей Степанович.

Миша развернулся на голос и направил карабин на пришельца.

— Спокойно, малец, мы тут с вами в одной лодке застряли, и дергаться промеж себя не стоит. — Несмотря на то, что смертельно опасное оружие смотрело ему прямо в грудь, он был спокоен, как удав, заглотивший бандерлога.

— В этом Тимофей Степанович прав. — Обойдя сопку с другой стороны, появился второй охотник, в отличие от напарника, он держал свой карабин не на плече, а в руках, и ствол смотрел прямехонько между глаз Сандаля. — Не надо дергаться, и опусти свою игрушку, в таком состоянии можешь дел наворотить, потом жалеть будешь.

Девчонки стояли на вершине сопки, совершенно не понимая, что происходит и чего ожидать от двух охотников, появившихся уже в который раз — в самый подходящий момент, только на этот раз возникал вопрос: для кого он, этот самый момент, был подходящим?

Миша опустил карабин и звонко щелкнул предохранителем. Сергей, тот, что держал его на прицеле, опустил оружие и облегченно вздохнул: — Вот и славненько.

— Ваш этот Боря в тайгу сунулся? — Тимофей Степанович прислонился к ближайшему стволу, заправски выщелкнул из пачки «Беломор» папиросу и закурил, распространяя неописуемый аромат на всю тайгу.

— Да, — коротко ответил Миша.

— Балбес ваш Боря. Можешь не орать, не доорешься. — Он отлепился от ствола и посмотрел на своего напарника. — Говорил ведь я им, не суйтесь сюда, нет, полезли.

— Самого-то что сюда потащило? — Седой сплюнул и посмотрел на девчонок. — Девочек жалко, красивые, шельмы. — Он развернулся и пошел прочь от черной линии тайги, которую поглотил вечный мрак.

— Да подождите вы, что все это значит? — Миша направился за Сергеем со стойким намерением остановить его и разузнать обо всем поподробнее, аборигены явно знали, что тут происходит, и могли ответить на многие вопросы.

— А то и значит, малец, нет больше вашего Бори и кликать его уже бестолково. — Слова Тимофея Степановича звучали как приговор, не подлежащий обжалованию. — Прибрал его Еж, и дело с концом. — Он направился за своим товарищем. Миша остановился на том месте, где застигли его жестокие слова, он почувствовал слабость в руках и ногах, карабин сам по себе опустился на землю, негромко звякнув о какой-то торчащий камень.

— Что ты, как девица, позеленел? — Тимофей остановился, глядя на Сандаля. — Уводи девок отседова, сейчас он поймет, что вы не сиганете за своим Борькой, и сам попрет, мало не покажется. — Словно в подтверждение его слов, граница сросшейся черной тайги с противным хрустом двинулась вперед, она словно прыгнула, захватывая новые территории, поглощая их. Секунду назад она была метрах в десяти от Миши, теперь же их разделяли сантиметры.

— Двигай, тебе говорят, не стой на месте! — прикрикнул на него Седой. — И вы не стойте истуканами, шевелитесь. Сожрет ведь и не подавится. — Он выразительно посмотрел на девчонок, повторять дважды не пришлось, они похватали свои рюкзаки и припустили за новыми знакомцами, которым все местные диковинки были привычны, словно утренняя зубная паста на щетке.

Миша подхватил карабин, быстро взобрался на вершину сопки, накинул на себя свой рюкзак и рюкзак пропавшего друга. На душе скребли кошки, где-то в глотке щекотала тысяча маленьких кошачьих лапок и предательские слезы наворачивались на глаза. Он не мог осознать до конца отсутствие Миллениума, он не хотел верить в то, что его друга сожрала тьма, которая сделала очередной рывок и проглотила половину сопки, на которой он стоял.

— Да чего же ты там застыл — ходу! — Тимофей Степанович уже кричал во всю глотку, а тьма сделала еще один шаг, и Сандаль оказался среди непроглядного мрака. Рюкзак, висевший за спиной, застрял между стволами деревьев, второй в руке он попытался вытащить меж двух стволов, но щель была настолько узкая, что, казалось, в ней с трудом помещается его рука. Он бросил ношу, оставив при себе только карабин, и с диким воплем рванулся к свету. Невероятный холод пронзил все его тело миллиардом иголок, казалось, в один миг он преодолел бескрайние пространства и оказался в холодном вакууме космоса. Граница света и тьмы была совсем рядом, он обрывал на себе одежду о жесткую кору деревьев, чувствуя, что невидимые руки хватают его, пытаясь утащить во тьму, к его другу, который, видимо, чувствовал то же самое за секунды до своего исчезновения. Он сам не понял, в какой миг оказался за пределами этой дикой пляски смерти, объединившейся с самим дьяволом, чтобы пожирать свежие человеческие души. Чистый теплый воздух наполнил его легкие, и он рванул с места к темным фигуркам друзей, мелькавшим среди лесных исполинов — обычных деревьев, не окутанных смертельной тьмой. Позади хрустела тайга, смерть шагала по пятам, неукротимая, не знающая устали, жаждущая его душу. Она словно отметила Мишу и теперь не хотела расставаться с ним. Минут через пять он уже мчался по окраинной улице города, девчонки вместе с охотниками стояли в самом ее конце. Он сделал последнее усилие, оставляя позади черную тайгу, которая остановилась у городской черты и, казалось, злобно взвыла, оставшись без добычи.

Задыхаясь, он остановился, снял с плеча карабин и рухнул на раскаленный асфальт, воздух с хрипом покидал его легкие, тело еще помнило смертельный холод, и кожа неприятно пощипывала.

— Что… — приступ кашля прервал его, — что это?

Охотники переглянулись, словно решая, кто начнет рассказ, а может, и думая о том, стоит ли отягощать юную голову знаниями, которые ни при каких обстоятельствах не должны были ее посещать.

— Где Боря? — Женька переводила взгляд с охотников на Сандаля и наоборот, глаза ее расширились и от того казались по кукольному неестественными.

— Эх, молодо-зелено! — Тимофей Степанович выщелкнул очередную папиросу и прикурил. — Говорил я вам не соваться сюда, гиблые места, но куда там, разве слушает зеленая плесень стариков? — Он выпустил клуб дыма и посмотрел на Юльку. — Говорил ведь?

— Заладил! — прервал его монолог Седой. — Мяса из котлет не восстановишь и фарш в мясорубке не прокрутишь назад. — Он невесело улыбнулся этой мысли.

— Мы-то ладно! — упорствовал Тимофей Степанович. — Песок сыплется, и не жалко. — Он попросту махнул рукой и посмотрел куда-то в сторону, давая понять, что в разговоре больше не участвует.

— Надо найти место поукромнее улицы, наступит вечер, и тогда надо ожидать сюрпризов. — Сергей осмотрелся в поисках места, где они могли бы остановиться на ночлег.

— Мы ночевали тут в клубе, — вступила в разговор Юлька. — Там окон нет, только двери.

— Верно мыслишь, девочка, — подмигнул ей Седой. — Поднимайся, герой, идем в клуб, там и получишь ответы на все свои вопросы. — Он помог Мише подняться с земли, подхватил его карабин, и они направились к местному дворцу культуры, который вновь обретал право их крыши над головой.

Минут через тридцать Тимофей Степанович деловито разводил костер на сцене, намереваясь приготовить что-нибудь на ужин. Седой баррикадировал входную дверь, и подошел он к этому вопросу намного ответственнее, чем Миша накануне. Котенок, вынырнувший из-за пазухи, расхаживал по залу, пытаясь время от времени подойти к охотникам, но те недобро посматривали на него и шикали, отгоняя. Юля и Женя сидели в креслах, пытаясь понять, куда же их занесло и что делать дальше. Миша отстраненно сидел в дальнем конце зала, уткнув голову в руки, не желая ни с кем общаться.

Вскоре Тимофей Степанович водрузил котелок над костром, залил в него воды из большой фляги и накидал в него каких-то припасов, очевидно, грозящими стать ужином, котелок закипел, распространяя приятные запахи, сразу же захотелось есть.

— Это по-нашему, — буркнул он себе под нос и подмигнул девчонкам. — Поди, проголодались?

— Есть немного, — ответила Женька.

Наконец Седой укрепил входную дверь и присоединился к общей компании.

— Ну что, мальки, что с вами делать? — Он потянул носом и расплылся в улыбке, уловив запахи, идущие от котелка.

— Что здесь происходит? — разделяя каждое слово, из своего угла спросил Миша, присоединяться к общей компании он не хотел.

— Тут сразу так и не ответишь… — хмыкнул Степаныч и посмотрел на своего спутника, будто спрашивая разрешения, тот лишь кивнул в ответ. — Плохие тут места, и давно это известно, еще моя бабка стороной обходила их, а до нее ее бабка, и так до сотого колена. Ягод полно, а никто не ходит, охотники, то бишь дед мой и прадед, и все прапрадеды тоже не совались сюда, но по иным причинам, дичи тут не водится, звери, и те за километр обходят.

— Откуда же тут город взялся? — прервал его Миша.

— А то неверующие красные пришли, — усмехнулся Тимофей Степанович. — Да и был ли город, пятьдесят лет стоял и маял жителей своих, мало ли кто сюда забредал, все равно все сгинули. Доходы тут были хорошие, жили-то хорошо, да не совсем, то один охотчик до леса пропадет, то второй, а потом и вовсе все пропали. Как не бывало, а Еж и город к рукам приберет, год-другой — плотину смоет, и город вместе с ней. Может, оно и дольше протянет, кто его знает, но внуки мои уже и помнить не будут о таком городе.

— Но как-то же они протянули тут пятьдесят лет и жилине плохо, и при чем тут Еж, вы про реку говорите?

