Михаил Идов

Чёс (сборник)

© Михаил Идов, 2013

© ООО “Издательство АСТ”, 2013

Издательство CORPUS®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Чёс

повесть

1.

Алан остановил “эконолайн” не на вершине холма, а сразу за ней, нахлобучив раскаленную фордовскую громаду на жухлый лужок таким образом, что фары микроавтобуса уставились вниз, в направлении только что покинутого шоссе, а задние колеса застыли на самом гребне. Если бы не чудовищный перевес в тыльной части – три усилителя, в их числе басовый размером с шифоньер, пять барабанов и две сумки железа, микшерный пульт, сэмплер, педальная доска, четыре гитары в одном поросшем скейтерскими наклейками братском гробу и, наконец, хрупчайшее родес-пиано, обтянутое черным, курчавящимся на уголках винилом, – то машину наверняка повело бы под склон; не помог бы даже ручной тормоз, который Алан с показной категоричностью, как рычаг голосовальной машины, рванул на себя.

– Идеально, – сказал Алан. – Американская пастораль, да, Эдди?

Эдди молча полез отстегиваться, что заняло у него секунд десять. Из-за наклона кузова его тощий торс практически повис на ремне, и ему пришлось с силой упереться в коврик ногами, чтобы ослабить натяжение. На задних сидениях дрыхла ритм-секция.

– Брет, Тони, – произнес Алан громче, – приехали.

Тони, сморщившись, мюнхгаузеновским рывком извлек себя из сна и уставился вперед, облизывая пересохшим языком пересохшие губы. Вслед за ним проснулся и тут же испортил воздух Брет.

– Сука, – хрипло объявил Тони. – Я ей практически засадил уже. Ну вот буквально трусы снял. Может, еще не позд… – и снова закрыл глаза.

– Эй! – гаркнул Алан и, дотянувшись с водительского места, ткнул Тони указательным пальцем под ключицу.

– Да встаю, встаю.

– Это-то мы видим, – заржал Брет, входя в привычный режим. Действительно, тренировочные штаны Тони, которые тот не носил, кажется, только на сцене, в данный момент поразило новообразование, размером и формой напоминающее нос колли.

– Ну так за работу, сынок, – отозвался Тони, сгреб предмет диалога в левый кулак, а правой рукой играючи попытался ухватить Брета за голову и нагнуть к себе. Брет, обороняясь, принялся выставлять пухлые локти. Алан безучастно наблюдал за происходящим. Эдди отвернулся, нащупал дверную ручку и косо выпрыгнул из машины.

Его тут же обволокла жара. Здесь, на солнечной стороне холма, огайский июль иссушил траву так, что под ногами та казалась заиндевевшей. Над капотом дрожало тонкое, в пару дюймов, марево; под капотом что-то щелкало. Эдди не думая сделал пару шагов по гребню, подальше от перегретой машины, потом еще несколько. С каждым шагом ему становилось легче и как бы даже прохладней. Он перевалил на теневую сторону, протрусил метров десять вниз, пока от “эконолайна” не осталась видна лишь крыша, сел на склон как в шезлонг и вытащил сигареты. Вокруг трещали насекомые. Раз в минуту в изгиб шоссе, обнимающий холм у подножия, почти беззвучно, с легким шипением вписывалась фура. Эдди сунул в зубы “Американ спирит”, смявшуюся буквой Z, и начал медленно мотать ее по окружности, как травинку. Спички остались в бардачке.

– Ю, ты чего? Ты в порядке вообще? – Алан, свыше, темным силуэтом на гребне. Эдди заставил себя повернуть голову, кивнуть, встать и сбить землю с джинсов. Больше всего на свете ему хотелось лечь на склон руки по швам и получившимся бревном скатиться вниз, к шоссе, под следующую фуру, с зеленым логотипом “Свежие продукты Бьюлера” на боку, как раз в этот момент вынырнувшую из-за излучины.

– Да, извини, живот схватило.

За прошедшее без Эдди время – пять минут? десять? – почти все содержимое микроавтобуса, одушевленное и нет, покинуло машину и собралось полукругом на холме, без спроса превратив все поля Среднего Запада отсюда и до зыбкого от жары горизонта в один огромный амфитеатр. Слева направо расположились басист Брет Беличик, на фоне покосившегося усилителя и с инструментом наперевес, и барабанщик Тони Эроглу – на коленях перед полусобранной установкой, прилаживающий педаль к хай-хэту. Место впереди и в центре композиции заняли, как всегда, вокалист, гитарист и автор всех пятидесяти двух песен группы Hysteresis Алан Уидон, три алановских гитары (фисташковый “Джегуар”, “Телекастер” цвета белка и желтка и двенадцатиструнный черный “Рикенбакер”), алановские же два усилителя и его же микрофон на Г-образной стойке, которую Алан так любил в кульминационный момент концерта поднимать обеими руками над головой, если того позволяла высота потолка в клубе. На сей раз микрофон был не обычный, “Шур”, а хромовый, нестерпимо сверкающий на солнце округлым шлемом. Только увидев его, Эдди вспомнил наконец, что именно замыслил лидер.

– Давай сюда, – крикнул Алан, указывая Эдди на пустующий правый фланг, как будто за предыдущие триста концертов тот не выучил, где именно на сцене стоит клавишник. Эдди покорно сходил к микроавтобусу и навьючился родес-пиано, вязанкой отвинченных родесовских ног и старым, похожим на портативную кухонную плиту сэмплером.

– В следующий раз беру с собой “Норд”, – пригрозил он Алану, расставляясь.

– “Норд” не так круто выглядит на видео, – ответил Алан. В руках его уже чернела камера на крохотной марсианской треноге.

Идея записывать отдельный проморолик к каждому концерту и выкладывать его в YouTube родилась у Алана еще два года назад и пришлась Эдди по душе: это хоть чем-то отличало “Гистерезис” от тысячи других нью-йоркских групп и показывало заботу о фанатах, пусть фальшивую и о гипотетических. К тому же многие ролики выходили смешными. Алан, у которого вдобавок к таланту художника (он написал обложку дебютного альбома группы, Failed State, гуашью) имелись зачаточные режиссерские амбиции, придумывал для каждого свое решение: один был сделан якобы полицейской камерой наблюдения; для другого он заснял всех членов квартета, включая каким-то образом и себя, спящими; ради третьего заставил группу пятиться по Кросби-стрит, разбрасывая плюшевых мишек, и пустил кадр задом наперед, так что мишки выскакивали чистыми из луж и мусорных баков и кувырком бросались музыкантам на руки. Просмотров у любого ролика было больше, чем зрителей на самом концерте, иногда на порядок.

Увы, с началом летнего турне съемки превращались из забавы в повинность. Времени между концертами едва хватало на то, чтобы перебраться из города в город и принять душ, и в группе тихо зрело мнение, что час или два, почти ежедневно уходящие на запись нового анонса, могли бы быть потрачены с бóльшим толком на сон (Эдди), еду (Брет) или мерное, как мантра, повторение фразы “Привет, я из Нью-Йорка” при виде каждой местной блондинки (Тони). По крайней мере концепции роликов стали заметно проще. Если группа прибывала на место за сутки до концерта, то анонс снимался на фоне какой-нибудь локальной достопримечательности, с которой – в зависимости от размера и досягаемости – могло, например, имитироваться бурное сношение. Если концерт предстоял тем же вечером, то Алан режиссировал, монтировал и заливал результат в Сеть, не покидая машины.

Зато для Чикаго решено было постараться как встарь. “Гистерезис” стоял на разогреве у Gritz Carlton, довольно известной, судя по числу лайков, чикагской группы, и Алан надеялся, что если вовремя пришлет им ролик, то “Гритцы” по-дружески вывесят его у себя на странице. Появилась идея встать на безлюдном холме среди кукурузных полей и сыграть “что-нибудь чикагское”. Сразу за этим последовал двухчасовой спор насчет песни, впрочем, отлично скрасивший ночь после питсбургского концерта, иначе прошедшую бы в сумрачной тишине: клуб “Мунбим” оказался заточенным под “современную уличную поэзию” (“Уличная! Поэзия! Это! Когда? Прозу! Читаютвоттак!” – злобно передразнивал Алан всю дорогу к машине), зрителей пришло семь человек, из которых к концу сета осталось пятеро, а гонорар составил сорок долларов и три талончика на пиво.

Брет предложил сыграть песню Суфьяна Стивенса Chicago, Тони – что-нибудь из одноименного мюзикла. All That Jazz, например, прозвучал бы довольно забавно на пасторальном фоне. Алан боялся, что аудитория не поймет двухступенчатой ассоциации. В этом турне его с каждым неудачным – то есть с каждым – выступлением все сильнее обуревала идея, что “Гистерезису” необходимо играть проще и понятнее. Год назад он был по тем же причинам уверен, что становиться нужно, наоборот, сложнее и театральнее: “Хватит конкурировать с девятнадцатилетними обсосами. Мы должны писать музыку, ради которой люди, презирающие рок в принципе, делают исключение. Как Том Уэйтс. Или Йорк”. Прошлым летом Алан пришел бы в восторг от предложения сыграть, пусть в шутку, старый свинг или заумный инди-рок. Но не сейчас.

– Как насчет Элвиса Пресли? – спросил Эдди. – In the Ghetto.

– Элвис ассоциируется с Мемфисом, – возразил Алан. – А гетто – с Южным Централом (“Или с Варшавой”, – пробормотал Брет).

– Это песня про Чикаго, – сказал Эдди.

– Никто этого не знает.

– Там Чикаго упоминается во второй строчке.

– Ну не знаю.

– “В снегопад, холодным серым чикагским утром…”

– Снегопад – это здорово. – Алан приободрился. – Получится контраст не только с пейзажем, но и с жарой. Все, договорились. Поем In the Ghetto.

Эдди сдержал улыбку. Песню он лоббировал только потому, что она хорошо прозвучала бы на его родес-пиано. Теперь, под палящим солнцем, привинчивая ноги к перевернутому брюхом вверх инструменту, он успел несколько раз проклясть собственное тщеславие.

– Кстати, а во что мы втыкаемся? – подал голос Брет.

– А! Прекрасный вопрос, – Тони выволок из одной из своих сумок черный ящик, по виду самодельный, с двумя рядами микрофонных входов на крышке. Из одного из бортиков змеился толстый, сложенный кольцами шнур, вместо штепселя заканчивающийся двумя хищными карабинами. – Дамы и господа, прошу любить и жаловать – инвертор. Работает от любого аккумулятора.

– Круто, – сказал Алан. – А он нам батарею не посадит?

– Ты что. Там энергии часов на восемь.

– Надо было группу назвать “Инвертор”, – внезапно заявил Брет. – Не поздно еще?

– Прекрати, – ответил Алан.

Это был для него больной вопрос. В физике, которой Алан учился в Энн-Арборе, гистерезис означал свойство материала сохранять эффект от былого воздействия под влиянием новых; например, размагниченный магнит по второму кругу намагничивался менее охотно, чем просто кусок железа. Тот же термин встречался и в других дисциплинах, например экономике, которой в свою очередь учился в Энн-Арборе Эдди, где представлял собой предельно сконцентрированную форму пословицы “долго запрягает, да быстро едет”. Алану в этом слове мерещилась метафора непоколебимости настоящего художника перед лицом сиюминутной моды. Самого его как в двенадцать лет намагнитило кассетами Дэвида Боуи и Bauhaus, так и не отпускало: любые новые воздействия отскакивали на раз. (Эдди, Брет и Тони несколько лет назад выучили, что единственным способом заставить Алана воспринять какое-либо музыкальное новшество было убедить его, что оно уже понравилось Боуи.) Увы, большинство людей воспринимали слово “гистерезис” как форму, возможно маскулинную, слова hysteria; таким образом, среди слушателей, рецензентов и даже родных и близких бытовала уверенность, что название группы обозначает мужскую истерику.

Минут через десять все было готово. Из-под приоткрытого капота вился шнур инвертора. Камера стояла так, чтобы низ кадра щекотали расфокусированные травинки, а над музыкантами полоскалось небо, растянутое широкоугольной линзой в трапецию. Эдди взял пробный аккорд. Звук разошелся по лугам в тщетных поисках эха и не вернулся.

– В идеале здесь должно было быть стадо коров, – задумчиво сказал Брет. – Ты бы пел коровам. Как Канье Уэст в Yo u Can’t Tell Me Nothing.

– Какие, на фиг, коровы? – удивился Тони. – Не было там никаких коров.

– Это в официальном клипе. А есть неофициальный хипстерский клип. Зак Галифианакис, Уилл Олдхем и коровы.

– Куда мир катится, – сказал, помолчав, Алан. “Рикенбакер” висел у него за спиной – играть на нем он, кажется, не собирался.

В повисшей паузе Тони отбил “раз, два, три” палочкой о палочку, а на четыре бухнул в рабочий барабан. Эдди вступил первым с обманчиво мажорным арпеджио.

– В снегопа-а-ад, холодным серым чикагским утром, – начал Алан, вращая бедрами и неплохо имитируя сдавленный элвисовский баритон.

Брет корректно выждал несколько тактов и вошел только на первом упоминании слова “гетто” с басовым риффом в ¾, приятно легшим поперек простых барабанов Тони. Когда он только успевает такие штуки придумывать, восхитился Эдди и тут же сбился, чего никто, к счастью, не заметил.

Из всей четверки, по мнению Эдди, Брет был, бесспорно, лучшим музыкантом. Он любил играть высоко на грифе, где его ноты смыкались с нижними нотами гитары, уводя простые аккорды Алана в удивительных направлениях и при этом совершенно не отвлекая внимание на себя. В свободные часы он учился у Эдди играть на клавишах, а у Тони на барабанах, а верхом его мечтаний была собственная студия. Алан недолюбливал Брета именно за профессионализм, постоянно умоляя его быть чуть менее “сеш”. Под этим сокращением скрывалась смесь похвалы и оскорбления – сессионный музыкант, готовый идеально сыграть что угодно в любом жанре и при любом звуке, не чувствуя при этом ничего. С самим Аланом такой проблемы не было.

Как раз в этот момент песня дошла до поучительного припева (“Люди, неужели непонятно, ребенку нужно помочь, а то он вырастет сердитым молодым человеком”). Сердитые молодые люди – это была территория Алана, и Эдди в открытую разулыбался, глядя, с каким облегчением тот нашарил близкий ему словесный комок в овсяной каше чужих сантиментов: аж качнулся вперед от внезапного выброса энергии, так что длинная челка хлопнула по лицу, ослаб, повис на перекладине микрофонной стойки, взмахнул, распрямляясь снова, рукой.

– До скорой встречи, Чикаго. Седьмого июля, “Дабл дор”, девять вечера. “Гистерезис”! “Гритц Карлтон”! – заклинал Алан, синкопируя, кажется, на манер давешней “уличной поэзии” из Питсбурга, пока группа за ним раскачивалась на одном аккорде. – Будьте! С нами! Или… оставайтесь! В гетто! – На этом месте он удачно и почти вовремя вернулся к рефрену песни, растянув in the ghetto на четыре элвисовские ноты. В тот же момент Тони и Брет, видимо успев договориться путем присущей басистам и барабанщикам взаимной телепатии, резко и одновременно остановились, и в воздухе повис, переливаясь, одинокий аккорд родес-пиано. Эдди вышел из положения игривым глиссандо. Снято.

– Класс! – закричал Алан, кидаясь к камере. – С первого дубля, всегда бы так! – Он умолк на пару тревожных секунд, сосредоточенно отсматривая метраж; затем, не отрываясь от мониторчика, замычал и затряс большим пальцем свободной руки, более не в силах выразить свой восторг словами. – Срочно кидаем ссылку “Гритцам”.

Ролик действительно получился так складно и так быстро, что Эдди даже не огорчала необходимость разбирать оборудование, собранное три минуты назад. То, что лучше не вышло бы и с двадцати дублей, было понятно всем без слов. Все-таки мы неплохая группа, подумал Эдди, ощущая, как идиотская романтика бродячего коллектива, это ненавистное ему самому умиление дорожным братством, начинает одолевать его в тысячный раз. Все-таки мы здорово друг друга чувствуем. Здесь что-то есть. И это что-то не может хоть чего-то да не стоить. Оно не может ни во что не конвертироваться. Так не бывает, черт возьми, это противоречит законам физики. И экономики. Все, что нужно, – это один маленький толчок, один катализатор, одна удача, которая запустит цепную реакцию везения. И может, именно она ждет нас завтра в Чикаго. Или послезавтра в Детройте. Или десятого в Кливленде. Мы “Гистерезис”. Мы долго запрягаем, это факт: восьмой год пошел. Но мы быстро поедем. Только дайте нам шанс разогнаться.

– Эй, ребята! – Эдди поднял голову. Тони стоял над открытым капотом “эконолайна”, сжимая в каждой руке по карабину. Карабины раскрывали и закрывали обметанные сизой накипью пасти. В голосе Тони звенела неуместная веселость. – Проблемочка у нас.

2.

Эдди Ю появился на свет 15 июля 1983 года в Ист-Норвич, сонном католическом городке – он так и написал в одном вступительном сочинении: “сонном католическом городке” – на севере Лонг-Айленда. Эдди был островитянином в третьем колене. От Азии ему в наследство достались только черные волосы щеткой, фамилия, в которой смешно отражался каждый собеседник, и тончайшие, почти женские черты лица, благодаря которым Эдди было страшно бить даже самым отпетым школьным хулиганам. Его отец, Вильям Ю, родился в двадцати милях к западу от Ист-Норвича, во Флашинге, а дед, Лайонел Ю, в пятнадцати милях к югу от Флашинга, в Бруклине. Из этой летописи скромного успеха можно было бы сделать изящный график, наподобие знаменитой минаровской схемы похода французов на Москву: представьте себе карту Лонг-Айленда, но с датами на оси X и долларами на оси Y. Северовосточный вектор семейных передвижений, таким образом, обозначал бы и переезды, и постепенный рост дохода. Именно такую карту Эдди в двенадцать лет и нарисовал, не будучи знакомым с хрестоматийным творением Шарля Жозефа Минара. На следующий день после короткого и очень тихого скандала с женой Вильям Ю вышел из спальни и объявил, что уроки пианино сокращаются с шести раз в неделю до двух. Родители посовещались и решили, что их сын будет великим экономистом.

На десять лет Эдди утонул в учебниках, вынырнув в двадцать два с внезапным и экстатическим осознанием собственной заурядности. Почти все простые удовольствия – секс, алкоголь, траву, поп-музыку и бессмысленные просторы социальных сетей – он открыл для себя с опозданием лет на пять: на первом курсе, как полагается, но уже аспирантуры. До оставшихся пунктов списка – однополых экспериментов и эзотерических духовных практик – руки так и не дошли. Кроме того, бытие опять предопределяла география. Эдди жил в безликом северном кампусе среди инженеров и программистов, в то время как настоящая университетская жизнь разворачивалась под холмом, в центральном. Там бесновались в захламленных викторианских особняках студенческие “братства”; сновали по аллеям в вечном сборе подписей под той или иной петицией радикальные феминистки, чьи проймы усыпанных значками маек оптимально обрамляли подмышечные эспаньолки; стоически воняли на своем пятачке газона троцкисты в черных водолазках, с лицевой растительностью, что часто уступала феминистской телесной; пытали поодаль гитару и наказывали барабан слегка осовремененные хиппи; в двух кинотеатрах, глядящих друг на друга через улицу, шли чудесные фильмы с субтитрами и без, о которых в северном кампусе не слышал никто. Хотя расстояние между городками преодолевалось минут за десять на бесплатном автобусе, герметичности разделяющей их психологической границы позавидовала бы корейская ДМЗ.

Сам Эдди проводил в центре почти каждый вечер, как правило, в одиночку. Пил кофе в “Кафе Амира”, смотрел кино в “Стейт” или “Мичиган”, часто прошмыгивая на два-три сеанса по одному студенческому билету, боязливо захаживал на гастролирующих панков в “Слепую свинью”. Друзей у него было мало, с личной жизнью не складывалось: в то время как азиатские девушки, коих в Мичигане училось удивительное множество, как новоприбывших из Китая и Кореи, так и отбеленных Лонг-Айлендом, наподобие Эдди, шли нарасхват у юношей всех рас, азиатские юноши могли на что-то рассчитывать лишь с азиатскими девушками. Которые – см. предыдущий пункт. Одевался он тоже (по студенческим меркам, требующим от незнакомца четких визуальных сигналов “свой / чужой”) не вполне внятно: длинное графитовое пальто поверх белой рубашки и галстука, черные армейские боты с отвернутым верхом, посаженные на толстую белую резину. В представлении самого Эдди фалды пальто хищно раздувались за ним при ходьбе, а боты мощно пружинили, придавая ему силуэт и аллюр этакого корпоративного супергероя; в реальности же пальто ворсистым мешком свисало с его покатых плеч, а обувь вызывала невольные мысли об убийцах из “Колумбайна”. Среди однокурсников расхаживала шутка, что Эдди Ю идеально подпадает под типаж, о котором зареванная соседка в теленовостях говорит: “Тихий он был, себе на уме”. Впрочем, всерьез никто так не думал. Эдди был слишком доброжелателен и слишком очевидно лишен главного ингредиента в закваске будущего социопата: он никому не завидовал. Кроме музыкантов.

Эдди боготворил музыкантов. Всех. Речь не шла о рок– или рэп-звездах, завидовать которым претило хотя бы потому, что они требовали от слушателя зависти едва ли не прямым (в рэпе – прямым) текстом. Нет, Эдди просто очень хотел играть музыку перед людьми; желание это по силе равнялось только уверенности, что он никогда этого не сделает. Его детских уроков пианино до сих пор хватало на вполне приличный уровень игры, но любой музыкант, выходящий на сцену перед аудиторией, все равно казался Эдди представителем иного, высшего вида. Хотя бы потому, что решился. Хотя бы потому, что знает, что именно будет играть, потому что нашел в этом бесконечном зеркальном зале себя. Как можно вообще что-то выбрать? Эдди, дорвавшийся до поп-музыки как раз в тот момент, когда физические носители перестали иметь значение, был настолько всеяден, что его коллекция, как его одежда, ни одному сверстнику ничего конкретного о нем бы не сообщила. Он слушал The Smiths, Долли Партон, лоу-фай на расстроенных гитарах, Savatage, Сюзанну Вега, софт-рок семидесятых, шанхайский шансон, Стива Райха, французский “йе-йе”, второразрядных рэперов из Атланты и Мемфиса, мексиканский ноу-вейв и, наконец, радио. Единственным его требованием к музыке было наличие хоть какой-то песенной формы – например, ему не очень нравился би-боп, точнее, нравились первая и последняя минуты каждой композиции. Эдди свято верил, что хорошую мелодию невозможно испортить ни дрянным исполнением, ни пошлой аранжировкой: когда чуткие к переменам ветра студенты спорили о том, “продались” ли Modest Mouse, записав альбом более чисто, чем обычно, или вздыхали о том, как омерзительно слышать Smells Like Teen Spirit в переложении на техно или лаунж-поп, Эдди вообще не понимал, о чем идет речь. Аранжировки, как одежда, как почти любой другой эстетический выбор, не содержали для него закодированной информации “свой / чужой”. Одним осенним вечером в столовой северного кампуса, пока инженеры и программисты вокруг мерно перерабатывали буррито, на крохотном полукруглом возвышении между дверьми в мужской и женский туалеты, именуемом сценой, в рамках какой-то особенно жалкой культурной программы выступал безымянный бард. Он играл на полуакустической гитаре, включенной прямо в столовскую систему громкой связи. Звук был отвратительный. Бард спел три песни Тома Петти, две – Боба Марли и штук пять своих, о качестве которых все уже сказано его выбором каверов. После каждой песни Эдди прилежно, как младенец, хлопал, вызывая недоуменные взгляды, в том числе и со сцены; а когда гость закончил свой сет семиминутной версией No Woman No Cry, в благоговении помог ему свернуть шнур и зачехлить гитару. Бард, не ожидавший подобного приема, жутко стеснялся и наконец подарил Эдди свой диск с автографом, над которым пыхтел и грыз ручку минуты три. Автограф гласил: “Самому крутому чуваку в студенческой зоне отдыха северного кампуса Мичиганского университета, Энн-Арбор, 22 сентября 2005 года”.

* * *

Анжела Линг хотела устроить настоящее взрослое новоселье с льняными салфетками и без уличной обуви, но получилось все, разумеется, как всегда. Гости толпились на кухне вокруг раскладного столика с “Попофф”, “Ализе” и трехдолларовым ширазом и жрали макаронный салат пластмассовыми вилками прямо из миски. Хозяйка с прозрачными от бешенства глазами нарезала круги между тесной гостиной, где за вдумчиво убранным столом сидели в тишине самые покладистые, и прихожей, куда продолжали прибывать друзья. Когда на пороге появлялась очередная жертва, Анжела всем своим хрупким телом экс-фигуристки перекрывала коридор, ведущий направо, на кухню, где гремел хохот, под предлогом поцелуя в щеку крепко брала новоприбывшего за рукав и отбуксовывала налево, в гостиную. Потом в дверь звонили снова, Анжела бежала наперехват, а предыдущий гость мягкой босоногой поступью перемещался за ее спиной из гостиной на кухню и исчезал там навсегда.

– А, это ты, – выпалила Анжела едва ли не с раздражением, экономным жестом впуская Эдди в квартиру, избавляя его от бутылки джина в бумажном пакете и подталкивая в сторону гостиной. – Говнодавы только сними.

Эдди послушно расшнуровал и слягнул ботинки, потеряв сантиметров семь роста. В одном ряду с чужой обувью его шузы смотрелись как два черных гелендвагена, запаркованные среди малолитражек.

– Отличное место, – сказал он. – Поздравляю.

– А толку-то, – мрачно ответила Анжела. – Все равно все на кухне бухают. Короче, можно было не переезжать.

Покорно скользя несвежими носками по паркету, Эдди прошел в гостиную, протиснувшись между этажеркой с медицинскими атласами и пианино, клавиатура которого выдавалась сантиметров на двадцать в дверной проем; пах Эдди несколько комично проехался вдоль, слава богу, закрытой крышки.

Во главе полупустого стола кучно, словно принимающая комиссия, сидели четверо незнакомых ему друзей Анжелы: трое азиатских юношей и курносая блондинка скандинавского типа. Эдди уселся на максимально вежливом расстоянии от группы – поодаль, но не далеко – и принялся, как всегда, слушать чужую беседу. Разговор шел об Ираке, но не в обычном энн-арборском ключе “ни капли крови за бочку нефти”: все присутствующие, за возможным исключением молчащей блондинки, были республиканцами. Спорили о том, стоит ли прямо сейчас перекинуть пару подразделений через границу в Иран и разобраться с аятоллой, пока войска еще в регионе, или, наоборот, сперва вывести “наших ребят” и тогда уже жахнуть по Тегерану более капитально. Что ж, Анжела должна быть довольна, подумал Эдди. Все по-взрослому.

На кухне раздался мокрый звон разлетающегося стекла и два его неизбежных эха: аплодисменты и смех. Эдди невольно стрельнул глазами в направлении звуков. К его изумлению, курносая перехватила его взгляд и быстро закатила глаза по иронической дуге вверх и в сторону консервативного трио, мол, господи, какие же придурки. Эдди смутился: интересно, как она поняла, что я демократ? В поступке девушки чудилось что-то скандальное, будто та украдкой, отвернувшись от друзей, подняла свитер и показала ему грудь. В результате между ними двумя, еще не сказавшими друг другу ни слова, установился секретный заговор. Их молчание наполнилось смыслом. Из нейтрального фона оно превратилось в саркастический контекст, в который непосвященные продолжали ронять всякие умные слова: “патриот”, “Бенгази”, “Вульфовиц”. На “Вульфовице” Эдди не выдержал. Он хрюкнул в ладонь, давясь нездоровым смехом, вскочил и, так и не представившись никому за столом, сбежал на кухню, ударившись на выходе о пианино.

В эпицентре веселья теснилось человек двадцать. Под окном в огромном цинковом тазу на поверхности талого ледяного супа плавала целлофановая медуза и две-три нетронутых банки пива. А на подоконнике, свесив ноги так, что они едва не касались воды, сидел сосредоточенный брюнет со ступенчатой челкой вполлица и, опустив очи долу, настраивал гитару.

То, что это Настоящий Музыкант, Эдди понял сразу, и не только из-за челки. Ненастоящие не умели так легко и полностью уходить в себя посреди толпы; кроме того, в кухонном гвалте он точно не мог слышать извлекаемых им из гитары звуков и, видимо, настраивал инструмент по каким-то внутренним вибрациям. Тем сильнее было замешательство Эдди, когда, нагнувшись за скользкой банкой, он узнал в гитаристе своего соседа по паре отчаянно скучных лекций – а тот в нем, кажется, своего.

– Привет, – кивнул музыкант.

– Эдди Ю, – представился Эдди, отпуская банку в свободное плавание и протягивая снизу вверх мокрую руку. – Ты тоже на экономическом?

– Алан Уидон, – ответил Алан и с извиняющейся улыбкой пожал ему вместо ладони запястье. – Нет, физик, представь себе. Нам засчитывают статистику за обществоведение.

В этот момент в дверях кухни появилась Анжела. При ее виде уровень шума в помещении резко упал и принял виноватый тембр. На сей раз у хозяйки был четкий план: она рассекла толпу аспирантов, не желающих взрослеть по ее команде, отодвинула Эдди и обратилась непосредственно к Алану.

– Слезь с подоконника, – прошипела Анжела, мило улыбаясь. – А вот вы знаете, что у Алана есть своя рок-группа? – объявила она громче, охватывая риторическим вопросом всю кухню. – Правда здорово? Алан, как она называется?

– Пока никак, – пробормотал Алан, и лицо Эдди защекотало от чужого стыда.

– Как интересно! Алан, будь добр, сыграй нам всем что-нибудь в гостиной.

– О’кей. – Алан обнял гитару одной рукой, оттолкнулся от подоконника другой и неуклюже перепрыгнул через таз.

Гамбит Анжелы удался: в гостиную волей-неволей передвинулись все. Республиканцы, привыкшие уже было к своему однопартийному одиночеству, испуганно замолкли. Половина гостей расселись вокруг стола, остальные встали в пару рядов вдоль стен. Эдди прибыл одним из последних и застрял на самом входе, напротив пианино, прижатый чьим-то атлетическим плечом к торцу этажерки. В паре метров от него Алан приладил гитару поудобнее и взял пробный аккорд. “Строй не идеальный, но сойдет”, без труда расшифровал Эдди его мимолетную гримасу.

– Это песня Дэвида Боуи, – сухо объявил Алан и заиграл пружинистую босса-нову в ля мажоре. Хотя его мастерства не хватало на то, чтобы играть рифф и ритм одновременно, и он сделал выбор в пользу ритма, с первой же строчки все узнали The Man Who Sold the World.

– О, Nirvana, – обрадовался кто-то в поле слуха.

– Не Nirvana, а Боуи, – раздраженно поправил Алан, не переставая играть, и Эдди вновь залился краской. Теперь ему было стыдно сразу за всех – обидчивого Алана, невежественного гостя, деспотическую Анжелу, наглую блондинку (где она, кстати?), надутых республиканцев и, наконец, стыдливого себя.

Алан дошел до припева – “О нет, не я, я никогда не терял контроля”. У него был приятный, чуть надтреснутый баритон. The Man Who Sold the World продолжал звучать без риффа – одного из самых простых риффов в роке: три ноты, ля-ля-ля-СОЛЬ-ля-ля-диез-ЛЯ-соль. Песня от этого ощутимо хромала. И сам Алан, и песня были Эдди настолько симпатичны, что с каждой проходящей секундой он чувствовал себя все хуже.

А затем произошло нечто беспрецедентное. Эдди, волевым усилием отрубив мозг, просто протянул руку в просвет между двумя телами, поддел двумя пальцами крышку пианино и ими же, не глядя на клавиши, начал наигрывать искомый рифф.

По толпе электроразрядом прошло коллективное облегчение, как будто рядом перестала выть сирена – хотя дело обстояло скорее наоборот. Гости слева и справа расступились, пропуская Эдди поближе к инструменту. Алан с благодарностью сверкнул глазами из-под челки.

Ближе к коде Эдди надоело выколачивать одну и ту же мелодию, и он осторожно начал брать джазовые аккорды левой рукой: тут подправил ля мажор фа-диезом, там добавил рельефа в ре минор. Втянулся. Начал играть по краям ритма, предлагая тут и там легкие синкопы. Обнаглев, деконструировал сам рифф, ради которого во все ввязался, оставив от него одну ритмическую фигуру, и принялся валять остатки взад-вперед по хроматической гамме. На лице Алана блуждала широченная ухмылка; глаза его были полузакрыты. Кода затянулась тактов на сорок. Наконец в момент, таинственным образом очевидный обоим, музыканты – да, музыканты! – переглянулись, синхронно придушили импровизацию, пустившую к тому времени совсем уже дикие корни, цветы и усы, и не сговариваясь закончили песню, благо ритм босса-новы того позволял, хулиганским ча-ча-ча.

Аплодисменты.

Настоящие, не из вежливости, аплодисменты. От незнакомых людей.

Аплодировали республиканцы, отвлекшись от расписания бомбежки Тегерана. Аплодировала Анжела – себе и своей прекрасной новой квартире. Аплодировал неизвестный гость, путающий Боуи с Кобейном, потому что никто не не аплодировал.

Аплодировал Алан.

Эдди кончил часом позже, с коротким деликатным стоном, глядя в глаза своей первой белой женщине. Курносая блондинка еще несколько секунд продолжала двигаться под ним, пока он не испугался, что благодаря ощутимо пропадающему энтузиазму лишится сейчас презерватива, и, удерживая закругленный ободок резинки пальцами, не отстранился.

– Ну во-о-от, – сказала она озорно, садясь и прикрываясь (теперь-то зачем?) подушкой. – Ты куда? Не уходи.

– Я здесь, – прошептал Эдди.

Она подошла к нему сразу после песни, назвалась Сандрой, похвалила за что-то конкретное в исполнении. Они сходили парой на опустошенную кухню – Анжеле удалось наконец удержать вечеринку в гостиной – и выпили что нашли за знакомство. Эдди попытался пошутить про давешних зануд-республиканцев и тут же пожалел об этом, потому что вся прелесть темы была в неозвученности; от произнесения вслух секрет рассыпался и исчез. Нестрашно, минуту спустя у Сандры и Эдди возник новый. По пути из кухни, в прихожей, она притянула его к себе и, не переставая улыбаться, поцеловала.

– Может, сбежим отсюда? “Аллея” на Либерти – хороший бар, – предложил Эдди. Для него это был верх донжуанства.

