Ирина Богатырева

Товарищ Анна

«Мы любили эти диссонансы, эти рёвы, эти звоны, эти неожиданные переходы… в оркестре. Но если мы их действительно любили, мы должны слушать и любить те же звуки теперь… и, слушая, понимать, что это — о том же, все о том же».

А. Блок. Интеллигенция и революция

Повесть, рассказы

Товарищ Анна

Молодежная повесть, или Back in USSR

1

О том, что Валька влюбился, мы знали уже на следующее утро. Такой уж он человек: при всей своей медлительности, при всей спящей своей медвежьей душе ничего, что затеплится в ней, не может сокрыться. Любое чувство начинает сочиться из Вальки, из темных башкирских его глаз раньше, чем он сам сумеет осознать этого чувства появление. Мы все знали эту черту за ним, ведь столь редко просыпались его глаза, столь редко на их темном, словно бы серой ртутью залитом дне вдруг вспыхивало какое-либо чувство, что уловить его не составляло труда, если только наблюдатель не был столь же медлителен, как сам Валька.

Он и правда еще сам ничего не понял: мотался, как пробудившийся не по сезону медведь, в бесконечном коридоре нашего одиннадцатого этажа, на губах его блуждала рассеянная улыбка, а в ушах чернели таблетки наушников. Старый русский рок, на котором он вырос, рвал душу привычной своей тоской. Валька слушал его и тепло, по-детски нежно улыбался. Что-то давнишнее, живое, забытое им со школьных лет, наглухо забитое в армии, потихоньку оживало внутри. Так бродил он по ночам целую неделю, словно в беспамятстве, пока кто-нибудь не выглядывал из двери, не обругивал его или не запускал тапком. Только тогда отправлялся Валька спать.

Так прошла неделя, прежде чем он решился познакомиться с Анной. Все это время, каждую ночь, ровно без пятнадцати полночь она выходила из одной и той же двери среднего вагона метро на станции «Пролетарская», решительной, быстрой походкой устремлялась к переходу на «Крестьянскую заставу» и скрывалась в его пыльной полумгле вместе с другими редкими в тот час пассажирами. Все это время Валька сидел на скамейке в конце платформы, устало опустив тяжелые после работы руки, и целых пять секунд смотрел ей вслед. Стояла осень, слякотная, но еще не промерзшая. На Анне был длинный черный кожаный плащ, обтягивающий ее сверху и разлетавшийся внизу при каждом быстром, уверенном шаге; он делал облик ее вытянутым, резко очерченным, словно вырезанным из черного блестящего камня. Светлые русые волосы были собраны тугим пучком на макушке и пронзены деревянной спицей — прическа, которая всегда удивляла Вальку своей простотой и загадочностью, потому что совершенно неясно было, как она держится. Через плечо у Анны висела черная сумка с привязанным ярко-красным бантом. Многочисленные собратья этого банта всплывали из глубокой, почти генетической памяти Вальки — он помнил их на лацканах в строю ноябрьской демонстрации, и именно этот бант приковал сразу Валькино внимание своей вызывающей архаичностью. Он — и тонкое, худое лицо Анны, с узкими, резкими скулами, сжатыми волевыми губами, со злыми, изломленными, тонкими бровями. В лице тоже, как в банте, было что-то такое забытое, но знакомое с детства, что заставляло Вальку вспомнить уроки литературы, чахоточных барышень Достоевского, манящий замятинский «Х». Хоть Валька видел его считаные секунды, это жесткое волевое лицо стояло потом перед глазами до следующей встречи, не давая ему покоя, заставляя мотаться по коридору, обивая стертый линолеум нашего одиннадцатого этажа.

Но, наверное, он так и не решился бы с ней познакомиться, если б однажды она не опоздала. Время близилось к полуночи, Валька пропустил уже третий поезд, а Анна все не появлялась, и он сидел как привязанный, смотрел потерянно, хотя сам все не мог понять, зачем же сидит здесь, почему не может уйти. Встречать ее в ночном метро стало для него потребностью, и тоска уже измучила Вальку, поэтому, когда она появилась и еще быстрей, чем обычно, почти бегом бросилась в переход, самым естественным его движением было тоже сорваться с места и пуститься за ней.

Ритмично цокая каблуками, Анна летела вниз по длинному эскалатору. Валька — следом. Она свернула к поезду из центра, Валька — тоже. Вагоны фыркнули и закрылись, как только он успел юркнуть туда. Поезд дернулся и поехал. Валька огляделся, выискивая знакомое худое лицо. Анна оказалась в соседнем вагоне, через два стекла от него.

Так и поехали. Она не читала, не слушала музыку, не оглядывалась по сторонам. Строгое, недоступное, жесткое выражение застыло у нее на лице. Валька уперся локтями в колени и не сводил с нее темных азиатских глаз.

На какой станции она вышла, он не заметил. Просто метнулся следом, лишь ее черный силуэт порхнул в дверь. Людей на платформе было мало, она, опять торопливо цокая, уже отсчитывала ступеньки на выход. Валька замер на какое-то время, прикованный этим полюбившимся ему зрелищем, но, когда она достигла турникетов, пустился следом, будто неведомая сила толкнула его в спину.

Они вынырнули на пустой, залитый призрачным желтым светом осенних фонарей проспект. Редко, с сухим шорохом проносились машины, людей у метро было мало. Грязные кучки отмерших листьев жались к тротуарам. Красный революционный бант мелькнул вверх по проспекту и свернул во двор.

Валька следовал позади, на уважительном расстоянии, мягко и совершенно беззвучно. Обычная его неуклюжесть обратилась уверенной, точной до жеста пластикой. Он не шаркал ногами, не сутулился, не задерживался и не нагонял. Он двигался след в след, не позволяя ей оторваться, но и не приближаясь. Где-то на периферии сознания трепыхалась слабая мысль о том, что девушка может испугаться его, что стоит подойти открыто, если хочешь познакомиться, предложить проводить… Но он шел и шел уже слишком долго, и знакомиться теперь было бы глупо, так, во всяком случае, ему казалось. Поэтому он просто плутал вслед за ней между гаражами, перебегая залитые фонарным светом дворы с детскими площадками, сворачивал за дома. Дорогу не запоминал.

В какой-то момент по запаху сырой земли и еще особенной, лесной тишине догадался, что по левую руку остается парк. Там красный бант резко метнулся через дорогу, торопливо пробежал под фонарем и юркнул за угол ближайшего дома. Валька пустился следом и вдруг во мраке за поворотом растянулся на асфальте плашмя, запнувшись о туго натянутый кусок проволоки.

— Не двигайся, — раздался сверху глухой, но твердый голос. — Говори, кто тебя послал.

В бок уперлось что-то острое. Не сразу, но оно нашло щель между курткой и ремнем джинсов и прижалось прохладной поверхностью под ребро. Вальке стало щекотно, и он захрюкал, сдерживая смех.

— Я не шучу. Говори. — Голос был на удивление спокоен.

— Никто, — выдавил Валька. — Я сам… ну… познакомиться хотел.

— Не верю, — после паузы сказала она. — Из какой ты организации?

— Да не из какой. — Валька не вытерпел и перевернулся на спину.

Девушка отстранилась, но Валька не сделал больше резких движений. В темноте он не видел ни лица, ни глаз ее. Волосы были распущены, стекали на спину. Перед собой, как оружие, она держала в вытянутой руке что-то тонкое, острое, но совершенно несерьезное, вроде спицы. С таким оружием она выглядела столь беззащитной, что Валька почувствовал острый приступ жалости и неразрывно смешанную с этим тягу к ней.

— Что тогда тебе надо? Зачем следишь за мной? Кто-то вывел на нас? Я замечаю тебя уже несколько дней.

Валька был польщен, что она обратила на него внимание. Он сел, опираясь руками об асфальт, и смотрел на нее спокойно. Он не понимал, чего она хочет от него добиться, а потому не отвечал.

— Ты чего молчишь? — не выдержала она.

— А что, я сказал все. Ну, считай, познакомились.

Она презрительно фыркнула, опустила руку и посмотрела на него с пренебрежением. В ее глазах он потерял статус врага и тут же утратил первоначальный интерес. Разговаривать с дебилом, способным преследовать девушку ночью три квартала ради того, чтобы познакомиться, ей было скучно.

— Ладно, тогда катись. Не смей только снова потащиться за мной — закричу, — сказала она. Потом одним ловким движением скрутила волосы, чуть склонив вперед голову, проткнула их спицей. Оказалось, именно ею она пыталась угрожать.

Завороженный ее быстрым преображением, он вдруг брякнул неожиданно даже для себя:

— Валентин.

Она опешила, потом передернула плечами и пустилась своей дорогой так же скоро, как ходила всегда.

— А ты? — крикнул он вслед.

— Не смей больше мне встречаться!

— Как тебя зовут?

— Анна. Товарищ Анна! — отчеканила она дерзко, с вызовом, обернувшись, и пустилась бегом.

Валька сидел обескураженный и счастливый. Была глубокая ночь, он двинулся к закрытому метро. Дыхание становилось паром.

2

Вообще-то к нам, на последний, одиннадцатый этаж, Валька попал по ошибке. Традиционно у нас селят филологов. Валька с факультета коммуникаций и связи должен был попасть куда-нибудь ниже, но в нашей общаге давно творится бардак: на седьмом уже несколько лет селились студенты-платники из финансовой академии, шестой и пятый отдали иностранным студентам, приезжавшим по обмену, третий и четвертый были официально превращены в гостиницы, а на остальных этажах ремонт не делался так давно, что редкие первокурсники, эти еще чистые дети, могли выжить там. Они быстро сбивались в стаи, снимали жилье и слетали, освобождающиеся места комендант не отмечал в документах и сдавал комнаты гастарбайтерам всех мастей, безропотным и небрезгливым. Редкий оставшийся студент терялся в потоке вьетнамцев, китайцев, таджиков и представителей других братских народов. Особняком держался только наш этаж, потому что филологи — существа долготерпимые, и бежать нам из нашего коммунального ковчега было некуда.

Вальку поселили с Андреем, которого все звали просто Дроном, в 1159-ю комнату, когда второе место в ней освободилось так скандально, что скрыть это у коменданта не было возможности. Раньше с Дроном жил тихий, застенчивый Женя с третьего курса, но он свихнулся на лебедях. Он был настолько замкнут и неразговорчив, что мы плохо знали его; узнали же только тогда, когда было поздно. У него не было ни друзей, ни девушки, а последний год он подрабатывал дворником в зоопарке. Там-то с ним и случилась беда: однажды при нем одна молодая мамаша, налитая жизнью и женской сладостью, склонившись к упитанному карапузу, голосом сладким и певучим читала Пушкина, показывая на белых лебедей: «А сама-то величава, выступает будто пава, а как речи говорит, словно реченька журчит…» Малыш сосал чупа-чупс и тянул мамашу к паровозику. Они ушли, а в голове у Жени произошло замыкание.

Конечно, мы ничего не знали и не догадывались. Даже тогда, когда на стенах его комнаты стали появляться репродукции Врубеля с Царевной Лебедь. Смуглая красавица, рождаясь из пуха и белых перьев, как Афродита из пены, смотрела жестоко, прямо в сердце Жене, смотрела и манила куда-то в неведомый, сказочный мир. Цитаты из Пушкина, все про Царевну Лебедь, были распечатаны на университетском плоттере аршинными буквами и заняли самое почетное место комнаты: на потолке, над Жениной кроватью.

Мы смеялись над ним. Рисовали и подсовывали под дверь гибриды василиска и гарпии: из птичьего тела на перепончатых гусиных лапах, с женскими грудями восьмого размера вырастала змеиная шея с маленькой девичьей головкой в буклях. Женя не злился, не выскакивал в коридор, изрыгая проклятья, он носил все обиды в сердце и тихо, по-идиотски лелеял свою мечту. Он защитил курсовую по теме мифологических источников образа Царевны Лебедь у Пушкина. Ему автоматом поставили «отлично» за экзамен по литературе начала девятнадцатого века. А вечером того же дня его нашли выпавшим из окна своей комнаты.

В тот день он не пошел вместе с группой в пивную на углу от общаги праздновать конец сессии, а вернулся домой. Было поздно, на этаже никого. Пустой коридор навевал смертную тоску. Вставив ключ в замок, Женя почувствовал из-под двери сквозняк. Он удивился, но открыл ее, вошел и замер на пороге: окно было распахнуто настежь, за ним собирались молочные июньские сумерки, прохладные, пьянящие, томные, а на белом облупленном подоконнике сидела она, только что рожденная из пуха и перьев, смуглая, стройная, и смотрела немигающим птичьим взглядом прямо в душу остолбеневшего Жени. Под косой у нее сиял белым светом молодой, только что родившийся месяц.

— Я за тобой, — сказала она голосом спокойным, текучим, как холодный слюдяной ручей в темной чащобе. — Пойдешь со мной?

— Куда? — спросил Женя, и сердце его сжалось в предсмертной печали. — Пойду, — согласился потом быстро, будто опомнившись, будто вспомнив, что только ее он и ждал, и в голосе уже не было ни жизни, ни красок.

— Тогда идем. Ну же! Ну! Не бойся! Ведь ты хочешь? Ты этого хочешь? — Она смеялась, и тянула к нему руки, и манила, и смотрела немигающим взглядом прямо в душу.

Женю поминали всем этажом. Вспоминалось о нем мало, и даже не то чтобы хорошее, а все больше никакое. Дрон сумел выдать самый долгий монолог, который закончился мыслью, что Женьку задушила тоска по прекрасному. «Наш мир убог для тонких, остро чувствующих красоту душ. Жизнь становится для них похожей на дорогу по тонкому весеннему льду. Вот под еще одной такой душой лед не выдержал и проломился». Дрон не был бы Дроном, если бы не сказал чего-то такого, и все согласились с ним, ведь кто еще знал Женю, если не он.

Эту трагическую историю предшественника, додуманную всем этажом, Андрюха рассказал Вальке сразу, как только тот вселился, не успев еще распаковать вещи. Разумеется, ни Врубеля, ни Пушкина на стенах к тому моменту уже не осталось. Дрон с ленивым любопытством наблюдал за Валькой, ожидая хоть какой-то реакции на перспективу занять спальное место самоубийцы, но ничего не шевельнулось на дне ртутных Валькиных глаз. Вздохнув, Дрон перевернулся на живот и стал шерудить под кроватью палкой от швабры. Оттуда послышалось недовольное фырканье и плевки, потом выкатился серый шар, который Дрон ловко перехватил за шкирку и втащил к себе на кровать.

— А это наш третий сосед, знакомьтесь, — умильно сказал он, устанавливая крупного кота у себя на животе и принимаясь чесать ему шею с таким остервенением, будто надеялся получить электричество. — Зовут Борис, можно по-простому Борькой. А это — Валентин. Боря, ты ему в постель сразу не гадь, пусть сначала пообвыкнется. Добрая скотина, только невоспитанная, жратву тырить может, так что дальше холодильника не раскидывай.

— С улицы? — догадался Валька, глядя на шкодливую морду кота, притворно-томно закатившего глаза и издававшего тракторное гудение.

— А откуда еще! Лучшие кошки сейчас на улицах. Как и лучшие люди. Ты только гляди, чтоб он в дверь не шмыгнул, а то комендант с меня шкуру снимет и на ремни пустит.

Так они прожили втроем год, мирно, душа в душу. Дрон учился тогда на четвертом курсе. Старожилы рассказывали, что на первом он писал стихи, а когда абитура праздновала поступление, прямо на гулянке, экспромтом, выдал целую поэму, стилизованную под «Конька-Горбунка». Оттуда еще долго помнили одну строчку: старик отец, распределяя своих недорослей-сыновей учиться, отправлял старшего на финансовый, потому что умный, среднего на юридический, потому что хитрый, а младшему дураку сказал: «Ну а ты ни так ни сяк, тебе дорога на филфак».

Валька, поступив после армии, был Андрею ровесник, они легко нашли общий язык, хотя и нельзя было бы их назвать друзьями. Впрочем, неясно, мог ли Валька вообще быть кому-то другом: он был замкнут не хуже Жени, разве что с той только разницей, что Женя чурался людей, а Валька смотрел вроде бы даже открыто, но отвечал всегда односложно, так что становилось неясно, о чем с ним говорить. Мы быстро перестали присматриваться к нему, признав почти единодушно добрым, хоть и инертным малым. Он любил гитарные посиделки на лестничной клетке, сам пел неплохо, хорошо готовил из самых простых продуктов и любил это дело. Он был прост и непривередлив в быту, но мы видели, мы замечали и понимали, что внутри него сидит мечта о лучшей жизни. В общаге люди делятся на тех, кто терпит и сносит, и на тех, кто акклиматизируется и опрощается. Валька же относился к тем, кому не надо было акклиматизироваться, было видно, что он привык и к более плохим условиям, но не собирается прожить так всю жизнь. В нем жили сибаритство и честолюбие, скрытые за непритязательностью. Он до блеска чистил ботинки, гладил рубашки и даже джинсы, а с первого заработка купил себе такой оглушающий одеколон, что Дрон, прочихавшись, запретил пользоваться им в комнате.

С работой Вальке долго не везло. Сначала он подрабатывал где придется, даже дежурил на вахте у входа в общежитие, но ничего постоянного, а главное, достойного не находил. Андрей, видя его подавленность, говорил, утешая:

— Не торопись. Дай Москве к тебе приглядеться. Она привередливая тетя. Но если ты ей понравишься, деньги станут появляться из воздуха.

Сам Дрон хорошо зарабатывал, не выходя из собственной комнаты: он продавал по Интернету душевые кабины, которых не видел в глаза. Когда Валька, скрывая зависть, начинал язвить над таким непыльным заработком, Дрон искренне распалялся, расписывая, какие это прекрасные кабины и что он, просиживая ночами перед монитором, недаром получает свой хлеб, точнее, проценты с продаж.

— Это прекраснейшее изобретение, их можно везде ставить: хоть на даче, хоть в спальне. Компактные, удобные, эргономичные! — сыпались из него фразы собственных рекламных слоганов.

Валька, растянувшись на кровати, с удовольствием посмеивался.

— Давай тогда ее у нас в комнате поставим, — предлагал он, похрюкивая от своей идеи. — Раз она такая замечательная. Не будем мыться вместе со всеми. А когда горячую воду отключат, будем к нам людей пускать, деньгу зашибать. Круто?

— Круто, — отвечал Дрон мрачно, утыкаясь в монитор. — Только у тебя на нее денег не хватит.

После Нового года Валька, сменив множество мелких работ, попал в пекарню разносчиком пиццы и неожиданно задержался там. Скоро он стал помощником пекаря — пекаренком, как смеялись мы. От него теперь пахло теплым, кислым, домашним, а сам он, работая во вторую смену, являлся в общагу поздно и не высыпался.

Мы ждали, что он скоро бросит это дело, но он не уходил. Работа стала ему нравиться, нравилась даже усталость после смены, ночное гулкое метро, движение сонных пассажиров, удивительным образом попадающее в такт с той музыкой, что играла у него в наушниках, собственное одиночество на пустынных станциях, блестящие влажные ночи Москвы. Помимо денег работа давала ему гордое чувство, покровительственное презрение рабочего человека к Дрону и всем нам, интеллигентам. А осенью подарила знакомство с товарищем Анной.

3

Было еще несколько встреч в метро, очень быстрых. Валька даже не успевал ей ничего сказать, когда она пробегала мимо, окидывая его презрительным взглядом. Но теперь он больше ее не боялся. Он знал, что ждет ее затем, чтобы однажды приблизиться, и упрямо не сомневался в своем успехе. Анна не подпускала его близко, ускоряла шаги и хмурилась, но он ни разу не преследовал ее больше, позволяя ей привыкнуть к нему, приглядеться. Он был терпелив, как хороший охотник.

Однажды вечером она приехала чуть раньше, чем обыкновенно, Валька только успел сам выйти из поезда и перейти платформу, чтобы занять удобное место и ждать. Двери вагона раскрылись, и Анна вышла первая, чуть не налетев на него. На ее лице растерянность быстро сменилась возмущением. Она сделала шаг вправо, чтобы уйти, но и Валька шагнул в сторону. Она дернулась влево, но и Валька переместился, хотя сделал это не специально, он не собирался ее удерживать. Двери сзади схлопнулись, поезд уехал. Анна посмотрела на него зло и сказала:

— Чего ты ко мне привязался?

— Да ничего, — пожал Валька плечами и отвернулся. — Может, встретимся где-нибудь? Посидим. Ты завтра что делаешь?

Анна оглядела его всего с ног до головы, вместе с квадратной сумкой для пиццы — Валька физически ощутил этот тяжелый, оценивающий взгляд, — а потом сказала с вызовом:

— А если я не хочу?

— Ну, не хочешь… — он сам не знал, что делать в таком случае, шмыгнул носом, поднял на нее глаза и вдруг улыбнулся просто и широко. И не поверил своему везению, когда Анна, еще раз окинув его лицо, вдруг сказала коротко:

— Ладно, телефон запиши. Захочешь — позвонишь, — и продиктовала заветные десять цифр.

Он позвонил, и они стали встречаться. Сидели обычно в кофейнях, тихих, малолюдных, в центре Москвы. Играла ненавязчивая музыка, вокруг журчали негромкие голоса, вкрадчивые официанты появлялись, стоило только о них подумать. Они садились в уголке, говорили мало. Валька просто смотрел на Анну с молчаливым упорством. Он не пытался коснуться ее, не пытался рассказать что-то или повеселить, ему казалось это неважным — понравиться ей, стать приятным собеседником. Несомненное чутье говорило ему, что она поддастся такому, как он есть, — пусть не сразу, надо просто подождать. Он смотрел на нее так, будто тянул магнитом, и оба чувствовали, как постепенно некая сила притягивает их вне зависимости от воли их и желания. Сближение казалось Вальке неизбежным, он хмелел от предчувствия его, от ожидания, но Анна присматривалась и — было слишком заметно — пока не доверяла. Расспрашивала о жизни, об универе, спрашивала его мнение о чем-то неважном, но всегда без особого интереса, с ленцой. Потом так же, будто скучая, начинала перечислять, что есть в Вальке хорошего: что он приезжий, что прошел армию, не юлил и не прятался, что учится не за деньги, что у него мать — бывший инженер… А глаза при этом были далеко, подернутые поволокой, темные волны окутывали взгляд, как сигаретный дым, голос скрывался за бархат и звучал со сдержанной страстностью. И это было именно то, что приковывало Вальку, это была та внутренняя Анна, разгадать, узнать, достать которую он пытался. Все остальное казалось внешним — ее жесткость, резкие движения, строгие губы, прямой, без доли кокетства взгляд. За всем этим скрывалось другое существо; будто еле заметный, но постоянный аромат флиртующих духов, идущий от Анны, оно присутствовало, но проявлялось нечасто — в редком томном жесте, в глубине глаз, в этом вот бархатном голосе. Валька сидел разморенный, почти пьяный, все становилось неважно, даже то, что каждый такой вечер с Анной в кофейне стоил ему ночной смены в пекарне.

Она вдруг догадалась о чем-то подобном. В тот раз Валька совсем расслабился и действительно почти заснул, убаюканный тихим течением жизни в подвальном арабском ресторанчике, пропитанном запахом кофе и пряностей, а Анну оскорбило это, она уже не находила, о чем говорить, и молчала, с раздражением следя за ним. Валька оживился, только когда подали счет. Полез в кошелек и занервничал. Порылся еще и небрежно, но шепотом, спросил у Анны, не может ли она добавить сто рублей. Расслабленная улыбка все еще держалась у него на лице, но теперь в ней было еще что-то заискивающее и живое. Анна внимательно посмотрела на него, придвинула счет и заплатила сама, вернув Вальке деньги. Он принял молча.

— Гордый, да? — говорила Анна по дороге к метро. Валька плелся за ней на шаг позади, сутулый и сконфуженный. — А если гордый, зачем таскаешься по таким харчевням? Хочешь быть таким, как все эти? — Она ткнула острым пальчиком в ряд блестящих после дождя машин, припаркованых вдоль улицы, отчего она становилась непроходимо узкой, под руку не пройтись. — Ты где работаешь? — Она остановилась и обернулась к нему, вся пышущая возмущением.

— В пекарне, — вздохнув и отводя глаза, признался Валька. До этого он говорил, что менеджер.

Анна посмотрела на него долго и оценивающе. Валька боялся встретиться с этим взглядом. Что-то закипало в ее глазах, что-то яростное, белое.

— И ты такой дурак, что думаешь, мне все это нужно? — сказала она спустя минуту тихо, внятно, с ненавистью. — Эти… притоны, где буржуи шлюх своих прикармливают? Пыль в глаза пытался пустить, да? Кому? Зачем?

Валька молчал, только чувствовал улыбку на своем лице, как дурацкую маску. Анна развернулась и пошла к метро. В поезде она села на свободное место, а Валька стоял над ней, всей тяжестью тела провиснув на поручне, и продолжал с той же улыбкой созерцать сверху ее красивый белый лоб и пронзенный спицей моток русых волос.

Вышли на «Пролетарской». Обычно он провожал ее до перехода, а потом ехал к себе. Он готов был попрощаться с ней навсегда. Но она вдруг протянула ему руку и сказала, чтобы завтра ждал ее в «Кузьминках» без десяти три.

4

Валька знал, что она не опоздает, и приехал за полчаса. В полудреме стоял в центре платформы, как столб, снуло провожая глазами обтекавших его пассажиров. Была суббота, снаружи шел дождь, люди спускались под землю, закрывая на ходу зонты, с них стекало на пол, темные разводы тянулись следом за людьми, как грех. Когда Анна появилась, Валькины глаза проснулись раньше, чем он сам осознал это.

Она сухо пожала ему руку, и, не говоря ни слова, они двинулись вверх, вышли из метро, в быстром Аннином темпе поспешили куда-то в спальный район. Анна раскрыла над собой черный мужской зонтик. У Вальки зонта не было, не было и капюшона, он только поднял воротник старой кожаной куртки, сунул руки в карманы, нахохлившись, как ворона, шел размашистой, длинноногой походкой, не отставая от нее, и смотрел молча, пристально, чуть склонив голову. На губах теплилась улыбка, за дорогой он не следил и под зонтом держаться не старался. Дождь тек струйками по вискам, волосы липли ко лбу, но Валька только отбрасывал прядь всей пятерней и продолжал свои гляделки.

Он знал, что обычно девушек смущала эта его манера — необъяснимо долгое разглядывание. Сколько раз уже доводилось ему прогуливаться так вот под ручку и смотреть, смотреть долго и молча, улыбаясь загадочно, будто что-то уже рассмотрел в ней, будто что-то уже о ней знает, и девушка, сперва польщенная, начинала нервничать, смущаться, задавать глупые вопросы, хихикать и розоветь. Вальке нравилось это, но другое дело — Анна. На нее подобное не действовало, или она не подавала виду. На Вальку она не смотрела вообще, ее лицо оставалось строгим до ожесточенности, сжатые губы не улыбались, и двигалась она решительно, будто каждую минуту шла на смертный бой. Только голос ее принадлежал другой женщине — грудной, приглушенный, страстный, он будто шел из-за плотной бархатной занавеси, и в нем билась живая кровь. Валька обмирал, когда она заговаривала, и было почти неважно, что она говорит.

— Зонт не судьба купить? — спросила она, не взглянув на него. — Или это из принципа?

— Да нет, — пожал он плечами. — В общаге забыл, — соврал зачем-то и почувствовал, что она не верит.

— В принципе это даже хорошо, что ты такой непритязательный, — сказала она после, когда остановилась перед каким-то подъездом. Зонт со щелчком схлопнулся, брызнув водой во все стороны. — Видно, что не притворяешься и много уже натерпелся.

Анна быстро оглядывалась, не смотрит ли кто на них, потом шагнула к двери в подвал и нажала кнопку звонка каким-то условным, замысловатым сигналом. Почти тут же щелкнул автоматический замок, и дверь дернулась. Анна быстро стала спускаться вниз по тускло освещенной лестнице, кинув Вальке:

— Хлопни сильнее.

Грохот отозвался в подвальных переходах, как в пещере. Анна окинула Вальку осуждающим взглядом, но ничего не сказала. Они прошли по коридору и остановились перед входом в комнату, широкую, но низкую, сумрачную. Здесь, на углу, стоял стул. Анна бросила на него свою черную сумку с бантом и сказала Вальке: «Тут жди», а сама вошла.

— Здравствуйте, товарищи, — услышал Валька ее твердый глубокий голос и опустился на стул, упер локти в колени, по-мужицки расслабил большие, красные, мягкие ладони, приготовился ждать.

Чуть склонившись вправо, он мог видеть комнату, точнее, большой письменный стол у дальней стены и мужчину за ним. Сверху неярким светом горела лампа под выцветшим оранжевым ретроабажуром с бахромой. Она выхватывала из темноты стол, самого мужчину в коричневой жилетке от костюма-тройки, бумаги, газеты на столе. Свет отражался в стеклянных дверцах такого же старого, как абажур, приземистого шкафа с округлыми боками. Сзади на стене поблескивали стеклами портреты в простых рамах. Кто был на портретах, Валька не видел, но словно уже знал, кто там может быть. В правом углу, возле шкафа, было растянуто красное знамя, а на шкафу кроме белых рулонов ватмана лежал небрежно, на самом углу, желтый горн.

— Здравствуй, Анечка, — сказал мужчина, приподнявшись, и пожал Анне руку.

Валька видел, как она обошла стол и стала говорить что-то на ухо, изредка показывая глазами туда, где он сидел.

— Хорошо, хорошо, — заговорил мужчина быстро, сначала негромко, только для Анны, но потом прибавил, чтобы и Валька мог слышать. — Пускай проходит, конечно, в дверях-то зачем?

Анна снова пересекла комнату, подошла и кивком пригласила зайти. Валька поднялся и пошел за ней, сутулясь. Краем глаза он заметил, что левее стоят стулья, сидят еще люди. Шагнув туда, в полумрак, там растворилась Анна. Мужчина приподнялся, протягивая Вальке через стол руку, представился:

— Здравствуйте. Сергей Геннадьевич. — У него было усатое, круглое, болезненного вида лицо, глаза грустные, отечные, вкрадчивые. — Познакомьтесь с товарищами, — сказал он тоном воспитателя, когда Валька представился, и тот обернулся налево.

Там в два ряда сидели люди. Всего человек восемь. Они стали подниматься, протягивая Вальке руку, здоровались и называли себя с той же интонацией ожидания и любопытства, какая была и у председателя. Валька жал руки, никого не запоминая. Последней в ряду оказалась полная курносая девушка со смешным лицом. Когда она села, сзади нее блеснули глаза Анны.

Кто-то успел поставить напротив, перед столом, стул для Вальки, и он сел с чувством, что попал на экзамен. Он так вспотел, что сам ощущал свой запах.

— Валентин, — вкрадчиво сказал председатель, — Анна сказала, что вы хотели бы присутствовать на наших собраниях. Пожалуйста, расскажите о себе. С нами, думаю, вы сможете познакомиться позже, когда станете нашим товарищем.

Валька, как нашкодивший, стрельнул глазами в угол, где сидела Анна. Свет из-под абажура лился прямо на него, и все, что было в комнате, он видел неясно. Лица людей проступали пятнами, все похожие друг на друга, как манекены.

— А что рассказывать-то? — шмыгнув носом, спросил Валька, натянуто улыбнувшись. — Учусь на втором курсе. Живу в общаге. Работаю…

— Где работаете? — поинтересовался мужчина.

— В хлебопекарне, у армян, — зачем-то добавил Валька. — Лаваши там делаем, лепешки… Пиццу печем. Развозим. Я развожу.

— В армии служили? В каких войсках? Где? — посыпались дальнейшие вопросы.

Валька отвечал. Сергей Геннадьевич кивал, как будто что-то ему становилось ясно. Он говорил странным, неживым языком. Валька не понимал смысла расспросов, но отвечал честно, хотя на всякий случай немного. Потом стали спрашивать об университете, об общежитии, многие ли студенты работают и где, есть ли у Вальки друзья среди однокурсников и соседей, хватает ли ему его заработка на жизнь и досуг, на покупку нужного, и вообще, в чем Валька нуждается.

— Да вроде на житье хватает. Мне-то самому немного надо, — замялся Валька.

— А другим? Как вы думаете, Валентин, о чем мечтают ваши соседи, приятели? — все так же раздражающе вкрадчиво спрашивал Сергей Геннадьевич.

— Так… как все. — Валька совсем стушевался и стрелял глазами в сторону стульев, словно искал поддержки, но стулья вопросительно молчали. — Шмотки там, плеер — музыку слушать. Мобильник, конечно, первым делом… — Валька сам не знал, почему он говорит это, но чувствовал, что именно это хотят от него сейчас услышать и стулья, и председатель. Краем глаза он замечал, что тот внимательно слушает и кивает головой в такт.

Потом стали задавать вопросы и стулья. Спрашивали только два голоса, мужской и женский, не Аннин. Женский голос поинтересовался, кто Валька по национальности. Он посмотрел в темноту и ответил, что русский.

— Лиза, это не имеет значения, — сказал Сергей Геннадьевич.

— Стартовые возможности у выходцев из бывших азиатских республик Советского Союза ниже, а потребности такие же, — обиженно надув губки, отчеканила из угла Лиза. — А Валентин не сказал, откуда он к нам приехал.

— Дело не в стартовых возможностях, а в том образе мышления, который привит молодежи, так сказать, в том идеале жизни, к которому они стремятся, — строго отозвался на это Сергей Геннадьевич. — Валентин сейчас перечислил по пунктам все, что ему и его сверстникам кажется первостепенным для счастья.

Валька обалдел от этого разговора, но по интонациям догадался, что вопросов больше не будет.

— Можно мне сесть ко всем? — спросил он.

— Да, Валя, садитесь, — кивнул председатель. Валька взял стул и быстро переместился в угол, рядом с Анной, а Сергей Геннадьевич продолжил, ничуть не сбившись: — Сотовые телефоны, плееры, ноутбуки, цивильная, как выразился наш герой, одежда, вечеринки в клубах. На все это им нужны деньги, а значит, не хватает в первую очередь их. Наш герой в силу своего социального происхождения, в силу отсутствия — пока — высшего образования занимается трудом физическим. А его товарищи, по его собственным словам, занимаются другим трудом, в основном торгуют. Вот вам срез общества, вот вам срез молодежи. Вот вам все духовные ценности и ориентиры. Мы должны понять, товарищи, почему это случилось, почему люди живут так. Понять сами и объяснить им, таким, как наш Валентин…

Валька чувствовал себя, как в театре. Складная, словно заученная, речь председателя больше не удивляла его, а, скорее, вызывала смех. Он искоса смотрел на подтянутых молодых людей, нормальных, московских, как определил Валька на глаз, и не понимал: неужели они все этого не знают? Неужели не смеются сейчас про себя над чудаковатым Геннадичем, а правда так вот серьезно слушают? Одинаковые, правильные, они казались ему ненастоящими. Все, кроме Анны. Валька ждал, чем все кончится.

А они заговорили все, по очереди, с жаром и как-то по-книжному, как нормальные люди не говорят. Валька пытался следить за мыслью, чувствуя себя неуверенно, как на семинаре — вдруг случится, выдернут его и спросят, что он про все это думает, а он не думает ничего. Однако о нем забыли. Даже Анна, хотя и молчала, вся целиком была поглощена разговором. Говорили о рабстве в современном мире, о фатальной зависимости людей от материальных благ, о том, что само общество поддерживает это, как идеал успешной жизни, приучая не замечать нищеты вокруг… Валька понял, что у него спрашивать ничего не будут, расслабился, откинулся на стуле и заулыбался на всю комнату своей добродушной, чуть снисходительной улыбкой. И тут же почувствовал, как холодная ладошка Анны нашла его руку, расслабленно лежавшую на колене, и накрыла сверху, обняла. Валька обернулся, но она не смотрела на него, все больше втягиваясь в разговор товарищей и все крепче, жарче сжимая Валькину руку, сама не замечая. Он накрыл ее сверху правой и стал медленно поглаживать нежную кожу, обмирая от этой нежданной ласки, как от воровства.

5

— Что ты думаешь про нас? Почему ничего не скажешь? — спрашивала Анна на обратном пути к метро. Валька молчал, улыбался, он словно согрелся незамеченным ею рукопожатием, и теперь на него спустилась сытая благодать. — Мне интересно знать, — пытала Анна, но ее голос тоже был мягкий, было заметно, что и она находится в умиротворенном состоянии духа.

— Вы коммунисты, да? — спросил наконец Валька. Анна поглядела на него протяжным взглядом.

— Нет, — ответила потом. — Мы — клуб мыслящей патриотической молодежи.

— А почему у вас все так… как у коммунистов?

— Потому что это исторический клуб. Реконструкторский. Ты же сам говорил, что ролевым движением в школе увлекался. Ну вот. А мы — реконструкторы. По двадцатому веку, по гражданской войне и революции. По первым годам советской власти тоже, но немного совсем.

Валька помнил этот разговор. Да, он сказал, что играл в школе в ролевые игры, был орком. И Анна тогда с неожиданной усмешкой ответила, что ходит в реконструкторский клуб. Валька представил себе звон доспехов, длиннополые, струящиеся платья эпохи барокко, чопорных девиц и жестокие пьянки после рыцарских побоищ. Но — никак не поблекшие знамена, не абажур с бахромой и не портреты Ленина, Маркса и Энгельса на стене.

— Странная у вас реконструкция, — ухмыльнулся Валька. — Что же сегодня было? Стачка какая-нибудь? Прием в партию? А роли у вас какие?

— Самая настоящая у нас реконструкция, — сказала Анна, и голос у нее снова стал ожесточаться, отдаляться, звенеть. — Ты не понимаешь: чтобы вжиться в эпоху, надо прочувствовать, чем люди тогда дышали. Чтобы сердце разгорелось, надо это все прочувствовать — унижение людей, несправедливость. Те люди все это чувствовали, как собственную боль, за всех людей страдали и болели. А что сейчас? — заговорила она опять с жаром, как на собрании. — Чем сейчас лучше, нежели было тогда? Все то же самое, люди не перестали жить в унижении, только сами этого не понимают. Все душевные силы, все лучшие порывы человека сводятся к тому, чтобы купить что-то, выжить как-то. Разве может мыслящий человек не возмутиться этой несправедливостью? Человек живет для большего, труд должен быть благородным занятием, воспетым, прекрасным, а у нас теперь все презирают трудящихся. Вот ты, — она даже обернулась к нему, — простой человек, из провинции, но и тебя, я по глазам вижу, не возмущает то, что ты печешь хлеб, а зарабатываешь в десять раз меньше, чем тот, кто ничего не делал никогда в жизни своими руками. Почему тебя это не возмущает? Потому что тебя приучили так думать, всех нас приучили. Приучили презирать гастарбайтеров, бояться, морщиться на всех этих дворников-таджиков, строителей из Молдовы, забитых киргизок, которые полы моют в супермаркетах. Да и русских презирать тоже — из провинции, из Подмосковья, простых работяг, которые сюда едут. Ведь они-то нас и обслуживают, они-то по-настоящему трудятся, и за гроши. Разве это не дискриминация? Разве это не то же самое, что было тогда?

Они уже ехали в метро, и Анна почти кричала, чтобы перекрыть шум. Людей в вагоне было мало, они смотрели снуло или дремали, на ее монолог никто не оборачивался. Валька все еще улыбался по привычке, хотя что-то задело его в словах Анны, только неясно, что именно. Его азиатское, вековое спокойствие, чувство непоколебимости мира, верности всех его законов, чувство невозможности и ненужности любых резких перемен было непросто свергнуть какими-либо пышными словами — инстинктом, духом своим Валька знал, что слова сгинут, люди сгинут, а мир останется и будет катить дальше, как река, где люди со своим внутренним бунтом только буруны на волне. Не это задело Вальку. Но он вдруг стал угадывать, что привлекло в нем Анну: его башкирские глаза, густые черные волосы, большие, натруженные, красные руки. Он вдруг понял — так же инстинктом, а не сознанием, как понимал почти все в жизни, — что она смотрела на него все эти дни в точности так же, как люди в подвале. Он был им любопытен как явление, как все те приезжие с нерусскими глазами и копной черных волос, которые заполонили их Москву, которых они не знали, боялись, но с которыми приходилось мириться. Из лучших, благороднейших чувств, какие только находили они в себе, пытались понять, изучить, вызвать в себе сочувствие к черной, молчаливой, трудящейся массе, из этих же чувств подобрала его Анна. И внутри Вальки что-то мстительно затаилось. Теперь он не мог бы просто все оставить: ему надо было добиться от Анны всего, на что только способно было ее благородство, всего до конца и даже больше.

Они попрощались, как обычно, она вышла на «Пролетарской», Валька поехал дальше.

6

Валькина любовь вызвала оживление на нашем одиннадцатом этаже, но ненадолго. Скоро новое потрясение поразило всех нас: в октябре Дрон привел Марину.

Обнаружил ее Валька, когда вернулся домой поздно вечером. В комнате стоял кислый запах конопли. Марина сидела на кровати Дрона и курила длинную индейскую трубку, держа ее картинно и затягиваясь сладко, с причмоком, так что само по себе это выглядело завораживающим волшебством. На ней была Андреева футболка, рыжая, застиранная, с оскаленной мордой гориллы и надписью «Я не злой, я трезвый». Она сидела, прижавшись спиной к стене, поджав к груди ноги в светлых волосах, и смотрела перед собой застывшим хитрым взглядом, словно бы ей открывалось что-то неведомое. Она не поздоровалась с Валькой, только вцепилась в него глазами и не отпускала, пока он проходил по комнате. От окна до двери на веревке была развешена ее одежда, в том числе белье.

Дрон в семейных трусах сидел за компьютером и щелкал мышью. Борька блестел глазами на все это сверху, с Валькиной полки, и было ощущение, что он отсиживался там уже давно.

— Это Марина, — сказал Дрон, не отрываясь от монитора.

Валька прошел, не сводя с нее глаз. Она не поменяла ни позы, ни частоты затяжек. Перед ее глазами мир уже заполнился хаотичным мельтешением неверных призрачных сущностей, поэтому на Вальку она смотрела сосредоточенно, выделяя его из этого хаоса. Он включил чайник и сел на кровать.

— Чего молчишь? — спросил Дрон, щелкнул дважды мышью и откинулся на кресле, толкнулся ногой, отъехал и развернулся к Вальке. — А?

— Так чего? — пожал плечами Валька, неопределенно улыбаясь.

— Золото, сходи пошукай, как там наши сосиски, — обратился Дрон к Марине.

Она перевела на него взгляд, потянулась к пепельнице, выбила трубку, по-кошачьи сползла с кровати, обеими ногами попав в Андреевы сланцы, и, шлепая ими, уплыла из комнаты.

— Ты что-то против имеешь? — спросил Дрон.

— Да я чего? Я ничего, — хмыкнул Валька. — Ты ее хоть где нашел?

— На вокзале, — ответил Дрон, успокоившись и снова оборачиваясь к монитору. — Пиво покупал, а она с рюкзаком такая подходит и говорит: у меня, мол, поезд в понедельник, поможешь со впиской? Ну, вот так…

— Ты не брезгливый, — усмехнулся Валька.

Дрон осклабился:

— Я со-стра-да-тельный, — протянул он. — А что, будет постель греть! — обернулся снова с веселым блеском в глазах. — Осень на дворе, топить станут не скоро. Ты воспоминания Мариенгофа читал? А, ну да, ты не читал… Там было, как осенью не помню какого года они с Есениным наняли девицу, чтобы грела им постель. Представляешь: голодуха, дров нет, кругом кошмар, разве что не конец света, а к этим двум гаврикам девица ходит в кровати полежать. Каково, а? Типа: придет, разденется, ляжет на холодную, белую, жесткую простыню, полежит с полчасика, потом они с Сережей приходят, она встает, одевается и уходит. А они спать ложатся. Каково, а? Из-вра-щен-цы! — с удовольствием протянул Дрон и рассмеялся. Валька загукал вместе с ним. — Типа она влюблена была в кого-то из них и ей за счастье было полежать в постели поэта. Ну не помню ничего уже точно, давно читал. Ну а я что, Есенина хуже? — веселился он. — Пусть лежит, греет!

Вошла Марина с таким же остановившимся взглядом. На тарелке лежали восемь сосисок нежно-младенческой розовости и ароматно исходили паром. Борис при их виде грузно кувыркнулся на кровать — сетка под ним застонала — и стал хрипло клянчить свою долю. Марина поставила тарелку на угол стола, Дрон придвинул кресло, и они принялись уплетать сосиски так трогательно и ладно, будто прожили вместе уже не один день.

На утро Валька узнал, что Марина не такая тихая и созерцательная, как была под травой. Проснулся он от ее капризного и требовательного голоса. Полулежа в постели, она пилила Дрона, чтобы тот подарил ей эту рыжую, любимую его футболку. Тот не сдавался. В конце концов порешили носить ее по очереди — день она, день он. «А то на шею сядет», — объяснил потом Дрон свое соломоново решение.

Валька не умел чувствовать себя ущемленным, поэтому Марина прижилась, и они зажили вчетвером. Скоро о новом жильце знал весь наш одиннадцатый этаж, если не вся общага.

Марина оказалась существом общительным, не имеющим ни грамма стеснения и ничего за душой. Ей не было двадцати, она жила, как перекати-поле, легко и неприкаянно, и можно было только гадать, сколько таких общаг и вписок сменила она за свою жизнь. При всей своей нищете она никогда не нуждалась в чем-либо и нищей себя не считала, всегда говорила, что мир дает ей все, что ей нужно, и жила с какой-то внутренней широтой, позволявшей не заботиться о собственном благе и не жалеть ничего, пускай за чужой счет. Все ее богатство были трубка в кисете, железная зубанка-варган и потрепанный томик Ицзина, по которому она гадала с помощью трех копеек. Все это давало ей непоколебимую уверенность в себе и способность стать душой любой компании. Она любила рассуждать о вещах только глобальных, таких как законы кармы, переселение душ и собственное ее, Маринино, духовное развитие. На варгане она играла так, что только искры летели и зубы клацали. Она верила в приметы, читала гороскопы, знала все возможные календари и знаки, под которыми мог бы родиться человек, высчитывала благоприятные и неблагоприятные дни и готова была делиться своими сакральными знаниями с каждым.

— Ожившее Средневековье, — любил говорить Дрон, потешаясь над изобилием Марининых познаний о мире. — Золото, ты уникум. Если б я был социологом, я бы по тебе кандидатскую защищал.

Марина смеялась и кусала его в плечо.

Но при всей внешней хаотичности ее внутренний мир был прост и базировался на трех китах: уверенности, что она знает о мире все, уверенности, что никто ни в чем никогда ей не откажет, и еще каком-то глубоко интимном знании, от которого кружилась голова у всех парней нашей общаги. Она была невысокая, вся какая-то округлая и упругая, и ее фигура, каждая гибкая, мягкая линия, была удивительно женственна. Она носила бесконечные цыганские юбки и подаренные ей мужские кофты, красила волосы чуть не каждую неделю, не носила каблуков и не пользовалась косметикой, но обладала какой-то животной притягательностью, умела выглядеть девочкой-подростком, невинной и ясноокой, в то время как белая змея разврата всегда дремала на дне этих очей. Очи эти обещали и манили, однако, будучи известной всей общаге как девушка Дрона из комнаты 1159, она ни разу не дала даже самым прилипчивым парням ни малейшего намека на милость.

Все это сделало ее предметом сплетен и досужих разговоров на несколько недель. Злые языки никак не понимали, что нашел такой человек, как Дрон, в таком существе, как Марина. Злые языки пророчили ей скорую разлуку и дальнюю дорогу в другой казенный дом. Но Марина жила и жила, наперекор всему. Тогда стали судачить об ее отношениях с Валькой. Но он все глубже увязал в своей любви, все позже возвращался ночевать, все тревожней становился его взгляд, и скоро злые языки, сменив пластинку, заговорили о том, что Марина выживает Вальку из комнаты.

7

В воскресенье Валька встречался с Анной в центре зала «Площади Революции». Он приехал заранее и с ленцой прогуливался по платформе, разглядывая бронзовые памятники советскому человеку. Вокруг сновали пассажиры, группа немецких туристов со слабым любопытством перемещалась вслед за экскурсоводом от статуи к статуе, щелкала вспышками, иногда кто-нибудь из прохожих невзначай, пробегая мимо, хватал Собаку пограничника за блестящий, отполированный нос. Самому Вальке Собака понравилась меньше, чем Петух, которого кормила щедрой рукой Колхозница. Ему вообще мирные фигуры казались симпатичнее, чем военные.

Так он прошел из одного конца зала в другой, повернул и отправился обратно, как вдруг столкнулся с Анной под фигурой Читающей. Он так не ожидал ее увидеть, что растерялся и брякнул: «Привет» — и расплылся в глупой улыбке.

— Я жду уже две минуты, — сказала Анна сквозь сжатые зубы. — Почему?

— Я статуи разглядывал… истуканов этих, — попытался он сыронизировать, но налетел на ее взгляд, как на выставленное копье.

— Юродствуешь? Ну что ж, юродствуй, — сказала она холодно. — Приучили вас над ними смеяться, вот вы и смеетесь. А это люди великой страны, которым мы все обязаны своим благополучием.

— Да я так, пошутил просто, — сказал Валька, не зная, как замять ситуацию. Он действительно в первый момент забыл, с кем имеет дело. — Я ведь тут того… типа первый раз. А так мне даже понравилось.

— Первый раз? — В ее глазах появилось недоверчивое удивление.

— Не доводилось как-то.

— Все рассмотрел? Ты заметил, что они стоят здесь не просто так, что они все по порядку, по исторической логике. Это как бы вехи советского общества. От первых дней революции. Ты это заметил?

— Заметил, — улыбнулся Валька.

— Станция старая, в тридцать шестом году построена, все статуи — люди той эпохи. Смотри: они все еще молодые, кипящие, верящие в свое дело.

— И в светлое будущее, — вырвалась опять ирония у Вальки, но презрительный взгляд снова хлестнул его по лицу.

— Да, и в светлое будущее, — с напором согласилась Анна, будто Валька хотел это оспорить.

— Ты че, думаешь, они и вправду в него верили? В тридцать шестом-то году? — не сломался, однако, Валька.

— Эти — верили, — отчеканила Анна. — Они его строили, как же им было не верить. Ты сам подумай: как они тогда жили, из какой нищеты, безграмотности вылезли, деревенские — и что строили? Самое красивое в мире метро, подземные дворцы для народа. Смотри, буржуи до сих пор восхищаются! — Взгляд ее разгорался. Вальку все это немного напрягало, но он не знал, как исправить ситуацию.

— Знаешь, какая мне из них больше всего нравится? — сказал он вдруг. — Где курицы.

— А женщина, которая их кормит? Ее ты заметил?

— Заметил, — пожал плечами Валька, как бы не расслышав ехидства в ее словах. — Тетка как тетка.

— Колхозница.

— Ну да. Ты чего такая? — Он попробовал заглянуть ей в глаза, но она не посмотрела на него, а подняла взгляд на Читающую.

— А моя любимая — вот, — сказала. — Студентка, вечерница.

— Почему? — не понял Валька, рассматривая склонившуюся к книге крепкую девицу с напряженной мыслью на лице.

— У нее руки — видишь какие? Рабочие руки. Она трудовой человек, учится, мечтает изменить мир. Она о людях думает! — Голос Анны неожиданно зазвенел. Темная бронза тускло отражала лампы вестибюля. Руки у Читающей и правда были большие — ладонь почти накрывала обложку книги.

— А что она читает? — спросил Валька.

— «Капитал», — отрезала Анна. — Идем, что ли? — и она отправилась к эскалатору.

Начали, разумеется, с самого сердца — с Красной площади. Анна двигалась своей неженственной походкой в толпе туристов и праздногуляющих, как будто резала хлеб острым ножом — быстро, верно, четко. Не отвлекаясь ни на что, они промчались к Мавзолею, и Анна стала рассказывать, как девочкой ее водила туда мать.

— Мне пяти лет не было. Очередь стояла — до ворот Александровского сада. Но шла быстро. Я помню — входили вот в эту дверь, а выходили оттуда. Караул тогда стоял. А там — комната одна, к ней по коридорчику проходили, и в центре комнаты — гроб стеклянный. Венки у стены, как в морге. Меня на руки подняли, и вот так вокруг него пронесли, — она сделала рукой полукруг. — Все обходили, я помню, и не сводили с него глаз. А он такой лежит… — она подбирала слова, — белый, как камень, на лице и борода, и волосы вокруг макушки — все было. А руки — желтые. Я помню, меня эти руки и поразили больше всего. Весь — будто кукла или из гипса, но руки восковые, и по ним я почему-то поняла, что это и правда мертвый — у покойников руки такие, чуть блестящие и желтые.

— Страшно было? — спросил Валька.

— Нет, — ответила она небрежно. — Я с детства знала, что он был хороший человек. А кто хороший, после смерти тоже ничего страшного. Пойдем.

И она увлекла его вниз, в Александровский сад, где они прошли с почтением мимо плит с названиями городов-героев, поглазели на смену караула, а потом так же стремительно двинулись по Волхонке в сторону «Кропоткинской».

Валька думал, что идет на свидание, а выходила экскурсия. Он вглядывался в Анну исподтишка. Она знала много, рассказывала с увлечением, но все, о чем она говорила, касалось либо революции, либо советской истории. Глаза у нее горели каким-то белым, возбужденным светом, голос звенел, теряя на улице, под ветром и гулом машин, всю свою интимную бархатистость, столь обворожительную, столь манящую.

— Ты в Ленинке был? — спросила она, когда пролетали мимо огромного, с колоннами, куба библиотеки, похожего на древнегреческий храм, и мрачного, обиженного голубями Достоевского на недостижимом пьедестале.

— Нет еще. — Валька безразлично шмыгнул носом. Сам он сомневался, что у него вообще возникнет в этом надобность.

— Жаль, — по-учительски неодобрительно покачала головой Анна. — Там монументальный читальный зал. Бесконечно огромный потолок. Зеленые лампы, коврики под ногами, тишина, запах книжный, дух учения, дух терпеливого, кропотливого труда. А у дальней стены, на уровне балкона, — памятник Ленину, склоненному над книгой, тоже читает. Сидишь, корпишь, сил уже нет, но поднимаешь глаза — и ощущаешь его присутствие, его неустанное бдение, и уже не можешь плохо работать, хочется трудиться, стараться, быть лучше и добиваться большего! У меня просто мурашки по коже от этого чувства всегда.

У Вальки тоже пробежали по спине мурашки, и он пристальней вгляделся в Анну. Горящий, азартный взгляд. Тонкое, красивое, одухотворенное лицо. Она устраивала экскурсию не по Москве — по собственному внутреннему миру. Она открывалась ему, но Валька недоумевал от того, что ему открывалось. Подвальчик еще можно было бы посчитать игрой. Но все это — уже нет.

— Идем, — сказала она, почувствовав, что он ее разглядывает, и сорвалась с места.

Валька шумно вдохнул воздух и помчался следом, кинув только взгляд на белые статуи на крыше библиотеки. Как некогда изображения муз венчали, верно, храм Аполлона, так были и эти белые фигуры. Валька успел заметить гармониста, сталевара с огромными щипцами и художника с мольбертом. Но больше всех поражал юноша-скульптор, вальяжно облокотившийся на большую, вполовину своего роста, античную голову с вьющимися волосами и пустотой вместо глаз. Античность в античности — идея, которую хотел передать скульптор, мелькнула в голове у Вальки, но не удержалась, снесенная вихрем бега за Анной.

Так дошли до храма Христа Спасителя, и Валька застыл, обалдев от его тяжелой византийской громады. Анна, заметив это, фыркнула презрительно и рассказала о бассейне, бывшем на этом месте, и о проектах Дома Советов безумной высоты с огромным, венчающим его Лениным.

— И чего не построили? — спросил Валька.

— Вроде грунт здесь слабый, река все-таки, не выдержал бы веса.

— А это как же? Легче, что ли?

— А это что? Торт с кремом! — сказала она и решительно шагнула на «зебру». Машины тормозили, давая ей дорогу.

Туристы тянулись в гигантские двери храма. Некоторые женщины на ходу повязывали платки, кто-то останавливался перед входом, чтобы перекреститься. У Анны на лице отразилась брезгливость.

— В средневековье мы впадаем, — сказала она глухо. — Отыгрываем историю назад. После века просвещения, после всех колоссальных достижений разума вернуться обратно к засилью религии, ко всем этим мелким суевериям и мракобесию… — Она начала было говорить запальчиво, как накануне в подвальчике, но сама остановила себя и закончила презрительно: — Это по меньшей мере неумно.

— А как же лопух? — подумав, спросил вдруг Валька.

— Какой еще лопух? — не поняла она.

— Ну, тот, что на могиле над всеми нами вырастет. Лопухом-то становиться не хочется.

— Ну, знаешь ли! — фыркнула она и поморщилась, однако не нашла, что сказать.

Они нырнули в сквер возле храма, миновали памятник Царю-освободителю и, оказавшись на набережной, вышли на пешеходный мост. Вальку повеселили всех калибров замки, развешенные на фигурной изгороди, но Анна презрительно прошептала: «Мещанство». Она бы бежала дальше, только Валька все-таки задержался здесь, перевесился через перила и стал глазеть на Кремль, на огромные, темные, мрачные здания на другой стороне реки, потом обернулся и смотрел на бурую воду, на кондитерскую фабрику из красного кирпича, на нелепого Петра за ней, вздыбившего море. Заходящее солнце косо било желто-алыми лучами через прорехи набухших дождем туч. Анна глядела снисходительно. Ветер дул с фабрики и нес запах шоколада. От него Валька почувствовал голод и получил лекцию о жизни рабочих и стачечном движении в Москве перед революцией. По голосу Анны было слышно, что она очень жалела, что не жила в те смутные, романтические годы. Валька слушал молча, смотрел на нее все тяжелей и напряженней и вдруг приблизился и поцеловал в губы. Запах шоколада перекрылся ароматом флиртующих, грешных духов, идущим от нее.

Тут полил дождь, сильный, отвесный, совсем не осенний. Для порядка даже немного громыхнуло. Они побежали. Заскочили в кафе-стекляшку перед храмом, но проходить не стали, стояли в дверях вместе с такими же горемыками, с волос на лицо стекала вода, и Валька заметил, как Анна взглядывает на него — не прямо, а украдкой, изредка. Задержись они еще, и Валька предложил бы сесть за столик, несмотря на твердый Аннин запрет. Он уже прикинул даже, сколько в таком месте может стоить кофе, но дождь поослаб, и официанты попросили всех мокрых на улицу. Продолжать экскурсию не имело смысла, они спустились в метро. Валька почувствовал со всей неизбежностью, что сейчас Анна снова растворится в этой подземной гремучей реке, попытался обнять ее, но она увернулась. Тогда с тоской он сказал:

— Может, все-таки где-нибудь посидим?