— Как-то жили, а как — никто не знает, а толкую про реку, да, — Степаныч пристально глянул на Сандаля. — Еж своенравный, кого-то и не тронет, так оставит, кого-то к рукам приберет, дружка твоего и прибрал, и тебя хотел забрать, да не дался ты ему, не понравилось ему это, сам видел, что в тайге творилось.

— Да как может реке что-то понравится или нет? — Миша сорвался почти на крик, потом вовремя опомнился и остыл. — Она же неживая, течет себе, как и тысяча других рек, хоть бы что.

— Иные реки, может, и спят, не знаю. Еж тоже спал пятьдесят лет, и наша молодежь даже забредать сюда стала, а все прошлое считали бабкиными россказнями. Ан нет, жив он еще, просто отдохнуть решил, теперь, как видишь, не спит. Только глупец может отрицать то, что видел собственными глазами.

— Я видел тайгу, которая хотела меня сожрать, при чем здесь река — не знаю, да и плевать я на нее хотел. — Сандаль резко встал и зачем-то схватился за карабин. — Боря же там остался, не верю я в то, что он вот так взял и пропал.

К нему молниеносно подскочил Седой и легко вырвал карабин из рук.

— Угомонись! — он легко оттолкнул Мишу, и тот послушно сел в видавшее виды кресло. — Не важно, река или нет, ты сам понимаешь, что дороги в тайгу сейчас нет, сожрет любого и не подавится. Это тебе не городские игрушки, я сам не верю бабкиным рассказам. — Он мельком глянул на своего друга, тот лишь раздосадованно покачал головой. — Но я все видел своими глазами и многое чего еще видел, чему поверить не мог. И точно знаю, твой друг присоединился к тому, кого мы тут искали, и теперь уже и нам дороги назад нет, что-то не хочет, чтобы мы уходили. — К нему подошел котенок и ласково потерся о его ногу, Сергей брезгливо оттолкнул его в сторону. — Давно это у вас? — Он кивнул на животину.

— Пару дней, — ответила Женька, не понимая, к чему был задан этот вопрос.

— Слышал я о нем, и так же, как и ты, не верил во все это. — Он снова оттолкнул от себя котенка, который настойчиво пытался потереться о его ногу.

— Его эта животина, — вмешался Тимофей Степанович. — Он как метка, говорят, все, кто его видел, сгинули без следа.

— Если все сгинули, откуда тогда рассказы? — усмехнулся Миша.

— Тут тебе ответить я не могу, может, и повезло кому, тот и рассказал, знаю одно — зла от него никакого нет, но и добра тоже. — Бабка моя мне про него заместо сказок страшных рассказывала, когда проказничал много. Мол, выберется кот из реки с огромными глазищами и отметит тебя для нее, а она уж своего не упустит. Правда, я его себе не так представлял, думал, побольше будет, этот кроха совсем, и не подумаешь о нем чего плохого, но тут со всем так, вроде и тайга, а через секунду голодный зверь.

— Ладно, хватит баек, давай попробуем твою стряпню, а там пораскинем, что нам дальше делать и как отсюда выбираться… — Седой направился к котелку, взял ложку и помешал похлебку. — Из чего сварганил?

— Да всего понемножку, — усмехнулся Степаныч, присоединяясь к своему другу.

Похлебка действительно удалась, было весьма вкусно, хотя и непонятно, из чего эта вкуснотища варилась. Тимофей Степанович был мастером походного ужина, все нахваливали его стряпню, кроме Миши, который сидел чуть в стороне и не принимал участия в общем обсуждении кулинарных достоинств их нового попутчика. Сандаль замкнулся, и даже девчонки, с которыми он был знаком не первый день, казались ему чужими. С Борей он проработал много лет, и они были не просто напарниками, они были лучшими друзьями не разлей вода. Казалось, они выросли вместе и были двойняшками, жизнь одного теряла всякий смысл, если рядом не было второго. Сколько всего они прошли вместе, он был уверен, так будет всегда, но у жизни были другие планы, жизнь придумала безумную картину, которая не имела ничего общего с реальным миром. Картину, которая была выдумкой неизвестного творца. Он не хотел быть одним из ее героев, он хотел остаться в сторонке в своей не такой уж и спокойной, но размеренной жизни, к которой он привык и с которой не хотел расставаться.

Они достаточно быстро поужинали, и несмотря на то, что было всего около шести вечер, а засобирались спать. День выдался тяжелым и выматывающим. Сандаль по-прежнему сторонился общей компании и даже не принимал участия в обсуждении завтрашнего дня. Руководство их маленькой группкой принял на себя Седой, к которому с уважением относился даже Тимофей Степанович, казавшийся этаким грубым мужиком, не способным прислушиваться к чьему-либо мнению. Девчонки лишь внимательно слушали, когда тот рассказывал свой план, собственно говоря, им отводилась маленькая роль следовать за отрядом и не дергаться ни влево, ни вправо. На Мишу тоже не возлагали великих надежд, утрата друга произвела на него такое впечатление, что, казалось, он еще нескоро отойдет от своих собственных мыслей и вернется к миру людей. После обсуждения было решено ложиться спать и набираться сил для завтрашнего дня, который обещал быть ничуть не легче сегодняшнего.

…Юля по обыкновению проснулась раньше всех, костер давно погас и испускал под потолок тоненькую струйку дыма. Женька мерно посапывала в соседнем спальнике, по-детски сложив руки под щекой. Седой спал прямо на голом полу, недалеко от баррикад, Тимофей Степанович, рассчитывавший поддерживать пламя костра всю ночь, уснул, сидя на сцене, котенок спал рядом с ним, смешно вытянув лапки.

Она медленно выбралась из спальника, так, чтобы не издавать лишнего шума и не разбудить остальных. В городе, помнится, сон не покидал ее до двенадцати часов дня. Отец часто будил ее по утрам, чертыхаясь и приговаривая, что она в очередной раз опаздывает на учебу. Здесь же она просыпалась рано и совсем не хотела спать, чувствовала себя так, будто на дворе наступил полдень и петухи давно отпели подъем солнца.

Она еще раз окинула взглядом зал, наполненный стульями с обшарпанной обивкой, и искра понимания пронзила ее от позвонка до темечка. Нигде не было видно Сандаля. Она резко вскочила и пробежалась из одного конца зала в другой, Миши нигде не было.

Услышав шум, на сцене беспокойно заворочался Степаныч, Седой же вовсе проснулся и, не понимая, смотрел на Юльку.

— Мишка пропал, — отчего-то ей захотелось назвать его именно так, хотя раньше она себе не позволяла этого, — его нет!

Женька томно потянулась и начала выбираться из своего спальника.

— Не мог он никуда деться! — Седой уже встал на ноги и обшаривал взглядом концертный зал. — Я у двери спал, тут и мышь не проскользнет. — На всякий случай он поднял с пола карабин и спустил его с предохранителя. В свою очередь, поднявшийся Тимофей Степанович сделал то же самое.

— Куда он делся? — в голосе Юли послышались истерические нотки.

— Спокойно! — Сергей вышел в центр зала, голос его звучал уверенно и тем самым успокаивал. — Найдем мы твоего Мишку.

Через пять минут стало очевидно, что Сандаль каким-то образом выбрался из концертного зала, минуя Седого со всеми его баррикадами, не мог же он в самом деле через замочную скважину собрать баррикаду вновь, после того как вышел в коридор.

— Чертовщина какая-то! — Степаныч нервно водил дулом карабина из стороны в сторону, прикидывая, откуда может появиться враг. — Не иначе проделки Ежа.

— Типун тебе… — прервал его Седой, — нельзя все на Еж спихивать, бродит он где-то, может, за сценой, парень сам не свой был.

— Тут иных дверей-то и нет! — Тимофей Степанович готов был отстаивать свою точку зрения, но Седой не стал вступать в спор, он начал быстро разбирать баррикаду, с надеждой отыскать Мишу где-то в коридорах дворца культуры.

Они высыпали в наружу, выкрикивая имя Сандаля, Седой со Степанычем быстро обследовали все помещения дворца, обнаружив в них лишь пыль и запустение. Никаких следов Миши, будто его и не было вовсе.

— Ничего не понимаю! — Седой привалился к стене и отставил в сторону карабин.

— Тут и понимать нечего… — фыркнул Тимофей Степанович, но после выразительного взгляда Сергея не стал продолжать мысль, а лишь выщелкнул очередную беломорину из пачки. — Выбираться надо, иначе все тут сгинем по одному. — Он хотел добавить еще что-то, потом посмотрел на напарника, махнул рукой и уставился в окно.

— Как же Миша? — Юлька вопрошающе смотрела на охотников, она хотела верить в то, что они найдут его, что они справятся со всем этим.

Седой промолчал в ответ, старательно отводя взгляд в сторону, Степаныч же не удержался: — Пометили его вчера, понимаешь? Не найти его уже.

— Вас тоже отметили! — зло ответила она ему. — Еще как пометили, — она со злобой выплевывала каждое слово, кем был этот человек, почему он решал: быть или не быть? Может, Мишу еще можно было отыскать, можно было спасти, — кот сегодня ночью, спал рядом с вами!

Степаныч отошел от нее на шаг как от прокаженной или безумной, которая не ведает, что говорит. Седой резко распрямился и посмотрел на напарника, ожидая от него глупостей, но тот как-то внезапно поник, окинул их всех взглядом, привычно махнул рукой и направился в сторону выхода.

— Не надо больше так! — сурово и зло прошептал Седой, глядя на Юльку. — Для него это все серьезно, С Ежом не стоит так шутить.

— Я и не шутила, — Юлька говорила тихо, осознавая свою вину, — котенок действительно спал рядом с ним.

— Это просто город, это просто река, просто кот, но для него здесь все наполнено иным смыслом, понимать надо. — Седой направился в сторону зала с намерением собрать все вещи и выбраться из этих проклятых неизвестно кем мест.