– У меня дома есть виски, – сказала Сандра. Так это было или нет, шанса узнать ему не представилось.

Часы у чужой кровати показали два двадцать три. Эдди полулежал, приподнявшись на левом локте, и рассматривал дремлющую рядом девушку. Девушку, имя и точный цвет сосков которой стали известны ему с интервалом в сорок минут, а фамилия оставалась загадкой и сейчас. Он знал, что так бывает, разумеется, и часто мечтал, чтобы так и было, но к реальности все равно оказался не готов. Сандра ровно посапывала веснушчатым носом; грязно-белые в лунном свете волосы разбежались по подушке. Как сонный золотой буран, вспомнил Эдди строчку из Леонарда Коэна. Локоть затек.

Два двадцать три. Сонный золотой буран. Что-то между этими разрозненными понятиями, числом и цитатой, блеснуло. Сцепка, синапс, сигнал.

– Извини, – пробормотал Эдди, вылезая из постели. Сандра с судорожным вдохом раскрыла глаза и глядела на него, не меняя позы. – Я сейчас. В смысле, мне надо… Я… я завтра позвоню. Извини, ради Бога.

– Ну-ну, – сказала Сандра.

– Я серьезно. – Эдди в третий раз за сутки зашнуровывал боты. – Понимаю, это звучит дико, но мне срочно нужно кое-что записать.

– Приступ вдохновения? – Сандра невесело усмехнулась. – Поздравляю, такой отмазки я еще не слыхала.

– Я найду тебя на Thefacebook.

– Уверена.

Еще минута, и Эдди бежал через подернутый изморозью, сверкающий под фонарями газон, и пар валил из его рта, и фалды незастегнутого пальто действительно развевались за ним.

В ту ночь он донес до дома, не сломав, бледный стебель будущей песни – привязчивую минорную фразу на четырнадцать долей в слегка сводящем с ума ритме 7 / 8. Он не знал, что с ней делать и делать ли, кто ее будет исполнять и будет ли. Знал только, что не должен ее забыть. Стихи Эдди писать не умел и не пытался даже в детстве, поэтому вместо будущего текста в голове крутились ошметки других: сон, два, золотой буран, Сандра, я не терял контроль.

Инструментов в комнате не было. Эдди включил на лэптопе бесплатную программу GarageBand, нашел режим, позволяющий играть на двух средних рядах компьютерной клавиатуры как на маленьком неудобном синтезаторе, и записал мелодию. Если бы вместо GarageBand был открыт Word, результатом его ночного вдохновения стала бы фраза j; g k j e d t g. Проснувшись утром, Эдди не помнил ни ноты.

Перед следующей статистикой к нему подошел Алан. В своем дневном обличии он ничем не отличался от сотен других обитателей северного кампуса: челка была зализана наверх и назад а-ля юный Криспин Гловер, на носу сидели очки без оправы.

– У меня, кстати, действительно есть группа, – сказал он, не здороваясь, как будто продолжая прерванную беседу. – Хочешь заглянуть на репетицию? У нас на точке стоит пианино, раздолбанное, правда.

– Как называется? – спросил Эдди, чтобы не заорать “хочу” на весь лекторий.

– Пианино? Хрен его знает, “Ямаха”, наверное.

– Да нет, группа.

– Все еще обсуждаем.

– А что играете?

Алан сделал ладонью в воздухе лодочку, качающуюся на волнах неопределенности.

– Мой любимый жанр, – сказал Эдди.

3.

“Трипл Эй” приехал через час с небольшим. Из темно-синего эвакуатора с языками стилизованного пламени на дверях и капоте вразвалку вылез молодой человек, на бицепсах которого гулял такой же пожар.

– Тут написано, – сказал он, бегло расставляя галочки в бланке с мятой исподницей из розовой копирки, – что у вас аккумулятор сел. Прикурить пробовали? А с наката?

– Пробовали. И то и другое, – Тони протащил пятерню через взмокший от пота ежик, вытер о треники. – Там с концами.

– Ну, поглядим-посмотрим. Часто люди думают, что с концами, а там хоп – и не с концами. – Все это молодой человек произнес, не поднимая головы от бумаги. Перед Тони маячил лишь поролоновый передок его кепки, на котором красовался белоголовый орлан. Орлан глядел на горящие башни ВТЦ, и из глаза его падала сомнительная с точки зрения орнитологии слеза. Остальные три четверти “Гистерезиса”, усевшись в рядок на обочине, наблюдали за смуглым Тони Эроглу с неприкрытым злорадством.

Механик приподнял капот “эконолайна” и почесал авторучкой белобрысую бородку. Пауза растянулась. Кабину эвакуатора глухо сотрясали задранные до отказа басы неизвестной песни.

– Да, – произнес он задумчиво. – Там с концами.

– Майка, посмотрите на его майку, – прошептал Алан, тыча пальцем в спину механика. Эдди и Брет посмотрели. На черном фоне вокруг когда-то ярко-красного, а теперь застиранного в арбузную бледность черепа вилась надпись готическим шрифтом, которым в наши дни пишутся только логотипы городских газет и названия групп с задранными басами: GRITZ CARLTON. TASTE THE GRITZ TOU R 2008. Ниже, вдоль позвоночника до потной поясницы, мелким кеглем шел длинный список городов.

– Чего ты радуешься? – пожал плечами Брет. – Если это их типичный фанат, нас из клуба вынесут по частям.

– А мне пофиг, – сказал Алан. – Все что угодно, только не пустой зал.

– Легко сказать, ты не еврей и не турок, как некоторые. Не говоря уже о нашем Джеки Чане, – подмигнул Брет Эдди.

– Какая разница, – сказал Эдди. – С точки зрения этих ребят, мы все в первую и последнюю очередь пидоры.

Еще час, и группа, ставшая на триста с лишним долларов беднее, неслась в воскрешенном микроавтобусе по направлению к Чикаго. Алан уступил руль Брету и сел позади, закрыв глаза и заткнув уши наушниками. На правом заднем сиденье Эдди, поменявшийся местами с Тони, смотрел на сумеречные поля и вел в уме неутешительный гроссбух. В Хобокене им заплатили 180 долларов, в Филадельфии 400 (и купили три диска – успех, успех), в Балтиморе – 225, в Вашингтоне – 300, в питтсбургском чертовом “Мунбиме” – 40. Впереди оставались Чикаго, Детройт и кульминация всей поездки – фестиваль на открытом воздухе перед Залом славы рок-н-ролла, с гарантированным гонораром в 1000 долларов. Меж тем одна аренда “эконолайна” на две недели стоила 2400, бензин обходился долларов в сорок в день, плюс теперь еще и новый аккумулятор. Даже если не растрачиваться на мотели, которыми группа, не выдержав духоты, тесноты и зычных причуд желудочно-кишечного тракта Брета, уже пару раз за эту поездку воспользовалась, и всем квартетом спать в микроавтобусе, то расходы на турне все равно составят 3460 долларов. Это означало, что Чикаго и Детройт должны принести “Гистерезису” по полтысячи с концерта (цифры, достижимые только в случае спонтанного взлета популярности в течение следующих суток) для одного только выхода в ноль. Да и ноль этот, признаться, был понятием относительным. Ноль бывает у корпораций. Корпорациям не нужно есть, одеваться, кормить кота. Корпорациям через неделю не исполняется тридцать, а от тех, которым исполняется, не ждут, что они по этому случаю отведут пару других корпораций в ресторан. Ноль гастролирующего музыканта – это довольно увесистый минус.

И так восьмой год, ужаснулся про себя Эдди. Точнее, седьмой, точнее, если не считать пьяняще прибыльного 2006-го, призрак которого по сей день мешал группе плюнуть и разойтись: той осенью заглавная песня с Failed State попала в телесериал The O. C., одним махом продав пятнадцать тысяч дисков. Эта цифра могла бы быть на порядок выше, не будь The O. C. к тому моменту в надире популярности и не звучи Failed State за кадром ровно шесть секунд – в сцене, в которой сердитый молодой человек Райан Атвуд горюет о гибели своей возлюбленной в автокатастрофе.

Теперь, как любому другому убыточному предприятию, оставалось разве что урезать расходы. Например, купить за те же 2400 долларов подержанный микроавтобус, а не арендовать новый. Но где его держать в Нью-Йорке, как и на что чинить, да и кому бы он, в конце концов, принадлежал? Из всей группы такие деньги водились только у сорокалетнего Тони, семейного человека и профессионального управдома. Еще можно было вообще перестать ездить в турне и сконцентрироваться на продаже песен на телевидение, в кино и рекламу. За последние года три в разные моменты эта идея возникала то у Брета, то у Тони, то у самого Эдди, но, поскольку никто не хотел в сотый раз выслушивать вдохновенную речь Алана о том, что “без живой связи со слушателем мы никто, мы продавцы джинглов”, даже заикаться об этом постепенно перестали.

Какого черта мы вообще переехали в Нью-Йорк, злобно подумал Эдди, если все, что мы делаем, – это колесим с концертами по Среднему Западу.

Ах да. Для того чтобы быть группой из Нью-Йорка.

– Я думаю, Тони должен заплатить за батарею, – внезапно сказал он вслух.

– Чего?! – Тони обернулся назад. В его остроугольных залысинах отразился дальний свет обгоняющей микроавтобус фуры. Эдди решил не признаваться, что выпадом этим застал врасплох сам себя, и стоически продолжил восхождение на рожон.

– Ну как. Это же из-за твоего конвертера мы потеряли два часа и попали на триста долларов.

– Инвертора. Инвертора, без которого мы не записали бы офигенный ролик, – заметил Тони, явно апеллируя к Алану. Алан, наверняка все слыша сквозь свои белые наушники, не открывал глаз.

– Ага. Ролик, который не принесет нам ни цента на билетах, потому что из-за тебя мы не успеем вовремя добраться до интернета и залить его в Сеть.

– Секундочку! А то, что отсталый кузен Тимоти Маквея добирался до нас полтора часа, получается, тоже моя вина, что ли?

– Не напрямую, – ответил Эдди, чувствуя, что сдает позиции.

– Я вообще-то согласен с Эдди, – раздался голос с водительского сидения. Залысины и ежик Тони крутанулись направо. И ты, Брет?

– Тони единственный, у кого есть бабло, – пояснил Брет.

– Ну охуеть теперь вообще. И что? У нас красный террор в группе установился? От каждого по способностям?

– Хотя бы не по музыкальным, – съязвил Брет. – Тогда кое с кого спросу был бы ноль.

– Мне кажется, Брет имеет в виду вот что, – поспешил вступиться Эдди, из скандалиста перевоплощаясь в зануду. – Никто не просит, чтобы ты платил за нас. Просто к тебе, как к взрослому человеку с деньгами, требования чуть строже. Это как прогрессивный налог на миллиардеров.

– А я, значит, миллиардер.

– В микрокосме этого микроавтобуса – да.

– Хэштег Оккупай Тони, – сказал Брет.

– Хэштег Пошел Нахуй, – парировал Тони.

– Алло, Слава? – громко произнес Алан. – Да, это я. Да, я подожду. – Пока между остальными шла перепалка, Алан, не снимая наушников, набрал на телефоне нью-йоркский номер, который набирал как минимум дважды в неделю.

– Да, я здесь, – продолжил Алан, закукливаясь на заднем сиденье, не обращая внимания ни на кого и ни на что, как в момент встречи с Эдди восемь лет назад, но на сей раз, пожалуй, делая это чуть-чуть демонстративно. – Слава, мне нужна новая мантра смирения.

* * *

Битлов, как известно, было пять. Пятым был продюсер Джордж Мартин. Или барабанщик Пит Бест. Или басист Стюарт Сатклифф. Или менеджер Брайан Эпстайн. Или даже шофер Нил Аспинал. Кандидатов много. Фактическим пятым членом “Гистерезиса”, по крайней мере последние года полтора, являлся таинственный русский эмигрант по имени Слава Дикушин.

Дикушину было за пятьдесят, хотя выглядел он на помятые тридцать пять. Долговязый, длинноволосый и каким-то образом перманентно поддерживающий одну и ту же степень небритости, он жил в каморке на Макдугал, носил “деконструированные” черные шаровары и балахоны из магазина IF и, по его словам, встречался не то с Мариной Абрамович, не то с Бьорк. Оборот “по его словам” был в данном случае ключевым. Мглистый жизненный путь ленинградца Дикушина то и дело освещали фонарики известных имен. Он вечно болтался на периферии величия. Знаменитый квартирник “русского Дилана” Бориса Гребенщикова был записан на его, Дикушина, квартире. Он фарцевал у гостиницы “Астория” с юными друзьями юного Путина. (В дикушинской вселенной у величия не было идеологической привязки.) По его первому же нью-йоркскому адресу, в трущобе на углу 4-й и Авеню Си, этажом ниже жила Мадонна и на лестнице строила ему глазки.

Дикушин был не только допущен в мир великих, он влиял на него – исподволь, точечно и бескорыстно. Он подарил Филипу Роту заголовок, Уорхолу – идею для видеопроекта, Бродскому – целую строчку (“Какую, не скажу, поклялся братишке, но ее легко вычислить. Она не похожа на другие”). Что-то из этого, вероятно, было правдой. В его квартире колодами стояли у стен полотна Целкова, Брускина, Кабакова, черт знает как вывезенные из СССР. Ими Дикушин и зарабатывал: каждый раз, когда ему нужны были деньги, одна из картин исчезала. Официальной же его стезей была околоврачебная дисциплина под названием “краниосакральная терапия”, смысл которой Алан сбивчиво объяснял Эдди раз пять, и совсем уже недоступная уму Эдди профессия life coach. Грубо говоря, за деньги он учил людей жить.

Алан попал под дикушинские чары самым стандартным путем: тот пришел на один из нью-йоркских концертов группы, купил диск, наговорил комплиментов. Спустя месяц общения с Дикушиным Алан уже рисовал свои и чужие “ауры”, а через полгода без тени иронии упомянул в разговоре с Бретом, в гогочущем пересказе последнего, некий “кармический вход через лодыжки”. Он питался согласно расписанной Славой диете (никакого пива, чеснока, мяса, помидоров, грибов и картофеля), в трудные минуты мурлыкал под нос оберегающие словечки не то на русском, не то на санскрите и периодически звонил Дикушину с дороги слушать, как тот поет ему в трубку мантры.

Поскольку на музыке группы это помешательство никак не сказывалось, а на легендарную амплитуду настроений Алана влияло самым успокоительным образом, друзья негласно постановили считать закадровое присутствие Дикушина очаровательным, как до этого решено было считать очаровательными звонки Пинар, жены Тони, на мобильники всем членам группы подряд (тем более что Тони давал ее ревности почти еженощный повод). Разве что тексты песен чуть поглупели, но к ним, кроме Эдди, никто толком и не прислушивался.

Закончив шушукаться с гуру, Алан снял наушники, обмотал их вокруг телефона и обвел микроавтобус торжествующим взором. Снаружи опустилась сырая теплая тьма, в конусах света от встречных машин помехами рябила влага. Группа проехала Толедо и поворот на Детройт, куда им предстояло вернуться послезавтра, и приближалась к границе Индианы.

– У меня есть потрясающая новость, – объявил Алан. – Готовы?

– В “Лулулемон” распродажа ковриков для йоги? – не удержался Брет.

– О’кей, не хотите слушать, не надо. Но она вообще-то нас всех касается.

– Слушаем, слушаем, – сказал Тони. – Брет мудак.

– Предупреждаю, это дико круто. Так вот. Слава хочет выпустить наш следующий альбом на своем лейбле.

Секунд пять “эконолайн” несся на запад в полной тишине. Эдди молча раскладывал в голове пасьянс из очевидных вопросов; по лицам Тони и Брета было очевидно, что они заняты тем же.

– Извини, ради бога, а у Славы есть лейбл? – спросил он наконец, потому что кто-то должен был спросить это первым.

– Да, уже давно. Он в основном издает музыку для медитации, но у него огромные связи. Помнишь, у Лу Рида альбом был лет пять назад, Hudson River Wind Meditations?

– Я не уверен, что даже Лу Рид его помнит, – сказал Брет. – А он что, на Славином лейбле вышел? Неплохо.

– Нет, не на Славином, но это тип музыки, которую он выпускает. Мы бы стали его первым рок-проектом. По-моему, для нас это очень правильное позиционирование. Вся его тусовка как раз сидит на стыке рока и современного искусства. Джулиан Шнабель обложку нарисует – они со Славой вроде дружат. Может, даже клип снимет. Премьеру сделаем в музее Уитни. Зимой поедем играть в Майами на “Арт Базель”.

– А как же святая простота? – спросил Тони. – Я думал, мы эту арт-тему в прошлом году проходили.

– Не делай вид, что не понимаешь, – распалился Алан. – Тут все дело в контексте. Вот Fischerspooner, по-твоему, сложная музыка была? А Pussy Riot? А, прости господи, первый альбом тех же Velvet Underground? Понял теперь? Это другая система координат. В ней мы можем играть что хотим.

– Циничненько, – сказал Брет одобрительным тоном.

– Это не цинизм. Цинизм – это ты со своим ехидством бесконечным. Отгородился им от мира и не позволяешь себе ничего реально чувствовать.

– Ну почему же. Сейчас, например, у меня реально свербит в жопе.

– У меня еще более циничный вопрос, – встрял Эдди. – За тираж диска Слава готов платить?

– Да, сто процентов. И за рекламные материалы.

– Тогда я за. Только пусть договор пришлет.

– Я тоже, – сказал Тони.

Алан с полуулыбкой откинулся назад и, насвистывая что-то минорное, уставился в окно, на бетон разделителя, струящийся в усеченном овале от левой фары.

– Не свисти ночью, духи придут, – сказал Брет. – Китайское суеверие, да, Эдди?

– А? Понятия не имею, – раздраженно ответил Эдди. Меньше всего ему хотелось, чтобы Алан прекратил свистеть. Он очень хорошо знал эту мелодию.

* * *

Прошло почти три года, прежде чем назойливая фраза на 7 / 8, пришедшая к Эдди осенней ночью в Энн-Арборе, превратилась в полноправную песню. За это время под потрясенное безмолвие Уильяма Ю его сын стал профессиональным рокером: к началу 2008 года Эдди пробыл клавишником “Гистерезиса” дольше, чем аспирантом Мичиганского универистета. Мини-триумф Failed State, в радужном отсвете которого три четверти группы переехали в Нью-Йорк (первый барабанщик, яростный панк по имени Крис Нитли, так и не решился расстаться с должностью младшего менеджера по продажам в штаб-квартире сети книжных магазинов “Бордерс”), даже на время снял вопросы о потенциальной прибыльности нового ремесла. Кроме того, от Форт-Грина, где поселился Эдди, до родительского дома было сорок минут езды на электричке, и он заглядывал в Ист-Норвич еженедельно. Удивительным образом отказ от всего, что уготовили ему семья и школа, только приблизил его к идеалу послушного сына.

Примерно ту же роль Эдди исполнял и в группе. Ни доля внимания толпы (в 2008-м речь еще могла идти о “толпе”), ни лавры соавтора его не манили. На сцене он оборудовал свое гнездо на правом фланге так, чтобы оставаться практически невидимым: его сокрушенное концентрацией лицо – лицо инженера из ЦУПа, руководящего запуском, – всходило и заходило между ярусами стенда, на котором расположились родес-пиано и сэмплер. На репетициях его полностью устраивал сложившийся статус-кво, при котором Алан ставил им – сперва с мини-диска, затем с телефона – демо-версии готовых песен (чаще всего просто спетые под гитару, но иногда и с рудиментарной аранжировкой), а группа проводила несколько часов, разминая рисунок и ругаясь о темпе, то есть всячески подлаживая новинку под себя. Иногда в результате этих сессий менялась тональность – иначе Алана необъяснимо влекло к A# – или растягивалась кода, но Эдди не помнил ни одного случая, чтобы какая-то из композиций претерпела более радикальные изменения. О текстах не заикался никто: территория слов и, шире, всех издаваемых гортанью звуков принадлежала певцу по умолчанию. Один раз, когда Брет робко обратил внимание Алана на то, что во французском термине roman à clef последнее “ф” не произносится (тот зарифмовал его с my manic laugh), Алан молча поднял стойку с микрофоном, поставил ее перед Бретом и вышел из студии.

Тем не менее весна 2008-го казалась подходящим временем для экспериментов. Второй барабанщик – немногословный чех, спешно нанятый в первые же недели нью-йоркского существования группы, чтобы не пропустить важную серию концертов, – был единогласно изгнан после того, как сгибы его локтей покрылись укусами ос и аспидов, а с репетиционной точки начали исчезать шнуры. Его сменил веселый тридцатипятилетний турок Тони Эроглу. Эроглу работал управдомом в здании, где снял однушку Брет; по ночам из его полуподвальной мастерской глухо, как заложник, лупил в левую стенку фойе ровный барабанный бит. Там, в мастерской, Тони прятался от жены и трех детей, живущих на том же этаже по другую сторону от фойе. Под утро слева затихали барабаны, Тони на цыпочках пересекал фойе, и справа начинали греметь кастрюли.

Притираясь к очередной замене, группа чуть отошла от своего стандартного репертуара и даже попробовала пару раз – это слово вселяло в Алана особое омерзение – “джемовать”. В один из таких моментов, набравшись смелости, Эдди начал с напускной небрежностью наигрывать свою фразу в 7 / 8. Он даже позволил себе пару раз ошибиться, как будто придумал этот рифф на ходу.

На самом деле, наверное, не существовало мелодии, которую Эдди знал лучше. Он носил эти 14 долей в себе три года – без изменений, без улучшений, словно звуковой код от личного сейфа. Иногда, особенно при быстрой ходьбе, он мог внезапно осознать, что фраза, закольцевавшись, крутится у него в голове уже несколько минут. Она стала органичной частью Эдди Ю. Чтобы вызвать эти несколько нот к жизни, механизм памяти не требовался вообще. Достаточно было прислушаться, и ноты отыскивались – в подкорке, в фоновом гуле живущего тела, где-то между дыханием и шумом крови в ушах.

– Ого, – сказал Алан. – Это что?

Эдди удивился в ответ. Неужели и вправду за годы полного симбиоза между ним и мелодией она ни разу не вырвалась наружу? Неужели окружающие не начинали ее слышать, словно дальние колокола или мелодию грузовичка с мороженым, при его появлении? Как можно вообще эту мелодию не знать?

– Да так, – пожал плечами Эдди. – Вещичка одна.

– Сыграй еще раз.

– Легко.

Эдди заиграл. На сей раз Брет начал мягко трогать струны баса, осторожно, как бы на полях, обозначая возможные места смены аккордов. С каждой новой нотой рифф, не меняясь сам по себе, звучал совершенно по-иному: нейтрально (соль), щемяще (ми), триумфально (си), тревожно (ля-диез). Семь лет уроков, и все равно способность музыки столь скудными средствами диктовать настроение представлялась Эдди разновидностью вуду. Он знал, конечно, что виной всему заученные, обусловленные культурой представления о гармонии, что все интервалы условны, что человеку, выросшему на азиатской или африканской музыке, минор не обязательно сообщает печаль; на японских свадьбах играет мелодия, под которую американским любовникам впору было бы заключать разве что суицидальный пакт. И все же, и все же – чем еще, кроме колдовства, объяснить ощущение, будто твою душу катапультирует из тела огромной рогаткой, каждый раз, когда, скажем, у Blur в Death Of a Party ре мажор обрушивается в си минор?

– Раз-два-три-четыре, раз-два-три… Выебываешься, да? – Никто так не умел развеять магию момента, как Тони. Несколько тактов он отбивал ритм палочками, считая вслух, затем внезапно переключился на сухое строгое диско школы Стивена Морриса: чередующиеся большой барабан и хай-хэт с маленьким взрыком том-томов на каждой второй семерке. Под протекцией Тони Брет осмелел и заиграл в полную силу в стиле даб, поддевая басом слабые доли. Алан сосредоточенно слушал, опустив глаза и мерно кивая в такт. Его ладони обнимали решетку микрофона, будто закрывая рот свидетелю, хотя, по сути, этим жестом он лишал голоса сам себя.

Раз-два-три-четыре, раз-два-три. Это была, бесспорно, танцевальная музыка, почти что хаус, но хаус с изъяном, креном, заячьей губой; под него одинаково трудно было устоять на месте и танцевать. Раз-два-три-четыре. Эдди, обомлев, играл по кругу свое – хотя теперь уже не только свое – арпеджио, крутил его, как гимнастка шелковую ленту. Как ленту Мебиуса, постоянно рвущуюся и склеивающую себя заново в одном и том же месте. Как Уробороса, с каждым оборотом откусывающего еще по дольке себя. Раз-два-три. Студию перед его глазами слегка качало.

– Ю, а слова есть? – спросил в микрофон Алан.

Группа остановилась как один человек. За три года существования “Гистерезиса” этот вопрос раздался из уст Алана впервые.

– Н-нет пока, – ответил Эдди, переводя дыхание. Его глотка пересохла, губы запеклись. Пальцы правой руки горячо ныли, и только так он понял, что играл одну и ту же музыкальную фразу без вариаций минут десять. В груди, темени, в низу живота с треском искрило. Он чувствовал себя незаземленным, опасным. С опозданием он осознал и прогнал усилием мысли частичную, и без того тихо тающую эрекцию.

– Напишешь?

– Ты что, – смутился Эдди. – Давай лучше ты.

– Нет, – мотнул головой Алан. – Это твое. Давай не смешивать родительские права. Нет ничего противнее всех этих рок-мемуаров потом – Джо Шмо написал двадцать процентов музыки к историческому синглу “Ешь меня жопой”, но Лиззи Хуиззи в ответе за как минимум сорок пять процентов слов.

– Я п-попробую, – сказал Эдди.

И на этом все закончилось. Точнее, не все. Он действительно несколько раз садился писать слова, мучился, откладывал, садился снова. Долго решал, должна ли вокальная мелодия заместить собой главный рифф или как-то хитро оплести его. Пел под него чужие тексты. Читал под него монотонным полурэпом ингредиенты с коробки хлопьев – получилось неплохо, как Numb у U2. Но текст так и не пришел к нему.

Мелодия меж тем въелась всем в мозг, и еще год почти на каждой репетиции то Брет, то Алан начинали ее играть, а остальные подхватывали. Постепенно она превратилась в легкую групповую разминку (перед началом настоящей работы) или освежающий предесерт (ближе к ее концу). Иногда на концерте, в промежутке между песнями, пока Алан подстраивал гитару и жестами просил поднять вокал в мониторе, Брет – никогда не Эдди – украдкой, в двойном темпе, набрякивал на басу знакомые ноты в качестве шутки для своих. В этой фазе, как старый акробат, переквалифицировавшийся в коверного, мелодия просуществовала еще года три. Затем и такая полужизнь сошла на нет. А главное, она замолкла в голове у самого Эдди. Ее место занял дико прилипчивый сэмпл из песни Swate группы Das Racist.

* * *

– А давайте сыграем ее завтра в Чикаго, – сказал Алан, прерывая свист.

– Кого ее? – спросил с переднего сидения Тони. – In the Ghetto?

– Песню Эдди. – Алан засвистел опять.

– А! Помню, помню. Классная. Только к ней же слов нет.

– Эдди напишет.

– Я пробовал, – улыбнулся Эдди. – Сто лет назад.

– А ты не пробуй. Просто возьми и сделай. Слава говорит, что “пробовать” – понятие, лишенное смысла.

– Это не Слава, это Йода, – сказал Брет приборной панели. Эдди, по правде, подумал то же самое, но прикусил язык: насмешки над наставником Алана почему-то сходили с рук только Брету.

– Это не значит, что он не прав, – спокойно ответил Алан. – Эдди, давай. Прямо сейчас. Там немного слов нужно, строчки четыре. Это же практически танцевальный трек. Смотри, я буду свистеть, а ты на каждую первую долю произноси фразу, которая в этот момент придет тебе в голову.

Боже, что происходит, подумал Эдди, чувствуя, как чешутся от стыда щеки. Тем временем Алан уже свистел снова, громче, настойчивей. На втором круге Тони начал выхлопывать ритм ладонями по бардачку и коленям. На третьем Брет, не отрывая глаз от дороги, забубнил тубой.

Эдди пропустил четвертый оборот. Открыл рот на пятый и снова замолк, поперхнувшись слюной. Басовый бубнеж Брета приобрел злобный обертон. Наконец на седьмой:

– Мантра смирения.

Все с облегчением расхохотались, Эдди тоже.

Он понимал, что после такой долгой накрутки абсолютно все, что бы он ни сказал, вызвало бы только эту реакцию.

– Так. О’кей. О’кей. – Алан раздул щеки и с шумом выпустил воздух, избавляясь от последних остатков смеха – явно по какой-то дикушинской технологии. – Неплохое начало! Ну что, дубль два? Раз, два, три…

– А всё, – заявил Эдди. – Что еще нужно?

– Ой, – сказал Тони, – а ведь действительно.

– Ебать, ты гений, – выдохнул Брет.

Алан медлил. Повисла пауза, в которую уместился бы целый рифф.

– А главное, эти слова обязательно надо орать, – заговорил он наконец, и именно в это мгновение в репертуаре “Гистерезиса” официально появилась новая песня. – Просто орать, и все, даже не в систему, а в гитарный усилок через компрессор и фузз.

– Ну что ж. Ты хотел простоты, – заметил Тони, скалясь.

– О, ребята, смотрите, – Брет указал пальцем на шоссе. Впереди, тускло подсвеченный тремя лужицами желтого света, теплился дорожный щит с надписью “Добро пожаловать в Иллинойс, землю Линкольна”. Место второго из трех i в Illinois не вполне убедительно занимал силуэт самого Иллинойса, похожий скорее на V. Впервые с Питтсбурга настроение у всех было достаточно игривое, чтобы, как отчего-то полагается при пересечении границы между двумя штатами, на миг оторвать ноги от пола машины.

– Йе-е-е! – прокричал Брет, когда щит пронесся над ними, шлепнув ветром по крыше.

– Йа-а-а! – отозвался Тони.

– Ура, – тихо сказал Эдди, покосился на промолчавшего Алана и увидел, что тот, наморщив под челкой лоб, набирает кому-то эсэмэс. Считаные секунды спустя с легким рассыпным перезвоном, которым в мультфильмах обычно сопровождается мановение волшебной палочки, пришел ответ.

– Все супер, – поднял голову от экрана Алан. – Слава говорит – можно!

4.

Они переночевали в мотеле на Саут-сайд, сняв один номер с двумя кроватями за семьдесят пять долларов плюс налог. Город не оставлял другого выбора. Если ты спишь в микроавтобусе на природе, ты бунтарь и романтик. Если ты спишь в микроавтобусе посреди Чикаго, ты бомж, труп или в процессе превращения из первого во второе. За завтраком в польском дайнере Алан поймал чей-то беспарольный интернет и не поддающимся расшифровке тоном сообщил, что “Гритц” вывесили у себя на странице вчерашний ролик с In the Ghetto и что он собирает “интересные” комментарии. На этом группа выдвинулась в клуб, сделав туристический крюк через Стейт-стрит.

– Янки-отель, – сказал Алан, указывая на кукурузные початки башен Марина-Сити. Он имел в виду фотографию этих зданий на обложке Yankee Hotel Foxtrot, знаменитого альбома Wilco. Это был восьмой визит группы в Чикаго, и Алан шутил так в каждый из семи предыдущих. Первые четыре раза он делал это бессознательно, после чего в шутку превратилось само повторение шутки. Эдди, Тони и Брет послушно рассмеялись.

Микроавтобус трясся на рифленой стали моста, сквозь решетку мельтешила река цвета палаточного брезента.

Концерт “Гистерезиса”, обкатанный до галечной гладкости годами работы по клубам, барам, культурным центрам, студенческим столовым, пляжам, театрам, стриптизам (дважды), актовым залам, сетевым кафе, галереям, парковым ракушкам, продвинутым боулингам, частным лофтам, крышам, уличным ярмаркам, радиостанциям и баскетбольным аренам (хорошо, арене, в 2005-м, на разогреве у Dashboard Confessional), проходил так. Они внаглую начинали с Failed State. Это была идея Алана. Он стремился избежать положения, в котором, по его словам, “зритель, ждущий хита, с каждой новой песней все больше презирает группу за высокомерие, а группа все больше презирает зрителя за непонимание”. На самом деле, как он признался однажды Эдди, дело было даже не в этом. Последние пару лет и хита-то мало кто ждал. Больше всего Алана теперь бесил тот смутный отблеск узнавания, что проскальзывал по залу с первыми аккордами Failed State, – а, так вот я кого слушаю, – и он стремился стереть его с лиц как можно скорее.

Недостаток у этого подхода был один: к первому номеру половина зрителей еще не успевала подтянуться. Поэтому на пике своего кабаре-периода, прошлым летом, группа на всякий случай заканчивала концерты репризой той же песни, на сей раз в нарочито грубой кафешантанной обработке. Бутлег этой версии приобрел даже определенную сетевую известность под названием Weilled State (в честь Курта Вайля), которое придумал разместивший видео анонимный остроумец. Эдди казалось чрезмерным играть одну и ту же вещь дважды за сорок минут, но щекотать клавиши в развязно-веймарской манере было слишком весело, чтобы возражать вслух.

Заработав изначальное расположение аудитории, Алан кратко представлял группу (всегда одной и той же фразой – “Мы здесь, и мы “Гистерезис”) и с головой бросался в новый материал: как минимум три вещи подряд с последнего на данный момент альбома. Именно здесь для Эдди решалась судьба вечера. Алан, как акционер публичной компании, требовал не абсолютных цифр, а тенденции к росту. Перед сценой могла стоять горстка людей, но если в ответ на новые песни покачивались в такт шевелюры и притоптывали “конверсы”, то Алан отыгрывал остаток сета на маниакальном подъеме, раздавал за кулисами комплименты и тащил группу в какой-нибудь претенциозный бар; у него была страсть к питейным заведениям с усатыми барменами в подтяжках и сложносочиненными коктейлями, болтовней про ингредиенты которых – желтки, щавелевый сироп, черт знает что еще – он мог грузить Эдди часами, пока Тони и Брет дули пиво под презрительным взглядом дежурного усача. И наоборот, зал мог быть забит, гарантируя по меньшей мере, что этим вечером группа сможет пропустить по два-три ретрококтейля, не залезая в долги еще глубже, но, если на второй или третьей из новых песен в толпе начиналось брожение и поглядывания на часы, Алан сникал. Это было видно даже со спины. Он становился сантиметра на три ниже.