Чуть заметное раздражение мелькнуло на дне ее глаз.

— Я просила тебя больше не изображать золотую молодежь.

— Я и не буду, — радостно разулыбался Валька. — Пойдем, куда ты хочешь. В любую столовку при заводе.

Она покачала головой с таким выражением, будто говорила: «Ну и дурак».

— Сегодня воскресенье, столовки закрыты вместе с заводами, — сказала она. — А я не хочу, чтобы ты хорохорился передо мной, это ни к чему и унизительно.

— Не буду, — согласился Валька.

— И чтобы так ущемлял себя — тоже не хочу. Мне твоих жертв не надо.

— Как скажешь, — кивнул он охотно.

— Чего же тебе тогда надо? Просто пообщаться?

— Ну да, — повел бровью Валька и шмыгнул. — В тепле только. И с чашечкой кофе. Еще бы, конечно, ликерчику и трубочку. Чтобы тепло совсем стало…

— Пижон, — фыркнула Анна. — Без штанов, но в шляпе. Ладно, — подумав, согласилась она. — Поехали.

8

Место, где они устроились на время, находилось в подвале и было чем-то средним между пивбаром, рокклубом и студенческой столовкой. Крашенные коричневой краской столики в полутемных запутанных коридорах и тупиках, за занавесью сигаретного дыма шатались фигуры молодых людей, одетых в духе стиляг шестидесятых годов, то в узкое, то в клешеное, но обязательно разноцветное. В дальней комнате шла репетиция, там то и дело начинали одну и ту же песню мощным гитарным аккордом и барабанным ритмом, но не доигрывали и первого куплета, как ударник бросал палочки и громко матерился. Кофе здесь был дешевле, чем чай, но дороже, чем водка. Официантки — такие же девочки-студентки в узком и цветастом, с театрально обведенными черной тушью глазами, что делало их всех одинаковыми, похожими на Пьеро, — выныривали из полумрака и стоячего дыма с непредсказуемостью призраков. Анна заказала кофе и водку, официантка принесла, кроме этого, два кусочка хлеба и пепельницу.

Довольно долго Валька и Анна сидели молча, отогреваясь. Пили и рассеянно смотрели по сторонам. Потом Валька смотрел только на Анну, и взгляд его становился все более тяжелым, сумрачным. Неясная мысль лежала в глубине этого взгляда. Анна крутила в тонких пальцах пустую прозрачную стопку, смотрела только на нее, и брови были нахмурены, как будто она думала о чем-то недобром. Не с таким лицом она сидела напротив в первое их свидание, не с таким лицом слушала речи в подвале, не такой была на улице всего час назад. Словно бы что-то неизбежное проявилось опять между ними, и тяжелая, сумрачная сила, идущая от Вальки, захватывала ее. И она уже не сопротивлялась, как чему-то безысходному. Она словно прозревала перед собой путь жертвенности и готова была к нему. И Валька, видя это, почему-то злился. Где-то очень глубоко он был оскорблен этим, но что именно уязвляло его гордость, понять не мог. «Погоди, погоди же, — твердило что-то внутри него, сжимая злые кулаки. — Мы еще посмотрим, какая ты. Барышня, институточка, белая кость…» Мысли были бессвязны, Валька сам не понимал своего внутреннего злорадства. Он чувствовал только, что тот канат, за который он упрямо и тупо тянул все эти дни, все мучительные встречи с Анной, уже перетянут на его сторону и вот-вот весь будет у его ног — и она вместе с ним. Надо совсем чуть-чуть — уже не усилий, а времени. Валька хмелел от осознания этого и все больше смелел.

Ему хотелось курить, но не ту мутоту, что лежала у него в кармане. Он встал, устояв от качнувшейся в голове белой волны, дошел до соседнего столика, загребая ногами, будто переходя ручей, и попросил у сидевшего там юнца сигарету. А когда обернулся, чтобы идти назад, уперся взглядом в стену, под которой они сидели, в псевдосоветский рисунок на ней, в какую-то смутно знакомую копию: жизнерадостные люди, мужчины и женщины, все в национальных костюмах, вереницей шли куда-то налево, в угол. Белые колонны, ломящиеся от фруктов и овощей корзины в руках и на плечах дородных женщин; породистые коровы с набрякшими сосцами, лишь коснись — брызнет белое, пенное, ароматное; небольшой трактор на заднем плане, голова крупногрудой рабочей лошади. Яркие краски, беспечные здоровые люди, свисающие сверху виноградные лозы, изогнутые рога и цветочные розетки — вечные, нетленные символы изобилия и процветания империи. Бессмертное шествие народов-дарителей, протянувшееся из-под пластов времени и истории, от песчаного Шумера и пряной пурпурной Персии в сталинский классицизм, столь же обильный народами и благами. Самоуверенная сила, запечатленная в лучшие годы, была даже в этой жалкой кабацкой фреске, всего лишь копии копий настоящего барельефа, настоящих дарителей. Но и с нее шла та же мощь, и она сияла белым, кипенным, ослепительным солнцем.

Как варвар, как пропахший полынью скиф, вдруг оказавшийся у ворот Дария после того, как тот заблудился в степях и не разгадал загадку о лягушках и стрелах, взирал бы на белых, спокойно шествующих дарителей на барельефе и узнавал бы в них собственных прадедов и соседей — бактрийцев и саков, завитых пьяниц и развратников эллинов, дальних гостей индусов и всех других, чьи имена уже стерлись из памяти, — так и Валька стоял, щурясь сквозь дым, вглядываясь в розовощекие, полные лица шествующих людей. Наконец, хмыкнув, он одним шагом оказался у столика, опустился тяжело и небрежно спросил, махнув на стену не зажженной еще сигаретой:

— Где я это видел?

— Вестибюль «Киевской», — не взглянув, ответила Анна.

Валька закурил и сказал, вглядываясь в нее долгим, оценивающим взглядом:

— И ты все это любишь, да?

— Что? — Она подняла глаза сначала на него, потом перевела на стену, но остановилась на кончике сигареты.

— Это, совковое все. Ты живешь прошлым. Ты знаешь это?

Анна посмотрела на него с легким удивлением, как на заговорившее животное, а потом досадливо поморщилась.

— Я защищалась по дизайну московского метрополитена, я говорила тебе, — ответила быстро.

— Но у тебя же не только метро. Тебя вообще туда тянет. Да? Честно? Ну скажи! — В голосе Вальки появилась пьяная игривость и напор. — Тебе ведь современная культура совсем неинтересна.

— Где ты видишь сейчас культуру? — ответила она с презрением.

— Нет, ты не поэтому не интересуешься, что ее нет. А потому что все, что давно было, — понятно, его можно изучать, как отжившее, как мумии какие-нибудь. А в современном надо жить. А ты этого не хочешь. Ты нас презираешь. Тебе же все мы мелки, ничтожны. Так ведь? Признайся?

Он ощущал уже себя победителем, безнаказанным, он мог говорить все что угодно, потому что почти видел Анну своей, и теперь она обязательно должна была сломаться. Через столик он взял ее за руку. Она не отдернула, не подняла глаз, только что-то болезненное появилось в ее тонком лице, словно бы она была готова теперь ко всему и думала только одно: «Ах, скорее бы. Лучше вытерпеть все разом — и кончено. Мучительно ждать». Во всяком случае, так показалось Вальке, и с плеснувшей внутри злобой он захотел продлить еще эту игру, потянуть, помучить. Он сжал ее пальцы. Почему-то казалось, что он уже может делать с ней все, потому что она не уважает его, не любит, а только приносит себя в жертву собственной странной идее.

Анна сказала сумрачным, глухим голосом:

— Тебе же неинтересно. Зачем об этом говорить.

— Почему? Интересно. Интересно вообще, откуда вы взялись такие. Ретрограды какие-то. Консервы. Ведь у вас это не игра, ты же врешь. Вы ни слова про историю вчера не сказали, роли не разбирали, костюмы там, атрибуты. Вы все про сейчас талдычили. Я же слышал. А вдруг я пойду и всех вас сдам? — Он оживился, заулыбался, сжал руку Анне еще сильнее и склонился через стол, чтобы взглянуть ей в лицо. — А, не боишься? Пойду и всех сдам. Что вы делать будете?

— Не сдашь, — сказала Анна, спокойно и твердо посмотрев на него. — И мы никому не нужны. Отпусти, больно, вообще-то.

Он разжал руку. Сигарета потухла. Валька раскурил ее заново и заговорил, откинувшись, приняв вид высокомерный и небрежный:

— У нас вообще никто не нужен никому. И то, что вы делаете, никому не надо. Ты не думала об этом?

— Вот это и грустно, Валя, — сказала она вдруг с такой неожиданной, не своей интонацией, что Валька вздрогнул. — Мы все разобщены, в людях нет единства, хотя все одинаково обижены жизнью, но каждый думает только о себе. Нас такими всех сделали. Эти люди в этом не виноваты, — она махнула подбородком в комнату. — Не виноваты, они просто разучились думать, их отучили, точнее. Думать, мыслить, анализировать. Нас кормят мякиной, говорят, что сейчас живем хорошо, а раньше жили плохо, и все поверили. Вот эти все — поверили. А те, кто не поверил, для них дегенераты. Как для тебя.

— А раньше что, не так же разве было? — спросил Валька. — Одно и то же ведь.

— И раньше так было, — согласилась Анна. — Но ведь я не об этом. Вранья всегда хватало. Но мы не хотим вранья. Мы хотим сами во всем разобраться. Было и хорошее всегда, и плохое, может быть, чего-то больше, но мы хотим понять все сами и сделать выводы тоже сами. Нам не надо, чтобы решали за нас, чтобы подвели к решению и сказали: жуйте. Мы не хотим, чтобы нам давали готовые рецепты, как жить и думать, а главное — что знать, а чего нет. Мы все сами хотим, сами!

Глаза Анны блестели жестко и зло. Валька давно поменял позу, подобрался и с удивлением глядел, как с каждым словом она опять отдаляется от него, как ящерица, изворачивается и уходит из рук.

— Ведь ты же это все тоже застал, я уверена, помнить должен. Как на ходу все меняли и переименовывали, все заново кроили, как из школьной программы изымали одно и совсем другое ставили, как у учителей крыша ехала и они сами не знали, чего уже бормочут. Как изорались все тогда: «Ах, Бунин! Ах, Бродский! Деникин — спаситель! Колчак — герой! Белые офицеры — мученики! Ах, Россия, которую мы потеряли!» Да не теряли мы ничего! Мы — не теряли! И они тоже. Потому что не знали другого, кроме своей советской жвачки. Жевали ее, а вдруг — другую показали. Они ее хапнули — и давай ахать.

— Просто их все заколебало тогда. Кондовость эта. Свободы, говорят, не было… — Валька чувствовал себя так, будто играет роль, будто говорит то, что задумано кем-то, но не знал, как сказать другое, а это говорил через силу, с трудом, будто вспоминая сценарий. По совести, ему вообще это все было безразлично, всегда безразлично, но признаться в этом Анне не был готов, боялся, что она вообще плюнет и уйдет.

— Свобода! — с досадой и ожесточением проскрипела она, продолжая разыгрывать тот же спектакль. — А сейчас ты видишь свободу? Она — в чем? В том, чтобы носить что попало, изображать из себя, что хочется, и говорить о ней очень много? Чтобы забить на все, сидеть в своем углу и ни о чем не думать? Потому что не умеешь думать, не научился. Сергей Геннадич прав, у нас общество рабов. Только такие, как ты, и все вообще гастарбайтеры — рабы материальные, а другие — духовные, умственные, какие угодно еще.

Услышав, куда она его записала, Валька не выдержал и все-таки заржал. Она окинула его презрением, как макнула в унитаз. Но ему было уже все равно.

— Анька, да ведь тебе и тогда бы тоже не понравилось, — сказал он, все еще похрюкивая, удерживая смех. — Ты бы и тогда с кем-нибудь воевала, не с теми, так с другими.

Она посмотрела на него злобно, отстранившись, будто вот-вот зафыркает, как зажатая в угол кошка. Но заговорила неожиданно тихо и тем своим как бы из-за бархатной занавеси идущим голосом.

— Ты Горького читал? «Мать» читал? — Валька помотал головой, не переставая лыбиться. — А ты достань, полюбопытствуй. Это великая книга. Великая книга о подвиге веры, если хочешь. — Улыбка стала с Вальки сползать, а Анна продолжала все громче, чеканней, словно резала каждым словом. — Там ранние коммунисты похожи на первых христиан. Это потому, что борьба со злом, с невежеством, с людской тупостью — она всегда есть и будет, ради нее и умереть не стыдно. Люди именно от этого становятся рабами — от лени, от ожирения душевного, невежества, отупения, от мелочности, мещанства, себялюбия, корысти. И неважно, что за власть, что за время. Разница в том, что тогда многие увидели это, а теперь — никто!

Она хлопнула по столу ладонью, как припечатала, а глаза договорили: «И ты, дурак, с ними». В проходе, привлеченная шумом, материализовалась официантка. Анна попросила счет. Пока несли его, она молчала. Валька, не стесняясь уже, достал свои сигареты и курил с досадой. Он с удивлением видел, как вся сила, уже победившая, казалось бы, Анну, уже сломившая ее, уже толкавшая ее к нему в руки, вдруг улетучилась, и канат, что был только что в его руках, как змея, уползал снова туда, на сторону Анны. Валька уже знал, что сегодня между ними ничего не будет, молча следил, как она оплачивает счет, не сказал на это ни слова, вышел вслед за ней, покорный. Расстались в метро. Целовать не решился, только привычно крепко пожал руку.

9

О том, что Валька несчастен в любви, догадаться было несложно. Его обычного спокойствия, обезоруживающей улыбки, невнятного мурлыканья песен совсем не стало. Мы все любили Вальку за его глаза с их степным созерцательным выражением, как будто его ничто никогда не могло расстроить. Он излучал спокойствие, столь дорогое и столь редкое среди нас. И вот он стал терять его. Мы с тревогой смотрели на это, совсем не зная, что с ним происходит. Девчонки жалели его, парни пытались расшевелить, угощали пивом, звали с собой развеяться. Валька пиво пил молча, но никогда никуда с ними не ходил. Он пропадал вечерами, возвращался очень поздно. Мы знали, что четыре дня в неделю он работает после университета, а в остальные дни бегает на свидания. Он недосыпал, недоедал, осунулся, и в глазах его, кроме тоски, кроме упрямства появилось еще выражение терпеливого, молчаливого, лошадиного страдания.

Мы ничего не знали о ней, той, в кого влюбился Валька, но судачили.

— Крутит парнем как хочет, — фыркала Марина на кухне. — Не дает ему, видно сразу. Так прыщами изойдет весь.

К тому моменту Марина совсем втянулась в общажную жизнь, примелькалась на вахте, где охрана тоже была давно своя, и стала полноправным жителем нашего этажа и такой же притчей во языцех, как покойный Женя и его Царевна Лебедь. Марина считалась первым специалистом в вопросе Вальки, благо видела его чаще, чем кто-либо из нас. С нами он теперь почти не общался, универ прогуливал. Всегда аккуратный и хозяйственный, он больше не крутился на кухне, перебивался всухомятку. Дрон стал варить сосиски на всех: на себя, Марину, Борьку и Вальку. Приходя домой после полуночи, тот всегда находил их на блюдце в холодильнике.

— Хавай, — широким жестом разрешал Дрон. — А то совсем истаешь. Одной любовью не прокормишься.

Валька ничего не отвечал. Он замыкался, и все мы понимали, что, если в скором времени ничего не изменится, нашего прежнего доброго Вальку мы не увидим уже никогда.

10

Товарищи вместе с Анной собирались в своем подвальчике два раза в неделю. Валька послушной молчаливой тенью следовал за ней, после провожал до перехода на «Крестьянскую заставу», довольствуясь товарищеским рукопожатием. Сопротивления такому раскладу вещей он не выражал. Со стороны казалось, что он восхищается Анной, что он влюблен в нее преданно, до самозабвения, как могут любить только простые люди недосягаемый идеал, барышню, девушку из высшего общества, вдруг на волне общего порыва осознавшую унизительное положение народа и обернувшуюся к нему, к народу, с улыбкой милосердного ангела. Наверное, так думали все, кто видел их вместе, и сам Валька осознавал, что вдвоем они вполне справляются с этим сценарием. И у него, и у Анны, и у всех остальных товарищей из подвальчика эти роли укладывались в некое общее представление об эпохе, они были как тот абажур с бахромой, как старые фотокарточки с желтизной, как самый дух их собраний. Такие соответствия предметов и моделей поведения выискивались не столько в документах, сколько в собственном бессознательном, и они следовали им инстинктивно.

Все это Валька видел и понимал и даже молчаливо соглашался играть свою роль, продолжая выслеживать ту, другую Анну. Активистка, партийный товарищ казалась ему налипшей маской на той, настоящей. Он ждал, когда она вынырнет. Он все еще был уверен, что внутреннюю Анну тянет к нему гораздо большая, непреодолимая сила, нежели держит рядом эту, в маске. Иначе кто мешал бы ей давно все порвать?

Валька порой даже не совсем понимал, откуда эта Анна взялась. Она рассказывала, что реконструкция была ее увлечением со школы. Сергей Геннадьевич был ее учителем истории, товарищи в подвальчике — его выпускниками разных лет. Круглолицая отличница Лиза, оказавшаяся беспечной и смешливой девчонкой, заканчивала школу в этом году.

— Клуб большой, — рассказывала как-то Анна, когда возвращались к метро. — Сергей Геннадьевич строит его наподобие ячеек, как тогда было. Он один знает всех членов клуба. Остальные и не знают даже, сколько всего ячеек. Есть между ними связисты, но они знакомы только друг с другом и не имеют права говорить, сколько человек в их группе. В группах не знают даже, кто связист, знает только один еще человек. В случае потери связиста он занимает его место. Все материалы по контактам друг с другом связисты хранят в тайнике, известном этому второму.

— Как все серьезно, — ухмыльнулся Валька. — На фиг?

— У нас все должно быть, как тогда, — уверенно ответила Анна.

— Но зачем? Ведь не следит же за вами никто. Можно было бы и упростить все, если это только игра.

— Игра. Но в ней такие правила. В игре нет ничего серьезней правил.

— А у тебя роль какая? — спросил Валька. — Ты, случаем, не связист?

Он смеялся, но Анна обдала его холодным взглядом и сказала глухо, что, будь она связистом, не призналась бы все равно, потому что Валька вообще пока в ячейке никто. Он не обиделся. У него было легкое настроение.

— Я же вижу, что у тебя роль какая-то особенная, — продолжал он шутливо допытываться, — не верю, что ты так просто.

— Почему? — поинтересовалась Анна аккуратно.

— Ты активистка. Комсомолка-спортсменка-отличница! И Геннадьич тебя Анечкой зовет и не как ко всем относится. Дураку ясно, что ты не на последних ролях. А может, ты организатор всего этого?

Анна молчала. По глазам Валька догадался, что не ответит, бесполезно пытать. Он посмеялся и отстал, но ее недоверие задело сильнее, чем он сам ожидал. Разговор засел в голове, и постепенно стало казаться, что не просто свою роль в ячейке, свою роль в игре скрывает Анна. За молчанием показалось что-то большее — что-то между ней и Сергеем Геннадьевичем. Почему показалось так, Валька не понимал сам, но это вдруг засело внутри как заноза и не хотело выходить. Ему стало казаться, что Анна ходит в группу только ради Сергея Геннадьевича, что она влюбилась в него любовью отличницы-дурочки еще в школе, вот и ходит, не может отлипнуть до сих пор. Поверить, что Анна действительно думает так, как говорит, как говорят все в подвале, Валька почему-то не хотел, подобное объяснение казалось ему проще. Геннадьич стал неприятен, он не мог спокойно слышать его негромкий усталый голос, не мог спокойно смотреть на лицо с мелкими чертами, стареющее, с отечными глазами и щеками, на очки в старомодной круглой тонкой оправе, которыми он поблескивал в подвальной полутьме.

Вальку стала мучить ревность, но она не находила себе предмета, и он цеплялся за всех, кто оказывался подле Анны. Все в подвальчике благоговели перед Анной, это было видно, к ней тянулись, но ее внешняя холодность и отстраненность не подпускали никого ближе чем на рукопожатие. Был только один — Станислав, парень высоченный, сутулый, длиннолапый, с громовым голосом и выболевшим, как после оспы, лицом. Если они с Анной приходили раньше, чем начиналось собрание, он подходил к ней со словами: «Барышня, можно ручку?» — и целовал, переламываясь со своей высоты пополам. Анна всегда при этом негромко мелодично смеялась. Потом они садились рядом и говорили о чем-то, что не касалось ячейки. Больше ни с кем Анна не говорила о жизни вообще, вне этого подвала и тех идей, которые витали здесь. Валька видел, что Стас Анне приятен, что с ним она становится веселее и проще, чем с самим Валькой, все это его задевало, он сидел рядом молча, стараясь не слушать их разговор и смех, а внутри все клокотало.

Но когда приходил Геннадьич и начиналось занятие, ревность притуплялась, и Валька медленно засыпал. Беседы велись про историю, а он не смыслил в этом и не хотел смыслить. У каждого члена ячейки была своя тема, которой он занимался. У Станислава — первые годы после гражданской войны, у Лизы — партизанское движение в Сибири и на Дальнем Востоке, кто-то увлекался отдельными фигурами вроде Чапаева, Буденного, Фрунзе, кто-то фанател на оружии. Анна была специалистом по культуре начала века: архитектура, живопись, в том числе агитплакаты, песни. Получалось, что каждый реконструировал свой кусочек того мира, чтобы в будущей игре все было правдоподобно, по-настоящему. Игра была намечена на лето, пока только разрабатывался сценарий. Они обсуждали работу друг друга, последние книги по своим темам, причины каких-то событий, поведение их участников и итоги. Очень часто начинали говорить все вместе, с жаром спорили, вели себя, будто были на сцене, и сыпался из них язык газетный, пафосный, звонкий, как медь. Во флегматичном Вальке все тогда напрягалось. Он просыпался, откидывался к стене и смотрел с напряженной улыбкой, как человек, столкнувшийся со стихией и пережидающий ее. Сам он никогда не спорил и вообще в подвальчике молчал.

В тот вечер, когда они опять расшумелись, Валька не выдержал, потихоньку встал и вышел на улицу покурить. Недавно прошел дождь, воздух был холоден, влажен, во дворе под фонарем одиноко гуляла женщина с черным пуделем. Вальке хорошо дышалось, он немного помечтал о доме, а потом сигарета докурилась, и он, как привязанный, поплелся обратно в подвал.

Товарищи еще не угомонились. Из прошлого их снова вынесло на современность, и теперь они, похоже, не спорили, но говорили почти хором, подхватывая мысли друг друга, будто перекидывали мяч из скомканных старых газет, языком которых они говорили.

— Современный мир с его глобализацией, с потребительским отношением к человеку…

— …с фантастическим социальным неравенством…

— …с ложью, с бессовестной манипуляцией обывательским сознанием…

— …с поголовным бесправием, с ксенофобией…

— …с растущим бескультурьем, невежеством, с превращением людей в ходячие машины без ума и совести!

— Такое общество не может развиваться и требует…

— …ему просто критически необходим!..

— …передел на всех уровнях.

— С непременным переделом собственности!

— С новыми законами, с новым обществом!

— Уже наши сверстники становятся послушными, бездумными рабами этого строя, а тех, кто придет за нами, будет уже не спасти!

— Люди думать разучились! Думать! Одни компьютеры вместо головы! — крикнула громче всех Лиза.

Глаза их горели, лица были одухотворены гневом, и все обращались в сторону Сергея Геннадьевича. Он один сидел молча, спокойно, и лицо его и руки, сцепленные на столе, казались желтыми под рыжим абажуром.

— Товарищи, — сказал он, когда все наконец выпустили пар. — Успокойтесь. Я понимаю ваше молодое горячее устремление. Ваши выводы относительно общества жестоки, но справедливы. Но поверьте мне, товарищи: пока что, на данный, так сказать, момент предпосылок к революционной ситуации в России нет.

Товарищи, переводя дыхание, уставились на Сергея Геннадьевича, как на дырку в Красном знамени. Они словно не верили своим ушам.

— А если дальше так дело пойдет, в смысле глобального отупения и пофигизма, так они и не появятся, — громко проговорил Станислав из своего угла.

— Я вижу, что у вас болит сердце за Родину, — сказал Сергей Геннадьевич. — Но реальность такова, что сейчас нет класса, на который можно было бы опереться в революционной деятельности, а значит, и революция невозможна.

Товарищи молчали, как на панихиде. Потом Лиза с какой-то недетской злобой пискнула:

— Сытые все, гады. Хоть крохи имеют, а сытые, и за это трясутся. Вот и не рыпаются.

— Ну, можно и так сказать, — согласился Сергей Геннадьевич с усталой улыбкой. — Но я говорю о другом. Для революции думать надо, а думать сейчас некому. Молодой, новой, мыслящей интеллигенции сейчас мало. Вот что страшно, товарищи. Не бросайте своих сверстников, не дайте им стать, так сказать, окончательно рабами системы. Говорите с ними. Научите их мыслить широко. Если хоть десять человек, десять молодых, только начинающих жить человек, задумаются благодаря вам, в какой ситуации мы живем, — это уже немало и может, так сказать, привести к постепенному смещению ориентиров в обществе. Духовных, так сказать, ориентиров. Я считаю, что ваше дело, как и дело любого мыслящего человека, способного проанализировать современную ситуацию, — пропаганда. Революцию делала интеллигенция. Рабочие — так сказать, руки, а интеллигенция — голова революции. Это такой орган, с помощью которого русское общество рефлексирует и осознает само себя.

— А потом эта же интеллигенция разрушила собою же созданный строй, — тихо сказала Анна.

— Я тебя породил, я тебя и убью, — буркнул Стас на всю комнату.

— Так что, нам агитаторами стать? Газета, листовки? — заволновались другие.

— Газета не только коллективный пропагандист и агитатор, но и организатор. Владимир Ильич Ленин, — процитировал Станислав своим громовым голосом, и все оживились, стали выкрикивать идеи, какие-то нелепые и смешные.

— Сейчас у вас возможности гораздо шире, товарищи. Пофантазируйте. Ведь не всему вас учить, — говорил Сергей Геннадьевич, но его голос уже тонул в гвалте.

11

Они долго еще могли говорить, но было поздно, пора расходиться. Поспешили на метро все вместе, продолжая галдеть, и, только спускаясь под землю, ощутив на себе внимание бессонных контролерш, милиции и видеокамер, члены группы стали сдерживать себя, избегать особо ярких слов и перешли к обсуждению исключительно практических моментов, так что со стороны могло показаться, что это команда фанатов какой-то рок-группы обсуждает свой будущий сайт и атрибутику. Валька стоял отстраненный от этой гомонящей толпы, прижавшись к двери вагона, закинув голову и следя за всеми одними глазами. Губы его тихонько двигались, словно он что-то про себя напевал. Но в глазах было глухое, задавленное раздражение.

Анна выходила первой. С ней стали прощаться заранее. Станислав, как всегда, переломившись, целовал ручку и называл барышней, Лиза висла на шее в таком нежном порыве, будто расставались надолго и уходили на боевые подвиги. Валька, не меняя позы, смотрел на все это сверху вниз. Наконец Анна обернулась к нему и протянула руку. Валька не шевельнулся. Поезд остановился, двери открылись. Анна ждала.

— До свидания? — сказала она, а в глазах было недоумение и задетая гордость.

— Пока, — равнодушно сказал Валька, так и не дав руки. Анна вздернула бровь, резко отвернулась и вышла своим боевым шагом.

Оставшиеся замялись, старались не глядеть на Вальку, догадываясь, что стали свидетелями ссоры. Двери принялись закрываться, но тут он сорвался с места, раскидав всех, в последний момент вывалился на платформу. Поезд дернулся и поехал. Край плаща Анны уже скрывался в переходе. Валька бросился следом и, громко бухая ботинками, полетел вниз по эскалатору. Анна цокала каблучками ритмично и быстро; он громыхал сзади, прыгая через ступени, не в такт.

Когда вылетели на платформу, поезд, махнув хвостом, скрылся в тоннеле. Анна, с досадой глядя ему вслед, даже топнула ножкой и резко обернулась к Вальке. От неожиданности он чуть на нее не налетел.

— Ну и чего ты хочешь? — спросила она. Лицо было гневным, чуть розовым от бега. — Показал себя, свой характер при всех показал, так радуйся. Чего теперь хочешь?

Валька глядел на нее и молчал, переводя дыхание. Анна ждала ответа, не отводя глаз. Тогда Валька выдал тихо:

— Тебя.

Ее зрачки расширились, и она зашипела злобно сквозь сжатые бледные губы:

— Да как ты смеешь? Что ты о себе думаешь? Если я тебя в нашу ячейку ввела, так я теперь и спать с тобой буду?! Да ты никто, ничтожество ты, понимаешь это! Ты быдло, один из этих вот козлов, кому не надо ничего в жизни, у кого телевизор вместо головы! С чего ты взял, что ты нужен мне?

— А зачем ты тогда за меня схватилась? — тихо и вроде бы даже спокойно заговорил Валька, но с каждым словом, медленно, набирая обороты, распалялся и он. — Захотела своим благородство свое доказать? Перевоспитать меня решила, сделать сознательным? Так ради чего вы тогда стараетесь, ради чего все это делаете? Не ради таких вот, как я, разве? Других-то и нет. Молчишь?! А я тебе скажу, ради чего! Ты — ради чего!!! Сергей Геннадьевича своего ради! Таскаешься за ним и так и будешь таскаться! А он в тебе не видит женщину. Он в тебе свою ученицу видит и до конца жизни видеть ее будет. Для него и ячейки все ваши — только внеклассные занятия, думаешь, он серьезно к революции относится? Просто, чтобы вы по подъездам не болтались, вот занимается этим, из хороших, конечно, побуждений, но не тех, о которых ты думаешь. А ты! Отличница, активистка! Идее посвятить себя захотела, на личную жизнь забить, как у революционеров твоих было, — так, да? А их постреляли всех, революционеров твоих. И ничего от них не осталось. Никому сейчас не нужны ни подвиги их, ни жизнь. Так и твоя вся пройдет…

— Молчи! — выдавила Анна глухо свистящим болезненным шепотом, и Валька осекся. Он лупил вслепую, выговаривал свои обиды, ревность, но по мере слов, замечая, как меняется лицом Анна, понимал, что режет по живому, что попал в точку, и продолжал.

Анна отвела глаза, как-то осунувшись, огляделась, нашла скамейку, села, и он сел рядом. Кроме них, на платформе крутились еще человек десять. В зале, гудя и шелестя мокрыми щетками под брюхом, ездила, то удаляясь, то приближаясь, поломойка. От подростка, с независимым видом стоявшего рядом, шло сиплое гудение музыки из наушников. В пустом ночном метро все звуки становились фантастическими, гулкими.

— Что, это так заметно, да? — спросила Анна глухо, как из-под земли.

— Откуда я знаю, — ответил Валька. — Нет вроде.

— Но вот ты же месяц его не знаешь, а догадался. Зачем ему все это, понял…

— Я-то че… — хмыкнул он. Он не понял ее, но ему было ее жалко. В тупой меланхолии подумал, что вот сейчас она сядет в поезд и они не увидятся больше никогда. Но ничего сделать не захотелось. Он чувствовал себя измученным, выжатым до равнодушия. — В этой жизни все так: что ни делай, все равно ничего не изменится. Можно делать, можно не делать — все одно, — высказал он сокровенную свою философию. Анна не ответила. У нее тоже не было сил спорить.

Они сидели и глядели перед собой, как смотрят на медленную реку. Между рельсами и в самом деле бежал грязный водосток, когда гудение в павильоне стихло, стало слышно его живое журчание. Они сидели, словно на берегу подземной реки, у которой не было другого берега.

Из недр подул сильный, холодный ветер. Зашевелись под его порывами волосы, ожили полы плаща. Потянуло шлаком, подземельем и еще жутким, типично метровским запахом. Поезд вылетел из-под земли со свистом и скрежетом, как Вельзевулова карета. Анна вдруг крепко сжала холодной ладонью горячую мягкую Валькину руку и, не сказав ни слова, повлекла его за собой в вагон.

Они ехали так же, как сидели, — не глядя друг на друга, не разжимая рук, не разговаривая. Лицо у Анны было отчаянное и решительное, казалось, она едет мстить кому-то за что-то. А Валька словно выключился из потока жизни, он не думал, ничего не ожидал. Непреодолимая черная сила, которую оба ощущали все время своего знакомства, увлекала их под землю, в грохоте, скрежете и ярких потусторонних огнях.

Такая же сияющая огнями, мерцающая мокрым черным асфальтом ночь была там, где они вылезли из подземелья. Как в первый раз, Валька шел за Анной, не запоминая дороги. Дома, освещенные киоски, прозрачные стекляшки остановок, потушенные витрины, редкие автомобили — все проплывало мимо одним тусклым потоком. Поток этот расступался перед Анной, перед ее решимостью, и Валька шел следом, как корабль на буксире, доверившись увлекавшей его вперед силе.

Потом была ослепительно яркая коробка лифта, черная лестничная клетка, и Анна звенела ключами, на ощупь отпирая дверь. Снова тьма, но уже серая, разреженная светом из окон в комнатах — они угадывались за поворотами коридора. Шепот Анны, близкий, быстрый: «Тихо. Разуйся. Сюда иди». Звуки тем громче, чем отчаяннее пытаются их скрыть. Шорохи, шорохи, шорохи.

Она открыла дверь и, втянув Вальку за собой, прикрыла за спиной. Еще два шага — и они посреди комнаты, узкой и длинной комнаты-пенала. Штор на окнах не было; мутно-серое, в тучах московское небо само по себе излучало разреженный свет; он заливал комнату, отражался на лакированных боках старой мебели. На фоне черно-светящегося окна они вдвоем застыли графическим абрисом. И вдруг слились, будто их друг на друга толкнули. Снова только шорохи, дыхание, тупое, монотонное поскрипывание половицы под ногой, испуганный визг разъехавшейся молнии, мягкий шелест упавшей мимо стула одежды. Потом, глотнув воздуха, словно выныривая, Анна сказала неожиданно в голос: «Подожди. Сюда надо», — и потянула за собой, вниз.

12

— Прецессия, — благоговейно, как имя нового бога, говорила Марина. — Прецессия. Блин, это же улет, подумай только! Нет, ты подумай!

С одухотворенным лицом, в одних трусах, она сидела по-турецки на кровати и листала книгу. Копна медно-красных волос стояла на ней дыбом, как пакля. Книга, которую она стащила с полки Дрона, называлась «Наша планета Земля» и привлекла ее зодиакальным кругом на обложке. Думала — астрология. Оказалось, астрономия.

— Что же это получается? — говорила Марина, пребывая в состоянии пошатнувшегося мироустройства. — Ничего, совсем ничего не может быть постоянным? А? Совсем-совсем? Раз вот даже — звезды. Ну ты слышишь меня?

— М-м-м? — промычал Дрон и попытался перевернуться в постели.

— Ты спишь, что ли?

— Мнеа. Ничто не постоянно… — выдавил он, накрываясь одеялом с головой.

— Но ведь — звезды. Ведь даже — звезды! Смотри чего: раз в две тысячи лет полярной становится другая звезда. Во время древних греков была Кохаб, до этого — Тубан, потом Киносура, потом только наша… Вот тебе и небесный кол… — В ее устах названия звезд звучали, как имена языческих богов, звучно и жутко. Она сама от них балдела.

— Это называется прецессия, — уже внятно проговорил Дрон.

— Прецессия. Вот и я говорю.

Марина вскочила на кровати и, утвердившись ногами на жестком каркасе, стала разглядывать карту звездного неба, приклепанную к боковине книжной полки. Водя пальчиком, она отыскивала звезды, к которым раньше, баснословно давно, был привязан на Земле север. Лицо ее было напряжено. Потом, перегнувшись, она посмотрела со священным трепетом на корешки других старых, советских научно-популярных книг, стоявших у Дрона без дела, как память о детском, несбывшемся увлечении астрономией.

— Ну и чего ты встала, как колосс Родосский? — сказал Дрон, схватив ее за ноги. — Иди сюда.

Он подбил ее под коленку, и Марина с визгом повалилась на кровать. Заскрипела сетка, но после непродолжительной борьбы Марина выпуталась, села на Дрона верхом и принялась метелить его подушкой по лицу:

— Дурак какой, ничего ты не понимаешь! Ведь раз совсем ничего постоянного нет — то ничего нет! Раз даже звезды сменяются, верить ничему нельзя!

— Да чего ты пристала! В школе не проходили это, что ли? — Дрону удалось схватить ее за руку и остановить мордобой.

— Ничего мы не проходили!

— Оно и видно. Школа у вас была для дебилов, да?

— Сам ты дебил. Теперь не проходят астрономию. И как только это узнали все, а? Ведь Полярная — она просто Полярная, а оказывается — не всегда? — Она смотрела на Дрона жалко и выжидательно, будто он мог сейчас отменить это неожиданное открытие, сказать, что все туфта и никакой прецессии нет, и вернуть ее пошатнувшийся мир на место.

— Они по кругу сменяются, — сказал Дрон. — Это не непостоянство, это цикл.

— То есть потом все опять то же будет? — с ужасом спросила Марина.

— Ну, не совсем. Но в целом — да, — Дрон стал перечислять звезды по памяти, закатив глаза, будто читал стих наизусть: — Альфа Малой Медведицы, три звезды созвездия Цефея, Денеб, Сандр, Вега…

— А когда?

— Ну, когда… когда… через тринадцать миллионов лет. — Дрон ерничал, но Марина глядела серьезно. Ей эта цифра не говорила ни о чем. Ему стало смешно. — И про свой любимый зодиак ты ничего не знаешь? — добавил он масла в огонь.

— Чего не знаю?

— Ну, что теперь там должно быть не двенадцать созвездий, а тринадцать.

— Как — тринадцать? — Глаза у Марины были как блюдца.

— Очень просто. После Скорпиона что идет?

— Стрелец.

— А вот и ни фига подобного! После Скорпиона Солнце заходит в созвездие Змееносца, а потом уже в Стрельца. Змееносец теперь еще в зодиаке!

Он ожидал, что Марина сейчас вскочит и снова станет проверять все по карте, но она сидела совсем потерянная, несчастная, мягкие грудки свисали вниз, как сталактиты.

— Золото, не тупи, — он постучал ее по голове. — Земля же движется. И все движется. Или вы и этого не проходили?

— Движется, ага, — сказала Марина потухше.

Дрон смял ее, потянулся губами к лицу, но она вся была какая-то обмякшая, как тряпичная. Тут соседняя кровать заскрипела.

— Ой, Валька, — сказала Марина с интонацией, будто нашла мухомор. — А мы думали, тебя нет. Ты во сколько пришел?

Сонная мохнатая голова, появившись из-под одеяла, не ответила и скрылась снова. Марина поднялась, натянула рыжую футболку, взяла полотенце и пошлепала в душ. Дрон потянулся, поднялся тоже, нашел на столе среди объедков коробку сока, выжал в себя остатки. Борька, спавший на стуле, спрыгнул и стал тереться о его ногу.

— Ну ты, чувак, даешь, — с уважением в голосе сказал Дрон. — Можно тебя поздравить, да?

— М-гу, — прогундосил Валька.

Дрон нарочито громко и грубо заржал.

— Вставай, вставай, выспался уже, время полдвенадцатого. Хорошо — выходной. У, дружище, завалишь сессию, попрут тебя из универа. Помяни мое слово.

— Угу, — отозвался Валька.

Дрон хмыкнул и стал одеваться.

— А, да, ты Жорин мобильник не видел? Он обыскался вчера. Посеял где-нибудь, а говорит, что украли.

— Не видел.

— Да вставай же ты, все равно не дадим спать!

Он стащил с него одеяло и хотел было со всего размаху шарахнуть по лежащему телу, как вдруг Валька открыл глаза и сказал:

— Дрон, а ты ощущаешь себя рабом государственной системы?

— Чего? — тот опустил одеяло.

— Вот. Не ощущаешь. А на самом деле ты — раб.

— Это тебя твои коммунисты просветили?

— Не коммунисты они.

— Ну да, конечно, — Дрон коротко хохотнул. Вдруг, бросив одеяло, он яростно кинулся на проходившего мимо кота, сцапал его в охапку и принялся тискать, приговаривая: — Рабству — бой! Свободу пролетариату! Ух ты скотина, буржуй ты в шубе! — Он с остервенением чесал живот оцепеневшему Борису. — Валек, давай его раскулачивать! Мы имеем дело с явной социальной дискриминацией. Некоторым тварям в этом доме живется лучше, чем остальным: ни фига не работают, а жрут. Такого не должно быть в развитом социалистическом обществе. Я испытываю все комплексы угнетенного класса. Держись, Борис, сейчас раскулачивать будем!

Он подбросил кота вверх и поймал под мышки. Замученное животное только слабо перебирало задними лапами, пытаясь дотянуться когтями до рук.

— Придуривайся, придуривайся. — Валька спустил ноги с кровати и стал шарить под нею, выискивая джинсы. — Вот все ведь человек понимает, а ведет себя, как шут. И чего ты, Андрюха, такой?

— Тебя не убеждает решительность моих порывов? Ты не веришь в мою сознательность? Нет? Да? Что же делать? О, женщина! — Дрон ринулся к входящей Марине с мокрым полотенцем на волосах. — Долой дискриминацию и кухонное рабство! Даешь поголовную грамотность среди женского населения! Марина, сейчас мы устроим тебе ликбез. Ты у нас не только про прецессию узнаешь, ты еще много умных слов выучишь.

Марина сидела на кровати и смеялась. С мокрых волос на футболку стекала вода. Она уже успела обежать наш этаж и рассказать о своем открытии. Про прецессию никто из нас не знал, и от этого она чувствовала себя гордой, и от этого Дрон в ее глазах приобрел статус жреца тайного, древнего, чудом сохранившегося до наших дней знания, передававшегося в непонятных манускриптах редким избранным среди смертных. На избранность Марина не претендовала. Она была счастлива уже тем, что наткнулась на этот манускрипт, оставшийся от ушедшей цивилизации, и почти не верила, что до этого люди сами могли додуматься. Им, по ее убеждению, ничего подобного было не надо. Если бы Дрон сказал ей, что в Древней Месопотамии с неба спустился посланник бога Солнца с разноцветными перьями, торчащими из ноздрей, с глазами орла и телом цвета глины, в огненной колеснице, запряженной семью красными быками, и передал знание о прецессии лично первому жрецу, и с тех пор это знание охраняется и наследуется, — она, может, и не поверила бы, но это уже не вызвало б в ней внутреннего неприятия.

Вдохновленная, она долго потом еще рассматривала карту звездного неба, листала книги, выискивала картинки и схемы, но уже не запоминала ничего. Ей было достаточно, что все это, по ее твердому убеждению, знает Дрон. Новое чувство родилось в ней — причастности к чему-то глобальному через него, и своей принадлежностью к нему она с того дня стала дорожить — неожиданно для себя самой.

13

А Валькина жизнь изменилась. Мы не знали ни о чем, но догадывались. Его будто подхватило и увлекло бурным водоворотом; выбраться из него не было сил, оставалось только ждать, когда стихия сама вышвырнет на камни. Он сильно осунулся и похудел, приходил в общагу рано утром, спал на лекциях, если вообще являлся в универ, но глаза его горели, он жил в эйфории. Он по-прежнему оставался молчалив и замкнут, но Дрону случалось теперь вести с ним неожиданные социалистические разговоры, содержание которых он пересказывал потом на кухне. Мы надивиться не могли на нашего Вальку.

На собрания ячейки он теперь сильно опаздывал. Иногда появлялся в подвале под самый конец собрания, только чтобы встретить Анну, или ждал ее уже на «Пролетарской». Он стал много работать, с радостью записывался на третью смену. Ему казалось теперь, что ему нужны деньги, много денег; ему нравилось, как, приходя поздно вечером к Анне, достает он из пакета свежие лаваши, пиццу, ароматные восточные лепешки из их пекарни, как ужинают потом, разговаривая полушепотом, выскальзывая из комнаты, только чтобы принести вскипевший чайник и кружки. Нравилось выражение признательности и теплой благодарности в глазах Анны. Оказалось, что она худая, потому что почти ничего не ест — некогда.

Она не говорила ничего против того, что он стал халатно относиться к собраниям. Теперь она не воспринимала Вальку как того, кто пытается поколебать ее в убеждениях; он стал чем-то вроде надежного тыла, дающего ей возможность с головой уйти в любимое дело. Только когда Валька стал отмазываться от митинга на седьмое ноября, она поджала губы и отвернулась.

— Твоя несознательность ставит под сомнения наши с тобой отношения, — выдавила потом она так, что Валька похолодел.

— Солнце, ну зачем это нужно? — пролепетал он, но Анна обернулась, заговорила, как бывало, глухим от сдерживаемого гнева голосом:

— Люди историю свою забывают, а этого нельзя допускать. Как бы кто ни относился к этому, а помнить надо. А они — что они сделали? Заменили праздник каким-то суррогатом, без смысла, без понимания, без исторической основы. Саму память стараются у нас стереть!

Валька долго ее успокаивал. Сошлись на том, что он устроит промывку мозгов у себя на работе и в общаге, рассказав, что за день такой, и тем будет больше пользы делу, чем на митинге. Анна поколебалась, но все же поверила ему. Она вообще признавала теперь в Вальке некую житейскую мудрость, опытность, случалось даже, что задавала ему вопросы, будто проверяя на нем жизнеспособность социалистических идей. Не то чтобы она в них сомневалась. Нет, она жила и дышала ими, Валька убедился в этом, попав к ней в дом, окунувшись с головой в ее мир. Ему даже непонятно было теперь, что же задело ее в его словах в тот решающий вечер в метро; теперь, когда ревность отступила, он ясно видел, что Анна никогда не таскалась в подвал ради Сергея Геннадьевича, что она всем своим духом была привязана к такой непонятной для Вальки жизни, что она находила в той эпохе все, чего не хватало ей в этой.

Ее узкая комната-пенал, аскетичная, бедная, была словно бы тоже из того времени, когда люди жили идеей и не имели, кроме идеи, больше ничего. Высокий, громоздкий платяной шкаф стоял там сразу при входе, открываясь к двери, только узкий проход оставался слева; шкаф отделял весь мир от мирка Анны. Сразу за ним была ее односпальная девичья кровать, на которой они умудрялись уместиться вдвоем. Большой письменный стол с тремя выдвижными ящиками стоял возле окна, большую часть стола занимал компьютер, еще лежало толстое стекло, под него Анна складывала листочки с заметками, цитатами из книг, газетные вырезки. На стенах висели книжные полки с заедающими стеклами. Все книги у Анны были исторические, ни одной художественной Валька не нашел. Даже духами, которыми чуть заметно, но постоянно пахло от Анны, не пахло в ее доме. Никаких картин, фотографий на стенах, цветов на окнах, коврика на полу, даже штор, хоть чего-то, что создавало бы чувство тепла и уюта, не было в этой комнате. Но для Вальки все это было настолько связано с Анной, настолько было ею самой, что он не заметил сам, как стал называть про себя эту неуютную комнату домом.

Он долго не знал, с кем живет Анна, кого так трепетно боится разбудить. Оставляя Вальку на ночь, она непременно выпихивала его рано утром, в потемках, чуть-чуть после пяти. «Иди, иди, у себя поспишь», — говорила она, помогая ему попасть в рукава куртки, пока он шаркал ногами, пытаясь наткнуться на ботинки. Потом открывала дверь и выталкивала его, сонного, еще теплого после постели, еще пахнущего ею, Анной, на лестничную площадку. У метро он был к его открытию и продолжал спать уже под землей. Он ни разу не попрекнул Анну, он понимал, что так надо.

Но однажды они проспали. Валька понял это, когда услышал, как кто-то за стеной громко двигал мебель, шаркал ногами. Комнату заливал мутный рассвет. Они с Анной лежали, обнявшись под одеялом, уже просыпаясь, но то и дело проваливались в теплую томную дрему, когда шарканье и тяжелое недовольное движение раздалось в самой комнате.

— Очки же куда могли подеваться… что за чертовщина, очки — не иголка, — громко ворчала грузная старуха, перебирая руками вещи на столе Анны, потом отодвинула стул так, что с него полетела одежда, склонилась и стала рыскать внизу, под столом, у батареи. — Ни на что не похоже, уже мужиков стала водить, посмотрела бы, посмотрела бы мать… а-а-а, что делается, — с той же ворчливой интонацией, не прекращая поисков, говорила она.

— Потрудись выйти и закрыть за собой дверь, — сказала Анна.

— Вот как заговорила, стервозина. Вот как, значит. — Старуха яростно выдвигала ящики, дергала стеклянные дверцы книжных полок. — Не драли тебя, вот теперь выкобениваешься.

— Это просто неприлично — входить в комнату без стука. Люди спят!

— О приличиях заговорила! Недоноска какого-то к себе в люльку притащила и о приличии говорит.

— Это Валентин.

— Да мне хрен один! — отрезала старуха. — Я в своем доме, спички ищу, мне курить хочется, вот помру, тогда делай что хочешь, а сейчас не пойду никуда, не нашла пока.

— Очки вроде искала, — напомнила Анна металлическим голосом.

— За дуру меня держишь! Из ума, думаешь, я выживаю! Давай, давай! Как помру — взвоешь! По рукам ведь пойдешь! Со слезами меня вспоминать будешь!

Со сдерживаемым рычанием, как была нагая, Анна выскочила из постели, подобрала с пола свою одежду и, топая, вылетела из комнаты.

— Беги, беги, от стыда не спрячешься! Мозгов-то нет, вот и крутишься! Выросла девочка, мужиков в дом водит! — Не переставая кричать, старуха ушла за ней следом.

Это было первое знакомство с бабушкой Анны. Потом Валька привык. Поутру каждый день старуха ворча обходила дом. Что-то искала или просто, без цели, бродила, трогала вещи, бормоча что-то под нос. Пилила Анну, ревниво оглядывала Валькино лицо, торчащее из-под одеяла. Но чаще уходила из комнаты спокойно, не доводя до скандалов. Тогда они поднимались, спешно завтракали и шли к метро. Анна торопилась на работу, но где работает, не говорила и не разрешала себя провожать.

Впрочем, мирно утро заканчивалось не всякий раз. Между ними оказалось застаревшее, глубочайшее идейное расхождение, делавшее их непримиримыми врагами, и, хотя Анна стойко пыталась не реагировать на ворчание бабки, случалось, что она не выдерживала, и тогда они шумно, через всю квартиру начинали ругаться.

— Диссидентка! Демократка! — кричала Анна. — Вы Родину продали, а теперь плачете, что не все комиссионные получили! Иуды вы! Недобитки классовые! Мало вас к стенке ставили!

— Красная подстилка! — не оставалась в долгу бабка. — Стерва коммунистическая!

— Вот, больше и сказать-то нечего! — не унималась Анна. — А то, что мы все ваших душонок продажных, трусливых грехи расхлебываем, это в голове не шевелится! Не стоило бы ради таких, как ты, ничего делать. Дохните в нищете, раз сами того захотели!

Валька обычно старался тогда побыстрее утащить ее из дома.

— А что, я не права, не права я, скажешь? — фыркая, как раздраженная кошка, говорила Анна на улице, не в силах остановиться. — Ты думаешь, она такая тихонькая, божий одуванчик? Вот еще! Она из тех, из старых, замшелых интеллигентов, кто на кухнях в свое время шептался, кто прятался трусливо, все недовольны чем-то были, а потом и развалили страну. Она за Ельцина голосовала! — как смертный грех вдруг вспоминала Анна. — Мещанство у них внутри вместо сердца, ради колбасы идею продали, потерпеть немного не могли. Сытости западной обзавидовались, так вот теперь хлебай лаптем эту сытость — все равно не наесться.

Большую часть дня они с бабкой, к счастью, не виделись и не успевали сильно насолить друг другу.

Валька догадывался, что вот так, вдвоем, эти женщины живут уже очень давно. В квартире было чувство неизбежного постепенного запущения: откалывался кафель в ванной, тек кран, покорежило от времени кухонную мебель, скрипели двери, заедало замки, возле холодильника вздулся линолеум — видно, случался потоп. Даже обод на унитазе отказывался держаться стоймя, словно забыл, что так вообще бывает — мужчин в доме давно не бывало. Валька наточил ножи, смазал петли, заклеил на зиму старые рамы. Анна рассказывала, что ее родители получили эту квартиру, когда она родилась, — расселили малосемейку. Но прожили в ней недолго: оба погибли, когда Анне было пять лет.

— Я иногда думаю: это хорошо, что с ними так получилось, — сказала однажды Анна глубокой ночью, находясь в том состоянии, когда ее душа была покрыта большим мраком, чем мир за окном. — Вовремя это у них получилось, еще ничего не началось, ничего они не застали. А то что бы с ними в девяностые стало? Торговали бы где-нибудь на рынке. Они были инженеры, химики. Я бы их сейчас презирала.

Эти тяжелые мрачные моменты случались с Анной часто. Будто черные тени поднимались из глубин ее души, и Валька обмирал, не зная, что делать, чувствуя себя заложником в комнате-пенале, один на один с этой мглой. Анна смотрела тогда на мир и не видела вокруг ничего утешительного ни в чем, даже в собственной вере, которая обычно скрывала ее от этой тьмы.

— Мир ничтожен, — говорила она в такие минуты. — В нем совсем не за что умирать. Мелководье, сладенькая мещанская водичка. Я тогда должна была родиться, тогда, к революции. Тогда было за что жить, за что умереть, с кем воевать было.

Черный ветер бесновался за окном, швырял в стекло сухую снежную крупу, гнал белесую поземку по замерзшему асфальту. Валька курил в форточку, зябко ежась от врывающегося в комнату ветра, но это было ему приятней, чем сидеть рядом с далекой сумрачной Анной.

— Но было ли это все… правдой, Ань? — спросил он однажды, с трудом подбирая слова.

Она подняла на него далекий холодный взгляд.

— А мне бы это было неважно. Тем и прекрасней было тогда, что можно было верить, не разбираясь. Это сейчас мы можем понять, правда или неправда. А тогда нужно было верить. И действовать. Не разбираясь.

Только в таком состоянии, когда душа ее глядела в бездну и бездна глядела ее глазами, могла Анна достать свою единственную драгоценность и рассматривать ее не так, как обычно. У нее был огромный альбом, где она собирала советское искусство довоенной поры. Там были фотографии сталинской архитектуры, метро, фрагменты зданий, и советские плакаты, и репродукции картин, открытки, старые фото. Огромные, тяжеловесные, давящие своей мощью и величием здания — сталинские высотки, Центральный военный штаб, Дом на набережной, павильоны ВДНХ, колонны, статуи сильных советских людей — и сами люди той эпохи, полные, будто налитые спокойной силой, с деревенскими, бездумными и значительными лицами, в ослепительной белизне — белые блузки, белые фасады позади, сияющее безоблачное небо, — все это под сумрачным взглядом Анны, под завывание черного ветра за окном выглядело декорациями, масками. Казалось, вот-вот — и эти гармоничные здоровые лица облезут, словно размытые кислотой, и под ними откроются язвы и опухоли, выпирающие от голода кости и суставы, высохшие изуродованные тела, греховные, извращенные позы, оскал и пустые глазницы смерти, как на средневековых гравюрах, как на картинах Босха, как в адовых видениях Данте.

Анна листала свой альбом, свое сокровище, и не находила в нем того, что могло бы успокоить, поддержать ее. Тогда она включала компьютер и ставила свою коллекцию советской музыки. У нее было безумно много этих старых песен, революционных и гражданской войны, патриотических, безмерно пафосных и маршевых. Список начинался всегда с одной и той же: «Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек…» — пел хор, преисполненный величия, Анна слушала, откинувшись к стене, закатив глаза, поджав тонкие ноги, и лицо ее было болезненным, бледным. Она отчаянно пыталась бороться с той тьмой, в которую погружалась, но все то прошлое, которое Анна любила, которым жила, источало тьму так же, как и мир вокруг, и Анна, утомленная противостоянием, наконец сдавалась. Тогда она открывала глаза, черные, жестокие, и тянулась к Вальке молча, жадно. Она обвивала его всего и словно втягивала в себя, в свое темное облако. «Когда страна прикажет быть героем, у нас героем становится любой», — пел солист высоким и чистым мальчишечьим голосом, а Анна отдавалась неистово, закатывала глаза, изгибалась, откидывалась, закусывала губу — и все это молча, совершенно беззвучно, с лицом жестоким, мстительным и злым.

После она выпихивала Вальку с кровати. «В душ. Иди в душ», — говорила жестко. А сама полулежала царственно и смотрела презрительно, насмешливо, и была в тот момент настоящая Анна, какую он искал за всеми масками ее, — томная, властная, тонкая, словно прочерченная черным грифелем, словно Ахматова работы Модильяни. Валька холодел, глядя на нее, и, пятясь, скрывался за шкафом.

14

Зима стояла теплая, душная. Батареи топили так, что в маленьких комнатках можно было при желании париться. Форточек в рамах не предполагалось, только две створки — большая и малая. Мы жили с раскрытыми окнами всю зиму, простывали, чихали, но не эти болезни, а другая, мерзкая, охватившая всю общагу, волновала нас: кражи. Телефон Жоры, белобрысого первокурсника, оказался первой ласточкой, дальше они полетели косяками: сотовые, плееры, фотоаппараты, камеры, часы, даже электронный измеритель давления и тот уперли. Это не говоря о деньгах, заначках и стипухах.

— Нашли у кого красть! — возмущался Дрон. — У самой же голытьбы! Шли бы к экономистам. Или вниз, в гостиницу. Так нет же! Там камеры, дежурные, там таракана просто так не вынесешь. А у нас — пожалуйста! Вот где повод для классового недовольства. Ты так своим коммунистам и расскажи, — добавлял он для Вальки.

Нас охватывала паника: ни одна комната не оставалась нетронутой. Мы меняли замки, прятали деньги, носили ноутбуки с собой. Мы стали бдительны и аккуратны, не оставляли своих вещей ни у соседей, ни на кухне, но не помогало: каждую неделю кто-то опять жаловался на пропажу. Как умудрялся вор проникнуть в комнаты, оставалось загадкой. Пропадала всегда только одна вещь, вор не был жадным, поэтому и обнаруживалось не сразу. Зато в некоторые комнаты он повадился. Мы вызывали милицию, жаловались коменданту, писали просьбы, чтобы у нас на этаже установили камеры для наблюдения, чтобы ужесточили досмотр приходящих, чтобы сделали хоть что-нибудь. Мы были в отчаянье. Менты приходили, заводили очередное дело и забывали о нас. Комендант отговаривался нехваткой денег на камеры. Все оставалось по-прежнему, и через неделю кто-то снова сообщал, что его обокрали.