Они наскоро упаковали рюкзаки, посворачивали спальники и в очередной раз покинули местный дворец культуры с намерением больше не возвращаться в него. Унылое одноэтажное здание осталось где-то позади. Шли молча, никому не хотелось говорить, и каждый думал о своем. Потеря еще одного члена их команды тяжким грузом вращалась в головах путников. Но больше всего пугало то, что Сандаль исчез из наглухо запечатанной комнаты, исчез тихо и навсегда.

Котенка общим решением было решено оставить в городе, правда, Юлька пыталась вяло сопротивляться, Женька помалкивала, Седой был нейтрален, но Тимофей Степанович не оставлял выбора: либо пуля калибром семь шестьдесят два, либо животина остается во дворце культуры и живет там преспокойно, ловя мышей, коих в городе, правда, не наблюдалось. Здесь вообще не было жизни, и каждый из них чувствовал себя лишним элементом на этой картине забвения.

Минут через двадцать они выбрались к лесопилке, Седой рассчитывал найти тут действующий вездеход, заправить его и прорываться через негостеприимную тайгу с боем. Здесь была та же атмосфера, что и в городе, запустение и тишина, свойственная разве что могилам. Трава, взрывая некогда ровный асфальт, рвалась под чистое небо, забор частично обвалился и являл собой жалкое зрелище. Провода, тянувшиеся между высокими столбами, давно оборвались и раскинули свои тонкие щупальца по земле. Нигде не было видно следов пребывания человека, очевидно, что люди оставили это место так же, как и город, в одно мгновение, мгновение, в которое произошло что-то ужасное, и этот ужас продолжался до сих пор.

— Стойте здесь, я схожу, порыскаю по ангарам. — Седой жестом остановил их на открытой площадке, а сам направился к ближайшему ангару и через секунду исчез за его дверью.

Тимофей Степанович скинул с плеча рюкзак, присел на него и положил карабин на колени, некоторое время он придирчиво осматривал лесопилку, затем извлек из-за пазухи флягу с недвусмысленным содержимым и сделал большой глоток. Потом протянул флягу Юльке, и, когда та отказалась, предложил ее Жене, но и та не горела желанием отведать огненной водицы.

— Зря! — медленно протянул он и спрятал флягу за пазухой. — Иной раз помогает. — Он выстрелил из пачки папиросу и задымил. Юля тоже хотела курить, но отчего-то при Степаныче смущалась, опасаясь, что тот начнет читать ей нотации.

Из ангара вышел Сергей и быстрым шагом направился к соседнему сооружению, видимо, обнаружить технику на ходу ему пока не удалось. Он переходил от ангара к ангару, надолго задерживаясь в каждом, на пятом он призывно помахал им рукой, требуя, чтобы они подошли.

— Есть машинка на ходу и даже заправлена по самые уши, — он усмехнулся и весело подмигнул девчонкам. Только сейчас они услышали, как за его спиной приятно урчит мощный двигатель. — Я закинул пару канистр в багажник, так что топлива хватит километров на четыреста, а это, я вам скажу, далеко за пределами Ежа. — Он снова улыбнулся и шагнул назад в ангар.

Внутри они обнаружили пару вездеходов, один из которых мерно подрагивал, борта его были окрашены в болотно-зеленый цвет, правда, краска кое-где облупилась, обнажая ржавый металл, но машина производила впечатление ковчега, который способен вывезти их отсюда.

— Сюрпризов, конечно, ожидать стоит, но будем надеяться, что нам повезет. — Сергей лихо вскочил на борт и протянул руку Юле, та схватилась за его сухую, всю в мозолях ладонь и почувствовала, как сильная рука приподнимает ее над землей, следом за ней последовала Женька. Степаныч в помощи не нуждался и уже залез в кабину с другой стороны. Внутри пахло пылью и гнилой набивкой сидений, но в такой ситуации им было не до роскоши. Седой сел на водительское место, передвинул рычаг, и вездеход резко дернулся вперед, гусеницы застучали по асфальту, приминая траву, которая уже успела отвоевать свои территории.

— И ни шагу назад! — Тимофей Степанович во все горло засмеялся, откупорил свою флягу и разом осушил ее наполовину.

— Смотри в оба! — Седой по-прежнему был серьезен, он внимательно следил за тайгой, которая окружала их, но ничего необычного не замечал. Вокруг был чистый и прозрачный воздух, солнце, проникая сквозь кроны деревьев, скользило по земле. Разве что белки не скакали параллельно их пути и не махали своими лапками им в след.

Степаныч вперился в окно, пытаясь выявить опасность, но окружающий пейзаж походил на жизнерадостную картину, которой можно было иллюстрировать любую детскую сказку.

Они ехали почти час, ни на секунду не останавливаясь, когда кончилась дорога, вернее, то, что можно было назвать дорогой, скорость значительно снизилась. Сергею приходилось выбирать путь, то и дело петляя между деревьями, но вездеход хорошо справлялся со всеми нагрузками. Седой вел уверенно, местами появлялась накатанная колея, порядком заросшая, и тогда они ускоряли ход. Степаныч мирно посапывал на лавке, вытянувшись на ней во весь рост, Женька примостилась на другой, Юле ничего не оставалось делать, как занять место рядом с водителем. Только сейчас она расслабилась, достала сигарету и закурила, ей уже было плевать на возможные нотации, она хотела побыстрее добраться до цивилизованных мест, оттуда на самолет и домой, к родителям, и месяц не выходить за порог квартиры. Не верилось, что скоро все это закончится. Седой уверял, что к вечеру, максимум к завтрашнему утру, они выберутся к деревне, которая имела сообщение с Большой Землей, там был даже егерский участок с радиостанцией, оттуда можно было вызвать милицию, врачей, пожарных, армию — кого угодно, кто смог бы разобраться в том, что творилось в Еже.

Она не спеша выпустила дым и посмотрела в окно, мимо медленно плыли стволы лесных гигантов, кое-где мелькало таежное зверье, напуганное ревом двигателя. Она была рада этим маленьким знакам жизни, они выбрались из мертвой зоны, в которой сгинули Боря с Мишей.

— Чего приуныла? — Седой мельком посмотрел на нее и вернулся к дороге, которая отнюдь не была легкой.

Она невесело улыбнулась и посмотрела на него, он резво крутил баранку, дергал рычаги и попеременно отжимал то одну, то другую педаль. Уверенный в себе, не задающийся вопросами охотник, с тюремной татуировкой на пальце. Ему было плевать на то, что она потеряла друзей там, в городе, а может, вовсе не наплевать, он просто не задавался вопросами, которые сейчас были лишними.

— Откуда вы там взялись, в городе, вы ведь знали, что «места там гиблые»? — последние слова она произнесла, передразнивая Степаныча, который при каждом удобном случае повторял их заговорщическим тоном.

— Это я потащил Тимофея Степановича в город, хотя и не надо было, да и упирался он всеми руками и ногами, должок у него был перед тем человеком, что пропал в этих местах, я и надавил на больную мозоль, а оно вон как вышло.

— Понятно… — Она выпустила очередную струю дыма и стряхнула пепел в открытое окно. — Серьезный долг, видать, у него был. А вас-то что туда потащило?

— А я не верил всем этим россказням, довелось мир повидать, и сказки про сумасшедшую реку, что пожирает людей, мне казались детским лепетом или бабкиными рассказами, коими любят попугать непослушных внучат.

Она посмотрела на его татуированный палец, и это не осталось незамеченным.

— Правильно думаешь, татуировка из тех самых мест, но спасителей не выбирают ведь, верно? — Он весело подмигнул ей и улыбнулся какой-то своей мысли. — Ты не бойся, никого не убивал я, девочек не насиловал, не воровал, в общем, чтил закон.

— А в тюрьму в отпуск съездили?

Он опять улыбнулся: — Не совсем. Времена тогда были такие.

— Какие «такие»? — не унималась Юля.

— Ты похлеще прокурора на допросе. — Он опять усмехнулся, достал сигарету и опустил окно. — Был такой закон, в народе «сухой», слыхала? — Он не стал дожидаться от нее подтверждения. — Одним словом, борьба с пьянством, а народ у нас в России не пить не может, вот и изголялись, как могли, и я в том числе. — Он так и не закурил, вертя сигарету в зубах, продолжал рассказывать, не забывая о дороге. — А я ведь учитель математики в средней школе, вернее, был им когда-то в незапамятные времена. По чести сказать, не по мне была работа, да как-то после института не выбирали. Так вот, кое-какое понимание иных химических процессов у меня было, и начал я в своей двушке гнать самогон. В основном для себя, но иной раз и соседи забегали, продавал и им.

— Пока ничего криминального не вижу… — Юля продолжала смотреть в окно и слушала собеседника вполуха. Тихая, неторопливая речь Седого отвлекала от собственных мыслей.