Эдди, Тони и Брет переглядывались. Они уже знали, что им предстоит. Собирая оборудование после концерта, Алан молча, медленно, мрачно наматывал шнур от микрофона себе на локоть – второй признак грядущей бури. На этом этапе еще существовал способ спасти положение. Необходимо было вытащить Алана из-за кулис в зал – отоварить талончик на бесплатный дринк, послушать следующую группу и дать ему наговорить про нее язвительных гадостей. Если за это время к нему подходил кто-нибудь незнакомый (в идеале девушка, но и юноша с минимальными следами мыслительной деятельности на лице сошел бы) и говорил, как круто выступил “Гистерезис”, Алан более-менее успокаивался. О ретрококтейлях речь в ту ночь не шла, но и шторм проходил стороной, изойдя на мелкую морось.

Если же этого не происходило, то стоило бару опустеть, как у концерта появлялось второе отделение. Солировал Алан. Он начинал с придирок. На сцене ни фига не было слышно. Тони опять ускорился во второй половине Roman a Clef. Эдди опять плавал на Umich, ну выучи уже одну партию, ты не в джазе. Брет опять играет как ебаный робот. В толпе одни бейсбольные кепки, омерзительно. Что эти уроды в нас находят? Идите слушайте ваш Nickelback или кого вы там еще любите. Промоутер – мудила. Клуб – говно. Я не понимаю, зачем мы вообще все это делаем.

Последняя фраза была ключевой: после нее злость Алана теряла фокус, зато обретала размах. Почему никто не видит, что мы лучшее, что сейчас есть в американской музыке? Нам скоро двадцать пять / двадцать семь / тридцать, сколько еще это может продолжаться? В этом месте Тони на правах взрослого обычно пытался напомнить Алану, что музыка может быть самоцелью. Мужик, я старше вас всех ровно на десять лет, и мне похуй. Потому что я ни к чему не стремлюсь, я всего достиг. Моя мечта – играть, вот я и играю. И если бы ты попробовал найти хоть какое-то удовольствие в самом процессе, ты бы не реагировал так сильно на мнения разных ублюдков.

Этот довод не срабатывал ни разу. Зато он резко приближал кульминацию. Тони, то, что ты описал, называется хобби. Ты мне советуешь относиться к музыке как к ебаному хобби? Почему бы мне тогда не пойти работать в банк, купить дом в Нью-Джерси, разжиреть в нем, а по вечерам с ребятами хуячить рок-н-ролльчик в гараже, пока жена не позовет ужинать? Хочешь, сука, чтобы я стал ТОБОЙ?

Здесь, как правило, с грохотом падал табурет. Эдди хватал под локотки Алана, Брет – Тони. До развязки оставалось совсем немного: извинения, слезы, самоуничижение (я ужасный вокалист, я знаю. Вернемся в Нью-Йорк, опять возьму уроки), рвота и сон.

От концерта в “Дабл дор” Эдди с тоской ожидал сценария номер два. Седьмое июля выпало на воскресенье, последний день длинного праздничного уик-энда: все, кто мог покинуть Чикаго, сделали это 3-го. С другой стороны, может, это было и к лучшему. Фанатов “Гритц Карлтон” Эдди откровенно боялся. “Гритц” играли кантри-рэп – жанр, пионером и до поры до времени единственным представителем которого был самопровозглашенный реднек, кокаинист, республиканец и сутенер Кид Рок. Эдди пытался представить себе человека, который бы слушал – да что там, слышал – обе группы; кроме бывшего рок-критика газеты “Виллидж войс” Роберта Кристгау, на ум не приходил никто. Диаграмма Венна с аудиториями “Гритц” и “Гистерезиса”, горизонталь которой отвечала бы за уровень образования, а вертикаль – за вероятность владения огнестрелом, выглядела бы так:

* * *

“Гритц” только что закончили саундчек и, кажется, не собирались покидать гримерку до самого концерта. Их было несметное множество, человек двенадцать. Как подобает любому уважающему себя рэп-коллективу, функции доброй половины его членов оставались загадкой. Парни могли быть охранниками, роуди, барыгами или духовой секцией. По помещению слонялись, раздвигая плечами клубы конопляного дыма, здоровенные негры в футболках размером с пододеяльник; худые не то реднеки, не то хипстеры в майках-алкоголичках, белея лезвиями ключиц, резались в юкер на клепаном торце ящика из-под микшерного пульта; две блондинки на стрипперских каблуках, одна в мини-юбке лилового винила и тесном топе с драконом, другая в джинсах, полумесяцем разорванных под левой ягодицей, и косухе, на спине которой переливался стразами фирменный череп “Гритц”, нервно о чем-то перешептывались в углу. Поодаль играл на укулеле карлик; Эдди решил считать его галлюцинацией.

Лидер всего этого шапито Эй-Кей (основательно прогуглив все связанное с группой, Эдди знал, что его настоящее имя Эдмунд Кочауски) в куртке Carhartt и грязно-желтых афрокосах развалился на протоптанном диване у дальней стены, раскинув ноги: одну на журнальный столик перед собой, на котором уже собралась внушительная для двух часов дня коллекция пустых бутылок из-под пива, другую – вдоль самого дивана, так что сесть с ним рядом было физически невозможно. Низ его лица под темными “авиаторами” покрывал, как лепнина балкон, бугристый орнамент оспяных шрамов.

– Иди с ним, что ли, поздоровайся, – Тони легонько пихнул Алана плечом. Весь “Гистерезис”, робея в унисон, жался к стене у входа, однако негласная иерархия поп-музыки требовала, чтобы на поклон к одному фронтмену вышел другой. Алан вздохнул и своей самой беззаботной походкой направился к дивану. Одна из блондинок, в косухе, проводила его взглядом.

– Приветик, – хрипло сказал Эй-Кей, не меняя позы и не снимая очков. – Пива?

– Нет, спасибо, – ответил Алан. – Я из “Гистерезиса”. Большой ваш фанат.

– Блядь, я не могу на это смотреть, – сказал Брет на ухо Эдди.

Несколько секунд Эй-Кей сидел без движения, что-то соображая. Наконец нужный нейрон добежал сквозь все расставленные метилкарбинолом и тетрагидроканнабинолом препоны до своей цели.

– А! – Лицо рэпера осталось непроницаемым, но тело слегка шевельнулось. – Так это вы ролик записали? Как там… “Приходите или оставайтесь в гетто?”

– Ага, – глядя в пол, произнес Алан. Ближайший негр в огромном ти-шоте медленно повернул голову в сторону диалога.

Молчание длилось дольше, чем хотелось бы. А затем Эй-Кей во весь голос расхохотался, правой ногой стуча по журнальному столику и правой ладонью шлепая по ноге. Во рту его сверкала скобка бриллиантов.

– Ну ладно, – выдавил он наконец сквозь смех и кашель. – Вы мне реально нравитесь. Вот честно. Тру. Но вот фанаты наши… – Эй-Кей сощурился и шумно втянул воздух сквозь оскаленные зубы, что означало сомнение. – Да не, шучу, они-то вас точно полюбят. Как братьев, йо.

Ровно через шесть часов после этого разговора и две минуты тридцать секунд после начала разогревающего сета, посреди второго припева Failed State, в Алана полетела первая за его концертную жизнь бутылка.

Снаряд был запущен наискосок с правого фланга и, таким образом, сначала попал в поле зрения Эдди. Это была бутылка из-под пива “Гус айленд”, не худшего, кстати, чикагского эля. Судя по провожающему ее вращение ирокезу брызг, метатель даже не допил пиво до конца: необходимость срочно нанести физический ущерб певцу оказалась сильнее жажды. Бутылка летела по довольно высокой дуге, что дало Алану время отшатнуться, и приземлилась перед большим барабаном, разметав по сцене пенную звезду. Алан не перестал играть, но замолчал и, с гремящей за плечами караоке-версией хита, стал вглядываться в зал.

Опасения, они же надежды, Эдди по поводу праздничного уик-энда не оправдались. Перед сценой вертелись в броуновском движении сотни стриженых голов, будто грузовик вывалил тонну дынь в горную реку. Хотя концерт шел с возрастным ограничением 21+, как минимум половина казались Эдди подростками. Подавляющее большинство имели тот особый вид, слегка затравленный и волчий одновременно, что сопровождает белую бедность. Едва ли кто-то из них возмутился роликом про гетто. Они просто терпеть не могли “Гистерезис”. Если точнее, плевали они на “Гистерезис” – они ненавидели мидл-класс, закодированный, как понимал теперь Эдди, в каждом аспекте группы: в подчеркнуто европейских, без единого септаккорда или блюзовой ноты, гармониях и бескровном бите, в облегающей черной рубашке Алана, в постных ухоженных лицах всей четверки, в латинском названии. Эдди почти уважал их за это.

Алан продолжал отчаянно всматриваться в толпу, ища непонятно что – то ли обидчика, то ли сочувствие. Взамен из темного бурления в самом центре зала вылетела вторая бутылка.

В этот раз он успел только прикрыть лицо локтем. Стекло гулко стукнуло в кость. Бутылка в целости отрикошетила на монитор, скатилась вниз по его закругленной передней панели и завертелась на полу, издевательски выбирая кандидата на поцелуй. Алан сделал несмелый шаг назад и споткнулся о шнур. Микрофон развернулся на стойке, будто оглядываясь в поисках певца, и выдал скрежещущую завязку. Она послужила сигналом – Брет и Эдди бросили играть; через пару тактов остановился и Тони. Повисшую тишину тут же атаковали сотни подростковых глоток, стиснутых единым триумфальным порывом.

– Пошли на хуй! – орал кто-то прямо в первом ряду. – “Гритц”! “Гритц”! “Гритц”!

Алан дикими глазами обвел товарищей. Принявшая удар левая рука безвольно висела, пальцы сжимались и разжимались.

– “Гритц”! “Гритц”! “Гритц”! – Клич подхватили сзади. Вскоре этот лающий слог со встроенным хай-хэтом “тц” сотрясал весь клуб, как самодостаточный танцевальный хит. Со своей точки Эдди явственно видел заводилу – тот стоял, а точнее прыгал, так близко к сцене, что попадал в направленный на Алана софит. Это был белобрысый, большеухий парень лет двадцати с невинным прыщавым лицом, искаженным в двойном экстазе победы и предвкушения. Алану он, кажется, был виден не хуже.

– “Гритц”! “Гритц”! “Гритц”! – Эдди встревоженно наблюдал, как Алан, попятившись было, возвращается к микрофонной стойке и берется за нее неушибленной рукой. Даже из-за клавишных было видно, как побелели его костяшки. Петь он не собирался.

– “Гритц”! “Гритц”! “Гритц”! – орал белобрысый. Его прыщи сияли в фиолетовом свете. Бицепс Алана дернулся под тесной рубашкой. Микрофонная стойка оторвалась от пола.

Из всех возможных способов отвлечь друга и предотвратить драку тот, что пришел в голову Эдди, являлся не самым очевидным, но придумывать другой времени не было. Одним движением вывернув до предела громкость, Эдди заиграл рифф, со вчерашнего вечера известный как “Мантра смирения”.

Алан благодарно взглянул на него и опустил стойку. По его лицу расползалась совершенно неуместная улыбка. Еще миг, и Эдди понял ее причину: рифф “Мантры” идеально ложился на скандирование “Гритц”.

Это же понял и Тони, тотчас начавший вторить толпе мерным боем в “бочку”, а за ним и Брет. Эдди, не переставая играть правой рукой, левой перевел сэмплер в режим записи. К сэмплеру шла линия от вокального микрофона – иногда, под настроение, Эдди вылавливал отдельные ноты Алана, закольцовывал их, размывал ревербом и ставил на низкой громкости как амбиентный фон. Еще три точных удара по кнопкам – и вопли “Гритц” полетели в зал.

Если бы Эдди мог позволить себе сейчас роскошь рефлексии, то он поразился бы, вероятно, наглости самой идеи: взять крик, требующий твоего ухода со сцены, и вернуть его кричащему в виде новой песни. Все равно что поймать на лету гранату и швырнуть обратно, успев перевязать подарочной ленточкой. Но на рефлексию времени не было. Рифф раскачивал клуб, Тони в позе распятого Спасителя лупил по крэшу и райду на каждой доле, Алан уже поднял к лицу “Телекастер” и вместо микрофона истошно орал: “Мантра смирения!” в гитарный пикап. Минуту-другую спустя Эдди понял, что “Гритц! Гритц! Гритц!” доносится только из сэмплера. Сквозь ретрококтейль из пота и выбитых потом слез он бросил беглый взгляд в зал. И увидел, как в пекле алых прожекторов корчится перед сценой, сожрав ползала, многоголовый спрут слэма.

Дети танцевали.

* * *

Пока “Гритц Карлтон” доигрывали свой полуторачасовой сет, в гримерке остались только две давешние блондинки непонятного предназначения. Одну, в топе с драконом, уже забалтывал Тони; его правая рука рисовала в воздухе какие-то небоскребы, в то время как левая поглаживала дракона от головы к хвосту. Алан восседал на диване в почти той же позе, что Эй-Кей до него, полностью расстегнув рубашку, чего раньше не делал никогда, и сосредоточенно смотрел в телефон. По центру впалой груди проложил русло ручеек пота. Рядом присела блондинка в косухе.

– А вот на “Чаухаунде” пишут, что обязательно нужно заглянуть в “Эйвиари”, – крикнул он Эдди через всю гримерку. – Экспериментальная миксология. Это Грант Эйкетц, который “Алинеа”. Или все-таки лучше в “Чаркоул”? Там только одиннадцать мест, правда.

– Понятия не имею, – ответил Эдди, утирая лицо подолом майки. – Ты слышал, что в зале был Марк Ричардсон из “Питчфорк”? Мне звуковик только что сказал.

– Ебал я “Вилы”, – важно заявил Алан. Блондинка бросила к потолку кулак и испустила негромкий одобрительный возглас. Это, кажется, была ее рефлекторная реакция на формулировку “ебал я…”. Эдди сомневался, что у нее имелась четко сформулированная позиция по данному музыкальному порталу.

– Не уколись, – подал голос Брет. Стоило группе зайти в гримерку, он, не смущаясь барышень, разделся до трусов – Брет в принципе вел себя так, будто прижившиеся на нем с колледжа слои жира являлись родом одежды, – и теперь копался в сумке, выбирая новый наряд. Внеконцертный образ Брета ничем не отличался от концертного и состоял из пары джинсов Uniqlo (на самом деле двух одинаковых пар), потертого ремня-косички из разноцветных тесемок, некоторые из которых, лопнув, выпутались на свободу и образовали вокруг желейных бедер Брета подобие бахромы, и пяти маек в ротации столь жесткой, что, разбуди его кто-нибудь посреди ночи специально с этой целью, Эдди смог бы оттараторить порядок их чередования, не открывая глаз: красная с гербом Марокко, желтая с шестиногим огнедышащим псом – логотипом итальянской сети бензоколонок Agip, черная с надписью “Я ненавижу понедельники”, овсяного цвета с гербом дома Старков из “Игры престолов” и еще одна черная, без рисунка, зато в нежно-перламутровых пятнах крахмала от неудачной (или, наоборот, особенно удачной) стирки. Брет выбрал герб Марокко. Это означало хорошее настроение.

Эдди огляделся, заставляя себя запомнить этот момент. Никакого голливудского чуда там, на сцене, не произошло – восемьсот фанатов “Гритц Карлтон” не стали в одночасье поклонниками “Гистерезиса”. Но, отпрыгав, отпинав, отлягав, оттоптав и отмахав свое под “Мантру смирения”, они достаточно вымотались и подобрели, чтобы дать группе закончить сет. И это, как ни странно, казалось Эдди началом кардинально нового этапа. Того самого, о котором он тихо просил высшие силы вчерашним утром на выжженном солнцем холме близ Янгстауна.

– Ну что, решено, попробуем пробиться в “Чаркоул”, – сказал Алан, поднимаясь с дивана. – Крисса, вы с нами? – куртуазно спросил он косуху. – Джин с клубничным гаспачо!

– Чё? – переспросила, очевидно, Крисса. – Не. Я Бекку подожду. – Ее подруга и Тони каким-то образом успели исчезнуть из гримерки. – Ну и мы вообще-то с Эй-Кеем и все такое.

– Яволь, майн фюрер, – отрапортовал Брет, вытягиваясь по струнке. – Я готов пить пиво за десять долларов стакан.

– Если у тебя есть идеи лучше, говори.

– Ну вообще-то, – усмехнулся Брет, – с учетом недавних событий выбор сегодня стоит предоставить Эдди.

– Да ну, ерунда какая, – сказал Эдди. – Пойдемте в “Чаркоул”. Сейчас только лицо ополосну.

Слова Брета действительно заставили его покраснеть; он спешно вышел из гримерки и зашагал по длинному коридору, опоясывающему сцену сзади, в поисках туалета. Зеленая краска на стенах вибрировала от прущих справа инфразвуковых басов. Над головой покачивались тусклые лампочки на голых витых шнурах.

За углом коридор упирался в дверь с пришпиленной цветной фотографией, запечатлевшей мужской орган и явно выдранной из старого порножурнала: современная эстетика жанра не одобряла столь бурной растительности. Фотография тоже дрожала от баса, сообщая органу немного несчастный вид. Впечатление усугубляла безжалостно расположенная кнопка.

Эдди взялся за влажную ручку, открыл дверь и обнаружил за ней довольно стандартное панно. Бекка, с вывернутой в подобие корсета виниловой мини-юбкой, опиралась локтями на раковину в позе стрелка в тире, переминаясь с каблука на каблук. За ней, пружиня на полусогнутых коленях для компенсации разницы в росте, неистовствовал долговязый Тони. Параллельные взгляды любовников встречались в треснутом зеркале. По ободу раковины скакал вогнутый обмылок, с каждым толчком приближаясь к падению.

– Извините, – сказал Эдди, быстро закрыл дверь и зашагал обратно. Басы резко остановились. Повисшая без них относительная тишина казалась абсолютной. Даже рев и аплодисменты из-за стены ложились на уши приятным шелестом.

– Алло, Слава? – услышал Эдди из-за угла и замедлил шаг. Понятно: Алан вышел в коридор, чтобы избежать издевок Брета, и опять звонит Дикушину.

– Слава, это я. Мне нужна помощь. – Эдди остановился окончательно. Судя по близости звука, Алан стоял прямо за углом, сантиметрах в сорока. Так близко, что слышен был голос Дикушина в его трубке: не слова, но сам факт голоса.

– Бубубубу, – произнес телефон.

– Мне нужно срочно поработать над завистью и ревностью. У тебя есть для этого какие-нибудь алгоритмы?

– Бубу бубубубу бубу, бубубу бу бубубубу.

– Нет, это другое. Внутри группы.

– Бубу?

– Да. Как ты догадался? Он же обычно такой тихий.

– Бу бубу бу.

В этот момент на другом конце коридора с грохотом распахнулась дверь, ведущая со сцены, и раздался топот армии “Гритц Карлтон”.

– Извини, я перезвоню, – сказал невидимый Алан и замолк.

Эдди переждал секунду-другую и осторожно выглянул из-за угла. Взмокшие “Гритц” гурьбой, как футбольная команда, набивались в гримерку; последним шел Эй-Кей без очков. С его свалявшихся дредов капала вода. Завидев идущего навстречу Алана, рэпер издал громогласный рык и заключил коллегу в объятия.

– Это был вышак, – приговаривал он, тряся Алана. – Ваш второй трек! Блядь, вышак. Топ. Молитесь, чтобы у нас записи не осталось, а то я этот хук стопудово спизжу. Шучу, шучу. А хотите, куплю его у вас? Чтобы по чесноку? А? Где мои евреи? – Эй-Кей пнул дверь в гримерку и завалился внутрь в поисках, резонно было предположить, менеджера или юриста группы. – Йо, где мои евреи?!

Эдди внезапно посетила мысль, что стоило бы как-то предупредить Тони с Беккой. Кто знает, насколько либеральные взгляды на любовь и личный выбор развил в себе господин Кочауски за годы карьеры в кантри-рэпе. Эдди сделал неуверенный шаг назад по коридору, в сторону пришпиленного органа, и остановился. Тони взрослый человек. И схлопотать один разок в морду ему может даже пойти на пользу. Шаг вперед. Какое “в морду”, эти ребята его пристрелят и не заметят. Ты их видел?! Шаг назад. Почему сразу “пристрелят”, это расизм. Шаг вперед. При чем тут расизм, Эй-Кей поляк, Тони темнее его в десять раз. Шаг назад. Да ладно, не будет он ни в кого стрелять. Шаг вперед. Алё, этого человека зовут Эй-Кей. Эдди развернулся и, сбиваясь на бег, поспешил к туалету.

Он был почти у цели, когда дверь открылась ему навстречу. Тони на ходу возился с ремнем; особого беспорядка во внешнем виде Бекки Эдди не заметил.

– Ты все это время на стреме стоял? – удивился Тони.

– Он тебя ревнует, – сказала Бекка. – Ха-ха.

– Или тебя. Кстати, как он тебе? Вас вдвоем не оставить? Не верь тому, что говорят о китайцах.

– Тони, заткнись, – сказал Эдди. – Я нам всем сегодня жизнь спас. Тебе дважды. А если сейчас позвонит Пинар, то трижды.

Они молча прошли в гримерку, где в полном составе зажигал клан “Гритц”, пополнившийся пятью или шестью группис из аудитории. Эй-Кей отхлебывал водку из горла; между колен у него устраивалась поудобнее брюнетка с проколотыми ушами, носом, переносицей и пупом. Судя по тому, чем занимались на другом конце дивана Крисса и карлик, о собственнических чувствах лидера Эдди волновался зря.

В углу, сторожа груду аппаратуры, ждали одетые и собранные Алан и Брет. Глядя на них посреди чикагской вакханалии, Эдди с доходящей до боли ясностью понял, что более родных и милых ему людей у него в этой жизни нет и не будет.

– Ну наконец-то, – Алан картинно посмотрел на часы и зашипел: локоть саднил от удара бутылкой.

– А я тут пока анекдот придумал, – сказал Брет, наклоняясь к уху Эдди. – “Учитель, мне нужна новая мантра смирения. Потому что старая РЕАЛЬНО ЗАЕБАЛА!”

– Смешно, – ответил Эдди. – Очень.

5.

Гонорар в перетянутом резинкой конверте составил умопомрачительные восемьсот долларов. Эдди подозревал, что две брошенные бутылки пива обошлись совести арт-директора “Дабл дор” в как минимум триста из них, но он не стал говорить это вслух.

Еще пару лет назад такая сумма предвещала бы грандиозную попойку, но не сейчас. Тони забрал свою долю на месте и, обмахиваясь десятью двадцатками как веером, увальсировал к выходу, где его ждала Бекка. Остаток же группы с наслаждением переехал из мотеля на Саут-сайд в “Хоумвуд суитс” на Великолепной Миле, взяв два двойных номера в редкой конфигурации Алан – Тони / Брет – Эдди. (Алан разумно рассчитал, что Тони откланялся до утра и он сможет впервые за без малого две недели провести несколько часов в одиночестве.) В “Хоумвуде” Брет тут же монополизировал ванную, просидел в ней минут сорок, оставив на стоке веночек курчавых волос, вплыл в номер на облаке пара и завалился в кровать смотреть с айпада “Во все тяжкие”. Эдди был бы не прочь последовать его примеру, но Алан так рвался к своим чертовым ретрококтейлям, что отказать ему было невозможно.

“Чаркоул” оказался крохотным подвалом японского ресторана с крашенными в черное стенами и общим духом злодейского логова. Все барные стулья занимали хорошо одетые зады, и Эдди с Аланом усадили на кожаный диван в еще более крохотном предбаннике. Музыки не было, разговоров тоже; тишину нарушал, а скорее подчеркивал, только влажный хрип льда в шейкере.

Алан заказал “Замерзший пруд”; по глади миниатюрного катка в бокале мартини скользил одинокий лепесток белой розы. Эдди потянулся, как обычно, за вином, но капитулировал перед негодованием Алана (“Эдди, ну блин, ты в одном из пяти лучших коктейльных баров страны, не оскорбляй хозяина”) и попросил “Сазерак”, один из немногих коктейлей, держа который в руках он не чувствовал себя статистом из “Секса в большом городе”.

– Смотри, японская школа, – сказал Алан. За стойкой бородатый бармен вытачивал идеальную сферу из куска льда, поворачивая и поворачивая его в черной салфетке. Из-под ножа крупными хлопьями летел снег. В этом зрелище было что-то успокаивающее.

– Как это все-таки несправедливо, – Алан сдул лепесток к дальнему краю бокала.

– Что несправедливо?

– Что мы можем себе позволить такие места два раза в год, а вон тот банкир и его тупая баба, прочитавшая про это место на “Йелпе”, свободны пить здесь хоть каждый вечер.

– А. – Эдди не стал оглядываться. Этот мотив был ему хорошо знаком, как, впрочем, и большинство ламентаций Алана. – Не бойся, они расплачиваются за эту свободу другими способами.

– Тоже верно, – сказал Алан без особого убеждения.

– Ну хочешь, продадим “Мантру смирения” “Гритцам”? – предложил Эдди, ерничая. – Пусть Эй-Кей под нее рэп читает. Обопьемся. Тысяч пятьдесят дадут?

– Ты что, – всерьез переполошился Алан. – Ни в коем случае. Это же хит. Вернемся в Нью-Йорк, кстати, срочно запишем.

– Да, обязательно. – Эдди скучал по студии. Часами обсуждать каждый звук, слушать, как меняется партия от пары убранных или добавленных частот или децибелов, – во всем этом была некая ясность миссии, которой ему не хватало в дороге.

– Кстати, об альбоме, – добавил Алан чуть беззаботнее, чем это было необходимо. – Слава прислал контракт, как ты хотел. По-моему, все супер. У меня вообще очень хорошее предчувствие по этому поводу.

– У меня тоже, – сказал Эдди. – Дай почитать.

– На, – Алан вынул телефон. Договор был очень короткий, две страницы; первые несколько абзацев явно перешли в него без изменений с какого-то сайта юридической помощи. Эдди дочитал документ, перечитал, нервно допил “Сазерак” и перечитал еще раз.

– Алан, – сказал он наконец. – Алан. Этот договор переписывает все наши песни на Славу.

– Ты уверен?

Эдди усмехнулся. Мрачный декор и привкус абсента в “Сазераке” вкупе вызывали у него твердое ощущение, что он играет роль в международном триллере, и роль эта предполагала усталую усмешку.

– Да, уверен. Я доктор экономики. Я умею читать контракты.

– Ты не защитился. Покажи, где именно.

Эдди помотал файл с договором вверх-вниз, нашел нужную секцию и троеперстием увеличил ее во весь экран.

– Вот. Смотри. Пункт 5.2. “Права на воспроизведение и распространение звуковой записи Произведения”. Тут все очень запутанно, но суть простая: грубо говоря, мы можем играть свои песни вживую, но, как только они оказываются на каком-то носителе, они принадлежат Славе.

Некоторое время Алан молчал и жевал соломинку. Когда он заговорил, голос его изменился в странную сторону. Из него как будто выскребли средние частоты. Он был глухой и писклявый одновременно.

– Слава не имеет в виду ничего дурного, – сказал он. – Он просто так работает.

– Отлично, – ответил Эдди. – Пусть тогда добавит к договору райдер, в котором будет прописано, что он не имеет в виду ничего дурного, а просто так работает.

– Вот всегда ты так. Никому не доверяешь, всех подозреваешь в худшем. Достало.

– Скажи, а зачем тогда вообще договор? Пожмем ему руку, и все.

– Формальность.

– Тогда он не будет возражать, если мы выкинем пункт 5.2.

– Слава на это не пойдет, – помотал головой Алан. – Он очень ранимый.

– Значит, придется его ранить, – продолжил игру в своем частном триллере Эдди.

За следующую паузу Алан успел заказать, получить и выпить двойной виски. Просто виски, без клубничного гаспачо и розовых лепестков: это был тревожный знак. Тревожнее самой паузы.

– Эдди, – сказал он наконец, глядя в лед. – Я автор всех песен. Я могу подписать договор от лица группы сам. А вы можете играть или не играть на альбоме. Ваш выбор.

– Не всех.

– В смысле?

– Не всех песен, – повторил Эдди. – “Мантра смирения” моя. И музыка, и слова.

– Там два слова!

– И оба мои.

– Ты их подслушал у меня.

– А ты у Славы.

– Все равно. Я их вдохновил.

– По этой логике, собака Пола Маккартни написала Martha My Dear.

– Ну знаешь! – Алан начал гневно собираться. В этот момент его телефон косо поехал по столику, дребезжа вступлением к Failed State. Пара банкиров у стойки обернулись. Бармен покачал головой, будто говоря: “А еще в коктейлях разбирается. Я в вас разочарован, молодой человек”.

– Мы не в церкви, – пробормотал Алан и поднял трубку. Звонила Пинар, жена Тони. Алан бегло объяснил ей, что группу часами не выпускали на сцену, играть закончили почти в полночь, Тони страшно устал, и заснул прямо в машине, и позвонит с утра, а пока просит передать ей и детям большой привет.

– Я всегда знал, что ты в душе бухгалтер, – бросил он, пихая телефон в карман и поднимаясь. Судя по всему, он придумывал эту фразу во время разговора с Пинар.

– Погоди, не уходи, – остановил его Эдди. – Спорим на виски, что она сейчас перезвонит мне. Три… два… один…

Ровно на “ноль” у него зазвонил телефон. Алан при всей своей трагической мине не сдержал ухмылки.

– Да, Пинар. Нет, он спит. Мы все жутко устали. Зато концерт прошел на ура. У нас тут появилась одна песня, – на этих словах Эдди мельком взглянул на Алана, – которая всем очень нравится. Приедем, услышишь. Давай. Спокойной ночи.

– Так кто кому должен виски? – спросил Алан, оттаивая.

– Тони. Всем нам. Пожизненно, – Эдди набрал в грудь воздуха. – Алан, смотри, вот что я пытаюсь сказать. Я понимаю, что Слава очень важный для тебя человек. Мы все это понимаем и уважаем. Но ваши отношения не касаются группы. Это как с женщинами. Например, с Пинар. Считай, что Слава – твоя Пинар. Хотя нет, звонишь ему все время ты, так что это ты его Пинар, наверное.

– А вот это, – почти закричал Алан, вскакивая на ноги, – реально выходит за рамки! Особенно от тебя!

Все одиннадцать человек за барной стойкой встрепенулись враз, как грачи на телефонном проводе.

– Почему? – растерялся Эдди. – Брету ты позволяешь шутить гораздо жестче.

– Потому что Брет никто и ничто, – отрезал Алан. – Брет – голимый сеш. Сеш он и есть сеш. Пустая оболочка. Я его вышвырну из группы, как только мне это станет удобно. С Тони тоже все понятно. Тони – хер на ножках, в человека он уже не превратится. Знаешь, что мне сказал Слава в первый же день? “Не трать эмоции на людей, которых не существует”. Самая полезная вещь, которую я в своей жизни слышал! А вы еще удивлялись, почему у меня характер улучшился. Почему я могу наконец без зависти говорить о Grizzly Bear. Вот почему! Потому что их в моей жизни не су-ще-ству-ет. И Брета. И Тони. А ты, сука, существуешь, как бы меня это ни бесило.

– Господи, – обалдело протянул Эдди. – Я думал, у вас буддизм и вселенская любовь, а тут какая-то смесь Айн Рэнд с сайентологией. Алан, ну ты же… Ах, да ладно, хватит.

– Действительно хватит, – сказал Алан, встал, жестом сеятеля бросил на столик три двадцатки и все-таки ушел.

* * *

Два часа спустя Эдди сидел на своей кровати, слушал храп Брета и думал о Детройте. До конца турне оставалось два концерта – детройтский “Мэджик стик”, на разогреве у Вика Фиоретти и кульминационный опен-эйр у Зала славы рок-н-ролла в Кливленде. По логике вещей, стоило больше беспокоиться насчет Кливленда, но “Мэджик стик” волновал Эдди сильнее. Эдди не боялся ни пустого зала, ни враждебной толпы; фанаты Фиоретти, прошедшего пик славы лет пять назад фолк-рокера, были существами исключительно травоядными. Он страшился присутствия в зале одного конкретного человека – Экс.

Экс жила в Энн-Арборе, в двадцати с лишним милях от Детройта. Вся группа ее так и называла – The Ex или, в крайнем случае, Eddie’s Ex. Хотя у нее, конечно, было имя – Сандра, Сандра, Сандра. Они встречались почти год, но, называя ее так даже в мыслях, Эдди тут же переносился в первую ночь их знакомства. Поцелуй на кухне. Волосы на подушке. И его собственный бег домой через весь кампус с клубами сверкающего пара на выдохе и свернувшимся в голове эмбрионом “Мантры смирения”.

На следующее утро он, как обещал, разыскал Сандру в Сети и пригласил в “Кафе Амира”. Официальной версией было извинение за полночный уход; в своем чувстве вины Эдди удалось убедить даже себя. На самом деле, как он понял многим позже, его раздражало совсем другое – что в их первую ночь вся инициатива, с начала и до конца, принадлежала ей.

Эта новая гегемония Эдди длилась минут десять. Как только Сандра в растянутом до колен свитере и с холщовой торбой через плечо возникла у его столика, сдула со своих шведских веснушек пшеничную прядь и сказала: “Пошли”, Эдди даже не спросил куда. Он просто встал и пошел.

Она действительно оказалась шведкой, с мичиганского Верхнего полуострова – места, где под сполохами северного сияния обитали в страннейшей гармонии скандинавы, чьи “йа-а” тянулись, как главный экспорт этих краев соленая ириска, и будущие фанаты “Гритц Карлтон” на ржавых пикапах с флагом Конфедерации. У нее были абсолютно бергмановского толка родители (мать, кажется, звали Карин, если вообще не Гедда), которых Сандра, как положено, страшилась и стеснялась в равной степени. До представления жениха дело не дошло, но после каждого их приезда Сандра бросалась в постель с особенным угрюмым пылом, так что Эдди был им заочно благодарен.

Академический год закончился, не успев начаться. Сандра стала магистром фармакологии и нашла работу в энн-арборском филиале “Пфайзера”; Эдди, во все уменьшающиеся интервалы между концертами и репетициями, вяло работал над докторатом. Пара начала осторожно шутить о совместном жилье, с каждым разговором снижая градус юмора. Но потом из телевизоров страны донеслись шесть роковых секунд Failed State, и месяц спустя Эдди, Алан и Брет стали нью-йоркцами.

В ходе Большого Разговора перед переездом было решено, что отношения находятся Не На Том Уровне, чтобы один жертвовал чем-то серьезным ради другого. На самом деле, как всегда происходит во время таких разговоров, каждый просто ждал, что другой твердо скажет “оставайся со мной” и возьмет таким образом ответственность на себя. Вместо этого любовники обменялись ворохом вдумчивых доводов, разъехались и еще месяцев шесть истязали друг друга телефонными отношениями.