Мы без доверия смотрели на всех, кто приходил на этаж, стали следить друг за другом. Везде мерещились тени, все подозревали всех. Под самым большим подозрением долго жила Марина. Ее цыганские юбки, ее беспечное житье всегда напрягали нас, а теперь и подавно. С ней перестали общаться, ее не пускали в комнаты, следили исподтишка. Дело ухудшалось тем, что комната 1159 долгое время оставалась единственной, которую не посетил вор. Конечно, она была самой дальней от лифта и лестницы, в тупике, но это ничего не объясняло. Конечно, брать там было нечего: у Дрона стоял старый компьютер, который просто так не вынесешь, деньги — виртуальные, а мобильники и плееры они носили с собой. То есть, даже пробравшись, вор мог не найти, что взять, но нас эта простая мысль не убеждала. Ропот возмущения нарастал на этаже, и шутка Андрюхи, что их бережет сторожевой кот, уже не вызывала улыбку. Мы готовы были вызвать их с Мариной на ковер, но произошла новая кража и враз снизила общественное недовольство.

Наверное, это было самое нелепое воровство. Украли модель Солнечной системы, которую Дрон собрал, будучи еще школьником, из шариков от пин-понга, проволоки, лампочки и батареек. Ничего ценного в этой хлипкой конструкции, где Юпитер иногда сталкивался со спутниковым поясом Сатурна, а Луна была из комочка фольги и закреплялась на тонкой проволочке, — ничего ценного в этой модели не было. Дрону передали ее из дома после того, как в их комнате была реанимирована любовь к астрономии. Модель к тому моменту не работала долгие годы, но Андрей перебрал ее, настроил, вставил свежие батарейки и гордо демонстрировал свое чудо на кухне. Солнце было из маленькой радиолампы. Под нашими восхищенными взглядами, как в чудесном фонаре, на Земле, пришедшей в движение, день переползал с одного полушария на другое, год накручивался за годом, и то же самое, как оказалось, происходит на других планетах, однотонных, в отличие от сине-зеленой, крашеной Земли. Мы завороженно следили за шариками, но больше всех млела Марина, она выглядывала из-под руки Дрона, гордая, как будто была возлюбленной Зевса.

И вот игрушки не стало. Андрей был удручен.

— Я понял, — говорил он потерянно. — Это маньяк такой. Он тырит все, что связано с электричеством. Но зачем ему моя система? Там ценного — только свежие батарейки!

Однако еще более подавленной выглядела Марина. Вся ее энергия, весь ее безудержный оптимизм улетучились, что-то в ней пошатнулось, она ходила с недоумением в глазах и чувствовала себя виноватой.

— Хочешь, я работу брошу? — говорила она Дрону плаксивым голосом. — Буду сидеть дома и сторожить.

— Не страдай ерундой, — раздражался Андрей. Он, как все мы, менял замок, расширяя паз в двери молотком и зубилом, оно сорвалось и оцарапало палец. — Развалюху эту все равно уже не вернуть, а больше тут тянуть нечего, — говорил он полнорото, обсасывая палец. — Ты ведь, Валек, не хранишь под кроватью золото-брильянты?

Валька не отозвался. Странная, чуждая мысль шевелилась на дне его сонных, ртутных глаз. Он сам еще не до конца осознал ее, не до конца обдумал, а она уже становилась импульсом к действию, уже свербела, не давала покоя, и Валька чувствовал, что неизбежно повинуется ей.

Она зародилась от всего, что происходило в общаге, от рассуждений Дрона о несправедливости, но главное — от давящего в последнее время чувства, что ему нужны деньги для Анны, что он-де выбивается из сил, пашет как вол, а денег по-прежнему нет. Ладно бы для себя, но ведь для Анны! Эта потребность казалась ему благородней, тем более что был декабрь, приближался Новый год, и Валька ощущал катастрофически, что денег на подарок, достойный его Анны, нет и неизвестно, откуда их взять.

В то же время деньги были кругом, их было видно невооруженным глазом. Стылая, гриппозная, бесснежная Москва, как полоумная старуха-миллионерша, блестела огнями, игрушками-гигантами на искусственных елках, помпезными, как кремлевские залы, витринами магазинов в нижних этажах зданий в центре города. Теперь Валька после универа не спешил в свою пекарню, а бродил в ранних сумерках среди возбужденной предпраздничной шопинговой суетой толпы, глазел на витрины и ощущал себя стоящим если не на самой обочине жизни, то где-то в крайнем правом ряду, в длинной, бесконечной пробке, тогда как слева несутся на бешеной скорости, поблескивая маячками, дорогие автомобили. Деньги в Москве были везде, они лежали рядом, стоило только протянуть руку, они давались людям без труда, но не давались Вальке, сколько бы он ни работал.

Это чувство измучило его. От разговоров о краже оно нахлынуло снова, и, повинуясь, Валька поднялся, стал обуваться, натянул куртку.

— Ты куда? — вскинул брови Дрон, сторонясь в дверях. Валька не ответил. — В кои-то веки домой не ночью вернулся и опять убегаешь, — обиженно, как родитель, проворчал он.

— Ключи! Ключи пусть новые возьмет! — встрепенулась Марина.

— Эй! — крикнул Дрон и метнул в Вальку ключ. Тот успел обернуться и поймать его одной рукой, несмотря на всю свою озабоченность.

Он вышел на улицу и отправился куда-то не глядя, аршинными шагами, нахохлившись, засунув руки в карманы. Светили фонари, на асфальте намерзла тонкая наледь и блестела, как лакированная. Искушение душило Вальку, и он шел так, будто пытался от него убежать. В голове кипело и клокотало, как в котле: обрывки пламенных речей ребят из Анниного подвальчика, слова Дрона о несправедливости, перед глазами стояло нежное исступленное лицо Анны, а в ушах вместо привычных, расслабляющих песен русского рока громыхало, как горный обвал: «Долго в цепях нас держали, долго нас голод томил, черные дни миновали, час искупленья пробил». В записи, которую ставила Анна, хор пел на фоне медного духового оркестра, и одна какая-то труба выбивалась в проигрыше громче, усердней всех. Так и представлялся красный, раздувающий щеки и ноздри, с невидящими от напряжения глазами немолодой трубач, который чуть ли не привстает на месте, выводя свое незамысловатое «ту-ду-ту-тум».

Мысль, наткнувшись на Анну, развернула Вальку и погнала в обратную сторону. Подходя к общежитию, он еще не думал, что сдается, но, достигнув подъезда, ощутил вдруг, как все в нем подобралось, словно вселился безжалостный дух. Собственной воли не стало, он превратился в исполнителя, в механизм и, казалось даже, мог наблюдать за своими действиями со стороны. Осторожной, звериной походкой, другим человеком, нежели выскочил полчаса назад, поднялся он на крыльцо и вошел в подъезд нашего общежития.

На вахте как раз сменялись охранники. Дверь будки была открыта, и один еще не вошел, задержавшись в проеме, а другой не вышел — сидел и что-то объяснял, показывая разложенные перед стеклом пропуска и ключи. Громко работал телевизор перед ним, но еще громче смеялись незнакомые Вальке студенты. Они столпились возле столика с письмами, усадили на него длинноногую густогривую мулатку с Кубы и учили ее русскому языку. «Скажи: как пройти к библиотеке имени Ленина?» — напрягали они пьяные глотки, и мулатка, мелодично картавя, пропевала слова, коверкая их и в хвост и в гриву: «Как пройты к бильбильетьеке имьени Льенина». Хотя, Валька знал, была она русисткой и переводила Платонова на испанский язык. Публика жизнерадостно балдела. На Вальку никто не обернулся, когда он махнул перед вахтерами пропуском и скользнул за турникет.

В лифте он нажал на кнопку «11», но не по привычке. Сейчас в нем все было осознанно, как никогда, каждое движение было верно, в каждом шаге он отдавал себе отчет. Выйдя на нашем этаже, он размеренно, не торопясь дошел до середины коридора, но никто не выглянул в этот момент из-за двери, не прошел на кухню или в душ. Тогда Валька развернулся и так, будто только сейчас уходил — в круглосуточный киоск, за хлебом, — дошел до лестницы и стал спускаться вниз.

Ему никто не встретился. Никто не курил перед окнами, не пел под гитару, прижавшись спиной к ребрам батареи, не целовался в слепой гулкой темноте пролетов. Общага жила близкой сессией, совсем другие заботы занимали людей. Непривычная тишина стояла везде. Спустившись на третий этаж, он снял куртку, положил ее на перила и вошел в гостиницу.

Этот этаж всегда отличался от других тишиной. Пол здесь был устлан мягкими половиками, скрадывающими шаги. Из-за стен, усиленных гипсокартоном, не долетали звуки. В тупике, в комнате горничной, журчал телевизор. Если днем обычно она сидела посреди коридора и собирала ключи, то сейчас — Валька был уверен — она не высунется без зова.

Сутулясь, глядя в пол и качаясь, как пьяный, он пошел медленно по коридору, вслушиваясь в звуки из-за дверей. Перед Новым годом почти все номера были заняты. Жизнь нерешительно пробивалась из-за них — звуками телевизоров, воды, запахами еды и парфюмерии. На весь коридор пялилась единственная видеокамера. Ее черная тупорылая морда была нацелена на лифт и выход на лестницу и по касательной выхватывала несколько дверей в ближайшем расположении. На большее гостиница не расщедрилась. Валька шел в конец коридора, каждым движением изображая, что сам не знает, как оказался здесь и что делает, а перед глазами видел самого себя, свою спину в футболке на черно-белом мониторе перед дремлющим вахтером. Когда он подменял их на первом курсе, он нагляделся на эти одинаковые спины.

Голова работала непривычно ясно, он не рассуждал, но действовал, как жадный уверенный хищник. Дойдя до конца, он развернулся и пошел обратно. Монитор должен был отметить, что Валька покинул это пространство. Держась за стену, он дождался лифта, поднялся на шестой этаж, снова вернулся на лестницу и бегом спустился обратно.

Возле собственной куртки он остановился, переводя дыхание и прислушиваясь. Ничего не менялось. Казалось, во всем здании он был один. Тогда Валька вывернул пуховик и надел его черной подкладкой наружу. Натянул капюшон. Втянул руки, чтобы не было видно ладоней. Досчитал до тридцати, одним махом вошел в коридор и тут же сделал шаг к ближайшей от камеры двери в номер. Он припоминал, что на мониторе эту дверь не видно.

Она была чуть-чуть приоткрыта, он заметил это еще при обходе. Из щели неслось сипение телевизора и шум воды. Света не было. Валька навалился на дверь боком, не касаясь ручки, и вкатился в номер так грубо, но тихо, чтобы не спугнуть, если хозяин в душе, или разыграть пьяного, если он прямо здесь, сидит перед телевизором.

В номере пахло одеколоном, носками и перегаром. Было жарко, окна закрыты, воздух спертый. Дверь в душ была открыта, свет там не горел, вода текла, переполняя маленький тазик. Белесые вспышки телевизора освещали комнату. Хозяин спал, развалившись на кровати. Он лежал на животе, и от дыхания его большое мягкое тело с курчавым мехом на спине качалось, как на волнах. Валька успел заметить на телевизоре высокую, с талией, коньячную бутылку с блестящей желтой жидкостью на самом дне, распотрошенную дорожную сумку возле шкафа. Одежда, вещи валялись где попало. А на кровати лежала открытая коробка от нового, только что купленного ноутбука, все документы и гарантии к нему; сам ноутбук, блестящий, стоял на ночном столике, отражая матовым монитором вспышки экрана телевизора.

И тут Вальке показалось, что кто-то на него смотрит. Не так, как там, в коридоре, когда он видел сам себя глазом камеры, а просто глядит в упор, спокойно и выжидательно, — тот, кто и привел его сюда. Валька почувствовал, что ему нестерпимо жарко в этом нелепом, вывернутом пуховике. Футболка прилипла к спине, а носки чуть не чавкали в ботинках. Осторожно, будто босиком по стеклу, он развернулся, вышел из комнаты, выкатился на лестничную клетку, снял куртку и навалился животом на перила. Его вырвало.

15

— Нехорошо, конечно, так говорить, но можно считать, что справедливость восторжествовала, — рассуждал утром Дрон, вернувшись в комнату из кухни, полной слухами о новой краже. — У нас хоть по мелочи тырили. А тут ноуту ноги приделали. Так и правильно, нефиг оставлять где попало.

— Опять, да? — спросила Марина. Глаза у нее были печальные. После пропажи Солнечной системы она не могла прийти в себя.

— Ага. Наши гудят, как улей. Все надеются, что теперь хоть искать начнут. Типа где-нибудь склад такой и там все стыренные у нас шняги. «Склад украденных вещей», прикинь! — Он хохотнул.

— Может, и наше найдется? — встрепенулась Марина.

— Забей. Эту фигню на помойке надо искать. Ее так, для разминки сперли. Нечего больше было. Разве что вот кота.

— А известно уже кто? — подал вдруг голос Валька, и они обернулись к нему. Он лежал, натянув одеяло до носа, и глаза блестели влажные, тревожные, какие-то не Валькины глаза.

— Ты что, заболел? — сразу заподозрил Дрон. Тот не ответил, только измученно отвернулся. Андрей переглянулся с Мариной, потом положил Вальке руку на лоб. — Э, дружище, да тебе врача звать надо. Нагулялся вчера. Мариш, метнись по-быстрому к их старосте, в восемьсот двенадцатой живет. Скажи, что боец пал смертью храбрых за дело рабочего класса.

— Ты нормально на вопрос ответить можешь? — спросил Валька плаксиво.

— В смысле? Кто у нас тут ворует, что ли?

— Да. Известно уже кто?

— Я тебе бог, что ли? Или начальник милиции? Я-то откуда знаю?

— Ну… там ничего не говорят? — Валька показал подбородком на коридор.

— Так, пациент готов. Ты чего зависла? Беги на восьмой. Да спроси, у кого колеса какие есть. Еще нам заразы тут не хватало. Какого-нибудь свиного гриппа!

Марина послушно выскочила из комнаты. Дрон сходил налил воды в чайник, поставил кипятить. Стал рыться в тумбочке.

— Сейчас будем тебя откармливать медом. Был у меня тут где-то… Если Борька не сгрыз.

Валька смотрел на него большими слезящимися глазами. Что-то в нем происходило странное. Дрон обернулся, заметил, сел на пол и вгляделся в него внимательней.

— Ты чего такой накрытый сегодня?

— Да так. Добрый ты, — выдавил из себя Валька, будто прощаясь. Горло у него сжалось.

Дрон от удивления вскинул брови и покрутил пальцем у виска.

— Ты ничего вчера не курил?

Валька не ответил. Дрон снова нырнул в ящик.

— Девок-то жалко в принципе. Наши, конечно, злорадствуют, типа не нам одним страдать. А вообще-то жалко. Сессия, а у них в ноуте, говорят, курсовики все были, одна уже к диплому готовилась. Не успели же ничего сдать.

— Какие девки? — блекло спросил Валька.

— Ну эти, у которых ноут сперли.

— Какие девки? — снова спросил Валька.

— Не помню я комнату. С шестого, кажется. Которые по обмену. Испанки они, что ли, или итальянки. Ты прикинь: говорят, спали, а комнату не заперли. Хорошо, хоть не придушили там обеих. Ноут уперли, деньги, фотик. Даже шмотки какие-то.

Валька завозился, но Андрей был занят, он нашел наконец мед, нашел чистую ложку, блюдце и стал отковыривать от засахаренного куска тонкие пластины. Когда он обернулся с чашкой и блюдцем, Валька сидел на кровати и влезал в рукава рубашки. Дрон опешил.

— Андрюх, слушай, ты того… денег не одолжишь мне до зарплаты? — спросил Валька бодро.

— Вот так, значит. Да… хорош. А кто только что помирать собрался?

Валька осклабился.

— Ну так что, одолжишь?

— На фиг?

— Хочу девушке своей подарок сделать. На Новый год.

— Кольцо с брильянтом?

Валька хохотнул. В комнату влетела Марина с таблетками и порошками в обеих пригоршнях.

— Живой? — удивилась она с порога. — А я тебя только что от универа отмазала.

— Вот видишь, — задумчиво сказал Дрон, кладя в рот ложку меда, — пойдешь завтра ювелирный магазин грабить, так даже прогул не запишут.

16

Были сумерки, когда Валька поднялся из метро на Тверской. Он шел по сверкающей улице, со спокойным благодушием глядя на снующих людей, машины, витрины, рекламы. Все они теперь обращались к нему, зазывали, улыбались ему, предлагали что-то купить. А он имел свободу посмотреть на все со снисходительным спокойствием, к чему-то приглядеться, мимо чего-то шагнуть, бросив один только взгляд. Деньги, одолженные у Дрона, давали ему такую свободу.

Москва несла его вверх по Тверской улице. Валька повиновался ей с расслабленностью человека, которому все доступно. Волны людей, снующих по магазинам, вносили его то в одни, то в другие распахнутые двери, но Валька плыл, нигде не задерживаясь. Он не знал, чего достойна его Анна, он искал что-то совсем необычное, особенное. Наконец из очередных стеклянных дверей пахнуло теплом и оглушительным запахом духов, в нем была какая-то знакомая, родная нота, он зашел внутрь и замер в остолбенении.

Казалось, он попал не в магазин, а в музей. Огромное помещение, весь первый этаж здания был залит светом от огромных, как во дворцах, ламп. Внизу, на уровне человеческого роста, стояли белые стеллажи со стеклянными полками, где поблескивали благоухающие скляночки дорогих духов, элитной туалетной воды, благородных одеколонов. Медленно двигались задумчивые покупатели, сновали консультанты в шелковых блузах ослепительной белизны, с нежно-голубыми шарфиками на шеях, напоминающими пионерские галстуки. А выше, на белых стенах, под потолками в помпезной лепнине, висели картины — огромные полотна во всей простоте и пафосе социалистического реализма изображали рабочую жизнь советских людей. Могучие, краснощекие, смеющиеся девицы в резиновых сапогах, возле трактора, на черной до блеска плодородной земле, молодые, как воспоминание, — поднятие целины или уборка картошки. Начинающие инженеры, юноши и девушки, за кульманами — широким размахом сильных рук размечают чертежи будущего: самолетов, космических кораблей, жилых районов для трудящихся. Грязнющие, но счастливые, такие же непобедимо могучие, как и все, молодые мужики, усталые после трудового дня, а руки, и лица, и каски у них — все в черной, жирной, блестящей нефти — разработка нового месторождения. И еще, еще, еще — картин было много, по щедрым рельефным мазкам, по массивным рамам видно было, что оригиналы. Это был такой громогласный гимн молодости, безоглядному энтузиазму, романтике открытий, торжеству разума и веры в человека, что казалось, то вечно юные эллинские боги, а не люди — люди здесь, внизу, среди блестящих стекляшек, в темной одежде, с мерзлыми руками и лицами, снуют между стеллажами, отыскивая запахи, чтобы прикрыть свой смрад. Те, наверху, как и положено богам, заняты непонятными, но прекрасными делами, они создают миры, строят будущее и верят в него, на их лицах возвышенное вдохновение, и глаза устремлены к недоступным делам, невообразимым целям. Как и положено богам, они бессмертны. Эти же, внизу, — смертны, и жизнь их быстротечна, они захвачены неизбежной суетой жизни, а дела их просты и понятны, как мычание.

Контраст был разителен до головокружения. Валька наконец опустил глаза, покрутил, разминая, затекшей шеей и не сразу сообразил, что через зал на него глядит Анна, бледная, как блуза, которая на ней надета.

Она первой пришла в себя и поспешила, лавируя между покупателями, в комнату персонала, к незаметной двери. Валька стал проталкиваться следом, не понимая еще ничего. Анна скользила, как тень по воде, не встречая препятствий. Валька же натыкался с каждым шагом на кого-нибудь, как на колонну, ударялся, отскакивал и почти не продвигался вперед.

Дверь захлопнулась, когда он достиг ее. Разумеется, она была заперта. Разумеется, подергав ручку, Валька не добился ничего. Достал телефон, стал звонить ей — она не брала трубку. Из-за двери кто-то вышел, Валька попытался протиснуться. Подошел охранник. Валька напирал, толкался, что-то кричал. Плохо соображая, как в бреду, он оказался наконец на улице.

— На фига ты вообще туда пошел? — говорил вечером Дрон, подставляя горячий градусник под свет и отыскивая уровень ртутного столбика. — Заболел — так и сиди дома. Тоже мне, рыцарь. Вот, догулялся: тридцать восемь и семь. Мариш, давай колеса. Марина домовито размешивала шипучий аспирин в кружке, попробовала пальчиком, замахала, обжегшись, положила палец в рот и, обернувшись, протянула стакан Вальке. Тот смотрел в потолок остановившимся взглядом.

17

Вызванный доктор, осмотрев Вальку, сказал, что это переутомление, посоветовал больше спать, лучше есть и ни о чем не думать. «Такие нервные срывы часто случаются с отличниками», — сказал, уходя. Дрон с пониманием кивал головой. О том, что Валька отличником не был, а с пропущенной сессией рисковал вылететь из универа напрочь, говорить не стал.

Все дни, остававшиеся до Нового года, Валька прожил как в бреду. Звонил Анне. Она не брала трубку. Он строчил ей эсэмэски, набирал номер опять и опять. Оклемавшись настолько, чтобы ходить по общаге, стал бросаться к нам и просить телефон. Если случалось, что Анна снимала трубку и Валька слышал ее холодный, чуть удивленный голос, он принимался вопить так, словно это могло помешать ей нажать на отбой: «Анька, послушай, Аня, я не хотел, слушай, эта… слышишь?» Но она никогда не дослушивала первой фразы. Валька пытался уговаривать нас, чтобы позвонили ей и сказали, что он виноват и просит прощения. Кто-то даже звонил, но Анна прерывала разговор, только услышав имя Вальки.

— Ты добьешься, что она сменит симку. Потерпи. Выздоровеешь — поедешь к ней сам, — советовали ему мы.

Терпеть Вальке было трудно. Каждый день будто сжигал его изнутри. Температура не спадала, никакие таблетки не помогали. Он не хотел ничего, сидел в комнате и смотрел в одну точку. Мы видели, что он пропадает. Мы видели, но не могли ничего сделать. Все его спокойствие, все сонное его, тихое существование осталось в прошлом. Мы не узнавали нашего Вальку. В его глазах была тоска и непонимание, как у побитой собаки. Никто из нас не знал, что у них произошло, за что такая месть. Валька ничего нам не рассказывал.

Правда, нечестно было бы сказать, что мы были очень уж озабочены его судьбой. Нет. Шла сессия, приближались праздники, нас заботили собственные дела. Тридцать первого декабря с самого утра общага жила в таком чаду, что если кто-то и помнил о Вальке, так это Дрон, а они с Мариной ушли праздновать к каким-то его приятелям чуть не с полудня.

— Ну, не скучай тут, — говорил Андрей, собираясь. Он смотрел виновато на потерянного, осунувшегося Вальку, лохматого, с воспаленными глазами, зябко кутающегося в одеяло. — Может, затусишься с кем-нибудь, чего одному-то сидеть?

— Нет, — бесцветно отвечал Валька. — Все нормально, не парься.

Он повторял это все дни. Может, уже сам начинал в это верить. Дрон вздохнул, и они ушли с Мариной рука об руку, приодевшиеся, в легком облаке первого праздничного опьянения, дружные, как молодая семья.

Ближе к вечеру общага гремела. Почти во всех комнатах играла музыка, люди кричали, бегали по коридору, хлопали дверями. Самая бурная жизнь шла на кухне, там крошили салаты, булькали кастрюли, в них со стуком прыгали яйца, пахло едой, водкой, майонезом, все галдели, ссорились, смеялись, принимались петь, бросали и начинали снова. До Вальки в его пустой тихой комнате всё это долетало, как шум реки, плеск волн, шорох деревьев, и не трогало. Свет он не зажигал, занавески раздвинул; белесая ночь заполняла комнату. То и дело на улице начинали взрываться ранние петарды. Кот Борис дрых, пригревшись на коленях у Вальки, придавив его всей тяжестью своего тела. Чем темнее становилось на улице, тем громче закипала праздничная жизнь. В комнате постепенно пропадали краски, детали. Валька уже перестал различать мелкие вещи.

Когда-то в детстве он мечтал увидеть комнату, когда в ней никого нет. Со жгучим любопытством пытался разглядеть за мутным дверным стеклом знакомые очертания мебели. Казалось, что все станет не таким, не так, как обычно. Что предметы, лишенные внимания человека, изменят облик, начнут двигаться или говорить, и тут проявится их внутренняя, волшебная суть. И любопытство было тем сильней, чем ясней он понимал, что это невозможно. Ведь стоило только Вальке появиться или хотя бы бросить взгляд на предмет, и все стало бы как обычно, никакой скрытой жизни, никакой души не различит.

И вот, от оцепенения ли, от длительного ли безмолвия, Вальке стало казаться, что его в комнате нет, что он тоже неодушевленный предмет. Однако ничего вокруг не менялось, не преображалось; напротив, словно застыло в тревожном ожидании человека, будто весь смысл существования предмета, оправдание его существования заключен в служении человеку. Нечто темное, тупое, безмолвное и бессмысленное, как мир в начале, когда некому еще было осознать его и назвать словом, — это нечто, как первородная душа, вышло из предметов и заполнило комнату, сделав все вокруг неузнаваемым. Валька почти забыл, что он живой. Он исчезал и растворялся, и только кот Борис по-прежнему выделял его из безмолвия бездушной мебели и балдел, что не гонят с колен так долго, не лишают тепла и уюта. Он мурлыкал, то и дело переворачивался, выкручивая шею, разбрасывая лапы и выставляя вверх серое брюхо.

Валька разом прекратил наваждение, вдруг поднявшись с кровати и начав одеваться. Кот сел на теплую вмятину в постели и недоуменно пучил заспанные глаза. Валька одевался, не зажигая свет, находя вещи на ощупь. В его движениях не было ни решительности, ни твердости. Он действовал, как автомат. Одевшись, он вышел из комнаты и отправился к лифту. Если кто-то из нас окликал его, он реагировал блекло и не останавливался.

Валька вышел из общежития, так же, будто во сне, пересек черные дворы, оказался на проспекте и дошел до метро. Там свернул в первый салон связи, с обреченной покорностью отстоял очередь, купил себе новую сим-карту и отправился обратно, в общагу.

В комнате все же пришлось включить свет, чтобы заправить карточку в телефон. Он делал это, не разуваясь, не сняв куртку. Ему не было жарко, его знобило. Борис крутился под ногами, обтираясь о прохладные, пахнущие улицей штаны. Валька включил телефон, набрал заветный номер, прижал трубку к уху и застыл, как изваяние, слушая длинные гудки.

Анна сказала:

— Алло?

— Товарищ Анна, приказываю вам немедленно прекратить это недостойное поведение, — гаркнул Валька командным голосом. — В наше тяжелое время мы не имеем права отвлекаться на мелкомещанские разборки. Если вы сей же час…

В трубке пошли короткие гудки. Валька издал какой-то странный звук, будто упал с лестницы, и уставился на трубку так, словно не ожидал предательства от такого простого предмета. Потом он прыгнул к окну, расшвырял все, что лежало на подоконнике, и принялся отпирать большую раму. Соседняя, маленькая, открытая всю зиму, была ему узка. Распахнув створку, он задохнулся морозным воздухом, перевалился наполовину через подоконник и судорожно задышал. Под окном был колодец заднего двора, бетонная площадка и мусорные баки. Валька издавал всхлипывающие звуки, но не плакал. Потом поднялся, снова посмотрел на телефон и размахнулся, будто желая вместе с трубкой закинуть все свое отчаяние на Луну. Но именно в этот момент телефон завибрировал.

— Да? Але! Аня? Анька? Да! Да! Я слушаю! — Чуть и правда не выронив трубку за окно, Валька орал, как будто в космос.

— Ты номер, что ли, сменил? — спросила Анна самым обыкновенным голосом. — Я на прошлый звоню, звоню, а связи нет. Ты что сегодня делаешь? Хочешь встретиться? Я наконец-то уволилась со своей буржуйской работы.

Договорились быть через час в «Кузьминках».

18

— Вся эта суета, мещанство ужасно раздражают. Если честно, я несколько лет уже не встречала Новый год. Но тут совсем другое будет, вот увидишь, — говорила Анна по дороге от метро. Она встретила Вальку так, словно ничего не произошло, и он не посмел ее ни в чем упрекнуть. В его глазах было только теплое счастье с самого того момента, как он увидел ее. Словно бы душа вернулась на место. Он шел с легкой своей задумчивой улыбкой, держа руку кольцом, и, как дар, ощущал давление локотка Анны.

— У нас будет реконструкторский Новый год, это Стасова идея. Вот увидишь, должно получиться замечательно! А потом можно будет поехать ко мне. Ты не против?

Она говорила скоро и с какой-то несвойственной ей веселостью. Не умея извиняться, она будто пыталась так все загладить, но Валька этого не понимал.

— Ну чего ты молчишь? — спрашивала Анна. — Согласен, да?

Валька кивал: конечно, согласен.

Они дошли до того же дома, где был их подвал, но позвонила Анна не туда, а в домофон соседнего подъезда.

— Мы к Стасу идем, — объяснила она, когда дверь пискнула и открылась. — Сергею Геннадьевичу надо будет еще другие ячейки обежать, так что он уйдет. А подвал один, общий. Все бы захотели в нем Новый год справлять, поэтому не достался он никому.

— Чтоб сохранить конспирацию?

— Чтоб сохранить конспирацию.

Дверь квартиры оказалась открытой, когда они вышли из лифта. Из-за других дверей на площадке доносилась музыка, из-за этой — только запах пирогов.

— Не забывай, мы идем встречать девятьсот десятый год, — шепнула Анна Вальке, когда они входили в дверь.

— Ах, золотце-барышня пришли-с! — пискнула, бросившись из полутемного коридора, Лиза и чуть не повисла, по привычке, у Анны на шее, но опомнилась и присела в неглубоком поклоне. Она была одета горничной, очень милой, в белом чепчике и переднике. Из комнаты слышались голоса и движение. Электрический свет горел только там, но тускло, бедно. В коридоре же висели на стенах подсвечники со свечами, они давали непривычное, неверное освещение. — Я сейчас лампу принесу, не успела! — всплеснула руками Лиза.

— Ну что вы, Лиза, душенька, все еще трудитесь, суетитесь. Вам бы в такой вечер уже по зале летать с кавалерами, а вы на кухне, — говорила Анна мягким глубоким голосом, держа Лизу за обе ладошки и крепко пожимая их. Лицо у нее светилось.

— Ах, барышня, мы привычные, что мне станется! Станислав Валерьевич разрешили-с мне, как управлюсь, с вами всеми в зале побыть, а не смотреть одним глазком в щелочку, как при других господах бывало. Очень добрые они, доложу вам, ангел-барышня. Все учить меня пытаются, грамоте обучать, скажу я вам, смех один. — Тут в дверях появился Станислав, и она действительно прыснула в ладошку, зардевшись.

— Сударыня! — загремел Стас на весь коридор. — Рад видеть вас. И вас, Валентин. Проходите, дорогие.

Он почтительно поклонился Анне, пожал Вальке руку, помог Анне снять шубку — и Валька сконфузился, что первый не сделал этого, и вконец растерялся от всего: от разговоров их, от обращения друг к другу, от непривычной одежды. Стас был в светлом костюме со старомодным пиджаком, мягком, очень простом, единственной кокетливой деталью был шейный светлый платок. На Анне оказалось серое платье с длинной юбкой, узкой талией, белым кружевным воротничком, оно обтягивало ее сверху, делало стройнее и выше. Оно так удивительно шло ей, к ее серым глазам, к высокой прическе, делало все движения медлительными, плавными, загадочными, что невозможно было понять, почему она не ходит так всегда, каждый день. При этом она оставалась самой собой, то есть не была в роли, в костюме, а, казалось, каким-то чудом перенеслась в эту маленькую московскую квартиру из своих неспокойных нулевых годов двадцатого века.

Она держалась естественно, как никто. Валька это заметил, как только вошли в комнату, где уже собрались все, и с ней, барышней из благородных, стали здороваться. Казалось, именно Анна преобразила компанию, от ее присутствия все легче и непринужденней почувствовали себя в роли. Разговоры об обыденном, о современном, которые за секунду до их прихода то и дело возникали и обрывались, наконец затухли. Все перестали быть собой, на время примерив чужие жизни.

Так же непринужденно, как она, держался разве что еще Сергей Геннадьевич. Он поднялся с дивана, пожал руки им обоим и усадил Анну рядом с собой. Валька остался стоять, не зная, куда приткнуться. В своих джинсах и свитере, в бежевых носках, с большими руками и ногами он казался сам себе лишним, неуместным среди этих оживших фотографий. Конечно, он знал, что реконструкторы относятся к костюмам трепетно, но все равно невольно удивлялся, оглядывая преобразившихся до неузнаваемости ребят.

— Я ушла со службы и буду теперь свободна, Сергей Геннадьевич, смогу больше времени посвящать нашему делу, — говорила Анна. — Газета еще не выходит, а должна бы уже выходить, подготовки к майскому празднику нет никакой, люди расслаблены, не видно дела.

— Анечка, поберегите себя, отдохните, — отвечал Сергей Геннадьевич с отеческой грустной улыбкой. — Все идет своим чередом. На улице ветрено, а вы ходите без головного убора. Вы нужны для дела, подумайте о своем здоровье.

Валька шагнул в угол, за елку, где стоял стул. Это было единственное свободное место в комнате. Привычного стола, накрытого к праздничному ужину, телевизора, транслирующего развлекательные программы, даже музыкального центра здесь не было. Живая елка была убрана просто, без мишуры, самодельными игрушками. Лампочки горели тускло: одна в настенном бра за бумажным плафоном и две в люстре в форме канделябра. Валька не знал, были ли лампочки в тысяча девятьсот десятом году, но решил, что если и были, то именно такие тусклые. Вместе эти небольшие штрихи в интерьере комнаты, в целом обычной — современную мебель нельзя было скрыть даже под ретроскатертью и покрывалом, — создавали-таки неуловимое ощущение, дух прошлого.

— Иди сюда, — игриво шепнула вдруг подскочившая Лиза. — Иди.

Валька послушно поднялся и поплелся за ней. Она вышла из комнаты — двигалась Лиза как-то по-особому быстро, несуетно, но деловито, как и могла бы ходить по вверенному ей дому расторопная горничная, — провела его по коридору и скользнула в закрытую комнату. Щелкнула выключателем и зажгла настоящий, привычный свет. Они оказались в детской, верно, Стасовой комнате, заставленной принесенной со всего дома лишней для вечера мебелью.

— Переоденься вот, — сказала Лиза, протягивая ему одежду. — Не фонтан, конечно, но лучше ничего не осталось. А то чего ты сидишь в углу как бедный родственник.

— А чье это? — спросил Валька, оглядывая одежду. Ему показалось, что там был серый фартук.

— Дворницкая.

— Это из театра у вас все, что ли?

— А что, заметно? Ну да, что-то оттуда, Стас достал, для таких вот, как ты, у кого костюма не будет. А нормальные люди сами готовились.

— А Стас тут кто?

— Ты разве еще не въехал? Ну, это типа мелкие дворяне, он и Анна. По идее могли бы супругов играть, но Анька — наотрез, оставили их просто так. Сергей Геннадьевич — сельский учитель, тоже вроде как из благородных, но в народ пошел, в тюрьме сидел, за политическое, да и большинство там бывали. Другие — рабочие, Женька — студент, Славка, по логике, инженер на фабрике, тоже интеллигент то есть, разночинец, но что-то ему костюм недодумали, он на лавочника больше похож. Ой, ладно, переодевайся, некогда мне с тобой, стол-то накрывать надо.

— Так они-то чего не помогут? Или ты правда одна все делаешь?

— Вот переоденешься и поможешь. По роли, — сказала Лиза и скользнула за дверь.

Он переоделся, оказался и правда дворником, не хватало только метлы и бороды. Но помогать Лизе уже не пришлось, всё внесли и расставили без него: большой самовар отражал свет дутыми начищенными боками, дымился румяный пирог, стояли мисочки с грибами, вареньем, сахарница со щипчиками и нарезанный кружочками лимон. Никаких салатов, горячего, заливного, вина. Правда, фужеры были, и Сергей Геннадьевич извлек откуда-то жестом фокусника шампанское. Валька как раз в этот момент вошел.

— Проходите, садитесь, — пригласил его учитель. — К сожалению, друзья, я не смогу остаться с вами на всю ночь, поэтому разрешите начать несколько раньше, а потом я вас покину. Не робейте, садитесь, Валентин, у нас все по-простому, так сказать, по-товарищески.

Валька сел с краю. Он вроде и не робел, но роль диктовала, и он ощущал себя Герасимом, безмолвным и громадным. Сергей Геннадьевич распечатал бутылку и разлил шампанское, себе плеснув совсем чуть-чуть.

— Товарищи, — начал он, — я рад, что мы встретились с вами в этот вечер все вместе, это значит, что дело наше, общее дело, действительно становится делом всей нашей жизни, объединяет нас, так сказать, одной семьей. Человек живет для правды, товарищи. Для поруганной, забытой, но вечной правды: что он может и должен быть свободен, что труд должен существовать для всех и никто не вправе порабощать, так сказать, другого. За эту правду люди шли на страдания, на смерть, но не отступались от нее, она и нас теперь объединила, и я, так сказать, счастлив, товарищи, счастлив идти в будущее плечом к плечу с вами, такими молодыми. Товарищи! — сказал он вдруг более громким, крепким голосом. — Жизнь вокруг тяжелая и будет еще тяжелей. Нас ждут борьба и невзгоды. Но никто не обещал нам, что правда настанет, как говорится, в одночасье. Нас ждет много работы, и тут, товарищи, я хочу сказать вам то, что вы сейчас, быть может, и не захотите слушать горячими своими сердцами. Я хочу сказать о нашем деле, что не сказал бы старик учитель в девятьсот десятом году. Но я скажу. Пусть вы не согласитесь со мной, и все-таки…

Его голос изменился, стал привычно усталым, как будто прозрачным:

— Я знаю, не многие сейчас из вас со мной согласятся, но я должен вам это сказать. Не многие из вас понимают революцию так, как я, несмотря на то что я ваш учитель. Я говорил вам уже, что в России сейчас нет предпосылок для революции. Я скажу вам больше: она не нужна нам. Вы все читали Маркса. Вы знаете, что коммунизм неизбежен, как финальная смена формации. Но Маркс нигде не говорит, что он должен прийти насильственным путем. Поймите, товарищи, настоящая революция — это не бунт, не романтика, это не когда матросы на ворота Зимнего лезут. Настоящая революция — это глубинный внутренний процесс, как рост, как взросление, как перемена сознания. Это внутренняя революция, она происходит тогда, когда ее и не видно. Когда все поймут, что равенства достоин каждый, — свобода наступит неизбежно. Свобода от мрака, от бесправия, в котором Россия всегда живет. Но для этого воспитывать надо людей. Вы же стремитесь к внешнему: к перевороту, бунту. Это не рост, мои дорогие, это болезнь. Это стихия, которую не остановить. Поймите, мои дорогие, я воспитывал вас историками — историками, а не солдатами. И не хотел бы, чтобы вы, так сказать, повторяли чужие ошибки. Вспомните страдания Ивана Карамазова, когда он узнал, что Смердяков, а не Митенька убил их отца. Ведь это значило, что он сам к убийству причастен, что эту стихию разбудил он. Так вот, мои дорогие, страдания Вани — это страдания русской интеллигенции в двадцатом веке, осознавшей вдруг, что толпы смердяковых разбудил не кто-нибудь, а она. Из лучших, разумеется, устремлений. — Он сделал паузу, устало вздохнул и закончил: — Простите, что говорю с вами по-школьному. Я хочу вас от страданий предостеречь, мои дорогие. Особенно тех из вас, чьи сердца слишком уж горячи. — Он окинул всех их, оцепеневших, спокойным взглядом и остановил глаза на Анне. Она не смотрела на него, лицо было сумрачно и бледно. — Ну а теперь выпьем же за правду, товарищи! — сказал Сергей Геннадьевич подчеркнуто бодро. — За свободу, равенство и братство, за правду человеческую!

И он выпил из своего фужера. Валька тут же опрокинул одним махом, будто только этого и ждал. Остальные замешкались, приходя в себя после услышанного. Потом стали чокаться, вразброд, недружно. Последней очнулась Анна, когда с ней чокнулся Стас, пригубила вино и поставила фужер.

— Я пойду, товарищи, — заторопился Сергей Геннадьевич. — Я в роли Деда Мороза сегодня. Надо еще поздравить другие горячие сердца. Веселого вечера!

— А пирог! — всплеснула руками Лиза. — Не попробуете? Ну, с собой возьмите, я отрежу.

Сергей Геннадьевич стал со смехом отказываться, продвигаясь из-за стола в коридор. Ребята зашумели, потянулись его провожать. Одна Анна осталась на месте, взгляд ее был темен. Валька сидел напротив нее и не сводил глаз. Потом протянул руку и коснулся ее пальцев.

— Хочешь, уйдем сейчас, — сказал он тихо.

Она очнулась и взглянула на него.

— Нет. Рано. Мы не все сделали. И сделаем, несмотря ни на что. Ты же видишь, что происходит: он струсил, — сказала она потом, и голос ее ожесточился. — Он понял уже, что мы готовы пойти дальше, и просто-напросто струсил. Это нельзя оставлять так.

Валька ее не понял. Хлопнула дверь, учитель ушел. Ребята стали возвращаться в комнату.

— Разливайте чай, самовар стынет. Прошу, товарищи, — говорил Стас. — Давайте веселиться. Нам действительно предстоит много работы в этом году.

Но все замялись, не зная, как теперь продолжать вечер. Повисла тишина. Потом подхватилась Лиза, принялась наливать чай из самовара — слишком суетно, слишком быстро, лишь бы скрыть возникшую брешь.

— Станислав Витальевич, — выдавил из себя Женя-студент. — У вас вроде как патефон был. Неплохо было бы музыку завести.

— Патефон, уважаемый Евгений Николаевич, относится к далекому будущему для таких небогатых домов, как наш, — сказал тяжелым голосом Стас. — По большей вероятности, мы его вовсе не увидим, подхваченные вихрем нашего смутного дела. Если же вы хотите музыки, то я сейчас гитару принесу, можно романсы петь.

— Ах, романсы! — захлопала в ладоши Лиза. — Я так люблю, когда поют. Сердце трепещет, как птенчик. Спойте, голубчики, пожалуйста! — попросила она непонятно кого.

Она так живо это сказала, что все пришли в себя. Стас быстро сходил за гитарой, пристроил ее на колене и стал неожиданно мягким голосом петь «Гори, гори, моя звезда». Слушали его внимательно, хлопали, Лиза вздохнула. Но потом сказала Анна глухим твердым голосом:

— Не такие песни надо петь, товарищи. Мы не имеем права ни на миг забывать о нашем деле и тех друзьях, кто сейчас в оковах. Конечно, шпионы рыщут, не соблюдая постов и праздников, и Станислав Витальевич очень рискует, что допустил наше собрание в собственной квартире. Но, несмотря ни на что, нам нельзя притворятся благодетельными гражданами, прислужниками царя и правительства. — Что ты предлагаешь, Анна, голубушка? — спросил обескураженный Стас. — Ты хочешь, чтобы мы грянули «Марсельезу»? — Не грянули, но хотя бы запели вместе, чтобы самим себе напомнить, кто мы такие есть. — И, не дожидаясь поддержки, она поднялась с дивана и запела:

Отречемся от старого мира,

Отряхнем его прах с наших ног…

Она пела хоть и негромко, но твердо, высоким голосом. И все вставали тоже и подхватывали вместе с ней, став серьезными. Поднялся и Валька, хотя не знал слов. Только припев всплыл из какой-то слежавшейся памяти, и он повторял его вместе со всеми:

Вставай, поднимайся, рабочий народ,

Вставай на войну, люд голодный,

Разливайся, клич мести народной.

Вперед! Вперед! Вперед!

Это всех оживило. Женя-студент взял гитару и спел на блатной мотив песню про Кровавое воскресенье, где был комичный поп Гапон. Все смеялись, а потом нахмурились: песня кончалась картиной расстрелянной демонстрации. Кто-то попытался спеть «Каховку», но его остановили, напомнив, какой на дворе год.

Дальше вечер покатил сам. Завязались разговоры, люди зажили непринужденно. Валька напрягал голову, пытаясь вызвать в памяти все, что он знал когда-то о России начала двадцатого века, но вспоминалась только литература: Блок, Ахматова, декаденты и акмеисты, всё, о чем когда-то с восторгом первооткрывателей рассказывали ему школьные учителя. Но здесь звучали другие имена, обсуждались другие события: говорили о русско-японской войне и ее итогах, о положении крестьян и рабочих на фабриках, о строительстве новых железных дорог, о Столыпине и Витте…

Валька заскучал. Пирог был съеден, шампанское давно выпито, а ничего нового на столе не появлялось, хотя Валька и думал сначала, что они просто стесняются учителя, пусть и бывшего. Тогда он вышел в коридор, где оставил свою сумку, и вернулся с коньяком и красным вином — все, что успел купить, убегая на встречу с Анной. Заметив это, она посмотрела осуждающе, но ничего не сказала.

— А что, — развел Валька руками и стал откупоривать паленый коньяк, — это господа могут одной идеей подогреваться, а простому человеку другое топливо надо.

«Простые люди» его поддержали, но не так активно, как он ожидал. Парни, одетые рабочими, выпили с ним, но стали морщиться и говорить: «Нет, не наше это, буржуйская штуковина, не привыкшие мы к этим французским штучкам». Валька не понял, от себя они морщатся или по роли, но пить с ним больше никто не стал. Он предлагал еще, кому-то подливал, но в конце концов остался с бутылкой один на один и не заметил, как уговорил ее.

Все это время Анна не подходила к нему и не разговаривала. Это его задевало. Внутри проснулась задавленная было обида, и как бы в отместку он решил не обращать внимания на Анну тоже, даже попробовал заигрывать с Лизой. Ему казалось, что со стороны не заметно, что он пьян, казалось, что ведет он себя как обычно, разве что стал более разговорчив, подходил к беседующим товарищам, слушал недолго их странные речи и говорил вдруг громко и до смешного искренне:

— Эх, мужики, как я рад, что познакомился с вами со всеми! А! Чаще надо встречаться. Давайте посидим где-нибудь на недельке, пивка возьмем. Хорошие вы все мужики!

Парни смеялись, усаживали его, кричали:

— Лизонька, принеси товарищу хотя бы хлеба! Разве нет ничего не кухне? Валентину закусить надо!

Стас громко вздыхал и хлопал Вальку по плечу, а тот пытался поймать его ладонь, пожать и признаться в чем-то искреннем и хорошем.

Потом за окнами раздалась канонада петард, и крики «Ура!» грянули со всех сторон — и с улицы, и с потолка, из-за стен, из подъезда. Валька тоже вскочил было и завопил: «С Новым годом!» — но его усадили со смехом. Он сам смеялся, ему казалось, что он всех веселит и все счастливы.

— С Новым годом, товарищи! — прогудел, перекрывая все, Станислав. — С Новым боевым годом!

Все подхватили его и трижды кричали «ура».

У соседей сверху во включенном во всю мощь телевизоре заиграл гимн России. Анна поднялась и затянула «Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов» , ее поддержали все, громко, уже не боясь ничего.

Валька смотрел на Анну влажными глазами. Пьяное оцепенение охватило его, он сидел расслабленный, раскинув отяжелевшие руки и ноги, и слушал, как она поет, как будто шла впереди всех с красным знаменем в руках.

— Лиза, дорогая, принесите свечей. Давайте погасим электричество, — попросила она после того, как все снова расселись, а у соседей заиграла визгливая, веселая музыка, стали притоптывать и подпевать. — Товарищи, давайте вспомним, ради чего мы здесь собрались. Давайте вспомним о том тяжелом и важном деле, которое всех нас привело сюда. Среди мракобесия этого мещанского праздника давайте не будем терять лицо, не будем позорить наших боевых товарищей, которые сейчас не с нами.

Выключили свет, расставили на столе свечи, убрали лишнюю посуду, и лица преобразились, осветившись почти библейской строгостью.

— Но прежде чем поднять вопросы, которые мы собирались обсудить с вами, товарищи, я бы хотела знать ваше мнение о словах уважаемого нами всеми человека, нашего товарища и учителя Сергея Геннадьевича Деменькова. Все мы понимаем, что отповедь его была неслучайна, что он предчувствует наши шаги, он достаточно прозорлив, чтобы понимать наше настроение. Я хочу знать ваше мнение о его наставлениях, товарищи.

Все потупились. Осуждать Геннадьича никто не решался в первую очередь потому, что слова его еще не полностью осознали, еще не окончательно прониклись ими, хотя они уже и вызвали колебания, как брошенный в тихое озеро камень. Но аргументов против не находилось. Все молчали. Анна заговорила сама.

— Я понимаю вас, товарищи, — сказала она глухим голосом, от которого у Вальки побежали по спине мурашки, — голосом, полным решительности и скрытой силы. — Вам тяжело не согласиться впервые с человеком, который открыл для большинства из нас тот путь правды, по которому мы пошли. Тяжело видеть слабость того, кому мы доверяли больше других. Но нам придется сделать это, нам придется быть честными с собой и с ним тоже, ради нашего великого дела придется. Я не могу сказать, что Сергей Геннадьевич не прав. Со своей точки зрения, с точки зрения ученого он прав. Но эта точка пагубна для дела. Она позволяет опустить руки, она разрешает сдаться и пустить все течь своим чередом. Он призывает нас к борьбе внутренней, к тому, чтобы нести свет разума в молчаливое рабское царство. Но он же боится коренных перемен, сильных шагов, решительных действий. Он просто боится! — ударила она громче, и все посмотрели на нее с тревогой. — А мы не имеем на это права, товарищи. Нам надо идти до конца, иначе мы опозорим прошлое, славное, громкое прошлое нашей страны, сумевшей изменить весь мир, и память тех людей, кто умирал за свободу!

— Анна, может, ты неверно растолковала слова Геннадича? — непривычно негромко и вкрадчиво сказал Стас. — Я понял его так, что он не видит необходимости в решительных действиях. Внутренняя работа важней сейчас, пока нет предпосылок…

— Предпосылки не появятся, если мы не создадим их сами. Сами, — отрезала Анна. — Я считаю, что такой подход к делу губителен. Вспомните: только решительность помогла большевикам взять власть, хотя явных предпосылок на начало семнадцатого года не было.

— Анна, ты забываешь, какой у нас год, — поправили ее.

— Извините, товарищи, — охотно отозвалась она и снова обернулась к Стасу, хотя обращалась ко всем. — Я понимаю, вам тяжело признать слабость человека, которому мы долго доверяли и которого уважали. Мне легче, меня заранее предупредил о трусоватости Сергея Геннадьевича Валентин. Да, именно он. Он присоединился к нам недавно, ему со стороны оказалось видней, понимаете, и он сразу сказал мне, что Сергей Геннадьевич — не тот лидер, который решится вести за собой людей в нужную минуту. Он удовлетворен уже тем, что собрал нас всех вместе, большего ему не надо. Он боится революции.

Глаза Вальки округлились, но он промолчал. Он не мог вспомнить, чтобы говорил такое. Анна же продолжила так, как будто долго ждала этой минуты.

— Я уже прошла этот этап, я знаю, как тяжело отрекаться от авторитетов, но это необходимо, как прививка.

— Авторитетов, авторитетов… — бормотал кто-то. — Аня, я не уверен, что это слово использовалось в те годы. И прививки…

— Не имеет значения! — оборвала она. — Товарищи, мы больше не играем, мы живем, я предлагаю признать это, а если кого-то не устраивает такое положение дел, он может наш кружок покинуть. Настало время взросления. Приходится признать, что боль от того, что сказал сегодня Сергей Геннадьевич, — это всего лишь наш страх взросления. Признать это и продолжить жить дальше. Время реконструкции прошло. Мы знаем теперь, чему хотим посвятить свою жизнь, в этом заслуга нашего учителя, мы можем благодарить его за это, но, оставив за ним право решать все за нас, мы не сможем двигаться дальше. Товарищи, разве вы не видите: мы уже не можем обсуждать при нем то, что нас волнует, не можем проводить ту работу, которую хотим, опасаясь его осуждения. Наш разрыв неизбежен. Я предлагаю исключить его из наших рядов. Предлагаю связисту сообщить об этом решении нашим товарищам из других ячеек, но позволить им действовать по собственному выбору. На первых порах нам хватит работы в нашем небольшом кружке, но я уверена, со временем найдутся новые люди и присоединятся к нам. Что вы думаете об этом, товарищи?

Все сумрачно молчали. Потом заговорил Слава в костюме лавочника, с лицом вдумчивым и хмурым:

— Товарищ Анна права. Я тоже думал об этом.

И напряжение отступило, будто все только этого и ждали. Анна сидела раскрасневшаяся, чувствуя поддержку.

— Тогда давайте обратимся к нашим вопросам. Это событие не столь значительно, а отняло у нас много времени.

И они, склонившись ниже над столом, став как бы единым целым, завели разговор о современном обществе, разговор злой, осуждающий, — но Валька уже не слушал его. Он чувствовал себя так, словно все важное уже произошло, больше нечего ждать от вечера, расслабился, и его понесло в пьяную хмарь. Он засыпал, просыпался — а они всё говорили. Сверху визжали и топали, гремела музыка, рвались петарды, как снаряды, и Анна казалась прозрачной фарфоровой куклой в желтом свете огня.

Он захотел в туалет и проснулся. Товарищи уже не говорили, а слушали, свечи выхватывали их лица снизу, делая всех похожими, с общим выражением твердой решимости, с одинаковыми каменными чертами, как будто все происходило во сне. Анна говорила, как читала, остальные, как эхо, повторяли последнее слово: «Виновен». Лиза строчила, конспектируя.

— Мы, Союз мыслящей патриотической молодежи, выносим приговор современному обществу и строю, поддерживающему его, всем тем силам, коим выгодно это положение рабства и безволия людей… — чеканные скакали по комнате слова.

— В замалчивании прошлого, в искажении исторических фактов, в смещении акцентов, в предвзятой трактовке исторических событий двадцатого века…

— …виновен!

— В умалении подвигов наших дедов в годы Гражданской и Великой Отечественной войны, трудов и достижений наших отцов в годы Советского Союза, в уничтожении гордости за историю и прошлое нашей страны…

— …виновен!

— В разобщении людей через превалирование личных ценностей над общественными, через развращение нравов и снижение общего уровня культуры, в разжигании враждебности между народами России…

— …виновен!

— В превращении молодежи в бездумных рабов системы, в укоренении в сознании буржуазного образа мысли, стяжательства, чуждого русскому менталитету, в уничтожении любви к своему народу, любви к своей Родине…

— …виновен! Виновен! Виновен!

Слова падали, как будто вколачивались гвозди — одним ударом умелой, сильной руки. Сверху и сбоку, на улице, со всех сторон бесновались соседи. Валька не смог подняться, его опять уволокло в сон теплой властной волной, как бы ни старался он прислушиваться к монотонной речи.

— Приговор вынесен и подписан членами Союза мыслящей патриотической молодежи России сего дня, обжалованию, амнистии и пересмотру не подлежит.

— Пойдем, — сказала Анна и тронула Вальку за плечо.

От неожиданности он дернулся, чуть не упав со стула. Она смотрела сверху вниз, прекрасная, спокойная, и глаза ее блестели мягким счастливым светом. На лице была усталая улыбка довольного своим трудом человека. Вокруг было тихо, похмельный рассвет первого января занимался за окном.

— Пойдем, — повторила она. — Дома выспишься.

19

Валька не появлялся в общаге три дня после Нового года. Не сказать, чтобы мы переживали, только Дрон волновался, звонил ему на мобильный, но номер был недоступен. Никто из нас не помнил, когда Валька из общаги ушел. На первый свой экзамен, третьего числа, он не явился.

Он пришел к нам только четвертого, пахнущий домом, уютом, обласканный и чуточку от всего этого пьяный. Мы проводили его угрюмым взглядом детдомовцев на усыновленного. Даже Дрон, принявшийся было его журить, не нашелся что сказать. Даже его взяла зависть.

— Ну, ты, парень, совсем очумел, — выдавил он наконец. — Медовый месяц, блин, устроил, май в январе. Попрут тебя из универа, что делать-то станешь? Может, академ возьмешь, пока не поздно?

Но Валькины глаза внятно говорили, что никакой академ, как, впрочем, уже и универ, ему не нужен.

— Мы с ней на каникулы вместе уедем. Когда у меня будут каникулы, — сказал он, блаженно растянувшись на кровати. — Она, оказывается, у нас там давно побывать мечтала.

— Будешь родокам ее представлять? — скептически скривился Дрон, хотя сам не знал, откуда в нем неприязнь к Анне, которую он никогда не видел.

— А что, слабо, думаешь? — хмыкнул Валька, щурясь довольно и хитро.

— Тебе-то, может, и не слабо. А кинет она тебя опять, снова вешаться станешь? — не выдержал Дрон.

Марина, до этого тихо сидевшая рядом и стрелявшая глазами с одного на другого, треснула его по голове.

— Идиот все-таки, — сказала она. — Не видишь, людям хорошо, а ты нудишь. Она кто по гороскопу, кстати?

— Не знаю, — пожал плечами Валька. — Мне пофигу.

— Овен, наверное. Чтобы так-то себя вести, — рассуждала Марина. — Или Скорпион.

— Змея она, — буркнул Дрон, делая вид, что читает учебник.

— Нет, змея — это ты, — фыркнула Марина. — А она тебя хотя бы любит? — обернулась она вдруг к Вальке.

— Это еще неизвестно, кто из нас идиот — такие вопросы-то задавать, — как бы между прочим отозвался Дрон и тут же прикрылся учебником, хотя Марина не думала драться.

— Любит, — спокойно ответил Валька и усмехнулся. — Теперь так точно любит.

— Блаженны верующие, — отозвался эхом Дрон.

— А куда вы поедете? — спросила Марина.

— Домой ко мне. Погуляем, город посмотрим. Она сама меня попросила.