— Это сейчас ничего криминального, а по тем годочкам уже начал зарабатывать себе на статейку. Но все бы ничего, да жил у нас дипломат на седьмом этаже, аккурат подо мной, этот-то всегда мог раздобыть и шампанского, и вина, и водки и иную заморскую гадость, и ничего это ему не стоило и ничем не грозило. Леший занес к этой гниде иностранца в гости, выпив вдоволь, решил наш дипломат удивить иностранца русской диковиной, домашним самогоном. Приперлись они ко мне, ну я, ясное дело, две полушечки им на стол, а эта рожа заграничная мне десятку сует, а десятка, будь она не ладна, такая же иностранная, как и он сам. Год прошел с тех пор, как они ко мне забредали, десятку эту я хранил как сувенир. Куда я ее мог пустить в то время-то? Ну и настучал кто-то из соседей моих, мол, торгую из-под полы алкоголем самодельным, нагрянули орлы в форме, аппарат сразу нашли, я его и не прятал толком, даже подумать не мог, что накроют, десятку тоже обнаружили со всеми вытекающими. Как говорится, наш суд — самый суд в мире, прошел он быстро, без сучка и задоринки, и отправили меня из родного Клина в эту глухомань. Выпустили по амнистии, спасибо власти, что тюрьмы забила кем попало, назад возвращаться смысла не было, квартиру забрали как служебную, учителем мне больше не работать, да и не рвался я в учителя, осел в деревушке, что неподалеку от зоны нашей была. Сейчас за старосту там, и всем плевать на мое прошлое, люди там совсем другие, не такие мелочные, как в городах, о других судят по настоящему, а не по прошлому. — Он, наконец, прикурил, и тут же выщелкнул сигарету за окно. — Пытаюсь отучиться от этой заразы, с сигаретами у нас в деревне туго стало, все совхозы позакрывались, люди окрест в города потянулись, что покрупнее, одни мы, старики, остаемся при своем, некуда нам бежать, да и незачем. — Он бросил взгляд на приборную панель и выругался, вездеход резко затормозил. Тимофей Степанович слетел со своего лежака и шумно упал на пол, Женька каким-то чудом удержалась, но тоже проснулась.

— Что стряслось? — Она грациозно потянулась и посмотрела на Сергея.

— Конь наш непомерно много жрет… — Он открыл дверь и вышел наружу, продолжил объяснять уже там, — возможно, какое-то расстояние придется и пешочком пройти.

Женя выпрыгнула из вездехода и прихватила с собой рюкзак.

— Я готова, лишь бы подальше от этого города.

— Да мы и так уже далеко, почитай, километров сто отмотали, а то и больше. Но пешочком пока рано, есть еще порох в наших пороховницах. — Он достал из багажника большую канистру и с трудом потащил ее к баку. — Так что, Женечка, можешь оставить свой рюкзак и сбегать в лесок на дорожку, ехать будем еще долго, и остановок не предвидится.

…Они ехали до упора, Седого сменял Тимофей Степанович, который управлялся с вездеходом и вовсе профессионально и выжимал из машины максимум. Пару раз они выезжали на какие-то заброшенные дороги и резко ускорялись, местами появлялись следы цивилизации: высоковольтные вышки, домики посреди чащобы, старые и не очень. Они даже миновали целую деревню без единого жителя, с полуразрушенными заборами и домами.

— Староверческая, — со знанием дела сказал Тимофей Степанович, когда они медленно проплывали мимо заброшенных домов, боясь потревожить призраков прошлого. — А может, и вовсе языческая, сгинула еще при царе горохе, даже моя бабка не помнила, кто тут жил, — говорил он шепотом, будто боялся, что его кто-то может услышать.

Потом была опять тайга со всеми ее тайнами и загадками. Ночью они слегка замедлили ход, но продолжали двигаться, каждый из них хотел оказаться как можно дальше от Ежа. Внезапно машина зафыркала и сделала несколько конвульсивных движений, потом вовсе остановилась, дернулась, громко чихнула и затихла.

— Приехали! — без энтузиазма сказал Седой, он открыл пассажирскую дверь, за рулем был Тимофей Степанович, и выбрался наружу, в черноту ночной тайги. Вспыхнул яркий фонарик и зашарил по окружающим деревьям.

— Как это приехали? — Женька с трудом разлепила глаза и непонимающе уставилась на Степаныча.

— Да так, приехали, — он усмехнулся, — горючка кончилась, дальше ножками пойдем. — Он тоже открыл дверь и выбрался в прохладу дикой ночи. Юлька и Женька выскользнули из вездехода, ежась от непривычного холода.

— Почему так холодно? — Юля пыталась нашарить в рюкзаке свой фонарь, но тот почему-то никак не хотел ей попадаться под руку.

— Кто его знает, циклон это или антициклон… — Степаныч весело усмехнулся. — А вообще, в тайге всегда ночью прохладно, вы, поди, в это время уже нежились в теплых спальниках, когда к Ежу-то топали. Теперь вот вкушайте все радости после дневного пекла.

— Долго вкушать не придется. — К ним подошел Сергей. — Степаныч, может, заночуем в вездеходе, а завтра утром выдвинемся?

— Почему бы и нет? — Он огляделся и, не найдя ничего, кроме темноты вокруг, снова посмотрел на напарника. — Куда мы сейчас попрем, только заплутаем. Места мне знакомые, я тут еще в детстве каждую веточку облазил, но ночью леший любит шалить, а с ним лучше не связываться, уведет туда, откуда нет возврата.

— Ты говорил, что и из Ежа выхода нет! — Сергей усмехнулся, глядя на товарища. — А оно вон как обернулось.

— И не говори, — Степаныч потер щетину на подбородке, — не иначе как чудо или везение, ни разу не слышал от бабки, что кому-то удалось уйти от Ежа вот так запросто, а она у меня сведуща была в этих вопросах, ты сам знаешь.

— Знаю, знаю! — отмахнулся Седой.

— Что ты за человек такой, вспомни, как зубик твой она заговорила, а? — Тимофей Степанович бросил окурок под ногу и тут же затоптал его. — Тоже ведь не верил, месяц маялся, да еще меня просил пассатижами его тебе вынуть, было?

— Не заводись, все помню, и за зуб до сих пор благодарен и верю всем рассказам про Еж, только смотрю на все со своей точки зрения. Но я рад, что Ежу наше мяско показалось жестковатым и он отпустил нас.

— Все те шутки шутить! — Степаныч махнул рукой и, кряхтя, взобрался в вездеход. — До завтра, я спать. — Он не стал даже расправлять спальник, просто улегся на широкий пол вездехода, подоткнул руки под голову и сделал вид, что спит уже битый час. Остальных не надо было уговаривать, день был длинный, и сон буквально валил их с ног. Минут через пять их маленькая группка погрузилась в тихое, глубокое забытье, и лишь Степаныч изредка похрапывал, нарушая тишину.

Первой по обыкновению проснулась Юлька. Ей мнилось что-то бредовое, и оттого сон был беспокойный. Вначале она бежала по тайге и ее преследовал огромный волк, как в сказках, что читают на ночь непослушным детям. Потом она повстречала Мишу, все хотела его о чем-то спросить, но мысли растекались в голове, как манная каша по тарелке, потом снилось что-то еще, что — она уже не помнила, а потом она проснулась, резко, словно по будильнику. Дышать было тяжело, в наглухо запертом вездеходе почти не осталось воздуха, окна запотели, но было видно, что уже наступило утро. Голова от недостатка кислорода трещала, будто накануне она клубилась до потери пульса.

Она выбралась из спальника, чувствуя, как крупные капли пота скользят по липкой коже, неприятно щекоча ее. Хотелось выбраться из машины и глотнуть свежего утреннего воздуха. Тихо, стараясь никого не разбудить, она открыла заднюю дверцу и шагнула наружу. Глотка воздуха не получилось, вместо него на волю вырвался истошный вопль отчаяния. В мозг рвалась суровая реальность, и она пыталась отгородиться от нее, не воспринимать то, что окружало ее, забыться, вернуться во вчерашний день и остаться в нем навсегда. Она стояла посреди площадки, которую они покинули еще вчера утром, все то же запустение, все та же трава, разрывающая асфальт, все та же лесопилка, все тот же город…

Из вездехода, перепуганные ее криком, высыпали остальные, они недоуменно озирались вокруг, не в силах произнести ни слова.

— Твою ж, налево! — выругался Степаныч, он смачно плюнул на асфальт и посмотрел на Сергея. — Приехали, выходит.

— Приехали… — как-то обреченно повторил тот. Он отказывался верить, он не хотел ничего понимать, они были в шаге от спасения, всего пара часов пешего хода, и Еж остался бы лишь неприятным воспоминанием, а через несколько лет и вовсе страшной байкой, в которую мало кто поверит.

Женька просто опустилась на колени, обдирая кожу о грубый асфальт, и зарыдала, зарыдала, как маленький ребенок, который внезапно узнал, что Деда Мороза вовсе нет, что Снегурочка — это вымысел, а сказки не более чем плод фантазии взрослых. Они были сломлены, Еж медленно и верно перекраивал их, играя, как злой маленький ребенок, фантазии которого хватало на маленькие жестокие пакости. Подарить надежду и тут же отнять ее, зло посмеиваясь над беспомощными людишками.

Юлька просто стояла, пытаясь отрешиться от реальности, ей хотелось верить, что вчерашний день был не просто плодом их воображения, не просто коллективным психозом, она хотела оказаться там, в тайге, рядом с вездеходом, в котором просто кончилось горючее, и им осталось сделать последнее усилие для того, чтобы добраться до цивилизованных мест. Как там говорил Сергей? Егеря, связь с Большой Землей — все это сулило скорое избавление от этого кошмара, который никак не желал закончиться.

— Надо возвращаться в лагерь! — Седой говорил спокойно, пытаясь выглядеть уверенно, и это у него неплохо получалось, словно у них был еще шанс на спасение, надо было только отдохнуть немного и собраться с силами. Он не хотел, чтобы они задавали вопросы, и больше всего он боялся, что кто-то из них спросит: «А что дальше, что им всем делать дальше?» Но никто не стал задавать глупых вопросов, и он облегченно вздохнул. Он пытался продумывать варианты исхода из Ежа, но все они разбивались о простейшую фразу Степаныча, Еж решил прибрать их к рукам, прибрать всех без исключения, он сгреб в свои огромные ручищи их маленькие фигурки, решая, что сделать с каждым из них. Кто был следующим? Он сам, Юля, Женя или Степаныч, в каком порядке он будет лишать их всех жизненных соков?

…Они шли по широкой центральной улице, собственно говоря, это была единственная улица этого проклятого города, стоящего то ли на проклятой земле, то ли на проклятой реке. Слева тянулись пятиэтажки, справа частные домики. До клуба, или уж теперь, вернее говорить, лагеря, оставалось всего несколько десятков метров.