В этих затянувшихся сумерках Эдди научился Сандру ненавидеть – увы, задолго до того, как сама связь сошла на нет. Ни он, ни она не обещали друг другу верности, но пул возможных партнеров, в разы расширившийся для Эдди, для Сандры по-прежнему состоял из их энн-арборского круга общения; почти в каждом звонке она уныло признавалась, что переспала с очередным общим знакомым. Вместо того чтобы просто больше не звонить, Эдди впал в садомазохистскую зависимость от этих признаний. Он наказывал Сандру требованиями объясниться в деталях (нет, но что именно ты нашла в Джоше, мне просто интересно, как твой мозг работает), а себя – выслушиванием ответов (у него потрясающие губы, он читает по памяти Одена, он одевается в “Ральф Лорен” и не кончает часами, еще вопросы?). Это могло бы длиться бесконечно, не познакомься Сандра в Траверс-сити с басовитым молодым человеком по имени Свен и не делегируй ему обязанность отвечать на все входящие звонки. Две недели Эдди отпаивал коктейлями Алан, после чего наваждение прошло.

Теперь, задним числом, он понимал, что само его отбытие в Нью-Йорк с друзьями должно было казаться Сандре изменой столь фундаментальной, что любые последующие заведомо бледнели на ее фоне. Группа была не просто порталом в мир сомнительных связей – она и была сомнительной связью. (“Гистерезис”? Звучит как венерическая болезнь”, – заметила Сандра, когда он впервые рассказал ей про замечательный новый проект Алана Уидона – ну, ты помнишь, с новоселья. Эдди еще удивился тогда силе, с которой эта шпилька его почему-то задела.)

Брет всхлипнул во сне, мотнул головой по подушке, пустил газы и внезапно захрапел на тон выше, как поп-песня в последнем припеве. На музыкантском сленге этот прием назывался “модуляция дальнобойщика”. На его фоне затерялся тихий стук в дверь номера. Эдди скосил глаза на телефон у изголовья – 4:21.

В проеме понуро сутулился Алан, как минимум еще на пару виски пьянее версии, ушедшей из “Чаркоул”. В здоровой руке он, как гусеницу, держал добытый черт знает где кривоватый косяк.

– Пошли покурим, – прошептал он.

По дороге на крышу отеля выяснилось, что Тони, вместо того чтобы исчезнуть на ночь, привел Бекку в номер; Алан застал обоих на flagrante delicto. (“Она с мамой живет”, – извинительно сообщил Тони через плечо, не останавливаясь.)

– Можешь завалиться у меня, – сказал Эдди. – Мне все равно не спится. Только предупреждаю, Брет сегодня существует на все сто процентов. Рекомендую беруши.

Окна соседних зданий светили сквозь кисейную дымку, размывая вид на дальние небоскребы и черное озеро за ними. Стоять на крыше было приятно, хотя чикагская жара не отпускала даже ночью. Стоять на крыше вообще приятно, подумал Эдди. На любой, без исключений.

Алан раскурил и передал косяк. Эдди без удовольствия затянулся. Дрянь.

– Как ты думаешь, что дальше? – спросил Алан сдавленным голосом, выдувая дым.

– Детройт.

– Да нет. Дальше что? Тебе через неделю тридцать. Мне уже.

– Тони сорок, и он не парится, – сказал Эдди. – Он единственный из нас знает, зачем во все это ввязался.

– Да уж, – Алан подул на гаснущий кончик. – А ты? Ты-то зачем?

Эдди задумался.

– Не знаю. Ради компании, что ли.

– Знаешь, когда мы только познакомились, я где-то месяц думал, что ты тоже… наш человек.

– Вот как? – Эдди поджал губы.

– Ну извини. Азиатские стереотипы.

– Да нет, это я дуюсь, что ты ко мне не приставал.

– Ха-ха, – невесело произнес Алан. – Ты не мой тип.

– Ты группе-то скажешь хоть когда-нибудь?

– Не-а. Зачем? Брет сразу зажмется и перестанет быть собой, а Тони вообще, по-моему, гомофоб. Тебе одному пофиг. Тебе ведь вообще по большому счету почти всё пофиг, да?

– Нет, – сказал Эдди.

Они помолчали. В тишине потрескивал, убывая, косяк.

– Извини, – сказал Алан, – что я так за Славу обиделся. Ты прав, конечно. Не буду я его договор подписывать.

– Слова не мальчика, но мужа, – объявил Эдди. Это был поистине идиотский ответ, но к этому моменту трава уже давала о себе знать.

6.

К полудню 9 июля выжженный каркас группы въехал в выжженный каркас города. Детройт не просто пустовал – он таял на глазах. Здесь не было даже грязи. Власти снесли большинство заброшенных особняков, в которых жгли костры подростки на Ночь дьявола перед Хеллоуином, а остальные 364 дня в году ютились бомжи, и оставили на их месте аккуратные пустыри. Пустырей этих было такое множество, что в центре Детройта сама ткань города распускалась на глазах: зачастую на квадрат бывшего квартала приходилось всего два или три дома, вставших треугольником или по диагонали. Даже традиционная метафора челюсти с редкими зубами к этим улицам больше не подходила. На горизонте, видимом практически отовсюду, возвышалось некогда внушительное здание вокзала. Сквозь ряды выбитых окон сияло небо, белее и ярче, чем небо вокруг.

“Мэджик стик”, дочерний клуб более серьезного театра “Маджестик”, располагался на Вудвард-авеню, в части города, еще сохранившей следы былого величия. Разогрев прошел достойно, но вяловато, за исключением головокружительного момента, когда из толпы крикнули: “Сыграйте “Мантру смирения”!” (Этим утром про новую песню появилась пара строк на “Питчфорке” со ссылкой на любительское видео вчерашнего вечера, уже висящее в YouTube под заголовком “Так звучат стальные яйца”.) “Бросьте сначала в меня бутылкой”, – ответил Алан под хохот зала. “Как там твой алгоритм борьбы с ревностью? – подумал Эдди без злобы и даже без особого интереса, по сороковому разу наигрывая окончательно приевшийся рифф. – Неужели работает?”

Ощущение, что прошлой ночью что-то оборвалось и кончилось, не покидало его и после концерта – ни когда Алан хлопнул его по плечу и сказал: “Отличный сет”, ни когда в гримерку засунул нос печальный пьяный Фиоретти и сказал: “Отличный сет”, ни когда директор клуба вручил Алану конверт с шестьюстами долларами, впервые за многие годы выводя турне “Гистерезиса” в ноль, и сказал: “Отличный сет”.

– Ребята, а сможете убедить Пинар, что нам добавили еще пару концертов? – спросил Тони. – Думаю после Кливленда заскочить обратно к Бекке. Своим ходом, разумеется.

– Ради любви – все что угодно, Тони, – ответил Алан.

– Класс! Спасибо! Вы гении. Только всем придется разучить детали: какие клубы, где, когда, во сколько, с кем. А то, сами знаете, у нее прекрасная память. Я напишу вам шпаргалки.

– Пойду-ка я разбомблю туалет, – сказал Брет после паузы.

– Эдди Ю, к вам гости, – объявил, заглядывая в дверь, клубный охранник, экс-морпех лет сорока с двумя отчетливо свиными складками на затылке. На пол гостей указывало его отчаянное подмигивание. – Пускать?

– Нет, спасибо, – ответил Эдди. – Я сам выйду. Передайте, чтобы подождали у бара. Мне нужна минута.

Экс сидела у стойки в огромной толстовке, с пивом в руке и сардонически наблюдала, как на сцене копошатся, расставляясь, помощники Вика Фиоретти. Она забрала волосы в высокий конский хвост, чего раньше не делала. В остальном за прошедшие семь с лишним лет Сандра почти не изменилась. Разве что чуть побледнели веснушки, хотя, возможно, так казалось из-за освещения в клубе, да обозначилась по уголкам рта легкая схема улыбки даже в отсутствие таковой.

– Ну как тебе? – спросил Эдди вместо приветствия.

– Отличный сет, – сказала Сандра. – Шучу. Какая ужасная, ужасная, ужасная группа! – Широченная улыбка тут же заполнила и оправдала схему. – Рада тебя видеть.

С этими словами Сандра наклонилась вперед и, опершись рукой на плечо Эдди для баланса, чмокнула его в щеку, и он понял, что все пропало. Буквально. Не было семи лет, не было ссор, не было измен, не было взаимных издевательств по телефону. Боже, какой я рохля.

– А Свен дома? – спросил он.

– Кто?

– Правильный ответ, – сказал Эдди.

По толпе рябью прошли аплодисменты.

На сцене Фиоретти не без труда водрузился на очень высокий табурет, поболтал ногами для увеселения толпы, притянул к себе микрофон и фальцетом сказал: “Привет, фрики”.

– Пошли отсюда? – спросила Сандра.

Она до сих пор жила в Энн-Арборе, но не в студенческой части, а на юге, у аэродрома, куда Эдди за все свои годы учебы не заглядывал ни разу. Она и выглядела теперь немного как “тауни”, подумал он, – одна из тех жутковато одетых и, на студенческий глаз, слегка сумасшедших горожанок, пересекаться с которыми им доводилось разве что во время вылазок в супермаркет.

– Только я не буду с тобой спать, – предупредила Сандра, открывая дверь в квартиру. – Внимание! Переход за порог означает согласие с этим условием. Подумай.

Эдди перешагнул за порог и огляделся. За годы кочевой жизни он отвык от таких жилищ: настоящий обеденный стол со скатертью и салфетницей, настоящие занавески вместо пластмассовых жалюзи, настоящие полки с настоящими книгами в твердом переплете. На подоконниках толпились в два-три ряда горшки с темными, мясистыми, почти угрожающе живыми растениями; Эдди однажды уморил кактус за неделю.

– Какая взрослая квартира, – сказал он. – Я не вижу ни одного предмета из IKEA.

– Предпочитаю “Таргет”. Меньше связи с исторической родиной. – Сандра усадила гостя за стол и поставила чай, для которого, разумеется, тут же нашлись два набора настоящей фарфоровой посуды. – Ну, рассказывай же, что у тебя нового.

– Знаешь, – начал Эдди, – произошла удивительная вещь. Я, кажется, написал хит.

Следующие пять минут он рассказывал ей про турне, про Чикаго, про летящие бутылки и про танцующих гопников. Он слегка преувеличил воздействие песни на толпу в “Дабл дор” и сильно преуменьшил последовавшую склоку с Аланом. Не упомянул он только изначальное происхождение мелодии. Она бы все равно не поверила.

– Молодец, – сказала Сандра. – А в реальном мире как дела?

– Зря ты так. Нам впервые за сто лет светит контракт на альбом.

– Я понимаю. – Она подлила ему кипятка. – Держи. Сахар вот. Я понимаю. Но, Эдди, должен же быть у всей этой рок-н-ролльной темы срок годности!

Фраза вспыхнула над скатертью, повисела и врезалась Эдди в солнечное сплетение. У него выбило из груди весь воздух. Эдди вскочил, расплескав чай по блюдцу и вокруг, и попятился прочь от взрослого стола. Сандра с изумлением глядела, как он лихорадочно ищет обувь в прихожей.

– Не убегай, – сказала она. – Прости. Я неправа.

– Права, права, и знаешь, что права, – огрызнулся Эдди, перегнувшись пополам и втискивая ступню в кед. – И я знаю, что ты права. И все это знают. И это все равно не значит, что мне хочется это выслушивать.

Сандра со стуком поставила чайник на стол, подошла к нему вплотную и присела на корточки рядом.

– Эдди, прости меня. Мне просто… мне всегда было трудно понять, почему для тебя это все так важно. Ты же даже не солист.

В ответ полубосой Эдди бессильно привалился к стене и сполз на пол. Прихожая была достаточно узкой, чтобы, вытянув ноги, упереть их в противоположную стенку, что он и сделал. Сандра, подумав, села рядом и последовала его примеру. Так, молча глядя на три кеда и один носок, они провели около минуты. Она играючи пнула его кед своим. Он ответил тем же.

– Потому что это мои друзья, – выдавил он, отвечая на подвисший вопрос.

– Я тоже твой друг, – сказала она и пнула его кед сильнее.

Он взял ее рукой за подбородок, повернул к себе и поцеловал.

– Ого, – сказала Сандра одобрительно. Прошла еще минута.

– Условие перехода за порог все еще в силе? – спросил он.

– Для рок-звезд все делают исключение, – вздохнула она, поворачиваясь к нему всем телом.

В этот миг у Эдди, разумеется, зазвонил телефон. Алан звонил узнать, куда он пропал. Сандра продиктовала адрес Эдди на ухо, укусив его за мочку; Эдди, ойкнув, повторил.

– Ага, – сказал Алан. – С утра тебя захватим.

– Как мило с вашей стороны, – ответил Эдди, прекрасно понимая, что ни в какой Кливленд завтра не поедет.

* * *

Он проснулся от легкого цап-царап коготков по цинку. Голуби за окном, решил Эдди, лежа в рассветном полумраке и глядя, как восемь лет назад, на спящую рядом Сандру. Если ее тело как-то и изменилось за эти годы, то это была разница не между двумя возрастами, а между памятью и реальностью. Он не помнил, что россыпь веснушек продолжается у Сандры под горлом, уходя в ложбинку между грудями. Он не помнил шрам от прививки на левом плече. Он не помнил ее запах, потому что запахи как таковые не запоминаются, запоминаются только их метафоры; ее метафорой был “миндаль с молоком”. Эдди уткнулся носом в шрам от прививки: миндаль с молоком. Может, чуть горше прежнего.

Цап-царап тем временем сменил тональность. Теперь он звучал гораздо менее мило. Ключ в замке? Свен?! Эдди сел в кровати, спустив ноги на пол. Сандра сладко дернулась и прижалась щекой к его бедру. Шум резко сошел на нет, но в наступившей тишине не содержалось обещания дальнейшей тишины. Наоборот, она звучала как барабанная дробь перед цирковым трюком. Эдди встал, кое-как натянул джинсы, и, осторожно ступая, направился в сторону прихожей.

Дверь с грохотом распахнулась ему навстречу, выбитая ударом дорогого башмака. По другую сторону порога, чуть приседая на левой ноге и качая ушибленной правой, стоял Слава Дикушин. За спиной у Эдди вскрикнула Сандра, на вдохе, тихо и страшно. Подхлестнутый этим звуком, он схватил первый попавшийся под руку продолговатый предмет, который оказался тяжелым медным рожком для обуви, и выставил его перед собой наподобие шпаги. (Какая все-таки взрослая квартира, подумал Эдди совсем уже невпопад.)

Увидев Эдди, Дикушин встал на обе ноги и принял угрожающий вид. Из-за двухметрового роста и драматического черного плаща на плечах ему это удалось без труда.

– Ты понял, с кем связался? – прорычал Дикушин, делая шаг внутрь квартиры. От него разило смесью перегара и Comme des Garcons Odeur 71. – Связался с кем, понял? С кем? Понял? Связался?

– Сандра, звони в полицию, я его задержу, – сказал Эдди, хотя, возможно, это азбукой Морзе выстучали его зубы. Так или иначе, Сандра его поняла. Выскочив из постели, она ринулась к телефону во всем своем веснушатом великолепии. Вихрь золотых волос несся за ней, как волнистые линии скорости в комиксе. Дикушин невольно проводил ее взглядом. Сейчас или никогда, понял Эдди. Перехватив рожок так, что из тупой шпаги тот превратился в тупой кинжал, он изо всех сил ткнул им Дикушину в лоб.

К его собственному удивлению, рожок рассек кожу, хотя проник совсем неглубоко; лицо Дикушина, не менее удивленное, моментально залила кровь. Громко капая на линолеум, он сделал три неверных шага внутрь квартиры и сел на пол примерно там, где вечером целовались Сандра и Эдди.

– Кто это?! – завопила обретшая дар речи Сандра.

– Да мудак один, – сказал Эдди, не выпуская рожок. Из давешнего шпионского триллера он, кажется, перенесся в какой-то менее благородный жанр.

– Как он сюда попал?!

– Понятия не имею. А, нет. Имею. Я сам продиктовал адрес его падавану.

– Бинт, – проныл Дикушин. – Бинт дайте.

– Мне в 911 звонить или как? – спросила Сандра уже более спокойным голосом, закутываясь в халат.

– Нет, – ответил Дикушин. – Не надо.

– Это мы сейчас сами решим, – сказал Эдди и сунул Дикушину пачку салфеток со стола. – Что вы здесь делаете?

– Я пришел сделать тебя отдать права на песню, – сказал Дикушин, промакивая лоб. Салфетки одна за другой чернели и падали на пол тяжелыми комками. Странным образом для самопровозглашенного гения и человека с абсолютной, опять же по его словам, памятью за тридцать лет жизни в Штатах Дикушин так и не выучил толком английский. Алану он умудрялся преподносить это как доказательство собственной власти над людскими умами: ему не нужен был язык. Никому не нужен был язык. Женщина решает, спать с тобой или нет, в первые семь секунд общения. Партнеры тебе доверяют или нет. За политика голосуют по невербальным сигналам. В лучшие дни подобные пошлости сыпались из Славы, как леденцы из пиньяты.

– Что?!

– Я слышал вашу новую песню, – сонным голосом сказал Дикушин. – Алан говорит, твоя. Нам она нужна. Ты не даешь. Я пришел сделать тебя убежденным ее отдать. Пожалуйста?

Рана от рожка, как ухмылка, перечеркивала весь его лоб наискось. Когда, дойдя до “пожалуйста”, Дикушин поднял просительно брови, она открылась шире; по крыльям крупного носа с удвоенной силой потекла кровь.

– Я… я не понимаю, – сказал Эдди. – И вы прилетели сюда первым рейсом, чтобы… чтобы… нет, не понимаю.

– Нечего понимать, – разозлился внезапно Дикушин. В ответ Сандра показала ему телефон с набранным 911; ее палец навис над кнопкой вызова. – Ты не заслуживаешь этой песни. Я заслуживаю.

– Еще скажите, что меня не существует, – ответил Эдди. – Это у вас с Аланом, кажется, популярная теория на все случаи жизни.

– Вас… никого… не… существует, – просипел Дикушин, клюя носом. – Вы все сон богини Иштар.

– Он пьян или псих? – спросила Сандра с любопытством.

Дикушин снова поднял поникшую было голову.

– Я не пьянею, – гордо сообщил он. – Я расщепляю спирт усилием воли.

– Понятно, спасибо, – Сандра нажала на вызов. – Алло, диспетчер? У нас тут беда со знакомым. Упал в прихожей и теперь несет чушь. Срочно нужна скорая по адресу…

Она замолкла, потому что, услышав ее, Дикушин криво встал, с размаху наклеил себе на лоб целую пачку салфеток и, хромая на правую ногу, вывалился за дверь. Некоторое время его поскуливания и ругань, удаляясь, доносились с лестницы, пока не затихли совсем.

Эдди выглянул в совсем уже светлое окно. Сандра встала рядом, дыша ему в плечо. Выяснилось, что Дикушин запарковал свой прокатный “хюндай” на газоне перед Сандриным зданием, сломав почтовый ящик. Он влез в машину, почему-то с пассажирской стороны, посидел там с минуту, дал уверенный задний ход на проезжую часть, снес зеркальце соседскому пикапу и, виляя, укатил в рассвет.

– Я вымою пол, – пообещал Эдди и сунул окровавленный рожок в мусорник. – И дверь починю.

– Песню лучше поставь, – сказала Сандра, скидывая халат. – Кажется, я хочу ее послушать.

– Серьезно?

Сандра зашла нагишом в ванную, оставив дверь приоткрытой, и включила душ.

– Что я могу сказать, – крикнула она поверх шипящей воды. – У этого человека реальный дар убеждения!

Адреналин стремительно покидал кровеносную систему Эдди. Его руки тряслись. Он почувствовал, что сейчас расплачется. Из двери ванной повалил пар. К черту. Он сдернул джинсы, вытер глаза и твердым шагом – максимально твердым, на который может быть способен истерикующий голый мужчина в чужой квартире, – направился туда, где его ждали.

7

10 июля 2013 года на открытой сцене в парке перед Залом славы рок-н-ролла в Кливленде играли восемь групп. Третьим по счету, в два часа дня, выступало новое трио из Нью-Йорка под названием Inverter: худой, скованный певец с длинной челкой, скрывающей правую половину его лица, в черной узкой рубашке и черных же джинсах, с перебинтованной в локте левой рукой, плотный курчавый басист в желтой майке с шестиногим псом и загорелый, лысеющий барабанщик. Как писал на следующий день музыкальный обозреватель газеты “Плейн Дилер”, “зрители особенно отметили необычное звучание группы, построенное на интригующей пустоте в средних частотах. Это хлесткий минималистский рок с сухим битом и виртуозным басом, на котором держится почти все мелодическое наполнение песен; только изредка в эту черно-белую схему, как красный карандаш редактора, врываются лаконичные росчерки гитарного шума”.

Перед сценой столпилось около сотни зрителей. Эдди сидел на траве в дальнем конце газона, не боясь запачкать и без того убитые джинсы. Колени холодил бумажный пакет с полувыпитой бутылкой белого вина. Полчаса назад он послал Алану эсэмэс следующего содержания:

“Мантра смирения” твоя.

Надеюсь, она будет нужна тебе все реже.

Эдди

Теперь ему было любопытно, сыграют они ее или нет и если сыграют, то как.

Группа оставила новый хит на самый конец выступления. Брет прекрасно справился с обеими партиями – он просто перевел песню в ми и играл бас на открытых нижних струнах, одновременно выводя главную тему на самом верху грифа. Когда он начал, с газона перед сценой донеслось несколько одобрительных возгласов: рифф узнали.

Группа растянула “Мантру” минут на пять, закончив ее а капелла под ритмические аплодисменты выросшей за это время толпы. Человек десять построились в очередь за диском. Эдди представил себе, как Алан смущенно объясняет каждому из них, что на альбоме этой песни нет.

Между сетами большинство зрителей разбредались к обступившим парк киоскам за корн-догами и лимонадом, но Эдди не спешил уходить. Даже рискуя быть увиденным со сцены, он не мог отказать себе в главном удовольствии: впервые за восемь лет сидеть без движения и смотреть, как Алан, Брет и Тони собирают инструменты. Родес-пиано он оставил в Энн-Арборе у Сандры. Через месяц оно будет завалено бумажным хламом. Через пять лет трехлетняя Эвелин Ю, погнавшись за котом, подломит ему одну из четырех ног, а себе набьет шишку о закругленный виниловый угол. Еще через пару лет она начнет на нем играть, но редко и без особой охоты.

“Инвертер” тем временем заканчивал сборы. Тони нацепил на себя круглый ранец с литаврами и тут же стал похожим на черепаху. Алан задумчиво наматывал шнур от микрофона на локоть. Брет взял у Тони ключи, ушел и вернулся уже за рулем, подведя порожний микроавтобус вплотную к правому боку сцены.

Пока трио грузилось, на их месте уже раскладывалась следующая группа. Это был квартет совсем молодых ребят – гитара, лэптоп, живой бас и электронные барабаны. К сцене лениво подтянулась горстка любопытных; перед самым краем, склонив голову к плечу, встала тонконогая черноволосая девушка в летнем платье воланом.

– Здравствуйте, – сказал певец, стесняясь. – Нас зовут The Banoffee Plot, и мы выступаем в первый раз.

– Ву-ху-у! – крикнула девушка, тотчас выдавая в себе подругу певца.

Певец взглянул на нее, старательно пряча улыбку, и вновь принялся рассматривать свои “конверсы”. Если бы он покосился влево, то увидел бы, как белый микроавтобус, выпустив из-под проседающего зада клуб дыма, дал ходу прочь от сцены, медленно докатился по обсаженной липами парковой аллее до Эрисайд-авеню, постоял на тротуаре, моргая габаритами, неуклюже перевалился через бордюр и исчез.

Сингапур – Семиньяк – Санкт-Петербург – Москва, 2013

Рассказы

Цок

Еще разок, Жбан, – говорю я, прилаживая трубку рентгеновского аппарата. Жбан давно все усвоил. Он наклоняется и ждет, пока его бесценный кадык не окажется ровно напротив отверстия. Когда он нервно сглатывает, треск слюны в старческом горле выносит уровень записи за пределы шкалы. Лори подправляет коэффициент сжатия. Микрофон защищен плевалкой, поэтому наша мобильная лаборатория выглядит как настоящая студия звукозаписи. “Дайте человеку воды, – орет Гэри, – сушняк у него!” Пока Жбан пьет, все звуки в комнате затихают. Его татарская физиономия лучится самодовольством. Сукин сын начал проникаться чувством собственной исключительности.

– Так, Жбан, поехали. Начнем с букв, как всегда.

Мы фиксируем на ренгтеновских снимках его ротовую полость и голосовые связки, чтобы разобраться в механике “цока”. Таинственный “цок” – это звонкая гортанная смычка, и именно с ним приходится возиться больше всего. Прошу заметить, этот звук совершенно не похож на “цок”. Мы его так называем, потому что его нужно хоть как-то называть. На самом деле он звучит, как будто под водой ломают ветку. Лори говорит, что “цок” напоминает ей зулусский щелчок, но в нашем случае различим еще влажный, тягучий откат. Иногда я как будто слышу две ноты, взятые одновременно, на тувинский манер, – но тувинцы так только поют. А главное, мы никогда не узнаем, что это – особенность языка или личный речевой дефект информанта. Жбан – последний на свете носитель разговорного курлыка. Он сам и есть курлык. Что он скажет, то мы и запишем. И если ему захочется навешать нам лапши на уши, лапша эта пойдет в словарь.

Я не историк и не лингвист. Вы, наверное, это и так поняли по моей манере выражаться. Я даже не врач, несмотря на белый халат. Я рентген-лаборант, или, если прибегнуть к высокому стилю, радиографист. Иными словами, я нажимаю кнопки на мобильном рентгеновском аппарате. Поэтому я не стану посвящать вечер пятницы мучительным размышлениям о смерти языка, о том, как год за годом вавилонское столпотворение подбиралось все ближе и ближе к деревне Жбана, к его дому, к его астматическому горлу. Вчера приходили его внучки – они не знают ни слова по-курлыкски. С ним они говорят по-русски, с нами по-английски, а между собой – на смеси русского и украинского, которая называется суржик. У меня голова пухнет, когда я начинаю обо всем этом думать.

Между тем Жбан снова при деле. Он начинает с торжественной декламации алфавита, перетасованного по Лориным правилам: сначала гласные. Потом только шипящие. Когда с шипящими покончено, я передвигаю трубку. Теперь Жбан почти затыкает отверстие влажным от слюны подбородком. Он похож на тех самоубийц, которые нажимают курок винтовки пальцами на ноге. Я на мгновение представляю себе потолок, заляпанный мозгами Жбана. Кирдык курлыку.

На ноутбуке Лори программа аудиозаписи перерабатывает звуки в зигзаги и рыбьи скелеты. Когда Лори меняет масштаб, каждый звук становится похож на шелковичного червя, ползущего по ниточке. На одном мониторе неспешно изгибается двугорбая синусоида, на втором – точки, которых хватило бы на толстый роман, разлетаются и собираются в форму ануса. После трех-четырех перерывов на глоток воды и смену настроек Лори просит Жбана перечислить несколько слов, которые, по его мнению, лучше всего иллюстрируют определенные звуки. Русского она почти не знает, поэтому на самом деле обращается не к Жбану, а к переводчице. Наша переводчица – девушка с розовыми волосами, московская тусовщица по имени Алена. Алена удивительным образом сработалась со Жбаном. На Гэри с его безупречным русским он плевать хотел.

Девушка переводит. Жбан выслушивает ее, глубокомысленно кивает, задумывается. Сегодня слово, которым он иллюстрирует “цок”, содержит не меньше трех щелчков и означает “двузубые вилы для обращения с горячими горшками”. Если, конечно, Алена правильно перевела его объяснение. Толстый шотландец Гэри – наш лексикограф – хватает блокнот: такого слова еще никто не слышал. Алена и ее сиськи стянули эти вилы c пыльных антресолей жбановского пассивного словаря. Интересно, сколько всего сгниет вместе с его мозгом, когда настанет время. Я вижу, что Гэри думает о том же – даже сейчас, вправляя сегодняшний перл в оправу, он уже печалится. Черт, а что если у курлов и в самом деле были какие-нибудь страшно полезные слова? Вроде немецкого schadenfreude, или португальского saudade, или русского “сутки” – это слово я узнал от Алены, оно означает один день и одну ночь как единое целое. Может, у них каждый калибр вил назывался по-своему. Или они могли одним словом сказать “бедный, но счастливый”.

Дальше – неофициальная часть: Жбан рассказывает нам народную сказку. На этом этапе я убираю оборудование, сортирую снимки и вставляю неотбракованный материал в картонные рамки, помеченные датами и номерами. Рассказы у Жбана длинные; они прерываются приступами кашля. У нас их уже около семидесяти. Даже Лори расслабляется и позволяет микрофонам время от времени зашкаливать. Это звездный час Гэри: он изучает курлык уже много лет и, хотя до сих пор не может на нем говорить, все же, в отличие от нас, кое-как понимает Жбана. Гэри всеми силами это демонстрирует и упоенно хохочет через каждые две фразы, словно над удачной шуткой. Тем более удачной, что остальным она недоступна. Любая шутка на курлыке – не для посторонних.

В эти минуты кажется, что Гэри просто влюблен в Жбана. Должно быть, есть критическая масса общих знаний, которая автоматически приводит к любви. Со мной у Жбана нет ничего общего, хоть я и просвечиваю его насквозь. Я смотрю ему в глотку каждый день и ничего не вижу, не знаю, что искать. Я хорошо разбираюсь в микротрещинах, кистах и проглоченных машинках. Я не могу увидеть слова, спрятанные в стариковском горле.

Снимки, как всегда, производят жуткое впечатление. Челюсти Жбана – музей любительской стоматологии. Немногочисленные нижние резцы напоминают сваи вдоль старого пирса; за ними, как призрачный дюгонь, колышется толстый прозрачный язык. Я проставляю на снимках дату и номер, складываю их в стопку, выбрасываю несколько бракованных, где Жбан ерзал, и собираюсь отправиться в гостиницу – побриться и переодеться перед свиданием с Лори. Это будет второе настоящее свидание с тех пор, как мы трахнулись три месяца назад, после Хеллоуина. Первое прошло нормально – насколько нормально может пройти свидание в подобном месте между людьми, которые уже трахались после Хеллоуина. Кроме нас, никто в городе не праздновал Хеллоуин. Я оделся Вильгельмом Рентгеном. Никто не врубился. Гэри был Жбаном. Лори была кошкой. Или, может быть, медсестрой. Медсестра-кошка. Не стану отрицать, что жду сегодняшнего вечера с нетерпением.

И тут из мусорной корзины ко мне обращается Жбан. Ко мне и ни к кому другому из присутствующих.

* * *

Пять вечера. Уже часа три как стемнело. В начале января световой день продолжается около четырех часов. Ничего страшного, привыкаешь. Начинаешь ходить на свидания в пять.

Куда податься в городе? Есть два варианта. Один – это необъяснимо популярный ларек на краю грязного пустыря. Там продается местная версия равиолей. Называется “бууз”. Вкус – в точности как у любой другой версии равиолей в любой кухне мира: неплохо, но не равиоли. При этом ларек пользуется таким успехом, что его метастазы расползлись по всему пустырю: парусиновые навесы и складные стулья, утопающие в грязи под тяжестью местных задниц. Социальная функция заведения – как у “Дэйри Квин” на Среднем Западе: по ночам стайки подростков маячат под навесами, оглушают окрестности грохотом своих мопедов и бурятским рэпом.

Второй вариант – это ресторан / ночной клуб / кабаре / стриптиз-бар под названием, натурально, “Дикая лошадь”. Ни одна из его функций не преобладает над другими – просто так вышло, что некоторые посетители у стойки время от времени что-то едят, а некоторые женщины, которые прохаживаются по низкому помосту с микрофоном для караоке, время от времени раздеваются. Я надеюсь, что сегодня обойдется, хотя, по моим наблюдениям, Лори на это наплевать.

В гостинице “Звезда” у нас с Гэри отдельные комнаты с общим санузлом. Для нашей команды – все самое лучшее, а как же. Я вхожу с полотенцем на плече и вижу, что он прихорашивается перед запотевшим зеркалом. Он только что помылся. Стенки ванны одеты в шерсть.

– Свиданка? – спрашивает Гэри, яростно хлеща себя по щекам одеколоновой ладонью. Я молча раскладываю свои бритвенные принадлежности. У меня набор за триста долларов: бритва со светлой роговой рукояткой, кисточка с щетиной из барсучьего волоса, и все это упаковано в обойму из телячьей кожи, которая разворачивается в мягкое плоское полотно. Ничего подобного у меня в жизни не было. Я купил этот набор, к собственному изумлению, в московском дьюти-фри перед тем, как вылететь сюда. Как напоминание о цивилизации.

– Отличный наборчик, – в сотый раз говорит Гэри. Я знаю, куда он собрался. Он уже два месяца ходит к одной и той же проститутке. Они в той фазе, когда она начинает через раз отказываться от денег. Это плохо кончится.

– Ты опять брился моей бритвой? – Промежутки между лезвиями забиты высохшей пеной, черной щетиной и чешуйками кожи.

– Только яйца, дорогой, только яйца.

Я снимаю кассету с рукоятки и промываю ее под горячей водой – такой горячей, что обжигаю пальцы. Засим, поскольку Гэри только что принял душ, запасы гостиничного бойлера иссякают.

– С тебя кассета Mach3. Только, чур, не украинская.

– Серьезно, ты куда намылился? – спрашивает Гэри.

– В ларек. – Я с ходу решаю, что поведу Лори в “Дикую лошадь”.

– С узкоглазыми? Да ну. Сходи уж в “Лошадь”, что ли.

– Ты сам туда собрался? – Стало быть, ларек.

– Не-а. Ирина никуда сегодня не хочет вылезать. Кинцо посмотрим.

– Это плохо кончится, Гэри.

Гэри закатывает глаза.

– Все плохо кончается.

И тогда я снова вспоминаю про Жбана. Я выгоняю Гэри из ванной и бреюсь всухую. Притупившаяся бритва со скрежетом срезает щетину.