— А это куда? В смысле, ты откуда? Ты же не говорил никогда.

— Я и ей не говорил. А вот сейчас сказал. Из Ульяновска я, — признался Валька, и Дрон зашелся истерическим смехом.

— И чего смешного? — в недоумении обернулась к нему Марина. — Нет, я не поняла, правда.

— Так она Ленина, а не Валька́ нашего любит! Вот тебе и весь разговор! — катался по кровати Дрон.

Марина хотела было снова треснуть его, но услышала, что Валька тоже смеется, и в недоумении перевела на него взгляд.

— Нет, я не поняла, правда, что ли? — спрашивала она с самым растерянным видом, но парни не отвечали. — Вот придурки, — пожала она наконец плечами. — Все бы вам смеяться только и смеяться. Ничего за душой серьезного.

20

Началось, наверное, лучшее время в жизни Вальки — в той жизни, что прошла на наших глазах. Он был спокоен и счастлив, мы видели это. Он больше не скрывал от нас свою Анну, звонил ей без повода, просто поластиться, и она, случалось теперь, сама звонила ему. Она настояла, чтобы он сдал-таки сессию. Валька уволился из пекарни, не отлучался с Анной по вечерам, сидел и учился. Скрипя, сессия двигалась. После каждого сданного экзамена, как подарки, были прогулки с Анной по Москве, оттаивающей днем, замерзающей вечерами. Они исходили весь центр, были в Третьяковке, в Музее революции и Историческом. Валька возвращался с прогулок вдохновленный и пьяный. Мрачное очарование революцией, смутная ностальгия по гремящему прошлому, по безумию и безудержному кружению России в череде войн, по тьме нашей истории, что несла в себе Анна, — все это стало проникать в Вальку тоже и лежало тенью на его лице, когда он возвращался к нам в общагу, промерзший, но счастливый.

— Ты бы хотел жить тогда? — спросил его как-то Андрей.

— Она бы точно хотела, — ответил Валька про Анну.

— А ты сам?

— Мне фиолетово, — пожал плечами Валька. — Мне и сейчас хорошо. И тогда, наверное, хорошо бы было.

— Безыдейный ты. Несознательный, — покачал головой Дрон серьезно. — А я бы вот не хотел, — сказал потом. — И при совке тоже. Сейчас ты сам за себя. А тогда надо было на кого-то равняться. Надо было каждый свой шаг с какими-то общими, абстрактными целями соотносить. А на фига мне, подумай, на фига мне эти цели? Это сейчас можно жить, как тебе хочется. А тогда любой мог тебе сказать, что ты не так живешь, как надо, и не только тебе, а кому надо на тебя сказать — и все, ту-ту, пишите письма! Тогда все, поголовно, должны были быть, как твоя Анна: передовиками, идейными. «Все равны, как на подбор!» А кто не такой — не достоин идти с нами в ногу. Ты об этом думал? Все-то такими быть не могут.

— Андрюх, отвали, — поморщился Валька с ленцой. — Чего ты меня лечишь? Теперь уже никто не знает, как тогда жили. Как на самом деле тогда жили. Вот не верю я во все это идейное фуфло, пропаганда все это, хоть тогдашняя, хоть нынешняя.

— А во что ты веришь? Во что — ты!.. — Дрон хотел было разразиться новым монологом, но Валька скорчил гримасу, и тот остановился.

— Люди всегда только о себе думают. И тогда так было. И всегда так будет. Вот в это я верю. А остальное все — внешнее, условия. К ним просто приспосабливаешься.

— Хорошая философия, — разочарованно, что не получилось полемики, фыркнул Дрон. — Жизненная такая. С ней не пропадешь.

— Я и не пропадаю, — улыбнулся Валька.

Дрон пытался еще как-то расшевелить его, но он оставался спокойным и благодушным, на споры не шел, на провокацию не поддавался. Ему и правда казалось, что будет ему везде хорошо, где бы ни была его Анна, ведь жить человеку можно в любых условиях и при любой власти. Билеты на поезд в Ульяновск и обратно, купленные заранее, красовались на полке, прислоненные к корешкам книг. Он все чаще представлял себе дом, представлял Анну там, и от этого слегка кружилась голова. Обещание тихого семейного счастья, размеренной жизни, уюта было в этом видении, и оно сильнее манило Вальку прочь из бесприютности общажной жизни.

21

Двадцать пятого января они приехали в Ульяновск утренним поездом. Анна отчего-то очень нервничала. В вагоне было прохладно, она всю ночь просидела, кутаясь в одеяло, как в плед, облокотившись на столик локтями и глядя в окно, в темноту, на огни России. Ее лицо казалось бледным и вытянувшимся. Валька просыпался на остановках, свешивался с верхней полки и шептал ей, чтоб ложилась. Она отнекивалась вежливо и как-то не по-своему мягко.

Поезд был полон: возвращались на каникулы студенты, ехали домой московские служащие и вахтовики, набились челночницы с котомками — бабищи с зычными голосами и базарными ухватками. Вместе с этой толпой Валька и Анна спустились с поезда, миновали маленький старый вокзальчик и пошли на остановку. Город только продирал глаза. Было морозно, редкий сухой снег сыпал с неба, под порошей хрустела жесткая наледь. Яркий зимний свет заливал привокзальную площадь. Анна глубоко вдыхала колкий воздух и оглядывалась по сторонам горящими, возбужденными глазами.

— Как хорошо! Свежо! И пахнет как! — с восхищением говорила она.

— Провинцией, — усмехнулся Валька.

— Я тебе смешной кажусь, да? — посмотрела на него Анна счастливыми, лучистыми глазами. — А мне не жалко, мне так радостно. Это ведь здорово, что мы сюда приехали. Замечательно, что ты такой простой, что не москвич.

— Я тебе только этим и ценен? — спросил Валька.

— Нет, почему же. — Анна смутилась. — Зачем ты так сразу…

— Прости, солнышко, — сказал он и поцеловал ее. — Прости.

Вместе с толпой они забились в автобус. Анна протолкалась к замерзшему окну, отдышала и протерла варежкой глазок и стала жадно выхватывать стылую малоснежную улицу, редких людей, грязную дорогу, раскоряченные деревья. Когда автобус спустился на мост и поехал через Волгу, Анна заахала от бескрайнего бело-серого ледового поля.

— Вот она какая, Волга… Мы ведь еще ее увидим, да? Мы ведь погуляем?

— Летом, конечно, лучше. Летом вообще кайфово, — сказал Валька не без гордости.

На левом берегу, в авиационном районе, где Валька жил, было ветрено, пустынно, прохожие скользили по нечищеным тротуарам, снег давно вымело. Серые коробки домов, скелеты деревьев, одинаково одетые люди, грязные сугробы на редких клумбах — все это выглядело тревожно и бесприютно под пронзительным ветром с Волги. Он гнал Вальку и Анну в спину, заставлял хвататься друг за друга, скользя на льду, трепал Аннину юбку, Аннину шубку, рвал облака на небе и менял погоду. Оттепель, которая стояла несколько дней до того, воевала с наступающими с Урала морозами. Городок в молчаливой тревоге наблюдал за этой борьбой. На щеках у Анны разгорелся от ветра румянец, когда они наконец добежали до Валькиного дома и позвонили в дверь.

— Ах, как у вас хорошо! — с придыханием заявила Анна с порога, стоило только Валькиной сестре открыть дверь.

— Приехали? — С кухни, вытирая руки, выходила Валькина мать. — Я чай как раз заварила, как чувствовала, что вы сейчас придете. Ну проходите, что встали. Валентин, привез, что я просила?

— Ага, — ответил Валька, весь освещаясь тихой беззаботной улыбкой и погружаясь тут же в привычный домашний быт.

Не заботясь о формальностях, он коротко представил матери и сестре Анну, пронес сумки в комнату, где раньше жил вместе с сестрой, а теперь осталась она одна, и уже размашисто шлепал по дому босыми ногами и как-то одновременно успевал делать все сразу: включать на компьютере любимую музыку, показывать Анне фотки со своих походов, скупо рассказывать матери о московском житье, доставать всякие вещи, чистить на кухне картошку, то и дело целовать и обнимать Анну, расписывать ей, что станут делать они в эти дни, куда пойдут, что увидят. Его охватило буйное, безалаберное, счастливое настроение, как будто высвободилась энергия, зажатая Москвой. Анна тоже радовалась, охотно отвечала на любые вопросы о себе, рассказывала сама, непривычно часто смеялась.

Дом Вальки не отличался уютом. Мебели здесь было совсем уж мало, и стояла она как-то непредсказуемо: холодильник в коридоре, большой раскладной диван — на кухне, в гостиной была кровать и платяной шкаф, стенка со старым телевизором, зеркало и ночной столик. В Валькиной комнате мебели почти не было, от кровати остался только большой пружинный матрас, на котором лежал старый застиранный спальник, да стоял стол с компьютером. Высокий, но узкий платяной шкаф прятался в углу, он был почти пуст, у него не было одной дверцы, а другая висела криво, на дне шкафа валялись кучей детские игрушки, замызганные от большой к ним привязанности, а антресоль была забита книгами — в основном фантастикой. В третьей комнате жил шестилетний Денис, младший брат Вальки, упитанный и хмурый молодой человек, он молча доставал из кучи какую-нибудь куклу-страдалицу, сосредоточенно выкручивал ей суставы и подсовывал Анне для оценки. Анна кивала и натянуто улыбалась.

Ближе к полудню квартира стала наполняться людьми. Приходили родственники, приятели Вальки и его сестры, их знакомые и знакомые знакомых. Все знали друг друга сто лет, могли часами говорить ни о чем, но было видно, что могли так же легко обходиться и друг без друга. Люди перетекали из кухни в комнаты и обратно, все заглядывали к Вальке, смотрели на Анну и утекали. Ближе к вечеру кто-то принес вино, стали отмечать каникулы, Татьянин день и еще чей-то день рождения. К этому моменту люди уже так заполнили квартиру, что деваться от них было некуда. Валька пил с каждым, кто подходил к нему, громко разговаривал и смеялся, и его, казалось, все любили, и он любил всех. Анна сидела уставшая и улыбалась через силу.

После полуночи Дениска уснул на полу в неудобной позе. Валькина мать взяла его на руки и ушла спать в маленькую комнату, дав Вальке распоряжение по домашним делам на завтра. Казалось, гости ее не напрягали, она к ним привыкла. К этому моменту сестра со своим молодым человеком уже уединились на кухне. Люди потихоньку стали рассасываться, и к часу разбрелись все.

Заперев за ними дверь и последовательно выключая в квартире свет, Валька пошел в свою комнату. Анна сиротливо сидела на матрасе, прислонившись к стене, поджав к груди ноги, наглухо укутавшись в шерстяную кофту. Валька погасил свет, оставив светиться только монитор. Пощелкав мышью, он составил список романтических мелодий и, запустив его играть, подсел к Анне, обнял ее за плечи, склонился к лицу и прошептал: «Иди сюда». Она не двинулась, словно замороженная. Валька поцеловал ее в мочку уха, потянулся к губам. Она не шевельнулась, она была холодная, как стекло. Осторожно он расстегнул на ней кофту, стал гладить холодные плечи, грудь, другой рукой скользнул по лодыжке под юбку, поднялся до колена, но дальше было как-то неудобно, Анна сидела вполоборота, и ее было не достать всю. Он попытался за плечи развернуть ее к себе, и она легко поддалась, тогда он обнял ее плотно, потянулся к губам — и столкнулся с колючим, злым взглядом. «Ты можешь делать со мной, что хочешь, — говорил этот взгляд. — Мне все равно. Я презираю тебя». Валька отстранился.

— Сердишься? — спросил он.

— Нет, — ответила Анна глухим голосом. — Отчего мне сердиться? Мне надо было догадаться, что так будет.

Это обидело Вальку. Он поднялся, подошел к компьютеру, выключил его одним нажатием кнопки. Стало тихо, как в гробу, а потом через тишину пробился вкрадчивый скрежет — старый тополь скребся в стекло голыми ветками, ударял тихонечко о железный карниз.

— Где у вас в городе музей Ленина? — спросила Анна сухо.

— Я тебе покажу, — ответил Валька. — Завтра пойдем.

— Можешь не трудиться. Я сама найду. Если те… если тебе… все так… безразлично! — выдавила она из себя с болью, и он обернулся. Анна плакала. Валька впервые видел ее слезы. Это его отрезвило.

— Да ты чего, солнце? Ну не сердись. Дурак я, дурак, да. Ну все, прости, — говорил он, утешая, но боялся коснуться ее.

— Я такого не говорила, — всхлипнула Анна. — Я не говорила про тебя так. Но разве ты тоже хочешь быть… быть таким, как все? Ничтожеством. Быдлом.

— Почему ты о них так? — Валька немного обиделся. — Они все хорошие люди. Мои друзья. И вообще… Ты же не знаешь их никого.

— Не знаю, — продолжала плакать Анна. — Но это все так мерзко. Такая жизнь… все. И ведь здесь… здесь… Я думала, мы будем вместе ходить в музеи, будем гулять, смотреть все. Но если ты станешь и дальше — так! все дни!..

— Все дни-то не буду, — бормотал потерянный вконец Валька. — Это же только сегодня. Друзья пришли. А ты — вот так. — Он замолчал.

— Прости, — сказала вдруг Анна и потянулась к нему, коснулась лица холодной ладошкой, заставила поглядеть в глаза. — Я не права. Наверное, я не права. Я все забываю, какие на самом деле люди. Я хочу их видеть лучше, сильнее, благородней. Но чтобы такими их сделать, надо трудиться. Всем. И мне. Нам. И тебя хочу видеть таким — тебя в первую очередь. Ты понимаешь меня? Не злишься?

— Нет, — еле слышно ответил Валька и отвел глаза.

— Мы ведь еще везде сходим. У нас столько дней впереди! Надо трудиться, трудиться. И в музее побываем, и на Волге. Честно ведь, да?

— Да, — кивнул Валька, обалдевший от ее перехода.

— Ну и хорошо. Я знала. Ну и хорошо. Вот так. Так. — Она потянулась губами к его губам, теплым, мягким, пахнущим водкой.

22

Но на следующий день они никуда не пошли. Дел, заданных матерью, хватило до трех часов, и Валька решил, что уже поздно ехать за Волгу, музей будет закрыт. Они пошли гулять по городу, встретили Валькиного одноклассника, тот был на своей новой машине, и все они поехали кататься вместе, зашли в какой-то бар, где быстро набрались оба, стали вызванивать других одноклассников. Скоро за столом сидели человек десять молодых мужиков, все громко разговаривали, хвастались, смеялись и бросали жадные пьяные взгляды на Анну, зажатую у стены с видом встрепанной кошки. Дома они были поздно ночью.

На другой день Валька проснулся в полдень, стал собираться, понукаемый Анной, но дома оказалась сестра. «Давай хоть чаю вместе попьем, все поговорить некогда. Как ты там живешь?» — слово за слово, завтракая, обсуждая жизнь и знакомых, просидели два часа. Пришла мать и отправила Вальку с новым заданием. Она была женщина деловая, держала магазинчик с нижним бельем и бегала везде сама, энергичная и занятая, как белка. Она сама гордилась тем, что никогда не сидит без дела, хотя и не получала много денег. В этом обвиняла всех вокруг, особенно детей, что не помогают ей, и терпеть не могла видеть их праздными, справедливо считая, что чем больше придумать им работы, тем меньше у них останется время на лодырничанье. Не придумав ничего более полезного, она велела Вальке отнести дяде на починку сломанный кухонный комбайн. Пошли вместе с Анной на другой конец города, а там оказались двоюродные братья и сестры, их дети, мужья и жены, да и с дядькой Валька по приезде еще не встречался. Дома были около двух ночи.

Наконец терпение Анны лопнуло. Утром в пятницу Валька проснулся, разбуженный резким звуком застегнутой молнии. Анна готова была уходить. Он повернулся и спросил, куда она. В его голосе было тяжелое спокойствие человека, который знает, что бежать отсюда некуда. Он был готов к крику, скандалу и нравоучению, но Анна ничего не сказала, подхватила сумку и быстро ушла.

Валька поднялся, не чувствуя в душе ничего, умылся, заварил растворимый кофе. Дома не было никого. С кружкой прошлепал назад в комнату, захотел включить компьютер и увидел на столе свой обратный билет. Один. Второго, Анниного, не было. В Вальке что-то обмерло.

Через десять минут он был на остановке. За эти дни город вымерз, кучка людей в шубах и меховых шапках по неизбывной провинциальной моде — чем пышнее, тем богаче, — клубила над собой облака пара. Маршрутки и автобусы то и дело подруливали, глотали людей и отъезжали. Но, уже подбегая, Валька увидел, что Анна не уехала. Поставив сумку к ногам, она прыгала на месте, промерзнув в своих легких ботинках, в немодной шальке на голове, грела дыханием руки.

Валька несся как ошпаренный, но, увидев ее, притормозил, подошел степенно, переводя дух. Она перестала прыгать, отвернулась. Валька взял ее сумку. Она вцепилась в ручку.

— Давай дома оставим. На фига ее с собой тащить?

Анна смотрела жестко и не выпускала. Подошла маршрутка до центра.

— А, — махнул Валька рукой. — Ну, так поехали, что ли?

— Эта? — с недоумением глянула Анна на номер. — Мне другую сказали.

— Да без разницы у нас, — ответил Валька, схватил ее за руку и втянул в машину.

23

Пока ехали, Анна оттаивала. Когда проезжали Волгу, снова ее глаза загорелись. Всю дорогу молчали, но Валька чувствовал: прощает. Взял ее за руку, стал растирать замерзшие тонкие пальчики. Она не вырывалась.

Они вышли в центре, возле ЦУМа, пошли по крутой улочке вверх, на Венец, и Анна с каждым шагом ободрялась все больше, оглядывалась по сторонам на стоящие бок о бок советские и дореволюционные здания и млела, как будто сбывалась ее мечта. Валька дивился.

— Ты чего, не была больше нигде, кроме Москвы? — догадался он. Она не ответила, хитро поджала губку.

Они свернули в пустой стылый сквер и постояли перед памятником Карамзину, где немерзнущая полунагая Клио читает свой бесконечный свиток и совершенно безразлична к тому, какое время и что происходит вокруг.

— Смотри, Анька, это ты, — пошутил Валька.

— Глупости какие, — фыркнула она. — Ни капельки не похожа.

— Ну ведь это так… образно. Ты, конечно, лучше. — Он поцеловал ее в стылые губы.

На площади перед Мемцентром, выстуженной, продутой, было пустынно, словно она простреливалась. Ни один человек не шел ни к педуниверситету, ни в музей. Валька и Анна пересекли проплешину побыстрей и ступили в покои музея, громадные, сокрытые от всего мира. Что бы ни происходило снаружи, тишина в этом здании обещала оставаться неизменной, как в древнем храме, где давно прекратились служения, но еще сохранилось уважение к божеству. Они купили билет и поднялись на второй этаж.

Анна тут же ощутила себя как дома. Здесь было все, что она любила: старые фотографии, выцветшие документы, интерьер комнат, воссозданные макеты улиц провинциальной России конца девятнадцатого столетия. Это был ее собственный внутренний мир, расставленный в порядке и выставленный за стекла витрин. Ступая бесшумно по стоптанной красной дорожке, вдыхая стоячий, пыльный музейный запах, Анна выглядела спокойной и счастливой. Она не шла, а плыла между стендов, увлекая Вальку за собой, вдруг начиная что-то быстро рассказывать. Информация вырывалась из нее потоком — все, что учила она когда-то, оживало при виде знакомых фотографий, газетных вырезок, карикатур, не потревоженных прикосновением духа времени.

Долго стояла она в полном восхищении перед моделью тайной типографии: маленький домик в стеклянном кубе, кукольный, игрушечный, без стен, так, что видно комнаты, крошечную мебель, картинки на стенах, полоски на обоях; домик стоял на скале, и скала эта была тоже в разрезе, потому что в ней был прорыт глубокий лаз, а в лазе — типографский станок, свисала с потолка керосиновая лампа, лежали пачки бумаг, напечатанных прокламаций, даже читалось название газеты: «Искра». Анна стояла перед моделью, и Валька видел, как помещает она воображением в эти комнаты людей, заставляет их говорить пламенные речи, гореть от благородных идей, вздрагивать от ночных шагов под окнами и мечтать о светлом будущем для всего народа, о свободе. И сама была среди них, вместе с ними.

Потом они долго рассматривали подарки Ленину от советского народа, каждый вызывал у Анны взрыв эмоций. Фарфоровые чашечки и блюдца, домотканые ковры, платки, статуэтки, вышитые знамена, шкатулки — все с изображением Ильича. Гигантский бивень мамонта с вырезанной на нем историей освобождения народов Севера; чеканные блюда с Кавказа; посуда, мебель, огромные, занавешивающие окна зала шторы с профилем Ленина — во все эти вещи история страны, людских страданий, надежд и заблуждений въелась, как пыль, и Анна млела, ощущая ее нафталиновый запах.

В том зале за ними, как собачонка, увязалась блеклая женщина-служительница, дремавшая до этого в углу и разбуженная вздохами Анны. Она двигалась сначала на несколько шагов позади, но всё приближалась и приближалась, наконец они разговорились с Анной, почуяв друг в друге единомышленников. Женщина устроила им бесплатную экскурсию, рассказывала о вещах, как будто они были ее собственностью.

Так дошли они до конца зала, до трехметрового панно на стене, сложенного из самоцветов. На нем была громадная молодая женщина с прямыми, как столбы, ногами, круглыми коленями, рубленой фигурой и поднятыми вверх руками, а на заднем фоне силуэтами стояли рабочие, советские люди. Служительница, предвкушая восторг гостей, как фокусник, удалилась за ширму, щелкнула там выключателем, и все панно осветилось изнутри, прозрачные камни засияли разными оттенками цветов, оживляя фигуры.

— Это подарок музею к столетию Владимира Ильича от эстонского народа, — с гордостью сказала сухонькая женщина.

После этого им, как дорогим гостям, был открыт доступ в небольшой боковой зальчик, гулкую, уходящую вверх трубу с бюстом Ульянова-подростка на возвышении у стены.

— Здесь принимали в пионеры, — объявила женщина, и ее голос слепой птицей заметался под потолком, как в соборе.

Валька и Анна стояли в центре и оглядывались, подавленные и восхищенные строгой красотой зала, где дети того времени проходили обряд инициации. Легко представилось, как играла здесь торжественная музыка, падая с потолка из черных колонок, как третьеклассники стояли по периметру, бледные от значимости минуты, подтянутые, в опрятных своих костюмах, все одинаковые, и какой-нибудь взрослый, скорее всего молодая женщина, комсомолка, вызывала каждого поименно перед строем, повязывала галстук. И новоиспеченный пионер дрожащим, срывающимся голосом произносил, как молитву, клятву перед белым лицом гипсового бюста: «Я, имярек, вступая в ряды Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю…» И целовал алое знамя. А потом, за стенами этого храма, его встречали родители с цветами, будто после крестин, и был торжественный вечер в школе: читались стихи, играла музыка, танцевали парами мальчик-девочка, притушив свет в зале, быстрее, в такт музыке, билось сердце, казалось, что дети и правда стали взрослыми, верилось в лучшее, в собственные силы, в возможность счастья — для всех…

Видение угасло, как эхо голоса старой музейной затворницы.

— Вы пионерами-то были? — спросила она с нескрываемым осуждением.

— Нет, — сказал Валька.

— А октябрятами?

— Чуть-чуть, — тихо ответила Анна.

Отдавая дань уважения доброй служительнице, она написала теплые слова в толстой книге отзывов. Потом они быстро спустились на первый этаж, взяли одежду из гардероба, вышли на улицу, и Анна решительно зашагала прямо, не глядя куда. На лице у нее было такое отчаянное, такое болезненное выражение, что казалось, она вот-вот расплачется, что-то ее глубоко расстроило. Валька в недоумении поспешил за ней, не решаясь ни о чем расспрашивать.

— А ведь они все, получается, предатели, — выдала Анна наконец. — Все страну свою предали.

— Кто — они? — не понял Валька.

— Все-все, кто в советские годы жил. Кто пионером был, комсомольцем, кто в армии служил. Они же клятву давали, чтобы любить и защищать Родину. А получается, предали ее все, кто не стал тогда, в девяностые, защищать.

— Что им всем было делать? — продолжал тупить Валька.

— Как что? Сражаться! — Анна обернулась к нему с гневом и вызовом. — Если ты клятву давал, так держать ее надо. Если ты благородный человек, но не сумел страну защитить, то жить не достоин.

— И что, всем стреляться, что ли?

— Да, — ответила она жестко.

— Ань, слушай, ну ты что, в самом деле? — Валька наконец понял ее и закатил глаза. — Ты так серьезно ко всему относишься! А для людей ведь это было просто… ну я не знаю… формальность, что ли. Ну, клятва, ну, присяга, ну и что! Не война же была, чтоб защищать-то.

— Не война, а страны не стало.

— Да ведь не страны же, а строя! Это ведь не одно и то же!

Он даже сам не понял, как решился сказать такое. Товарищ Анна застыла, уставившись на него растерянно, и он тут же обнял ее крепко-крепко — чтобы не видеть таких глаз. Она сначала стояла столбом, потом прижалась сама, припала к груди и стала как-то по-птичьи вздрагивать.

— Анька, я понимаю, что ты все это любишь, но ведь это прошлое, прошлое, пойми! Нет его. Поздно из-за этого убиваться так, — говорил Валька, как будто бы извиняясь, но чувствуя, что, если не скажет этого сейчас, потом опять не решится сказать.

— Ты прав, — произнесла она наконец смиренно. — Поздно убиваться. Надо действовать. — Она вынырнула из объятий и посмотрела ему в глаза. — Тогда, в революцию, они потому и победили, что не боялись действовать. И нам нельзя бояться. Все, я теперь совсем по-другому жить стану. Вот увидишь. Надо действовать, а не разговаривать, надо трудиться.

— О чем ты вообще, солнце? — усмехнулся Валька.

— Пойдем домой, — потянула она его.

— А как же Венец? Волга? А домик Ленина? Тут еще всего до фига.

— Успеем. Поехали. У тебя еще дома дела были. Хватит разговаривать. Надо действовать. Мы с тобой теперь все-все будем успевать.

24

И дни замелькали. Анна взялась за дело серьезно. Она как бы перенаправила свою энергию. Сама составляла список поручений от Валькиной матери и следила, чтобы все было выполнено, сама ходила вместе с ним, не позволяя где-нибудь задержаться, заболтаться. Вежливо, но твердо она говорила, что у них еще много дел, и уводила его. Завершив все, как бы в награду за труды, они ездили в старый центр города. Как и в Москве, Анна таскала Вальку по музеям, по старым улочкам, читала и запоминала мемориальные доски на домах, восхищалась сохранившимися с девятнадцатого века деревянными халупами. Скоро она сама неплохо ориентировалась как в Старом, так и в Новом городе, лучше Вальки знала, кто из исторических личностей и когда в Симбирске бывал, освежила в памяти историю семьи Ульяновых так, что могла водить экскурсии по ленинским местам.

Новый город, где они жили, ей нравился меньше, она говорила, что здесь слишком много мещанского, кривилась, но сдерживала себя. Гулять среди потрепанных одинаковых девятиэтажек, ровесниц самой Анны, было негде, интересного — ничего. Жизнь людей здесь была посвящена походам по многочисленным магазинам, просиживаниям вечеров в барах — и работе на авиационном заводе. Вот он, его серая громада привлекла Аннино внимание, и она стала просить Вальку устроить туда экскурсию.

— Как же это сделать-то? — развела руками Валькина мать, когда сын озадачил ее этим вопросом. — Да тебе вообще зачем?

Валька промолчал: он понимал, почему туда хочет Анна, но объяснить не мог.

— Ну что я могу? Позвони Руслану. Может, придумает что, — ответила мать.

Русланом звали Валькиного дядьку, который чинил комбайн, он был мастером-клепальщиком, единственным из многочисленных родственников, оставшимся до сих пор на заводе. У него были золотые руки, и, ценя их, нигде больше работать он не хотел.

— Сюда потому все и приехали в свое время, что завод построили, — рассказывал Валька через два дня, когда они с Анной шли к проходной. Дядька договорился, им выписали пропуска, будто они собирались устраиваться туда на работу. — И мамка с отцом, и брательники ее, и сестра. Да, считай, весь город так съехался. Примерно в одно время все. А потом, как все рухнуло, побежали кто куда. Ну да это везде так было, ты и так все знаешь.

Анна кивала, глаза ее горели. Вальке удивительно было видеть этот блеск.

Получив пропуска и миновав проходную, они будто попали в другой город, в другой мир. Широкие аллеи, ведущие к корпусам, были чисто выметены, огромные сугробы лежали под ногами у высоких стройных голубых елей. Во всем городе не было ни одного уголка зелени или сквера, здесь же — ухоженный тихий парк, приятный для прогулок, картинно застывший в зимнем спокойствии. Строгая красота была даже в самих корпусах, в ступенчатой их архитектуре, в четких росчерках аллей и проездов. Это была красота инженерной мысли, строгость чистой линии. Люди были как бы и не нужны здесь. В отличие от суетного, неугомонного города завод казался спящим великаном, покоящимся долгие годы в хрустальном гробу. Он не был мертв, в нем не было запустения, за всем просматривалась забота, любовь людей к своему делу, но силы этого исполина были сейчас сокрыты, он дремал, тяжело опустив веки, жизнь текла вяло. Сны о былых годах не отпускали его, напоминали о себе оставшимися советскими лозунгами и редкими выцветшими плакатами.

Цех, в который они пришли, оказался огромным. В нем было холодно, солнечные лучи пробивались из-под высоких потолков, там изредка хлопали крыльями голуби, проносясь слаженной стаей. Где-то включались и работали инструменты, что-то сверлили, резали. Все суетились вокруг самолетов: несобранных самолетов, некрашеных самолетов, частей от самолетов, ребер, фюзеляжей, похожих на байдарки частей крыл. Рождавшиеся здесь железные птицы носами были обращены к гигантским дверям, через которые им предстояло покинуть цех, и человеческая дверка по левую руку казалась крошечной, да и сами человечки выглядели здесь воробьями.

Анна смотрела с нескрываемым восторгом, и Вальку взяла гордость от чувства своей, пусть даже косвенной, принадлежности к этой жизни. Он ничего не знал о самолетах, никогда не стремился здесь работать, но пытался что-то объяснять ей, указывая на работавших клепальщиков. Они стояли внутри остова фюзеляжа, как в динозавровой туше, медленно двигаясь вдоль толстых дуг-ребер.

В подсобке, где пахло железной стружкой и крепким черным чаем, сидел Валькин дядя в мохнатой душегрейке, седой, маленький, как домовой, с хитрыми татарскими глазами. Ухмыляясь, он отметил им пропуска.

— И что вас принесла нелегкая? — спросил, недовольно хмурясь, замечая Аннин восторженный взгляд.

— Да вот, интересно ей все, — извиняющимся тоном ответил Валька.

— Что тут интересного-то? Просто все, работа обыкновенная, — сказал дядька, но по голосу было слышно, что он гордился своим заводом.

— Здесь просто замечательно! — выдохнула Анна. — Это так красиво, такая поэзия!

— Поэзия, — хмыкнул дядька и поднялся, чтобы уходить. — Рассказал бы я вам, пожалуй, какая это поэзия. Вот несколько лет назад пришли бы — ничего б не увидели, а теперь шевелимся потихоньку. — Он смотрел теперь на Анну свысока, как на туристку.

— Я вас понимаю. Тяжело быть верным своему делу в условиях, когда это не надо государству, — сказала тут она, будто знала, за что легко можно дядьку ухватить, — и понеслось.

Он начал рассказывать, каково было несколько лет назад, когда завод не просто спал, а был в тяжелой затянувшейся коме, когда некому было работать, стояли и ржавели станки, протекали крыши, расплодились голуби и одичавшие собаки, настолько, что и тех и других пришлось отстреливать: первых — чтоб не гадили на голову, вторых — потому что страшно было идти зимой в темноте, голодные своры бежали сзади, как волки. Он говорил медленно, отворачивал глаза, как будто собирал свою правду по углам подсобки, но каждое его слово было веским и тяжелым. Анна не переводила дух, слушала завороженно, и, когда они вышли из цеха и пошли уже домой, к проходной, сказала с пафосом:

— Как здорово пообщаться с народом! — Валька прыснул было от этих слов, но Анна была серьезна: — Рабочий человек много о жизни знает настоящего. В его словах — правда. И какая горькая, какая обиженная правда! Ведь подумай только: если б не было всего этого развала, каким бы был сейчас завод, весь город! Разве так бы могли здесь люди жить? Разве так должны жить люди, работающие на таком заводе?! Но у нас все всегда не так, как должно быть…

И она продолжала дальше свою речь, призывая Вальку подумать, помыслить о возможном и невозможном для этого завода, но он молчал, шел потупясь и не смотрел на Анну. Он представлял себя работающим вместе с дядькой, каким-нибудь клепальщиком или сварщиком, и оценивал, хочет ли себе такой жизни, такого труда. Москва маячила в воображении, как невесомый, облачный дворец, но Валька все чаще думал о том, чтобы вернуться, вернуться вместе с Анной, и перспектива оказаться на заводе вставала перед ним основательно. Он оценивал себя в этой перспективе и пока не мог понять своих чувств. Ничего общего с пафосными словами Анны в них не было. Скорее был страх перед однообразием, рутиной, перед заводом.

В Анне же эта экскурсия вдруг что-то изменила. Пропала московская барышня, язвительно осуждающая несовершенство мира. Она не чуралась больше людей, с открытым любопытством беседовала со всеми, кто приходил к Вальке в дом, расспрашивала о жизни, и люди неожиданно открывались ей. В ней появилась отзывчивость, ей стало хотеться как-то помочь людям, она вникала в чужие заботы, проблемы, только применения не находила себе.

Как-то Валькина мать посетовала, что Дениске в школу через год, а он читать не научен, и Анна тут же взялась его учить. Она притащила табуретку и упорно, стоя на цыпочках, стала разбирать завалы книг в шкафу, выискивая детскую, с картинками. Нашла горьковскую «Мать», старую, трепаную и изрисованную цветными карандашами почти на всех страницах. Не спускаясь с табуретки, Анна замерла, утонув в своей находке, и пришла в себя, только когда Валька, почуяв, что тишина у шкафа затянулась, окликнул ее.

— Это поразительная книга. Ты читал? Я каждый раз в восхищении. Это поэма! А какая вера в человека! Несмотря ни на что — великая вера. Этому можно только учиться. Денисик, смотри. — Она спрыгнула с табуретки, присела перед ребенком, разбиравшим робота на составные части, и подставила замызганную книгу ему под глаза. — Нравится? Картинок нет, но мы сами нарисуем. Будем читать?

Денис тупил азиатские, как у Вальки, карие глаза и пускал носом желтые густые пузыри. Анна утерла его полотенцем, отобрала и бросила в кучу игрушек робота, сгребла ребенка и усадила рядом с собой на матрас.

— Давай почитаем сначала. Следи: «Каждый день над рабочей слободкой, в дымном масляном воздухе дрожал и ревел фабричный гудок…»

Она читала медленно и напевно, как страшную, но завораживающую сказку.

— Ты подумай, какие были тогда люди, — говорила потом ночью, когда уже уложили Дениску, когда уже сами лежали в постели, укрываясь старым спальником вместо одеяла и прижимаясь друг к другу, чтобы было теплей. — До чего самоотверженные! Не о собственном счастье пеклись, не о семье, быте, всей этой мелочи. Нет! Они о великом думали, для великого дела жить хотели! — Ее голос дрожал от восхищения и зависти. — Ведь люди не любят друг друга, — говорила она потом, вдруг упираясь застывшим взглядом в темноту, и на лице ее проступало болезненное выражение. — Не любят других людей, а спроси за что — не ответят. Просто так, за то, что живут рядом. За мелочи загрызть хотят. Даже странно, что появляются все-таки, хотя и редко, те, кто ради других себя забыть может, кто из мелочного этого, обыденного вырваться может к свету, к служению, к жертвенности. Вот с кем хотелось бы рядом жить и трудиться!

— Анька! — страдальчески простонал Валька, закатывая глаза. — Честное слово, надоело. Лежишь вроде с нормальной девчонкой, а начнешь говорить — как радио! Не надо этого никому. Никому сейчас ничего не надо. Ты же сама говоришь: застой у нас. В эпоху застоя герои не нужны.

— Ну и пусть, — ответила она с твердостью, обернулась к нему и заговорила страстно: — Жертва прекрасна, когда ее оценить еще никто не может, когда не понимает никто, не воспевает. Когда это жертва ради дела, когда она сама — кропотливый, тяжелый труд, а не картина. Не ради славы, ради жизни, понимаешь?

— Все равно ничего не изменится ведь, — повторил Валька упрямо. — Уже пытались — не вышло. Как все ели друг друга, так и будут, хоть зубы выбей. Я, может, понимаю тебя, твое восхищение теми людьми, — сказал он потом. — Они были — кремень! Но ведь все быть такими не могут. А они хотели, чтобы такими были все и всегда жили в борьбе. А так не бывает. Люди мира хотят. Простого уюта. Счастья, наконец. А им — стройки, пятилетки, победы труда… Никто не выдержит. Борьба рано или поздно должна была закончиться.

Анна молчала, напряженно думала, поджав губы.

— Ты прав, — сказала потом глухо. — В людях всегда побеждает все ленивое, слабое. От большого напряжения начинается усталость, и когда нет возможности бороться — мещанство, теплое, мягкое, побеждает даже кременных людей. Я понимаю. А что делать? — обернулась она к нему так, словно он мог сей же час все исправить.

И все-таки что-то в ней становилось мягче, и Валька замечал это с удовольствием и гордым чувством, словно именно он менял ее. В постели Анне больше не надо было слушать рев маршей и жестоко патриотичные песни. Она больше не закатывала глаза, не закусывала губы, в ней пропали жертвенность и надрыв. На место этого пришла мягкость, податливость, женственность и светлая, теплая, пахнущая сладким грусть, когда, горячие, откатывались они друг от друга и лежали в тишине и темноте, переводя дух.

Штор на окнах не было, как она любила. По потолку, оживленные фарами редких проезжавших машин, ползли тени. Тополь бездомно скребся в окно. Когда они лежали так, казалось, весь мир замирает вокруг и не дышит.

— Тебе какие в детстве колыбельные пели? — спросила как-то Анна шепотом.

— Не помню, — отозвался Валька.

— А я помню. Мать не помню, а песню помню. Вот эту пела:

Мы шли под грохот канонады,

Мы смерти смотрели в лицо,

Вперед продвигались отряды

Спартаковцев, смелых бойцов.

Она пела тихим взрывным шепотом, но голос звучал тонко, беззащитно, с внутренней сострадательной жалостью к погибшему мальчику-барабанщику, которой раньше не было в ней. Валька нашел под одеялом ее ладошку и сжал.

Все эти дни он жил как убаюканный. Надежда на что-то домашнее, семейное заполняла его душу. Мысль о Москве и общаге занозила, как плохо вбитый гвоздь. С Анной о совместном будущем он не заговаривал, что-то мешало. Но перед отъездом сказал матери:

— Я вернусь, наверное. Ну, мы, в смысле. Здесь ведь тоже можно доучиться.

Мать посмотрела на него с удивлением и сказала недоверчиво:

— Ваше дело. Думаешь, поедет она?

— Ей здесь нравится. Устаешь там жить.

— Да мне-то что. Ваше дело, — сказала мать, пожав плечом.

Валька остался разговором доволен.

25

За время каникул Андрей с Мариной смастерили новую модель Солнечной системы, гораздо крупнее предыдущей. Все планеты, кроме Земли, были сделаны из папье-маше и покрашены в кислотные цвета. С Землей Марина трудилась особо, вырезала и наклеивала очертания материков из журналов и газет так, что попадались и буквы, и фотографии. Земля на фоне своих одноцветных соседок выглядела разодетой болтушкой. На самом большом материке были закреплены два спичечных человечка. Один изображал девочку, другой — мальчика. Один был Мариной, другой — Андреем. Они держались за руки, причем эти сцепленные ручки были сделаны из одной недоломанной спички, и, чтобы скрыть обман, Марина завязала там красную шерстяную ниточку. Увидев это, Дрон рассмеялся и прочел ей этнографическую лекцию о приворотной магии с использованием кукол у разных народов. Марина слушала со счастливым смущением.

— Не-а, — протянула она. — Я это сама выдумала.

Они включали свое творение по вечерам и завороженно, как дети, следили за движением планет. Механизм работал с сиплым гудением.

— Ведь опять ерунда получилась! — с досадой говорил Дрон. — Все неправильно, крутилка просто, а не макет!

Он пытался объяснять, что здесь неверно, злился, как демиург, который все понимает, но не может достичь совершенства, но Марина не слушала, следя за вращающимися шарами загадочными счастливыми глазами, будто знала уже о чем-то большем.

Кражи в общаге все еще случались, хотя стали не так часты. Марина очень волновалась за их детище, а потому достала где-то тросик с замком, каким пристегивают велосипеды, и пристегнула модель к трубе батареи.

— Не боишься, что трубу отпилят? Затопит ведь всех, — хохотнул Дрон.

— Береженого бог бережет, — ответила Марина, вешая ключик от троса себе на грудь.

Вернувшийся Валька новое детище не оценил. Он вообще в первые дни ходил по общаге как ватный. Звонил Анне, но она была занята, дома были проблемы. «Бабка блажит», — объясняла, извиняясь, что не может разговаривать долго. Валька возвращался из универа, мотался по коридору, не зная, чем себя занять, и слишком сильно чувствовал, что все здесь ему опостылело. Единственное его желание было — изменить жизнь полностью и так, чтобы Анна была всегда рядом. Как это сделать, он не знал, но чувствовал, что ему надо для этого много денег. Вырвать ее от ее бабки, снять квартиру или вернуться к матери — но и там нужны будут деньги… Погруженный в эти мысли, он увидел однажды в фойе общежития объявление, что в ближайший супермаркет требуется охранник в ночную смену, пошел туда, показал свой военный билет и регистрацию в общежитии и получил работу в режиме «два через два».

— Когда есть свой человек рядом с продуктами, мы не пропадем, — заявил Андрей радостно. — Борька, слышишь? Вон, вон у кого надо клянчить. У него теперь всегда в карманах будет вдоволь сосисок. Валентин, я боюсь, он теперь уйдет к тебе жить, — притворно сокрушался он.

Валька молчал. Он не сказал и Дрону, ради чего так спешно устроился на работу. Он вообще стал замыкаться, совсем как некогда Женя. Андрюха казался теперь Вальке счастливчиком, ничего не делающим, но устроившимся хорошо, друг раздражал его своим оптимизмом, своим котом, Мариной, астрономией и сам по себе.

Весь февраль Валька проработал в своем магазине, втайне от Анны. Они встречались по выходным, если Валька был свободен, шли к ней домой, ужинали, потом Анна рассказывала свои новости. Жажда деятельности, привезенная из Ульяновска, не оставляла ее, она стала работать в каком-то благотворительным фонде, это давало ей не так много денег, зато приносило чувство нужности людям. С рвением неофита она бралась помогать сама всем, кому могла, ходила убираться в квартиры брошенных стариков, отмывала запущенных детей в семьях алкоголиков, ходила по квартирам и собирала ненужную одежду, игрушки в фонд детских домов. Она погружалась в мрачные, смрадные глубины нищеты и людского несчастья с каким-то остервенением. «Хоть так им помочь, хоть так, зато нагляжусь, зато знаешь какая во мне злость зреет против этого беспредела! Знаешь, сколько сил, желания, воли к борьбе!» Она снова говорила пламенно, а Валька слушал и молчал, молча доставал из пакетов продукты, забивал ими холодильник, молча делал ей небольшие подарки. Она, всегда рассеянная в быту, принимала все это как должное, не обращая особого внимания, не спрашивая, откуда у него деньги, даже будто не всегда замечая, что продукты на ужин принес именно он. А Валька так же молча продвигался к смутно маячащей перед ним мечте о собственном, личном, семейном счастье.

В марте Анна стала звать его снова в какую-то группу, но в какую — Валька не разобрался. «Я там такие вещи про нищету рассказываю, что у всех слезы текут!» — говорила она с гордостью. Он отнекивался, придумывая разные причины, лишь бы не говорить про магазин: ему казалось, Анна не одобрит такого места работы, но другого найти он пока не мог. Постепенно само собой стало так получаться, что они виделись все реже и даже созванивались нечасто, уходя каждый с головой в свою мечту.

26

Было часов двенадцать дня, когда Анна позвонила однажды Вальке и спросила, сможет ли он приехать на «Тверскую» через час. Она сказала это твердым учительским голосом, как говорила когда-то, и этот голос не давал возможности к бегству. Валька накануне работал и только недавно лег, он был раздражен тем, что его разбудили, но, узнав Анну, не показал недовольства.

— Ты что, еще спишь? — возмутилась она, расслышав мягкий и теплый, как подушка, голос. — Время — день! Так ты придешь?

— Хорошо, солнце, — спокойно ответил он, оделся и поплелся умываться.

Соседей в комнате не было. Уже совсем собравшись, Валька заметил, что телефон разряжается. Брать его с собой не имело смысла, он его выключил, поставил заряжаться и вышел из комнаты.

Перед выходом открыл окно, несмотря на холод: на кухне у кого-то подгорела еда, едкий дым тянулся в тупик коридора и полз в комнату.

Он опоздал минут на пятнадцать и застал Анну кипящей от раздражения. Она отстранилась от поцелуя и пошла по Тверскому бульвару тем стремительным шагом, каким ходила раньше. Она вообще выглядела, как в первые дни их знакомства, даже одета была так же, с алым бантом на сумке и деревянной спицей в волосах. Валька с удивлением приглядывался к ней, бледной и худой, как бы не до конца узнавая.

Был апрель, холодный, мрачный день. На бульваре под деревьями еще лежал грязный ноздреватый наст, под ним, как в пещере, были пустоты и собиралась талая вода. Деревья стояли сырые, с веток капало, словно оседал туман. Прохожих было немного, они сновали мимо с тихим шуршанием мокрого песка под ногами. Москва застыла вокруг декорациями, которые будто не успели еще сменить к следующему спектаклю. Даже гул окружавшего бульвар потока машин казался далеким, как ненастоящий.

— Я хочу с тобой поговорить, — сказала Анна. — Тебе не кажется, что нам пора кое-что понять друг про друга?

Валька пожал плечами. В нем поднималась волна небольшого раздражения. Он был не в том настроении, чтобы слушать нравоучения Анны, и приготовился терпеть молча.

— Что, может быть, тебе нечего мне сказать? — посмотрела она на него тем взглядом, как бывало. — Ты ведь чем-то занимаешься, со мной никуда не ходишь и ничего не рассказываешь. Что у тебя нового? Мы не виделись две недели, и за это время ты позвонил только два раза.

— Я занят был, солнце, — ответил Валька спокойно. Самое простое было бы сказать сейчас про работу, но он почувствовал, что не хочет говорить об этом так же, как и о своей мечте, о цели, ради которой он работает и делает все, — ради нее, Анны, и жизни с нею. Он понимал, что она не оценит и не поймет, раз не догадывается сама.

— Вот так? Да? — сказала она. — А чем? Почему ты стал меня избегать? Ну, что у тебя происходило в эти дни?

Валька пожал плечами. Раздражение нарастало. Он видел, что Анна считает его лодырем, в отличие от нее самой, активной, деятельной, и ощутил брезгливое нежелание перед ней объясняться. И вместо этого сказал:

— У нас тут ЧП случилось. Кот из окна вывалился.

Анна посмотрела на Вальку недоверчиво и спросила:

— И чего?

— Андрюха «скорую» вызвал, сказал, что у него друг упал с одиннадцатого этажа.

— Кот, что ли?

— Он не сказал, что кот. Он сказал: друг упал, приезжайте быстрее. Они не поверили: «Живой?» — «Живой!» Приехали ужасно быстро: как же, человек упал с одиннадцатого этажа и жив остался, уникальный случай! Примчались, ввалились все в комнату. «Где друг?» — «Вот». — «Кот, что ли?!» — «А что, кот другом быть не может? Он мне друг, единственный! Лечите!» Они ему морду набить хотели.

— Странно, что не набили.

— Ты Андрюху не знаешь. Он запер комнату изнутри, не выпущу, мол, пока не сделаете что-нибудь.

— И что?

— Сделали что-то, укол, что ли, не знаю. И уехали.

— Выжил он?

— Кто? Кот?

— Ну не Андрюха же твой!

— Выжил, нормально все. Только нос разбил, у него теперь хронический насморк. Как мопс — ходит и носом хлюпает.

Валька изобразил, как Борис шмыгает носом и грустно вздыхает. Он рассказывал весело, предполагая, что история развлечет Анну и неприятный разговор забудется. Но она выслушала и ничего не сказала. Прошли какое-то время молча, и тогда Валька сам спросил:

— А у тебя что нового?

— Ничего, — ответила она. — Бабка вот на прошлой неделе померла.

— Да ты что? — Валька быстро вскинул на нее глаза — в них помимо его воли мелькнула надежда на перемены, на возможность чего-то нового, хорошего, причем без напряжения, так естественно и легко. — Что же ты не сказала? Я бы приехал, помог чем смог, — сказал он быстро.

— А что помогать? Ее в морг свезли, и все. Я ничего больше не делала. Сейчас вот много бегать придется, всякие бумажки оформлять, бюрократия сплошная. Придется отрываться от настоящих, нужных дел, которые требуют моего участия. Ужасно раздражает вся эта волокита!

— А как же похороны? — спросил Валька.

— Что похороны? Прошли уже, похоронили ее. Я же говорю: в морг ее свезли, там все сами сделали. Я не знаю, не была еще на кладбище, слишком много сейчас событий происходит, самый разгар работы, не смогла я туда пока.

Валька больше не стал расспрашивать. Он представил себе эти грустные одинокие похороны: стылое кладбище, такое же сырое, как этот бульвар, злых похмельных могильщиков, скользящий влажный звук лопат в глинистой земле… Наверху, в голых тополях обязательно расходился бы ветер и закаркала ворона… Наверняка, кроме могильщиков, живой души рядом в тот момент не было никого. Вальке стало тоскливо. Хоть он и не любил Аннину бабку, не знал ее совсем и побаивался, он почувствовал жалость, и все надежды, возникшие было, угасли сами собой.

Они молча миновали бульвар и свернули узкими путаными улочками в сторону метро «Баррикадная».

— Мы куда? — спросил тогда Валька.

— На митинг, — ответила Анна.

— Митинг? — удивился Валька. — В честь чего?

— Сегодня день рождения Ленина, — ответила Анна.

Валька присвистнул.

— И что делать надо? — спросил с улыбкой.

— Мы будем выступать против искажения истории.

— В смысле? Чего исказили-то?

— А сейчас никто уже не понимает, что без революции семнадцатого года ничего бы этого не было.

— В смысле? — спросил снова Валька. — Чего не было?

— А ничего, вообще ничего во всем мире, жили бы при царях и лаптями щи хлебали, пахали бы на лошадях и про электричество только сказки слушали, как бары живут, — заговорила Анна, по привычке распаляясь. — Ни телефонов, ни Интернета, ни метро простого — ничего бы не было! Ведь развитие науки пошло после революции, все изобретения, электрификация всеобщая — все-все! Только после революции во всем мире восьмичасовой рабочий день ввели, и пенсии появились, и пособия всякие, а то не было ведь ничего. То есть вообще всем-всем, что у нас пока есть, всей даже этой праздной, зажравшейся жизнью, мы обязаны Ленину. А они как будто забыли об этом. Так нельзя! Справедливость должна быть во всем. Уж если все переделали, так имейте хотя бы честность признаться, кому мы всеми этими богатствами обязаны! Не зажимайте все, не раскрашивайте, как хочется, а дайте людям самим разобраться! И люди поймут, люди все поймут, но они не дадут, нет. И знаешь почему? Потому что боятся. Правда им страшна, она обличает их!

Она говорила запальчиво, быстро. Валька смотрел на нее настороженно. Глаза у Анны горели теперь уже каким-то безумным блеском, взгляд застыл. Она пугала его. Он взял ее за руку. Она пылала.

— А кто митинг устраивает? — спросил он. — Ваша ячейка?

— Ну прямо! — горько усмехнулась Анна. — У этих людей хватает смелости только на то, чтобы костюмы себе шить и революционную музыку из Интернета скачивать. Для дела их нет, для настоящего дела. Нет! Я теперь с другими людьми, кто не боится бороться за правду. Митинг — это ерунда, у нас все серьезно. За такое могут и арестовать! Мне предлагали уже на время спрятаться, уехать. Но я не боюсь. По-другому нельзя, по-другому не добьешься ничего. Те люди не боялись, и нам нельзя, иначе мы недостойны их, собственного прошлого недостойны, и поделом нам тогда этот кошмар вокруг.

Валька вглядывался в нее все тревожней и пристальней. Он почти не узнавал Анну. Она куда-то уходила, и вместе с ней растворялась его простая мечта, ради которой он жил последние дни. Ему хотелось остановить ее, вернуть. Он подумал, что зря так редко виделся с ней, зря упустил ее после Ульяновска. Пусть бы играла, пусть бы читала со всеми книжки и шила костюмы. А он бы ее оберегал, защищал, устроил бы ей уютный, теплый мир.

— Не получится у вас ничего, — тихо сказал он тогда. — Сергей Геннадьич твой прав был — сейчас никакая революция не получится.

— Сергей Геннадьевич трус, и он ошибался! — фыркнула Анна презрительно, а потом посмотрела на Вальку недоверчиво: — А ты почему так считаешь?

— Да потому что пофигу всем, хоть в лепешку расшибись. Я тебе уже сколько раз говорил, Анька: никому сейчас ни до кого дела нет. Все за свой маленький мирок держатся, и не надо никому ничего больше. Да и вы ведь, ты то есть, если честно, не любишь людей, солнце, — добавил он. — Эти, те то есть, на кого ты равняться хочешь, они же ради людей все делали, чтоб всем хорошо было. А тебе ради кого собой жертвовать? Ради этого же быдла, которое ты презираешь?

Он говорил спокойно, но Анна стояла бледная, всклокоченная и настолько растерянная, что не заметила, что все еще не отняла у него своей руки.

— Какая же я дура, — сказала она потом, — какая же я дура была, что поверила в тебя. Поверила, что ты лучше или можешь стать лучше. Что ты, типа, тот самый народ, в котором правда живет. Да ни хрена! Ты такой же, как все. Просто — ничтожество. Как все, в своем жалком, жалком мире.

— Куда же без этого, солнце, — ухмыльнулся Валька, но Анну уже было не остановить.

— А я-то билась с тобой, билась! Как… как Ольга с Обломовым… как дура какая-нибудь! Нет, всё, мне надоело! Я устала от этого, понял? Всё!

Она развернулась и пустилась бегом в ближайшую арку. Валька немного постоял задумчиво, меланхолично, не испытывая ничего, кроме утомления, потом подумал, что, если догонит ее, легче будет мириться, чем по телефону, и побежал следом. Арка вывела во двор. Он успел заметить, как Анна выбежала на улицу с другой стороны. Ломанулся туда напрямую, перепрыгивая через бортики песочниц и скамейки. Выскочил на узкую пустую улицу, но Анны уже не было. Всюду, и на этой стороне, и на другой, между старыми домами были повороты и переулки, арки, подворотни, вся эта старинная, настоящая Москва, которую Анна так любила. Но ее самой нигде не было. Она растворилась в ней, исчезла.

Он махнул рукой. Решил, что помирится позже, — пусть утихнет, в себя придет. Потом вспомнил про митинг, но от одной мысли, чтобы пойти туда, увидеть сотню таких же, как у Анны, лиц, искать ее среди них, стало дурно. Никуда не денется, решил он. Зашел в лавчонку, купил пива и двинулся искать метро.

Он шел медленно, созерцая Москву, и она отражалась своей мокрой наготой в его ртутных глазах. Плутал в переулках, покупал пива, ни у кого не спрашивал о пути. Валька просто гулял. Оставил в стороне Арбат, спустился по Гоголевскому бульвару, уперся в храм Христа Спасителя, обогнул его, поторчал на мосту с замка́ми, спустился в Замоскворечье и стал плутать там. Он шел, пел про себя песенки, какие шли на ум. Заморосил дождь, холодный и такой же меланхоличный, как Валька. Он не прятался, только шел, пил, пел, и это было все, что ему хотелось в тот момент делать. Тихая пьяная любовь к этому мокрому, застывшему, равнодушному городу душила его до слез. К городу, в котором растворилась его Анна.

27

Мы догадались, что у Вальки случилось несчастье, раньше, чем он сам о нем рассказал. Он ходил потерянный, замкнутый, его глаза заволокло безразличием, а большие руки висели безвольно, как ненужные. Мы спросили у Дрона, не знает ли он, что стряслось.

— Мобильник его из нашей комнаты сперли, — ответил он. — А там был телефон его Анны.

— И что? — не поняли мы Валькиной трагедии.

— И все. Тю-тю, — развел Андрюха руками.

Анна канула в черном омуте просыпавшейся к лету Москвы. Узнав, что телефон исчез, Валька решил сначала, что это даже к лучшему. Пусть звонит сама, решил он, восстановив свой номер. В нем засела обида. Чтобы выдержать характер, он не поехал к ней сразу. Потом были два рабочих дня. Потом приехал и проторчал два часа под подъездом: домофон молчал и, как назло, никто не входил и не выходил. Он уехал с чувством, что свой шаг все-таки сделал, пусть звонит, наконец. Но она не звонила.

Только в начале мая, задавив и гордость свою, и обиду, Валька приехал и долго звонил в домофон. Никто не отвечал снова, но теперь он шмыгнул вместе с кем-то в подъезд, поднялся на нужный этаж и стал жать на звонок. Он звонил так долго, что зашевелились за другими дверями, и Валька ощутил спиной, как из всех глазков на него смотрят любопытствующие соседи. Ему стало неприятно, и он ушел, отправился в Кузьминки, хотя сам не понимал зачем. Но в нужном доме, над знакомым подвалом, висела розовая гламурная вывеска «Парикмахерская», и толстая, вульгарно одетая женщина в голубом переднике курила у входа. Валька тупо смотрел то на нее, то на дверь.

— Ну, чего уставился? Заходи, — сказала наконец женщина грудным голосом, будто стояла у двери борделя.

Валька хотел было уйти, но тут пискнул домофон, и из подъезда вышел Стас.

— О! — удивился он. — Какими судьбами?

Поздоровались.

— Мимо проходил. Думал заглянуть, вдруг здесь кто-нибудь… из наших, — сказал Валька.