Сергей первым заметил его, несмотря на то, что было ясное утро и солнце уже достаточно высоко поднялось, разогревая землю после прохладной ночи, он не мог разглядеть его лица, он даже не мог понять, одет ли незнакомец или нет. Фигура казалась сгустком темноты посреди ясного дня, которая то и дело подергивалась дымкой. Он, молча, остановился, медленно снял с плеча карабин и щелкнул предохранителем. Только теперь все остальные заметили незнакомца, они остановились за спиной Седого, и тот услышал, как Тимофей Степанович снял с предохранителя своего верного друга калибром семь шестьдесят два.

— Что надобно? — говорил он все так же спокойно, было видно, что незнакомец не вооружен и причин для волнения нет, в случае чего он продырявит его в нужных местах и глазом не поведет.

— Странно как-то он выглядит, — Юлька тоже говорила спокойно, полагаясь на опытных охотников.

— Как мираж, — поддержала подругу Женька. — Или это испарения от асфальта.

— Черт его разберет! — Седой поднял карабин и прицелился. — Уйди с дороги! — гаркнул он так, что, будь на месте незнакомца даже медведь, он постарался бы убраться подальше, но темная фигура не шелохнулась.

— Я буду считать до трех, потом продырявлю твою дурью башку. — Тон его голоса должен был убедить любого в серьезности намерений, Женька даже невольно потянулась к ушам, для того чтобы вовремя их заткнуть и не слышать выстрела. — Раз!

Фигура оставалась на месте, если это и был человек, то он был под два метра ростом, достаточно худощавый, и имел чертовски крепкие нервы.

— Два!

Юлька видела, как палец Седого привычно улегся на курок карабина и слегка потянул его, она поняла, что он будет стрелять в любом случае, стрелять на поражение, только ради того, чтобы выпустить пар.

— Три! — Одновременно с этими словами он нажал на курок, не давая шансов незнакомцу. Прогремел выстрел, на миг мелькнуло пламя, любовно охватывая дуло.

Юлька во все глаза смотрела на темную фигуру, потому не сразу поняла, что произошло, что-то липкое, усеянное тысячей острых иголок, брызнуло ей на лицо, залепило глаза, от неожиданности она дернулась в сторону, смазывая с лица непонятную субстанцию резким движением рук. Она посмотрела на свои ладони, они были покрыты чем-то буро-красным, с неприятными, плотными, почти черными комками. Только потом она услышала Женькины вопли и непрекращающуюся канонаду выстрелов. Все еще ничего не понимая, она посмотрела туда, где совсем недавно стоял Седой с взведенным карабином. Вместо уверенной фигуры Сергея она увидела какую-то дурацкую куклу с оторванной головой, из шеи которой все еще хлестала фонтанчиками кровь. Кукла стояла с обвисшими по бокам руками, карабин валялся рядом с ней, она была даже одета, как он, но в ней не было его воли, не было его силы, готовой смять все на своем пути. Колени куклы подкосились, и она шлепнулась об асфальт, будто мокрая тряпка, набитая костями.

Мурашки побежали от основания позвоночника к затылку, роясь на темечке, сжимая кожу, на миг она потеряла зрение, дикий, первобытный ужас охватил ее разум и тело, остались лишь инстинкты первобытного человека, который увидел, как его сотоварища только что разорвал взбешенный ягуар. Она бросилась куда-то в сторону, все равно куда, лишь бы подальше от этого места. Сделав два шага, она почувствовала сильную руку на плече, она удержала ее, через секунду в голове зазвучал голос Степаныча. Он кричал, перемешивая обычную речь с отборной бранью, он убеждал ее остаться на месте, иначе стоит ей скрыться из поля его зрения, Еж приберет ее к рукам или водам, хотя разницы уже не было, что у этого монстра вместо рук. В другой руке Тимофея Степановича билась Женька, видимо, она тоже пыталась бежать, но он удержал ее.

Юлька успокоилась и дала понять, что ее уже незачем удерживать. Вскоре успокоилась и ее подруга, она просто безвольной куклой повисла на руке Степаныча, который и сам не знал, что ему делать с ними там, где и свою-то жизнь сохранить нелегко.

— К лагерю, — он отпустил их обеих, ожидая от них полного повиновения, — бегом!

Степаныч вскинул карабин на плечо и кинулся в ближайший проулок, пригибаясь так, будто по нему ведется пулеметный огонь. Девчонки последовали за ним.

Глава 15

На миг я оторвался от чтения. Все это походило на чью-то злую шутку, как она могла знать про кота, откуда она знала про темную фигуру, что преследовала меня? Этого просто-напросто не могло быть. Эта маленькая группка покинула город, уехала от него на несколько сот километров и на следующий день оказалась в точке отправки. Что это, игры всемогущих или массовый психоз, сопровождаемый серьезными галлюцинациями? Я попытался вспомнить лесопилку и центральную площадку, вокруг которой сгрудились ангары. Стоял ли там вездеход? Помнится, я его даже похлопал по ржавому борту, представляя себе его славное прошлое, когда он преодолевал серьезные препятствия, лишь натужно ревя двигателем. Вездеход все-таки был, я даже мог вспомнить его модель, если бы напряг память, но это второстепенно. Что-то очень важное неуловимо проскальзывало в моем сознании, что-то, что могло послужить ответом на все загадки этого проклятого места.

Я посмотрел на кота, который мирно спал под массивным стулом, попытался вспомнить, а видел ли я хоть раз, как он ест, и сколько времени прошло с тех пор, как этот пушистый комок сопровождает меня? Могла ли кошка не есть неделю?

Я закурил, стряхивая пепел прямо на пол, мысли лихорадочно вращались в голове, пытаясь собрать эту головоломку в одно единое целое. Тысяча ярких частей была заботливо перемешана и выложена передо мной.

А может, девочка, писавшая дневник, и вовсе страдала шизофренией или чем-то там еще, вызывающим серьезные галлюцинации, в которые больной верил безоговорочно? Она все это придумала и с особым тщанием записала, сопровождая собственными скупыми комментариями. Но в этом случае болен был и я, пусть частично, я видел то же, что видела и она, а этого уж никак не могло быть. Нас разделял не один год, и я был уверен в том, что экспедиция, за гибелью которой я наблюдал на этих пожелтевших страницах, была в Еже как минимум лет пять назад, а то и больше.

А может, болен я? Я затравленно осмотрел комнату, ожидая увидеть, как из-за печки вылазит домовой с большим окровавленным топором в прескверном настроении. А если это все придумал я и сейчас лежу в какой-нибудь клинике, Юлька — это моя медсестра, которая колет мне ежедневно лекарства, Степаныч — завхоз, а Седой — доктор? Остальным придумывать роли в этом шизофреническом бреду не хотелось, хотелось выбраться из этого города и оказаться дома.

Дом, дом, дом, он у меня есть или я его придумал, или его придумали для меня, или мне о нем кто-то рассказал? Слишком идиллическая картина, я поехал в прощальный турпоход, жена дома беременна, а я, конечно, должен почтить память своего друга, который героически сгинул в аналогичном походе. Может, он вовсе не ломал ногу, а так же прострелил ее, или от кого-то удирал и неудачно приземлился, а может, я и Славку придумал, как и всех остальных?

Я не был уверен в том, что у меня была хоть какая-нибудь жизнь до Ежа, и я хотел одного, чтобы этот непрекращающийся кошмар закончился.

До конца дневника осталось всего несколько страниц, я был уверен, что он должен дать ответы на мои вопросы, в этих страничках был ключ к моему спасению, ключ к реальности. Я снова углубился в чтение, не обращая внимания на то, какое время суток стоит за окном, я даже не помнил, когда последний раз пил или ел…

…Они вернулись во дворец культуры. Степаныч провел их в уже знакомый зал, закрыл дверь и обмотал ручки веревкой, которую выудил из своего рюкзака. Сил восстанавливать баррикаду не было, да и чувствовал он, что толку от нее никакого, стоило лишь вспомнить паренька, который исчез из намертво замурованного зала.

— Что? — Юлька задала вопрос, который не нуждался в расшифровке, она хотела знать, что только что произошло, что они будут делать дальше и еще много «что». Но Тимофей Степанович лишь устало мотнул головой и присел рядом. Он достал свою пачку «Беломора», привычно щелкнул, но на этот раз папироса не выскочила, как чертик из табакерки.

— Закончились! — констатировал он. — Ты, поди, сигареты куришь?

— Да, — Юля вытащила почти полную пачку из кармана и протянула ее Степанычу.

— Жуткая гадость, эти ваши сигареты, ну да ладно. — Он сноровисто достал из ее пачки одну, щелкнул зажигалкой и погрузился в свои мысли, давая понять, что ни на один вопрос он и сам не может дать ответа.

Из-за длинного ряда кресел показалась смешная головка котенка, увидев Юлю, он смешно, вприпрыжку бросился к ней, со всего размаху врезался в ее ногу, обнял ее передними лапками, потом повалился на бок и стал кусать кроссовок.

— Чертяка! — Тимофей Степанович старался держаться подальше от животины, по-прежнему полагая, что тот носит при себе черную метку и в любую секунду готов выхватить ее из-за пазухи.

— Ваша теория развалилась! — Юля посмотрела на охотника слегка укоризненно. — Тем утром он действительно спал рядом с вами, а Еж забрал Сергея.

— Бабка почем зря болтать не станет, — многозначно произнес он и как-то недобро усмехнулся. — Она знала толк в таких вещах.

— Значит, у вас знали про все это? — Женька развела руки в стороны, пытаясь охватить все, что их окружало. — Почему же вы не огородили тут все, почему пропускаете людей внутрь, они же тут все гибнут!