В “Дикой лошади” я с удовлетворением отмечаю, что Лори приоделась. На ней бежевый кашемировый свитер, которого я прежде не видел. В здешних краях кашемир стоит копейки, потому что рядом Монголия. Полстраны ходит в деревянный сортир с дыркой в полу, но одевается при этом в чистый кашемир. Лори подсаживается к стойке рядом со мной; я уговариваю вторую порцию поддельного “Джонни Уокера” с красной этикеткой. Гэри уверяет, что может различить на вкус больше ста марок виски, и божится, что здешний “Джонни Уокер” на самом деле “Меконг”, таиландское пойло. Мы с Лори обсуждаем, брать нам столик или не брать. В этот момент тетка, завывающая синатровские хиты, внезапно расстегивает блузку с люрексом, не допев Brazil, и из лифчика вываливается гигантская сиська. Вторая, кажется, застряла. Мы решаем, что будем есть у стойки, спиной к сцене.

– Слушай, ты весь красный, – говорит Лори. – Это от природной скромности или ты рад меня видеть?

– Ты себе льстишь. Я побрился перед выходом из гостиницы.

Наша координатор Марго приземлилась в местном аэропорту в декабре. В дороге она намазалась увлажняющим кремом на водной основе. Он замерз в порах кожи. Когда она добралась до “Звезды”, ее щеки походили на выдержанную говядину.

– Насчет твоей скромности у меня нет иллюзий. – Она бросает на меня быстрый, смутно-постельный взгляд. Мне начинает казаться, что я как-то слишком серьезно подхожу к церемониалу “настоящего свидания”. Надо было просто завалиться к ней в номер. Потом заскочили бы в ларек, если б проголодались. Никто нас не осудит, никто не цыкнет. И не цокнет. Мы одичали. Я снова вспоминаю про Жбана, и на этот раз картинка не исчезает, а накладывается на мигающий свет бара, на стены, на лицо Лори.

– Я тут сегодня снимки смотрел, – начинаю я.

Ее передергивает.

– Ты серьезно? Мы будем разговаривать про работу?

– Извини. Ты что будешь?

– А ты что пьешь?

– Якобы “Джонни Уокер”.

– И как?

– Как будто его гнали из желудей и гудрона.

– Двойную порцию, – выкрикивает Лори. Бармен не знает английского. Она показывает на мой стакан и демонстрирует ему два пальца. Он повторяет ее жест, просунув между пальцами язык. Лори говорит: “Fuck you”. Бармен ржет и наливает ей псевдо-“Джонни Уокер” за счет заведения. Я украдкой смотрю на сцену: исполнительница Синатры выпростала обе сиськи, и упившийся техасец за ближним столиком служит вешалкой для ее лифчика. Его голова идеально подходит под размер чашечки.

– Черт, – говорю я, – до заведения добрались нефтяники.

Нефтяники – это десяток мужиков с “Шеврона”, которые ковыряются в мерзлой грязи в полусотне миль от города. Мы стараемся с ними не пересекаться. Опасаясь говорить по-английски, чтобы нефтяник не услышал и не подполз брататься, мы с Лори пьем молча. Молчание длится столько времени, на сколько хватает выпивки. Под табуретками наши ноги осторожно трутся друг о друга. Нам наливают по новой.

– Ты знаешь, что рентгеновские лучи можно увидеть? – спрашиваю я. – Если посидеть в темноте, дать глазам привыкнуть, а потом посмотреть прямо в трубку, они будут видны – такие тонкие голубые полоски. Довольно красиво. Правда, это настолько бессмысленно и опасно, что этого уже тыщу лет никто не делает.

– А ты тогда откуда знаешь?

– Где-то прочел.

Мы сидим, пьем. Синатра сменился на It’s Raining Men. Я боюсь взглянуть на сцену.

– Мне кажется, у Жбана рак слюнной железы, – наконец говорю я.

– И?

– В каком смысле “и”?

– В смысле, что мне с этим делать? Я не врач. Гэри и Марго – тоже. Как и ты, вообще-то говоря.

– Я… ну да, но… я думал, ты захочешь… поторопиться?

– Куда? Мы почти закончили.

– Как ты думаешь, он знает? Может, пусть Гэри ему скажет?

– Без понятия. Может, он вообще не знает, что такое “рак”. Блин, вот ты умеешь испортить вечер.

– Извини. – Я допиваю четвертый поддельный “Джонни Уокер”. – Ты голодная?

– Нет. Пошли отсюда?

– Нет. Да. Конечно.

Я отслюниваю местные купюры – олень, птичка, два медвежонка – пока лицо бармена не разглаживается, и мы уходим из “Дикой лошади”. До гостиницы двадцать минут ходу, то есть она на другом краю города. Клубы пара из наших ртов соприкасаются. Мы проходим мимо поликлиники. Комнатка на первом этаже, которую мы сняли для ежедневных исследований жбановой гортани, темна и заперта. Я осознаю, что понятия не имею, где живет Жбан – куда он уходит по вечерам. Я, видимо, всегда считал, что он остается в лаборатории в режиме ожидания, выключенный, как микрофоны Лори и мой рентген.

Хорошо, что в “Звезде” Лори живет ниже, чем мы с Гэри. Не надо беспокоиться о шуме, а в душе есть горячая вода. “Нет, нет, ну же, ч-черт, ты все забыл, чему я тебя учила в прошлый раз”, – шепчет она в самом разгаре. Что правда, то правда. Я помню наше первое свидание так же смутно, как помнил хеллоуинский секс во время первого свидания. Ближе к концу Лори орет, чтобы я потянул ее за волосы. Это что-то новенькое. Кажется.

Я засыпаю и почти сразу же просыпаюсь. Лори храпит, запрокинув левую ногу мне на бедро. Я выкарабкиваюсь, одеваюсь и выхожу покурить. Перекур превращается в прогулку вокруг гостиницы, прогулка – в пробежку до поликлиники. Я отпираю комнату, роюсь в мусорном ведре – но уборщицы для разнообразия не поленились, и бракованных снимков там нет. Я выключаю свет, но не ухожу. Мир снаружи и внутри беспредельно темен и будет таким еще как минимум пять часов. Я даю глазам привыкнуть, пока темнота не вылиняет в цвет серого кашемира, включаю аппарат, поворачиваю трубку, смотрю в отверстие – и вскоре из него появляется тонкий голубоватый луч. Он уходит наверх, сквозь мою голову, сквозь потолок, как душа.

2010

Перевод с английского

Виктора Сонькина и Александры Борисенко

Операция “Черри”

Итан Кирш предал Соединенные Штаты Америки 10 июля 1984 года. Измена оказалась страшно неромантичной. Кирш воображал людное место; два одинаковых чемоданчика, щека к щеке, как близнецы в финале индийского фильма; быстрый, по-балетному элегантный обмен. В вестибюле “Холидей Инн” в Огайо, выходившем окнами на унылый отрезок шоссе 484, ничего подобного не произошло. Что самое возмутительное, контакт как будто скучал. Это оказался невысокий жилистый мужчина в спортивном костюме “Адидас” с лишней полоской. Он представился (уже плохо) Джеффом (того хуже) и пожал руку с избыточным энтузиазмом офисного стажера. Стоит ли говорить, что у него не было такого же чемоданчика, как у Кирша. У него вообще не было чемоданчика.

До этого мгновения у Итана хотя бы оставалась последняя иллюзия: деньги. Кэш. Купюры, собранные в достаточном количестве, чтобы приобрести заметное третье измерение и из разряда обещаний перейти в разряд обещанного, радовать самим своим существованием. Деньги, сухие и скользкие, плотной пачкой – плотной, как задница порнозвезды, как кирпич тюремной стены. Вместо этого он получил клочок бумаги с длинной загогулиной из цифр. Контакт протянул, предатель взял. На этом и встреча, и измена подошли к концу.

Жадное изучение бумажки показало, что первые одиннадцать цифр – это чей-то телефон в третьеразрядной стране. (Итан считал, что, поскольку код США – единица, коды других стран отражают их сравнительную значимость.) Дальше шла мешанина из цифр и букв, в которой порой было трудно отличить одно от другого. Итан вернулся в номер и набрал цифры на пожелтевшем телефонном диске. Он услышал пронзительное трехзвучие, и робот провинциальным голосом отчитал его за то, что он не набрал девятку. Он повиновался, прозвучала другая мелодия; другой голос, на этот раз уютно-британский, порекомендовал набирать 011 перед кодом страны. Номер теперь состоял из 15 цифр. Кирш совершил очередную попытку и, конечно, забыл девятку. Когда ему в ухо вонзился уже знакомый писк, он в отчаянье бросил трубку. Ему еще никогда не приходилось звонить за границу; процесс оказался потруднее расшифровки иероглифов.

Кирш закрыл глаза, представил, что номер – это строка компьютерного кода, как в лаборатории, и победил. Наградой ему была тишина, несколько щелчков, дребезжащее эхо чужого разговора про “доставки” и “объемы” и, наконец, гудки в иностранной тональности. Женский голос ответил по-немецки.

– Э-э, – сказал Кирш.

Тот же голос повторил, вероятно, ту же самую фразу по-французски.

– Нон, – сказал Кирш. – Но парле.

– Вам позвать кого-нибудь, кто говорит по-японски? – спросил голос, теперь по-английски.

– Нет, – в ужасе ответил Кирш. – Не надо, не надо. Я американец. Звоню из Огайо.

– Отлично, – сказала женщина. Прозвучало еще несколько щелчков. – Номер счета при вас?

Итан хотел было повесить трубку, но сообразил, что номер счета – это остальные цифры и буквы. Он продиктовал их по одной. Это заняло некоторое время.

– Чем я могу вам помочь? – спросила женщина.

– Это банк?

– Да, – сказала она терпеливо, – это банк.

– Тогда, наверное, – он сглотнул, – я бы хотел узнать состояние счета.

– Конечно. Только мы не можем сообщить эту информацию никому, кроме единоличного держателя счета.

– А кто держатель?

– Держатель анонимен, сэр. Так устроены наши банки.

– Так я и есть держатель, – сказал Кирш.

– Тогда вы должны знать, сколько у вас денег.

– Ну а вы можете мне, не знаю, выдать пластиковую карточку?

– В настоящий момент, насколько мне известно, мы не выпускаем дебетовые карты.

– Ага, понятно. А я могу с этого счета заплатить за гостиницу?

– Боюсь, мы не из таких банков, сэр.

– Послушайте, фройляйн. Мои деньги у вас в банке. Как мне их оттуда достать?

– Это зависит от того, как вы их вложили, сэр. Когда речь идет о таких суммах, мы составляем индивидуальные соглашения, тщательно разработанные под конкретного клиента. Вам надо изучить свои документы, чтобы уточнить, как в них рассматриваются вопросы экстренного снятия средств.

– О таких суммах? – повторил Кирш. – О каких суммах?

– Сэр.

– Хватит меня называть “сэр”. Хамство какое. Это потому что я американец, да?

– Нет.

– Ага, конечно. Где бы вы вообще были без нас?

– Тут бы и были, – ответила женщина.

Через два часа многоступенчатый банковский перевод, вымученный Итаном из его номера для новобрачных, поступил на фамилию Кирш в отделение банка “Комерика” в городе Троя, штат Мичиган. Примерно в это же время завлаб обнаружил кое-какие записи в адресной книге только что уволенного стажера и позвонил в полицию, а из полиции позвонили в “Холидей Инн” и обнаружили, что гость по имени Натан Керк часами названивает в Швейцарию.

Завлаб был мягкосердечный поляк родом из городка с канадской границы. Вопреки голосу разума (скоро он будет повторять это на каждом допросе – “вопреки голосу разума”) он позвонил в люкс Итану и оставил следующее сообщение: “Итан. Это Тед из лаборатории, привет. Итан, ты сдурел, что ли?”

После чего следовал вздох, длинная пауза – и финал: “Ну елки-палки”.

Наутро Кирш сидел в автобусе и двигался в направлении Вашингтона. В поездке он сосредоточенно перебирал варианты дальнейших действий и примерно в Пенсильвании отбросил все, кроме двух: во всем сознаться или эмигрировать в СССР. Итан знал, что второй вариант теоретически возможен. Русские, раздраженные исходом своих евреев, привечали редких западных перебежчиков, более того – показывали их по телевизору, всячески обихаживали и устраивали с комфортом, о котором простой советский человек не мог и помыслить. Ну или просто сразу расстреливали. Так на этак. Или, может, так и жить дальше, думал Кирш. Ездить на межгородских автобусах. Жевать плюшки на остановках. Спинки этих сидений откидываются почти до горизонтального положения.

Последние пассажиры высадились на Висконсин-авеню, в двух кварталах от советского посольства: сама Судьба мизинцем качнула чашу весов. Кирш медленно обошел массивное здание. Он уже знал ответ, но еще не был готов к решительным действиям. Все вокруг вызывало ностальгию, точнее – предвкушение грядущей ностальгии. Вот эти черные вздыхающие громады кондиционеров на окнах – там такие бывают? А если нет, стану ли я по ним скучать? Он перешел улицу и подковылял к воротам, прямо к изумленному солдатику со звездочками на погонах.

Кирша вывезли из Штатов в Хельсинки коммерческим рейсом Finnair. В анналах СВР его побег назывался “Операция “Черри”, потому что – ну, kirsche, вишенка. Разведка выкупила все места в самолете, но экипаж упорно вел себя так, как будто пассажирский манифест не состоял исключительно из Итана и бритоголового агента на переднем ряду. Капитан привычно вещал про виды и погоду, стюардессы, как положено, занимались своей обучающей аэробикой. Кирш впервые в жизни получил самолетный горячий обед; на выбор предлагались курица и рыба. Аппетита не было. Измена. Предательство. Ренегатство. Гадство. Он использовал гигиенический пакет по прямому назначению, тоже впервые в жизни, а потом еще один, из спинки соседнего кресла.

Когда они наконец прибыли, после пересадок в терминалах, которые становились все меньше и темнее, голова агента на переднем сиденье успела, кажется, обрасти. Россия вызвала в памяти Кирша детскую поездку на студию “Парамаунт”. Аэропорт выглядел как пустырь, загримированный под аэропорт. Даже асфальт казался каким-то временным. Автомобиль был похож на макет. Язык звучал так, как американские подростки изображают немецкий.

На формирование этих мнений Итану было отпущено меньше часа. С аэродрома под Кировоградом, чьи скромные новостройки за липовой рощицей он принял было за Москву, его отвезли прямо в будущее жилище: старое деревенское поместье, окруженное новехоньким бетонным забором. Внутри ограждения помещался господский дом, деревянный и скрипучий, избушка садовника на высоких сваях и сад размером и формой с бейсбольный ромб. Бельевая веревка с двумя зубами влажных простыней улыбалась во всю ширь сада – от окна дома вдоль подстриженных вишен и до шеи деревянного петуха на коньке избушки.

– Здесь вы будете жить, – на безупречном английском сказал водитель, взяв из багажника одинокий рюкзачок Кирша. – Меня зовут Миша. Садовника зовут Денис Ильич. У него есть дочка, бывает здесь примерно раз в месяц. Вы можете с ней спать. В принципе никто вас не должен трогать, кроме случаев, когда надо съездить в город на беседу. Но через месяц-другой это будет происходить нечасто.

– Ага, – сказал Итан. – Понятно.

– Еда, порнография, “Нью-Йорк Таймс” по воскресеньям – это все моя забота. Я буду приезжать два раза в неделю. У меня есть ключ от дома, – водитель продемонстрировал ключ, – но нет ключа от верхнего этажа. Если вы наверху спите или дрочите – напишите список покупок, оставьте внизу на столе. Пока все в ажуре?

– Да вроде. Откуда вы знаете такие выражения, как…

– Если вам надо куда-то выбраться, я вас отвезу.

– Отлично.

– Не пытайтесь передвигаться самостоятельно. Избушка садовника спроектирована с расчетом на полный обзор периметра.

На протяжении следующего года Кирш покидал поместье четыре раза. Пару раз он выступал в телепередачах, потея под софитами и оглохнув от бубнежа собственного переводчика. В последний день его первой русской осени Кирша в страшной спешке доставили в местное отделение КГБ и попросили опознать человека по фотографиям. На больших глянцевых открытках был изображен комик Эмо Филипс. Смысл упражнения остался неясен.

Таинственный Миша исправно выполнял все запросы Итана, несмотря на их возрастающую сложность. С его помощью Кирш открыл для себя Трейси Лордс, которой в тот момент вопреки кажимости было всего шестнадцать. Он полюбил ее подростковую пухлость, ее целеустремленность: она была отличницей, серьезной и упорной. Она, казалось, кончала не оттого, что кончает, а оттого, что ей хорошо это удавалось, и Кирш на время нашел в ней родственную душу. У него тоже получалось все лучше.

Воскресный выпуск “Нью-Йорк Таймс” приходил с тринадцатидневным опозданием, то есть в один раз в пятницу, на следующей неделе – в субботу и т. д. Из-за этого разрыва Итан, сам того не желая, переключился на дореволюционный календарь – когда Россия заставляла любого, кто оказался в ее мгле, перепрыгнуть, скажем, из 4 июня в 22 мая. Потом настал День Передовицы – тот страшный день, когда в газете появилась редакционная статья про Эда Коча.

Поначалу Итан даже не понял, почему этот текст так его растревожил. Потом он наконец вычленил в колонке то самое раздражающее слово и в ступоре пялился на него несколько минут. Это было слово neighbourhoods, “районы” – написанное через u, как это делают только в Великобритании. Внутри черепной коробки застучала глухая барабанная дробь. Итан лихорадочно развернул страницу с результатами бейсбольных матчей. В них не было никакого смысла. Это были случайные, как в лотерейных билетах, как в иностранном телефонном номере, колонки цифр. “Нью-Йорк Таймс” оказалась подделкой. Настоящий выпуск, видимо, вышел под такой жуткой, такой катастрофической шапкой, что Кирша хватил бы кондрашка при одном взгляде на него. Теперь все ясно.

Вечером садовник обнаружил Кирша на картофельной грядке. Он довел дрожащего американца до дома и пил с ним до ночи, все время на что-то жалуясь на мелодичном, усыпляющем украинском.

Америка исчезала из комнаты Кирша подобно тому, как остатки романа постепенно стираются пеной дней: на подушке больше не остается длинных волос, общий шампунь заканчивается, и ты покупаешь не отягощенный воспоминаниями флакон; воспоминания испаряются или приукрашиваются задним числом.

У него был особенный мусор. То, что выбрасывал садовник, выглядело как скромные отходы скромного бытия – картофельная кожура, рыбья чешуя, очистки, опилки. Мусор Кирша сверкал яркими и щегольскими предметами. Треснутые коробки от компакт-дисков, пластиковые пакеты – все это здесь покупали, продавали и уж во всяком случае хранили даже без всякого содержимого.

Он принялся писать мемуары, по главе на каждый год жизни. Первые пять глав были очень короткими. На странице 456, в гуще подвигов его тринадцатого лета, кончились чернила в последней ручке BIC, и дочка садовника получила в подарок россыпь бесполезных желтых палочек – отличные сувениры. Большие университетские блокноты с разделителями и пружинкой уступили место тонким фиолетовым тетрадям с юным Пушкиным на задней обложке. Пушкин выглядел негром, и Итана это радовало.

В его третий советский Новый год, когда юморист поднял бокал с шампанским, приветствуя зрителей, американский телевизор отказался подчиняться пульту. На черном рынке совместимых пультов не оказалось, так что Кирш выбросил ящик и заставил Мишу купить здоровущий “Огонек” – к этому моменту Итан уже знал, что слово “огонек” означает “маленькое пламя”. Через три месяца, в полном соответствии с названием, телевизор загорелся. Миша, чертыхаясь, притащил чешскую “Шкоду”.

В распоряжении Итана было два государственных канала с балетом и погодой, новости Днепропетровска и случайные сполохи турецких передач сквозь бисерную кулису помех. По ЦТ-1 даже начали в какой-то момент показывать телевикторину, точную копию Jeopardy; еще через четыре года он знал почти все ответы.

2001, 2010

Перевод с английского Виктора Сонькина

Фред

Я всегда езжу в Азию во время эпидемий, – довольно сообщил сосед, распутывая шнур от шумоподавляющих наушников. – Пусто, чисто и дешево. Всюду скидки. САРС, птичий грипп, свиной грипп, теперь вот этот, как его, РВР – умирает-то каждый раз человек сто, а страху на миллион. Сингапур вообще сказка, там, стоит одному китайцу кашлянуть, тротуары месяц моют “пьюреллом”. Вот ты сколько заплатил за билет?

– Не знаю, – ответил я. – Я в командировке.

– Ага. Ага. Хочешь знать, сколько заплатил за него я? – он выдержал паузу, будто бы и вправду предоставляя мне возможность сказать нет. – Пятьсот долларов! Бизнес-класс! В оба конца!

Японская стюардесса в марлевой маске поставила нам на столики по бокалу шампанского. Из нагрудного кармана ее формы выглядывал цифровой термометр, что вкупе с маской придавало ей смутное сходство с медсестрой. Три фетиша в одном флаконе.

– Господа, – пропела она сквозь марлю, доставая термометр. – Позвольте.

– Че, штаны спускать? – заржал сосед, ерзая на месте. Воротник его розовой рубашки-поло, расстегнутой на все три пуговицы, обрамлял равнобедренный треугольник седого пуха. Такой же пух клеился неубедительным нимбом к малиновому черепу. Еще до посадки в токийской Норите сосед успел мне рассказать, что летит в Бангкок из Далласа, что лучшие бляди теперь не в Патпонге, а в Банглумпу и что в этот, девятый, визит он намерен удержать личный рекорд: сорок восемь девушек и ни одного леди-боя. На кадык смотреть бесполезно, объяснял он, кадык теперь многие подпиливают, чик-чик (он как бы побрил шею пальцем, от чего меня замутило), секрет фирмы – ступня.

Стюардесса вежливо улыбнулась и поднесла термометр, похожий на плоскую ложку с длинным черенком, к его распаренному лбу. На расстоянии сантиметра-другого от кожи раздался протяжный писк, и в центре ложки зажегся зеленый огонек.

– Спасибо, – сказала стюардесса, переводя прибор на мою переносицу. Хоть я и сам видел, что соседа он не касался, противно было все равно. Пи-и-и-и. Когда поле зрения освободил диск термометра, в нем уже плясал бокал, а в бокале шампанское. Сосед тыкал им мне в лицо, держа свой поодаль.

– Давай, давай, тоже мне. В гостинице отоспишься. Тост! За тупых паникеров, которые так упрощают жизнь ребятам вроде нас, и за ребят вроде нас, которые… которые… ну, короче, за нас.

Мы чокнулись. Пи-и-и-и, откликнулся термометр, сквозь хиджаб удостоверяя здоровье малайки, сидящей сзади меня.

– А главное, – продолжал сосед, – они насчет гандонов наконец расслабились. Впервые, можно сказать, за двадцать лет. С этой новой хренью как-то не до СПИДа стало.

Пи-и-и-и. Удаляясь, уже на полпути к эконом-классу.

– Простите, – сказал я, глядя в иллюминатор. – Я, наверное, все-таки глаза прикрою. А то вторые сутки без сна.

Пи-и-и-и.

– Понимаю, – сказал сосед с жалостью. – Понимаю. Как же. – Он нахлобучил на голову свои дорогущие наушники, не подсоединяя их ни к какому другому устройству, и включил шумоподавление.

Пик-пик-пик-пик-пик!

* * *

Комната была как комната, с кроватью и шкафом. Вентилятор вяло месил влажную духоту; сиреневые обои шли пузырями. Вчера я проколол один авторучкой, выпустив в комнату кубический сантиметр антикварного воздуха. Сегодня внутри дыры мне почудился текст. Поддевая ногтем сохлый клейстер на изнанке, я общипал бумагу вокруг – на свет показалась просмоленная газета. В подобных случаях всегда надеешься попасть на какой-нибудь эпохальный заголовок: The Titanic, in Maiden Voyage, Sinks off Coast of Atlantic или Germany Invades Poland. Вместо этого меня встретила древняя реклама:

Линолеум Фармингтона ПРОЧЕН

И посему НАДЕЖНО СЛУЖИТ.

Моя ручка оставила нечаянный росчерк через слово “посему”.

В дверь постучали. Я почему-то сразу понял, кто это будет. Так и оказалось. Сосед из Далласа с бутылкой непонятно где добытого ямайского рома и мятой жестяной кружкой.

– Ого, – сказал я, – тебя что, в город выпустили?

– Смеешься? Это из багажа. Вез в подарок одной тут… – Он плюхнулся на кровать и протянул кружку мне. – Ну, давай знакомиться как следует. Фред Поллик.

После того как рабдовирус Риклера обнаружился у сухолицего немца в последнем ряду нашего салона, на эвакуацию самолета ушли считаные минуты. Самого немца, окутав в подобие савана, увезли на “скорой” под военным конвоем.

Почти сутки нас вперемешку с пассажирами рейса Токио – Катманду, на котором зараженных нашли аж троих, держали в ангаре; его стены закрывал странный белесый пластик вроде того, что висит у входа в морозильные камеры. На второй день всех граждан США, которых с обоих рейсов набралось около сорока, перекинули грузовым самолетом, обитым изнутри в такой же пластик, на военную базу в Гавайи. При базе имелось что-то вроде офицерской гостиницы, которую отдали в наше распоряжение. Если бы не окна, затянутые во все тот же материал, и не вооруженная охрана на входах и выходах, гостиница была бы вполне приличная. Приличнее той, которую фирма снимала мне в Бангкоке.

– Ну что, – сказал Фред, налив кружку почти до краев и вручая ее мне. – Наше здоровье, ха-ха.

– Погоди. А ты из горла будешь пить? А если ты больной?

– Так я, друг, больше делиться не собираюсь, – ответил Фред. Он ловко крутанул полную на две трети бутылку, создав в ней янтарный омут, воткнул горлышко в свой ухмыляющийся рот и оторвался секунд десять спустя уже заметно пьяным.

– Как ты думаешь, сколько нужно забашлять местной девице, чтобы пришла обслужить нас прямо в карантин? – спросил Фред.

– В карантин?! Не знаю. Тысячу. Две. Мы все-таки на территории США.

– Фигня, – ощерился Фред. – Спорим, тут есть девки, которые к нам придут вообще бесплатно? Повернутые на риске. Знаешь тип? Такие еще Чарли Мэнсону в тюрьму трусики шлют.

– Тип знаю, – сказал я. – Но не уверен, хочу ли…

– Видел дежурного по этажу, сержанта? – перебил Фред. – По морде понятно – наш человек. Я ему завтра сотню вотру, он нам телефончики и скинет. Вот увидишь, – добавил он, но как-то без задора и замолк на несколько минут.

– Фред, – тихонько окликнул я, когда его подбородок начал опускаться к волосатой груди. Не хватало еще, чтобы он заснул у меня на кровати. – Фред. Фред!

Он поднял голову. Сна у него не было ни в одном глазу. Слезы – другое дело.

– У нее такой нос, – глухо сказал он. – Как бы тебе… вздернутый. И два клычка, вот так, под углом. И вся лиловая. Губы лиловые. И те и… другие. Лунки на ногтях. Каемка вокруг… ну, блин… Тоже лиловая, а дальше, наоборот, светлее. Волосы чернющие, понятное дело. Но не простые. И не кудрявые. А как… как зажеванная пленка. Понимаешь?

Я не понимал ни черта, но слушал как завороженный.

– Глаза, – продолжил Фред. – Глаза. Белки как… карамельки. Грудь… нет, не могу, не могу. Слушай! – он внезапно рванулся ко мне через всю кровать, схватил за рубашку, отпустил, махнул рукой, уселся обратно, уронил голову в ладони и продолжал бормотать оттуда: – Говорят, от этого дела, от эрвээра этого блядского, первым делом трескаются губы. А у нее и так всегда были треснутые. Когда со мной, так… вообще. До крови. Она еще облизывалась все время. Вот так. – Он, кажется, лизнул собственную ладонь, не отрывая ее от лица; мне не было видно.

– Это ты ей ром вез? – спросил я, просто чтобы что-то спросить.

– И да и нет. То есть ей, конечно. Но чтобы… это… вылить. – Он поднял мокрое лицо. – Ты понимаешь?

– Кажется. Начинаю.

– Ладно, хватит с-соплей. – Фред встал, несмело шагнул к выходу и со второй попытки ухватился за дверную ручку. – Как ты думаешь, когда нас отсюда?

– Со дня на день, Фред.

– Да. Со дня на день. Точно. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – сказал я, закрывая за ним дверь, и завалился обратно на кровать. Пошарил вокруг в поисках развлечений. В ящике ночного столика нашлась брошюра на четырех языках с объяснением, как работает кондиционер (Air Conditioner. Aire Acondicionado. Climatisation. Klimaanlage). Кондиционер не работал. Я лежал и читал эту брошюру, слушая нарастающий по частоте и громкости кашель за стеной. Квадрат белесого пластика начинал наполняться рассеянным солнцем десятого дня.

2011

Xp

Армянская улица (Лебу Армениан), что проходит по самому центру Пенанга, обязана своим неожиданным именем братьям Саркис. Мартин, Тигран, Авиет и Аршак – квартет офранцуженных усачей – в свое время построили и содержали три лучших отеля Юго-Восточной Азии: “Гран-Палас” в центре Бангкока, сингапурский “Раффлз” и тавтологически нареченный “Истерн энд Ориентал” в Пенанге как таковом. Настолько колоритными персонажами были братья Саркис, что по британской Малайе о них ходил трехязычный и чрезвычайно несмешной анекдот: Who are orang sakai? – Armenian hoteliers. Не менее знамениты были постояльцы. Любой литератор, стоивший своего пробкового шлема, предпочитал воспевать местные brutalities из уюта безейно-белого “И энд О” с горячей водой и телефоном на каждом этаже; сюда волокли свой культурный багаж Редьярд Киплинг, Сомерсет Моэм и позднее – Грэм Грин.

Улицу Армянскую все это великолепие не затронуло. Ее отличает разве что обилие коньзи, китайских клановых домов, большинство из которых за последнее столетие пришли в упадок вслед за воздвигшими их кланами. Узнать такие легко: окна забиты крест-накрест, древний замок приржавел к щеколде, в многочисленные щели рассохшихся ворот видно, как между плит внутреннего дворика топорщатся узкие щетки травы. Есть дома побогаче, где в рядах закопченных дощечек на стене попечителей нет-нет да и встретишь новые, блестящие, с именами бостонских врачей и шанхайских автодилеров. А неподалеку громоздится Кху-Коньзи, оплот одного из самых могущественных китайских кланов Малайзии. В чайных салонах Пенанга любят рассказывать, как в надцатых годах прошлого века семейство Кху, празднуя победу над враждебным кланом, перестаралось с сусальным золотом и пучеглазыми львами и получило мягкую коррективу свыше: коньзи сгорел дотла. Реставрация святилища, пусть и в более сдержанном стиле, истощила клановую казну, и с любопытных чужаков стали брать по паре ринггитов за экскурсию.

Так дом Кху превратился в туристическую достопримечательность. К шестидесятым годам во дворике уже вовсю шла торговля открытками и парасолями. Для сувениров построили стилизованный под пагоду ларек, а туристам выделили особое фойе, чтобы не толпились на жаркой и шаткой веранде. Вскоре заявился и Голливуд в лице второй съемочной группы ориентального эпоса “Пламя над Пекином” с Элизабет Тейлор в главной роли. Изначально предполагалось, что американцы снимут лишь несколько общих планов фасада, но режиссер второй группы влюбился в фактуру, позвонил режиссеру первой, и после недолгих переговоров съемки кульминационной битвы с коммунистами перенесли из павильона в Северной Каролине в церемониальный зал Кху-Коньзи. До сих пор существуют фотографии, на которых невозмутимые старейшины клана потягивают чай с Элизабет Тейлор, одетой в саронг и тюрбан.

Технологическая изощренность хозяев росла параллельно их деловой хватке. Когда наступила эра видеомагнитофона, гостей принялись насильно усаживать в фойе перед телеэкраном, на котором с помощью гравюр, фотографий и пары актеров-любителей в исторически достоверных костюмах разворачивалась славная история клана Кху. Далее шли фрагменты из забытого на Западе “Пламени над Пекином”. Смотритель дома споро продавал зевающим австралийцам и шведам соленые орешки и сельтерскую воду. Именно его наблюдательности, пожалуй, и обязаны мы следующим развитием событий.

В конце 1980-х смотритель – старик, чья родословная лишь мимолетно соприкасалась с могучим генеалогическим древом Кху, успевший одряхлеть на своей необременительной должности, – заметил, что туристов из Европы зачастую приводит в восторг один из продающихся в фойе напитков – охлажденный хризантемовый чай. Американцам он, как правило, претил, будучи чересчур сладким; австралийцы, те вообще предпочитали пиво. Среди гостей же из Старого Света было отнюдь не редкостью забежать в Кху-Коньзи по второму разу перед отъездом из Пенанга с единственной целью – выпить хризантемового чая.

Кипятить, настаивать и охлаждать напиток по пять раз на дню становилось невмоготу, а просить помощи старик стеснялся, подозревал, что его попросту заменят расторопным юношей. Однажды, не придавая своим действиям особого значения, он попросту наполнил хризантемовым сиропом сифон для сельтерской и подал результат первому курносому блондину из посетителей. Из медного носика с ревом исторглась пенная розоватая шипучка. В тот день, как назло, перед коньзи остановился автобус немецкого комплексного тура. За газированным чаем выстроилась очередь. В храм почти никто не зашел.

К пяти вечера вконец измученный смотритель, пропахший хризантемами и потом, запер гостевое фойе и направился к старейшинам. Объяснить происходящее, не бросая тени на достояние и имя клана, было почти невозможно. Старик решил облечь свою жалобу в доспехи праведного гнева: жирные чужаки принимают нас за чайный салон; может, пора клану Кху временно прикрыть двери для всех, кроме самых достойных и состоятельных визитеров?

К удивлению смотрителя, бранить его не стали. Наоборот, старейшины выказали живейший интерес к истории о хризантемовой газировке и велели по возможности следить, выходцам из какой страны она больше всего по душе. Было также решено перевести к старику под начало продавщицу из сувенирного ларька, а в ларек нанять кого-нибудь еще. Таким образом, работа смотрителя сводилась к учету национальной принадлежности посетителей и – время от времени – ласковым взглядам в сторону юной Мэй, в руках которой восторженно горланил старый сифон.

Полгода спустя смотритель представил старейшинам свой отчет. Согласно его наблюдениям, наиболее равнодушно к хризантемовой газировке относились выходцы из экваториальных климатов, а также славяне, которых, впрочем, в Пенанге тогда видели редко. За ними шли североамериканцы (включая канадцев), англичане и коренные малайцы, затем скандинавы, французы и подданные КНР. Первыми, утверждал ненаучный труд, с огромным отрывом финишировали австрийцы и немцы, кидавшиеся на пойло как на медовуху Нибелунгов. На том и остановились. Один из старейшин, вооружившись международным реестром попечителей, ушел звонить в Берлин и Вену, а другой ласково похлопал старика по плечу и предложил обыкновенного, не хризантемового, чая лапсанг-сушонг.