— Видишь, прикрыли нас. Соседка настучала, типа тут нацисты собираются, скинхеды. Менты приезжали, арестовали все, подвал опечатали. А потом она же тут цирюльню открыла. Ей для того и надо было. А че, помещение большое, сухое, мы сколько его чистили да в порядок приводили.

— А как Сергей Геннадьевич? — спросил Валька.

— Да ничего так. Дело не завели ведь. Не из чего дело было делать. Мы теперь помещение ищем, а временно — у меня. Приходи, если что. А то вы как с Анькой пропали, так ни слуху ни духу.

— Да так что-то все… дела… работа.

— Ну, удачи. Или ты до метро?

— Нет. У меня тут еще… надо, — сказал Валька, пожал Стасу руку и пошел в противоположную сторону.

Он еще несколько раз приезжал к Анне, звонил и оставлял записки, но не добился ничего и смирился. Куда она уехала, сгинула, канула, он так и не смог узнать. Просто почувствовал в какой-то момент, что все бесполезно, что она выбрала себе другую жизнь, в которой ему нет места, и все в нем угасло, погрузилось в безразличие и дремоту.

Мы жалели его, но что мы могли поделать? Утешали, что время лечит. Валька не слушал, с нами не общался, уходил в комнату. Один Андрей, казалось, был доволен, что все кончилось.

— Это была не женщина, — рассуждал он на кухне. — Это была такая чудовищная рыба из глубин подсознания. У нее перед пастью была искорка, чтобы всякую мелкоту, вроде нашего Валька́, приманивать. Только он ее сам поймал и попытался на берег вытянуть. Не вышло. Всплыла ненадолго — и снова на глубину, во тьму. Вся Россия — такое темное бессознательное море. Просто еще одна Анна залегла на дно с этим своим маяком. Интересно даже, что и где сдетонирует теперь от этой искры, что у нее между глаз. И сдетонирует ли вообще…

28

Шестого июня мы обмывали Андрюхин диплом и праздновали его свадьбу с Мариной. Они сообщили, что расписались, уже в разгар веселья. Мы сначала оцепенели, а потом вошли в такой раж, что только дым коромыслом. Одна Марина не пила, смотрела на все хитрыми и счастливыми глазами. Только теперь мы заметили ее этот новый, мудрый взгляд и новые, округлившиеся формы. Только теперь мы поняли, какой космос открыл ей наш Дрон.

Больше других удивлен был, казалось, Валька. Он то и дело подходил к молодым, чокался, целовал обоих и повторял Дрону:

— Ну ты, блин, вообще дал. И не сказал ведь ничего. Ну ты… — но не находил слов, обнимал его за шею и говорил уважительно: — Ценю. Ценю такого. Молодцом. Мо-ло-дец!

Дрон тоже напился пьян, из него стали сыпаться стихи, свои и чужие, он признавался всем нам в любви, подхватывал Маринку на руки, целовал и кричал сам себе «горько». Потом стал планировать, как заживут они дальше, и все мы были в уверенности, что Андрюха-то не пропадет, уж кто-кто, а он точно устроится.

— Молодцом, молодцом, — повторял Валька в пьяной печали. Что-то глодало его, но он не понимал сам себя.

— Все хорошо, и кота мы с собой возьмем, уже решили, вот только модель эту не взять, — начал вдруг сетовать Дрон. — Не увезешь ее, поломается. Неразборная получилась вещь.

— Оставь здесь! Оставь нам! — закричали мы, и Андрей задумался.

— А кому?

— Да просто оставь в общаге, как талисман!

— Нет, общее — значит, ничье. Любой вещи хозяин нужен. А давайте-ка ее… разыграем! — вдруг обрадовался он, и все мы подхватили эту идею. Стали придумывать всякие испытания и конкурсы, но все не подходило, хотелось чего-то особенного, а не просто так, ведь и вещь была непростая.

— Андрюха! — гаркнул вдруг Валька на всю кафешку. — Я ее принесу щас! Погодите, принесу! Чтоб приз вдохновлял!

И он отправился в общагу. Только на улице, закуривая и долго щелкая зажигалкой, он понял, насколько пьян. Кафе было в соседнем здании, два шага шагнуть, но Валька не торопился, курил. Что-то продолжало глодать его.

Поднявшись на наш одиннадцатый этаж и проходя по пустому, гулкому коридору, он вспомнил почему-то Женю-покойника, которого никогда не видел. Уже возле двери представилось вдруг, как вот войдет он сейчас, а там, в комнате, на подоконнике перед распахнутым окном — Анна. Сидит на фоне заката, графическим абрисом, изломленная, нездешняя, отрешенная, как Ахматова работы Модильяни. Представилось это — и усмехнулся. Стало грустно. Из-под двери ему почудился сквозняк. Он вставил ключ, отпер комнату и вошел.

Окно и правда оказалось распахнутым, и на подоконнике в прозрачных первых летних сумерках сидела она — небольшая черноволосая девица в уродливой обвязке на бедрах. В руках держала Андрееву модель.

Валька застыл только на одну секунду, дальше все в нем сработало с удивительной ясностью. Он понял, кто таскал вещи из комнаты и как, почему вывалился Борька, а главное, кто украл у него Анну, его товарища Анну, даже саму надежду на мир с ней — вместе с сотовым телефоном. Ощутив страшную злобу, он рванулся к окну, и в этот момент девица истошно взвизгнула, задрав голову: «Тяни!» — и оттолкнулась от подоконника, повиснув на своей альпинистской системе. Не выпустив, однако, хрупкой модели. Валька дернулся за ней, чуть не кувыркнулся — и понял, как погиб Женя, случайно, так глупо, но не сам же, не сам!

А она и в этот раз унеслась бы ввысь, как Царевна Лебедь, но тут раздался сильнейший удар, и ее дернуло обратно: это не пустил велосипедный трос. Ее качнуло, и Валька успел с силой рвануть ее обратно в комнату. Он хватал ее за руки, за ноги, а она толкалась, дралась, ее тянули на крышу, Валька чувствовал это сопротивление, но в нем проснулась какая-то звериная, жестокая сила.

Он уже втащил ее и продолжал подминать под себя, не соображая, как избавиться от этих веревок, сильнее остервеняясь от упругих попыток вытянуть обратно в окно его жертву. Вдруг это сопротивление прекратилось, и он тоже замер, осознал, что держит воровку за плечи, а та глядит на него снизу вверх расширенными, нечеловеческими глазами.

— Ну чего тебе надо, чего? — зашептала она вдруг хрипло, переводя дух и сглатывая. — Хочешь? А? Хочешь?

Валька тоже тяжело дышал. Она вдруг принялась расстегивать пуговицы на груди — она была в рабочей, зеленого цвета рубахе.

— Хочешь? — повторяла она уже уверенней, не сводя с него гипнотических глаз. — Бери, на.

Она достала одной рукой белую круглую грудь и держала ее на ладони, как будто предлагала ребенку. Валька смотрел во все глаза то на ее лицо, то на грудь, слыша сам свое оглушительное, ужасное дыхание. Он не заметил, как ослабил хватку, и тут девица юркой ящерицей вывернулась, вскочила на подоконник, толкнулась далеко, истошно завопила вверх:

— Танька, тяни! — и стала улетать в синее небо.

Андрей ворвался в комнату именно в этот момент. Вспомнив про тросик, про ключик у Марины на шее, он поспешил домой и застал Вальку у окна смотрящим вверх и безудержно, безумно смеющимся. Большие и маленькие шарики планет раскатились по полу, и Борис уже нацелился играть ими в футбол.

— Анька, тяни, — хохотал, держась за живот, Валька, захлебываясь и икая. — Анька, тяни!

— Что? Что? — спрашивала подоспевшая Марина, выглядывая из-за застывшего в дверях Андрея. — Ах! — вскрикнула она, увидев гибель модели.

— Тяни! Тяни! — загибался от хохота Валька под подоконником.

— Что? Что? — спрашивали мы, налезая и напирая на Марину и Дрона, вламываясь в комнату, толкая друг друга, наполняя комнату собой, но Валька не отвечал, он хохотал и не обращал внимания на всех нас, наши вопросы, наши вытаращенные глаза и любопытные рожи.

— Неужели та самая? Ушла? Упустили? — спрашивали мы.

— Ушла. Улетела! — сами себе горько же и отвечали. — С концами…

— Ах, подлец, — сокрушенно сказал Андрей, заметив, что Борис запульнул-таки Землю под кровать, подхватил его на руки и стал растерянно, медленно гладить.

— Тяни, Анька, тяни… — не унимался его бывший сосед.

Рассказы

Вернуться в Итаку

Из города с татарским названием, от плиткой мощенной его пристани, от причала с провисшей на столбиках металлической цепью — от всего этого каждое лето отходит маленький пароход. Идка, не большая, не маленькая, каждый год чуточку старше, чем в предыдущий, на палубе стоит, глядя на волжскую волну, пену за кормой, мусор у причала. Каждый год пароходик уплывал к острову, который звался тогда нежно и просто — Бережок. И может быть, из-за этого названия, может, из-за свойств памяти — ведь сколько всего случилось потом, — но место это постепенно утратило точку на карте, превратилось в миф, переселилось в область, доступную только памяти, да и там сохранилось лишь потому, что именно туда каждое лето уходил пароходик из города с татарским названием. «Ка-зан», — произносит Идка по слогам, глядя на огромные буквы на крыше порта, уплывающего все дальше и дальше. Идка знает, что там написано именно так, по-татарски, а папе кажется, что читает. Только Идка еще не умеет читать.

Для нее это — правило жизни, для мамы и папы — отпуск. Месяц мама, месяц папа — по очереди живут они каждый год с Идкой, не маленькой уже, но еще не большой, в деревянном домике — одна комната и терраса — в сосновом бору; в общую столовую — огромный ангар с запахом кислой капусты и эхом от стука посуды — ходят через лес и в Волге купаются с Идкой по очереди — месяц мама, месяц папа, на выходные только собираясь все вместе, втроем.

Каждый год повторялось это, чтобы слиться потом в воспоминание о постоянном лете, в которое вместилось все, что повторялось из года в год; а что не повторялось, запомнилось ярко и прочно, подетально запомнилось. Каждое лето до того, последнего — отпечаток травинки на янтаре: застывшие в солнце, стоячие, томные дни. А после все ускорилось и посыпалось. Что стало тому причиной — неизвестно, просто все должно было измениться раз и навсегда: и на Бережок им уже не приехать, и жизнь вся сразу стала другой.

А тогда, проводив маму, посадив ее на маленький пароходик, начинали они свое лето, одно на двоих. От плавучего дебаркадера гордый папа шел с Идкой на шее, его кроликом, котиком, малышом, она командовала — на залив! — и он вез на залив, кататься на катамаранах.

На заливе — дощатый длинный причал и всегда много людей: в очереди за катамаранами стоят и на берегу лежат, загорают. Под навесом причала прикручен был радиоприемник, и пелось оттуда что-нибудь отпускное, безыскусное, вроде держи меня, соломинка, держи . В теньке дремал контролер, толстый дядька в темно-синих тренировочных штанах и белой майке, сильно обвисшей на жирной волосатой груди, до самого пуза. На голове у дядьки была женская выцветшая панама. Когда посетители, накатавшись, причаливали, дядька открывал глаза, отрывал корешок с билета и снова погружался в свою нескончаемую дрему.

Пока стояли в очереди, папа, облокотившись на перила причала, смотрел на воду и думал о своем, а какая-нибудь тетя обязательно подзывала Идку и говорила сладеньким голосом: «А какая хорошенькая! А где твоя мама? Домой уехала? А это твой папа, да? Такой молодой!» И что-то говорила еще, а Идка смотрела на папу и думала, какой же он молодой, ведь он совсем большой и взрослый, а молодой — это о ком-то чужом, не о папе.

Потом они неспешно плавали на катамаране вдоль берега; темная вода была прозрачна, пронизана светом, казалась холодной, а им жарко. Папа без майки, закатав брюки до колен, медленно крутил педали, посматривая за Идкой. Она черпала воду ладошкой, смотрела в глубину, как там мокрыми тряпочками качались водоросли. Залив похож был на пруд: покатые берега, вода ровная, как зеркало, круглые ветлы одинаковые, что над берегом, что под ним. Дно поросло водорослями, в тенистых прибрежных отмелях цвела ряска. Все картинно застыло в полуденной лени, в летней истоме: спокойная вода, спокойные ветлы, ясно и четко в ней отражающиеся, спокойные люди на берегу и желтыми запятыми — катамараны. Только вдруг у берега что-то плюхнется в воду, пустит волну, заструится, блестя хищной гибкой спинкой, к коряге — и скрылось.

— Выдра, — придумает папа. — Водяная крыса.

Хотя сам ничего разглядеть не успел.

После обеда шли купаться на Волгу. Не на тот пляж, где мелко, дети плещутся и визжат, а взрослые на песке валяются по-тюленьи, в карты играют, книжки листают, друг на дружку из-за черных очков поглядывают. Папа там не любил. Они ходили подальше, за косу, где вода холодней и течение сильное. Идка на берегу сидела и кричала папе, если заплывал далеко, и ему это нравилось.

Обычно там никого не бывало, но один раз встретили Мальцева. Папа знал его: он у них на заводе в столовой работал и — папа знал — приторговывал еще не то колбасой, не то мясом, из деревни возил, и был папе тем неприятен как спекулянт и — потенциально — жулик. А Мальцев знал папу как начальника бригады прочности, боялся его и заискивал по привычке, как перед любым начальником.

Но то на работе. А на пустом берегу, где папа с Идкой на шее, а Мальцев в семейных трусах до колен, они как бы вдруг оказались на равных и не знали, как им друг с другом говорить. Вспомнили о погоде, о работе. Обращались на «ты», хотя в городе, даже столкнувшись на улице, никогда бы не стали так.

— Я тоже семейно, — говорил Мальцев. — Вот только наверх поднялись, не видали? Жена и два пацана. Пять и девять… нет, десять. А твоей сколько?

— Шесть.

— В этом году в школу?

— Нет, — папа скользнул по Мальцеву взглядом и нахмурился. — Ей в декабре семь, пока не берут, — почему-то нашел он нужным добавить, словно оправдываясь.

— Нехорошо, — покачал головой Мальцев. — Я старшего с шести отдал. И младшего отдам. Ты договорись, она ведь уже большая.

Папа даже обернулся на Идку — его Идка большая? Нет, это о ком-то другом, о чужом ребенке можно сказать так, а Идка — она не большая, не маленькая. И о школе папа думать не любил. Ведь как пойдет в школу, все изменится, думал папа: ее нельзя уже будет купать в ванной, сажать на шею, качать на коленке, она начнет расти. А пока Идка такая, его, папы, внутренний таймер тоже как будто сломался, перескакивая с каждой пройденной секунды на одну секунду назад.

Думая так, папа разделся и большими шагами ушел к воде, а Мальцев, лысый и потный, оставшись с Идкой один на один, присел перед нею и стал говорить заискивающим тоном, как всегда говорил с детьми начальников, считая, что заискивать перед ними — это то же, что заискивать перед самими начальниками.

— В школу скоро пойдешь, да? — говорил Мальцев.

Ида молчала и смотрела на него прямо.

— Пионером будешь?

Ида бесстрастно смотрела ему в глаза. Про пионеров она все уже знала.

— Сначала октябренком, потом пионером, — поправился Мальцев. — Будешь с Лениным значок носить и делать вот так, — он вдруг поднялся, втянул, как мог, свой толстый живот и приставил руку ко лбу, вылупившись прозрачными глазами на горизонт, бездумно и отчаянно.

В этот самый момент маленький пароход, отходя от дебаркадера за мысом, просигналил нежно большому теплоходу, величаво плывущему вниз по Волге (фарватер тут недалеко от берега). Большой теплоход ответил ему низко и торжественно, долгим и грустным звуком, зависающим в вечере. Солнце ало садилось за лесом и спиною толстого дядьки в трусах в синий цветочек, вытянувшегося в пионерском приветствии; он был так торжественно нелеп в этот момент, что Идка прыснула и бросилась к воде, зовя на бегу папу.

Мальцев сразу весь сдулся, посмотрел ей вслед досадливо и ушел, ссутулившись, к лесу, волоча за собой одежду и оставляя след на песке, как будто от хвоста.

Вечером папа ходил в бильярдную, и Ида шла с ним.

Пока шли, проверяли домик ужа в пеньке, хотя это и было не по пути, совсем на другой тропинке. Ужа всегда не было дома, трухлявый пень выглядел, как заколоченная избушка, и папа уже не помнил, с чего они решили, что здесь должен жить уж. Постучавшись к нему и не дождавшись ответа, шли в бильярдную.

Так назывался низкий деревянный сарай без окошек. Внутри было всегда очень накурено, полно мужиков и царила крупная, с толстым носом и подбородком Светочка в бумажном чепчике, приколотом к волосам, и переднике с оттопыренным карманом, куда она складывала деньги. Светочка стояла за деревянной стойкой и подавала газировку с сиропом и без. Еще квас. На стойке был черно-белый телевизор, который смотрели все, кто не играл. Так как из-за стука шаров и голосов слышно все равно ничего не было, у телевизора всегда был выключен звук.

Столов было три, а стульев ни одного. В тот приезд Идка с удовольствием отметила, что стала выше стола и может уже положить подбородок и смотреть на зеленое поле, не приподнимаясь на носках. Но папа не разрешил так стоять — вдруг мяч, выскочив с поля, попадет Идке в лоб? Он велел сесть на маленький карниз у стены. Идка сидела и смотрела снизу, как шарики, проваливаясь, попадают в сеточки под лузами или в длинный ход под столом — был там один такой стол, и он был для Идки самым главным, ей казалось, что играть на нем могли только те, кто уже на остальных столах выиграл, и она очень гордилась папой, когда он играл за ним.

— Что с женой не оставил? — спрашивал у папы бильярдный знакомый, о котором папа помнил только, что встречался с ним каждый год и что работал он тоже на заводе, но имени его не помнил, а стоило перестать встречаться, забывал вообще, что такой человек был.

— На выходные приедет, — отвечал папа про маму, целясь.

— Что, в баню не пойдешь? Мужики звали.

— Нет, не люблю, — говорил папа и делал от стола шаг, присматриваясь.

В телевизоре отсчитала секунды заставка программы «Время». Папа бил, выбил четыре подряд.

— Эх, как нехорошо: сейчас шестого прямо в лузу подаст! — посочувствовал приятель.

— Не подаст, — сказал папа довольно. — А ты один? — спрашивал потом без любопытства, разумея жену и детей приятеля, о которых не знал точно, но предполагал, что они есть.

— В Крым отправил, пусть загорают, — отвечал приятель небрежно. — Да мне одному и сподручней: рыбалка, банька, потом еще можно — ну, туда-сюда, — и отчего-то хитро подмигнул папе. Тут в телевизоре проявилось лицо Горбачева, размытое на старом экране, и папа воспользовался этим, чтобы отвернуться от приятеля и не реагировать на его намек.

— Дочь, смотри: дядя Миша! — крикнул папа Идке. Она улыбнулась смущенно, потому что папу не поняла. Обычно это она, увидав лицо в телевизоре, бежала к экрану и кричала «Дядя Миша!», а папа тогда начинал ворчать или даже злился, если был не в духе. Он говорил: «Как может моя дочь любить Горбачева? Ты хоть понимаешь, кто он такой? Он страну довел!» Но Идка не понимала этого.

Только сейчас папа о политике не думал и доволен был, что все мужики в зале теперь знают, что эта черненькая, чинно сидящая у стены, лапки на худых коленках сложившая, как египетская статуя, — его дочь.

— Любит, — объяснился потом папа приятелю. — Как тетю Валю «В гостях у сказки».

Приятель зачем-то деланно захохотал, потом вскинул руку с часами и ужаснулся:

— Все, пора-пора, меня уже ждут, ну, туда-сюда, ты понимаешь… — и он опять подмигнул. — А женщин нельзя заставлять ждать. Тем более в таком райском месте. — И он, панибратски хлопнув папу по плечу, быстро вышел, а папа остался с неприятным чувством чего-то склизкого.

Не будь Идки, он тут же забыл бы, но теперь стало гадко. Папа обернулся, чтобы понять, слышала ли она, но Идки не было. Стал оглядываться, путаясь в сизых волокнах дыма, нагнулся даже под стол — и увидел ее в другом конце комнаты, у телевизора.

— Пошли, — подошел папа.

Идка глянула с укором:

— А «Спокойной ночи, малыши»?

— Кончились уже, поздно, пошли.

Они вышли на воздух, в темноту леса, в прохладу и свежесть. Идка стала тянуть к ужу, но папа решил, что для ребенка слишком холодно и воздух сырой, и на будущее, думал папа, неправильно водить девочку туда, где одни мужики. Нехорошо.

— Папа, — спросила вдруг Идка, — а дядя Миша сейчас тоже в отпуске?

— Какой дядя Миша?

— Горбачев.

— А. Ну да. В Крыму, говорят.

— Ой, тише!

На границе поляны, где стоял их домик, Идка остановилась и дернула папу за руку, чтобы замер. С напряжением вглядывались оба в черное небо, в круг света от двух фонарей, отделяющих поляну от леса. Долго ничего не было, и папа хотел уже было идти — как вдруг пролетела совсем низко тень, так близко к ним, что видно было и крылышки, быстро-быстро, и шариком тельце. За ней сверху упала еще одна — и коротко так: тиить !

— Мыши, — спокойно произнесла тогда Идка и пошла дальше, будто в мышах не видала ничего особенного. — Так же, как мы, гуляют.

А папа вспомнил, как в прошлом году боялась она этого тиить , бежала в дом и закрывалась одеялом, и с привкусом грусти подумал: растет.

Ту поляну, на которой жили в последний раз, они запомнили навсегда: два домика, между ними зеленый, на несколько кранов, умывальник с корытцем, в которое вода падает и потом стекает в землю, чуть дальше — корт, там в бадминтон играли, два сутулых фонаря рядом с домиками. Каждый день все это заливало солнце, и сосны стояли янтарные, пахли душно, прощально, и папе казалось, что они где-нибудь в Греции. Казалось так, потому что в тот год он взял с собой пересказы греческих мифов для детей и читал Идке тогда «Одиссею». Вечный странник стремился в Итаку, он миновал Харибду и Сциллу, он уже убежал от Калипсо, все ближе и ближе был он к дому — но что-то не пускало его назад. Идка была в восторге от этого мифа.

Но поляну ту папа запомнил еще потому, что в домике по соседству никто не жил. Сначала это было хорошо, а потом стало плохо, потому что некого было попросить посмотреть за ребенком, пока он на базу сбегает, не у кого было взять таблеток, когда свои кончились, и он разрывался.

Потому что Идка вдруг заболела. Кашляла всю ночь, хрипела, горячая была. Но главное — глаза. Папа всегда по глазам понимал, что дочь больна.

Всех лекарств, в тот год из дома захваченных, было: аспирин, большая травная таблетка от расстройства желудка, зеленка и антисептический пластырь. Чтобы сделать чай, был кипятильник, заварка «Бодрость» и литровая банка. «Если б лимон», — думал папа мечтательно, заваривая чай. Хотя сам не знал что — если б лимон. Дав немного остыть, нес Идке — половинку аспирина и стакан с темно-коричневой парящей водой.

Ида, горящая, с равнодушным и отрешенным взглядом, приподнималась на локтях, смотрела на стакан, на ладонь с осколком таблетки, на папу и морщилась:

— Крепкий.

— Тебе пить много надо, прогреться.

— Горький, — еще пуще морщилась Идка.

— Нет, ты быстро глотнешь.

— С сахаром?

— Да.

— Помешай.

Скрепя сердце, папа откладывал таблетку и мешал чай большой ложкой. Желтого цвета поднимался со дна нерастворившийся сахар, закручивалась воронка, и черные чаинки бешено крутились в ней.

— Вынимай! — командовала Идка, и папа резко поднимал ложку. Чаинки продолжали кружиться. Идка улыбалась некоторое время, потом, будто бы вспомнив, что у нее сейчас другая роль, опять скисала.

— Теперь таблетку, — говорил быстро папа, чтобы не упустить момент. — Давай-давай, чтобы мама приехала, а ты здоровая уже.

— Горькая! — начинала снова Идка.

— Ты быстро сглотнешь.

— Горячий!..

Потом папа укрывал ручки, плечи, шейку, закутывал по самый нос, ставил на табурет рядом с кроватью стакан и уговаривал пить еще, пить больше, это так важно, а сам думал, как же ему сходить на базу, как оставить ее одну. Была бы жена, думал папа, сходила бы куда-нибудь, достала бы меда, лекарств, травок каких, ведь есть же травки и женщины, которые в них понимают, думал папа, хотя понятия не имел, где на этом острове могла бы жена достать меда и травок.

Был понедельник, она не приезжала на эти выходные, но это было нормально: они иногда делали так, потом брали отгул и жили вместе половину недели. Только теперь папа думал, что надо ее срочно вызвать сюда: чтобы ехала и ребенка лечила, ведь это прямая обязанность женщины, уверен был папа. Да и Идка все время спрашивала, где мама. Уговорив ее побыть одной чуть-чуть, папа побежал на базу.

На базе было все как-то не так: купающихся, загорающих, праздно валяющихся у залива было немного, прокат катамаранов не работал, простенькая музыка не летала над поляной, а вместо этого толпа стояла у дверей домика дирекции. Но папа порядком устал, не спавши всю ночь, и осознал людей только как препятствие, мешающее ему быстро попасть внутрь домика.

— Пустите! — кричал он. — Мне надо!

— Всем надо и все ждут! — выкрикивали из толпы и не пускали, но папа проталкивался.

— Без очереди! — взвизгнул кто-то в отдалении, когда он уже был у самой двери.

Тут перед ним вырос мужик в женской панаме с волосатой жирной грудью. Если бы папа мог соображать, он узнал бы контролера с катамаранов. Но он контролера видал всегда только сонным, поэтому не узнал.

— Без очереди не лезь, — сказал контролер папе.

— Но мне срочно надо: у меня ребенок болеет!

— У всех дети. Подождешь.

— Да мне в медпункт! — крикнул папа в отчаянии, чувствуя, что его уже оттесняют от двери.

— А, эт ладно, — неожиданно легко сдался контролер и открыл перед папой дверь. Он скользнул и услышал сзади возмущение толпы: «Куда без очереди-то! Я сейчас тоже скажу, что в медпункт! Умные нашлись какие, а!»

И дирекция, и медпункт, и телефон были в одном домике базы. Папа толкнулся в нужную дверь, но она была заперта. Дернул несколько раз со всей силы: «Да елки-палки! Что ж это такое-то, а!» — и постучал в дирекцию. Там тоже было заперто. Открыта оказалась только дверь в переговорный пункт.

В маленькой комнатке прямо по центру за столом сидела операторша, стучала по допотопному аппарату и кричала в трубку: «Соединяю? Соединяю?» Над ней нависали две тетки, тоже работницы базы, но ни медсестры, ни директора папа не увидал. У противоположных стен сидели женщины, прижимая трубки к лицам, повернувшись ко всем спиной, словно стараясь спрятаться, остаться с трубкой один на один, и кричали: «Алло! Алло!» — громко, словно бы на край света. Им не отвечали, они оборачивались к операторше, смотрели на нее, недоумевая, а она не обращала на них внимания и продолжала вопрошать пустоту: «Соединяю? Соединяю?» У двери сидели еще три женщины. Они ждали своей очереди, но в общем смятении не принимали участия, словно бы это их не касалось и словно бы не они скоро займут места с трубками. Они выглядели так, будто бы собрались посплетничать у подъезда. В комнате стоял гвалт, и, когда папа вошел, на него никто не обратил внимания.

— Медсестра где? — спросил папа ни у кого, но глядя на женщин, нависших над операторшей.

Они не отреагировали. Папа повторил свой вопрос громче, и тогда одна из них повернула к нему возмущенное лицо, будто бы он отвлекал ее от дел, и сказала:

— Я почем знаю?

— Мне срочно надо, у меня ребенок болеет, температура высокая. Есть тут врач?

— Ушла она, — равнодушно отвечала та.

— Да что за бардак здесь творится? Кто позволил ей шляться в рабочее время?! — закричал папа таким голосом, что уже все женщины обернулись на него.

— Чего вы кричите-то? — воинственно ответила та же тетка. — Она же на вызов ушла, не просто так! Раскричался тут. Не у вас одних ребенок болеет. Позже приходите или вызов пишите. Домик-то какой? Вот еще: пришел тут и кричит!

Папа понял, что ничего не добьется, и слабо спросил:

— Ну так хоть позвонить жене дайте.

Тут уже все напустились на него. Они кричали, и папа почувствовал, что у него только заболит голова, но не добьется ничего. Он поспешил выйти, но даже в коридоре еще слышал, что влез без очереди и вообще связи нету.

На улице на него опять накинулись стоявшие там люди. Уже забыв, что не пускали его, они спрашивали, дозвонился ли он, заработало ли (имелся в виду телефон) и что слышно там . Папа не отвечал, вновь проталкивался через толпу, но когда совсем было думал, что вылез, понял, что кто-то висит у него на руке и зовет по имени. Обернулся — Мальцев.

— Ну что? Дозвонились? Что слышно про то?

— Нет-нет, я не звонил, мне не дали, да, кажется, и связи нет. А мне надо… — заговорил папа быстро.

— Да, вот видите, видите, до чего докатились, — поддакнул Мальцев. — А ведь всем надо, у всех родственники, да и вообще…

— У меня дочь болеет, сильно, непонятно даже с чего…

— И ведь никто ж ничего не знает. По телевизору, говорят, балет один показывают, радио молчит. И звонить вот не получается. Мы на этом острове, как на необитаемом, совсем от мира отрезаны оказались. Может, и ничего страшного, но ведь никто ничего не знает, вот в чем штука-то вся.

— А что случилось? — спросил папа, поняв вдруг, что Мальцев говорит о чем-то, что не касается папы и его проблем.

— Так вы разве не знаете? В Москве танки, говорят, баррикады строят, Горбачева отставили, говорят, путч.

— Да-да, — кивал папа с сочувствием, хотя ничего такого еще не слышал. В этот момент взгляд его скользнул на залив, и вид чистой, блестящей на солнце воды и единственной маленькой оранжевой лодочки, с которой спокойно кто-то рыбачил, поразил папу. Он подумал, что это похоже на китайскую миниатюру, но мысль его тут же соскочила на свое: — Послушайте, у вас какие-нибудь таблетки есть? — спросил он Мальцева. — Хоть какие: аспирин, цитромон…

— Вроде бы у жены что-то было, — растерялся Мальцев. — А что такое?

— Дочь болеет, а ничего нет, позвонить не дали, а я позвонил бы жене, чтобы приезжала. А, — махнул вдруг папа рукой и поспешил к бильярдной, вспомнив, что там тоже был телефон.

Мальцев стоял и смотрел папе вслед. Последнюю фразу он не расслышал, ему показалось: чтобы не приезжала. Он не хочет, чтобы жена приезжала, понял Мальцев, чувствуя растущую неожиданную тревогу. Он не хочет, чтобы она приезжала, вдруг начнется . Все говорят, начнется , но он-то что-то уже знает. Конечно, знает. Да, думал Мальцев и тоже почти бегом поспешил в домик собирать жену и детей, чтобы сегодня же покинуть остров. Он решил, что папа, как это положено начальнику, знает уже что-то, о чем не велено пока говорить никому. И был очень рад, что сам обо всем догадался. С чрезвычайной поспешностью собрали чемоданы, и тем же вечером он, его жена и двое сыновей сели на кораблик и уплыли домой, в Казань. Маленький мальчик отчаянно плакал, пока его силой затаскивали на борт.

В бильярдной никто не играл. Только за одним столом бесцельно гонял шары чей-то пацаненок. Мужиков было немного, они толпились у телевизора и обсуждали что-то. В телевизоре было «Лебединое озеро»: белые люди на черном фоне двигались неестественно, ломано, но на них все равно никто не смотрел, да и звука по-прежнему не было, хотя теперь он никому бы не помешал.

У стойки папа потребовал телефон.

— А не работает, — равнодушно сказала Светочка, не переставая жевать. — С базы звоните.

— С чего не работает? Мне срочно надо.

— Я почем знаю? Не работает, и все. Вчера гроза была? — сказала Светочка вопросительно.

— Была? — не понял папа. Сам он уже не помнил, была ли вчера гроза.

— Ну вот и не работает, — сказала Светочка.

Папа готов был закричать, но почувствовал, что это бесполезно, издал только задавленный звук и ушел из бильярдной. Он не отреагировал на приятеля, который его окликнул от телевизора, и не видел, что все мужики, отвлекшись от экрана, внимательно слушали их со Светочкой бестолковый разговор.

И конечно, папа не знал, как подействовало его отчаяние на этих мужиков, как передалось его настроение, будто поветрие, как все они вдруг почувствовали, что с острова этого срочно надо линять. И задвигались, и задергались, и стали по одному уходить, и скоро уже не было никого в бильярдной, кроме Светочки, а на вечернем пароходике многие уехали в Казань.

— Ну что? — спросила дома Ида, глядя на папу блестящими глазами. — Не приехала, да?

— Подожди, еще приедет. Приедет еще, рано. Ты чай пила? Пей.

Но жена не приехала вечерним пароходом, не приехала и на утреннем. Папа несколько раз сумел пробиться к телефону и позвонить, но дома никто не брал трубку. Папа не знал, что у жены еще в середине недели заболела мать и она уехала к ней в деревню, в соседнюю область. Не знал, потому что жена передала это знакомой, которая должна была ехать на выходные на Бережок и могла сообщить об этом папе. Но у знакомой тоже что-то случилось, и она не поехала. Папа передумал кучу обидных мыслей о маме и бегал по базе в состоянии, близком к помешательству.

Больше всего его раздражало, что никто не собирался ему помогать. Если он заговаривал с кем-то о лекарствах, человек этот тут же переводил разговор на то, что интересовало всех, но совершенно не волновало сейчас папу. И папа вынужден был слушать, иногда даже отвечать, но смотрел он на всех пьяно, и глаза его говорили: «Оставьте, пустите меня! Какое мне дело сейчас до всего, разве вы не видите, что у меня? Какое же мне дело?..»

Папа уже знал, что в Москве танки на улице Горького и у Кремля, что люди строят там баррикады и, того гляди, вот-вот что-то начнется — все так говорили, но никто не знал, что конкретно. «У нас в стране всегда так, обязательно что-то будет», — говорили папе разные люди и шли с вещами на дебаркадер. Папа им ничего не отвечал. Как можно быть таким равнодушным, думали люди про папу, третий день небритого, третий день не спавшего, самого уже почти больного, маму уже почти проклявшего. А папа ничего не думал и бежал на базу искать медсестру.

В середине дня ему все-таки удалось встретить ее и привести к ним в домик.

Дебелая женщина с недовольным лицом, в белом халате (но только это говорило о том, что она врач, а не уборщица), смотрела поверх ложки к Идке в раскрытое горло.

— Гланды вырезаны? — спросила она папу.

— Нет.

— А стоило бы. Да уж теперь что, — сказала почти злобно, так что папа аж вздрогнул.

— Что это?

— Ангина, что, — ответила она. — Вот, — сказала, роясь в своей огромной черной сумочке, — пополо́щете три раза в день, — оставила на столе пачку фурацилина и направилась к выходу.

— Ну, а аспирин хотя б, — бросился за ней папа, понимая, что сейчас она уйдет и спасения им не наступит.

— Нету, — не оборачиваясь, бросила она.

— Как нету? А температура-то! Нельзя, что ли, достать?

— Мужчина, мы на острове! — сказала медсестра и даже обернулась. — Здесь ничего нельзя достать. А температуру сбивать не советую, тем более аспирином. Лучше компрессы делать холодные. Тело растирали? Водкой хорошо.

— Не пью, — ответил папа горестно.

— А жаль, — почему-то сказала врачиха и стала спускаться с крыльца.

— Так что, вы просто так вот уйдете?

— А что я сделаю, мужчина? И вообще, ехали бы вы, чего ждете-то? Полбазы уже уехали, а вы чего сидите? С ребенком еще больным. Скоро одни на острове вообще останетесь. Ведь мало ли что, как если начнется , — закончила она и гневной походкой отправилась в лес.

«Бабы, — думал папа с озлоблением, возвращаясь в домик. — Ничего не умеют! Даже ребенка лечить! И эта дура не едет!» — думал он о жене, испытывая уже жгучую ненависть, почти отвращение к женщинам. Смотрел на Идку и думал: неужели станет такая же? Будет краситься, сидеть на диетах, стрижки делать, висеть на телефоне, секретничать, сплетничать, скандалить, плакать ни от чего, ходить на каблуках… Неужели будет?..

— Мама приедет? — спросила Идка.

Он вздрогнул и ответил:

— Да, конечно, приедет.

Вечером температура усилилась, и папа начал делать компрессы. Налил воды в тазик, чуть отжал, положил мокрое полотенце на горячий лоб. Капли сползали по виску, затекали в уши, неприятно холодные, впитывались в подушку. Идка смотрела на него большими блестящими глазами, и папа разрывался, испытывая стыд, что сам он здоров, но ничего не может для нее сделать.

— Не приедет? — спросила Идка.

— Завтра, завтра, сказал же, приедет.

— А зачем ты ее сегодня ходил встречать? — спросила Идка, чуя обман.

Папа не отвечал, снова стал смачивать полотенце.

— Почитай лучше, — сказала Идка. — А что на улице? Ветер?

— Не знаю, может, дождь будет. Давай потом почитаю. Давай еще. И ручки давай, а?

— Нет, почитай пока. Зачем все время мочить? Вот как нагреется, тогда и мочи снова. — Она имела в виду полотенце. Папа подумал, что, если даже больной, даже с таким горячечным взглядом ребенок не теряет логики, не паникует, значит, ему-то подавно нельзя, и начал читать.

Одиссей возвращался в Итаку. Он отбивал у женихов Пенелопу. Героем он возвращал себе свой покинутый дом. Идка рада была, что все кончилось хорошо.

— А Итака — это остров, да?

— Остров.

— Как наш?

— Нет, больше.

— А Пенелопа царица же была, так почему она не могла женихов сама разогнать всех и одна править?

Женщина, хотел было сказать папа, но не сказал, подумав о жене, и снова злость нахлынула на него. Нет, надо ехать домой, нечего ее тут ждать, смысла нет ждать. Завтра же уедем.

— Давай смочу, нагрелось уже, — сказал папа, трогая полотенце.

— Нет, теперь давай песню.

— Давай потом. Не хочу я сейчас петь.

— Ты всегда говоришь потом. Теперь пой, ну!

Папа вздохнул, но деваться было некуда. Петь он любил, но все говорили ему, что у него нет слуха. Поэтому пел он только дочке, колыбельные, которые вовсе были не колыбельные, а одни и те же, его любимые песни, и вот эта, про буденновцев, полюбилась Идке больше всех. Папа запел, резко вдыхая в конце каждой строки, отчего они как бы вдруг подпрыгивали и зависали:

Там вдали за

рекой за —

горались огни

в небе ясном

заря до —

горала

сотня юных бой-цов

из буденновских войск

на разведку

в поля по —

скакала…

Идка знала всю песню наизусть, знала каждый акцент, который сделает папа, мелодию, то ускоряющуюся, то замедляющуюся, в зависимости от того, что происходило в песне, и от этого еще больше ее любила. Она представляла себе все очень ясно, в картинках, и безымянные герои были для нее как родные. Хотя не все она понимала. Там было:

Вдруг вдали у ре-ки

засверкали шты-ки

это бело —

гвардейски —

е цепи

Идка не могла представить, как могут быть одновременно и цепи, и штыки, поэтому видела некий частокол из острых ножей, ощерившихся и злобно, бело сверкающих в темноте из-за тяжелых, провисших белых цепей, точно таких, как на пристани. За штыками она не представляла людей. Люди были на лошадях, а за штыками белое (папа пел раздельно «бело гвардейские»). Идка не знала еще истории и не разбиралась в ее символике, у нее была своя символика, в которой красное означало все живое, вообще жизнь, а белое — смерть. Поэтому для нее в этой песне юные, красные, прекрасные мужчины ехали воевать с белым — со смертью. И, естественно, погибали.

Но боец мо-ло-дой

вдруг поник го-ло-вой

комсомольско —

е сердце пробито

Когда он падал, а потом говорил своему коню (вороному, и еще ярче, контрастней становилась вся картинка: черное с красным — на белом), — когда он падал и говорил пафосные слова про кровь за рабочих, Идке не хотелось плакать: она понимала, что так было нужно, по-другому просто не могло быть. Но сейчас в новом свете представилась ей эта картина: по законам бреда все смешалось в ее представлении, и это был уже не боец из буденновских войск, а Одиссей, который достиг наконец своей Итаки. Падая с коня, спокойно и просто закрывая глаза, умирая здесь — он поднимался уже там , в Итаке, и мерной, твердой походкой вечного скитальца шел к своему дворцу, где ждала его верная Пенелопа. Идка видела, что там он тоже живой, только теперь белый — белый на белом.

Потом она не могла бы рассказать, как, по каким неявным, но естественным связям сложились у нее вместе эти образы, но они сложились, и открылось простое ясное, успокаивающее знание. Оно пришло тогда, в гибкости и непредсказуемости бредового сознания так, как не могло бы прийти потом никогда, даже когда Идка стала взрослой и долго и трудно обо всем этом думала. Но тогда открылось легко; и она плыла в этой ясности и легкости, в белом свете плыла она, белая на белом, и ощущала все великим, огромным. «Но что это? — спрашивала она. — А это весь мир, — отвечала сама себе, — я изнутри, я в нем, весь мир и есть я». И плыла, и качалась, а потом кто-то звать стал ее: Идка, Итка, Итака, и та-та-та-така, и так, так, так, так…

И вдруг белизна сжалась и стала яйцом, гигантским белым яйцом в абсолютной черноте. И омерзение, болезненное, физическое ощущение возникло у Идки от этого яйца. Оно дышало, пульсировало, в нем билась жизнь, билась, билась и не могла покинуть его, и не было уже того простора, ясности и простоты, которая была только что, когда плыла она в белизне.

— Что это? — спрашивала Идка, сглатывая подступавшую тошноту.

— И это я, — отвечала она сама себе, и яйцо начинало расти, оно росло до невыносимости, до неизбежности, вот-вот оно задавит ее — но в самый последний момент распадалось и становилось благодатной и всепоглощающей белизной, и Идка снова плыла, плыла, и уже уплывала куда-то, в свою неведомую, прекрасную Итаку, и спокойно становилось ей уже, и хорошо — как вдруг опять кто-то начинал звать: Идка, Итка, И та-та-та-така…

И снова было яйцо.

Так пульсировал бред, сменяя образы один другим, то мучая ее, то отпуская, и то бил озноб, то все проходило, и мышцы расслаблялись, а потом снова нарастал жар. Только Идка не знала этого — для нее волны света сменялись слишком реальным, физическим, мучительно ограниченным своей формой яйцом. Так было всю ночь, и не было этому конца, и снова, и снова погибал в ее сне живой красный человек, и снова, и снова поднимался он Одиссеем и вступал хозяином в свою Итаку. Пока наконец, увидев яйцо, Идка не начала в сознании своем смотреть на него пристально, подавляя отвращение, и тогда оно вновь принялось увеличиваться и наползать, но вместо того, чтобы разлиться светом и белизной, исчезло и стало очертаниями белого окна в черной стене. Квадрат окна, из которого рассвет заглядывал в домик. И так-так-так-так-так — ударялись капли дождя о мягкую подстилку еловых иголок под окном дома.

Идка открыла глаза. Пахло дождем. Легкий сквозняк качал белую короткую занавеску на окне.

— Папа, — позвала тихо. — Пап?

Он не ответил. Идка всмотрелась в рассветный сумрак комнаты — папа спал на соседней кровати, лежа на животе, уронив руку с мокрым полотенцам на пол, лицо его вмялось в подушку, и лицо это было детским, расстроенным, горьким.

Идка полежала без сна, глядя на потолок, на прекрасные узорчатые тени. Ей было хорошо. Удивительно приятно было, как бывает только после болезни, ощущать мир предметов, знакомых и незнакомых, запахов, ощущений, цветов — простой и обычный, такой ясный и милый этот мир. Она лежала, пока не прекратило капать. Пока не утихло последнее так у крыльца. Тогда аккуратно спустила ноги с кровати, нашла сандалии, натянула на плечи одеяло, как тяжелый колючий плащ, спутник всех древних странников, и побрела к двери. Папа все так же спал с испуганным лицом.

Поляна была залита солнцем. Пахло так, словно был первый день на Земле. Идка вышла из тени на свет, тепло, смотрела на влажную землю, траву, дышала глубоко и сосредоточенно. Ей казалось, что все, что она видит и чувствует сейчас вокруг, видит она и чувствует впервые, и все это очень важно. Как земля под ее ногами дышала и открывалась солнцу, так и она вся дышала и открывалась солнцу, земле, прохладному влажному воздуху. В лесу неистово пели птицы. Идка медленно-медленно пошла через лес.

А папа не спал, думал, что не спит. Он думал об Идке, о болезни, о том, что делают, когда ангина, и красные опухоли представлялись ему. Их надо убрать, вылечить чем-то, и он думал — чем, и думал, ехать ли им домой или дождаться жены. Дождаться, думал он, совсем уже забыв, что твердо решил уезжать. Приедет — и лучше станет, все хорошо станет, думал папа, а мысль его переходила уже на Москву, на танки, и он думал, что же за слово такое странное — путч, откуда взялось оно, но мысль опять соскальзывала, и он успокаивал и себя, и Идку, и все: приедет, приедет.

И тут, непонятно отчего, папа проснулся. Даже не посмотрев еще на соседнюю кровать, он почувствовал, что Идки нет, и вылетел из домика. Он бежал по лесу, звал, оглядывался, прислушивался, снова звал — пока не выскочил к Волге, к обрыву, и остановился, забыв даже крикнуть вновь: «Ида!» Потому что Идка его — вот она: силуэтом на фоне синего неба, к дереву прислонившись, стоит, маленькая, хрупкая, и кажется даже прозрачной. Внизу Волга спокойно накидывала волну за волной на влажный, прохладный песок. Небо разгоралось жарче, после дождя чистое, и было видно, что к пристани приближается маленький пароход. И папа, не сознавая, стоял и плакал, но в то же время где-то в глубине себя чувствовал, что все это прямо сейчас застывает в нем, чтобы остаться навсегда — отпечатком травинки на янтаре, памятью, мифом.

Мир, в который они вернулись через несколько дней, уже начал меняться и скоро стал совсем другим. И Идка тоже будет меняться: стрижки делать, на телефоне висеть, на каблуках ходить, плакать ни от чего, уходить из дома, возвращаться, снова уходить, навсегда, — но это другая уже будет Идка, а его, не большая, не маленькая, котик, кролик, малыш, всегда будет вот тут, на острове, силуэтом на фоне ясного горизонта, и папа вместе с ней всегда — молодой.

Универсум

1

Может быть, потому, что она была единственным человеком, кто никогда не спрашивал, как и чем он живет; или потому, что виделись нечасто и она не успела ему надоесть, — только позвонил Макс именно ей и попросил за него поработать.

— Для тебя это не составит труда, — сказал он. — Я постарался закончить все свои дела, встречаться с клиентами тебе не придется. Только отвечать на письма, но так, чтобы не отказывать. Я не хочу, чтобы кто-то сорвался. Тебе надо будет отвечать так, чтобы ответить всем правильно.

Маха опешила. Но сумела не подать виду.

— Почему ты не поставишь в ящик автоответчик?

— Я ж тебе только что сказал. Именно поэтому.

— Хорошо, — Маха сделала равнодушный голос. — У моей соседки есть Интернет. Я буду иногда проверять твою почту.

— Нет, ты не поняла. Я хочу, чтобы ты пожила это время у меня.

Ей оставалось только закрыть рот и согласиться.

Может быть, конечно, сейчас все его знакомые заняты, а я одна болтаюсь не при деле… Иначе не могу понять, почему он выбрал меня.

Махе всегда казалось, что у Макса должна быть куча друзей, каждый из которых готов выполнить любую его просьбу по первому слову. Именно поэтому она никогда не набивалась ему в дружбу. Они могли приятно, но недолго поговорить, когда встречались, а потом не видеться месяц. Созванивались, только если была отчаянная друг в друге нужда. Как сейчас.

Всю неделю до его отъезда Маха ходила гордая, счастливая и таинственная. У нее с Максом были общие знакомые, но никто из них ничего о его жизни не знал и уж тем более не мог похвастаться, что бывал у него дома. Перспектива пожить у него была явным Махиным превосходством над всеми. Это было ее счастье и ее тайна.

Никому ничего так и не рассказав и не предупредив соседок, Маха собралась однажды и ушла из общаги.

Макс жил в столь удаленном от центра районе Москвы, забравшись куда уже оттуда не выезжаешь. У него была однокомнатная квартира в панельном худостенном доме на первом этаже. В дулах подвала под ним жили дикие городские кошки, за решетками окон над ним — многодетная семья азербайджанцев. Сам Макс обитал между всем этим на кухне своей квартиры: тут плита, раковина, на стене висит шкафчик, под окном диван, на котором Макс спит, а перед диваном — стол с компьютером. Компьютер старый, с круглым маленьким монитором. Вся настоящая, дорогая и продвинутая техника находилась в комнате.

В комнате была Максова мастерская — и святилище. Окна давно и наглухо зашторены. Компьютер, который жил там, был способен воссоздать зрительные образы нашего мира с убедительной точностью или даже лучше. Огромный принтер пил разноцветные чернила белыми трубочками и печатал шедевры Максова Canon ’а в любом формате.

— Я прошу тебя туда не ходить, — сказал Макс, оставляя Маху в квартире.

— Синяя борода запирал на ключ свою заветную комнату.

— Зачем мне это делать? Я знаю, что ты не войдешь, пока не надо.

Уходя, он показал ей все продуктовые магазины по дороге к метро. Рядом с каждым из них дежурила своя свора собак.

Скоро я всех вас буду знать в лицо, думала Маха, возвращаясь мимо собак в Максову нору. Она шла по пегому от мокрых тряпочек листьев асфальту, и ей представлялись скучные дни ее дежурства в этом сером многоэтажном районе.

Еще раз, уже тщательно, Маха оглядела доставшиеся ей в опеку квадратные метры. Кроме стола и дивана, в квартире был шкаф. Он стоял в коридоре. В нем жила одинокая зимняя куртка. Домашние древние джинсы, свитер и рубашку Маха нашла рядом с диваном, в углу кухни. Макс не был неряхой: вещи аккуратно сложены, там у них родное место. В ванной, в тазике под раковиной, ждало своей участи грязное белье. Вся сантехника была грустного цвета опавшей листвы. Помыв руки, Маха по инерции подняла глаза над раковиной, чтобы посмотреться в зеркало, и увидела вместо себя стену в старом кафеле. Макс не неряха. Он просто очень привык жить один. Одному много ли нужно? Тем более мужчине, думала Маха. Еще она подумала, что зря не зашла в магазин по дороге: в посудном шкафчике нашлись яйца, сушки и банка кофе. Под раковиной — пакет с картошкой и бутылка масла. Ей стало ясно, почему Макс такой худой.

Предки не станут в общагу звонить, там меня никто не хватится, думала довольная Маха. Она чувствовала себя так, будто выиграла круиз на острова. И дело не в том, чтобы отдохнуть в квартире после общаги. Ей уже доводилось оставаться на ночь у друзей или стеречь домашних любимцев отъезжающих знакомых. Но то были все такие же, как она, иногородние, чаще земляки, сумевшие уже снять жилье. А тут — Макс.

Она и Макс — это два совершенно разных мира. Начать с того, что он москвич. Самый настоящий москвич, из тех, чьи забытые, но еще живые предки доживают свой век в дореволюционных комнатушках Покровки и Малой Бронной. Жизнь поколений среди городского камня сделала их растерянными, задумчивыми, будто оторванными от земли. Маха ощущала себя рядом с ним розовощекой великорусской крестьянкой, крепкой в кости и неутомимой, как лошадь.

Иногда Махе казалось, что Макс не знает жизни. Это бывало, когда он общался с простыми людьми, какими-нибудь работягами, водителями, грузчиками или продавцами на рынке. Махе казалось тогда, что Макс смешон. Но через некоторое время она убеждалась, что он знает о жизни что-то больше и глубже. Это случалось, когда такие вот мужики вдруг становились мягкими и были счастливы делать все, что Макс ни попросит.

Его вообще все любили. Почему так получалось — каково было Максово заветное слово, что все люди, самые гордые или угрюмые, оборачивались к нему с улыбкой, — никто не знал. Это происходило само по себе. У него было много знакомых, но никого он не подпускал к себе близко. Все могли рассуждать с ним о смысле жизни, но никто не представлял толком, где он живет. Каждый знал, что он фотограф, потому что везде он ходил со своим лупоглазым круглобоким Canon’ом, однако никто никогда не видел его работ.

И вот Маха ощутила, что выиграла в лотерее. Теперь она знала больше, чем знают все. Теперь она видела больше, чем видели все. Но по какой-то внутренней счастливой убежденности она понимала, что ничего никому не расскажет. Пусть гордость и счастье переполняют ее, но она никому никогда не расскажет, что знает о Максе больше. Он ее об этом не просил, но причастный тайне — ее хранитель. Маха понимала это и от удовольствия жмурилась.

Предки не станут в общагу звонить, там меня никто не хватится…

Домывая на кухне пол, она вдруг поняла, что требовательное попискивание — не сигнализация чьей-то машины под окном, а позывные компьютера. Двинув мышкой, разбудила монитор и увидела восклицательный знак: почтовый ящик был переполнен.

Макс предупреждал, что почту надо снимать и сгружать в компьютер. Сделав это, Маха принялась за ответы.

Он учил, что отвечать надо сдержанно, но емко. Все вопросы разъяснять (файл с ценами и пояснениями открыт). Если что-то Маха сама не понимает, отвечать уклончиво, но так, чтобы никто не догадался, что отвечает она, а не Макс. Новые заказы принимать с радостью, но сроки и детали не обсуждать. «В общем, тебе надо быть гибкой и текучей. Но ты женщина, тебе легко будет подстроиться, это в вас природой заложено».

По первым же письмам она поняла, что Макс был не только фотографом. Он был еще компьютерным художником и интернет-дизайнером. Он вел онлайн-семинары или курсы по этому мастерству. Он делал макеты реклам на улицы. Он мог создавать виртуальные миры. Короче, он занимался тем, в чем Маха ничего не понимала.

Но он убедил меня, что ничего сложного тут нет. Значит, мне и не надо понимать. Конечно, что тут такого… Маха тронула пальцами клавиатуру с чувством пианиста перед большим залом. В зале замерли. В зале не дышали. В зале ждали первых аккордов. Маха поняла, что начисто забыла все ноты.

«Здравствуйте, уважаемый Т., — стала выжимать из себя. — На Ваш вопрос по поводу стоимости разработки страницы кинологического сообщества спешу ответить…» Пальцы разбежались по клавишам и остановились. Маха прислушалась — зал напряженно молчал. Слушатели не узнавали мелодии: все ноты были фальшивы. Она решила выяснить, как отвечал Макс, и залезла в старые письма.

И сразу поняла, что никогда бы не решилась писать так: ей бы казалось, что она распугает всех клиентов. Вот кто-то просил сайт про азиатские танцы. Он хотел, чтобы первая страница отражала текстуру бубна из кожи горного архара, а по бокам свисали красные помпоны.

«За ваши деньги, — писал в ответ на это Макс, — можно снять кожу и с горного архара. Но ограничения в бюджете позволяют вам только козу. И о помпонах придется забыть».

Сжатость фраз, рубленые глаголы, строго предметные описания несли в себе тяжелую ясность и прямолинейность видения. Там, где она могла написать пять слов и так до конца не решить, писать ли шестое, Макс ставил два и забывал об этом. Попробуй писать так сама, выйдет пошлость. Но и все те обтекаемо-вежливые канцелярские формулы, что имелись у нее наготове, не годились: они дадут людям ощущение, что Максом можно крутить как угодно.

Маха решила брать уже готовые фразы из старых Максовых писем. Отправив несколько коллажей, она ощутила, что это отдаляет людей. Получались какие-то безликие големы. А надо было писать так, чтобы человек был готов ждать Макса сколько угодно долго. Чтобы он был счастлив, когда Макс ему что-то сделает.

Чтобы отвечать достойно, надо набраться такого же спокойствия. Надо твердо увериться, что ты можешь все и люди будут счастливы от твоей работы. Надо стать профессионалом до последнего пикселя. Короче, надо стать Максом.

Настроив программу на автоматический прием, Маха ощутила, что у нее нет времени на изобретение велосипеда. Нужно было срочно войти в роль. Нужно было перевоплотиться, чтобы сделать ту работу, что ей поручили, на отлично.

Но Макс и она — это что-то совершенно друг другу противоположное. Она села и крепко задумалась, с чего начать, чтобы вжиться. Попыталась представить, с чего бы начал Макс, окажись он на ее месте. Ничего не придумала и натянула на себя его одежду.

Всегда казалась себе меньше и круглее Макса. В талии джинсы сошлись, штанины подкрутила. Свитер висел мешком, и это было ужасно приятно. Свитер был старый, мягкий. Джинсы тертые, уже бесцветные. Залила кипятком кофейную стружку. Взяла сушки и устроилась перед монитором. Красота. Большего действительно не надо.

Письма сыпались дождем, но она не спешила. Нужно найти верный тон, нужно попасть в такт.

Итак, вот есть клиент. Клиент хочет знать, сможет ли Макс сделать то-то и то-то. Как быстро он это сделает и во сколько это ему, клиенту, обойдется. Что отвечать на это? Услужливость, приветливость — это от женщины. Значит, никаких конечно и разумеется . Нельзя бравировать и завышать цену, значит, никаких легко и в два счета. Постараюсь, давайте посмотрим , — это неуверенность ее возраста, Макс тверже стоит на ногах. Что же ответить?

Она еще раз вчиталась в письмо клиента. Он явно не знал, с чем имеет дело, и заранее боялся, что с него слупят втридорога. По-женски она хотела его успокоить, расписать все этапы, дать прайс и уверить, что эта работа стоит денег, которые он платит. Но она тут же увидела, что, успокоенный, он сядет на шею и начнет требовать отчета за каждый шаг. Такого человека надо заставить действовать самостоятельно.

Вы сами-то понимаете, чего хотите? — слишком резко и с ложным чувством превосходства. Так пишет человек, который хочет самоутвердиться.

В целом подобная работа входит в перечень выполняемых мною услуг, однако… — можно не продолжать.