— Вы, городские, простые, как пять копеек при союзе. — Степаныч ухмыльнулся. — Кто тут в тайге заборы городить будет да еще сторожить тут всяких приезжих?

— Но вы должны были хоть что-то сделать! — не унималась она.

Охотник промолчал в ответ, он молча бросил окурок под ногу и притушил его.

— Люди много чего должны, но мало кто что-то делает, особливо, если это не несет личной выгоды, — продолжил он после долгой паузы. — Мы вот вам с собаками помогли, болтались бы сейчас по желудкам, кто где, а могли и не вмешиваться, больно оно нам сдалось. Могли вообще сюда не забредать, если б не одна дурья башка. А все отчего? Оттого, что перестали верить в то, что исконно наше, русское.

— По-вашему, река, которая ест жизни людей, — это наше? — вмешалась Юлька.

— А как же? — он искренне удивился. — Наше конечно.

Они еще долго спорили, пытаясь хоть как-то отвлечься от мыслей о завтрашнем дне, который не сулил ничего хорошего, от мыслей о минувшем дне, который забрал жизнь еще одного члена их группы, забрал бесцеремонно и жестоко. Еж жадно утолял свой голод, не зная жалости. Он давил людей, словно букашек, как маленький мальчик, заливающий муравейник водой, только ради того, чтобы посмотреть, а что будет дальше, как поведут себя муравьи, оказавшиеся в затопленных переходах. Только Еж вел себя не в пример маленькому мальчику, искуснее, для каждого из них он определил свою смерть. И смерть ли вообще? О Боре они ничего не знают, он просто вошел в сросшуюся тайгу и не вернулся, Миша исчез из запертого помещения, очевидно, Еж хотел напугать их этим. Сергею снесли голову, вот он-то уж точно отдал душу богу или дьяволу. Они ложились спать, не зная того, что будет завтра, Еж был непредсказуем, как река с ее бегущими водами, в которые невозможно войти дважды. Но каждый из них знал — аппетиты реки непомерно растут и следующего сюрприза ждать недолго…

…Женька проснулась внезапно, будто кто-то толкнул ее в бок. Она открыла глаза и уставилась в темный потолок, испещренный трещинами времени. В зале царила полная тишина, только было слышно, как храпит Степаныч где-то на сцене, да Юля посапывала рядом. Мочевой пузырь раздулся до неимоверных размеров и давил где-то внизу, обжигая промежность.

— Только этого не хватало! — сказала она вслух, чтобы хоть как-то отвлечься от позывов посетить ночной горшок. Но желание не отпускало, а с точностью до наоборот только усиливалось.

Она легко выбралась из спального мешка и оглянулась в поисках укромного уголка, были бы они тут вдвоем с Юлькой, она бы нашла такой угол быстро, но постыдная лужа не исчезнет к утру и Степаныч, увидев ее, обо всем догадается. Не найдя ни одного укромного места, кроме сцены, а ее занял охотник, Женя подхватила карабин Седого, который лежал рядом с ними, и отправилась в сторону выхода. Оружие, которым она умела пользоваться только на словах (Тимофей Степанович объяснил, где прячется затвор и предохранитель), придавало уверенности своим весом, который оказался, надо сказать, немалым. «И как только из него палят?» — проскользнуло у нее в голове.

У выхода она легко справилась с веревкой и отложила ее в сторону, открыла дверь и выбралась в коридор. Свет от сияющей луны проникал сквозь большие окна, и его с лихвой хватало, чтобы найти нужную дверь. Она быстро проскользнула в туалет и с облегчением рухнула на унитаз.

Через две минуты она выскользнула назад в коридор и, тихо ступая, направилась к залу.

— Как вы грациозны в этом лунном свете! — Голос звучал из-за ее спины, весьма уверенно и нахально. Она остановилась и почувствовала, что не в силах даже повернуться, через секунду она поняла, что опять хочет в туалет.

— Ох, люди, как же вы вульгарны, всегда одна и та же реакция! — В голосе звучало сожаление, будто Женька чем-то разочаровала его. Она вспомнила про карабин и поняла, что в спешке оставила его в туалете.

— А вторая мысль после отхожего места, конечно, агрессия, но, увы, свою волшебную палочку вы оставили все в том же отхожем месте. — Теперь в голосе прозвучала насмешка. Незнакомец, стоящий за ее спиной, будто читал ее мысли и тут же озвучивал их.

— Да повернись же, дитя, ко мне передом, к лесу задом, рассмотри меня, во мне нет ничего ужасного, мало того, у меня даже и мыслей таких нет, которые бродят в вашей юной головушке. — В голосе все еще присутствовала насмешка, но к ней примешались повелительные нотки, и Женька не смогла устоять на месте, она повернулась к незнакомцу. Это был высокий молодой человек, с темными волосами, зачесанными назад, с тонкими, красивыми чертами лица и слегка заостренными ушами. Он стоял метрах в трех от нее в нелепой кожаной куртке из восьмидесятых готов с закатанным рукавом и в темных джинсах. Завершали облик белые истертые кроссовки, будто в них ходили сезонов пять подряд, а то и больше. Навскидку ему было лет двадцать.

— Почему нелепая? — определенно он читал ее мысли.

— Потому что вышла из моды лет пятнадцать назад… — наконец нашла она в себе силы ответить, он даже располагал ее к себе, и сейчас она, скорее, была заинтересована им, страх отступил на второй план, а затем и вовсе исчез.

— Странно… — он искренне удивился.

— Ты кто? — она перешла в наступление, зал был рядом, в случае чего друзья услышат ее, а парень вовсе не был ночным чудовищем, с которым нельзя было справиться. Он выглядел очень даже мирно.

— Стандартный вопрос, я даже ждал его, но, несмотря на его простоту, на него очень сложно ответить, я бы даже сказал, невозможно, — он усмехнулся. — Ты сейчас подумаешь, что я сумасшедший, но это далеко не так, скорее наоборот, но не буду вдаваться в подробности.

— Звать-то тебя как? — она откровенно надула губки, парень ей начинал нравиться, несмотря на все его странности.

Он нахмурился, будто подбирал подходящее имя, даже картинно подпер подбородок рукой.

— Знаешь, как это ни странно, и на этот вопрос ответить сложно. — Он был совершенно серьезен и не пытался посмеяться над ней. — Даже не знаю, какое из моих имен будет тебе понятнее, сначала я хотел обозваться Фантомом, но это больше смахивает на прозвище супергероя и как-то не соответствует моему статусу, ты же меня совсем всерьез воспринимать перестанешь, но и пугать тебя не хотелось бы. — Он обворожительно улыбнулся, отошел к окну и присел на высокий подоконник. — Думаю, тебе будет ближе имя Еж.

Ей показалось, она не расслышала его имени, но понимание мгновенно нахлынуло на нее. Страх алой розой расцвел у нее в голове, и на миг помутилось в глазах, каким чудом она устояла на ногах, она сама не знала, в тот миг она их просто не чувствовала.

— Не стоит так пугаться. — Его голос действовал успокаивающе. — Нет-нет, вопить не надо, как ты, наверно, понимаешь, твои друзья не проснутся и не ворвутся сюда табуном, тебя спасая. — Он опять прочитал ее мысли. И после того, как убедился в том, что кричать она не будет, похлопал по подоконнику рядом с собой, приглашая ее присесть. Она, словно загипнотизированная, подчинилась этому жесту, подошла к нему почти вплотную и села на подоконник.

— Что ты хочешь? — Ее голос звучал сухо и тихо.

— Понимаешь, положеньице у вас незавидное, мне даже интересно посмотреть на то, что будет завтра. — Он усмехнулся. — Но тебе я хочу дать выбор и, предвосхищая все твои вопросы, сразу отвечу, только потому, что ты мне понравилась. Можешь представить, у меня тоже есть пристрастия. Еще я хочу тебе рассказать, почему я так чудаковато выгляжу, — он вел себя как озорной мальчишка, и это ее начинало злить, — а выгляжу я так, как ты видишь меня. — Он весело улыбнулся. — Например, ваш Степаныч увидит меня в совсем ином свете, я даже не уверен, останется ли после этого в его голове хоть одна трезвая и разумная мысль или будут одни «агу». — Последнее слово он произнес, как полнейший идиот от рождения, очевидно, подражая Тимофею.

— Что за выбор? — Она внезапно поняла, что не хочет его слушать, циничность этого… была запредельной.

— Ладно, — он даже расстроился, — раз у тебя ко мне нет других вопросов… — Внезапно он изменился в лице, оно стало безжалостно холодным, глаза налились нечеловеческим сиянием, и он пристально посмотрел на нее. — Выбор прост, есть две жизни на чаше весов: одна твоя, вторая Юли, — тут он прервался и шумно втянул воздух, — кому жить, выберешь ты, времени на раздумья немного, всего пятнадцать минут. Решение принимать обязательно, иначе заберу вас обеих и сделаю это особо изуверским способом. — Он опять улыбнулся. — Рулетка проста. Ты идешь в туалет, там стоит верный друг Седого, который уже сослужил неплохую службу. Выйдешь из туалета через четырнадцать минут, заберу Юлю — ты будешь жить, не выйдешь… — он сделал театральную паузу, рассматривая ее, пытаясь понять ее мысли, но они метались с такой скоростью, что даже ему было не под силу их прочесть, — будет жить она. Как понимаешь, часики тикают и времени уже тринадцать минут. — Он начал хлопать в ладоши, подгоняя ее к туалету. — Забыл сказать, ну так, на всякий случай, если это сейчас ускользнет от тебя: — Останешься жить, волочить тебе ее смерть на себе долго и упорно — уж я позабочусь, убьешь себя, лишишься радостей жизни и этого прекрасного тела, которым ты так гордилась и которое так мало познало в этом мире. — Он даже причмокнул, говоря об этом. — Удачи. — Еж остался стоять в коридоре, ожидая ее решения, которого она еще сама не знала. Лихорадочная круговерть в ее голове забавляла его, это дарило маленький элемент неожиданности в его игре, и он старался насладиться каждым его мгновением…

Глава 16

(последняя страница дневника)

Какая сейчас дата? Я давно не обращалась к дневнику, потому потеряла счет дням. Поначалу пыталась вести календарь, мне даже казалось это логичным, вела себя, как Робинзон Крузо, но года через три эта затея мне надоела и я ее забросила, с тех пор дни полетели быстрее, сезоны меняли друг друга с частотой кадров в фильме. Я не помню, когда умер Степаныч, год или два назад он мирно лег спать и так же мирно не смог проснуться. Казалось бы, обычная смерть от старости, но столь необычная в здешних местах, тут все умирали заковыристо, с выдумкой на которую только был способен Еж. Почему он не тронул его? Я не могу ответить на этот вопрос, но Тимофей Степанович отчего-то был ему не интересен, и ему была дана возможность умереть самостоятельно. Хоронила я его зимой, копала чертову землю добрых два месяца, а то и больше, мне кажется, уже наступала весна, когда мне удалось заглубиться хотя бы на метр. И тут Степаныч был исключением, остальных хоронить воспрещалось, и ОН дал явственно это понять, они нужны были ему для какой-то игры, которую он уже придумал на будущее.