Еще через шесть месяцев шипучка по (теперь уже “древнему”) рецепту Кху-Коньзи зафонтанировала из гораздо более серьезных сифонов. В Гамбурге и Куала-Лумпуре одновременно открылись офисы корпорации Chrysan Thé Beverage, GmbH. Продукт, направленный на западноевропейского потребителя, предполагалось назвать “КризанТэ” – каламбур оставлял французское слово “чай” болтаться на стебле подрезанной хризантемы. Напиток бутилировали в тонкие изящные емкости – удлиненное горлышко с дерзким расширением вызывало ассоциации с одиноким цветком в вазе; покупатель, таким образом, оборачивался трудовой пчелкой, а питье – интимным процессом опыления. На англоязычный рынок “Кризантэ” шел под кличкой попроще, “КрейзиТи”, а пчела находила более грубое воплощение в виде рисованной героини-талисмана, Крейзи Би: в рекламных роликах чокнутое насекомое описывало чкаловские восьмерки, в финале комично распластываясь по воображаемой изнанке телеэкрана. Увы, даже эта концепция оказалась для рядового потребителя слишком расплывчатой, и GmbH пришлось нанять консультантов из Нью-Йорка.

Консультанты оказались тройкой двадцатилетних сардоников; они бесплатно слетали в Пенанг с необъясненным заездом в Бангкок (где, судя по хвосту дебитов, оставленному на корпоративном счету, не покидали похабного квартала Патпонг) и вернулись с рекомендацией немедленно херить смысловые привязки к цветам и чаю.

Старейшины клана – по совместительству совет директоров Chrysan Thé Beverage – неохотно утвердили новый имидж напитка. С ниш-маркетингом было покончено, равно как и со сложными каламбурами. Отныне и присно на всех рынках Европы (еще не вполне объединенной, но уже начинающей центростремительное вращение) газированный хризантемовый чай продавался под простым, броским, экзотическим и в то же время знакомым ярлыком “Коньзи-кола”. Старик-смотритель кланового дома ничего этого не видел, скончавшись вежливо и незаметно за прошедшие сумбурные полгода, а увидев, едва ли понял бы, что вся эта многомиллионная многоязыкая суета имеет какое-то отношение к нему.

В середине девяностых компания крепко стукнулась о невидимый, но вполне ощутимый потолок. Имя ему было НЭП; именно так называлась экономическая политика Малайзии, призванная поощрять предпринимательские потуги коренных малайцев за счет легкого ущемления всех остальных. Когда Chrysan Thé впервые было отказано в займе на расширение производства, старейшины клана пожали плечами и сделали пару звонков в Гонконг. “Триады” с удовольствием сполоснули опиумные доллары в хризантемовом ручейке, а несколько боссов, обеспокоенных надвигающимся воссоединением с КНР, вложились в Chrysan Thé совершенно официально.

Как раз это и было ошибкой. В глазах властей за предприятием закрепилась репутация инородного экономического тела, этакого троянского дракона с расписной башкой в Куала-Лумпуре, хвостом в Пекине и миллиардом китайцев в шелковом тулове. Ни кредита, ни налоговых поблажек можно было впредь не ожидать, а инспекции из года в год отличались все большим пристрастием. Компания задыхалась; “триады” названивали.

Между тем страну, как назло, раскачивали ласковые волны экономического бума. Заявленный правительством в качестве предвыборного бреда тридцатилетний план “Вавасан-2020”, ко всеобщему изумлению, выполнялся (в его рамках Малайзия бралась удваивать свой валовый доход каждые десять лет при семипроцентном годовом росте объема производства). Болотистую почву Куала-Лумпура пробило сперва телеиглой “Менара КЛ”, затем сияющими веретенами “Петронас”. Даже над черепичными крышами Пенанга утвердился несколько несуразный, но вполне небоскребущий торговый центр “Комтар”. Сидеть за детским столом посреди этого ренессанса, вернее нессанса, становилось невыносимо.

Через офисы компании прогалопировала очередная кавалькада нью-йоркских консультантов. Решение лежало на поверхности, но сформулировать его вслух на всякий случай дали американцам. Chrysan Thé Beverage обернулась международным акционерным обществом.

Контрольный пакет в пятьдесят один процент акций оставался за старейшинами клана. Двадцать два процента ушли в США: десять приобрел “Филип Моррис”, двенадцать рефлекторно схватила “Пепсико”. Еще двадцать разбрелись по мелким вкладчикам в Германии. На оставшиеся семь клюнул бизнесмен из бумипутра (сыновей земли) – малайский экспортер антиквариата Юсуф Самсудин.

Его сын любил говорить, что своим рождением обязан Нику Лизону. В то время как в вирильности Юсуфа Самсудина, как и в благочестивости его супруги Джайны, не было оснований сомневаться, сыновним словам имелся определенный резон. Ник Лизон – белобрысый британец, чьи махинации на сингапурской бирже развеяли по экватору почти полтора миллиарда долларов, вспороли брюхо почтеннейшему банку “Бэрингс” и вызвали азиатский кризис 1997 года. Ник Лизон может с некоторой натяжкой считаться духовным отцом Османа Самсудина.

Пока Ник бузил с коллегами в пабе “У Гарри” и отшлифовывал алгебраические детали своего обреченного плана, акционерное общество Chrysan Thé Partners осваивало мировую арену. В Нью-Йорке, где его бумаги котировались на бирже под аббревиатурой CTPCX, ряд крупных инвестиционных фирм – среди них “Соломон, Смит и Барни”, “Братья Леманн”, “Морган Стенли” и “Голдман Сакс” – удостоили их рейтинга “рекомендовано к покупке”.

Когда Сингапур рухнул, уволакивая за собой Токио, Бангкок, Тайбей и “азиатское чудо” как таковое, “Коньзи-кола” приняла на себя первый вал истерии. Западные пайщики сливали CTPCX не задумываясь; Юсуф Самсудин повел себя гораздо любопытнее. Одним махом продав свой пай по 12,78, он пустил весь освобожденный капитал на скупку тех же акций, теперь уже по бросовым ценам в 3–4 доллара, действуя через мелких маклеров в сомнительных американских “котельных”. К концу рабочей недели у Юсуфа не осталось денег. Это его не остановило. Самсудин приказал самым беспринципным маклерам продолжать скупку Chrysan Thé в счет теоретической будущей прибыли, а другим параллельно играть на “деривативах”, или вторичных бумагах, то есть, грубо говоря, заключать пари об исходе заключаемых им пари. Еще неделю спустя состояние Самсудина измерялось в восьмизначных отрицательных числах. Его пай в Chrysan Thé составлял около шестидесяти процентов.

Афера, по иронии судьбы напоминавшая глобальный авось Ника Лизона, сработала. Когда в Нью-Йорке, Лондоне и Франкфурте рассеялась пыль, успокоились нервы и припудрились носы, стало понятно, что Chrysan Thé – отлаженное производство с западноевропейским рынком сбыта – выйдет из кризиса невредимым. Акции стабилизировались в районе отметки 9,5. В течение следующего месяца Юсуф Самсудин, открывая каждое утро свежий номер “Берита Хариан” или “Эйжен Уолл-стрит джорнал”, узнавал, что стал богаче на несколько миллионов.

Постепенно у него перестало екать сердце при виде бегущей строки со сводками, перестали сниться американские горки в двухмерной координатной клети. Аббревиатура СТРСХ одомашнилась, слилась со стадом себе подобных. В крови таяли последние адреналиновые льдинки. Он заметил жену и сына.

– Мы можем позволить себе все, – произнес Юсуф, задумчиво глядя в бокал бароло. Он и Джайна взяли за привычку ужинать в крохотной итальянской вилле на крыше отеля “Шератон Куала-Лумпур”. Вилла была построена из тосканского известняка по аутентичным чертежам; ее окна выходили на обсаженный пальмами олимпийский бассейн.

– Мы можем позволить себе все, – повторил Юсуф. – Но нам не нужно все. Нам нужно только лучшее. А его в этом мире по определению мало. Следовательно, главное – знать, где его найти.

– Кого его? – спросила жена, завистливо глядя на вино.

– Лучшее.

Коренастая Джайна в шелковом головном платке и бутыль бароло, обернутая в льняную салфетку, слегка напоминали друг друга. Джайна прекрасно знала этот сорт и даже этот урожай: кружок энофилов при “Шератоне” регулярно устраивал закрытые дегустации для женщин. Она сама его Юсуфу и порекомендовала. Но пить при супруге все-таки стеснялась.

– Взять, например, образование, – продолжил Самсудин. – По нашим меркам, маленький Осман говорит на очень хорошем английском. Намного лучше меня. Но это английский, над которым будут смеяться в Лондоне.

– Даже если выписывать репетиторов из Лондона?

– Даже если. Все равно ведь ребенок обречен читать безграмотные газеты и смотреть безграмотные программы. Все равно ему придется иметь дело с китайчиками. Слушать их чудовищный синглиш.

– Юсуф! – Джайна быстро оглянулась по сторонам. – Мы в приличном месте!

– Да я не против китайцев, – Самсудин досадливо хлебнул бароло, уже не притворяясь, что прислушивается к нюансам букета и послевкусия. – Без них я до сих пор бы торговал хламом на Джонкерс-стрит. По мне, пусть уж лучше Осман общается с китайцами, чем с ленивыми бумипутра.

– Ну знаешь! – Джайна, скривив губы, уставилась в окно. В дальнем, глубоком углу бассейна беззвучно плескалась белая девочка в лимонном купальнике.

– А что я такого сказал? Мы ленивы, дорогая, это факт.

– Если следовать твоей логике, ребенку вообще не стоит знать, откуда он родом, – фыркнула жена. – К сожалению, в тринадцать лет поздновато подкинуть его на крыльцо какой-нибудь паре из Стокгольма.

– Поздновато. – Юсуф сегодня покладист, отметила Джейна. Она по опыту знала, что сулит подобный тон: решение уже принято, и любые ее аргументы будут рассматриваться как, скажем, инициатива перенести хадж из Мекки в Мелакку. – Но я же не говорю о каком-то там предательстве. Я говорю о нормальном европейском образовании. Если хочешь, – муж пожал плечами, – потом можно будет вставить особый пункт в завещание. Мол, не видать тебе, сынок, наследства без доктората по исламу. А?

На дне и по периметру бассейна зажглась подсветка. Стену напротив разом накрыло подвижной чешуей бликов.

– Я не знаю, шутишь ты или нет, – пробормотала Джайна. Ртутный свет лежал на ее темном лице.

– Знаешь. – Самсудин довольно потянулся, блеснув зубом и запонками. – Я никогда не шучу.

Осенью 1998 года Сэм Самсудин, кронпринц газированной империи, был водружен за парту в одной из лучших частных школ Швейцарии – Institut le Rosey близ городка Ролле. Уроки велись на двух языках, французском и чуть припахивавшем Тюдорами кингс-инглиш. Сэм Самсудин в течение семестра впитал оба, немного смешав, за что и получил прозвище Спонж (а по-французски, соответственно, Эпонж): кругловатый, кремовый, с немой картой ветрянки на заметных брылях, он и внешне напоминал губку.

Учился Сэм не хорошо и не плохо. Его основным талантом была этническая мимикрия. К концу года английские сверстники принимали его за австралийца, а французы – за баска. Третьеклассником – классы в “Ле Розэ” шли в обратном порядке, от десятого к первому, – Спонж сильно расстроил мать, заявив по телефону, что находит родной бахаса-малейжа грубым и неблагозвучным. Плебейский воляпюк, сказал сын, lingua pauperam, и привел в пример неприкосновенное слово “мердека” (свобода).

Зимний кампус, где roséens коротали январь и февраль за приличествующими сезону занятиями, располагался к востоку от Ролле, в Гстааде. Здесь Спонж с показным рвением топтал лыжню, под треск флажков кряхтя вбивался на ледовой трассе в боб, нарезал спирали по льду пустого катка. Его стиснутые пластмассой ступни постоянно отмерзали; в окоченелом бесчувствии каток представлялся Самсудину грампластинкой, заведенной на 33 1/3, а сам он – мягко кивающей, но в целом статичной иглой. Особой музыки из-под его коньков не доносилось, лишь шип и хруст, лишь тот сохлый, убитый звук, что таится за последней нотой каждой песни и последним кадром каждого фильма: хр, хр, хр.

2004

Сюжет

В ту ночь Джеффри Мастерсону приснился более или менее лев. Лицом (мордой то, что обрамляла его свалявшаяся в растаманские колтуны грива, назвать было трудно) он походил на боксера Майка Тайсона. На спине у льва лежали два крыла с грязноватыми, как у деревенского гуся, перьями.

Мастерсон не особенно удивился. Последний месяц ему и наяву являлись штуки почище. Седьмого января – ровно через две недели – он был обязан сдать в редактуру рукопись восьмого и заключительного романа серии “Кровавый закат”, “Слезы песка”, который издательство “Траубман и Блау” терпеливо дожидалось уже шестой год наряду с каждой грамотной домохозяйкой Западного полушария. Этот крайний срок был самым крайним из полудюжины пропущенных Мастерсоном под все более и более вычурными предлогами; непосредственно вслед за ним контракт считался разорванным, а аванс возвращался издателю. Тот самый аванс, на который Мастерсон без излишеств, но с достоинством прожил с ноября 2004 года по февраль 2005-го. Более того, по условиям договора серию отдавали на завершение другому писателю. Торговая марка “Кровавый закат” и имя Найджел Фоксвуд принадлежали издательству. Мастерсон по глупости продал их вместе со своей первой рукописью, не ожидая успеха.

Проблема же состояла в том, что “Слезы песка” существовали только на бумаге. Выражаясь гораздо точнее, на бумаге контракта. За пять с лишним лет Мастерсон не добавил ни строчки к тем двадцати семи страницам, на основе которых продал идею романа Траубману. Теперь он был прикован к заявленной теме (мирную жизнь Фоксвуда, баронета и дипломата, в Британской Малайе прерывает похищение старой подруги) и обстоятельствам (первая англо-афганская война, 1839 год) без малейшего понятия, что с ними делать. Игривые намеки на американский империализм и Джорджа Буша, которые он намеревался вплести в ткань повествования, успели устареть, а сюжет все не материализовывался. Каждый раз, когда Мастерсон садился за компьютер и открывал ненавистный файл tears_DRAFT1.doc, его охватывало некое дремотное оцепенение. Он проверял почту, читал “Таймс”, зачем-то редактировал задним числом свои студенческие статьи, заглядывал на сайты односторонних знакомств с безымянными девушками и однажды даже прочел от начала до конца, не пропуская ни строчки, содержание окошка “Об этом компьютере”. Роковой срок тем временем приближался. В таблоидах зашептали о нервном срыве. В последнем, отчаянном штурме крепости собственного вдохновения Мастерсон задействовал все известные ему средства. За один декабрь он успел испробовать психотерапию “первичного крика” по методу Артура Янова (пока не стали жаловаться соседи), сайентологию (чересчур накладно), общение с духом Риоки Инуэ (тот оказался жив), чешский абсент и псилоциби-новые грибы. Так что, повторимся, крылатый лев был отнюдь не самым странным из предновогодних видений Джеффри Мастерсона.

– Бонджорно, – сказал лев и уронил перо. Крылья его явно раздражали: он беспрестанно потирал их друг о друга и елозил ими по собственным бокам. Мастерсон убрал с письменного стола вазочку – действие сна происходило у него в кабинете – и переставил ее на подоконник, пока лев ее ненароком не смахнул. – Вы говорите по-английски?

– Немного, – ответил Мастерсон. – В смысле, много. В смысле, я писатель.

– Превосходно, – продолжил лев. Теперь он говорил на чеканном, аристократическом британском, которым в наше время изъясняются лишь члены королевской семьи и некоторые дикторы “Би-Би-Си”. Особое удовольствие ему доставляли раскатистые “р”. – Говорят, вы нуждаетесь в помощи.

– Кто говорит? Какой помощи? – удивился писатель.

Лев затрещал перьями, как вокзальное табло цифрами.

– Творческой.

– Ах, вы об этом. Да, есть такое… Секундочку, вас что, прислал Траубман? – встрепенулся Мастерсон, тотчас осознав, что за чушь сморозил.

– Нет, – коротко ответил лев. – Не перебивайте. Слушайте внимательно: Find the plot…

– Легко сказать, “найдите сюжет”, – вздохнул Мастерсон. – С этим вся и загвоздка.

– Ш-ш-ш. – Лев недовольно насупился. – Еще раз. Find the plot with candy that weighs more than a pound.

– Найдите сюжет… при помощи конфеты… тяжелее фунта. Ну-ну. – Мастерсон усмехнулся собственному разочарованию: ему, видите ли, обидно, что крылатый говорящий лев несет бессмыслицу.

Он почему-то осмотрелся в поисках своего кота: Найджел забился в пыльную щель между книжным шкафом и потолком и дико сверкал глазами из-за резной баллюстрадки. Это заново убедило Мастерсона в существовании гостя.

– Можно чуть по-другому, если хотите, – предложил лев. – Find the plot with candy that’s worth more than a pound.

– …дороже фунта. Угу. Это что, – спросил Мастерсон, – загадка?

– Скорее ребус, – смущенно признался лев, прикрывая глаза лапой. – Простите, ради бога, хобби такое. Я всегда хотел быть сфинксом. Окно не откроете? Душно.

– Пожалуйста. – Мастерсон налег на щеколду и распахнул окно. В кабинет разом въехал куб декабрьского мороза. Тридцатью этажами ниже шуршало утреннее движение по Пятой авеню. К югу, как наяву, белел складной стаканчик Музея Гуггенхайма.

– А, и еще вот, – сказал лев, напружинившись. – У меня в лапе застрял шип, не вытащите? Шучу, шучу. Ариведерчи!

На этих словах он мягко скакнул через письменный стол в сторону окна, расправил крылья, смахнув все-таки вазочку и с мощным парусным хлопком ушел вверх. Лишь мелькнули над вмиг исцарапанным подоконником шершавые подушки его задних лап.

Мастерсон долго смотрел, как лев летит над антеннами и шпилями Манхэттена, поднимая с соседних крыш стаи паникующих голубей. Над парком он забрал вправо, пронесся на бреющем между стеклянными башнями “Тайм Уорнер”, отразившись в обеих и исчез в направлении Нью-Джерси. Тут Мастерсон осознал, что ему продуло весь кабинет, потянулся закрыть окно и от дрожи проснулся.

Дрожь продолжалась, но извне. По тумбочке рядом с кроватью косо ехал мобильный телефон, выдав на экранчик фотографию орангутанга. Под ней в адресной книге Мастерсона значился Траубман.

– Алло, – обреченно произнес писатель.

– Джеффри! Друг мой! Наши дизайнеры очень интересуются вашими пожеланиями насчет обложки. Может, приоткроете все-таки завесу тайны? Благо до часа икс всего четырнадцать…

– Крылатый лев, – отрубил Мастерсон вполголоса.

– О! – обрадовался издатель. – Венецианская тема, да?

– Я не знаю, о чем вы. Не отвлекайте меня по пустякам, Траубман.

Мастерсон оборвал разговор не прощаясь и набрал взамен Хелен Ланг, профессора языковедения в Гарварде, с которой у него был когда-то необременительный роман длиной в академический отпуск.

– У тебя нет знакомых на кафедре символогии? – спросил Мастерсон.

– Симвология бывает только у Дэна Брауна, – ответила заспанная Ланг. – Доброе, кстати, утро. А в чем дело?

Мастерсон замялся.

– Меня интересует образ крылатого льва.

– Говорящего?

– Еще как. А откуда ты…

– Так это элементарно. Лев святого Марка.

Писатель хлопнул себя по лбу.

– Разумеется! На колонне.

Мастерсон так и не уяснил в свое время, почему святой Марк был львом – или лев святым Марком, – но теперь точно вспомнил, что один символизировал другого и оба – Венецию.

– Ну хорошо, – произнес он. – Может, тебе и такая фраза что-нибудь говорит – “конфет больше чем на фунт”?

– Гм. Фунт веса или фунт стерлингов?

– И так и эдак. Это не из литературы случаем?

– Ну, дорогой мой Джеффри, это уже твоя епархия.

Какое там, подумал Мастерсон. Литература! Я нормальной книги уже лет восемь как не открывал. Одни журналы, да и в тех читаю в основном про себя. Плюс всякие “Потайные ключи к мирам Мастерсона”, которыми обрастает каждый новый роман и к которым по контракту вечно приходится писать предисловия. Ключи, тоже мне. Ключи к пустому сараю.

Найди сюжет, повторил он про себя. Find the plot. Лев. Символ Венеции. Хоть какая-то зацепка. Времени нет. Восьмого января над “Слезами песка” уже будет корпеть какой-нибудь везунчик-аспирант.

Он отпустил Хелен, повернулся на другой бок, растолкал персонального ассистента Катарину и велел ей бронировать на тот же вечер билет в Венецию.

– На Рождество? – удивилась Катарина, зевая. – Как романтично. А мне можно?

– С ума сошла, – сказал Мастерсон. – А Найджела кто кормить будет?

* * *

Обычно писатель не садился в самолет без таблетки валиума, но на сей раз поклялся провести весь рейс в здравом рассудке. Перед глазами пылали слова шифра, от разгадки которого, Мастерсон был теперь совершенно уверен, зависело все его будущее. Найти сюжет при помощи конфеты… дороже / тяжелее фунта. Может, Candy – это не конфета вовсе, а имя? Проститутское какое-то имя. Если не сказать трансвеститское. Кэнди Дарлинг. А pound, в таком случае, – не вес и не денежная единица, а вульгарное выражение? “Проститутка Кэнди, которая хороша не только для секса?” Но где я в Венеции найду проститутку по имени Кэнди?

Мастерсон раздраженно допил шампанское. Неулыбчивая стюардесса моментально заменила пустой бокал полным; маленькие радости первого класса, подумал писатель.

– Мне девочки сказали вам передать, – пролепетала она так тихо, что ее заглушало шипение пены. – Мы все очень-очень ждем вашей новой книги. Неужели Фоксвуд останется жить в Малайе? Он ведь поклялся Беттине, что найдет ее. А Вилкокс увез ее в Кабул. Как же так?

Еще два бокала спустя ему и валиума не понадобилось.

* * *

Венеция, как водится, просыхала после очередного наводнения. Стены и ступени ниже ватерлинии покрывала свежая, бодро сверкающая изумрудная слизь. На площади Сан-Марко еще лежали деревянные мостки, раскинутые для прохожих на время “аква-альта”. Мастерсон приехал сюда прямо из аэропорта – сперва на заказанном Катариной лимузине, потом на водном такси, похожем на пущенную по течению виолончель. Обреченная красота города его не подкупала; когда такси нырнуло под мост Риальто, писатель даже не поднял головы. Рождественские гирлянды на расчесанных, нарывающих фасадах палаццо показались Мастерсону омерзительными. Его не интересовало ничего, кроме льва.

Вокруг колонны Сан-Марко понаставили каких-то заграждений, но Мастерсон без труда с разбегу перемахнул через них. Дотронулся до влажного гранита. Приложился к нему щекой (углы поля зрения обожгла пара фотовспышек). Ничего. Он отошел метров на десять назад и уставился на статую льва снизу вверх.

– Ну, – громко сказал он. – Ну же. Я здесь. И что?

Лев молчал. Пошел холоднющий дождь, вмиг уравняв канал с площадью. Мастерсон ретировался в тень колоннады дворца дожей и от полной растерянности прибился к японской экскурсии.

Почти в каждом зале было по портрету льва. Мастерсон с легкостью отличал тех художников, которым лев являлся, от тех, которые писали его с чужих слов. Лучше всего лев вышел у Витторе Карпаччо. Мастерсон практически почувствовал исходящий от полотна запах волглой гривы.

Писатель уставился на картину, надеясь, что та ему что-нибудь подскажет насчет конфеты или проститутки. Лев молчал. Книга в его правой лапе была открыта на развороте с какой-то чушью: PAX VAN TIBI GELI MAR STA CE E MEVS.

– А что это за “пакс ван”? – спросил он экскурсовода, тощего англичанина лет сорока, поверх голов японцев.

– А, это часто совершаемая ошибка, – покровительственно начал гид, поднял голову и увидел, с кем разговаривает. – О! Господин Мастерсон?! Боже мой, какая честь!

Японцы в одинаковых виниловых козырьках гурьбой развернулись на сто восемьдесят градусов и расстреляли Мастерсона из двух десятков камер.

– Да, да, это я, – досадливо произнес писатель сквозь вспышки. – Продолжайте, пожалуйста.

– Конечно, конечно. Эта надпись – боже, я поверить не могу, что объясняю это великому ребуснику современной литературы, – так вот… простите… о чем я? Да, эта надпись. Ее нужно читать не насквозь, а сначала левую страницу, потом правую. Попробуйте.

– PAX TIBI MAR CE E… VAN GELI STA MEVS.

– Совершенно верно. Pa x Tibi, Marce, Evangelista Meus.

В такой степени латынь знал даже Мастерсон.

– Мир тебе, Марк, мой проповедник, – устало сказал он. Японцы отчаянно зааплодировали.

– Именно так. Согласно легенде, именно на этих болотах святому Марку явился говорящий лев и сказал, что здесь будет захоронено его, Марка, тело.

– О да, этот лев большой шутник, – кивнул Мастерсон. Экскурсовод выдержал недоуменную паузу и продолжил:

– Руководствуясь той же легендой, в 828 году два венецианских купца выкрали мощи святого Марка из захоронения в Александрии и перевезли их сюда, укрыв капустными листьями и свининой…

Англичанин продолжал излагать подробности транспортировки святого голубца, но Мастерсон его не слушал. Он отключился сразу на словах “захоронения в Александрии”. A plot in Alexandria. A plot.

Он так помешался на поисках сюжета, что забыл о втором значении слова plot: земельный участок, чаще всего – могила.

Find the plot with candy that’s worth more than a pound.

Да нет, тоже чушь какая-то. Найди могилу с конфетами. Мастерсон ощутил, как из крови улетучивается адреналин. Экскурсовод продолжал нудить.

– Скажите, – прервал его писатель. – А на местном кладбище похоронен кто-нибудь, имеющий отношение к сладостям?

Гид снова запнулся.

– Сладостям? Ох, чую я, вы новый роман задумываете, а, господин Мастерсон? Насчет сладостей не знаю, но знаменитости на Сан-Микеле есть самые разные. Сергей Дягилев. Джозеф Бродски, американский поэт. Эзра Паунд, другой американский поэт.

– Pound? – переспросил Мастерсон.

* * *

Вапоретто номер 42 с рыком отчалил от набережной Фундаменте Нуово. Мастерсена позабавило, что вода тоже оказалась разбита на улицы со своим направлением движения и ограничениями скорости на буйках. “Улица”, ведущая на Сан-Микеле, называлась Сан-Кристофоро.

Кладбище занимало собой целый остров. Юноша в синем ловко накинул разлохмаченный канат на тумбу и одним движением заплел его в булиневый узел. Вапоретто потянулся на волю и тут же, оборачиваясь вокруг новоприобретенной оси, грохнул о причал кормой. Юноша наложил еще одну петлю поверх первой, и кораблик послушно замер.

В городе мертвых стоял хмурый, беспокойный покой. В кипарисах что-то шевелилось. По гравиевым дорожкам сновали кладбищенские белки. Мастерсон искал евангелистский дворик номер 15, в котором католики складывали всякую шушеру, не верящую в папу, но промахнулся и попал к грекам во дворик номер 14. На могиле Дягилева лежал оставленный кем-то розовый балетный тапочек в зеленых точках плесени.

Найди могилу с конфетами, чтимую больше, чем (могила) Паунда.

Эзра Паунд, как напоследок сообщил Мастерсону экскурсовод, был изрядный антисемит, а Бродский, наоборот, еврей. Мастерсон понадеялся, что их духи еженощно лупят друг друга под кипарисами. Или по крайней мере пишут друг на друга грязные эпиграммы.

На могиле Паунда действительно не было цветов. Зато надгробная плита Бродского была еле видна из-за розового куста, вымахавшего прямо на ней. Она была крайне элегантна – белый мрамор, простая форма, имя поэта на русском и английском. На закругленном козырьке столпилась горстка камней, положенных туда в дань еврейской традиции. Перед плитой стояло нечто вроде хромированного почтового ящика с откидной крышкой, которую Мастерсон после недолгой внутренней борьбы приподнял. Внутренности ящика оказались туго забиты свернутыми листами бумаги и авторучками. Развернуть хоть одну из них он не посмел, но предположил, что это молитвы, благие пожелания или стихи почитателей. А на торце плиты – у Мастерсона перехватило дух – лежали леденцы. Штуки три, в ярких зеленых и красных обертках.

Все-таки русские немножко анимисты, подумал Мастерсон. Впрочем, мысленно добавил он, посмотрите на католиков. У них львы с крыльями.

Он присел на корточки и, с немыми извинениями незнакомому поэту, взял одну из конфет. С кирпичной стены дворика тяжело взлетела черная птица.

Леденец слегка размяк, но за склизкой оболочкой таилась твердая, решительно хрустнувшая сердцевина. Вкус был лимонный, самый обычный.

Сомнений не оставалось: он у цели. Но зачем льву Святого Марка понадобилось его сюда привести? Что дает ему это паломничество? Чем оно поможет ему, Джеффри Мастерсону, без пяти миллионов миллиардеру, королю аэропортного чтива, додумать и написать последний роман о приключениях бравого Найджела Фоксвуда, баронета и дипломата… коронета и диплодока… карабина и банкомата… парапета и корнеплода…

Мастерсон сглотнул лимонную слюну. С ним творилось что-то не то. Родной язык покидал его. Нет. Наоборот. В мозгу роились слова, которых Мастерсон не знал и не мог знать. Более того, они сочетались совершенно непонятными ему способами, образуя то соцветия, то концентрические круги, то прозрачные кристаллы, то подвижные полимеры, то просто распадаясь на раз-два в равные по длине плоские колонки. То, что он раньше считал языком, казалось с этой совершенно новой точки зрения вигвамом в тени Эйфелевой башни. Все было взаимосвязано, каждый элемент поддерживал в хрупком равновесии мириады других. Между словами и понятиями сверкали тончайшие нити. Потянуть за одну – и из скрытых пазов и щелок со звоном выскальзывали несопоставимые на вид платиновые пластинки звуков и смыслов, складываясь в квадрат, куб, тессеракт и разлетаясь снова.

Его колотило. Мастерсон прошел пару шагов, потерял равновесие и присел на чью-то поросшую травой могилу. Срочно в аэропорт. Вапоретто, такси, самолет, лимузин, дом. И лежать. Не выходить. К черту книгу. Пусть ее дописывает хоть целый факультет аспирантов. Или сам Траубман. Или Катарина. Мне все равно. Мне все равно. Главное – встать. Встать и выйти. На счет три. Раз, два…

Три.

Четыре часа спустя Мастерсон, проглотив еще в такси нежно-голубой валиум, сидел в первом классе “Алиталии” и осоловело глядел на нежно-голубой океан и нежно-голубое небо за иллюминатором. В руке его исходил последними пузырьками недопитый бокал шампанского. Проходящая мимо стюардесса наклонилась и прошептала ему что-то приятное, рассеивая с каждой гласной аромат клубничной жевательной резинки, но Мастерсон не услышал, что именно: в его ушах прочно и глубоко засели миниатюрные наушники, блокирующие даже гул двигателей. Барабанные перепонки ласкали теплые, толстые синтетические басы, поверх которых искрились скрипки и ворковала Кайли Миноуг.

Мастерсон с долгим благодарным выдохом прикрыл глаза. В те последние миги между явью и сном, когда реальность теряет объем и на равных встречает грезы вдоль линии горизонта, образованной смежающимися веками, в ту миллисекунду, когда разум отшвартовывается от причала восприятия, ему явилось наконец то, что он тщился найти все эти годы. Искомый образ проплыл справа налево по горизонту событий, как перышко или кораблик, и, достигнув центра, схлопнулся вместе со всей вселенной, став на совсем уже неуловимое мини-мгновение ее фокальной точкой.

Перенести действие из Афганистана на Барбадос.

А Вилкокса сделать вампиром.

Пираты и вампиры.

Впервые вместе.

И то и другое так модно – и никто, никто до этого еще не додумался, никто.

За следующей конфетой я полечу на своем собственном самолете.

2009

Матало

В этом районе орудует рука с глазами. Она так и сказала – “хэнд уид айз”. Какая еще рука с глазами? Это банда такая, “Мано кон охос”, они знамениты тем, что выковыривают убитым недругам глаза и оставляют их зажатыми в кулачке. Ага, понятно. И мы едем снимать рекламу дорогущего автомобиля в места, где людям выковыривают… Ну слушайте, вы сами хотели аутентико, тру грит, так сказать, простите уж, чем богаты. И много у вас тут банд? Вот недавно еще одна завелась, “Ла Офисина”, да-да, “контора”, новая, про них совсем ничего не известно. А вообще что это значит – “у вас”? Можно подумать, в Лос-Анджелесе (она сказала – Анхелесе) бандитов нет.

Разговор проходил в треугольном внутреннем дворике гостиницы “Кондеса”. Лорена, переводчица и гид, сидела, закинув одну ногу цвета гречишного меда на другую. Голени глянцевые, как кегли. Фотограф Спенс мрачно выуживал столовой ложкой кубики льда из стакана с колой и складывал их в пепельницу, где они тут же одевались в серую махру. Рэй тоже слыхал, что в каждом глотке мексиканской воды кроется армада инфузорной дряни и что лед служит этой армаде эффективнейшим троянским конем, но в случае опрятной “Кондесы” опасения были, кажется, излишни. Дворик кишел американцами – как их здесь называли, североамериканцами – богемно-бруклинского вида. За неделю пребывания здесь Рэй со Спенсом встретили трех знакомых. Временами Рэю казалось, что вся гостиница набита исключительно фотографами из США в поисках местного колорита: на лицах соседей различалось удовлетворение, которое нисходит на американца за рубежом только вкупе с обильными командировочными. Но таким уж параноиком был Спенс. Не далее как вчера он с гордостью показал Рэю пистолет “зиг-зауэр”, который таскал в кобуре под мышкой и провез через границу в груде фотооборудования.

Задание было проще некуда: мотаться по задворкам Мехико и щелкать, особо не заботясь о качестве фотографий как таковых, потенциальные фоны для тридцатисекундного телеролика. Кампания находилась на самом начальном этапе; с клиентом, кажется, даже контракта толком не заключили. Копирайтеры “Нонагона” – лос-анджелесского бюро, в котором работал арт-директором Рэй и которое наняло за бешеные деньги Спенса, – рассматривали три потенциальных варианта: ацтеки, “луча либре” и банды.