Маха глотнула кофе и взглянула в окно. В ноябрьских, пропитанных водою сумерках зажигались фонари. Их свет окрашивал в желтый летучую морось выше Максова окна. Ответ пришел легко и естественно, как вдохновение: «Напишите подробно, чего вы хотите».

Пальцы и клавиши были послушны. Все ноты прозвучали чисто, как свежий воздух. Публика успокоенно вздохнула.

2

Азербайджанцы наверху просыпались очень рано. Глава семейства работал водителем маршрутки и уходил ни свет ни заря. Маха слышала, как в однокомнатной квартире на втором этаже распевалось многоголосье, когда сворачивалась калачиком на диване после ночного бдения перед монитором. Просыпалась она от писка переполненного ящика около двух часов дня.

Взяв нужную ноту, она чувствовала, что работа спорится, и была довольна. Сначала ей требовалось усилие перед каждым письмом, потом ее слог отточился. Оставалось только успевать прочитывать запросы.

Очень скоро она поняла, как удобно, когда дома есть пакет картошки и бутылка масла. Потом — почему сантехника имеет цвет опавшей листвы. Потом догадалась, что белье в тазу не скоро дождется своего часа. Если сначала она по-женски видела все это и хотела исправить, то теперь перестала замечать. Она становилась Максом, а Максу было довольно того, что он имел. И, совершенно как он, она не успевала ничем другим заниматься.

Я узнаю его лучше, чем предполагала, думала Маха. Даже не заходя в запретную комнату.

«Приветик. Давненько тебя не слышно. Я вывесила свои фотки на страничку, зайдешь посмотришь?» И ссылка.

Спам, подумала Маха и удалила письмо. Скулы свело, как от лимона, когда представила, что там могли быть за фотки.

На следующий день с того же адреса пришло письмо. Теперь оно было еще более немногословно: «Зашел? И как?» Ссылки не было.

Странный спам, подумала Маха. Отвечать не стала. К тому моменту она была увлечена клиентами и так натренировалась в своей пьесе, что даже позволяла себе импровизировать.

Азербайджанские дети уходили в школу и возвращались из школы. Дети были разного возраста, они учились посменно. Утром старшие слушали африканский рэп. После обеда младшие — Верку Сердючку. Их отец вечером ставил свою «газель» прямо под Максово окно, и тогда в квартире начиналась другая музыка: оперы семейных скандалов, арии детских ревов. Маха слышала все это через потолок на кухне.

«Чего молчишь? Это Надя. Извини, что пишу на этот ящик: у меня комп полетел, а адрес там был. Этот твой адрес в Сети достала. Что думаешь о фотках? Мне действительно интересно знать твое мнение».

Письмо с того же ящика. Маха присвистнула. Я буду знать о Максе больше, чем предполагала. Я буду знать о Максе больше, чем он сам предполагал.

Женское любопытство зажглось в ней сигнальной лампочкой. Отложив остальную почту, она перерыла весь комп, но никаких намеков на другие ящики не нашла. Никакой переписки, кроме деловой. Если и было у Макса что-то иное, то на другом компьютере, в комнате. Маха прошлась перед закрытой дверью, как ходит кошка вокруг холодильника. Но нет, это не та причина, по которой стоит нарушать обещание. Маха вернулась к себе на диван.

Вокруг Макса всегда было много женщин. Они тянулись к нему, хотя он, казалось, ничего для этого не делал. Он не был неотразимым красавцем. Он никогда ничего им не обещал. Он вообще ничего для них не делал, а они тянулись, не понимая зачем. По крайней мере для Махи это была загадка, но она была уверена, что, раз такое творится в той небольшой компании, где они с Максом общались, то же самое было в любых других компаниях, где Маха не могла Макса видеть.

При этом личная жизнь его оставалась глубокой тайной, и ни разу не возникло слухов ни об одном романе. Со всеми, кто хотел этого, Макс мог беседовать, созваниваться, ходить гулять… Обычно девчонки возвращались с таких прогулок свежими и просветлевшими, как будто узнали о жизни что-то важное, — в общаге всегда видно, какое у кого настроение.

Все женщины, которые оказывались рядом с ним, казались Махе необыкновенными. Девчонки, соседки по общаге, поговорившие с Максом час в курилке, окружались каким-то таинственным светящимся ореолом. Все неизвестные ей женщины, о которых он порой рассказывал, были для нее прекрасны и мудры, как греческие богини. Она чувствовала болезненную к ним тягу, похожую на любовь, похожую на любовь к звезде, — они были недосягаемы, эти женщины, и в каждой из них было что-то, что отличало их от остальных, — то, что отличило их от остальных для Макса.

Такой же была сейчас для Махи эта девушка. Можно было бы, конечно, оставить это (и другие, если будут) ее письмо без внимания, но лампочка женского любопытства мигала и трезвонила, как сигнализация на телефоне в комнате глухой старушки. За этим письмом стояла Максова жизнь, та, куда он никогда никого не пускал, — личная. Приоткрыть, заглянуть одним глазком — и назад. В этом нет никакого обмана или нарушенных слов. В комнату он просил не ходить, Маха не пойдет. Но на письма просил отвечать. Маха ответит.

Ей захотелось написать так, чтобы девушка рассказала о себе все, чтобы раз и навсегда разрешить для себя эту загадку. Но она понимала, что этим спугнет ее. Надо было набраться терпения. Надо было набрать воздуха и лечь на дно. Надо было писать от имени Макса.

«Привет. Сейчас очень занят. Загляну, как смогу. Тебя тоже давно не было слышно. Как дела?»

Конечно, если они были очень близки, холодность ее удивит. По ответу это будет сразу видно. По ответу вообще все будет сразу видно. Это была приманка. Надя заглотнула ее с радостью, ответ пришел через пятнадцать минут.

«У меня все хорошо. Комп полетел. Зато теперь я устроилась на работу, тут есть Интернет, я в любое время смогу писать тебе. Правда же клево? Но ты не бойся, я не стану тебе надоедать. А если стану, ты мне скажи, ладно?

Никитка болел на прошлой неделе. Мы с мамой дежурили по очереди. Вроде сейчас получше. Я учусь быть свободной от них, как ты учил. Вроде иногда получается. Тогда чувствую себя легко. Но потом снова утягивает.

Мне странно видеть этот город теперь: я вижу и то, что помню сама, и то, что учил видеть ты. Получается какое-то наложение кадров, и я не знаю, какая картинка реальней.

Кстати, у нас уже месяц лежит снег. У вас нет еще, наверно. А как у вас? Вообще напиши, как у тебя дела, давно мы с тобой не общались».

От письма попахивало разлукой, неудавшейся семьей, неудовлетворенностью жизнью и свежими детскими пеленками. Лицо у Махи стало серым: очень уж не хотелось влезать в чужие мелодрамы. Хотя вдруг это мой… то есть Максов ребенок, подумалось вдруг, и по спине побежали мурашки. Но даже если это так, Макс сейчас не там, значит, у него есть на то причины, а разбираться в них Махе не хотелось. Как и вообще разбираться далее в этих отношениях. Она по-мужски ощутила брезгливость и скуку от бабьей тоски и не стала отвечать.

На следующий день Надя написала сама. Она как будто угадала, как воспринял Макс нытье, и писала иначе:

«Привет. Сейчас шла на работу, сумела схватить снегирей (я теперь везде с собой фотик ношу, как ты (смайлик)). Пять красных-красных снегирей на обледенелой ветке. Должен получиться хороший кадр, если я все правильно сделала, как ты учил. Я очень на это надеюсь. Как сделаю, залью на ту же страничку».

Маха улыбнулась. Молодец, девочка, подумала почему-то, и захотелось ответить. Написала немного про дождь за окном, про кучу дел, которыми завален Макс. Подумала, поморщилась и как бы между прочим спросила, как здоровье Никитки. Если это их ребенок, то по ответу сразу все станет ясно. По ответу вообще все станет ясно. Хотя мне, в принципе, все равно, чей там у них ребенок.

Надя улыбалась в своем ответе каждый строчкой:

«Вчера к Никитке приходила девочка. Мама ходит мимо двери на цыпочках. Мне шикает: у Никиты гостья, отличница, она ему уроки рассказывает, чтобы он не отстал. А сама к ним в дверь стучится, мол, может, чайку принести? Десяти минут не дает им одним побыть. Я говорю: ты боишься, что они целоваться там начнут? Она на меня руками замахала: что ты выдумываешь, дети в шестом классе! И опять к ним: чайку не принести? Кстати, ты ни разу не рассказывал, есть ли у тебя кто-нибудь? В смысле братья-сестры?»

Маха понятия не имела, есть ли у Макса братья-сестры, есть ли у него вообще кто-нибудь. Но насчет Нади ей все стало ясно, и с удивлением она почувствовала, как от сердца отлегло. Вот еще глупости, проворчала она, слямзила из старого Максова письма совет начинающему фотографу, как правильно править цвета в фотошопе, и отправила Наде. Это тебе к снегирям, приписала от себя.

Утром у кого-то из верхних детей случился день рождения. Маха слышала, как там визжали и хлопали в ладоши, а потом увидела целый табун увешанных воздушными шариками упитанных улыбчивых мордочек с черными волосами и глазами; малышня выкатилась из-за угла дома и попрыгала в стоящую под окном «газель». Глава семьи завел машину, и они все укатили.

Маха продолжала отвечать на письма, но без особого интереса. Кому-то почти нагрубила. Зашла на несколько форумов, где часто обитал Макс, почитала треп профессионалов на темы и без, ушла с форума и нажарила себе картошки. Стала есть со сковородки, держа ручку черно-масленым полотенцем и уставившись в окно. На улице дул ветер, с дворовых деревьев сдирало последнюю желтизну, за фонарь выше окна зацепился и одиноко шуршал черный полиэтиленовый пакет. Хоть бы он кошку, что ли, завел, подумала Маха. Она поняла, что совершенно не хочет заниматься письмами, пошла и замочила белье.

В этот день что-то было не так, а что — она не понимала. Как будто остановилось время. Как будто бы совсем недавно все смотрели сюда, в эту квартиру, лезли в ящик со своими письмами и заказами, жаждали советов — и вдруг исчезли. Нет их, а если есть, то совсем мало. Время остановилось, стало липким, как пальцы, которые размяли апельсин. И чего-то не было. Маха пошла стирать и вспомнила, что сегодня суббота.

Вот почему она не пишет, осенило вдруг. Суббота — выходной, а у нее Интернет на работе. Блин, как все просто…

Она легко перестирала все и перечистила. Вернулась к компу и ответила на пару пришедших писем. Увидела в окне, как высыпали из «газели» черноволосые дети в колпаках и бумажной мишуре, с пакетами из Макдональдса и игрушками-мутантами в руках, еще более круглые и улыбчивые, чем обычно. Скоро потолок начал подрагивать от музыки и ора.

Напишу ей сама, решила Маха. А то вдруг она обиделась, что я так скупо ответил.

Ей хотелось написать, какая за окном осень и как тоскливо шуршит пакет на фонарном столбе. Как по ночам ей кажется, что капли воды из кухонного крана выстукивают ритм стародавнего джазового хита. Как быстро весь мир забыл, что она существует, и позволил ей пропасть. Но надо было писать про Макса… а что Макс? Она же его совсем не знает. Видит ли он черно-желтую осень, слышит ли джаз в раковине, ждет ли звонков от своих друзей? Да и есть ли друзья у него, у Макса?

— Черт побери, да он просто замкнутый себялюб! Никого у него нет, и он сам никого знать не хочет! Снобизм чистой воды, вот это как называется. Дворянская кость, голубая кровь… интеллигенция, блин! Да он просто боится этой жизни, потому ни с кем не общается. Что он может ответить этой девочке? Что он может ей дать, кроме банальных советов за жизнь?! Да она же просто-напросто любит его, козла, а он этого, поди, и не замечает!

Она замолчала и застучала по клавиатуре. Она хотела ответить так, как, думалось ей, будет приятно читать девочке из провинции. Поэтому она стала писать, что Макс все время вспоминает, как они общались с ней; что он даже думает, они еще смогут встретиться — кто знает; что в этом мире не бывает такого, что проходило бы бесследно, и если осталась хоть капля тепла в этой промозглой осени…

Она написала это, перечитала, плюнула и удалила. Ей совсем не хотелось делать из Макса слюнявого дурака. К тому же она не знала, встречались ли эти двое друг с другом когда-нибудь. И вообще, она могла бы испортить Максу жизнь подобным письмом: вдруг бы эта Надя, расчувствовавшись, взяла бы да и приехала к нему сюда, с вещами… От этой мысли Махе стало смешно: если она захочет Максу насолить, обязательно сделает что-то подобное.

Она задумалась снова и вдруг написала:

«Если бы раньше мне сказали, что я буду там, где я теперь, буду заниматься тем, чем я сейчас занимаюсь, и знать то, что я знаю сейчас, — если бы мне сказали все это раньше, мне стало бы очень смешно. Но теперь я знаю, что смеяться лучше после. Научиться видеть привычное по-новому, научиться относиться отстраненно к людям, которых знаешь давно, видеть их самих, а не свое сложившееся годами к ним отношение — это только первый шаг к тому, чтобы начать меняться. Рано или поздно судьба поставит тебя в такое положение, когда увидишь мир чужими глазами. Тогда хочешь не хочешь, а начнешь смотреть на все иначе. И что ты увидишь? Не исключено, что увидишь даже себя, какой ты есть там, вне этого человека, глаза которого на тебя смотрят. Дай бог тебе тогда не свихнуться от того, что увидишь».

Маха перечитала письмо — и не смогла понять, о чем оно. Она даже не смогла понять, кто это писал — она или Макс. Это было похоже на его манеру говорить, но по какому поводу, она не знала. Перечитав снова и снова, она решила, что в письме нельзя ничего ни прибавить, ни отнять, и отправила его Наде.

3

Когда они с Максом познакомились, была такая же осень. Она оказалась со своей институтской группой в новом доме отдыха под Москвой. Они тогда были на втором курсе, и их неожиданно сняли с занятий на неделю и отправили туда досрочно отрабатывать летнюю практику: они должны были расписывать свежевыкрашенные стены. Они были молодыми архитекторами, и им поручили даже разработать свое оформление для всех помещений. Позже выяснилось, что хозяин базы — какой-то родственник деканши, студенты были бесплатной рабсилой, но им тогда это было неважно, все с восторгом принялись за проект. Посетителей не было, в номерах для гостей шел ремонт, они жили в комнатах для персонала — узких двухместках с белыми стенами.

Макс тоже был там. Владельцы дома отдыха пригласили его в качестве фотографа. Он ходил с двумя камерами — цифровой и пленочной. На цифровую снимал в здании, в том числе измазанных в краске студенток на стремянках. Как он объяснил — для Интернета. На пленку шли виды вокруг — лес и скучная коричневая речка. Для рамки, как сказал он.

Макс не держался особняком, но и не лез к студентам. Он относился к ним как к коллегам, любил обсуждать цветовые гаммы и орнамент, но не приходил на их вечерние гитарные посиделки. В итоге девчонки признали его кем-то вроде вожатого в пионерском лагере: подбрасывали анонимные стихи на клетчатых бумажках, приносили под дверь его комнаты букеты кленовых листьев и грустных последних астр, зазывали к себе после ужина и просили рассказать что-нибудь интересное «на ночь», шептались о нем и сочиняли сплетни.

Маха с напарницей очень долго рисовали белые античные колонны по лазурному фону в спортивном зале. Зал находился в дальнем корпусе, и поэтому она почти не была знакома с Максом. Видела его в столовой, но до их корпуса он так и не дошел со своей цифровухой, а встречаться после смены с ним не приходилось. Да ей и не хотелось: все свободное время она старалась проводить вдали от пропахших растворителем стен, гуляла вокруг здания, ходила в лес.

Так она пошла туда однажды и заблудилась. Лес был хилый, и ей казалось, что заблудиться в нем может только слепой: две грунтовые дороги с размытыми колеями пересекали его; куча троп, поменьше и побольше, вели к перекрестку. Одна из дорог выходила на асфальт — до ближайшей деревни. Другая — в поле. В таком лесу прятаться негде, не то что теряться. Маха за пару дней успела обежать его весь по этим тропкам и дорожкам, выйти во все возможные стороны — и всегда возвращалась в дом отдыха до темноты.

Но ее соблазнил мох между деревьев, и она ушла с тропы. Мох был плотным, упругим. Нога уходила при каждом шаге во влажную темноту, которая пропадала, как только убираешь ногу, и в этом было что-то захватывающее, первобытное, чему Маха не могла сопротивляться и шла по мху, или плыла во мхе, глядя только в появляющуюся темноту своего следа и на то, как мох потом ее сглатывает.

Были сумерки, когда она поняла, что не знает, куда идет. Прошла немного вперед, думая, что просвет между деревьев — тропа или одна из грунтовок. Но там опять был мох. Тогда прошла назад. Ничего не менялось. Мох был все такой же манящий, как миллионы лет назад.

Махе всегда казалось, что заблудиться в лесу невозможно. Так хорошо она себя чувствовала между деревьев, так, казалось ей, хорошо чувствовала каждое дерево. И ни капли они не одинаковые, все разные. Как можно запутаться в них? А тут — запуталась. Оглядывалась и не видела выхода. Всматривалась в мох — и не видела своих следов. Он давно сожрал все следы, этот первобытный мох. Деревья стали сплошным серым фоном. Как говорится в таких случаях, стемнело быстро. Это слишком красиво так говорится…

Маха поняла, что не может даже закричать, такая тишина вокруг. Не может по-настоящему испугаться, чтобы по-настоящему захотеть себя спасать. Слишком все казалось ей сказочным — и лес, и мох, и то, что она тут одна, и даже то, что искать-то ее не будут, это она знала: в комнате ей посчастливилось жить одной, близких подруг в группе не было, из-за своей нелюдимости она никому никогда не говорила, что ходит в лес.

Это то, что я сама себе выбрала, думала Маха, чувствуя, что от сумерек странно слепнет. То, что я сама себе всю жизнь выбираю.

Она пошла вперед наугад. Глаза стали привыкать к темноте. Пыталась запоминать деревья. В какой-то момент ей казалось, что она что-то узнает — может, где-то здесь свернула с тропы? Но никакой тропы не было. Задумалась, тепло ли будет спать во мху. Но мох стал неприятно сырой. Маха подумала, не идет ли она уже по болоту, стала решать, повернуть ли назад, но тут услышала звук воды и вышла к ручью.

В темноте он казался жидким оловом. У него было очень удобное глубокое русло, и он тек почти молча, взблескивая глянцево-белым. Маха присела и попила, черпая вкусную воду одной ладонью. Когда подняла голову, на секунду показалось, что смотрит в зеркало: напротив был человек. Или не было человека, а была ночь, собравшаяся в человеческий образ. Она испугалась смертно, тело стало тяжелым и холодным, будто отлитым из железа, ничего сказать или сделать не могла. Но в следующее мгновение уже и не нужно было: из ночи проступило лицо, и она узнала Макса.

Маха никогда не увидела, что же нафотографировал он тогда, в сумерках. Когда выходили из леса вдвоем, ей было даже немного жалко, что ее приключение так быстро и обычно кончилось. На следующее утро она нашла у себя на тумбочке разбитое зеркало, в тарелке с кашей — десяток английских булавок, а у их с напарницей стремянки была подломана верхняя ступенька. Зеркало она выбросила, кашу отнесла обратно на кухню и сама положила себе новую, поломанную ступеньку они заметили сразу и красили уровнем ниже. Больше в лесу они с Максом не встречались, и террор прекратился.

Он стал другом, хорошим знакомым, приятелем всей их группы. Как это произошло, Маха не заметила. Были какие-то активисты у этого, наверняка были. Они звали его на все их посиделки, Макс стал приходить в институт, у кого-то были с ним общие дела и интересы, его стали заранее звать на защиты дипломов. Маха общалась с ним, как все, не больше, не меньше, но она все время помнила тот застывший взгляд, каким он глядел на нее в ту ночь, с противоположного берега ручья. Она помнила это и пыталась поймать в живых и теплых глазах Макса, когда он был в их компании, когда говорил, смеялся. Получалось, что она следила за ним, вцеплялась глазами. Макс это чувствовал, знал, постепенно привык и уже почти не оборачивался, когда она вот так вот, долго и пристально, выслеживала его.

Когда у нее появился сотовый телефон, дала ему свой номер. Он поблагодарил, записал, а через неделю позвонил и сказал:

— Когда ты видишь что-то, что не можешь понять, самое смелое — позволить этому остаться таким, как есть, — непознанным.

Маха не узнала его. Она похолодела и молчала долго. Потом голос связался в ее сознании с образом Макса, и, совершенно как тогда, на ручье, страх тут же прошел.

— А, привет, — сказала она. — Я рада, что ты позвонил.

— Вот видишь, — ответил он. — Ты снова превратила меня в то, что способна узнавать, — и засмеялся.

За выходные она сделала уборку на всей доступной ей территории и подольше посидела в форумах. Почты было немного, она отвечала на письма сразу, Надя не писала, форумы стали единственным развлечением. Скоро она уже получала удовольствие от чтения. Она не оставляла сообщений, но постояльцы форума узнавали о присутствии Макса, и в личку стали приходить сообщения типа здорово, как дела, чего молчишь и т. д. Маха игнорировала с легкой совестью, решив, что Макс тоже не был склонен к трепу. Но ощутила некоторую гордость оттого, что его ждут. Прошлась по ссылкам, обучающим и профессиональным. Стала ощущать, что какие-то знания в голове откладываются.

Скоро я буду отвечать на письма не хуже Макса, думала она. Скоро я буду отвечать на письма с таким же знанием дела, как Макс.

Выходные кончились, ящик снова стал разрываться. Приходили новые клиенты, возвращались старые. Теперь Маха не только называла цены, но и позволяла себе вдаваться в детали, обсуждать подробности. Стали всплывать в письмах такие вещи, которые она не знала, тогда она лезла в Интернет и выясняла все, что могла. Информация не укладывалась в голове аккуратно, вылезала, путалась, комкалась. Голова распухла. Маха чувствовала ее как какой-то пузырь с глазами. Все это знать просто невозможно, ужасалась она. Потом оборачивалась на Макса, думала — а как же знает все это он? — и смиренно продолжала отвечать на письма. Время снова уплотнилось и ускорилось. Из-за компьютера она не вставала.

Когда пришло письмо от Нади, Маха не сразу поняла, что в этом письме ее ни о чем не просят:

«Если бы я всегда понимала тебя, — писала она , — давно бы просветлела (смайлик). Но у тебя всегда все слишком просто. Наверное, ты старше, ты все это пережил и даже не помнишь уже, каково это». Дальше она рассказывала, как ей тоскливо жить в этом городишке, где никто никому не нужен, как ей надоела ее мать, которая вся погружена в быт и совсем ее не понимает, как ей не хватает родной души в этой глуши… Ну, может быть, Надя не совсем так писала, но Маха не смогла читать все внимательно — ей стало скучно и противно.

Она меня не поняла, думала с негодованием. Она совсем не понимает, что я ей хочу сказать. Что Макс ей хочет сказать. Она продолжает надеяться, что ей кто-то поможет. Ну да, конечно, сейчас я приеду к ней, женюсь и увезу ее из этой дыры! Ну почему все бабы такие дуры!

Маха встала и нервно заходила перед окном. Она подумала, что, если б она курила, сейчас наверняка закурила бы. Или если бы Макс курил… Хотя какая разница: ни она, ни Макс не курили, и думать об этом глупо. Но какие же все бабы дуры… какие бабы… Стоп!

Нет, Макс не стал бы так думать. Так думает она. Макс наверняка нашел бы, что написать. Он написал бы что-то отстраненное и мудрое. Ведь они затем к нему и тянутся. Они затем ему и пишут, эти девочки… Сначала тянутся, потом потихоньку влюбляются. Потому что он не раздражается и не хочет ничего для себя. Потому что он может их понять. Или если не понять, то увидеть в них большее, чем женщину с проблемой, и показать — вот, смотри, ты есть большее, ты можешь больше, зачем тебе плакаться и вешаться кому-то на шею… Он может так написать, Макс. А почему?

Она как-то спросила его об этом. Да, Маха вспомнила: она как-то уже спросила его об этом. И он ответил, он сразу дал ответ на все ее вопросы: почему он такой, что всех к нему притягивает, — но Маха тогда его не поняла, она думала о другом.

— Ты со всеми общаешься совершенно одинаково, — сказала ему тогда Маха. — Для тебя как будто нет разницы, кто перед тобой: мужчина, женщина, какого человек возраста, чего он хочет от жизни или от тебя… Это так странно. Почему?

— А неужели есть разница? — удивился Макс. — Мужчина, женщина… Есть только ты — и вот это небо. Разве ты не поняла это, когда была там, на болотах?

Когда они говорили, был май, они стояли на балконе их общежития и смотрели на краснеющий край неба. Болото тогда было далеко от Махи. А сейчас стало близко. Очень-очень близко. Она посмотрела себе под ноги, как будто линолеум на кухне у Макса порос мхом. Ноги утопают по щиколотку, но сделаешь шаг — и следа твоего уже нет. Ты пройдешь, но от тебя ничего не останется — мох закроет твои следы, твои мысли, твои мечты. Ничего не останется. Какая же разница, кто ты, о чем ты думаешь, чего ты хочешь… Мужчина или женщина — есть только ты и этот мох, который не знает различий.

Научиться видеть себя и это небо. Научиться видеть, что все равны. Стать выше и мудрее себя самой. Стать Максом. Что останется тогда от меня?

«Если все равны для тебя, ты никого, никого не любишь», — хотела сказать Маха там, на балконе, но не сказала. Не сказала никогда. Она просто отпустила его, непонятого, неразгаданного, а через месяц уехала на каникулы к родителям, оставив Макса в душе теплой, приятной московской загадкой.

Она успокоилась, словно глотнула свежего воздуха. Села за компьютер и внимательно прочла письмо заново. Увидеть за проблемами человека. Не самого себя со своими собственными проблемами — а заблудшего Человека. Увидеть — и вывести его из этого леса. Так, как сделал это на болотах Макс. Она не знала, чем Макс добился, заслужил, выстрадал для себя такое право — вести, но оно было за ним. Это единственное, что она о нем твердо знала. Это было то, что притягивало к нему людей. И сейчас она не могла подвести Надю.

Маха нажала на кнопку «ответить», закрыла глаза, собираясь с мыслями, и застучала по клавиатуре. Письмо получилось сжатое, простое и ясное. Такое, какое она хотела бы получить от Макса — оттуда, из несуществования, в котором он исчез:

«Чем больше мы знаем о человеке, тем больше это его от нас отдаляет. Человек становится биографией, набором фактов, номером в телефоне, привычками, воспоминанием. Суть пропадает.

То же с нами самими. Чем законченней становится наше знание о самих себе, тем меньше мы знаем, чем являемся на самом деле. Младенец, не имеющий представлений ни о себе, ни о мире, ближе к настоящему знанию о себе, чем тот, кому кажется все давно понятным.

Позволь себе меняться, как течет вода. Позволь себе роскошь не знать о себе ничего. Ты увидишь, как мир вокруг станет столько же непознанным — и прекрасным».

4

Больше Надя никогда не писала. Маха не удивилась, скоро забыла о ней. Она уже не просто отвечала на письма — она училась делать работу Макса. Что-то давалось легко — особенно дизайн всяких постеров, календарей, наружки, чем, как оказалось, он тоже занимался. Маха умела это и сама и скоро с гордостью получила первую плату за труд. Правда, в виде электронных денег. А картошка в шкафу кончалась, и это могло означать, что скоро придется встречаться с клиентами, чтобы получать деньги реальные. Маха хихикнула, представив, как обалдеют клиенты, когда вместо Макса явится она. Впрочем, не факт, что кто-нибудь из них знал Макса в реале.

Она уже смирилась, что не разгадает Макса. Что-то безошибочно подсказало ей, что это невозможно. Что все личное он унес с собой, если оно было, и в этой квартире его не осталось. Она даже не заметила, как это ее перестало волновать.

Маха больше не оглядывалась на него, расслабилась и стала появляться на форумах под его именем. И никто ничего не заметил. Она включалась в дискуссии, давала советы; к ней прислушивались, ей были рады. Ведущий конференции предложил дату онлайн-семинара («Что-то мы забросили это дело, пора бы восстановить»), Маха подумала и согласилась.

Она провела его с легкостью, которой сама от себя не ожидала. Не без легкого волнения, но это только придавало вкус. Отвечала на вопросы с ленцой профессионала. Когда один неофит принялся распространяться о том, что в любой работе должно быть творчество и вдохновение, особенно в такой, как их, что все зависит от таланта и т. д., Маха посмеялась и ответила: «Ты ошибаешься. Незаменимых людей нет. Только опыт и знание дела. Твои личные характеристики давно никого не волнуют. За это не платят». Макса слушали, как нового гуру.

А когда, ближе к полуночи, семинар кончился, Маха почувствовала себя другим человеком. Свет не включала, белесого монитора вполне было достаточно, чтобы осветить кухню, чтобы сидеть, поджав ноги на диване, смотреть в пустоту, прислушиваться к себе и пытаться понять, что же произошло.

И вдруг с какой-то болезненной отчетливостью Маха осознала: Макс никогда не приедет. Он исчез. Если он вообще был когда-либо, этот загадочный Макс.

Маха оцепенела. Она почувствовала себя так, словно бы подменила его. Словно бы заняла эту нишу, и никто, кроме нее самой, не заметил, что это произошло. В этом мире совершенно неважно, кто ты, что за душа обитает в тебе, слышишь ли ты джаз в капающем кране или видишь космос в луже дождевой воды. В мире, в котором жил Макс и куда она теперь попала, никому вообще не важно, что ты из себя представляешь. Никому, кроме того, кто любит тебя. Но Макс не понял этого. Он испугался. Он испугался потерять себя — того настоящего, которого так долго боялся раскрыть. И просто растворился. Так было проще.

Маха решительно встала с дивана и отправилась в комнату. Теперь можно. Она открыла дверь и зажгла там свет. Она не знала, что собирается делать. Включать компьютер, чтобы искать личные письма Макса? Заглянуть в шкаф, найти фотографии семьи, записные книжки, личные вещи, сухие цветы между пожелтевшими страничками блокнотов? Хоть что-то, что доказало бы, что Макс существовал.

Она и правда открыла шкаф, и на нее ворохом вывалились фотографии. Большого формата, на прекрасной бумаге, пейзажи и неожиданные зарисовки, портреты толпы, текстура мокрого камня, простые грустные цветы, лужи и отраженные в них фары — все то, что делалось на пленку и о чем Макс говорил «для рамки». Они упали к ногам, Маха смотрела на них сверху в оторопи, как на мертвых птиц.

Все это, настоящее, оказалось ненужно. То, где был Макс больше, чем в любой другой его работе, что не хотел делать ни фоном для сайта, ни постером, ни рекламой, ни перекидным календарем, — это стало не нужно и сухим ворохом лежало на полу. И если до этого момента оставалась хоть какая-то надежда, что Макс где-нибудь в Турции или Египте, лежит на пляже, потягивает коктейль из трубочки и перешучивается с девицами в бикини, глядит на теплое, радостного цвета море и старается забыть о Москве и работе, — если до этого момента Маха могла обманывать себя так, то теперь все осыпалось. Она никогда не разгадает его, не будет знать лучше, а он не вернется. Он никогда не вернется. Его место заняла теперь она, и этому миру нет дела, кто выполняет ту или иную работу. Мужчина или женщина. Старше или младше. Универсум.

Она вернулась на кухню, притворив дверь в комнату, и несколько минут тупо, без мыслей, смотрела в черноту за окном. Потом что-то колыхнулось в ней, как бы в последней судороге:

— Нет, я уеду отсюда. Завтра же уеду! И к черту! Я — не ты. Я не хочу быть тобой, не буду, нет! Этого не может быть, не должно, не должно!

Она вырвала из розетки шнур компьютера. Сиплое его гудение, никогда не умолкавшее на кухне, сдулось, как воздушный шарик. Это было так непривычно, что Маха с отчаяньем стала вслушиваться в ночь. Где-то далеко-далеко, на пределе слышимости, плакала сигнализацией чья-то машина.

Маха легла и стала глядеть на белый потолок с ярким пятном фонаря. Она чувствовала, что почти ненавидит эту квартиру, хотя почти стала ею. Она чувствовала, что почти ненавидит эту машину, хотя рада ей, как единственному живому в пустом мире.

Может, его никогда не было Я всегда жила здесь. Я всегда была им. И ничего другого не было.

Одиночество, слепое и грустное, окружило ее. Бессонница окружила. Больше не было вопроса, как раньше здесь жил Макс.

Может быть, потому, что слишком сильно тебя любила. Так, что мечтала стать твоей тенью. Слиться с тобой. Все за тебя делать. Чтоб ты не знал ни проблем, ни грусти. Чтобы жил легко и никогда не смотрел теми страшными глазами, как на болоте… Иначе не понимаю, отчего все так произошло.

Маха вскрыла свой молчащий все эти дни сотовый и смыла симку в унитаз. Потом спустилась к почтовому ящику в подъезде, выгребла бумажный спам, нашла квиток на оплату квартиры и Интернета и не удивилась, что там стояла ее фамилия. Вернувшись, она ушла в комнату и долго, с особым удовольствием, разбиралась в устройстве прекрасного дорогого Canon’а.

Утром, когда старшие дети, еще не ушедшие в школу, включили наверху рэп, Маха позвонила клиенту, для которого ночью закончила работу. Она не удивилась бы, если бы тишина в трубке не разродилась гудками и если бы ей не ответили. Она так давно не выходила из дома, что ей казалось уже, что мира за стенами квартиры нет. Но ей ответили. Клиент не удивился женскому голосу, был рад и тут же назначил встречу, готовый все принять и сразу же оплатить.

Когда Маха описывала себя, чтобы клиент узнал, ее так и подмывало сказать: я маленькая и уставшая, у меня ввалились глаза от бессонницы, я схожу с ума от html-языка и компьютерной графики… Но она так не сказала. Макс никогда бы так не сказал. Она назначила встречу и положила трубку.

Выход

1

Отправляясь, он думал: обычная экскурсионная; три страны, три ночных, двадцать человек, детей нет (сверялся со списком). Детей нет, думал опять, какие дети в такую погоду: начало марта, в Копенгагене дождь, в Хельсинки снег еще не стаял, будет ветер всю дорогу и солнца не увидишь. Впрочем, они-то об этом не знают. Двадцать человек, а у меня пятнадцатый пошел год.

Так он думал, когда автобус выплывал из освещенного Питера в кромешную ночь трассы на Выборг. Салон за его спиной еще был в движении, устраивал свой маленький, тесный временный быт. Он проверял бумаги, брал микрофон и говорил им о предстоящем маршруте, о границе и таможне, сам себя не слушал, только отмечал: микрофон исправен, голос уверенный, громкий и спокойный, такой и должен быть.

Все нормально, все как обычно, думал, отправляясь.

Теперь же он не знал, что думать.

Когда Алла Демидовна (бойкая старушня, Б4) спросила, бывает ли ему что-то за тех, кого он забыл, он, конечно же, рассмеялся:

— Да что вы, я столько народа за границей оставил за свои пятнадцать лет!

А теперь вспоминал и думал: да, но разве он кого-нибудь вот так забывал ?

Этих девушек он отметил сразу. Лет восемнадцать-двадцать, одна полноватая, другая нет, одна бойкая, другая нет, одна лучше знает английский, другая хуже. Бывало, он так своих туристов и отличал. Имена запоминал редко. Они для него — набор признаков и место, на котором сидят.

Буква — ряд вдоль (считая от кресла водителя), цифра — ряд поперек (считая от окна). Инвентарный список. Проверяя его, он заглядывал в каждого, как заглядывают за мутные стекла бутылок с вином, пытаясь предугадать вкус.

А1 — мать: не молодая, не старая, не худая, не толстая. Неглупая. Будет покупать одежду мужу и сыну-подростку, но в какой-то момент схватит безделицу, сначала покажет всем, потом застыдится и не сразу достанет даже дома. Семья рядом, А2, А3 — угловатый сутулый сын и муж, на много лет жены старше, с гладкой лысиной, отчего голова кажется слишком большой и как будто к телу прикрученной.

Б4 — бойкая старушня, сморщенное личико с розовыми румянами на щеках, как гнилой персик:

— Прошлым летом я ездила автобусом по Европе. Шестнадцать дней, восемь стран. Это было потрясающе! А как, вы сказали, вас зовут? — к соседке.

— Рая. Вы у окна сели, вам не будет дуть? (…шарф? — взяла… лишь бы она не забывала заходить к Люсеньке. Что, если забудет? Курочка в холодильнике, и никаких конфет, я ей сказала, никаких конфет, а что, если забудет? По вечерам гулять обещала, а утром? Будет она сутки терпеть? Не молодая же уже…)

— Если задует, я уйду, не переживайте. Свободных мест много, людей не очень, я вам скажу. Вы знаете, вот когда я ездила в Прагу…

Так странно, ведь могли когда угодно раньше поехать, раньше, почему же теперь? Именно теперь? Савва, а? — В1, женщина с большими глазами. За тридцать, уже полнеет, но еще не ушли тонкие, почти юные черты грустного лица. Без улыбки. Смотрит на мужа, В2. Он рослый, русый, строгий, и его ветхозаветное имя гид запомнит навсегда.

В2:

…

Гид удивился. Заглянул снова за это стекло — ничего. Пожал плечами, пошел дальше по салону.

— Ну что ты делаешь? Неужели нельзя это туда, наверх! Господи, ну зачем я с ней поехала? Всю дорогу будет так! — Г4, взрослая дочь, высокая и полная, с сильным голосом и руками, Г3 — ее мать, в возрасте. Они очень похожи.

— Ничего, не мешает, пусть так!

Опять бросил взгляд на В2 — тихо.

А вот и они, те девушки.

Е4: Матери напишу позже, недели через две после. Тогда уже все будет, она ничего делать не станет. Это легко, лишь бы Светка не струсила в последний момент, — быстрый взгляд на подругу: — Может, я зря согласилась? Она сказала, ничего, никто ничего… Никто? А вдруг он уже догадался? Вон как смотрит, чего смотрит? На границе назад отправит? Может. Но ведь мы еще ничего не сделали! Господи… Еще в паспортах что-нибудь поставят, чтобы больше никогда не выпускали… Это ужасно!

Он отметил их. Только отметил, выделил из числа остальных. Понял про них все и остался этим доволен. Но ведь делать ничего не станет. Вольному воля. А ему просто нравилось знать заранее, от кого чего ждать.

Снова В2. Пустота. Не просто мутное, а глухое, непроницаемое стекло. Легкое беспокойство колыхнулось где-то на дне желудка. Но вольному воля.

Пересчитал всех. Девятнадцать. Кто еще?

Вон: у дальнего окна — худой потертый мужик лежит. Шапку подложил под голову. Обнял пустую дорожную сумку. Обычно на те места никто не садится, потому он называл их Я — вроде как они самые последние.

Я — господин Корнев. Его фамилию он тоже запомнит. Это станет своего рода развлечением: смотреть, как он везде таскает за собой эту тертую сумку, на дне которой (теперь-то он знает) катается советская электробритва и пакет с щеткой и пастой. Он будет всегда последним приходить на автобус, забывать все названия и переспрашивать, заблудится в каждой гостинице (но обязательно вечерами будет ходить гулять), потеряет ключ от своей каюты на пароме (потом найдет его в сумке), в Эльсиноре уйдет по берегу моря так далеко, что за ним придется бежать.

Туристы — те же овцы: даже самые смелые, если и гуляют поодаль, все равно косятся на других. В них есть благоразумие. В этом — нет. В автобусе он всякий раз будет занимать новое место, благо свободных много, и буква к нему не прилепится. Он просто Корнев. По документам — В. А.

2

Паром — это огромное здание. Осознать его размеры возможно только на берегу. Но паром еще больше, чем видится — часть под водой. Здание-айсберг.

Подхваченные разноязыким валом туристов, они поднимались по тесным коридорам-трапам на главную палубу, пышную, с бордовыми ковровыми дорожками, блестящей стойкой-регистрацией, стеклянными дверями в ресторан и фонтаном. Там собрались все вместе — русскоговорящий остров, гид выдал ключи-карточки, и они стали спускаться на свою палубу. По узкой металлической лестнице — все вниз и вниз, бухая по ступенькам багажом на колесиках.

— Может, тут? нет? дальше?

— Мама, смотри: мы ниже машин будем!

— Почему ты так решил?

— Ну вот же: здесь гараж!

Гид заглянул в лестничный пролет, как в колодец, и прислушался. Они уже все знают, подумал, все-таки второй раз. Ничего объяснять не надо: ни как вставить ключ, ни где будет обед. Сегодня я отдыхаю. Все заканчивается благополучно. Подумал и пошел к себе в каюту.

Палуба их была запутанной системой тесных — рука об руку не пройтись — коридоров со множеством одинаковых дверей-кают. Русские быстро разбрелись и потеряли друг друга.

Савва открыл дверь каюты, и они попали внутрь белого кубика с металлическими крашеными стенами. Сразу у входа был теснейший закуток — туалет и душ. Две койки друг напротив друга, почти вплотную — двоим не разойтись. Две над ними откинуты, прижаты к стенам. Подобие уюта — столик и большое зеркало в тяжелой, лаком блестящей раме. Иллюминатора нет.

— Мне здесь не нравится, — неуверенно сказала Мила и присела на краешек койки.

— Господа, — объявило невидимое радио по-английски. — Наш паром отправляется. Желаем вам приятного пути.

Стены завибрировали и заурчали. Потом что-то громко, металлически застучало совсем рядом, заработало, все здание дернулось, мягко, но ощутимо. Мила вцепилась пальцами в край постели, глазами — в Савву. Он слушал. Через какое-то время фырканье и стук прекратились, осталось только ровное потрескивание всего кубика.

— Ты слышишь? — сказала вдруг шепотом.

Плеск. Не легко, как о борт лодки, а утробно, сакрально. Вода обтекала здание, сжимала их белый кубик, терла обшивку колотым льдом, ныряла волной. Пенилась. Пузырилась. Она была черная, зимняя, ледяная. Ночная вода за стеной.

— Я пойду приму душ, — сказал Савва и ушел в закуток.

А ведь так это просто все, жутко… И не выбраться отсюда ни за что. Она посмотрела на мобильный — связи не было. По коридору промчалась молодежь. Финны, судя по голосам. Хлопнула дверь. Потом открылась, из каюты пошла громкая музыка. Другая хлопнула. Где-то одна группа подростков встретилась с другой, такой же пьяной. Голоса гремели в лабиринте коридоров.

— Как здесь все слышно! — раздалось рядом по-русски. Открылась дверь. Выглянула мать Варламовых.

— А у вас тот же беспредел, да? — По коридору шла Алла Демидовна. Рая семенила следом. — У вас-то что! А у нас! Мы прямо с ними соседи, представляете! Никогда еще со мной такого не бывало. А что им скажешь? Я и не знаю как. Сказала — они не поняли. Иду гида звать.

Шаркая, они ушли к лифту. «Ма, мы идем ужинать?» — услышала Мила прежде, чем соседняя каюта закрылась. В ду́ше вода текла тихо.

Я-то хоть с мамой жить буду, а он как? Один?

3

Три страны, три ночных, шестьсот километров пути, два парома (туда и обратно). Финляндия — обзорная, музей, храм; Швеция — обзорная, музей, свободное время; Дания — обзорная, Русалочка, Эльсинор; да — не забыть сказать им, что Копенгаген по-датски звучит совсем иначе.

Он заранее знает, что всех их ждет. И чего ждать от каждого из них. Момент личного любопытства полностью исключен. Это удел салона (двадцать человек, детей нет). Они робеют или же, наоборот, вдруг наглеют, стоит только проехать границу, а для него все это музей. Адреса и названия — импульс к тому, что говорить в микрофон. Велосипедисты, молодые пары с двухместными колясками, пенсионеры с лыжными палками, занимающиеся спортивной ходьбой, хиппующее старичье из копенгагенской Кристиании — все то, на что его туристы реагируют очень живо, всякий раз возникало в одних и тех же местах. Он не был уверен, что они не замирают, подобно восковым фигурам, стоит их автобусу свернуть на другую улицу. В музее ничто не может меняться, разве что погода. Но и ее он разучился замечать.

Вне автобуса — бутафория, для него реален только салон. Двадцать человек со своими интересами и потребностями, духовными, покупательскими, физиологическими. Он для них творец того, что их ждет . Чтобы каждый получил именно то, что хочет. И ему нравилось, что все двадцать за его спиной — разные, но он знает их — всех и заранее.

«Заранее?» — думал он теперь, на обратном пути, касаясь в кармане чужой зубной щетки.

Это было своего рода развлечением. Он наблюдал, как они каждый раз чуть отстают, идут нарочито медленно, разговаривают. Он ни разу не окликнул их, но всегда делал так, чтобы они знали: он их видит. Только они ни разу не смутились от этого. Та, что пополней, могла подолгу разговаривать с продавцами в магазинах, выбирая одежду, сувениры и просто так. Потоньше — обычно держалась в стороне, носила пакеты с покупками.

Однажды полная спросила, как она может позвонить из гостиницы по городу (это было в Стокгольме). Он объяснил и ничего не спросил у нее.

В Копенгагене у них было свободное время. Много свободного времени — почти целый вечер. Он видел их последний раз в одном из магазинчиков на бульваре Андерсена, а потом они не пришли на автобус, чтобы ехать в гостиницу на окраине, почти за город.

Он все равно подтвердил их регистрацию и взял себе ключи. Они пришли в половине первого. Доехали сами. На городском транспорте, сказала полная. И поблагодарила за то, что предупредил заранее: Копенгаген по-датски и правда звучит совсем иначе.

Именно тогда, на следующее утро после этого, Алла Демидовна, Б4, спросила его, часто ли бывает так, что кто-то отстает от автобуса.

— Да каждый раз! — оптимистично заявил гид в микрофон. — Иногда люди сами догоняют, была у меня такая дама, всю Швецию за нами ехала. Другие звонят, и я объясняю им, как нас найти. Но ведь бывают такие, которые хотят отстать, вы меня понимаете? — он сделал паузу. — Я не против, поймите. У нас давно не советское время, и я вам не нянька. Мне, единственное, было бы удобно, если бы вы подошли и заранее сказали — так, мол, и так. Неужели я бы стал кого-то держать за руку? Но меня, по всей вероятности, боятся.

И он усмехнулся в микрофон. Вроде чего нас бояться?

«Да уж, чего нас бояться», — подумал теперь, ощупывая в кармане зубную щетку. Выцветше-рыжую. Без надписей.

4

За огромными полукруглыми окнами на носу корабля со всей его исполинской высоты острова появлялись фантастически, нереально. Они будто выныривали из моря, проплывали рядом и вновь уходили под воду. На них были сосны, редкий снег, мокрый песок и большие, почти круглые камни. Черные птицы крутились над соснами, строгими, мачтовыми. Черная вода была в белом вареве крошеного льда. Когда навстречу проплыл другой паром, он тоже походил на остров, но оставил после себя эбонитовый след.

В большом ресторане русские затерялись. Народу много, выходные. Семьи, дети, пожилые, молодые люди. Все приветливые и говорливые. Без национальных различий. Просто люди с тарелками, бродящие между столов с предлагаемой едой.

Но когда русские расселись, стало заметно, что сели они в один ряд, за самый большой стол, сели так, чтобы быть лицом к окну, разве что не по порядку, как в автобусе. Только гида и водителя не было. И Корневу не досталось места. Он попал за небольшой круглый стол, где сидели еще восемь человек. Он взял себе все возможные виды селедки, самого черного хлеба и постоянно поднимался, чтобы подлить красного вина.

Э-э , подумал старший Варламов, проследив за ним, и пригубил своего белого, налитого женой. Она покачала головой.

Почему он всю дорогу молчит? Только молчит. Вот так живешь с человеком, думаешь, что знаешь его, а на самом деле — нет. Саввушка, а? Мила подняла взгляд с тарелки на мужа. Он ловил глазами всплывающие острова.

— Товарищи, надо пойти гиду сказать, ведь может выйти международный скандал, — сказала Алла Демидовна. — Смотрите-ка, как набирается!

Она поднялась.

— Да оставьте вы его, — тихо сказала вдруг обычно кроткая Рая.

— Что вы сказали? — изумилась Алла Демидовна.

— Оставьте вы его. Может, человеку плохо. Вы же не знаете.

— Ну, знаете ли, — обиженно произнесла Алла Демидовна, но села на место.

Не скажет ничего. Я его не понимаю. Если разводимся — зачем поездка? Смеркается, не видно же почти уже ничего. Если поездка — зачем разводимся? Мы тут самая странная пара.

Корнев встал в очередной раз, вернулся, сел и мрачно осмотрел своих соседей.

— Раша? — спросил его толстый человек и взял зачем-то за локоть. Улыбнулся, аж щеки заблестели.

— Раша, — кивнул Корнев незлобно и рукой не двинул. — А что?

— Олрайт, олрайт, — закивал тот дружелюбно и похлопал Корнева по руке.

— Суоми? — спросил Корнев.

— Но, — замотали синхронно головами все восемь улыбающихся человек.

— А, неважно, — сказал Корнев. — Вы не обижайтесь, что я так, ага? — Он вопросительно показал на свои бокалы и тарелку с селедкой.

— Олрайт, олрайт, — закивали и заулыбались они опять.

— А мне вот интересно, что вы на самом деле сейчас обо мне думаете, — сказал Корнев задумчиво, глядя на толстого. — Молчишь? Ну ладно. Я только одно тебе скажу. Вы вот думай… — он икнул, — те, зачем русский человек за границу едет? А? Вы думаете — за этим? — Он кивнул на бокал, и столик опять синхронно закивал. — А ни фига. — Он тоже расплылся в улыбке, приблизился к толстому и сказал ему в самое лицо: — За тоской он сюда едет. За тоской. — Восемь человек вокруг послушно закивали и подняли бокалы, будто Корнев сказал тост. Он чокнулся с ними со всеми, выпил, вытянул из-под стола свою сумку и ушел.

— Ты все? — спросил Савва у Милы. — Пойдем спать.

Радио объявило, что на верхней палубе будет дискотека. Перед стойкой регистрации на бортике фонтана сидел Корнев и бил плашмя ладонью по воде. Чуть дальше, за шахтой с лифтом, был коридорчик и стеклянная дверь на внешнюю палубу. Небольшая, служебная. Она оказалась незаперта, подростки стайками выпрыгивали наружу покурить. Им было зябко и радостно.

Exit — было написано зеленым над этой дверью — и выбегающий человечек.

Выход — прочли Корнев и Савва вместе. Каждый про себя. Но заметили друг друга и отвернулись.

5

В Эльсиноре была в тот день такая погода… Впрочем, нечего о ней сказать, кроме того, что была, это место он при другой погоде не помнил: пасмурно, высокая влажность, сильный ветер с моря. Холодно. Женщины надели шапки, мужчины подняли воротники.

Эльсинор — замок за стенами средневековой крепости, пушки на береговой ее части по привычке опущены в сторону Швеции. Вон она, видно ее, всего три километра пролив, он им об этом уже сказал. Влажный песок. Вдоль моря — огромные серо-зеленые валуны. Он видел, как одна из его туристок перелезла через них — поближе к воде — и скрылась из виду.

В замок их пустили, хотя не ждали. Большая женщина-сторож, с тяжелым взглядом и тяжелой челюстью, со связкой ключей в полкило и в темно-синей униформе, улыбнулась им с приветливостью лошади.

Он сказал по-датски:

— Это туристы из России. Вы были бы очень добры, разрешив нам осмотреть замок изнутри.

Лошадь была очень добра. Он заметил, что русские оробели от ее улыбки настолько же, насколько от всего колорита этого места.

Они получили историю, Шекспира и пятнадцать минут свободного времени на прогулку и фотографирование.

— Где стоит автобус, вы знаете, — сказал он им и медленно зашагал по валу к стене: хотел потрогать ее камни. Камни были влажные, у земли покрыты мхом. Местами стена была реставрирована свежим кирпичом. В небе кричали огромные чайки.

Он видел, что почти все потянулись к автобусу, подгоняемые в спину ветром с Балтийского моря.

Он видел, что Савва вернулся обратно на территорию замка. Позже увидел его на стене. Савва смотрел на море, в сторону Швеции, поверх одной из опущенных пушек. Его жена стояла внизу и кричала ему что-то, смеялась и стирала тыльной стороной ладони слезинки от ветра.

Он видел, как Корнев ушел по берегу направо. Позже он пошлет подростка, А2, в ту сторону, сказать Корневу, что уже уезжаем.

Девочек он не видел во время всей экскурсии. Внутренне он с ними уже попрощался. И был отчасти удивлен, когда встретил их, зябко курящих рядом с автобусом.

6

Если б эти стены могли прыгать, они бы прыгали. Мила слушала ритм дискотеки, как будто это было ее сердце. Лежала в темноте с открытыми глазами. Темнота такая, что хоть закрывай глаза, хоть нет. Музыка дискотеки сочилась в их кубик с верхней палубы по стенам. Она сама была их стенами.

А ведь он тоже не спит.

— Не против, если я почитаю? — спросил Савва.

— Читай.

Он зажег свет у кровати. Над Милой появился белый потолок. По коридору с криком и топотом пробежали подростки. Хлопнуло подряд три двери. Потом в одну, совсем рядом, шарахнули с ноги. За ней завизжали девицы. Парни в коридоре смеялись и что-то кричали. Мила подумала, что в джунглях должно быть хотя бы тепло.

— Ты мерзнешь? Давай включу обогрев.

Он поднялся и повернул регулятор кондиционера на плюс. Лег. Через некоторое время стало теплеть. Мила расслабилась и достала руки из-под одеяла.

А я помню — выпускной, что ли? Или так просто. В кабинете… русского… да. Музыка, а в коридоре так сумрачно, в школе нет никого больше, только наш класс, гулко, и шаги в коридоре громче, чем музыка. Шорк, шорк. Возле зеркала. Там еще цветы были, я все листья оборвала тогда. Костя… у них с Наташей сейчас двое. Позвал, идем, говорит, там места больше. Мы танцевали вальс. Господи, смешно вспомнить! Светка потом: чего ушли, целовались, что ли? А мы вальс танцевали…

Музыка вдруг отдалилась, и стало слышно, как булькает, шипит, крошится море за обшивкой. Она слушала его и плыла. Мягко, тихо. Пенно. Долго. Вдруг поняла, что Саввы нет, потом будто хлопнула дверь, и она открыла глаза.

7

«Если бы я вернулся в салон с этой сумкой, что бы я им сказал?» — думал гид. Никто не остается, не взяв с собой вещи. Это первый признак, что человек именно остался. Сам. Если вещей нет.

Впрочем, они же об этом не знают. А он не знал, что ему теперь делать.

Только в первый момент, когда, пересчитавшись после парома, салон сказал, что не все, он был спокоен. Он ли этого не ждал?

Пошел по проходу, считая по головам, с таким чувством, что выполняет формальность. Он даже искать их не будет. Зайдет за здание, покурит, подышит, вернется в автобус, скажет, что на пароме ничего не знают. Ведь так оно и есть: что там знают? А они молодые, не пропадут, да и вольному воля.

Но он дошел до конца, произнес вслух девятнадцать и остановился, глядя на девушек.

Так, будто это обман зрения. Бутафория. Восковые фигуры.

Они смотрели на него, не понимая.

— Кого у нас нет? — спросил у салона.

— Корнева, — услышал ответ.

Ему стало тревожно. Он подумал: это ничего, что Корнева нет, Корнев найдется. Но девушки на месте. Он понял, что не знает теперь, чего ожидать. Чего от них, этих людей, ожидать. А ведь казалось, что он всех их сразу прочел.

Вернулся к водителю, наклонился и сказал ему:

— Ты посмотри тут вокруг, я схожу на паром. — И к салону: — Я попрошу вас не расходиться. Долго мы не задержимся.

8

Савва вышел, как был, в халате, переодеваться не стал, боялся ее разбудить. Если она не будет спать, он уже не уйдет. Он знал это. Ему просто не захочется этого делать. Поднялся на верхнюю палубу на лифте. Холл перед регистратурой был пуст. Выше гремела дискотека. Савва обогнул фонтан и свернул налево, в узкий коридор, туда, где он заметил Выход .

У стеклянной двери стоял Корнев, ощупывал ее по периметру, отгибая пальцами резиновую прокладку. Обернулся и не удивился, увидев Савву.

— Заперли, видите? — сказал он и дернул ручку в подтверждение своих слов. — Ночь, — добавил он, — вот и заперли. Чтобы пьяные не шлялись.

Савва подошел к Корневу, и они стали вместе, прижавшись лбами к прохладному стеклу, смотреть. Снаружи была металлическая, серого цвета мокрая палуба, за ней — совершенная ночь.

— Ничего не видно, вот ведь как, — сказал Корнев. — Есть там чего, нет ли — не видно.

Свет с парома вырвал еще полметра воздуха за бортом, и в нем блестели, пролетая слева направо, мокрые хлопья, ядовито-белые на фоне абсолютной черноты. Так становилось понятно, что за стеклом ветер. Что паром движется, чувствовалось только по вибрации.

— Знаешь, что я здесь каждый день вспоминаю? — вдруг спросил Корнев, не отводя все так же взгляда от зияющей черноты. — Как меня дед косить учил. Он меня брал с собою, и мы там с утра — до обеда. Я помню это — идешь с косой, в голове уже ни одной мысли, краем глаза ловишь деда, далеко ли ушел — впереди и справа. И все за косой следишь.

— Идти надо ровно, чисто, ритмично. Чирк. Чирк. Чирк. Мягко, как в масло. И над землей чуть-чуть только, — продолжил Савва.

Они обернулись друг к другу. Корнев был трезв, Савва это запомнил.

— Потом в тень шли, — сказал Корнев. — И пили квас. Он лежал в лопухах под березой.

— Ели бутерброды и зеленый лук.

— Жареную курицу и вареную картошку. Холодную, скользкую.

— С солью.

— Потом лежали. Ни о чем не говорили, в небо глядели.

— Тело ныло. Я о речке мечтал.

— Это очень заманчиво, о чем ты говоришь, — услышали они у фонтана женский голос, по-английски. Из лифта вышли два молодых человека — и две девушки из их автобуса. — Но я боюсь, что завтра мы будем уже в другой стране. Но ведь мы подумаем, правда, Света?

— Правда, подумаем, — сказала та, и обе засмеялись. Поднялись по лестнице и скрылись за дверью в дискозал.

Савва рассеянно похлопал по карманам своего халата. Корнев тронул его за плечо и протянул сигареты. Курили молча, друг на друга не смотрели.