Да-да, игры, стоит вспомнить, как Женька пустила себе пулю в подбородок, вышибая себе мозги. Это была ЕГО игра, холодная, расчетливая игра, которая его всего лишь забавляла, по крайней мере, мне так кажется, и я уверена в том, что он с нами играет. Откуда такая уверенность? На другой чаше весов была я, он мне сделал то же предложение, что и ей, я не смогла спустить курок и вот так запросто разбрызгать свои мозги по стене общественного туалета в богом забытом дворце культуры. Это была не моя судьба. Я не хочу сказать, что это была судьба Женьки, она была решительнее, чем я в этом вопросе, вот и все. Чем было ЕГО предложение, как не игрой? Первые годы я терзала себя и чувствовала неподъемный груз вины за ее смерть. Но потом поняла, я ее избавила от тех мук, на которые обрекла себя, я бы давно повторила ее путь, благо, карабин под рукой, но ОН, как и обещал, заботится о том, чтобы я не наделала глупостей.

Мне кажется, он потерял ко мне интерес в последнее время, шутка ли забавляться с единственной игрушкой столько лет к ряду, думаю, он изобретет что-то новенькое, и это будет мой конец, не могу сказать, что жду этого с нетерпением, но определенная толика желания умереть есть. Я бы даже сказала, извращенное чувство новизны. Оно приятно холодит низ живота, когда я думаю об этом.

Время для меня перестало существовать, так же как и вкус жизни, я пришла в этот город сильной и молодой, у меня было громадье планов на будущее, работа, муж, дети, квартира, машина, дача и внуки, но всему этому не суждено сбыться только потому, что я попала в игру этого монстра.

Ты читаешь этот дневник, а значит, оказался в том же положении, что и я. Я не знаю, какими путями тебя сюда занесло, но знаю, что ты хочешь знать ответ на единственный вопрос. Сейчас тебя интересует «Кто ОН?», но потом тебя заинтересует совершенно другой вопрос, любопытство пройдет, и ты будешь думать, как выбраться отсюда. Что ж, на первый вопрос я пыталась ответить. Пока был жив Тимофей Степанович, я его мучила вопросами, заставляла его пересказывать весь местный фольклор, складывала общую картину по кусочкам и теперь уверена в том, что ОН — это просто зло в чистом виде, его не надо пытаться понять, его надо просто обходить стороной, чего у нас с тобой не получилось. На второй вопрос у меня есть совершенно однозначный ответ — выхода из этого города нет. Конечно, можно умереть и отправиться куда полагается: либо в рай, либо в ад, а то и вообще в черноту космоса, но этот вариант подходит только в том случае, если ОН позволит тебе сделать это.

Я давно умерла в этом городе, здесь живет только мое тело, которому ОН умереть не дает, затевая очередную игру.

Нас даже не стали искать или только сделали вид, что искали, но не нашли, для Большой Земли мы все пропали без вести. Мы призраки этого города…

Это была последняя страница дневника. Я отложил истрепанную тетрадь в сторону и откинулся на подушку. Мысли медленно плавали в голове, словно мозг размок и превратился в кисель. Я думал о ней, она одна выжила и, возможно, до сих пор жила тут, в этом городе, бродила где-то рядом, возможно, по параллельным улицам. Следила ли она за мной? Возможно. Там, во дворце культуры, я чуть было не поймал ее за хвост, но она ускользнула в последнюю секунду, оставив мне свой дневник, и в этом был явно какой-то умысел.

Конечно, я с трудом верил в те истории, что она рассказывала на его страницах. Поверить в существование некоего ОНО, забавляющегося жестокими играми с людьми, было сродни убедить атеиста в существовании ангелов и демонов.

Неуловимая мысль крутилась в моей голове, мне казалось, я в шаге от ответа на все вопросы, буквально в миллиметре, лишь тонкая, полупрозрачная ткань вуали отделяет меня от него. Во всем этом было одно единственное связующее звено, но оно на мгновение появлялось передо мной и тут же исчезало еще до того, как осознание озаряло меня.

Я закрыл глаза и с силой зажмурился, пытаясь понять, пытаясь уловить эту незримую деталь, но она вновь и вновь скрывалась от меня. Я, как и она, не представлял, какой сейчас день недели, я не был уверен во времени суток. Открыл глаза и посмотрел в окно, на улице был день или утро, немного хотелось есть, но я отложил все завтраки и обеды на потом. Решительным движением я оторвал себя от кровати и направился к выходу, захватив с собой карабин. Однако, если верить ей, нужды в оружии не было, оно было тут не более чем железяка, исторгающая громкие звуки. Седой выстрелил в темную фигуру и тут же получил пулю в лоб, я повторил его ошибку и схлопотал ее в ногу. Я был уверен в том, что охотник стрелял в голову, и тень ответила ему тем же, я стрелял в ногу… связь была очевидной. Что-то зловещее было в этом. ОНО отвечало тем же, как в одном из законов Ньютона сила действия была равна силе противодействия. Значило ли это, что, реши я пройти мимо, я просто бы прошел мимо, без лишних истерик, стрельбы и тому подобного?

Я вышел на улицу, сдвинув тяжелую створку на двери, действительно, было утро, часов десять-одиннадцать, не больше. Солнце медленно поднималось над лесными исполинами, наполняя теплом этот мир. Кряхтя, я присел на крылечко, расположил рядом с собой карабин и закурил. Тишина и умиротворение вокруг, я бы даже остался пожить здесь, будь у меня такая возможность, если, конечно, вычеркнуть из окружающего таинственное НЕЧТО, что сминало людей ради своей забавы.

Дождя давно не было, и запасы воды в бочке потихоньку иссякали, я даже задумался о том, чтобы отправиться к Ежу с парой фляг и наполнить их живительной влагой. Но после пробасенок Степаныча к реке идти как-то не хотелось, теперь она представлялась мне злобным монстром, рассекающим тайгу. Хотя я прекрасно помнил, как выглядит эта речушка, не отличающаяся от тысячи иных рек. Мягкие, пологие берега, поросшие травой, у изгиба вода усиливала свой бег, и тут берега были покруче, над водой склонилась пара сосен, казалось, еще год-другой и река смоет их, унося вниз по течению. Над рекой все то же синее небо с ярким солнцем, но все-таки в ней было что-то от иного мира, непонятного людям, хотя я этого и не чувствовал. Могу сказать одно, что водичка в реке была кристальной чистоты и здесь можно было поставить небольшой автоматизированный заводик по розливу воды в бутылки и продавать ее под маркой «Вода Полярного круга» или что-то в этом духе.

…Через час я позавтракал и перебинтовал свою ногу, рана почти полностью затянулась, и о ней напоминал лишь огромный синяк. Я почти не испытывал усталости и боли при передвижении и собирался в ближайшее время отчалить, хотя я не знал, удастся ли покинуть Еж. До прочтения дневника я был в этом уверен, да я даже и подумать не мог о том, что кто-то там будет мне препятствовать, теперь же я боялся отходить далеко от дома. Когда я размышлял о том, что не сегодня-завтра я отправлюсь в путь, горячая волна страха зарождалась где-то в желудке и, обжигая, поднималась к затылку, поднимая волосы на голове и затягивая их в крепкий узелок. Было страшно, но, как истинный скептик, я верил в то, что мифы рассеются, и я беспрепятственно покину город. А там меня ждала большая земля. Я даже улыбнулся, думая о том, как вернусь назад, закопченный, со шрамом на ноге, Вике лучше бы ничего не знать, скажу, что порезался, но друзья оценят историю, она еще долго будет ходить среди таких же сталкеров, как и я, это легенда, и она будет обо мне. Было что-то от ребячества в этом, но кто мы, если не дети?

В дверь избушки врезалось что-то массивное, причем массивное настолько, что затрещало стекло в рамах, мне даже показалось, что пол уходит из-под ног. Я вскочил и схватил карабин, но не успел снять его с предохранителя, как раздался новый удар, меня шатнуло в сторону, это было похоже на землетрясение. Дверь трещала, скобы натужно хрипели, но держали оборону. Я выскочил в предбанник и направил карабин на дверь. Третий удар, казалось, вышибет дверь, но та устояла, одна из скоб почти выскочила из паза и четвертого удара не выдержала бы. Время на раздумья не было, как бы избушка ни была крепко сколочена, она не была рассчитана на силищу, что пыталась проникнуть внутрь. Стрелять в этих местах было опасно, даже в тех случаях, когда ты был уверен, что перед тобой враг, но я не мог ждать, когда то, что было снаружи, окажется внутри. Подозреваю, оно выламывало дверь не для того, чтобы вести со мной светские беседы за чашечкой черного чая. Я нажал на курок, пуля с треском прошла через дверь, снаружи что-то хлюпнуло, не думая, я спустил курок еще дважды, и рядом с первой аккуратной дырочкой появились еще две. По ту сторону двери что-то грузно стукнулось о крыльцо и со вздохом повалилось в траву.