Ацтекский видеоряд был самоочевиден. Большой кот крадется сквозь джунгли, проглоченная зеленью пирамида, жадные руки первооткрывателя сдирают покрывало лиан с древнего камня, истошные крики обезьян на саундтреке (проверить, есть ли в Мексике обезьяны, если что, заменить попугаями), а на камне среди древних пиктограмм, предсказывающих, как известно, все наше будущее, выбито понятно что. Рэй был уверен, что дальше грубого эскиза эта кампания не зайдет. Слишком уж прямолинейно. Годится для рекламы, допустим, кофейного ликера, но не взрослой машины.

Тема “луча либре” – мексиканского рестлинга в масках – представлялась чуть более перспективной. Не далее чем вчера они со Спенсом и Лореной сидели в первом ряду обшарпанного зала в метрах от ринга, на котором вершились бредовые подвиги: четверо спайдерменов-неудачников швырялись карликом, с головы до ног зашитым в птичий костюм, а потом принялись друг за друга; толстяк по имени Супер-Порки тряс жиром под ликующий вой зала; два престарелых судьи бесцельно бродили вокруг, увертываясь от летающих тел. Вид то и дело загораживали продавцы сластей, бороздящие толпу едва ли не сотнями. Лорена лучилась стыдом – в отличие от испаноцентричной корриды борьба почиталась развлечением для бедноты, – зато Спенс впервые за все путешествие развеселился. Он снимал не переставая, хлопал, свистел и даже, кажется, в какой-то момент закричал: “Матало!” (“Убей его!”). Агрессивная нелепость зрелища невнятно, но бесспорно резонировала, задевала по странной касательной все необходимые культурные коды; поставить машину на ринг, посадить одного из главных персонажей этого диковинного мира (Сына Санто или Синюю Пантеру) за руль, и что-то могло действительно получиться. Детская реакция Спенса, сорокалетнего мэтра глянцевой фотографии, была тому доказательством.

Ситуация с бандами обстояла сложнее всего. Тут нужно было работать тонко. Идея ролика заключалась в том, чтобы запарковать автомобиль в каких-нибудь испещренных граффити руинах, где он будет смотреться как лондонский денди, заблудившийся в неблагополучном районе: на секунду за него должно было стать страшно. Но тут мягко и мощно взрыкивает мотор, зажигаются пристальные фары, оживают динамики – и под бит реггетона машина снимается с места, а татуированные местные типы уважительно кивают ей вслед в такт реггетону. И все это так, чтобы не обидеть мексиканцев. Чтобы этого не случилось, была необходима Лорена.

Лорену Веласкес им выдали прямо в аэропорту. Экспериментальный киношник по призванию (один из своих фильмов она показала Рэю на пятой минуте знакомства с телефона: пауки, скелеты, рвущаяся пленка), она подрабатывала в местных фотоагенствах подобием гида для американских коллег. Лорена была бы головокружительно красива, если бы не придерживалась, как придерживается половина мексиканского молодняка, готического стиля. Рэя эти ребята всегда невольно смешили. В его уме культ Морриси мог сосуществовать только вкупе с болезненной бледностью; черные ногти на коричневых пальцах смотрелись странно. Лорена свои, впрочем, не красила. О ее принадлежности к данной субкультуре гласила лишь тушь и майка с Сьюзи Сью.

– Вообще, конечно, ерундой мы занимаемся, – внезапно провозгласил Спенс. – У меня концепция гораздо лучше была. “Идеальный J-turn”. Вот тебе, между прочем, и слоган. Нет, говорят, поощряет опасное поведение за рулем.

– Ке эс джей-терн? – спросила Лорена. Рэй подспудно обрадовался, что она среагировала первой: он тоже не знал, что это такое.

– Маневр такой. Еще называется “полицейский разворот”. Позволяет развернуть машину одним движением, с заднего хода в передний, не останавливаясь.

– Это как? – уже в открытую заинтересовался Рэй.

– Выкручиваешь руль, посередине поворота уходишь в нейтралку и блокируешь задние колеса. Хочешь тормозами, хочешь сцеплением – от машины зависит. Как только развернет на 180 градусов, газуешь. На снегу особенно весело. Но можно и на траве. Или гравии. Если машины не жалко.

Рэй с ненавистью воззрился на старшего коллегу. Больше всего на свете он терпеть не мог вот таких мачо-теоретиков. Среди фотографов этот тип был особенно распространен. Неделя работы в горячей точке – и ты уже Рэмбо. Снял календарь с обнаженкой – Хью Хефнер. И так во всем.

Спенс тем временем выудил из стакана последнюю льдинку и водрузил ее поверх остальных. В пепельнице таяла целая ацтекская пирамида.

– Так едем или нет? – спросил он. – Свет кончится.

* * *

Бетонные стены сменились глиной, и через час от огромного города не осталось и следа. Рэй и Лорена ехали в первой машине, раздолбанном “жуке” местного производства. Вслед за ними, практически тычась им в бампер, следовал собственно герой съемки, зачехленный в подобие ватной попоны с вырезами для окон и номеров, со Спенсом за рулем. Попона объяснялась попыткой не привлекать внимание, разумеется, с прямо противоположным результатом. Дважды их останавливали “федералес” с автоматами наперевес, но, небрежно проверив паспорта, почирикав с Лореной и заглянув под чехол, оба раза отпустили без задержки.

Вокруг разлеглась серо-желтая меса – горная равнина – с редкими бородавками кактусов. Дорога начала пылить, и Спенс отстал метров на двести, чтобы не ехать в облаке. Рэй крутил руль, то и дело поглядывая на ноги спутницы; ничего более интересного ни в машине, ни за ветровым стеклом не было. Лорена на него тоже, кажется, постреливала глазами. Или это она в зеркало заднего вида? Нет, кажется, все-таки на меня. Или? Чем черт не шутит. Может, попробовать? Сочетание латинской крови с творческой профессией, как правило, не подводило. В худшем случае выйдет секундный конфуз. Рэй осторожно снял правую руку с руля и положил ее плашмя, как посторонний предмет, на разделяющий сиденья подлокотник. Полежав там без движения минуту-другую, Рэева кисть встала на все пять пальцев, тарантулом пробежала необходимые сантиметры и устроилась на горячей ляжке Лорены.

Рэй приготовился к однозначному сигналу согласия либо отпора, но взамен услышал гораздо менее определенный звук: девушка задумчиво и несколько не по-женски хмыкнула. Посидела, не реагируя, еще с минуту, как бы просчитывая что-то в уме. И, когда под парализованной статус-кво ладонью Рэя успел образоваться слой клейкого пота и он приготовился с позором тащить ее восвояси, повернула наконец к нему голову.

– Притормози здесь, – хрипло приказала Лорена, указывая на приземистое строение впереди. Рэй опознал его по полустертому панно на стене, изображавшему трех бандитов, перепоясанных крест-накрест патронташами. Это была пулькерия, иначе говоря, забегаловка, где пили пульке – омерзительно вязкий и пенистый самогон молочного цвета. Перед зданием стоял мятый микроавтобус, наверняка хозяйский, и два поджарых мотоцикла.

Как же все здорово складывается, подумал Рэй, сворачивая и паркуясь под самым панно. В зеркале заднего вида качался столб пыли. Надо как-то предупредить зануду Спенса, чтобы не пронесся мимо – с него станется, – но и чтобы под ногами не мешался.

– Зайдем выпьем? – спросил Рэй, вырубая мотор и кивая на стену пулькерии, с которой лыбился прямо в машину центральный бандит.

– Я не хочу пить, – прошептала Лорена, притягивая его к себе. И, после превосходно выдержанной паузы, покусывая ему ухо: – Я хочу есть.

Губы, шея, ключицы. Рэй с головой бросился в принимающую его теплую соленую волну. Но что-то мешало утонуть полностью. Канат не канат, круг не круг упрямо тащил его обратно, на поверхность. Ах да.

– Погоди, – продышал Рэй в ухо Лорене. – Погоди. Машина. Спенс.

– Да ну его.

Адским усилием воли он заставил себя распрямиться и взглянуть на шоссе. Никого. Столб пыли в двуста метрах позади, не приближаясь и не удаляясь, начинал проседать, таять. Лорена досадливо утерла рот.

– Что за ерунда. – Рэй не то чтобы пришел в себя, а рикошетировал от возбуждения сразу к страху. Застегивая на ходу джинсы, кубарем вывалился на гравий парковки. За кисеей полуразвеявшейся дорожной пыли, на обочине, виднелось что-то темное, площе и меньше автомобиля.

– Пошли, – сказал он Лорене. – Пошли, пошли. Скорее.

– Я здесь подожду, – странным голосом сказала Лорена, поправляя майку. – В баре.

Метрах в сорока от цели Рэй понял, на что, собственно, смотрит. Это был стеганый чехол, содранный с их бесценной фотомодели.

Метрах в двадцати он понял, что чехол не пуст. Что под ним что-то лежит.

Метрах в десяти ему расхотелось узнавать, что именно.

Спенс. Точнее, муляж Спенса. Экс-Спенс. С аккуратной дырочкой в верхней части лба. Рэй отпустил набрякшую кровью попону и взглянул в сторону пулькерии, где ждала – или уже не ждала – преступница. В том, что Лорена подстроила засаду и угон, он не сомневался ни на минуту. В том, что его попытаются убить прямо на входе в пулькерию, он сомневался еще меньше. Но. Но. У него было преимущество, о котором Лорене не было и не могло быть известно. Зашипев от отвращения, Рэй откинул попону еще раз и полез Спенсу под мокрый пиджак. Под левую руку, где в пижонской кожаной кобуре сидел без дела осиротевший зиг-зауэр.

* * *

Он вошел в пулькерию с зиг-зауэром наперевес, открыв дверь ногой. Лорена, облокотившись на стойку совещалась о чем-то с барменом. Кроме них, единственными людьми в забегаловке были два бородатых байкера. Лорена обернулась на стук двери и застыла; бармен потянулся под стойку. Рэй, продолжая придвигаться ближе, взял Лорену на прицел и отрицательно покачал головой. Бармен кивнул и привычным, как показалось Рэю, жестом положил руки плашмя на стойку. Байкеры последовали его примеру.

– Буэно, – сказал Рэй, практически исчерпав этим свой испанский. За это время он подошел к Лорене вплотную. Дуло пистолета глядело предательнице в правый глаз, с которого Рэй еще пять минут назад нечаянно слизал стрелку туши.

– Звоните, – обратился он к бармену.

– Кому?

– Я думаю, вы знаете. Скажите, чтобы через десять минут пригнали машину, – сказал Рэй. Подумал и, внутренне гордясь, добавил:

– Через одиннадцать могут пригонять катафалк.

Мекисканский бармен не знал слова “катафалк”, и находка пропала впустую. Суть запроса он, впрочем, понял: дотянулся до древнего дискового аппарата и произнес в трубку несколько сдавленных фраз.

На все про все потребовалось минуты две. На третью за стеной пулькерии захрустел гравий – сперва ровно, под колесами, затем ритмично, под двумя парами тяжелых ботинок. В дверном проеме появились два человека разного роста, но одного и того же неописуемого вида. Оба были одеты в деловые костюмы с галстуками, запонками и аккуратно сложенными носовыми платками в нагрудных карманах; головы обоих при этом покрывали эластичные маски лучадоров. На человеке повыше была маска Санто, серебристая, без особых узоров, на его коллеге пониже – маска Нейтрона, черная, с тремя зигзагами белых молний, сходящимися примерно в том же месте, где был продырявлен лоб Спенса.

“Ла Офисина”, понял Рэй. Банда, про которую наглейшим образом рассказывала еще утром Лорена. Он едва сдержался, чтобы не спустить курок. Пришельцы между тем встали по обе стороны двери, синхронно засунув руки за лацканы пиджаков, но не доставая пока оружия.

– Если эта женщина вам хоть чем-то дорога, – объявил Рэй, – вы дадите мне провести ее мимо вас, сесть за руль и завести мотор. После чего я ее отпущу.

– Ке? – спросил Санто.

– Переводи, – безжалостно приказал Рэй Лорене. Та перевела.

– О’кей, – сказал Нейтрон. Оба конторских лучадора сделали по шагу от двери и встали по стойке смирно.

– Пошли. – Толкая Лорену перед собой пистолетом в затылок, Рэй прошел между двумя образовавшимися не то атлантами, не то ифритами, и шагнул наружу.

Угнанный образец стоял тут как тут, прямо у входа. Лоснящийся, почти не пыльный. Не выпуская зиг-зауэр из правой руки, левой Рэй открыл пассажирскую дверь. – Залезай.

Лорена залезла. Он медленно обошел покатый капот, продолжая целиться в нее через стекло, пока не дошел до водительской двери. Позволил себе скосить на миг глаза – ключи в зажигании. Быстрым движением открыл дверь, сел, перевел дух. Левой рукой повернул ключ. Мотор довольно зарокотал, не заметив второй за день перемены водителя. Санто и Нейтрон осторожно высовывали обтянутые масками головы из дверей пулькерии.

– Все, – скомандовал Рэй. – Беги.

Лорена рванулась было к двери, остановилась на миг, обернулась.

– Дискульпеме, – пробормотала она.

– Беги.

Лорена распахнула дверь и, поскользнувшись на гравии, ринулась в темноту бара. Рэй перевел машину в задний ход и попятился прочь. План сработал.

Кроме одной детали: он как-то не рассчитал, что, как только Лорена окажется вне опасности, лучадоры начнут стрелять. А стрелять они начали обильно и с энтузиазмом, прямо из пулькерии. Продолжая давить на газ, Рэй пригнулся. По лобовому стеклу распласталась звезда, другая, весь зодиак.

Что там говорил этот позер Спенс? Вывернуть руль, заблокировать задние колеса? Рэй изо всех сил крутанул баранку влево, скрестив до боли в плечах руки. Зад машины понесло вправо. Пассажирскую сторону тут же изрешетило пулями. Нейтральная передача. Гладкое тело автомобиля, как живое, завершило разворот само, и долей секунды спустя обомлевший Рэй глядел вместо смертоносных дверей на простор мексиканской месы. Идеальный J-turn.

Газ, газ, газ. Последние две-три пули глухо стукнули в багажник. Все, можно расслабиться – на брошенном у пулькерии “жучке” его не догнать.

Какая жалость, подумал Рэй, что такую рекламу клиент никогда не возьмет.

Он еще думал об этом и только об этом восемь часов спустя, когда на горизонте проявился хвост машин перед серым зданием американского погранпункта.

2011

X²

Одним нехарактерно солнечным апрельским утром продавец медицинского оборудования Вин Баллантайн вышел из дома в свои обычные 8:30 и мимолетно озадачился видом почтового грузовичка, запаркованного через дорогу. До его кюль-де-сака почта, как правило, добиралась не ранее полудня. Баллантайн мысленно пожал плечами, помахал почтальону (тот в ответ странно дернул рукой), сел в машину и отправился на работу.

Работа занимала половину верхнего, двенадцатого, этажа в Гурон-Фолз-Тауэр, относительном колоссе золотисто-дымчатого стекла в окружении скромных двухэтажек пригородного Детройта. От дома до него было двадцать минут езды, сорок с утренними пробками. Ясными днями Баллантайн видел его из окна своей спальни.

Этим утром, впрочем, поездка заняла всего десять минут. Несмотря на час пик, машин на дороге удивительным образом почти не было. Редкие попутчики неслись на невиданной скорости, все как один больше ста миль в час, некоторые даже не выходя из правой линии. Баллантайн смутно заволновался. Теракт? Он включил радио, но его любимые “Утренние приколисты Ник и Бык” на “89-Экс” дурачились как ни в чем не бывало. Сегодня они притворялись детской программой – пищали свою обычную похабщину бурундучьими голосами.

К 8:48, за двенадцать минут до начала рабочего дня, Баллантайн триумфально зарулил на стоянку перед Гурон-Фолз-Тауэр. Та – еще один сюрприз – была забита; он еле нашел свободное место. Офисы кишели оживленными сотрудниками. Мимо пробежал начальник Вина, региональный менеджер по продажам. Он был подянутым пожилым усачом, и бежать ему удавалось с редкостной выправкой, совсем не наклоняясь вперед.

– Все в порядке? – выкрикнул Баллантайн ему в спину.

– Лучше не бывает, – ответил менеджер журчащим тоном Трумена Капоте. – А что у тебя с голосом?

– В смысле?

– Ты мычишь.

– Ну, мальчики, я пошла! – взвизгнула под ухом младший администратор Триша Козлауски. Баллантайна словно китайской палочкой в ухо пырнули. – Кто со мной на “маргариты” в “Эплбиз”?

Какие, к черту, “маргариты” в девять утра, хотел сказать Баллантайн, покосился за окно и заморгал. На улице смеркалось. Каким-то образом он умудрился проспать весь рабочий день и приехал на работу к пяти. Это многое объясняло. Не все. Но многое.

Офис тем временем стремительно пустел; млеющий от стыда Баллантайн прокрался против людского течения к себе в кабинет, решив перед уходом хотя бы разгрести выросший за день сугроб корреспонденции. В эту секунду на всем этаже с лязгом выключился свет. Повезло лишь с одним: офисный Outlook, обычно работавший через пень-колоду, наконец починили. Письма, приложения, тяжелющие сканы грузились за долю секунды. Минут через десять одинокого труда Баллантайн снова поднял глаза. Вокруг темного здания собралась ночь. Его одинокий кабинет светился в ней, как битый пиксель.

Баллантайн доехал до дома по полупустому шоссе, обгоняемый слева и справа. Спать решительно не хотелось. Вин бродил петлями из гостиной в спальную и обратно, хмыкая и бормоча. Его наручные часы показывали девять вечера, когда металлическая нить горизонта моментально и неопровержимо накалилась зарей следующего утра.

Вин Баллантайн был человеком логики. Он не верил ни в Бога, ни в карму, ни в органическую еду. Разумнее всего ему казалось предположить, что вчера во сне с ним случился некий инсульт, инфаркт или кровоизлияние, в результате коего он, сохранив здравый ум и твердую память, начал воспринимать течение времени иначе. Медленнее. Раза в два. Он решил проверить эту гипотезу и включил “Фокс ньюс”. Часики в правом нижнем углу экрана показывали 6:03 утра. Пока он смотрел на них, цифры успели смениться на 6:04, затем на 6:05. Его собственные часы тем временем показывали 21:02 предыдущего вечера, что разбивало стройность гипотезы. Баллантайн протрусил на кухню и уставился на циферблат микроволновой печи. Та соглашалась с “Фоксом” – 6:05. Пока Баллантайн не подошел к ней поближе. Цифры замигали и сменились на 21:03.

В этот момент на Баллантайна накатила чудовищная усталость. Он задернул шторы, написал в отдел кадров, что берет выходной, и в изнеможении свалился в кровать. Перед тем как заснуть, он успел поставить будильник на пять часов вперед: если его догадка все-таки верна и его личное время течет вдвое медленнее объективной реальности, он проснется не в одиннадцать утра, а около четырех часов дня.

Так все и произошло. Когда он открыл глаза, по обеззвученному “Фокс ньюс” шлепал губами диктор Нил Кавуто. Вин насыпал себе кукурузных хлопьев, съел всухую (молоко успело испортиться) и попетлял по дому еще три часа, до десяти вечера. Затем заснул еще на четыре. Сработало! Он проснулся в шесть утра следующего, третьего, дня. Полчаса на душ и бритье довели его до семи. Он прыгнул в машину и был на работе в восемь.

Чтобы сжиться со своим новым недугом, Баллантайну потребовалась неделя – или, с чужой точки зрения, две. Раздражало его лишь то, что все электронные часы, попадавшие в радиус примерно полуметра, переходили на его время. На механические часы он такого влияния не оказывал. О природе этого побочного эффекта Вин предпочитал не задумываться. Он просто стал носить часики с ручным заводом, откопал на чердаке дедов будильник и старался не стоять рядом с компьютерами коллег.

Каждую ночь он засыпал в 00:00 ТМ (temporis mundi) с помощью двойной дозы “Амбиена” и просыпался четырьмя часами позже, в 8:00. Часом сна меньше, и он не выжил бы; часом больше, остался бы без работы. Вин отпускал себе семь с половиной минут на гардероб и гигиену, что постепенно привело к целой системе бытовых усовершенствований: он перешел с оксфордов на мокасины, не развязывал галстуков, нависал над унитазом с зубной щеткой в левой руке, правой направляя струю. Электрическая щетка вращалась со скоростью дрели; Вин сперва переключился на старомодную, без моторчика, затем его осенило, и он купил дорогую модель со встроенным электрическим таймером. Она тут же перешла на его время и вела себя как надо. В 8:20 ТМ он уже потел за рулем, летя сто миль в час в плотном потоке машин. (Мотор его “форда” работал на мировом времени, электроника – на баллантайновском). Сама работа между тем оказалась не так страшна: он просто перестал лазить на спортивные сайты и играть в солитер и тут же обнаружил, что более или менее укладывается в общий темп офиса.

В новом состоянии Вина было даже что-то выигрышное. Его голос казался коллегам глубоким и мужественным, а жесты – несуетливыми и обстоятельными.

К исходу второй недели младший администратор Триша Козлауски пригласила его в кино. Они влетели с разгону в театр, плюхнулись на места и посмотрели сорокапятиминутный фильм. Трейлеры в глазах Вина выглядели бессмысленным вихрем картинок, но за самим фильмом он смог уследить: это была довольно вальяжная любовная история. К пронзительному же тембру и скороговорке чужих голосов его уши успели привыкнуть, как привыкают глаза к новым очкам. После фильма они побежали в ближайшее кафе, залпом заглотнули два эспрессо и расхватали ложками флан. Пока официант несся к ним с чеком, Триша вцепилась Вину в колено.

– Давай не торопиться, – прошептал он.

– Ахвин, – чихнула Триша. Еще три минуты автослалома, и они были у нее в постели.

– О боже, – сказала она после, в две затяжки выкуривая сигарету. – У меня еще никто никогда… чтоб так долго… и… плавно… Вау.

Баллантайн улыбнулся, поцеловал ее в плечо и позволил себе задремать.

Когда он проснулся, ее не было. По крашеной стене ехал закатный луч. Записка на столе, с рисуночками и частоколом восклицательных знаков, описывала многочисленные попытки разбудить соню-засоню. Часы в виде стреляющего глазами кота с хвостом-маятником показывали полдень ТМ. Баллантайн в панике оделся, не моясь, и рванул во вчерашнем на работу, но доехал туда только к пяти. Чертыхаясь, он отправился домой, уснул, вскочил среди ночи, вернулся в постель и проспал снова. Ритм сбился. День ускользал. Задержки множились и телескопировали. К четырем начальник позвал его в кабинет; Триша делала страшные глаза из-за монитора.

– Баллантайн, – сказал региональный менеджер. – Возьми неделю отпуска. Я за тебя беспокоюсь.

– Все нормально, – хрипло ответил Вин.

– Ага, – пропел начальник жеманным фальцетом. – Ты себя послушай. “Ны-о-ры-ма-ле-но”. А ну марш домой. Сию же минуту.

Баллантайн поплелся к выходу, рухнул в лифте на первый этаж, сел в машину и долго в ней сидел. Наконец он повернул ключ зажигания и медленно, на посторонний глаз еле двигаясь, вырулил на шоссе к дому.

Так он и ехал, не обращая внимания на гудки и ругань со всех сторон, минут двадцать, или сорок, или восемьдесят, пока не заметил, что окружающие его машины тоже стали замедлять ход. Очевидно, впереди перекрыли дорогу или случилась какая-то авария: вид Баллантайну перекрывал огромный “додж рэм” с красно-белым флагом ныряльщиков под задним стеклом. Тормозные огни между тем не зажигались – машины просто катились по дороге все медленнее и медленнее. Вин постепенно отпускал газ, затем робко перевел ступню на тормоз, а “форд” все норовил уткнуться в зад “рэма”. Еще немного времени спустя Вин уже давил на тормоз всем своим весом, глядя на неумолимо приближающийся флаг. А затем, в разъехавшуюся, как меха бесконечной гармошки, и продолжающую разъезжаться по сей день миллисекунду соприкосновения и “рэм”, и “форд”, и все машины справа, слева, спереди и сзади вместе со стайкой скворцов, грузно поднявшейся из придорожной кукурузы, и самим кукурузным полем замерли окончательно.

2011

Перевод с английского автора

Прощальная симфония

Когда толстолобый “Аэробус” угодил в десятую или одиннадцатую воздушную яму на снижении в Санкт-Петербург, Оскар Лунквист потерял весь стыд и схватил за руку соседку в кресле 21B. Коротко стриженная женщина лет на двадцать (то есть вдвое) Оскара старше, она не шевельнула плененной рукой, но посмотрела на него поверх очков презрительным взглядом библиотекарши. Они только что завершили безнадежную беседу (“Как по-русски concert?” – “Концерт”. – “Как по-русски music?” – “Музыка”. – “Как по-русски Barocco?” – “Барокко”. – “Как по-русски millennium?” Шестисложное нагромождение шипящих славянских согласных), и в ее глазах этот момент абсурдной слабости, должно быть, окончательно превратил его в младенца.

Возможно, Оскару стоило объяснить причину своего ужаса. Каждый взбрык и подскок самолета отдавался в его мягкой розовой тушке через особо чувствительный орган, отпиленный и брошенный несколько часов назад под грудой бог знает чего в багажном отделении, – его альт. Семнадцатидюймовая “София Мари” болгарской работы (для нее это турне – почти что возвращение домой, мимолетом подумал Оскар) покоилась, спеленутая и перепоясанная, в жестком футляре с гигрометром и увлажнителем и впрямь словно печень или почка, готовая к пересадке. Весь полет Оскар рисовал в уме подстерегающие инструмент опасности – одна другой страшнее. Перемена давления могла его искорежить. Разлившаяся рядом жидкость могла его промочить. Живее всего, впрочем, представлялся следующий сценарий: огромный чемодан валится на бок и двигает другой чемодан, алюминиевый и с невероятно острыми углами, чей самый острый и самый алюминиевый угол походя поддевает замок на футляре от альта. Самолет встряхивает еще раз, и футляр вскрыт! “София Мари” дрожит в алых бархатных складках, беззащитная, как устрица. Именно тогда третий чемодан, виниловый, цвета грязи, спевшийся с первыми двумя, начинает по-садистски медленное путешествие к краю полки, заканчивающейся прямо над обнаженным альтом. Он нависает. Он покачивается. А затем, набираясь убойной силы с каждой миллисекундой короткого полета, он валится вниз, вдавливая грязное колесико из потрепанной, с заусенцами пластмассы в струны прямо между струнодержателем и подгрифком. Стон, писк, свист освобожденной кишки, хруст дужки, и “София Мари” мертва.

Лунквист уставился в иллюминатор, выдохнул, протер запотевшее от дыхания стекло потной ладонью, стер пот с ладони аэрофлотской салфеткой. Где-то внизу переливались замерзшие не то болота, не то озера – казалось, они передвигались независимо друг от друга, как пятна жира на поверхности бульона.

Симфонический оркестр Сент-Пола, штат Миннесота, летел в Санкт-Петербург на заключительный вечер своего европейского турне – koncert muzyki barokko на Дворцовой площади, приуроченный ни много ни мало к наступлению нового тысячелетия. За исключением оркестра в самолете были одни русские. Авиапассажирами они оказались кошмарными. Целые группы шлялись по салону, не обращая внимания на просьбы пристегнуть ремни и выторговывая многоходовые обмены мест; взрослые мужчины ныли, как дети на заднем сиденье микроавтобуса. Где-то над Финским заливом до Оскара дошло, что почти все на борту, во-первых, страдали никотиновой ломкой, а во-вторых, уже начали отмечать Новый год.

Когда самолет коснулся посадочной полосы, некоторые вежливо поаплодировали, как будто пилот разыграл им багательку. Это был веселый момент, догадался Оскар, но его самого оный момент лишь глубже погрузил в уныние: аплодисменты как будто подчеркивали ненадежность авиации как таковой. Никто не аплодирует, когда поезд тормозит у вокзала. Через иллюминатор Оскар выглянул в Россию. Увидел пару грузовиков-мутантов, сарай с радаром, полосатую “колбасу” на ветру. Аэропорт как аэропорт.

Не то чтобы Оскар был специалистом по аэропортам. Свидетельством тому являлся новенький, противно пахнущий паспорт, дефлорированный считаные дни назад финской визой в Хельсинки. (Дружелюбный пограничник, руководствуясь комбинацией фамилии Лунквист и почти безносого, сливочного лица в обрамлении локонов на два оттенка темнее альбиноса, заговорил с ним не то по-фински, не то по-шведски. “О нет, я американец, – сказал Оскар. – Ну как, корни шведские. Миннесота, слышали? Я чуть-чуть по-немецки говорю, если вам…” – и тут печать в форме кафедрального собора выразительно грохнула по паспортной странице, поставив точку в этом предложении.)

– Йо, – сказал Гейб Мессер, 22B, вторая скрипка, перегибаясь через спинку кресла впереди и хлопая Оскара по затылку. – Россия.

– Ага, – ответил Лунквист. Как по команде, оба повернулись и посмотрели направо, в направлении 21G, где бледный Яша Слуцкер, кларнет в ля и единственный русский в оркестре, сидел по струнке и таращился на далекую горстку деревьев.

– Эй, Сучкер, – позвал Гейб, повернув к себе три головы, в том числе негодующе сверкнувшую лысину тур-менеджера Бурта Вайскопфа. – Добро пожаловать домой, а?

– Пшел нах, – прошипел Слуцкер. C, E и F развернулись к нему, как на теннисном матче. – Я живу в Фалкон-Хайтс.

Гейб, Оскар и Яша были самыми юными музыкантами Симфонического оркестра Сент-Пола. Возраст – всем троим недавно исполнился двадцать один – против воли подталкивал их к дружбе, несмотря на полную несовместимость характеров. Гейб был спортсмен от классической музыки – тип, о существовании которого Оскар до встречи с ним даже не догадывался. Он жил от турне к турне и играл с безликой виртуозностью, которую Оскар втайне находил нездоровой, будто музыка была для него состязанием, кто выбьет максимальное количество нот с максимальной точностью. Яша обладал повадками гения – испытывал головокружительные перепады настроения, чурался чужих, редко мылся, – не подкрепленными собственно гениальностью. В его редких соло ощущался легчайший привкус клезмера.

Что до Оскара, он даже на свой двадцать один еле тянул. С четырех лет он ежедневно проводил бóльшую часть суток со смычком в руке; какие-то серьезного вида люди один за другим сообщали ему, что он все делает правильно; Оскар им верил, но сам, по правде говоря, понятия не имел, так ли это. Он выпиливал каждую фразу в молчаливой душной панике, в вечном ожидании неминуемого разоблачения и позора. Его талант заключался в умении прикидываться гораздо лучшим музыкантом – совершающим точно те же телодвижения, но при этом понимающим, что они означают. Каждый раз, берясь за инструмент, Оскар по мере сил пытался изобразить этого человека. Ленивый альт отнюдь не помогал. Каждую ноту приходилось начинать раньше, налегать на нее сильнее и вообще потеть больше, чем сидящим неподалеку скрипачам. И шутки, нескончаемые несмешные шутки. “Что общего между молнией и пальцами альтиста? – Два раза в одно место не попадают”. “Как был изобретен канон? – Два альтиста пытались играть в унисон”. “Почему по-немецки альт называется “братше”? – Это звук, который он издает, если на него сесть”.

Друзья из этой троицы выходили никудышные. Двое постоянно формировали альянсы, чтобы шпынять третьего, – чаще всего Гейб и Яша против Оскара, пока с Яшей не случалась очередная “менструальная”, по определению Гейба, истерика, в случае чего Оскара подряжали помочь поиздеваться над пархатым комми-пидором. Впрочем, сейчас Яша был незаменим – он знал язык, – и Оскар предчувствовал сорок восемь часов насквозь фальшивого трехмушкетерства.

На выходе каждый пассажир жевал незажженную сигарету и закуривал в мгновение, когда кончик сигареты пересекал дверной проем. К тому времени, когда их группа, тромбом протолкнувшись по узким коридорам, выплеснулась в зал получения багажа, дым уже пропитывал все: стены оттенка зубной эмали, полинявшие рекламные плакаты русских операторов мобильной связи, полосато подсвеченные изнутри флуоресцентными трубками, зернистую серую пыль, покрывавшую пол и все приходящее с ним в контакт.

Багажная карусель выглядела как смесь заводского конвейера со скотобойней. Согласно договоренности с “Аэрофлотом”, все сданные в багаж инструменты должны были храниться в особом отсеке и прибыть на отдельной тележке, так что по оркестру прошел коллективный стон, когда над горизонтом багажной ленты взошла в наклейках и ярлыках первая туба, победоносно раздвигая раструбом замызганную виниловую бахрому, которой в порыве традиционной аэропортовой скромности была завешена изрыгнувшая ее дыра.

Пришло время воссоединения с “Софией Мари”, и Оскар еле сдерживал дрожь. Футляр успел запылиться, и длинная элегантная черная царапина проходила по его боку наподобие логотипа Nike, но замки выглядели нетронутыми. Он щелкнул одним, другим. Сперва альт показался ему мокрым. Невыносимую секунду спустя Оскар вспомнил, что холод и влажность иногда схожи на ощупь. Холод, это был всего лишь холод.

Вокруг тоже было холодно. Цепкий приморский мороз атаковал в первую очередь кисти рук, окрашивая их в цвет граната. В Миннесоте зимой бывало и похуже, но этот подвид холода казался более враждебным, что ли, более коварным. Они вышли из здания и направились к автобусу – исхлестанная ветром толпа озирающихся людей, знакомых только друг с другом. Бурт Вайскопф в третий или четвертый раз за три или четыре минуты пересчитывал всех по головам.

– Тут все время так холодно будет? – спросил Оскар, когда их взгляды на мгновение пересеклись.