— Она правда закрыта, Савва. Или, может, это не тот выход, что мы искали.

— Тот.

— Значит, не для нас. — Корнев отчего-то усмехнулся. Бросил окурок в урну, стоящую в пяти шагах. Попал. — Иди к жене. Все еще наладится.

Заходя в лифт, Савва подумал, что все еще действительно может быть по-другому.

9

Ему сказали: если человек пропал, давайте обращаться в полицию. Если это его вещи. Гид смотрел на электробритву, бледно-рыжую зубную щетку и пасту. На щетке и пасте ни слова по-русски. Только бритва старая, сразу видно, что советская. Впрочем, откуда им это знать.

Я не знаю, его ли это вещи, ответил он.

Если он объявится и вы узнаете, что это его вещи, имейте в виду, они будут храниться у нас в отделе пропаж.

Хорошо, сказал он по-фински и вышел с твердой уверенностью, что Корнева не увидит больше никогда. Что-то подсказывало, что он не просто отстал от автобуса. Исчез с парома. Что это было задумано заранее. Вот только зачем — и зачем так сложно? Чужая душа — потемки, подумал гид. Он хоть бы вещи с собой прихватил. Чтобы совсем чисто было. Впрочем, он же не знал…

А на том свете зачем ему бритва.

И, уже спускаясь с парома, положил руку в карман и обнаружил там зубную щетку.

На которой ни слова по-русски. На которой вообще ни слова.

10

— Ты выходил? Я, кажется, задремала, — сказала Мила. Савва промолчал. Он сидел на своей кровати в халате канареечного цвета. Его купили в прошлом году, он был ему чуть ниже колен. Очень смешной.

Музыка все еще звучала. Только тише и медленней . У нас это называлось медляк. Обняться и медленно так, медленно танцевать. Если пригласят. А все стеснялись и не приглашали. Море было слышно тоже. Музыка с морем. С крошащимся льдом, пеной вдоль борта. Музыка в глубине черноты.

Давай танцевать.

Может быть, он это и сказал вслух, но она задремала и услышала как-то иначе, будто бы в собственной голове. Очнулась. Он протягивал ей руку.

Встали вплотную, она — ладони ему на плечи, он — ей на талию. Покачиваясь, переступая с ноги на ногу, стали вращаться в тесном проходе между кроватями. Он — в тапочках, в канареечном халате, который чуть ниже колен, она — босая, на сером ковролине, шершавом и колком, просвечивая белым телом через длиннополую ночную рубашку. Спрятав лицо у него на плече.

Как давно, как давно… Уже и не вспомнить когда.

— Ты что, плачешь?

— Я? Нет. Это на халате у тебя вода. Откуда — вода?

Холодное море качалось рядом с ними, невидимое, в такт.

11

Туристы по очереди подходили к нему прощаться, гид отвечал и улыбался всем. В Питер прибыли как штык — в половине пятого, несмотря на полуторачасовую задержку после парома. Бледные, очень уставшие после ночной дороги, они выходили из автобуса, забирали вещи и медленно растворялись во мраке, желтом вязком свете фонарей, среди таксистов, крутившихся рядом. Другие шли через дорогу, на Московский вокзал. Он видел, как они потянулись туда друг за другом так же, как ходили за границей. Это синдром. Это пройдет.

— Всего доброго, — подошла к нему Мила. — Спасибо вам.

— Удачи. — Савва пожал руку. — Была отличная поездка. Мы получили все, что хотели.

Добрые пустые слова. Полная формальность. Гид улыбнулся, сказал «спасибо» и подумал: конечно, ведь все это делалось только для вас.

Да, я так и понял, — ответил Савва одними глазами.

Приступ

Это было где-то в смутных просторах нашей безграничной родины. Я продвигалась по ней автостопом из пункта А в пункт Б. Продвигалась не одна, с напарником, задумчивым худощавым мальчиком, предложенным мне в качестве попутчика добросердечными хозяевами квартиры, где была моя последняя остановка. Нам было по пути. Мы ехали медленно, лето выдалось жарким, асфальт плавился и проминался под гружеными фурами, радиаторы закипали. Как загнанных лошадей, мы оставили в один день две закипевшие машины, бросив их на произвол их собственной дорожной судьбы: дело было в поволжских степях, никакой воды близко от трассы, надо было ждать, пока остынет, а мы очень спешили — что еще было делать? Мы оставляли их и ехали дальше, но дорога не прощает эгоизма: в конце концов подбирать нас перестали совсем.

Чтобы стать мобильней, мы разделились. Отошли друг от друга и стали голосовать порознь. Почти сразу меня подобрал МАЗ, который ехал в пригород пункта Б. Я подумала, что мы правильно разделились: в МАЗ все равно вдвоем не берут. Только через два дня я узнала, что приятеля подобрал джип с кондиционером, мы влезли бы в него и вдвоем, и с рюкзаками, он доехал с ветерком и уже к ночи был на месте, ждал меня сутки на условленной вписке.

А я неторопливо поехала с разговорчивым мазистом.

Его звали Владик. Он был не только разговорчив, но и любвеобилен. Через час езды он сообщил мне, что хочет со мной покувыркаться . Я немало удивилась и даже не поверила, что он не шутит. Я была к тому моменту уже пять дней на трассе и месяц как в вольном путешествии по стране. Не скажу, чтоб от меня воняло, но костром прокоптиться успела порядочно. На дорогу я всегда одевалась так, что сразу и не поймешь, кто голосует — парень или девица. А главное, в мытарствах я сама всегда забывала, какого я пола и вообще что такое женская привлекательность. Лето — это дороги, походы, горы, солнце, дикость, одиночество и автостоп. Я — бесполое лохматое чудище под рюкзаком с себя ростом. Секса — ноль. Мой драйвер заставил меня пять минут истерически хохотать.

Но он был серьезен, и мне пришлось включить все свое красноречие, чтобы убедить его, что он ошибся во мне как в объекте сладострастия. Мысль о том, чтобы попробовать покинуть машину, меня не посетила: коней на переправе, как известно, стараются не менять. А мой драйвер оказался упрямым тяжеловозом. Упорно он доказывал, что я не прогадаю.

— У меня парень есть, — пыталась я найти человечески ясные аргументы.

— Кто? Тот хлыщ, что перед тобой стоял? Да какой он парень, он же ничего не может! Ты не знаешь настоящей любви, деточка. Тебе настоящий мужик нужен.

— У меня принцип — в дороге нельзя.

— Да я что, дурной сам, чтобы в дороге! Вот вечером свернем куда-нибудь и покувыркаемся.

У него было огромное брюхо, хотя сам он был далеко не стар. Я смотрела на него все с большим изумлением: он был очень настойчив.

— Плечовки перевелись хорошие, — сетовал он. — На всей трассе от Нижнего ни одной не встретишь нормальной. Или девчонки-школьницы, или, наоборот, старухи ходят, лет под полтинник. Куда нормальные делись, а? Замуж повыскакивали, что ли? А я что, извращенец на этих вестись?

Я смотрела на себя украдкой в боковое зеркало. Оттуда выглядывала веснушчатая и курносая, почти мультяшная физиономия с безумными глазами. Волосы грязные и спутанные, лохматые. От силы физиономия тянула на двадцать, хотя я была старше. Что он во мне нашел? Отворачиваясь от зеркала, я вздыхала.

— Я тебе что, не нравлюсь? — спрашивал Владик, не поворачиваясь ко мне.

— Нравишься. По-человечески.

— И что же тогда? Поваляемся.

— Нет. Именно потому, что нравишься, не поваляемся.

— Не понял.

— Не хочу тебе жизнь портить.

— В смысле?

— В прямом. Я ведьма, со мной спать очень опасно, — брякнула я.

Теперь хохотал он, как будто его черти под мышками щекотали. Чуть на встречку не выехал, руль не держал. Я сидела с тоскливой и серьезной миной.

— Деточка, заливать-то не надо! Не первый день за баранкой.

— Я тоже не первый, дедушка.

— Чем докажешь?

— А чем хочешь?

— Ну что ты умеешь, ведьма?

— Так, ерунду всякую, по мелочи: лечу кое-что, простуды, семейные расстройства… разное… нетрудное. — Я замялась. Думала, так сойдет. И конечно же, о том, что угнетало меня всю жизнь, что приносило кошмары, головную боль и делало характер дурным и психованным, — о странном своем, жестоком даре я не упомянула совсем.

— А сглазить можешь? — спросил он.

— Не будешь приставать — не сглажу.

— Нет, я не верю. Херня какая-то. Ну покажи что-нибудь.

— Что тебе показать?

— Ну не стриптиз же! Покажи, что умеешь.

Я вгляделась в него пристальней, и тут Остапа понесло. Я стала рассказывать ему о том, как он живет. Что у него ревнивая жена, и он ее не любит, а она пилит его за низкую зарплату. Что у него геморрой и гастрит, а еще хронический насморк. Что его сыну пять лет, и сына он очень любит, берет иногда с собой в недалекие рейсы. Что у него два года назад погиб старший брат — пьяным врезался во встречную машину… Что начальник базы, где он работает сейчас, хочет его уволить, но пусть он не боится этого: если уволят, не пройдет двух недель, как он найдет работу лучше и дороже, и жизнь его наладится. Если, конечно, не тронет меня сейчас.

Не знаю, что его поразило сильнее всего, но через полчаса он сидел бледный, и с него катило больше, чем от жары. Он повторял только одно неприличное слово, часто, распевно, задумчиво. Я заметила это, испугалась и замолчала: все-таки за рулем он, а Кондратий, как говорят, у всех за левым плечом.

Хотя, собственно, что такого я ему сказала? Все болячки — стандартный набор дальнобойщика. Не хватало ревматизма и еще чего-нибудь суставного, но я в тот момент все равно все названия позабыла. Про жену он рассказал мне сам, а то, что бросался на все, что в юбке, говорило о сложностях дома. В кабине лежали игрушечный камаз и бейсболочка, заткнутая за солнцезащитный козырек, — возраст я определила по размеру. На сложности с начальством он сам жаловался, а перспективы на будущее приплела, чтобы хоть как-то разбавить все предыдущее — и дать положительную установку, как говорил в моем детстве экстрасенс в телевизоре. И только про брата ляпнула по своему собственному, врожденному, жестокому своему дару.

— Ну, ля, я просто… Трындец какой-то, короче. Ты эта… объявления в газету не даешь? Я б к тебе друзей возил.

— Ой, да ладно тебе. Это же семечки…

Мне было приятно. Казалось, можно успокоиться: о «покувыркаться» он теперь не заговорит. Но его сексуальные фантазии нашли новый выход.

— Слушай, а говорят, если с ведьмой переспать, никаких проблем в жизни не будет. Правда?

— Вот еще! Кто тебе фигню такую в мозги капнул? Владик, все должно быть добровольно, иначе…

— Да я понял, понял, молчу уже… Слушай, а ведьмы у меня никогда не было. С ведьмой — это как?

О добрые духи! Мне предстояло ехать весь день и полночи, усмиряя разыгравшееся либидо моего драйвера. Дорога стала болотом. Время расплывалось мягким будильником с картины психа Дали. Я с тоской вспоминала напарника и мечтала о вписке, душе, теплом, родном спальнике…

В конце концов мне стало моего Владика жалко. Он уже мечтал, как увезет меня в деревню, где живут его родители, поселит в новом, пахнущем стружкой доме, мы будем ходить по субботам в баню, а потом голышом прыгать в речку и скакать через костер все лето. Как я избавлю его от всех болезней и с ним никогда не случится ничего плохого. Как он станет первым парнем на деревне, и все мочалки из юбок повыскакивают — прямо к нему в кровать. В его эротически-языческих фантазиях я представала чем-то вроде русалки, его личной золотой рыбки, огневушки-поскакушки и девицы-лесовухи, дающей всем охотникам, кто с ней разделит ароматное, хвойное, таежное ложе, верный след и несгибаемую потенцию. По его подсознанию, находившему неожиданный выход, можно было изучать весь мировой фольклор — кто бы мог подумать такое, глядя на его пивное брюхо.

Ведь на деле это был толстый, потливый, добрый, недолюбленный мужик. Его презирала жена. Ни образования, ни воспитания не хватало ему, чтобы подняться над жизнью, осознать ее хоть в каком-то изломе своего бытия. Вся сила его личной любви была сосредоточена на сыне, которого жена настраивала, что папка плохой. Он ненавидел жену — и боялся. Он мечтал о любви, внутри него жил обиженный мальчик, и я не могла помочь ему ничем — хотя бы потому, что во мне он видел что угодно, кроме человека. Его погибший брат размытым силуэтом маячил для меня за боковым стеклом. Он шептал мне историю своей жизни, желая освободиться от плена смерти, — жизни такой же смутной и бестолковой. От двух этих жалостливых несмолкавших голосов голова моя шла кругом и болела. Я посмотрела за окно, в глаза призраку, и бессильно, устало приказала: «Отпускаю. Свободен». Это все, что ему было нужно, это все, ради чего они лезут ко мне, — и я привыкла уже делать так, не вдаваясь в подробности.

Призрака смело, как тучу мошкары разгоняет ветром.

И тут Владику стало дурно. Это произошло как-то резко, я не успела ничего сообразить. Его лицо покраснело и исказилось, глаза выпучились. Он принялся падать вперед, на баранку. Машину повело налево, я схватила тугой руль и крутанула на себя. МАЗ вильнул. Вадик инстинктивно пнул тормоз, мы встали на обочине, носом в кювет. Хорошо, дорога была пустая.

— Вода у тебя где? — Я полезла назад, у дальников на койке обычно все вещи. Он махнул рукой. Глаза его были испуганные и большие. Носом шла кровь — не то разбил о руль, не то давление.

Я нашла все — и воду, и аптечку, — смочила бинт, сделала холодный компресс на переносицу и лоб. Открыла двери. С улицы потянуло чуть прохладным в сумерках, но главное — свежим воздухом. Когда он пришел в себя, мы вылезли и сели с ним на обочине.

— Это у брата было, — говорил Владик, уже оклемавшись. Он был теперь тихий, маленький, жалкий. — Припадки. Ему пить совсем нельзя было. И машину водить — нельзя. Но он водил все равно, осторожно и только «девятку» свою. А пить — ни-ни. Он тогда в первый раз выпил. От него жена ушла, вот он и выпил. Да разве это выпил — так, хлебнул пива, мужики в цеху налили, пятница была, они удивились еще, а он ничего не сказал и поехал. Он ко мне ехал тогда… Я думаю, с ним так же вот вышло.

Я молчала. Все то же самое совсем недавно шептал мне его брат, оправдываясь и прощаясь, но я не запоминала, мне было мутно. Теперь, от повторения ли, от живого ли грустного голоса, мне стало тоскливо и холодно. Мы сидели рядом, спиной к дороге. Машины ездили редко. Местность была холмистая, перед нами под уклон шло заброшенное поле, чуть дальше загорался в косых лучах вечернего солнца перелесок и бросал на дорогу длинную сильную тень.

— У тебя часто это?

— Что? А, это? Нет. Вообще до того, как брат погиб, не было. Он старше был. Гены, говорят. Но так, нечасто. Совсем… Не знаю, с чего сейчас. Фигня какая-то, не пил ведь. Может, от тебя перенервничал. Горячая ты девчонка. — Он усмехнулся криво.

— Болит сейчас что-нибудь?

— Нет. Хотя да. Башка. Вот тут.

Я поднялась, встала позади него и стала лечить, как умела — руками, легким массажем. Он расслабился, забалдел. Откинулся и уткнулся макушкой мне в колени. Через десять минут я спросила:

— Ну как?

— Ништяк, — протянул он, потом открыл глаза и посмотрел снизу, лукаво: — Кайф, как будто мы с тобой уже переспали.

Я шлепнула его по лбу и ушла в машину. Думала забрать рюкзак и распрощаться. Но в сумерках трасса опустела, а палатки у меня не было. Голосовать ночью одной — это хуже, чем ехать с озабоченным драйвером. Ведь дорога — как рулетка, никогда не знаешь, что подсунет она тебе в следующий раз. Здесь же я хоть как-то владею ситуацией.

Владик ходил через дорогу в кусты, вернулся опять бледный, с истерической усмешкой, словно нашел там труп. Я спросила, чего там, но он не ответил, тут же завелся и покатил дальше. Только отъехав несколько километров, сказал:

— А ты мне жизнь спасла, знаешь?

— Что так?

— А там слева карьер, песок берут, метров двадцать, прям у дороги. Нелегалы, мать их, поди, копали, знаков-то нет никаких. Так и не засыпали, уроды.

Мы ехали с ним полночи. В три остановились у кафешки с хорошей ночной стоянкой для фур. В пустой гулкой столовке мне было неуютно. Баба за стойкой смотрела на меня нахально, как на конкурентку. Я сжалась. Владик накормил меня, и мы ушли спать в машину.

— Иди сюда, не бойся, не трону, — сказал он, и мы легли вместе на его постельную полку, сложив мой рюкзак на сиденье. Укрылись одним колючим одеялом.

Он скоро уснул. Посапывал и гладил меня по спине, обнимая. Что-то при этом бормотал. Мне было тесно, душно. Стекла запотели изнутри. На улице был туман. Занимался рассвет, и мне мерещилось через стекло лицо Владикова брата, хотя я знала, что его там уже не было.

Он проснулся через три часа — как и обещал. Удивился, что я не сплю.

— Ты чего?

— Жарко.

— Колдуешь небось, — усмехнулся он и добавил скептически: — Ведьма…

Я почуяла, что все, что случилось накануне, сошло с него, как с гуся вода. Рабочая, крепкая психика с трудом принимала перемены. Я упускала из рук те вожжи, что схватила вчера. Успокаивало только то, что ехать оставалось чуть-чуть.

Он сунул мне десятку, велел купить себе кофе.

— А ты что-то хочешь?

— Тебя, — ответил угрюмо.

Я не стала больше разговаривать. Кофе не хотелось, а встречаться с теткой в кафешке — еще больше. Я сунула десятку в карман, сбегала в вонючую кабинку, погуляла на росистой лужайке за кафе и вернулась. Владик уже завелся и курил в форточку.

— Что так долго? Там пила, что ли? Ну, поехали.

Почти всю дорогу мы ехали молча. Владик меня как будто стеснялся — меня или своей вчерашней слабости. Был предельно груб, говорил исключительно матом. Позвонил жене, сказал, что скоро будет, пусть готовит жрать. Ему позвонил начальник, наорал, что он сбился с графика и давно должен быть на месте. Владик кинул трубку на панель, молчал и сказал после недовольно:

— Что ты там говорила вчера: если уволит, я лучше работу найду? Так может, самому уйти, а? Чего ждать-то?

Я промолчала. Он погружался обратно в свой быт. Я снова была просто девочкой с трассы, подбросил — и оставил, забыл, мне не хотелось влезать в его жизнь.

Он высадил меня у поворота на свой город. Подал рюкзак. Пока я возилась с ним, закурил и не уезжал, щурился, на меня глядя. Мне это мешало, хотелось распрощаться скорее, я уже стремилась вперед, уже выглядывала новую удобную позицию для стопа.

— Ну, прощевай, что ли, ведьма? — подчеркнуто развязано сказал он. — Зря все-таки мы с тобой не покувыркались. Бестолково вышло. Глядишь, вся жизнь моя бы исправилась.

Он шумно хмыкнул, хлопнул дверью и укатил.

Речной царь

1

Было это прошлым летом.

Макс, мой хороший интернетный знакомый, написал, что наш общий с ним (тоже интернетный) приятель впал в кому. Ему об этом сообщила его, приятеля, сестра.

Макс писал буднично, и я приняла это как должное. И дело было не в том, что юношу этого мы никогда не видели. Знакомство с ним было случайным, но бурным: писали по нескольку писем в день, быстро стали друг друга понимать, быстро друг к другу привыкли. Потом оказалось, что таким же образом он вошел в жизнь еще десятка моих знакомых и знакомых знакомых. Он был хорошим собеседником: интересен, начитан, в меру напорист. И с каждым находил общую тему для переписки. Многие потом писали мне, что это было одно из приятнейших знакомств.

На фоне такой общей к нему расположенности известие о том, что пишет он из больницы, что ему осталось несколько месяцев жизни, прозвучало как гром. Переписка стала еще более обширной, жизнь приобрела краски трагические, звенящие. Юноша лечился в Израиле, куда его отправили уже отчаявшиеся родственники; я настроила себе на домашней страничке баннер с погодой в Тель-Авиве, ежедневно читала сводку тамошних новостей и стала разбираться в их делах гораздо лучше, чем в наших. Казалось, хоть это сближает с ним.

Но вот он впал в кому. Об этом с его ящика написали безутешные родственники. Они просили молиться за него всем богам, до которых мы только могли достучаться. В этой просьбе от надежды оставался только отсвет.

Потянулись дни тяжелейшего ожидания. В эти дни мы с Максом боялись упомянуть его имя. Где-то там он стоял перед лицом суда, строгого и безжалостного, и мы боялись лишний раз потревожить, нарушить сосредоточенное внимание этой страдающей души.

Но он вернулся. Переписка возобновилась с новой силой. На вопрос: «Что там?» — он не отвечал, да больше одного раза никто и не спрашивал: это казалось нетактичным.

Потом история повторилась, и с тем же исходом. Опять мы все, в общем-то чужие люди, связанные только нитью этого знакомства, обмерли и забыли дышать. Но облегченно принялись снова, только получив письма с двумя словами: «Я вернулся».

Возвращаясь, он опять был самим собой, будто ничего не происходило. Только иногда, в каких-то тяжелых состояниях отката, принимался вспоминать друзей и родных, уже отошедших в мир иной, и писал, что всю жизнь чует, будто его зовут туда, тянут, манят… Ему не мерещились голоса, но он чувствовал, что там ему будет лучше. Казалось, смерть его уже не пугала.

Ему было двадцать два. Эти стариковские разговоры ужасно не шли ему, как, впрочем, и сама обреченность. Но, конечно, мы это прощали. На все попытки внушить ему, что заглядывать туда не стоит, что надо бороться, жить, он отмалчивался. Наверное, не хотел слушать.

И кома последовала опять и опять. Как будто кто-то вгонял нас в напряжение, стоило только расслабиться. Как будто гигантское, общее на всех сердце билось аритмично, с перебоями.

Когда это случилось снова, я поняла, что больше не могу. Не было сил ждать его снова оттуда, а главное, укоренилось чувство, что нас дурят. Что юноша этот просто сидит где-то, совершенно здоровый, и нравится ему ощущать такое мировое сердцебиение, нравится управлять этим током направленной к нему любви. Я понимала, что, будь даже так, я бы на него не обиделась. Это было бы лучше, для него, юноши, точно было бы лучше так играть с собственной жизнью, чем лежа под капельницей в израильском госпитале.

В том же письме Макс пригласил меня к себе в гости, на дачу. «Надо от него оторваться, — написал он. — А там Интернета нет», — добавил, пригвоздив подмигивающий смайлик.

Оставив приятеля его собственной совести, суду и судьбе, я вырвалась из этой интернетной сцепки и отправилась к Максу.

2

Максова дача — крохотный двухэтажный домик, затесавшийся в рядах таких же на полуострове между широкой Волгой и узким заливом. На фото со спутника залив напоминал серп. Хозяева в доме появлялись нечасто. Участок был похож на джунгли, с разросшимися до неузнаваемости кустами помидоров, лианами огурцов и неисчислимыми сорняками. В домике было всего две комнаты, кухонька при входе и веранда на втором этаже. Везде держался запах запустения, пересушенного лука и намокшей древесины. Половина веранды была завалена старыми детскими книжками, потрепанными, с картинками, и я заглядывалась на них в надежде сесть и пролистать — вдруг встретится что-нибудь родное, ностальгическое, свидетельствующее об общих точках в моем и Максовом детстве.

Шел август, уже середина его. Дни стояли влажные, набрякшее дождями небо не просветлялось, и хотя еще держалось тепло, даже духота, как в парнике, тяжелая, ртутная, темная вода Волги говорила о том, что купальный сезон уже кончился, да и лето кончается. В будни поселок был почти пуст, населяли его только пенсионеры и дети, которым еще не надо готовиться к школе.

Гостеприимство Макса было на удивление широким. Он уезжал на работу утром, возвращался вечером с пакетами продуктов и малозначащими новостями из большого мира. Я могла бы бездельничать с чистой совестью, но это не для меня. Борьба с сорняками виделась заранее проигранной, поэтому я взялась за сбор урожая: колючих и переспевших огурцов, бурых помидоров, издававших резкий запах, когда переламывалась их толстая плодоножка, и яблок с трех яблонь. Если с овощами было справиться несложно, то за яблоками я не поспевала: они плотно укрывали землю под деревьями, и то и дело в застывшей тишине поселка раздавалось сочное шмяк. Когда Макс уезжал в город, я навязывала ему корзины собранных продуктов, чтобы там их солила и мариновала его мать. Кажется, она была счастлива моему приезду больше, чем я сама. И не только тому, что кто-то поможет ей с заготовками на зиму, но в первую очередь — появившейся надежде, что личная жизнь Максима глядишь да и наладится. Этой надеждой так явно слезились ее глаза, пока она смотрела на меня, когда мы ненадолго заехали с вокзала — познакомиться и что-то еще захватить, — что я смутилась. Не станешь же ей объяснять, что наше знакомство непорочно и даже как будто вне пола, а вижу я Макса второй раз в жизни. Насколько я его знала, настолько и не знала его.

Мы познакомились в походе, где Макс был проводником группы случайно собравшихся по Интернету, ничем, кроме этого движения, не связанных людей. Тогда он безжалостно тащил нас через тайгу и горы в ему одному ведомую даль, тащил целыми днями без продыха, а после заката, на привале, мы валились с ног, и если кто-нибудь отставал и приходил последним, не смел даже пикнуть, что не ждут: таковы были правила похода, правила, установленные Максом. Он был жесток и строг. Почти не разговаривал с нами, только по существу, никогда не повышал голос, но его слушались. Но, кажется, из всей группы только со мной он в итоге сохранил переписку. Наверное, так произошло потому, что по ночам, когда все обессиленно расползались по палатками, а Макс оставался у костра, я какое-то время оставалась тоже. Он молчал, глядел в огонь остановившимся взглядом, и лицо его было таким странным, словно бы он пытался раствориться, исчезнуть в этом ночном уединении, треске сучьев, холоде горного воздуха. Он так не походил в те моменты на себя дневного, энергичного, устремленного, становился собственной тенью, духом, и мне начинало казаться, что он еще остается здесь и не исчезает только потому, что я сижу напротив, также молчу и смотрю на него через огонь.

3

Но дома он оказался совсем не таким, как в тайге или по Интернету. Спокойный, рассудительный, правильный. Какой-то настолько правильный, что я не знала сперва, как с ним говорить. В первый день мы долго сидели на веранде, гоняли чаи, присматривались друг к другу. Глубоко за полночь пожелали спокойной ночи и разошлись. Макс ложился внизу, я — на втором этаже.

Вытянувшись на провисшей кровати-сетке, я замерла, чтобы она не скрипела. Домик был хлипкий, мы могли бы с Максом переговариваться, не напрягая связок. Я слышала каждый шорох внизу и наполненную ветром ночь снаружи. Макс был буддист; перед сном он выполнял свои ритуалы; я слышала, как хрустит под ним старенький диванчик, пока он принимает на нем позу лотоса, как потом мелодично, грудным голосом начинает пропевать таинственные свои мантры. Я представила себе его, чинного и прямого, как статуя Будды, победившего привязанности мира, и сосчитала, сколько ночей мне осталось здесь ночевать.

Я лежала и боялась шелохнуться, чтобы не мешать Максу. Мысли сами собой возвращались к нашему интернет-приятелю. От напряжения все тело одеревенело и казалось уже чужим, покинутым, полым. Я представляла, что так же лежит где-то он — и не в силах пошевелиться, хотя понимает все. Почему-то я была уверена, что он понимает. Ужас неизбежной, необоримой смерти навалился на грудь, не позволяя дышать. Бессилие и отчаяние переполнило душу. Бессилие и отчаяние, что вот, лежит оно, тело, не в силах ни двинуться, ни моргнуть, покинутое, пустое, как обезлюдевший дом. И нет никаких сил вернуться в этот дом, зажечь свет, распахнуть ставни. Никаких сил, и стоишь у порога, от отчаяния чуть не плача: ночь кругом, ночь, и некуда уйти, неизвестно куда уйти, и есть ли вообще, куда уходить.

Резкий звук и хлопок входной двери вывели меня из дремы. Не соображая еще, я рванулась к лестнице, скатилась и застыла на последней ступеньке, обалдело уставившись на Макса. Он, в одних трусах, завис перед распахнутой дверью. Луч фонарика разбивал ночь в саду на три шага вперед, но дальше вяз и растворялся во тьме. Сильнейший ветер наваливался на деревья, рвал воздух. Было слышно, как хлопают ветки яблонь, как шмякаются яблоки, ударяются о стену и крышу.

— Ты чего?

— А? — Он перевел фонарик на меня, и прежде, чем ослепнуть, я успела увидеть его всполошенные, круглые глаза. Он быстро убрал свет с моего лица. — Ничего. Показалось просто. Что кто-то ходит вокруг. В дверь стучал.

Он запер дверь и погасил свет.

— Ветер просто, — зевнув, сказала я, отправляясь наверх. Уже засыпая, представила, сколько ведер яблок насобираю завтра с земли. И ведь грязные будут все, что только с ними делать?

4

Я провозилась с яблоками полдня, а закончив, пошла исследовать залив, до которого было гораздо ближе, чем до Волги, — всего один дом. Однако делать это было неудобно, участки подходили к самой воде. Чтобы пройти вдоль, приходилось красться по узкому перешейку между заборами и подступавшим к ним камышам. Под ногами хрустели ракушки, след быстро заполнялся жижей, пахло тиной. Над заливом кружили чайки, но за стеной камыша воды не было видно.

И вдруг стена эта кончилась, и я вышла на открытую песчаную отмель, к мосткам на высоких сваях. По следам и рыбным останкам было ясно, что пользуются этим причалом рыбаки. После долгого блуждания в зарослях я обрадовалась простору, забралась на мостки и дошла до края, чтобы оглядеться.

За камышами открывался залив и просторный выход к Волге. На другом берегу залива росли сосны, желтел песчаным откосом невысокий яр. Я села, свесив ноги, умиротворенная видом, своим одиночеством, тихим пасмурным днем, и поглядывала то вдаль, то на чаек, то на буро-зеленую глубину, открывавшуюся прямо под ногами. Вода была почти прозрачной, было видно опоры мостков, взвесь мелких водорослей и несколько рыбешек, обклевывающих водоросли на сваях.

И тут я вздрогнула. Потому что, переведя взгляд, увидела сбоку обнаженного юношу, стоящего вполоборота ко мне по пояс в воде. Он держался одной рукой за привязанные к мосткам шины и смотрел в воду. Он стоял тихо и был так увлечен, что не заметил меня. Поднявшись, я хотела побыстрее уйти, но замерла, завороженная этой странной картиной.

Он был удивительно красив. Это была даже какая-то искусственная красота, то есть такая, какую мог бы создать только художник. Утонченная, гармоничная фигура, задумчивая, без напряжения поза, белая, словно прозрачная кожа. Это была белизна античного драгоценного мрамора, источающего внутренний свет. И весь он казался статуей, статуей эфеба, задумчивого и прекрасного юноши нежного возраста. Если бы не живые, золотистые, курчавые волосы, сходство было бы полным. Мне стало любопытно, так ли прекрасно его лицо, как и тело.

И тут он и вправду обернулся и улыбнулся мне, ничуть не смущаясь. Я вспыхнула. Оттого, что сижу тут и рассматриваю его, но главное оттого, что он был действительно красив. Как сон Эллады, как мечта о невозможном земном совершенстве. Нежность юности, брезжащая заря солнечного, яркого дня. Я почувствовала себя необъяснимо счастливой от этой красоты, от самой возможности ее в мире.

Он заговорил первым.

— Рыбалишь? — спросил он, и это был голос свежей, здоровой юности.

«Нет», — я мотнула головой, чувствуя, что глупо и счастливо улыбаюсь.

— Здесь полно рыбы, — сказал он. И правда, рыбы было много, она вилась у его ног, а когда он опустил в воду руку, прыснула в стороны, но тут же подплыла снова. Рыба не боялась его. Я не успела этому удивиться. — Хоть сачком лови, — засмеялся он, как от щекотки, и я засмеялась тоже, радуясь, что наконец нашелся повод для веселости. Он говорил с легким украинским акцентом, смягчая согласные и будто всегда чему-то удивляясь.

— А не холодно? — спросила я, понимая, что глупо дальше молчать. — В воде-то.

— Нет, — ответил он. — Я не чувствую. А ты недавно здесь?

Я кивнула.

— И ты? — спросила, хотя была в этом уверена, судя по его белой, совершенно лишенной загара коже.

— Я тут всегда.

В его голосе прозвучала лень и капризность, и эти первые признаки живого меня отрезвили. Надо было найти предлог, чтобы уйти, ведь не всегда он так будет стоять, и куда я тогда глаза дену? Но он вроде не собирался выходить.

— У тебя хлеба нет? — спросил он, глядя в воду. — Покормили бы.

Рыбы стало больше. Вода уже просто кипела. Появились крупные. Они толкались и крутились вокруг него, отгоняя мелочь. Они подплывали к нему близко, иногда слепо тюкались в ногу, вытягивали губы, клевали и покусывали кожу. Мне стало щекотно и жутко.

— Я сейчас принесу, — сказала и тут же, не оборачиваясь, пошла прочь с мостков.

Я специально сделала крюк и прошла по главной линии, прежде чем свернуть к Максовой даче. Мне все казалось, что за мною следят. Разумеется, возвращаться не собиралась. Зайдя в домик, я заперла дверь, забралась на веранду и сидела там до Максова приезда. Мне не хотелось, чтобы домик отличался чем-то от других пустых, спящих домов.

5

— Ты куда-нибудь ходила? — спросил Макс после ужина. Я помотала головой. Про свое странное знакомство мне не хотелось рассказывать. Я даже чувствовала себя виноватой за то, что была там, говорила и не ушла сразу. За то, что не переставая о нем думаю. Казалось, Макс будет недоволен, если узнает.

— Зря, — сказал он. — Тут красивые места. Пойдем погуляем.

И мы отправились к Волге.

Собственно, гулять больше было негде. Весь поселок пересекала единственная асфальтированная дорога, только там горели фонари, и только там можно было бродить в сумерках. Дорога шла вдоль берега. По ней изредка проезжали дети на роликах и великах, бродили праздные пожилые пары. По левую руку между домов открывалась Волга, застывшая и величественная. Далеко впереди темнела гряда островов, похожая на севших передохнуть перелетных черных лебедей.

Не выдержав, я ненароком расспросила Макса о соседях, и почти не удивилась, не встретив в его рассказе кого-то, хоть отдаленно напоминающего эфеба. Неясно было только, что почувствовала больше: радости или досады.

Мы дошли до конца полуострова, до косы, и я задохнулась от простора. Ширь была необыкновенной, другой берег тонул за горизонтом, и все походило на море. Ветер, дувший от воды, казался соленым, ленивые волны, шлепавшие о массивные бетонные ежи вдоль косы, — игристыми и пенными, а одноглазое небо, прищурив свое красное око, сонно поглядывало из-за горизонта, будто провожало приморский порт.

Справа, за поворотом, начинался залив и камыши. Когда Макс уже повернулся и отправился назад, я не удержалась и заглянула туда, в темную, мрачную протоку, будто надеялась кого-то увидеть.

6

— Так вот ты где живешь, — раздался на следующий день голос у меня за спиной, и я вздрогнула, резко выпрямилась, выныривая из кустов помидоров, и от этого на миг потемнело в глазах. Но даже так я поняла, что явился эфеб и уже входит в калитку. — А чего вчера не пришла? Я ждал.

«Врешь», — хотела сказать я, но промолчала. Надо было подавить плеснувшую внутри радость и состряпать возмущенное лицо. А еще унять испуг. За это время он прошел, сел на скамейку перед домом, отточенным движением поддернув на коленях белые брюки, закинул ногу на ногу и стал с улыбкой на меня смотреть. В одежде, правда чуть более аккуратной, чем можно ожидать в таком месте, он больше походил на человека, чем вчера. И в лице его мне показалось больше красок, а еще — капризного ожидания, не портившего, правда, его тонких, совершенных черт.

— Ты что, следил за мной? — спросила я и снова нырнула в помидоры, потому что смотреть на него было невыносимо.

— Ну почему же — следил. Просто я понял, где ты можешь быть.

— А ты уверен, что тебя сюда звали? — отозвалась я из зарослей.

— Вот всегда так, — фыркнул он. — Ты думаешь, тут очень-то весело? Тут чертовски скучно. Поговорить не с кем. А встретишь интересного человека — он сразу вот так.

— Как?

— Ну вот так. Как ты. Встанет раком и разговаривать не хочет.

— Ну, ты… — Я моментально выпрямилась. Он улыбался: явно добился своего. Я стянула резиновые перчатки, бросила их в ведро с обрезанной ботвой и пошла к домику, негодуя. — Нахал ты! Я тебя даже не знаю!

— Конечно. А могли бы уже познакомиться, — совершенно спокойно сказал он, и мое возмущение стало сдуваться. Потому что с расстояния шага его лицо, вопреки ожиданию, оставалось прекрасным. Эту картинную, совершенную красоту не портили ни нахальные глаза, ни капризные, самовлюбленные губы.

— Тут тебе что, курорт, чтобы знакомиться? — спросила я тихо.

— Хочешь — будет курорт, — ответил он так же тихо, даже как-то вкрадчиво, будто говорил что-то совсем другое, отчего у меня мурашки побежали по спине. Я смутилась. Ощутила, что стою перед ним в старых шортах, застиранной Максовой футболке, вся перепачканная землей и травой по уши, и смутилась еще больше. Пошла за угол к умывальнику.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, неистово терзая поршень и расплескивая воду. — Чего не в городе, раз так скучно?

— А тебя как зовут? — спросил он в своей игривой манере, и я почувствовала, что пялится на меня, перегнувшись из-за угла.

— Галя.

— А меня Ганя! — сказал, раскатывая свое г. — Галя и Ганя, здорово, правда! — Отчего-то его это очень веселило.

— А полностью как?

— Ганимед.

— Да ладно? — Я даже обернулась и вгляделась в него из мыльной пены. Ганимед — прекрасный юноша, за красоту украденный Зевсом, виночерпий на пиру вечно юных, бессмертных богов. Не верилось, что вчерашние мои эллинские аллюзии попали в точку.

— Не хочешь — не верь, — ответил он равнодушно.

Глаза защипало. Отвернувшись, я крикнула:

— Хватит таращиться! Умыться не даешь.

— Умывайся. Я любуюсь.

Я смутилась снова и утонула в воде и пене, а когда открыла глаза, он стоял рядом и протягивал мне полотенце. Он был неотразим и знал это, и, пока я не могла отвести глаз, вдруг стал склоняться к моему лицу, не отрывая взгляда. Но я вздрогнула и опустила глаза.

— Не то, — сказала, кивнув на полотенце. — Это кухонное.

Он взял его, замызганное, со скамьи, на которой сидел. Я сняла с гвоздя в стене чистое, вытерлась и пошла в дом. Разумеется, он пошел следом.

— И давно ты тут? — спрашивала я, пока он без церемоний осматривал дом.

— Достаточно.

— А раньше где жил?

Я думала, ответит: в Крыму или Одессе. Казалось, он откуда-то с моря. Откуда-то, где тепло и красиво. Но он не ответил, вернулся из комнаты, оценив:

— Хорошо так, уютненько. О, еще наверху что-то.

И взвился по лестнице. Совсем как мальчишка. Закричал оттуда:

— Ой, моя любимая!

Голос у него был звонкий, без жеманства и приторности, как был совсем недавно.

— Смотри! — Он перевесился с лестницы, потряхивая детской книжонкой. — Я ее наизусть знал, у меня такая же была.

— Что это?

— Гёте, «Лесной царь».

Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?

Ездок запоздалый, с ним сын молодой… —

начал он читать по памяти, нараспев.

Дитя, оглянися; младенец, ко мне;

Веселого много в моей стороне…

Кривляясь и заглядывая в глаза, прыгал вокруг меня и завывал, изображая лесного духа.

Дитя, я пленился твоей красотой:

Неволей иль волей, а будешь ты мой…

В этом месте он сбился, остановился и зашуршал страничками, но дочитал с театральной интонацией до конца:

Ездок подгоняет, ездок доскакал…

В руках его мертвый младенец лежал.

— Жуть. Триллер, — сказал потом довольно, усаживаясь на табурете возле стены. Я улыбалась, моя в тазике помидоры и огурцы. Казалось, мы с ним знакомы всю жизнь.

— А ведь ты не одна тут живешь, — сказал он вдруг, и его голос опять переменился.

— Не одна. И что?

— Ничего, — ответил с притворным равнодушием. — Муж? — Я молчала. — Любовник? — Он говорил неприятно. Сидел на табурете, откинувшись к стене, и глаза были холодные. Почему-то в этот момент я решила, что мужчинам он должен нравиться не меньше, чем женщинам, и сам знает об этом. В его глазах, во всех его движения был порок.

— Почему я с тобой должна об этом говорить?

— Не хочешь — не говори. Но ты, похоже, ни о чем не хочешь со мной говорить. Того не спроси, это не спроси. Как же с тобой разговаривать?

— Ты, заметь, вообще еще ничего про себя не сказал.

Он надменно повел головой, приподняв подбородок, будто не расслышал.

— Он тебе нравится, да? — спросил ревниво. — Или просто тебя обеспечивает?

— Слушай, еще слово — и я тебя выгоню.

— Ой, ну не надо! — проворковал, ничуть не испугавшись. Он вел себя теперь, как девчонка. Надулся, отвернулся, молчит. Но наверняка через минуту снова чем-нибудь увлечется.

Так и вышло. Стоило мне обернуться к столу, Ганя оживился.

— А чего ты ему готовишь?

— Салат.

— Мужику — салат? Я тебя умоляю!

— Ну ведь не один же будет салат.

— Мясо надо, мясо.

— И сало! — не выдержала я.

Он онемел, растерявшись, а потом рассмеялся. Я засмеялась тоже.

— Нет, ну я серьезно. Ну не мясо, так хоть рыбу. На реке ведь живешь.

— Да он привезет что-нибудь из города. Приготовим.

— Тю, полуфабрикаты, — скривился эфеб. — Свари уху нормальную, с водочкой, чего как неживая.

— Да где мне рыбу взять?

— У рыбаков.

— Это где?

— Где-где. Вчера где была? Где причал — там и рыбаки. Там у них станция.

— А… Ну, я не знаю.

— А чего знать-то? Ничего не надо! Уха — проще простого!

И он пустился в кулинарные глубины, живописуя, как можно приготовить рыбу. Он увлекся сам, увлек меня, смеялся. От него шла какая-то удивительная простота. Никаких барьеров, как бывает между мужчиной и женщиной, просто между незнакомыми людьми. В нем была доверчивость и нежность, и ему хотелось также доверять. В нем была ранимость, которую хотелось оберегать. Он казался полной противоположностью всему миру, всему мужскому миру с его замкнутостью, силой и унижающей властью.

— Ты вообще любую рыбу умеешь готовить? Хоть речную, хоть морскую? — спрашивала я, отсмеявшись после его рассказа.

— Ой, ну это же просто! Надо только взяться.

— А большую?

— Какую — большую? Щуку, что ли?

— Ну — сома?

— Сома? — Он вдруг о чем-то вспомнил и снова переменился. Замер, будто прислушивался. — А времени сколько?

— Полпятого.

— Мне пора. Все-все, пока. Мне уже пора.

Он улепетнул прежде, чем я успела ответить.

7

Идея с ухой мне понравилась. Как только мой эфеб ушел, я отправилась на станцию и накупила рыбешек. Картошка, лук — все было свое. Не хватало только водки, но это меня не расстроило. Я вдохновенно хлопотала, представляя радостное Максово удивление. Сладкий запах наполнил дом. Оставалось сидеть и ждать Макса.

И когда он приехал, я сразу принялась доставать тарелки.

— Садись, горячее пока, — в предвкушении ворковала, хватая в руку половник.

— А что это? — улыбался он.

— Уха! — Я радостно булькнула в тарелку рыбью голову в наваре и кусочках картошки и обернулась к нему.

Улыбки уже не было. По виноватому его лицу я поняла, что все пропало.

— Не будешь?

— Ну, Галь, понимаешь, дело в том, что я рыбу…

Он угадал все: и мое радостное возбуждение, и ожидание, и предвкушение сюрприза. Ему было жаль меня, но что он мог поделать? Он не мог притвориться.

Меня взяла досада. Я резко поставила тарелку на стол, схватила ложку и села, намереваясь умять все сама, ему назло. Не глядя на него, хмуро проглотила первую ложку. Было вкусно и от этого еще обидней.

— Я понимаю, было бы мясо. Но рыбу-то почему нельзя? Рыба, говорят, боли не чувствует.

— Да нет, я ее с детства, — извиняющимся тоном ответил Макс. — Просто потому, что рыбы утопленников едят.

Вторую ложку я выплюнула в тарелку.

— Специально, да? Сам не ешь, так мне аппетит портишь? — Ну, ты же спросила, — пожал он плечами. — А к тому же это правда. Рыба всеядна. Она и мальков собственных, и друг друга, и всякую гадость со дна. И утопленников.

— Когда я маленький был, — продолжал Макс, — меня к бабушке возили. Деревня тоже на реке была. Там такая тихая заводь. Ивы, коряга. С нее мальчишки рыбу ловили и купались, ныряли. А я маленький еще был, меня бабушка к ним не пускала. И пугала: вот утонешь, под корягой застрянешь, тебя рыбы съедят. Сам рыбьим станешь царем.

— Кем-кем?

— Рыбьим царем.

— Я в детстве себе это хорошо представлял, — продолжал Макс. — Что утопленников съедают рыбы, и они становятся рыбой, а кто-то из них — царем. Он мне представлялся большим придонным сомом с усами, но с человеческим телом. Мертвым, распухшим телом. Рыбий царь, царь смерти. Вокруг него рыбы, русалки всякие. А он сам — это все люди, мертвые люди, которых он съел. Все — в нем. Я себе это хорошо представлял. И он зовет как будто со дна. Наслушаешься, нырнешь — и не вынырнешь. Останешься у него. Им станешь. Царем смерти. У нас там ловили большущих, жирных сомов. Бабушка иногда брала, жарила или пироги пекла, но я уже тогда есть не мог. Они тиной воняют. Потом это на всю рыбу перешло.

— Психоз, — сказала я жестко.

— Психоз, — согласился Макс. — А что делать?

Я задумалась, глядя в тарелку с желтоватым бульоном. Потом поднялась, вылила тарелку в кастрюлю, вышла с кастрюлей в сад и в дальнем углу опрокинула над гумусной ямой.

На кухне Макс уже строгал огурцы.

8

На следующий день я проснулась в ужасе: мне снился кошмар. Мне снилось, что я и мой эфеб гуляем по поселку. Как с Максом, мы доходим с ним до косы, и он зовет меня дальше, на самый конец гряды бетонных ежей, он обещает мне показать что-то там и смеется. Я весело смеюсь вместе с ним и лезу следом. Перебираясь с ежа на ежа, перешучиваясь, мы двигаемся вперед, а вода, холодная на вид, плещет под бетонным брюхом, и чайки кружат над нами, хмуро вглядываясь в глубину. Мы доходим до конца, и он показывает мне место, где между ежами — глубокая заводь, словно колодец. Пронзенная светом вода кажется желтоватой, там много рыбы, и чайки метят как раз туда, но не ныряют, взлетают от самой волны со злым криком. «Что там?» — недоумеваю я, а он смеется. Он смеется, и вдруг спиной, не сводя с меня глаз, падает в этот колодец. Падает — и сразу камнем на дно. И голова его под водой раскалывается о бетонную ногу ежа, но он продолжает смеяться, глядя в глаза, и лицо его по-прежнему прекрасное, злое, он издевается так надо мной. Я в ужасе, я вижу, как вся рыба сплывается к его голове и ест мозг, но ему это вроде бы даже приятно, он смеется из-под воды. Я убегаю. Я бегу и чую, что он преследует меня своим смехом. Я забиваюсь в дом, на второй этаж, закрываюсь с головой одеялом, я чувствую себя виноватой в его смерти, меня обвинят в ней, теперь все скажут, что это я его убила, я, и никак, никак не оправдаться…

В дурном настроении я спустилась вниз. На кухне Макс взбивал яйца для омлета. Он торопился на работу, был уже в брюках, но без рубашки, повязал на себя фартук и выглядел так очень смешно. Только засмеяться не удавалось.

— Ну ты и спать, — сказал он бодро. — Я звал, звал. Не добудишься тебя.

— Лучше б добудился, — буркнула в ответ.

— Сон плохой?

— Кошмар. Все ты вчера со своей рыбой.

— Не моей, а твоей, между прочим. Я рыбу не ем, — ухмыльнулся он.

— Зануда.

Он только жизнерадостно рассмеялся.

9

— Ну что, — спросил меня Ганя, без обиняков заваливаясь прямо на кухню. — Понравилась твоему уха?

День был пасмурный, то и дело принимался дождь. С отъезда Макса я так ничем и не занялась. Слонялась в дурном состоянии духа, то и дело выглядывала в открытую дверь. Не могла же я себе признаться, что жду этого наглеца!

Я глянула на него мрачно.

— Нет, — ответила. — Он рыбу не ест.

— Почему? — Он вскинул брови и застыл в картинном удивлении.

— Потому что рыба ест покойников.

— Тю, что за ерунда! — отмахнулся он в своей жеманной манере. — Слушай, и зачем тебе такой мужик? — спросил, усаживаясь опять на табурет, как вчера, красивым движением закидывая ногу на ногу и сладко глядя в глаза.

— Я не собираюсь с тобой это обсуждать, — ответила я резко. Наверное, даже слишком резко, но надо же было его поставить на место.

— Да пожалуйста, — фыркнул он и отвернулся.

Похоже было, что на этот раз надулся серьезно. На меня не смотрел, капризно хмурил тонкие брови. Потом полез в карман брюк и достал сигареты. Взял с подоконника зажигалку, которой я разводила газ, и прикурил. Несколько секунд я наблюдала за ним удивленно, потом спросила:

— Ты что, куришь?

— Ну да, — сказал он. — А чего?

— Ничего. Тебе не идет.

— Ой, я не собираюсь с тобой это обсуждать, — ответил он, передвинув плечами.

Наверное, стоило бы рассмеяться, но меня неожиданно взяло зло:

— Слушай, иди дыми на улицу, у нас тут не курят.

Он уставился на меня расширенными, возмущенными глазами, но не сказал ни слова и выстрелил с щелчка сигаретой в открытую дверь.

— Вот так вот, да, — сказал потом тихо. — Боишься, чтобы этот твой про меня не прознал? А мне кажется, ты зря за ним бегаешь. Уж тебе-то это никак не идет.

Он сказал это негромко, с гордой издевкой, и я задохнулась от возмущения:

— Да иди ты на фиг! Чего привязался? У меня с ним ничего нет, понял? Это просто друг, друг, тебе не понять!

Я сама не знала, отчего говорю все это ему. В этом было какое-то унизительное желание оправдаться, доказать, что не все такие, как он, что есть в жизни что-то другое, не только то, о чем он думает.

Но я сразу поняла, что попалась. Стоило это сказать, как он преобразился. В глазах, кроме высокомерия, появилось чувство победы. Он услышал именно то, что хотел.

— Да нет, почему же, дружба — это я понимаю. Дружба — это именно то, что мне нужно. Дружба между мужчиной и женщиной — это так романтично. Разве нет? — Его речь стала слишком сладкой, а глаза опасными. — Будем друзьями? — мурлыкал он, и голос дрожал от скрытого смеха, хотя он даже не улыбался. Смотрел пристально, приторно. В нем вдруг появилась какая-то обволакивающая, манящая нежность. Казалось, сделай шаг к нему навстречу сейчас, и что-то необычайно счастливое случится с тобой.

— Слушай, ты невыносим, — сказала я, стряхивая дурман. — Ну какая еще дружба? Как в детском саду, право. Кто ее ищет так? Ты же взрослый человек, понимать должен.

— Я тебе неприятен? — спросил он расстроенно.

— Ну не в этом дело! Ты меня не знаешь, я тебя. Я скоро уеду. У каждого своя жизнь. Никаких общих точек. Друзья по-другому должны появляться.

— А как?

— Ну… — Я задумалась. Все было как-то нелепо.

Он смотрел выжидательно.

— Нет, нет! — вдруг он зажмурился, весь съежился, словно я собралась его ударить. — Молчи, молчи! Ты же меня сейчас выгонишь! Я ведь вижу — выгонишь. И куда я пойду? Ты хотя бы подумала, куда я пойду?! К нему, снова к нему! А там будет что? Думаешь, мне не противно? Мне еще как, еще как все это противно! Осточертело уже! Голос его стал надрывным и звонким. Его скрутило еще сильней, и тут он заплакал.

Он плакал навзрыд и не переставал говорить. Это была истерика. Все, что я боялась о нем подумать, теперь слушала. В признании этом фигурировал некто, старший и сильный, бездушный и сладострастный. И как он что-то шептал, звал бедного Ганю к себе, и как это было невыносимо. Как это было невыносимо, и сладко, и тягостно, и непреодолимо. Как он боялся его, но с каждым днем был только ближе. А тот все что-то обещал ему, чуть ли не полмира. Обещал, и манил, и тянул, как в омут. И с этим уже не совладать. Я скучала. Не мог придумать более интересной истории, думала я. Старо ведь, как мир: развращенный юноша ищет дорогу назад, к естеству. Я поглядывала на часы, рассуждая, останется ли время до приезда Макса на сбор помидоров после того, как я его наконец выставлю. Дождь на улице перестал.

— Я ведь не дурак, я что, разве дурак, я уже понимаю: если снова пойду к нему, так там и останусь. С ним, у него. А молодость, вечная молодость, он обещал… Я не понимал ведь сначала, как это. Как это может быть, чтобы вечная, почему. И еще: власть. Ты будешь миром править, говорил. Мы с тобой. Только мы с тобой. Я его спрашиваю: почему? А он: потому что ты станешь мною, сам царем станешь. Мы будем едины, ты и я, мой мальчик, ты и я. Это вот уже только недавно сказал. И я тогда понял: все, значит, останусь. Нет дороги назад, понимаешь, оттуда уже нет.

Нет, я его уже не понимала. Это уже походило на бред. Но он продолжал:

— А он все: мальчик, мой сладкий мальчик, ты так прекрасен, так юн. Ты увянешь, твоя красота пропадет. Кто вспомнит о ней, когда дряхлым стариком станешь? Все равно придешь ты ко мне, так уж лучше теперь. Будешь царем, будешь вечно красив, вечно молод, будешь царем, мое золотое дитя.

Его снова скорчило от рыданий. Он был жалок, однако даже так оставался красив. Картинно красив, искусно красив, бледен, как статуя из благородного мрамора, источающая внутренний свет. Мальчик-эфеб, юноша, взятый в полон красотой. Вдруг он резко оборвал сам себя, вскинул голову в легких кудрях и посмотрел мне прямо в глаза.

— И ты меня все-таки выгонишь? — спросил. Бледный, как мрамор, и глаза бесцветные, мраморные тоже. Только тут я заметила это. Рыбьи, остановившиеся, неживые глаза. — Я многого у тебя прошу, да? Я ведь прошу самую малость! Кусочек, кусочек сердца!

Мне холодно стало и страшно. На меня смотрело несчастное лицо, прекрасное, совершенное и неживое. Я молчала. Говорить просто не могла. Внутри все застыло. Но жалость, плеснувшая вдруг навстречу к нему, была подавлена чувством страха. Голова сама собой медленно отрицательно качнулась.

— Вот так, да? — сказал он и выпрямился, собирая остатки гордости. Все краски окончательно сошли с его лица. — Хорошо. А он любит меня. Он, значит, прав, говоря, что единственный он, кто любит меня, а больше меня некому уже полюбить.

— Кто? — выдохнула я похолодевшими губами.

— Царь. Мой царь!

Он как будто плюнул в меня этими словами, поднялся и вышел. Шаги были деревянными, он словно сопротивлялся скованности, охватывавшей тело. Как завороженная, я качнулась и пошла следом за ним. Не оборачиваясь, он шел к калитке. Медленно, шаг за шагом, я двигалась следом. Наконец он вышел и повернул налево, к заливу. Калитка хлопнула — я будто очнулась и остановилась.

10

Макс запер ворота, достал из машины пакеты и хлопнул дверцами. Домовитый и спокойный, он нажал на брелок, запирая машину, поднял пакеты, потом посмотрел вперед и заметил меня.

— Ты чего такая? — улыбнулся.

Я молчала. Макс прошел в дом, загремел там дверцей старого холодильника. Я размышляла, рассказывать ли про мое видение, про этого странного гостя, или нет. Ведь что я, в сущности, могла рассказать?

— А что, тут кто-то был? — крикнул Макс с кухни. Я вздрогнула. Так и увидела, что стоит он там с пачкой сигарет, оставленной Ганей. И что я ему теперь расскажу? Призраки же не курят.

Я вошла в дом. Макс листал книжку, ту самую, «Лесного царя». А вчера ее не заметил.

— Это твоя же, — сказала.

— Откуда?

— С веранды.

Он рассеянно хмыкнул:

— М-да? Ну ладно. Не помню такую. — Бросил ее под лестницу и посмотрел на меня: — Так чего ты такая никакая? Или случилось что?

— Да нет, — мотнула я головой, села и собралась было хоть что-то ему рассказать.

— А… А то я подумал, может, знаешь уже, — бросил он, не оборачиваясь, от холодильника.

— О чем?

— Умер он. Мне сестра его написала. Перед отъездом с работы прочел. — Он назвал имя нашего интернетного приятеля.

Внутри меня что-то глубоко выдохнуло.

— Будем ужинать? — спросил Макс.

— Ага.

— Или пойдем гулять?

— Ага.

— Так чего сначала: ужинать или гулять?

— Ага.

Он схватил меня за руку, с силой выдернул с места и потащил из дома.

Мы шли, он о чем-то говорил. Кажется, он никогда еще не говорил так много. Была пятница. Было слышно, как оживают дачи. Я не очень понимала, как мы плутали между участков, пока вдруг не выскочили к тем же мосткам и песчаной отмели.

— Опа! Смотри, — сказал Макс. — Это тебе подарок, да?