Я прислушался, не собираясь тут же распахивать ворота и вылетать на улицу, рассматривая поверженного врага. Снаружи было тихо, похоже, трех моих посланников калибром семь шестьдесят два хватило с лихвой. Однако это не мог быть медведь, дверь, что перекрывала проход в избу, под силу было выломать лишь стаду бурых, но те в стада не собираются, оставаясь сугубо индивидуальными животными. Слоны и носороги тут не водились, да если бы и водились, тремя пулями из карабина я бы их только разозлил, думаю, что и медведя я не завалил бы так успешно.

Я прошел в комнату и выглянул в окно, пытаясь рассмотреть то, что лежало перед крыльцом. Но ни одно окно не выходило во двор так, чтобы мне хватило угла обзора, я лишь захватывал краешки ступенек, то, что было перед ними, я не видел. Оставалось надеяться, что незваный гость был уже мертв.

Вернувшись в предбанник, я обнаружил странную штуку: скоба, которая должна была вылететь при следующем ударе снаружи, целехонька сидела на месте, без видимых изменений. О недавней стычке напоминали лишь три аккуратных отверстия в двери. Я даже потрогал руками стальной крюк, пытаясь его расшатать и вытащить из балки, но он сидел как влитой и его ничто не способно было сдвинуть с места. Я даже моргнул пару раз, пытаясь скинуть наваждение, но скоба была на месте, что бы я ни делал. Не помогли щипки правой и левой ладони, если это и был сон, то весьма реалистичный. Здесь творилась одна из тех чертовщин, которые описывала она в своем дневнике, я начинал ощущать себя Алисой в зазеркалье, вот-вот выскочит кролик и увлечет меня в нору, где абсурда было больше, чем здравого смысла. А может, я уже был в этой диковинной стране?

Как в тумане, я откинул засов в сторону и вышел на крыльцо, держа карабин так, чтобы его было легко вскинуть в боевое положение. Деревянные доски, по которым я ступал, были залиты кровью, словно здесь недавно освежевали барана. Я однажды наблюдал эту процедуру на Северном Кавказе, честно сказать, потом я не мог есть блюдо, приготовленное из бедного животного, которого резали живьем, чтобы еще не остановившееся сердце вытолкнуло больше крови. Здесь было что-то похожее. Я посмотрел туда, где была первая ступенька, именно оттуда я слышал стук упавшего тела. В траве, заливая ее собственной кровью, лежала симпатичная темноволосая женщина лет тридцати, в заношенных джинсах и полосатой футболке. Три аккуратные дырки в груди говорили о ранении, не совместимом с жизнью, взгляд ее уже остекленел и был неживым, кожа прямо на глазах становилась бледной. На миг я ощутил тошноту и головокружение, с трудом удержался на ногах и словно в забытьи спустился вниз по лестнице, отбросил в сторону карабин и упал перед ней на колени. В том, что это она, не было сомнений, именно она жила в этом городе долгие годы, она выжила в той передряге много лет назад с тем, чтобы я в приступе, наполненном фантомами, застрелил ее. Не знаю, откуда пришло это понимание, но я был твердо уверен, что ее дневник я только что закончил читать. Единственный человек, который мог пролить свет на то, что здесь происходит, человек, в ногу шагавший с кошмарами, в которые превращалась моя жизнь. Она не могла выламывать дверь, она не могла повредить скобы и не повредила их, все это было в моем воображении, мне всего лишь показалось, причудилось, и я убил ее. Но все было так реально…

Котенок выскочил на улицу, ловко спрыгнул с крыльца на траву и начал обнюхивать ее лицо, старый знакомец, который не вырос ни на миллиметр за эти годы и оставался все тем же котенком с огромными глазами. Я как-то уже привык к этой мысли, но почему-то она вновь въелась мне под корку. В такие моменты голова становится ясной и в ней проносится миллиард мыслей в секунду, кажется, что мозг сейчас перегрузится и закипит. Я уже успел подумать о том, что меня посадят на Большой Земле за убийство, с другой стороны — никто не знал о том, что она до сих пор жива, цинично? Да, цинично, но в здешних обстоятельствах цинизм допустим, здесь вообще не существовало норм и морали. Следующая мысль была о ее родителях, думавших о том, что дочь их бесследно сгинула в тайге, но она здесь жила, словно Робинзон Крузо в заточении безбрежного океана. Одна на маленьком острове…

… Потом меня озарило, эта мысль пришла в голову внезапно, даже не знаю, что именно навело меня на нее. Дневник? Безусловно, в нем был ответ, но роль свою сыграла та самая скоба, именно она сказала мне о том, что в этом мире безумия можно выжить. Степаныч в каждой строке дневника говорил об этом, сам не понимал, но говорил. Или понимал? Его-то Еж не тронул, он знал, в чем его сила и молчал? Зачем, что он пытался доказать? Он оставался для меня загадкой. Я сразу должен был все увязать вместе, клещи, что ходили строем, все эти темные фигуры, тайга, сжирающая людей, а самое интересное и лежащее на поверхности — это их путешествие на вездеходе… И как я раньше не догадался? …Сатана или Еж, пришедший к Женьке с Юлей… так бывает со всеми головоломками, когда ее решишь, не можешь взять в толк, как же ты раньше не додумался до такого элементарного ответа, лежащего на поверхности? Черт возьми!

В припадке радости я вскочил с места, почти подпрыгнул и готов был оббежать двор кругом, со стороны я, должно быть, напоминал психа, который только что хладнокровно застрелил человека и скачет на его костях с расплывающейся на все лицо улыбкой. Но я ничего не мог с этим поделать, Большая Земля ждала меня. И я орал во всю глотку так, чтобы Еж меня слышал: — Я понял тебя!

Я кричал еще что-то насчет своей гениальности, которая так легко дарила мне свободу, а ведь я чуть было не остался в этой тайге, Ежу я был не нужен, он хотел избавиться от меня, но не успел.

Чертова вода, не знаю, что там было в ней, но пить ее было нельзя, то ли вирус, то ли бактерии, может, химия, хотя в последнем не уверен, но эта зараза вызывала сильнейшие галлюцинации, галлюцинации, имеющие что-то общее, какую-то разумную составляющую, управляющую людьми. Звучит как бред сумасшедшего, но это так. Это был массовый психоз с хорошо продуманным сценарием, у каждого была в нем своя роль, написанная невидимыми букашками, обитающими в воде реки. Позабавившись с населением города вдоволь, Еж принялся за случайных людей, забредающих в город.

Это была река, это было то, о чем все время твердил Степаныч, но никто толком его не слушал, а я услышал. Ее наградили злой силой еще в незапамятные времена, охотник говорил о своей бабке, а та, в свою очередь, о своей, и цепочка эта уходила в века. Они наградили реку волей и разумом, потому что она обладала и тем и другим, она с легкостью управляла сознанием людей, демонстрируя им картинки несуществующего мира.

Теперь я знал, как обмануть ЕГО, я знал, как выбраться из этих проклятых самим богом мест. Неистовый вопль то ли радости, то ли наступившего безумия вырвался из моей глотки, оглашая мертвые окрестности единственным живым звуком…

От автора

Пути, которыми попал этот дневник ко мне в руки, не менее фантастичны, чем та история, которую вы только что прочитали. Они заслуживают отдельной книги, и когда-нибудь я вас с ней познакомлю. Я попытался облечь эти записи в приемлемую форму, где-то пришлось домысливать (часть дневника была уничтожена водой, и ее совершенно невозможно было прочесть), где-то Саша был настолько подробен, что я просто перепечатал его записи. У меня нет уверенности в том, что сталкер выжил. Удалось ли ему выбраться из Ежа, прав ли он был в своих догадках, действительно ли вода в реке содержала некие организмы, способные вызывать массовые галлюцинации, мало того, могли ли они управлять волей людей и с какой целью делали это? Могу вас заверить, историю я изложил целиком и полностью, и мне от своего лица больше нечего добавить. По правде говоря, я не уверен в том, что эта история имела место быть, и потому заранее прошу прощения у жителей города Еж, вполне возможно, они и по сей день живут посреди суровой тайги, не зная печали и невзгод. Я пытался связаться с администрацией города, но, как мне объяснили, где-то на полпути между Большой землей и городом лет двадцать назад обрушились опоры линии передач, средств на их восстановление нет, потому город и по сей день остается оторванным от остального мира. Знающие люди говорят, что жители попросту подались в более обитаемые места (Саша утверждал, что исчезновение людей из города было мгновенным и произошло в сентябре девяносто четвертого года).

Также я обратил внимание на некоторое несоответствие дат, указанных в дневнике Юли (имя вымышленное, настоящее имя так и осталось неизвестным) и дневнике Саши. Очевидно, что последний посещал Еж намного позже девушки, но, насколько позже, я определить не смог, так как в первом дневнике связь дат утеряна и не представляется возможным их воссоздание.

Если же все вышеизложенное — правда, хотелось бы верить в то, что Саше удалось выбраться из города целым и невредимым.

Но один факт не дает мне покоя. Он маленьким назойливым колокольчиком звенит в моей голове — я так и не нашел на карте, куда впадает Еж и куда он несет свои смертельно опасные воды.

2011–2012

Примечания

1

Индустриальный туризм — исследование забытой или запретной части человеческой цивилизации, индустриальный турист в народе — сталкер.

Content

Алексей Антонов
Ёж

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

От автора

Примечания