– На сцене не будет, – улыбнулся в ответ турменеджер, моргнув, чтобы скрыть собственную панику. Российские организаторы концерта обещали повесить обогревательные лампы над головами музыкантов: по их мнению, вид оркестра во фраках, играющего на воздухе под падающим снегом, будет романтически неотразим. Вайскопфа, однако, эта перспектива чуть не наградила второй язвой. Он беспокоился, что распределение тепла получится неровным – что в одних местах жар покоробит дерево струнных, а в других мороз приклеит губы к духовым. Он беспокоился, что снег будет таять и капать с ламп на головы. Он даже беспокоился о так называемой проблеме-2000 – что не успеет оркестр как следует раскачаться к последней части Прощальной симфонии Гайдна, как в мире отрубится все электричество, в том числе обогреватели. (Вайскопфа посетила мысль, что знаменитое сценическое украшение этой симфонии – свечки на нотных станах, задуваемые одна за другой уходящими по очереди музыкантами, – могло бы весьма пригодиться. Зря от него отказались.) Проведя несколько недель в переживаниях, он решился поделиться своими страхами с русской стороной. Организаторы были так решительно настроены насчет игры на чистом воздухе, что согласились оплатить неслыханную страховку мероприятия – это слегка успокоило Вайскопфа. Увы, последняя беседа с русскими завела его язву заново. Представитель ТВ-6 – главного спонсора концерта – не могла понять, почему его так волнует, расстроятся на холоде инструменты или нет. “Запустим фонограмму”, – гласил ее краткий мейл. Вайскопф не знал, что такое fonogram, но слово ему сразу и категорически не понравилось.

С пешеходного островка, через четыре забитые частниками полосы, ему отчаянно махала женщина в берете. В другой руке она держала картонку с надписью “СЕНТ-ПОЛ”. Когда Вайскопф наконец ее заметил, она перестала махать и указала картонкой на пыльный автобус за своей спиной.

– А вот и наш транспорт, – громко объявил Вайскопф. – Сейчас поедем в “Рэдиссон”.

Он осмотрелся, проверяя, радует ли кого-нибудь это доказательство эффективной планировки с российской стороны так же сильно, как его самого. Но музыканты явно принимали развитие событий как должное, и Бурт опять помрачнел.

– Зацени, – сказал Гейб, когда они выстроились в очередь перед дверьми автобуса. Лунквист вцепился в свой альт, исполненный решимости не сдавать его ни в какой багаж. – Копы.

– Милиционеры, – назидательным тоном поправил Яша. – Не тычь в них пальцем.

Оскар посмотрел. Одетые в серое милиционеры почти сливались с цементной стеной аэропорта. Они стояли тесной троицей, курили, прикрывая ладонями огоньки сигарет, и равнодушно глядели на лезущих в автобус американцев. Если их работа состояла в том, чтобы представлять государство, то они справлялись идеально: все трое выглядели одичавшими и недокормленными. Плохо сидящие кителя казались шкурами других милиционеров, поплотнее. Маленькие пистолеты на ремнях внушали страх без уважения, воплощая не столько авторитет власти, сколько личную способность к нанесению увечий. Слово militia в изначальном смысле этим троим вполне подходило: они, казалось, подчинялись только сами себе.

– Знаешь русский анекдот про ментов? – спросил Яша, злоупотребляя своим неожиданным статусом эксперта. Он придвинулся к Оскару поближе, заранее хихикая. – Принимают милиционера на работу: “Зарплата такая-то, распишитесь здесь”. А он им: “Зарплата? Я думал, дают пушку, и крутись как можешь”.

Анекдот только подтвердил опасения Оскара. Он даже не потрудился обозначить на лице улыбку.

– А вот еще, – не унимался Яша. Губастый мокрый рот шлепал в дюйме от Оскарова уха. Роль эксперта повергала Яшу в экстаз. – Знаешь, почему менты по трое ходят?

– Почему, – произнес Оскар без вопросительного знака и лишний раз оглянулся на милиционеров, которые вполне могли и знать английский, и обладать сверхчеловеческим слухом.

– Один умеет читать, другой считать, а третьего приставили присматривать за этими двумя интеллигентами.

– Ха-ха.

– По-русски лучше.

– По-русски ничего не лучше, – ответил Оскар. – Змеиный язык какой-то.

– Бабы лучше, – встрял Гейб. – Оглянись. Нормально, да?

Лунквист и Слуцкер повернули головы. Гейб, конечно, свинья, но в данном случае возразить ему было трудно. Речь шла о женщине с картонкой “СЕНТ-ПОЛ”, которая вблизи оказалась девушкой не старше двадцати. Прядь лимонадно-желтых волос, выбившись из-под бугристого вязаного берета, наводившего на смутные ассоциации с Ямайкой, перечеркивала длинную бровь более темного оттенка. Ее твидовый жакет начинался на серьезной ноте, с квадратными плечами и широкими лацканами, и внезапно сходил на нет в районе бедер, где эстафету очень ненадолго перехватывала графитовая юбка. Все остальное состояло из ног – бесконечных ног в черных чулках, отливающих на коленях лиловым, как панцирь скарабея. Она стояла у передних дверей автобуса рядом с Вайскопфом, ожидая, пока погрузится вся группа, и тихо переговаривалась с ним по-английски.

Оскар знал, что делать. Свое мастерство он отточил за годы поездок на школьных автобусах – мечась с места на место, увертываясь и рокируясь, чтобы оказаться в наибольшем удалении от кулака Пита Рирдона и в максимальной близости к электрическому облаку волос Дебры Силк. Он отошел в сторонку, якобы изучая мусорный бак, и пристроился обратно к очереди в самом конце, за Анжелой Лим, самодовольной арфисткой, путешествующей налегке. (Ее инструмент, контрабасы и ударные предоставлялись организаторами.) Таким образом, девушка зашла в автобус сразу за ним; замыкающим следовал галантный Вайскопф.

Внутри Оскар произвел моментальную рекогносцировку: в активе имелись несколько одиноких незанятых мест (одно рядом с Яшей) и – удача! – три подряд в самом последнем, шестиместном ряду. Он перешел на трусцу (“Эй!” – жалобно окликнул его Яша) и плюхнулся не на среднее из трех мест, как подсказывал инстинкт, а на крайнее правое. Более того, он наклонился еще правее и навалился на соседа – престарелого гобоя, – снова будто бы страшно увлекшись все тем же мусорным баком за окном и походя освободив аж два с половиной сиденья для следующего кандидата.

Девушка, разумеется, клюнула. Она выбрала место, которое казалось ей “средним” – иначе говоря, место рядом с Оскаром. Как только она устроилась, Оскар потерял интерес к миру за окном и вернул свой бесформенный торс в стандартное вертикальное положение, мигом заполнив узкую полоску пространства между собой и девушкой. Вайскопф сел четырьмя рядами дальше, рядом с Яшей. Автобус сотрясся, на секунду столкнув Оскара и его новую соседку еще ближе – коснулись буферные зоны тепла их щек, – и снялся с места.

– Привет, – сказала девушка по-английски. “X” в ее hi звучало как хруст лыжни, но тон был прямо из Малибу. В ответ Оскар запунцовел и квакнул.

– Простите, – поправился он. – Привет.

– Привет-привет. – Она засмеялась. – Меня зовут Ольга. Для друзей Оля. Я работаю в… на… ТВ-6.

– Здорово. Ты репортер?

– Сегодня я транзистор, – ответила Оля, забирая сбежавшую прядь под берет. – То есть транслятор.

– Переводчик?

– Да. И, видишь, не очень хороший.

– Ничего подобного, у тебя прекрасно получается, – возразил Оскар чуть быстрее и громче, чем намеревался. Краем глаза он видел, как впереди вертит головой Гейб Мессер.

– Ох, спасибо, – сказала Оля. – Я так волновуюсь.

Скорость, с которой советская разруха, окружающая аэропорты во всех странах мира, уступила городу как таковому, застала Лунквиста врасплох: шоссе без особых фанфар взяло и превратилось в бульвар восемнадцатого века. Длинные приплюснутые здания, пролетающие с обоих бортов, кишели подбалконной барочной живностью; почти все, как ни странно, были горчично-желтого цвета, хотя точный оттенок горчицы варьировался от дижонской до американской. Время от времени за ржавыми воротами или в глубинах подворотен мелькали оборотные стороны тех же зданий, почерневшие и шелудивые.

Автобус подпрыгнул на ухабе. Под ногами у Оскара, в багажном отсеке, что-то упало и покатилось. Бурт Вайскопф со второй попытки поднялся на ноги, сделал четыре неуверенных шага в хвост автобуса и навис, с трудом сохраняя равновесие, над Олей.

– Пожалуйста, скажите ему, – попросил он, указывая на водителя, – чтобы вел поспокойнее.

Оля гаркнула что-то, не вставая. На слух Лунквиста вся русская речь звучала как слова cash transaction. Водитель пожал затянутыми в свитер плечами и с чувством ударил по тормозам, послав Вайскопфа кубарем восвояси.

– А ты, – спросила Оля, поворачиваясь обратно к Оскару, – на что… во что играешь?

– В альт, – ответил Оскар. – Я играю в альт.

– Тебе не жалко, что Новый год… как это… наступает, когда ты на сцене?

– Я, поверишь ли, успею сбежать со сцены, – сообщил Оскар. – Мы играем Прощальную симфонию, знаешь такую? Там в конце такая штука, музыканты уходят по одному. Сначала духовые, потом контрабасы, потом виолончели, потом я. В самом конце остаются только две скрипки.

– Хорошо, – кивнула Оля. – Может, я тебя нахожу и мы идем гулять. Когда двенадцать, я хочу быть на реке. Река близко.

– Я тоже хочу быть на реке, – сказал Оскар.

* * *

Поспешная репетиция струнных на бархатных креслах гостиничного конференц-зала пролетела в пересвеченном мареве. Оскар, должно быть, играл приемлемо, так как не помнил никаких слов в свой адрес. Затем он пошел гулять вокруг отеля, видел канал и мостик, заблудился, замерз, вернувшись, узнал, что пропустил торжественный ланч в честь гостей, и провел остаток дня en suite, млея на неразобранной кровати рядом с дорожной сумкой Гейба, из которой высовывалась, как язык, длинная красная майка.

Когда около одиннадцати вечера автобус с сент-польской симфонией подъехал к Дворцовой площади, местный оркестр триумфально добивал “Увертюру 1812 года”. Площадь, огромная и слегка выпуклая, вращалась грампластинкой вокруг центральной колонны с ангелом. Низ колонны проглотили полукруглые трибуны, на которых расположился оркестр; на экране за спинами музыкантов разбивалось на звезды и собиралось воедино снова и снова число 2000. Каждые несколько секунд экран выбеляло бродячим лучом прожектора. Оскар отследил его к небольшому вертолету, набекрень пришпиленному к лиловым небесам над дворцом. Концерт был явно более рассчитан на телеаудиторию, чем на живых зрителей. Полдюжины телевизионных фургонов, в их числе ТВ-6, разбили лагерь прямо перед сценой, и верткий маленький кран то и дело вздымался из толпы, как рука машущего в такт музыке робота, чтобы ухватить общий план площади.

Оскар сощурился на обогревательные лампы над сценой. Их оказалось очень немного. Ледяной ветер без труда пробирался под фрак, на раз пробивая термобелье, в которое были затянуты конечности Оскара под белой сорочкой и черными брюками. Жилет цвета слоновой кости еле сдерживал его свободолюбивый живот; плиссировка расширялась, как жабры, с каждым вдохом. Белый галстук-бабочка давил на кадык, и Оскар то и дело нервно сглатывал. Он так привык потеть в своем фраке на концертах, что холод ему пока что даже нравился. Хоть раз всем этим шелково-шерстяным доспехам нашлось какое-то реальное применение, кроме укрощения плоти, – они стояли между ним и русской зимой.

Музыканты начали расходиться по местам. Лунквист едва успел занять свою позицию в первом ряду альтов, когда его обуяло желание поискать в толпе Олю, и он снова поднялся на ноги. Обогревательная лампа гудела и потрескивала над головой, грея исключительно макушку.

Он нашел ее там, куда посмотрел первым делом, – рядом с фургоном ТВ-6. Она болтала с гигантским и явно приставучим пингвином, который то и дело трогал ее ластой за плечо. Оскар прикусил губу – и прикусил ее еще сильнее, когда пингвин развернулся и прошлепал на сцену с остальными вторыми скрипками.

– Парень, – протрубил Мессер, проходя мимо Лунквиста к своей позиции учительского любимчика в метре слева от дирижера, – ты такое пропустил. Надо было сбежать в город со мной и Сучкером после ланча. Телочки здесь… ладно, потом расскажу. Ну что, дадим жару?

Растерянный Оскар бросил скорбный взгляд на Олю и обнаружил, что та пробралась к сцене и машет ему из первого ряда. Он неуверенно кивнул; она просияла в ответ и захлопала, держа ладони в сантиметре от подбородка, как очарованный ребенок. Шестью позициями левее Мессер указал на нее смычком и нарисовал в воздухе лихую загогулину. Она захлопала снова, возможно даже сильнее. Оскар посмотрел на Гейба. Гейб посмотрел на Оскара. Дирижер, восьмидесятилетний латыш, чья лысина приобрела бройлерный лоск под обогревателем, встал за пульт между ними, и тут уже пришлось хлопать всей площади.

Потом они взялись за работу.

Пара самых энергичных пассажей в presto заставили Лунквиста сконцентрироваться на музыке, но, как только началось адажио, он снова уставился на Олю. Она поймала его взгляд и на сей раз не отпустила. Она смотрела на него, на него, черт возьми, не на Мессера и не на кого другого. Тысячелетие намечалось хорошее. Где-то на следующих страницах таилась в засаде пометка si parte – его сигнал к уходу.

Яша Слуцкер оказался в первой группе, достигшей финиша. Он засунул свой кларнет под локоть, как мультипликационный термометр, и утанцевал на жеребячьих ногах. Еще двадцать три неспешных такта проплыли мимо, и с ними иссякал 1999 год. Экран показывал 11:48 с пульсирующим двоеточием, периодически отвлекаясь на прямые эфиры с Красной площади и Таймс-сквер. Отвалились первая валторна и второй гобой. Бай-бай, контрабасы. А вот и виолончели убрели травоядным стадом.

Альты уходили предпоследними, что давало Лунквисту, по его расчетам, пятидесятисекундную фору против Мессера. Он скомкал свой последний фа-диез, рывком встал со стула и зашагал прочь во главе альт-отряда, чуть не опрокинув по дороге арфу и две лампы. В темном зеркале площади он видел, как Оля шагает в том же направлении, пробираясь через толпу, чтобы встретить его у подножия лестницы.

Оскар прогромыхал по пружинящим алюминиевым ступенькам без особого уважения к приглушенному финалу за спиной и успел заметить, что она утерла варежкой слезинку.

– Ого, – сказал Оскар. – Это тебя музыка так?..

– Нет-нет, – ответила Оля. – Это холодовка. Готов? Без пяти полночь.

Оскар покосился на сцену, где пленный Гейб, сидя напротив первой скрипки Берты Стайверс, доделывал дело. Нетерпение слышалось в каждой его ноте: последние фразы звучали не столько элегично, сколько воинственно. Он встречал двадцать первый век тройной дозой злости, зависти и недоеба. Стайверс наклонилась к Мессеру в отчаянной попытке вернуть его внимание к музыке. Вежливая ярость на ее лице читалась за десяток метров.

– Пойдем ко мне? – спросила Оля.

Оскара чуть не хватил инфаркт. Затем он догадался, что она, наверно, имела в виду “со мной”. Он даже почувствовал некоторое облегчение – иначе он не знал бы, что делать с таким счастьем, с такой бешено пошедшей картой.

Лунквист взял ее за руку. Его сердце вращалось во все стороны сразу, как мотогонщик в шаре смерти. Они зашагали, ускорили шаг, сорвались на бег, кого-то растолкали и вырвались, выдыхая облака, из толпы на простор площади. На шелковых лацканах Оскарова фрака мерцали снег и отраженный свет. Морозный ветер с реки лупил в лицо точными и как будто прицельными порывами, но между сомкнутыми руками курсировал такой жар, что Лунквисту захотелось расстегнуть ворот сорочки. Где-то позади площадь грохнула наконец аплодисментами – хоть они и удалялись от овации, овация предназначалась им.

Оля вела Оскара к набережной. Справа стоял мятно-зеленый дворец, на крыше которого толпились, словно робкие самоубийцы, десятки непропорционально больших статуй. Впереди площадь сужалась в величественный мост; на берегу напротив виднелись два необъяснимых румяных строения, смахивающих на подпиленные и разукрашенные маяки.

– Ростры, – сообщила Оля, мало что этим прояснив.

– А что они делают? – спросил Лунквист.

Она указала на загнутые клинообразные выступы, которыми ощетинились колонны.

– Корабельные носки.

Носы, догадался Оскар. Может, столбы служили выставкой пиратских трофеев. Он хотел перейти мост, но вместо этого они повернули налево, пошли вдоль пустынной набережной. Невдалеке два льва с шарами под передними лапами стерегли лестницу, ведущую к воде. У причала стоял хлипкий парусник-ресторан, с заметным креном закованный в лед. Внутри гремело радио или телевизор. Неторопливый, но пронзительный мужской голос декламировал что-то сквозь метель помех.

– Вот так, – сказала Оля. – Ельцин ушел.

– Что?

– Ничего. По-моему, уже Новый год. С новым годом.

– С Новым годом.

На другом берегу во тьму рванула пара петард.

Они остановились на ступеньках, приглядываясь. Низ лестницы уходил под лед, создавая впечатление, что та продолжается до самого дна реки. Оскар сильнее стиснул Олину руку в своей бескостяшной лапе; девушка придвинулась так близко, что пар ее дыхания затуманил ему очки. Он поцеловал бы ее прямо там, на месте, но под хвостом у правого льва шумно обжималась другая пара, и Оскар застеснялся. Они пробежались обратно наверх.

Метров через тридцать за львами обнаружилась статуя Петра I с топором, собственноручно вытесывающего нос очередного корабля. Она смотрелась совсем новой, но колено Петра уже успели до блеска отполировать туристские зады. Такое нагромождение красот показалось Лунквисту почти неприличным. Серьезному мегаполису не пристало столь остервенело себя украшать. Он даже собрался что-то на эту тему сказать, но тут они набрели еще на одного Петра, верхом на лошади верхом на гаде верхом на камне.

Набережная то и дело предлагала им короткие спуски, ведущие к укромным платформам и закуткам на уровне воды. Каждый раз при виде ступеней Оскар обещал себе, что утащит Олю вниз и поцелует, и каждый раз трусил и не решался. Она же продолжала идти в быстром, почти деловом темпе, украдкой бросая на него взгляды и улыбаясь своим мыслям. Они прошли мимо наполненного праздничным шумом французского консульства; изнутри в окно стукнула пробка, несомненно, покинув бутылку очень хорошего шампанского.

– Хочу быть француженкой, – вздохнула Оля. – Нужно было учить французский, а не английский.

– Но мы бы тогда не смогли разговаривать, – резонно отметил Оскар.

– Значит, мы бы делали что-то еще, – сказала Оля и положила голову ему на плечо. Оскар решил, что на следующей лестнице обязательно ее поцелует.

В этот момент лестницы закончились. Перед ними из морозной мглы вырос железный мост, чем-то напоминающий нью-йоркские. Оля потянула Оскара налево, уводя его через набережную в город, прочь от волшебной реки.

– Куда мы идем? – спросил Оскар.

– Я живу в Коломне, – объяснила она. – Отсюда коротко.

– Ты живешь?..

– Ты sosulka, – сказала Оля, улыбаясь. – Тебe надо чай.

Откровение, что они и впрямь идут к ней домой, было столь ошеломительно, столь чревато последствиями, что Лунквисту понадобилась пара кварталов, чтобы полностью осознать этот факт. Холод, вернувшийся где-то в районе второго Петра, опять отступил. Оскар даже вспотел. Они пересекли скромный мост над черным каналом; вдали мелькнул букет золотых куполов – первый вид в этом городе, отвечавший представлениям Оскара о России.

– Смотри, – встрепенулась Оля, указывая на смутную глыбу памятника в сквере через дорогу. – Вон там. Ты должен знать, кто это.

Памятник изображал сидящего мужчину, если это был мужчина, с бородой или в жабо – с такого расстояния Оскар не мог разобрать.

– Римский-Корсаков, – объяснила она.

– Боже мой, – сказал Оскар, замедлив шаг и притворяясь, будто вглядывается. – Какая культура.

Сейчас или никогда. Оля тоже остановилась. И, с неожиданным для себя жаром, под невидимым взглядом великого композитора, Оскар сорвал с себя очки и прижал свое лицо, все его промерзшие бугры, к ее лицу. Она ответила немедленно, целуя его губы, нос, щеки, веки; Оскар зашарил в поисках кармана, чтобы положить очки, не нашел и обнял ее как есть. Быстрые руки Ольги скользили по его заснеженным лацканам, по плиссировке жилета.

– Пошли, милый, – произнесла она чужим, заученным голосом. – Пойдем.

– Да, пойдем, – прошептал Оскар. – Пойдем.

– Amerikancy? – спросил надтреснутый мужской баритон из аболютной тьмы, раскинувшейся между ними и Римским-Корсаковым. – Nu-nu.

Оскар и Оля разомкнули объятия. Он прищурился в сторону голоса и увидел черную кляксу на фоне другой черной кляксы. Надел очки. Клякса разделилась на три человеческие фигуры: милиция. Одичавшие петербургские менты.

Все в порядке, попытался успокоить себя Оскар. У них такая работа. Бояться нечего. И вообще, они с Олей всего лишь целовались. Он даже успел порадоваться этому “всего лишь”: поцелуй для Оскара еще никогда не был “всего лишь”. Он был всем, что могло быть.

– Что вы делать? – спросил тот же голос, гораздо громче и на отвратительном английском. – Порно, да? Делать порно?

Хозяин голоса вышел на коврик зеленоватого света, проложенный по асфальту вывеской близлежащей аптеки. Милиционеру было лет тридцать пять. Его увесистые усы раскинулись параллельно козырьку фуражки и почти на ту же длину. Оскару пришло в голову, что это как раз он походил на полицейского из старого порнофильма. Но указывать на эту забавную деталь здесь и сейчас, наверно, все-таки не стоило.

Вслед за ним в освещенный квадрат один за другим вышли остальные два милиционера. Один был немолод, с исклеванными оспой щеками. Второй оказался не старше Оскара, явный новичок, но на его лице уже обосновалось не знающее возраста хищное выражение.

– Порно, да? – снова спросил усатый, сжав локоть Оскара в том же месте, где секунд двадцать назад еще трепетали Олины пальцы. Он, по всей видимости, отвечал в этой троице за общение с иностранцами – или за общение как таковое. – Чика-чика?

– Скажи что-нибудь по-русски, – шепнул Оскар отступившей на шаг Оле.

– Ты с ума ушел? – прошипела Оля. – Если они примут в нас американцев, могут пустить. Дай им денег.

– Что значит дай им… У меня нет денег.

– Как нет? Совсем нет?

– На мне фрак! Там нет места для…

– Но мани? – встрял усатый милиционер. – Я слышу, нет денег?

– Нет-нет, – заверил его Оскар. – Это все недоразумение. Денег нет. И порно нет. Я американский гражданин.

– О’кей, – миролюбиво ответил милиционер, не отпуская, впрочем, Оскарова локтя. – Теперь писать бумагу.

Оля вздохнула и протараторила что-то по-русски. Cashtransaction cashtransaction. Усатый кивнул и помахал рукой. И тут она обернулась и зашагала прочь. Прочь от Оскара, под сень темного памятника, в таинственную Коломну.

– Оля, – тихо позвал Лунквист. – Оля?

– Я вернусь! – прокричала она, не оборачиваясь и не замедляя шага. – Не волновуйся!

– Теперь идти, – потянул Оскара за локоть усач.

До отделения было несколько кварталов. Как и все остальное в этом городе, оно располагалось в до нелепости красивом здании – старинной пожарной башне с колокольней. Четверка – порнокоп с Лунквистом, за ними милиционер помоложе, за ним милиционер постарше – промаршировала через подворотню в Г-образный внутренний двор, по лабиринту беспорядочно запаркованных милицейских джипов и, наконец, сквозь клепаную дверь на истошно вскрикнувших петлях, которую милиционеры нашли в темноте на ощупь.

– После вас, – язвительно произнес усатый по-английски. В кино выучил, наверное.

Оскар почти ожидал увидеть средневековый застенок, а обнаружил залитый светом офис. Стены были обшиты волнистыми панелями псевдодерева; в центре стояли сдвинутые лицом к лицу два письменных стола с внушительной кипой бумаг поперек границы. Вокруг бумаг красовался довольно уютный натюрморт – пепельница, колода карт, газета с наполовину заполненным и наполовину исчерканным каракулями кроссвордом, пара телефонов и электрический чайник. Оскар даже приметил вялые попытки украсить отделение к Новому году, кульминацией которых служила елочка из серебряной мишуры в ближнем правом углу. Через всю комнату низко провисала незажженная гирлянда с лампочками в виде сосулек, в одном углу заткнутая за покосившийся портрет Ельцина, а в другом обвившаяся вокруг рамы плаката с Арнольдом Шварценеггером в фильме “Красная жара”.

Младший милиционер перехватил Оскара за локоть и отвел его к клетке в дальнем углу комнаты. Для клетки она выглядела довольно безобидно, напоминая скорее большую кладовку. Между прутьями зияли столь щедрые зазоры, что Оскар – ну, не Оскар, но человек габаритов, скажем, Яши – мог, казалось, запросто выйти наружу. На зеленой задней стене даже имелся календарь – за 1988 год, с котиками.

Впрочем, молодой милиционер не собирался бросать Лунквиста за решетку. Вместо этого он вытащил из ящика стола пару наручников, пропустил руки задержанного через прутья и приторочил его таким манером к клетке снаружи. Усатый милиционер очистил дальний угол двойного стола от мусора, взгромоздился на него спиной к Лунквисту и закурил. Милиционер постарше тем временем уселся за стол с ближней стороны и принялся прилежно заполнять какой-то документ. Перед ним стоял еще один, настольный, календарь, на который он периодически, не переставая писать, посматривал. Этот устарел ровно час назад. “Декабрь-1999” изображал медсестру, возвращающую к жизни двух безголовых, но очень здоровых пациентов одновременно.

Ну и ничего страшного, подумал Оскар. Сейчас я просто попрошу их позвонить в отель, и

* * *

Он не уловил момент, когда в контакт с мягкими складками его живота вошел кулак. Только ядовитую звезду боли, разошедшуюся от точки удара. Желчь заплясала на языке, мягкие разряды прошли по рукам и ногам, но все это было вторично по сравнению с бунтом, который поднял его потрясенный желудок.

– Опа! – воскликнул усатый милиционер, как официант в греческом ресторане, и развернулся, не слезая со стола. Молодой – это он меня ударил, бесстрастно подумал Оскар, – тряс кулаком, описывая им мелкие круги.

– За что? – завопил Оскар. Кислород возвращался в легкие беспорядочными, неравными дозами. – Почему?

– Му-у-у, – повторил старший ласково, заканчивая заполнять документ и со смаком его подписывая. – Му-у-у. A nu-ka v’ebosh’ emu esche razok, chtob ne vyakal.

Усатый, вконец зачарованный происходящим, слез со стола и подошел поближе – полюбоваться. Младший замахнулся опять, но коллега отпихнул его в сторону; в результате оба чуть не свалились на пол, а старший, глядя на это, мелко захихикал. Только теперь до Оскара дошло, что все трое были чудовищно, неописуемо пьяны.

– Uchis’, blya, – сказал усатый младшему. Он поскреб нос, явно что-то прикидывая, и наконец придумал отличный ход: закинул правую ногу назад градусов на двадцать, будто готовясь завести мотоцикл, и ударил Оскара коленом в пах.

Хорошая новость состояла в том, что про боль в животе было забыто. Плохой новостью являлось все остальное. Несколько секунд спустя Оскар приоткрыл глаза, только чтобы увидеть, как старший милиционер встает со стула и приближается к нему с отеческой улыбкой.

– Ай-яй-яй, – покачал головой старший. Глаза его лучились сочувствием. Он положил правую руку на левое плечо Оскара и наклонился близко-близко, будто желая поделиться с ним секретом. – Ай-яй-яй.

Оскар учуял его дыхание – перегар с подкладкой кариеса; в комбинации было что-то трюфельное. Из груди старика донесся сип и гул, приближаясь к поверхности, – бронхит, подумал Оскар. Затем милиционер резко запрокинул голову и плечи назад, целясь, и посадил прямо на грудь Оскару камею ярко-желтой слизи в обрамлении крохотных слюнных пузырьков.

– Опа, – повторил усатый.

На сей раз Оскар начал брыкаться. Боль – одно дело, это – другое. Он должен был стряхнуть с себя этот омерзительный плевок во что бы то ни стало. Ему даже почти удалось обтереться о ближайший прут решетки, когда старший милиционер снова покачал головой – разочарованно, неодобрительно – и одним лаконичным боксерским джебом разбил Лунквисту рот.

Гладкую изнанку верхней губы Оскара рассек его же правый резец, залив язык вкусом моря и стали. Затем, потрясенный неизбежностью этого “затем”, – мысленно охватив весь процесс от начала до конца с ясностью, похожей на приступ ближнеприцельного ясновидения, – Оскар ощутил, как зуб зашатался и отдал швартовы. В мозгу помутилось. Часть тела превратилась в инородный объект, сепаратистскую республику, и внезапная перемена статуса застала его врасплох. Оборзевший резец, твердый и легкий, с омерзительно желейной подкладкой, упал на отдернувшийся язык, звякнул о своих нижних кузенов (они его почувствовали, он их нет) и лег на дно наподобие мятной лепешки. В течение секунды Оскар тешил себя бредовой иллюзией, что он сейчас рассосется. Зуб не рассосался, и теперь на повестке дня появилась новая задача – как от него избавиться.

Выплюнуть его в лицо агрессору представлялось заманчиво красивым жестом, но гарантировало геометрическую прогрессию насилия. Оскар осторожно спустил его на пол на ярко-красном шнуре. Отбившаяся капля нарисовала военный ранг на лацкане фрака. Хорошо, что я не на духовом инструменте играю, подумалось Оскару, вслед за чем ему явилась другая мысль.

– Руки, – попросил он. – Не трогайте мои руки.

– Хендз, – собезьянничал старик и внезапно добавил: – Хенде хох!

Два других милиционера заржали. Что за наваждение? Они что, говорят по-немецки? Может, это шанс – шанс вывести игру на более европейское поле?

– Ich… – начал Оскар.

– Их, – повторил за ним старший милиционер. – Их либздих! – Его товарищи загибались со смеху. Так, понятно, по-немецки они не говорят. Просто заучили где-то несколько фраз. И тем не менее. Это было… что-то. Это заслуживало повторной попытки.

– Ich, – снова сказал Оскар сквозь слезы и накапал на пол перед собой красный полумесяц. – Ich spiele Bratsche. Brechen Sie nicht meine Hände, bitte. Ich spiele Bratsche.

– Uh ty, – сказал усатый. – Bratcami zovyot.

Младший милиционер, который до сих пор со значением хрустел костяшками пальцев, внезапно заколебался на помеченной кровью границе Оскарова личного пространства. Он завис в метре от Лунквиста, подступая и отступая, подступая и отступая, охваченный таинственной нерешительностью.

Оскар понятия не имел, что происходит и происходит ли вообще. Он только знал, что что-то сказанное им чудом вышло на нужную частоту, заполнило нужный пробел в мельтешащем хаосе.

– Bratsche, – прорыдал он, хватаясь за волшебное слово. Отсутствие переднего зуба как-то даже улучшило его немецкое произношение звука “ш”. – Ich spiele Bratsche.

– Izbili bratcy, – сочувственно покивал старший милиционер. – Mda… Izbili bratcy.

Младший изумленно хрюкнул.

– Yopta… zagovoril.

– Blya, a shepelyavit-to kak. Vo suka, a? – сказал усатый.

Далее последовало краткое и нервное совещание троицы. Старший шикнул на младшего и обменялся парой тихих, почти профессиональных на слух фраз с усатым. По прошествии еще одной оглушительной ферматы первый полез за ключом к наручникам, а второй одним раздраженным движением поднял и ткнул в лицо ревущему Лунквисту алый пластмассовый телефон со спутавшимся в дред курчавым шнуром.

В восемь тридцать утра первого января 2000 года нашей эры Бурт Вайскопф и Яша Слуцкер обнаружили неприметную дверь отделения в глубине подворотни на Садовой близ Вознесенского. Вайскопф недолго поговорил по-английски своим самым жизнерадостным тоном, а Яша попереводил. Затем в руке Вайскопфа возник приготовленный загодя в отеле тощий конверт, мягкой дельфиньей дугой перепрыгнул в руку старшего милиционера, и услуги Яши больше не требовались.

Снаружи разлился молочный, с голубоватой поволокой свет без видимого источника. Покрасневший воротник Оскаровой рубашки принял оттенок мускатного желе. Вайскопф осторожно приобнял пухлые трясущиеся плечи альтиста, подумал об иске за домогательство и снял руку.

Машина ждала их прямо на тротуаре. Водитель докуривал куцую плоскую сигарету, горевшую с отчетливо слышным треском.

– Эй, Ос, – окликнул Яша. – Как зовут альтистку с двумя мозговыми клетками?

Лунквист, не отвечая, вскарабкался на заднее сиденье с ногами и сел боком, левой щекой прижавшись к велюру. От велюра пахло свежей табачной крошкой.

– Беременная, – провозгласил Яша, забираясь вслед за ним. – Дошло?

Вайскопф и водитель заняли места впереди. Радио, только что игравшее синтезаторного Вивальди под диско-бит, испустило тревожные позывные и перешло на сводку новостей. Cashtransaction Ельцин cashtransaction Путин.

– А где Оля? – спросил Лунквист. Его глаза закрывались и открывались, как у накормленного котенка; сам не зная того, последние две минуты он, собственно, спал.

– Порядочек! – воскликнул Вайскопф с отчаянным задором, пристегиваясь. – В “Рэдиссон”, пожалуйста.

Водитель высосал последнюю смоляную молекулу из своей сигареты и ввернул окурок в сизую пепельницу. Ему было по меньшей мере шестьдесят пять. Над кроличьими глазами восседала тартановая кепка, коронованная обшитой той же тканью пуговицей. Он натянул ее слишком низко, прижав мочки ушей к черепу; так низко, что края пуговицы поднялись в воздух. Она выглядела как маленькое НЛО, севшее на вершине холма.

– “Редисóн” так “Редисóн”, – меланхолично согласился водитель, оглядываясь через плечо, поверх раздавленного Лунквиста на заднем сиденье. Он повернул ключ зажигания, отчего затрясся весь салон, а на брелоке заплясал черт, и принялся толчками встраиваться в похмельный поток вдоль Садовой к Невскому, крутя баранку левой рукой, пока правая переключала радио с новостей на очередную чудовищную мелодию.

2009

Перевод с английского автора

Content

Михаил Идов
Чёс (сборник)

Чёс повесть

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7

Рассказы

Цок

Операция “Черри”

Фред

Xp

Сюжет

Матало

X²

Прощальная симфония