Недалеко от воды на песке лежало что-то длинное и темное. Я не сразу разобрала, что это. Показалось сначала — коряга. Но это лежал сом. Здоровый, больше метра длиной, коричневый, скользкий, с тупой головой и огромным уродливым ртом. Этот рот, широкий, губастый, а точнее, вся рожа в целом, с усами, с крошечными, обморочными глазками, ужасно походила на человечью, только будто искаженную, растянутую и сплюснутую для издевки.

Он был еще жив. Вяло пошевелил хвостом и открыл рот, показав опухший, синий, как у висельника, язык. От этого неожиданного движения все во мне содрогнулось.

— И как он только сюда попал? — говорил Макс. — Вода отошла, что ли, и уплыть не смог? Я слышал, с ними случается такое, порой. С самыми жирными.

Но от воды шел к сому след, словно бы его протащили по песку. Или же сам выполз, вынося на коротких ластах всю громадину своего тела.

— А почему это мне подарок? — спросила я наконец.

— Ну, ты же рыбы хотела. А я тебе не дал. Так вот.

Осторожно мы приблизились. Сом снова повел хвостом и судорожно зевнул, высунув язык, будто пытался глотнуть воздух. Его усы над мясистыми губами при этом смешно оттопырились. На подбрюшье налипли желтоватые песчинки. Маленькие бездушные глазки были обращены вверх, в небо — и на нас, и было неясно, видит ли он и нас, и небо. С этими усиками, с этими закатившимися глазками он был бы даже комичен, если б не вся жуть его беспомощного, промежуточного состояния: между жизнью и смертью, на воздухе, возле воды.

— Как думаешь, мы вдвоем его дотащим? — рассуждал Макс. — Или лучше разрубить? Я могу сходить за топором. А ты посторожишь пока, чтобы не убежал.

Конечно, он был прав. Надо было побежать на дачу, принести топор и тележку, убить и увезти отсюда сома, пока его кто-нибудь другой не нашел, но подумать, что придется ударить топором, ниже головы, в шею, перебить позвоночник, — подумать о том, чтобы есть потом его мясо, нежное, мягкое, белое, пахнущее тиной и разложением, есть и вспоминать это человеческое лицо, усы, эти равнодушные обморочные глазки, опухший синий язык, — подумать обо всем этом было гадко до дурноты.

— Слушай, а может, отпустим его? — спросила я. — Ведь еще выживет? Как думаешь?..

В этот момент послышался грохот, и от дач вывернул мужичонка с раздолбанной садовой тележкой. Он был в огромных резиновых сапогах. Не глядя на нас и не говоря нам ни слова, он подкатил к сому, без страха и лишних раздумий просунул ему руку в пасть, зацепил за дыру, которая оказалась в его мясистой губе, и взволок в тележку. Тяжело плюхнул, потом уложил кольцом, чтобы хвост не свисал. Сом лег податливо и безвольно. Весь ужас и вся притягательная тайна его пропали. Он был просто трупом теперь, мясом, едой.

— Вы поймали? — спросил Макс.

— А то, — хмуро, не глядя на нас, ответил мужик.

— На что ловили? — спросил Макс, будто это было ему интересно.

— На карася, — ответил мужик и уехал.

— А круто было бы, — сказал Макс, когда даже грохот скрылся за поворотом. — Круто было бы, если бы мы его отпустили. Он бы пришел, а мы стоим и руками машем. Уплыл, мол. Был, да уплыл.

Я слабо улыбнулась. Про Ганимеда решила совсем ничего не рассказывать.

Затмение

О том, что приедет с мамой, Настя честно заранее предупредила. Сказала примерно так: «Она зимой очень болела, ее нельзя оставлять одну. Она не помешает нам, вот увидишь. Хорошо? Согласен?» А как можно было отказать? Представила бы она, что он скажет на это «нет!» — хотя уже все лето только и мечтал, что о ней, как встретит на вокзале и увезет куда глаза глядят.

Но, увидев эту маму, он сразу подумал, что лучше было отказаться. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, что головой она того. Лицом — тетка как тетка, а глазами, их выражением — сущий ребенок. Лет восемь — десять, уже все понимает, но еще не до конца самостоятельный, молчаливый, самопогруженный. От этого несоответствия стало жутко.

— Это Надежда Игоревна, — представила Настя, а мама только кивнула и тут же спрятала глаза. Поглядывала потом исподтишка.

Костю даже в пот бросило заранее, и он ощутил себя нашкодившим. Он и так, пока готовился к встрече, все думал, как будет этой маме в глаза смотреть. Все же у них с Настей ничего не ясно, так, летний роман, они даже мало друг про друга знают, откровенно говоря, к представлению родителям он не был готов и ждал оценивающих взглядов, расспросов. Успокаивал себя, что люди все взрослые, современные, что она поймет.

Но, увидев этот взгляд, понял: ни фига не взрослые. И стало неуютно. Как если бы Настя с ребенком приехала, а не с мамой — а как вести себя с детьми он никогда не знал. Только было поздно, Костя бодренько подхватил их сумки, с шуточками — в машину, завелся и повез, болтая и развлекая гостей. У него это профессиональное, ему недаром доверяют туристов встречать: самое сложное — первые десять минут знакомства, дальше легче пойдет. Так обычно и бывало, и Костя знал, какой болтовней забить эти десять минут, чтобы все расслабились, но теперь из-за этого ненормального взгляда в салонном зеркальце ему самому никак не становилось легче.

— А куда мы едем? — болтала Настя. — Где мы будем жить? В палатке, да? Как в прошлом году?

— А у тебя есть с собой палатка? — пытался подстроиться ей в тон Костя.

— Ой, нет, а надо было брать? — деланно пугалась Настя и как-то так наклонялась к нему, что бросалась в глаза ее тонкая, белая, совсем незагорелая шея, и ключицы, и ниже — какой-то кулончик на открытой груди, и он даже вздрагивал, забывая о руле, потому что вот здесь, совсем близко, опять была Настя, которую он ждал все лето, ждал и хотел, будто думать было больше не о чем. И дыхание сбивалось, но тут сзади переваливалась Надежда Игоревна и говорила Насте, вцепившись в спинку кресла:

— А в лесу жить страшно? А тут медведи бывают? А волки? Бывают? А мы что, правда в палатке будем жить?

— Мама, успокойся, мы шутим. Правда, Костя? Мы не станем в палатке жить. Костя, скажи.

Но Костя не знал, как смотреть на эту странную женщину, не то что разговаривать. Он уставился на дорогу и пытался убедить себя не париться. Приедут, поселятся, не все же время она будет маячить рядом, как-нибудь найдут момент остаться одни. Он только об этом и думал. Как начался сезон, как начались туры, особенно по тому маршруту, на котором они познакомились с Настей, его тело словно заныло. Он сам не ожидал такого от себя. Стали сниться невыносимые сны, в которых была Настя, после них он вылезал из палатки весь мокрый, было нестерпимо, томительно ждать конца июля, когда она обещала приехать, тело требовало ее немедленно, оно требовало повторения прошлого лета, когда их как будто слило вместе, когда ходили, пошатываясь, почти не ели, забираясь на привалах в палатку раньше всех. Все уже смеялись — и подруги Насти, и напарник (тогда группа была большая, Костя шел с напарником). А каким все казалось невыносимо красивым кругом! И маршрут, который он знал до камушка, который за сезон успел приесться, был какой-то фантастической, сказочной красоты.

Весь год они почти не общались, только эсэмэсками перебрасывались. А к лету он стал звать ее приехать. Обещал взять отпуск, устроить ей незабываемое, эксклюзивное путешествие. Это, конечно, сумасшествие — отлучаться на две недели в разгар сезона, да еще в такой год, когда турист шел, как лосось на нерест; все ему говорили, что он псих, но Костя ни о чем другом думать не мог.

Он долго искал подходящее место и выбрал. Тихую базу в стороне от дороги, на берегу Катуни, где в нее впадает небольшая, но истерическая какая-то речка. У входа в ущелье. База отчего-то называлась «Кардон», причину Костя не знал, для него было важно само место. Это был тот Алтай, который он по-настоящему любил, не нижний, с его лиственной, теменной, клещевой тайгой, а высокогорный, степной, просторный, напрямую выходящий к Монголии, уже сам на Монголию похожий. Сразу за Чике-Таманом, дорога только спускается с перевала, распутав все его повороты, и вдруг выбегает на широкую террасу берега. Катунь здесь несется внизу, под обрывом, и горы как бы расступаются, ландшафт становится просторным, диким, уже к августу все выжжено солнцем, только камни разных цветов, от красного до зеленого, и светлые проплешины полыни, особой, местной, с сильнейшим запахом. От него даже голова кружится. И саранча с треском прыскает из-под ног, когда ступаешь по этой сухой глинистой земле. Космический пейзаж, лазурный излом Катуни, на перекатах бурливой и белой. Здесь дышится иначе, здесь будто только-только начинаешь жить, и весь мир начинает жить заново, каждый день — заново. Здесь кажется, что ничего не меняется и не может меняться среди этих цветных камней, под высокими горами, поросшими хвойной тайгой. И наскальные рисунки, и камни-мегалиты прямо возле дороги — всё тому подтверждение. Первобытный мир, заря существования. И вдоль Чуйского тракта до самого Кош-Агача, где виды становятся совсем уж пустынные, лунные, — до самых тех мест Алтай такой. Костя, не понимая почему, любил именно его. «Чего хорошего в степи? — говорили все проводники в его турконторе. — Как у бога на ладони, даже спрятаться негде». Но у Кости сердце пело, когда он выбирался из тайги, спускался из всех этих глухих горных маршрутов, где видишь только деревья, размытую тропу и задницу впереди идущего. На все выходные он мечтал уехать подальше. Хотя бы на «Кардон».

Он гнал от Бийска, как мог, но все-таки это почти пятьсот километров горной дороги с двумя перевалами, а в салоне — странный человек, который неотступно наблюдает за тобой. На месте они были к вечеру.

Чикет был затянут тучами. Горы курились, долину было не разглядеть в серой дымке. Чутье сказало Косте, что внизу погода их ждет похожая. Оставалось надеяться, что продержится она недолго.

Спустились с перевала, на указателе свернули с трассы, проехали по грунтовке, в сторону и чуть вниз. Катунь делала здесь поворот, сливаясь со своей буйной сестрой, и дальше бежала в достаточно узком ущелье, таежные берега подступали почти вплотную к воде.

Оставили машину на стоянке и пошли вниз, к небольшим домикам. После долгой и быстрой езды уставших еще в поезде женщин чуть качало. Надежда Игоревна жалась к Насте. В сумерках, в серой непогоди — того и гляди, пойдет дождь, — под неуютным холодным ветром база и все место казались инопланетными, а странные конические домики больше всего походили на посадочные капсулы космических кораблей.

— Настя, а здесь совсем нет людей, — сказала Надежда Игоревна тихо. Она бы сказала это шепотом, но реки, сливаясь, ревели в ущелье так громко, что здесь было плохо слышно друг друга.

Костя получил от скучающих сторожей ключ и догнал женщин. Вместе перешли приток Катуни по узкому мостику. Надежда Игоревна крепко держалась за перила, хотя мост был новым и выглядел прочным. Только одна доска выпала, в самом начале.

— Эти домики — традиционное алтайское жилье, аилы называются, — говорил Костя голосом гида, пока подходили к линии одинаковых капсул. — Так что у нас есть шанс, так сказать, приобщиться к культуре. Вот видите — у них у всех выход на восток, это так должно быть, вроде как выходишь и встречаешь солнце. Притолока низкая, осторожно. Это чтобы солнцу кланяться, — пошутил он.

Все домики был одинаковые — деревянные, желтые, с зеленой облупившейся крышей и дверью, над макушкой крыш — небольшая надстроечка. Все стояли в ряд, дверью к реке. По пути им не встретилась ни одна душа, и ни в одном домике не горел свет. Костя открыл крайний, вошли. Изнутри чувство, что это космический корабль, только усилилось. Дом был просторный и почти круглый, шесть стен, на небольшой приступочке возле четырех — кровати без ножек, у пятой — красный пластиковый стол и пять стульев. В этой же стене было маленькое и узкое окошко, как иллюминатор. В шестой — дверь. Центр домика был пустой. Крыша уходила вверх конусом, но посредине балки как будто переламывались и сходились почти в плоскости. В центре крыши была дыра, прикрытая той самой надстроечкой снаружи.

— Ну, вот наше пристанище, — продолжал Костя тем же голосом. — В идеале в таких домах пол земляной, а в центре — очаг, центр мира, От-Энэ, мать-огонь. Но здесь, конечно, вариант для туристов.

Пол был деревянным, как и весь домик. От свежих, желтых, крытых лаком досок было светло и уютно, хотя горел только один плафон, на стене над одной из кроватей. Настя бухнулась на нее — напротив входа. Дверь в домике вместе со всей рамой стояла криво. В щель между стеной и косяком можно было легко просунуть руку. Ветер задувал, как из фена. Повисло молчание. Застрекотал кузнечик. Бабочка ударялась о плафон, полный мертвых тел ее родни. Гремели, сливаясь, реки, и ветер дул так, будто хотел сдуть этот домик.

— Как вам? — спросил Костя, лишь бы что-то сказать.

— Супер, — ответила Настя блекло. — Мы здесь как в таком фантастическом путешествии. Туристов забрасывают на необитаемую планету. Все делается для максимального отрыва от цивилизации: капсула, грохнувшись о камни, становится кривым домиком, в него даже насекомых запускают. Все, чтоб жизнь медом не казалась.

Костя посмеялся. Надежда Игоревна стреляла глазами то на нее, то на него и молчала.

— Настя, мне холодно, — пожаловалась она.

— Все вопросы к нашему проводнику. И к духу Алтая, разумеется, — ответила Настя.

Надежда Игоревна ее как будто не поняла. Костя опять посмеялся.

— Завтра потеплеет, — сказал бодро. — А пока располагайтесь. Могу за водой сходить. Вода для питья и всего остального — из речки. Завтра дрова будут, станем готовить.

— Мы будем на костре готовить? — вдруг обернулась Надежда Игоревна к нему с восторгом. — Как здорово!

Костю передернуло от ее интонации.

— Понимаете, сегодня ветер сильный, — сказал. — Завтра.

— Ну, — неожиданно заныла женщина. — А может, попробуем? Косте-ор. Ну Настя, ну пожалуйста…

— Тебе сказали: завтра, — одернула Настя. — Потерпеть не можешь? Сегодня бутерброды поедим.

Надежда Игоревна тут же притихла, потом поднялась, стала доставать из сумки бутерброды, шурша пакетами.

Пока она отвернулась, Костя подсел к Насте на кровать.

— Я баню заказал, — сказал тихо. — Пойдем завтра, ага…

И попытался приобнять ее за талию, просунув ладонь под майку. Она не отстранилась, сидела, как будто ничего не происходило.

— Да, баня — это хорошо. Нам после поезда самое то — помыться, — говорила, не скрываясь.

— Настя! Настя! Настя! — вдруг жалобно запричитала Надежда Игоревна. Она стояла у стола, обмерев, будто увидела змею.

Костя вздрогнул и отдернул руку.

— Что такое? — Настя рывком вскочила с кровати.

Крупный, черный с красными крыльями кузнечик сидел на столе возле бутербродов и стрекотал, перебирая лапками. Настя махнула рукой — кузнечик по большой дуге пролетел через комнату, упал за кроватью и застрекотал там. Из разных углов ему тут же ответили несколько других голосов.

— Ну чего ты испугалась? Всего лишь кузнечик.

— Настя, я боюсь. Тут их так много. Как тут спать?

— Не бойся, они не кусаются. Ты устала просто.

— А вдруг в уши заползут?

— Глупости, что им там делать. Сядь, успокойся. Вот так.

Она разговаривала с ней, как с ребенком. Костя почувствовал себя лишним. Он откинулся на кровати. Поднявшаяся было внутри волна медленно опадала. Ему стало ясно, что сегодня точно ничего не получится.

Но наутро он проснулся в хорошем настроении. Ему опять как будто что-то улыбалось. В конце концов, она здесь, и разве они не смогут найти возможность остаться вдвоем? База пустая, будни. Нет, все должно получиться.

Утро было пасмурным, ветреным, но без дождя. Он купил дрова у сторожей. Получил охапку поленьев, какими топят печь. Весело рубил их у входа, забавлялся сам, забавлял женщин. Ветер быстро гнал облака, рев рек по-прежнему закладывал уши. Костер сложили в укрытии, под скалой, метрах в тридцати от домика. Местечко было неприветливое, Надежда Игоревна озиралась, не отходила от Насти. А Костя чувствовал в себе какую-то силу, был весел и разговорчив. После завтрака потащил всех гулять к скалам, показать петроглифы.

— Человек здесь жил с незапамятных времен, — говорил Костя, входя снова в привычную роль. — Еще в раннем каменном веке. Он рисовал, что видел. В основном животных, предмет охоты. По ним мы можем судить, что фауна здесь практически не изменилась.

Рисунки на местных камнях не очень впечатляли — несколько коз, полустертых, плохо заметных. Не знаешь, где они, так пройдешь мимо, хотя камень стоит возле самой тропы. Надежда Игоревна трогала их ладонью. Потом задирала голову и смотрела на красные скалы: причудливые, сплющенные камни, как будто блины, громоздятся над головой. Кусты барбариса и акации, узловатый длиннолапый можжевельник, цепляясь за камни, росли над обрывом.

По пути назад Костя велел собирать хворост, и Надежда Игоревна взялась за это дело с рвением. Очень скоро с трудом обнимала охапку, не могла взять новых веток. Настя велела прекратить собирать, Надежда Игоревна даже как будто надулась, шла за Костей, не отставая, но ничего не спрашивала. А он, поймав на себе ее взгляд, вдруг понял, что это напоминает ему. Надежда Игоревна смотрела так вкрадчиво, так неотрывно. Но сегодня в ее глазах было больше доверия, даже какое-то восхищение. Так смотрят дети, которые растут без отца, на мужчину, вдруг появившегося возле матери. Костя понял это и смутился.

— А вон туда, на гору, на рассвете выходят медведь и олень. Во-он там, — сказал он и показал на лесистую гору над ущельем. — Если встать рано, их можно разглядеть. Как они на обрыв выходят: то медведь, то олень.

Они дошли до домика. Экскурсия была окончена, Настя вошла внутрь. Костя хотел идти следом, как Надежда Игоревна остановила его:

— Что, правда?

Она застыла и пялилась на гору, а лицо у нее было такое, что и не описать одним словом: и восторг там, и удивление, и недоверие, и какое-то детское, потаенное счастье.

— Что правда? — не понял Костя.

— Правда выходят? И их можно увидеть? Правда, правда? — Голос у Надежды Игоревны был такой трогательный, это так не шло к ее лицу, что у Кости мурашки побежали.

— Конечно, правда, я вам что, сказки рассказываю? Люди видели, раз говорят, — сказал он, раздосадованный, и пошел в домик. Понятия он не имел, выходит ли там кто на обрыв. Да и как их с такого расстояния увидишь, хоть медведя, хоть оленя. Разве что в бинокль смотреть.

В домике от досады смелый Костя попытался Настю обнять. Привлекая к себе, прижался губами к губам, и Настя почти сразу их приоткрыла, глубоко вдохнула. В нем уже все ликовало и какие-то мутные жаркие волны уже заходили под кожей, как вдруг сзади раздался голос Надежды Игоревны:

— Костя, а какой он?

Костя отпрянул, как застуканный подросток, даже губы принялся вытирать тыльной стороной ладони.

— Олень — какой? С рогами? Правда: с большими рогами?

Ее голос не изменился. Она как будто не заметила, что он делал тут с ее дочерью. Или, может быть, издевается? Костя не мог выговорить ни слова. Настя прыснула. Надежда Игоревна повторила вопрос про оленя.

— С рогами, мама, с рогами, — сказала Настя, прошла мимо него и вывела Надежду Игоревну наружу. — Пойдем, посмотрим вместе.

— Не-ет, сейчас они не выйдут, это на рассвете надо смотреть. Костя сказал, на рассвете, — с оттяжкой и звенящей надеждой — а вдруг все-таки выйдут? — говорила Надежда Игоревна, а Костя чувствовал, как все в нем опадает.

— А вдруг сейчас появятся? Вон там, да? Далековато, — ворковала Настя. Костя опустился на стул.

— Настя, Настя, а ты знаешь, мне здесь нравится. Ведь мы побудем здесь еще, правда? Побудем еще… Я рано-рано завтра встану, обязательно их увидеть чтоб.

Днем пошел дождь. Они сидели в домике, почти не разговаривали. Настя принялась резать салатик на обед, села за стол и увидела в окно, как мимо домика прошли шестеро сплавщиков, неся большую надувную лодку над головами. Под дождем эти люди в ультраярких комбинезонах были похожи на инопланетян, которые перетаскивали свою летающую тарелку.

Они перекусили, и Настя стала укладывать маму спать. Ей полагался послеобеденный сон. Надежда Игоревна канючила, но аргумент, что гулять все равно не пойдут в такую погоду, подействовал. После недолгой болтовни наконец она замолчала, заснула или сделала вид, и Настя отошла от кровати. Села напротив Кости, и какое-то время они глядели друг другу в глаза. Настины улыбались. Костя был равнодушен и мрачен после того, что случилось утром.

— Скучно здесь, — сказала Настя тихо. — Надо было хоть радио с собой взять. Магнитофон.

— Угу, — отозвался Костя.

— А что — угу? У тебя нет? Так хоть бы сам спел, — она смеялась. — Помнишь, как в прошлом году. «Под небом голубым есть город золотой…» Помнишь?

— Гитары нет, — буркнул Костя.

— Гитары нет, — передразнила она, поднялась, будто собирала со стола посуду, прошла сзади, вдруг остановилась, и он ощутил затылком тепло ее живота. — В прошлом году это тебе не мешало, — тихо, с легкой насмешкой сказала Настя, и в нем все потянулось на этот ее особый голос. А она уже отошла и стала мыть тарелки в тазике, напевая тихонько и немного фальшиво высоким голосом:

Тебя там встретит огнегривый лев

И синий вол, исполненный очей,

С ними золотой орел небесный,

Чей так светел взор незабываемый…

— Никогда не понимала, почему он исполненный очей? Как ты думаешь, что это значит вообще? — она обернулась к нему. Костя пожал плечами, а с кровати вдруг послышались всхлипы.

— Ты чего? — Настя пустила тарелки в грязную воду, поспешила к Надежде Игоревне, вытирая руки. — Мама, ты что плачешь?

— Красиво так. Настя, как ты красиво пела!

— Успокойся, чего же плакать-то? Ложись. Ты разве не слышала ни разу?

— Настя, Настя, здесь так все красиво, везде, правда?

— Правда. Ложись. Давай, чего ты не спишь. Тебе днем надо спать…

Косте стало тошно. Он вышел из домика, присел по-деревенски на корточки у входа, закурил. На какую-то секунду ему показалось, что это все бред. И что Настя правда приехала с ребенком — и откуда только у нее этот ненужный ребенок? Как все неправильно, и нужна она ему — с этим существом… Две недели коту под хвост. Две недели самого сезона. И никакая это не любовь.

Скоро Настя вышла, натягивая куртку.

— Куришь?

Он посмотрел на нее снизу вверх. Она показалась ему некрасивой. Усталая женщина, только тогда успевает думать о себе, когда ребенок спит. Нужна ему такая Настя? Она как будто поняла, о чем он думал.

— Тебе противно, да? Страшная я в этом году? Все лето в четырех стенах, не загорела совсем, осунулась. Волосы отросли, стричься некогда.

— Фигня это, — сказал Костя.

Настя вздохнула.

— Пойдем пройдемся.

Он поднялся, и они медленно пошли по тропке мимо домиков, вниз по течению, в ущелье. Ветер дул истошный, воздух был влажный, быстро собирался вечер. Настя стала что-то рассказывать про мать. Про ее болезнь, что врачи не знают, что с ней делать, уверяют, что должно само все пройти. Но Настя не верит. Только надеется: путешествие, смена места, вся эта дикая красота, свежий воздух могут ей помочь.

— Она ведь нигде почти не была в жизни. Работа, дом… Может, у нее в душе что-то сместится, я так подумала. Хоть не такой, как до этого, станет, но все-таки. Я сейчас даже не совсем понимаю, как она воспринимает все, узнает ли меня, а если нет, за кого она меня принимает? За мать, что ли? — она усмехнулась невесело. — Она как заново жить начала. Сначала говорить с ней учились, ходить. Но это нормально после инсульта, мне говорили. Хорошо, что прошло. Она теперь все может, сама все делает. Вот только это и осталось.

Костя вдруг вспомнил, что заказал на вечер баню. Посмотрел на Настю и попытался представить, что пойдут вместе с ней, вдвоем. Попытался начать что-то фантазировать. Но внутри ничего не отозвалось. Настя казалась ему лет на десять старше, чем была в прошлом году. И он рядом с ней становился тоже таким, немолодым уже мужиком. А в домике — ребенок… Это все было дико. Костя почувствовал злость.

— А знаешь, что я иногда думаю? — говорила Настя. — Что, может, с ней то случилось, что нормально и со всеми должно быть. А? Ну, про что говорят… говорилось… про что сказано: будьте как дети. Она ведь знаешь, какая строгая была всю жизнь. И строгая, и ханжа. Как я ее боялась! Я и до сих пор ее немного боюсь, по инерции, хотя, казалось бы, чего теперь-то. Она же и правда как ребенок совсем. И что с ней делать вот так всю жизнь теперь? Врачи говорят, сама выправится, типа радуйся, что особый уход не нужен, сиделки не надо, а это — психическое, пройдет. Только у меня нет ощущения, что пройдет. Я иногда думаю, что так со всеми в итоге быть должно. Ты понимаешь меня?

Она вдруг остановилась и посмотрела на него в упор. Костя смотрел тяжело, сам чувствовал это, попытался улыбнуться.

— Ерунда, — сказал он. — Ни фига не должно.

Разумеется, вечером мылись порознь: сначала Настя с мамой, мылась сама и мыла маму, потом Костя. Пока они были в бане, он сидел снаружи, курил, смотрел в кромешную ночь. Небо было затянуто тучами, черно, как покрывало, и рев реки казался шумом грозы, и непонятно было даже, отчего не хлещет дождина.

А на следующее утро вышло солнце, и день обещал быть жарким. Яркий свет заливал домик через дырку в крыше. Разбудили их голоса снаружи. В тепле база оживала: в домики заезжали отдыхающие. Костя удивился, прикинул, какой день недели. Пятница, все правильно: съезжаются на выходные.

— Сейчас быстро прогреется, в горах всегда так. Будем загорать, — радостно сообщил Костя, распахивая косую дверь. Теплый воздух потек внутрь вместе с чириканьем птиц и запахами прелой земли.

Они вышли наружу, как жители ковчега, переждавшие потоп. Песчаная земля, еще влажная, темная, быстро просыхала. Солнце заливало всю площадку перед домиками, скалу, под которой вчера разводили огонь. Деревья — березы и тополя у реки — преобразились, засверкали глянцевой зеленью, как весной. Ближайшие домики в линии были уже заселены, и еще шли люди, с пакетами еды, пивом, коробками вина, со своими углями и мангалом, — подтягивались и подтягивались со стоянки. Костровое место под их скалой уже оказалось занято. Это было неприятно, но Костя сказал: «Ничего, прорвемся», — разделся по пояс и принялся складывать костер прямо перед домом. Было тихо, разводи огонь, где хочешь.

Настя тоже сообразила насчет солнца, переоделась в купальник, вытащила пластиковый стул и легла на нем, как на шезлонге, подставив небу свою белую кожу. Купальник у нее был красный. Костя искоса поглядывал на нее, пока разводил огонь. Настя на это усмехалась. Только Костя чувствовал, что сегодня что-то изменилось в нем. Нет того болезненного желания, которое жило все лето. Оно как бы отпустило, совершенно неясно почему. Потому даже на такую раздетую почти Настю он смотрел спокойно, и ему было от этого хорошо.

— Что, сегодня я лучше? — спросила она.

Костя не ответил, ему было весело. А она нацепила черные очки, лежала, закинув лицо к солнцу, но не забывала поглядывать за матерью. Надежда Игоревна ходила чуть в стороне, но на доступном расстоянии, рассматривала кусты, какие-то травки, цветочки, улыбалась, изредка присаживалась, как делают дети, расставив колени, и пристально разглядывала что-то в песке.

Сначала они услышали мерный глухой топот, потом Надежда Игоревна высоко взвизгнула:

— Лошадь! — и подбежала к ним.

От моста ехал алтаец на низкой, типичной местной чубарой лошадке с лохматой гривой и понурой головой. Надежда Игоревна остановилась рядом с Настей, взяла ее за руку, смотрела на подходившую лошадь восторженными, горящими глазами.

— Здравствуйте, — сказал конный, подъехав, щуря хитрые глаза на загорелом до коричневого цвета лице.

— Ну здорово, — ответил Костя.

— Коня? Коня хочешь?

— А почем берешь?

— Сто рублей.

— Эк! Это ты чужих обирай, а мы свои.

— А ты откуда? — с интересом обернулся к нему алтаец.

— Местные, — Костя посмотрел на него с таким независимым видом, чтобы вопросов больше не возникало.

— Ну а что дашь? — спросил алтаец.

— Что, Настя, будешь кататься? — спросил Костя. Он чувствовал задор.

— Ну, — засмеялась она. Конюх разглядывал ее, и ей было это приятно. — Давай ты, ты же хорошо ездишь.

— А давай, — сказал Костя, достал полтинник, дал конюху.

Тот быстро спрыгнул с коня, передал вожжи Косте, и он, показалось самому, взлетел в седло. Тут же натянул повод, как будто проверяя механизм, конь заходил, вздернув голову, и Костя дважды ударил в бока, с места разогнал в галоп. С ветром пролетел по небольшой площадке перед домиками и слышал, как заахали отдыхающие, завизжали восторженно дети, сорвалась с места чья-то привезенная собачонка, пробежала за ним, неистово лая и перебирая короткими лапками, и отстала. А он резко осадил коня в конце площадки, где начинались камни и скалы близко подступали к тропе, и повернул обратно. Так же легко и быстро промчался назад. Он чувствовал, что им восхищаются, он и сам понимал, что сейчас красивый: загорелый, крепкий, сильный, поджарый, и даже конек этот алтайский, горный аргымак, тоже будто стал красивее.

Он развернулся у моста и подъехал к домику. Настя сказала что-то похвальное, но он не расслышал, потому что Надежда Игоревна прыгала, хлопала в ладоши и визжала, не в силах сдерживаться, когда он спрыгнул с коня. Настя попыталась ее одернуть, а Костя, как бы не замечая ничего, спокойно отдал поводья алтайцу и похвалил коня.

— Что, больше не станет никто? — спросил конюх, глядя на Настю. — Давай.

— Нет. — Она отмахнулась, но Надежда Игоревна ерзала, теребила ее за руку.

— Настя, Настя, Настя, — повторяла в нетерпении.

— Чего ты хочешь? — спросила Настя в раздражении.

— Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, чуточку, ну Настя…

— Да ты с ума сошла совсем. — Настя посмотрела на Костю, словно ждала поддержки, но он забавлялся.

— А что такого? — посмотрев на него тоже, сказал вдруг алтаец. Он, казалось, совсем не был смущен поведением Надежды Игоревны.

— Ну На-астя, — с угрозой слез протянула она.

— А давай, — сказал тут Костя, и Настя с возмущением уставилась на него, но ничего уже поделать не могла.

Костя сунул алтайцу еще полтинник, подставил стул, и вместе они помогли Надежде Игоревне вскарабкаться на лошадь. Животное стояло смирно, не шелохнувшись. Оказавшись наверху, Надежда Игоревна завизжала и засмеялась.

— Держись! — крикнула Настя. Надежда Игоревна вцепилась в луку.

— Поводи кружок, — сказал Костя алтайцу, и они тронулись.

— Фу, позор какой, — буркнула Настя, глядя им вслед, как, ссутулившись, вцепившись в седло, сидела Надежда Игоревна на коне. — Все ведь смотрят. Что на тебя нашло?

— Расслабься. Общение с природой на пользу, — ответил благодушно Костя и вернулся к костру.

Завтракали под непрекращающийся рассказ об этой небольшой поездке на коне. Настя хмурилась, но не могла уже успокоить мать. Косте было смешно смотреть на ее раздосадованное лицо. Надежда Игоревна совсем его не стеснялась, она приняла его в свой мир, и Костя с удивлением чувствовал, что смиряется с ней тоже. У них как бы получался странный вариант семьи. И если не смотреть на Надежду Игоревну, а только слушать голос, все становится как бы нормально.

Потом снова вылезли из домика на солнце. У соседей были дети, они играли в бадминтон, лаяла и прыгала за воланом та самая собачонка. Надежда Игоревна, поковырявшись одна, постепенно, как намагниченная частица, стала притягиваться к детям. Наконец остановилась чуть в сторонке от них и, не сводя глаз, смотрела на игру. Дети не обращали на нее внимания. Настя нервничала.

— Надо ее в домик увести. Сегодня тут слишком людно.

— Расслабься, — говорил Костя. — Ты что, боишься, что ее обидят?

Настя бросила на него возмущенный взгляд и снова стала смотреть на мать.

— Мне кажется, ты к ней неправильно относишься, — продолжал Костя. Ему нравилось ее доставать. — Прекрати называть ее мамой. Давай звать ее Наденька, и все станет на свои места. Можно говорить, что это твой ребенок. Наш. Ты хочешь ребенка?

— Дурак. Тебе вместе с ней лечиться надо, — бросила Настя.

Костя засмеялся, потом схватил ее за руку и потянул со стула:

— Пойдем. Если кому-то надо здесь лечиться, так это тебе. От занудства. Идем.

— Куда? Не пойду я, мне следить за ней надо.

— Пошли, пошли. Забудь, ничего с ней не случится. Что ты в нее вцепилась, если у тебя есть я?

Он стащил ее со стула и повел вниз, к слиянию рек. Там, в устье, вода бурлила и пенилась, летали брызги. Там росли деревья над узким течением, и было тенисто, даже прохладно после солнца. Огромные, причудливо облизанные водой валуны лежали в русле. Сюда еще не добрались туристы, и Костя, затащив упиравшуюся Настю поближе к воде, наконец-то поцеловал ее, прижав к себе, чувствуя все ее горячее от солнца тело. Отпустил и отстранился, сам выдохнул с облегчением.

Они целовались и обнимались, пока кто-то не спустился за водой. Застуканные, они побежали на широкую отмель Катуни. Сидели там, грелись на солнце, Настя гладила Костю по плечу, блуждая взглядом по берегам.

— Тебе здесь нравится? — спросил он.

— Да. Такая дикая красота. Хотя я море люблю.

— Почему? — Костя даже немного обиделся за свой Алтай.

— Я плавать люблю.

— Вот здесь, когда тепло, можно залезать в буруны, и будет как джакузи.

— Разве ж это — купаться! — засмеялась Настя. — Ты даже не знаешь, что это такое. У вас вообще купаются где-нибудь? В этом, в Телецком?

— Там холодно, но купаются и там.

— А где еще?

— Есть озера. Теплые, там можно, — ответил Костя неопределенно, и тут неожиданная счастливая мысль пришла ему в голову. Он хотел уже высказать ее, как вдруг сверху раздался такой нечеловеческий вопль, что их вздернуло, как от электрического тока.

— Мама! — закричала Настя и бросилась наверх. Костя — за ней.

Не добежав до домика, между кустов и той самой скалой они увидели Надежду Игоревну. Вся сжавшись, закрыв лицо руками, она визжала. От домиков бежали люди, тут же был алтаец — понукал упрямившегося коня, направлял его в куст.

— Нет ее, видишь! Тьок, тьок!

Но Надежда Игоревна продолжала рыдать.

— Мама! — Настя кинулась к ней и обняла, но стало только хуже: Надежда Игоревна затопала ногами в припадке, захлебываясь, заикаясь, рыдая, что-то пыталась рассказывать. Настя повела ее в дом.

— Гадюку увидела, — сказал алтаец Косте.

— Тут?

— Иеэ, ага. Перепугалась. — Он как-то по-доброму улыбнулся, как будто и правда перед ним был ребенок, а не пожилая несчастная женщина. Костя даже всмотрелся в его лицо, а потом пошел в дом, хотя ему туда не хотелось сейчас, но и торчать на улице, когда все на него пялились, тоже не мог.

Настя уложила Надежду Игоревну в постель. На столике были пузырьки с лекарствами, и она поила ее чуть не из всех сразу. Надежда Игоревна еще всхлипывала с тяжелыми вздохами, но уже не плакала.

— А сюда не приползет?

— Тихо, нет, пей.

— А вдруг, Настя, Настя, вдруг?

— Успокойся. Тебе нельзя так переживать. Пей и спи.

— Настя, а ты не уйдешь?

— Я тут, видишь.

— А Костя где?

— И Костя тут. Давай ложись.

Костя постоял еще и вышел из домика, опять присел у двери. Внутри еще долго уговаривались и всхлипывали. Кончилось тем, что Настя спела на мотив колыбельной ту самую песню, «Под небом голубым». Скоро после этого вышла сама, по-прежнему в купальнике. Села рядом.

— Ей такого ни в коем случае нельзя. Врачи сказали. Второй раз удар будет — и все.

— Спит? — перебил Костя.

— Ага, я ее всем напоила, чем могла, до вечера теперь проспит.

— Отлично, — сказал он решительно и поднялся. — Поехали.

— Куда? Не поеду я, вдруг проснется.

— Нет, она до вечера будет спать. Поехали.

И, как она ни противилась, он повлек ее к машине.

Почему ему сразу не пришло в голову приехать сюда? Такое тихое, спокойное место. Тоже база. Мало ли, что его тянет на дикую степь, романтические обрывы, все эти камни с петроглифами. Вот где надо отдыхать психически расстроенным людям: мягкие холмы, цепочка озер, вид на далекие-предалекие ледники, отсюда похожие на облака, легшие на горизонте. Кедры на склоне, холодный воздух высокогорья, а вода прогревается, можно купаться. Они решили завтра перебраться сюда, наверняка будет свободный домик. Единственное, что смущало Костю, — дорога на Улаган переваливает в полукилометре отсюда; а среди разных поверий, застрявших у него в голове с детства, была и святость таких мест: здесь то нельзя, это нельзя. Туристы, конечно, не знают — и шумят, и пьют, и буянят. Но Костю все время сдерживало на перевалах что-то, как будто дух-хозяин, невидимый, наблюдал со стороны, а он чувствовал это.

Дул сильный ветер, но после гудящего ущелья тишина озер казалась раем. Настя долго, с наслаждением плавала. Костя не стал, он почти не умел и не любил. Наблюдал, как она, все позабыв, преобразилась, стала снова той Настей, какой была год назад. Он наблюдал за ней и чувствовал себя счастливым.

Наконец, накупавшись, она вылезла на камни. Под ветром кожа пошла мурашками. Полотенце они, конечно, не взяли, и Костя дал ей свою рубашку, которая тут же намокла в тех местах, где легла на купальник. Костя чувствовал, как постепенно пьянеет. А Настя нацепила на руку часы, распустила волосы и повернулась лицом к солнцу. Но под ветром все равно мерзла, было видно.

— Пойдем наверх, в кедры. Там тише, — сказал Костя.

Наверху и правда было тише, хотя не очень. Костя нашел нагретый, не сильно покатый склон. Отсюда было видно все озеро, и долину с дорогой, и далекие-предалекие ледники, но их самих с базы не было видно, она осталась внизу под холмом и за кедрами. Оттуда только долетали изредка обрывки музыки — такие странные в тишине.

Костя расстелил покрывало из машины, и они легли. Расслабились под солнцем. Очень скоро все звуки слились в единый гул — складный шум кедровых крон под ветром, мерный плеск озера. В закрытых глазах заходило алыми пятнами солнце. Кожа нагревалась и остывала, быстро нагревалась и тут же остывала под порывом ветра. Знобило, и продирало жаром, и касались друг друга сначала невзначай, чуть-чуть, потом ближе, плотнее, и знобило от касания мокрой ткани, и шумело сильнее в ушах, в голове, во всем теле. Осторожно, осторожно, будто боясь вспугнуть, боясь быть вспугнутыми, трогали друг друга, гладили, не открывая глаз, и солнце становилось объемным, выпуклым, жгло уже в самое горло. И сладко, и боязно — оттого, что вот так вот, открыто, под небом, кедрами, при ярком свете, у озера, у всех на виду, у всего перевала на виду, — и сладко, и боязно, и сладко. Наконец он не выдержал, обнял ее всю, вцеловался в губы — и тут же ощутил властно, снаружи исходящее, грозное: НЕЛЬЗЯ.

Открыл глаза. Настины глаза тоже оказались открыты, но смотрела она не на него, а за него: вытягивая руку с часами, смотрела на них. Он отстранился, поднялся, отошел к краю склона.

— Прости, — услышал сзади. — Прости меня. Слышишь? — Потом: — Но что мне было делать? Я же не могла ее оставить. Мне некуда ее девать, у нас больше нет никого. Ты слышишь? Ну неужели ты такой эгоист, только о себе, о своем удовольствии все? Да, тяжело, но у меня выбора нет, мне с этим всю оставшуюся жизнь теперь жить. Думаешь, мне это нравится? А что де…

— Помолчи, — оборвал он ее. — Пожалуйста.

Что-то было не так. Напряжение вокруг, в самом воздухе. Ветер исчез, как будто его выключили. Птицы смолкли. Что-то было реально, по-настоящему не так, и Костя чуял это, как зверь, но не понимал. Ему стало тревожно. Подумал: опять землетрясение, эпицентр рядом был в прошлый раз, вдруг снова? Даже присел, потрогал землю рукой. Потом перевел взгляд на озеро, на небо. Тут кто-то закричал на базе, и в тишине было слышно, как будто кричат рядом:

— Затмева-ает!

И Костя тут же все понял, взглянул опять на небо, на солнце. Небольшая размытая тучка встала напротив светила, и он отчетливо увидел, что у светила откушен как будто бок.

Первое августа. Конечно, сегодня 1 августа 2008 года, как он мог забыть? Разрекламированный день, пик турсезона, от которого он так счастливо отмазался, превратившись сам из проводника в туриста.

— Костя, Костя, затмение! — залепетала сзади Настя с такой же интонацией, как ее мать. Подошла и прижалась сбоку, но Костя вздрогнул от холодного, мокрого и отстранился.

Солнце закрывалось медленно. Казалось, что слепнешь. Постепенно удлинялись тени, по-вечернему застрекотали обманутые кузнечики. Ветер совсем стих, и озеро выгладилось. Перевал замер. Грозный дух перевала тоже не дышал.

Луна навалилась на солнце тяжело и величественно. Стало так тихо, как будто сжалось пространство, сам воздух загустел, и когда на базе заахали люди, слышно было так, словно они стоят в двух шагах. Когда затмило полностью, по обе стороны от солнца симметрично зажглись две звезды. И так все застыло, исчезли звуки, краски, исчезла граница между космосом и земным миром, тонкая завеса света, отделяющая от звездной бесконечности. И весь земной мир, все живое, обомлев, замерло и глядело в этот открытый космос.

Луна дернулась, будто ее толкнули, и огонь плеснул из-за ее спины. А потом быстро, быстро — гораздо быстрее, чем накатывался, — черный круг сдвинулся влево, отошел совсем, и опять настал день.

Мир моргнул, выдохнул — и начал жить заново. Обновленный, мир начинал все сначала, словно вспоминал себя. Засвистали и заметались низко над землей птички, которые летают только на рассвете. Слабо-слабо потянул с воды ветерок. Озеро шевельнулось, как будто после сна, плеснуло о камни и ожило.

— Костя, поехали, — дернула Настя его за руку. — Поехали. У меня предчувствие нехорошее, что с мамой что-то случилось. Нас долго уже нет.

— Да. Да.

Они взяли покрывало и стали спускаться к машине.

Но Наденьке было хорошо. Ей грезилось. Вот она выскакивает из домика, выбегает легко и стремительно, а там самый рассвет, солнце встает, причем так быстро, как на ускоренной пленке, выныривает из-за горы и вскакивает над ущельем, как поплавок, огромное огненное яблоко, от него все заливается каким-то нереальным светом, и даже небо как будто горит. А на обрыв, прямо над ущельем, выходят олень и медведь. Сначала выходит медведь, и он сияет, как будто огненный, или это солнце заливает его таким светом; а потом выходит олень, и он кажется отсюда, снизу, синим-синим, как краска, и тоже как будто сияет. Они стоят там, большие, и глядят вниз, прямо на Надю, и она чувствует их доброту и любовь. Она так рада, что увидела их, у нее даже в горле от восторга застревает ком. Прыгает и зовет того, кто остался в доме: «Настя! Настя! Выйди, посмотри тоже: вот они появились, вот вышли медведь и олень, исполненный очей. Выйди, взгляни. Настя!» Но из домика никто не выходит. Наденька прыгает, бьет в ладоши и почти уже плачет от восторга. Наденька очень счастлива в этот момент.

Звезды над Телецким

После переправы, разнеженные, как после любви, мы лежали на взгретом склоне и тихо разговаривали. Разговор наш состоял из одной фразы, произнесенной на разные лады. «Хочешь, постопим», — говорила я, как будто бы Славка предлагал мне это, и я только с ним соглашалась. «Постопим, если хочешь», — отзывался он.

На самом деле нам обоим в тот момент ничего не хотелось. Мы лежали на берегу и сушили намоченные при переправе штаны; мы лежали затылками к дороге. Чулышман, оставшийся сейчас чуть внизу под берегом и скрытый зарослями ив, нес свои воды почти неслышно. Два серых журавля-красавки с курлыканьем покружились над нами и сели на берегу, чуть ниже по течению, с интересом поглядывая, что за гости посетили их тихий, безлюдный мир.

Три дня до этого мы жили на другом берегу у гостеприимных лесников — опергруппы алтайского заповедника, трех типичных русских богатырей; они кормили нас борщом из банок и разнообразными таежными байками, лишь бы мы пожили с ними и разбавили их монотонную службу. На десерт все эти дни подавались одни и те же истории о войнах с местными браконьерами. При явном перевесе сил между хорошо вооруженными оперативниками и алтайскими охотниками, лезущими на запретную зону, война шла затяжная, жестокая и нечестная: лесники ни на что не имели права, кроме как задержать и выписать штраф, а браконьеры по умолчанию имели право на все. И вот теперь, жаловались нам три русских богатыря, им ни за что нельзя появляться в приграничных с заповедником деревнях, где царят пьянство и беззаконие и живут все те браконьеры, которых они знают уже в лицо. «Хотя там и обычным людям опасно останавливаться», — продолжали богатыри, охваченные вдохновением, и рассказывали о машинах туристов, забросанных камнями, о вымогательствах и украденной студентке. «Три года ее искали с милицией, да где же ее найдешь: увезли на стоянку и, пока не родила им там, не отпускали. А потом ведь уже и незачем. Разбойники, средневековье», — довольные, щурились в огонь наши богатыри: пока существовали где-то разбойники, имела смысл существования и их небольшая застава.

И вот, расставшись с нашими добрыми хозяевами, мы лежали у дороги, а впереди были все три мифические деревни: Коо, Кок-Паш и Балыкчи, одна другой страшнее, одна другой славнее. И нам предстояло пройти все их три пешком, потому что были мы туристы дикие, ни машин, ни великов, ни коней не имели. «Самое лучшее для вас будет проскочить Коо засветло. И ни в коем случае не в сумерках, в сумерках туда не ходите, там совсем беспредел», — наставляли нас оперативники, переправляя через реку.

Мы соглашались, хотя чувства опасности так и не появилось в нас, несмотря ни на какие рассказы. Мы соглашались и уверяли, что не станем ни с кем разговаривать, не будем никому давать денег на водку и не купим ничего, хоть бы нам предлагали золото и бриллианты. «Самое лучшее для вас — не вступать ни в какие контакты с местным населением, — на прощание наставляли богатыри. — В случае чего кричите, мы рядом», — добавляли они, и мы представляли, как станут они обстреливать врагов с противоположного берега Чулышмана. От этой фантазии нам становилось весело. Чувство опасности не поселилось в нас, было одно твердое и счастливое чувство, что мы — в раю.

А кто бы сказал, что это не так? Долина Чулышмана — узкое ущелье вдоль реки, напоенное теплыми и пряными степными ветрами, скифской памятью и языческой грустью. Издревле охраняемое, священное, сокровенное место. За эти благодатные земли всегда шли бои. Они помнят историю христианизации этих сибирских земель в девятнадцатом веке и гражданскую войну двадцатого. На одном и том же обрыве, нависшем над дорогой, вплотную пробивающейся вдоль реки, легко представляешь и лучника-скифа в высоких войлочных сапогах, и алтайца-партизана из партии Кайгородова, готового угостить камнями как красные, так и белые отряды — кто бы ни шел внизу. На широких степных залысинах у реки — остатки оросительной системы раннежелезного века, а чуть дальше, у прижима — остатки военного китайского укрепления века восемнадцатого… И все эти духи, останки, память — все это доживает в тишине и диком безлюдье самой заброшенной долины на Алтае. Три деревни на сто километров ущелья. Три деревни на сто километров степного берега шумной, бурливой реки, несущей свои воды к Телецкому озеру. Мы не первый раз были на Алтае, но, кажется, нигде еще не чувствовали себя столь абсолютно, столь полно счастливыми, как на этой благодатной земле. После города, тесных улиц, после толкучки, метро и выхлопных газов мы были уверены, что попали в рай и в этих трех деревнях живут самые счастливые люди на свете. Мы лежали и мечтали о том, как дойдем до Телецкого, до мифически прекрасного Алтын-Кёля, и будет ночь, над ним повиснут низкие горные звезды, и мы станем купаться в жгуче-холодной воде голышом.

Но мы знали Алтай, а потому не могли совсем не верить нашим богатырям и думали, как бы исполнить обещанное: как не попасть в деревни вечером. Если бы мы пошли сейчас, именно в сумерках оказались бы в Коо. Выхода было два: либо не идти никуда, ночевать здесь и двинуться утром, либо поймать машину и проехать опасный участок. Как это ни странно, по той пыльной грунтовке, что тянулась вдоль Чулышмана, изредка ездили отчаянные туристы, и сюда, до впадения речки Чульчи, нас довезли добрые люди. Люди поехали дальше, а мы остались у лесников. И вот теперь, чувствуя себя совершенно счастливыми, чувствуя себя наконец-то потерянными в этом раю, мы меньше всего хотели, чтобы воздух огласился ревом двигателя. В тишине, под гул реки и сухой треск степных кобылок, так хорошо было лежать и переиначивать на все лады одну-единственную фразу-заклинание: «Хочешь, постопим». — «Постопим, если хочешь».

Райские жители появились внезапно: они склонились и заслонили нам солнце. Славка тут же встрепенулся и сел, а я не сразу сообразила, что это люди, а не облака. Но сверху раздалось странное:

— Медведя купи, — и я открыла глаза.

Два молодых и от долгого пьянства черных алтайца смотрели на нас сверху вниз. Они смотрели на нас, как, наверное, будут глядеть инопланетяне, если когда-нибудь все-таки приземлятся на нашу грешную Землю. В их лицах было и недоумение, и умиление. У одного, правда, еще напряженное недоверие. Другой же улыбался Славке открыто, будто они были друзья.

— Медведя купи. Надо медведя? Дешево отдам, всего за две тысячи.

Я тоже села и быстро огляделась, ожидая увидеть привязанного в кустах бурого медведя. Но вместо него чуть в стороне стояла женщина с мешком у ног. Она застенчиво улыбнулась мне. Я представила, что медведь в мешке.

— Какого медведя? — спрашивал тем временем Славка. — Зачем?

— Нет-нет, нам не надо, — затараторила я, придя в себя и вспомнив наставления богатырей.

— Дешево отдадим, — повторил улыбчивый алтаец без энтузиазма и сел рядом со Славкой. По всему было видно, что сидеть собрался долго, ноги его не держали. На меня он не обращал внимания. — Ты откуда, земляк?

— Из Барнаула, — соврал Славка, отняв от нашего путешествия сюда четыре тысячи километров.

— Правда? — резонно не поверил алтаец. — А меня Эрмен зовут. Выпить есть?

— У нас нет ничего, — сказала я, но мужчины на меня не посмотрели: дела им не было до того, что кто-то в кустах пищит.

— У нас тут у кореша день рожденья, ну пили, конечно, но ты не смотри. А может, есть что выпить?

Второй обошел Славку слева, достал сигареты, присел и молча толкнул его в плечо. Типа, есть закурить? Мой интеллигентный Славка, по которому невооруженным глазом видно, что он аспирант и будущий кандидат, который с людьми привык говорить на «вы» и искренне удивлялся, если человек не читал в детстве Гомера, в юности — Толстого, а в студенческие годы — «Жизнь Клима Самгина», — этот мой Славик только улыбнулся близоруко и развел руками. Не курю, мол.

— Я у вас в Барнауле бывал, бывал, — продолжал Эрмен, не глядя, достал зажигалку и прикурил второму. — Я такси типа гоняю. Больше в Горно-Алтайск, но и к вам тоже бывает, бывает. Ты не смотри, что мы сейчас такие. Это ж день рожденья, грех не выпить, праздник. И на свои гуляем. Вот это, видишь, Алик. Он из Чечни пришел. Вон видишь, какое лицо. Он сам лично Дудаева брал. Правда, Алик?

— Слышь, земляк, дай сто рублей, — качаясь, обернулся Алик к Славке. У того даже глаза стали большими.

— Зачем?

— Зачем! — почему-то обрадовался такому ответу Алик. — Ты слышь, а: зачем! — Он засмеялся глухо, толкнул Эрмена в плечо и сам чуть не упал, а потом сделал зверское лицо и снова посмотрел на Славку. — Ну, того: давай сотню.

Во мне все закипало, и тут я не выдержала:

— Вы чего сюда пришли? Мы вас что, звали? Идите отсюда, мы с вами не знакомы. И не собираемся вам ничего давать!

Алтайцы вскочили на ноги, как ужаленные. Алик сконцентрировал на мне взгляд, но Эрмен увел его, толкая, как бычка, в грудь.

— Ты чего с ними разговаривать взялся? — зашипела я на Славку. — Тебе же говорили: ни в какие контакты с местными!

— Они мирные, спокойные. Я контролирую ситуацию. К тому же разве тебе самой не хотелось узнать, как живут здесь люди?

Нет, в тот момент мне уже не хотелось. Я не этнограф. Да, я интересуюсь алтайской эпической поэзией, историей и культурой, но этот интерес не требует полевых вылазок, не требует соприкосновения с народом, я не Максим Горький. Да и что, я разве не знаю алтайцев? Еще как знаю: и скромную нежную Айару, что училась двумя курсами меня младше, и бойкую Чечек с разбойничьими глазами, она переводила по моей просьбе эпосы, и задумчивого Мергена, и Айрата, и Эмила, и еще — аспирантов, музыкантов, артистов, певцов… Мы приехали сюда в рай, а в раю совсем не обязательно знать, как живут люди. Я была настроена решительно. Мне никто не был нужен.

Но наши новые знакомые думали иначе, да и Славик с его гуманизмом и человеколюбием ощущал уже себя виноватым в моей вспышке. Когда кореша пошли на сближение, он шагнул к ним, как миссионер к пастве.

— Ты не обижайся, земляк, мы ничего не хотели, — начал Эрмен.

— Да ладно, я все понимаю, — кивал Славик.

— Мы по-свойски, — продолжал Эрмен. — Мы не бандиты какие-нибудь.

— Да все нормально, чего уж…

Не прошло пяти минут, а они уже сидели рядком и разговаривали.

— И что же вы, пешком из Улагана идете? — делал Эрмен большие глаза.

— Ну, не всегда, нас тут подбросили… километров десять…

— Пешком с Улагана, прикинь! — сообщал Эрмен Алику и сбивался на алтайский. Они быстро обсуждали это и возвращались к Славке: — А после на Телецкое, да? У, там красиво! Там так… — Он искал слово, как будто оно застряло у него в зубах. Не нашел, сплюнул и сказал снова: — Да, там красиво. А оттуда потом как?

— Мы еще не думали.

— Вы только вот что… вы того… — заволновался вдруг Эрмен. — Вы что же, и через Коо пешком пойдете?

— Ну да, а как же еще?

— Нет, не ходите, нельзя это! — Глаза у Эрмена стали огромные, а лицо — детски испуганным. — Там такие люди живут! Туда даже мы не ходим, а вам точно нельзя.

Я про себя присвистнула. Ситуация менялась: алтайцы из враждебного лагеря, о котором нам три дня подряд рассказывали страшилки у костра, вдруг переметнулись на нашу сторону. Все становилось еще более интересно: что же это за Коо, которой боятся даже свои? А наши новые знакомые быстро и возбужденно что-то между собой обсуждали.

— Вот что, земляк, — хлопнул потом Эрмен Славика по плечу. Тот чуть не упал. — Я тебя довезу. У меня машина есть, я тебя довезу. (Мы со Славкой переглянулись: «Хочешь, постопим?» — хитро сощурились его глаза.) Но не сегодня, — сказал Эрмен. — Ты видишь, я сегодня какой. Завтра. Завтра точно довезу. Пойдем сейчас к сестре в гости. Вон видишь, стоит. Это моя сестра. Пойдем, переночуешь у нее, а завтра я возьму машину и тебя довезу. И даже денег не возьму. Пойдем.

И они с Аликом поднялись и повлекли Славика за собой. Хочешь, постопим… На такой поворот я была не готова.

— Эй, да вы куда? Слав? — крикнула я им в спины.

— А это кто? Жена, да? — спросил Эрмен, вдруг обнаружив меня. Они остановились и пытались на мне сосредоточиться. А Славик стоял и продолжал близоруко, совершенно обезоруживающе улыбаться. Когда он так улыбается, что бы с нами в этот момент ни происходило, я успокаиваюсь: все кончится хорошо.

— Жену берем с собой, — постановил Алик.

— Без вопросов, — согласился Эрмен.

Я всплеснула руками:

— Славка, да куда мы пойдем?

Тут я заметила, что он мне усиленно подмигивает. Значит, у него есть план.

— Хорошо, а рюкзаки? — сказала я.

— Рюкзаки! — обрадовались наши новые друзья. — Рюкзаки тоже берем с собой.

Они схватили их и закинули себе на плечи, а потом взяли Славика под руки и повлекли. Я бросилась за ними.

— И как вы, туристы, с рюкзаками ходите? — со смехом говорил Эрмен. — Я не пойму. Мы в тайгу просто так идем, а вы — с домом.

Он качался под этой непривычной тяжестью и был похож на улитку, у которой раковина не по росту.

— Подружка, подожди, — догнала меня женщина с мешком, закинула его на плечо, взяла меня за локоть и представилась: — А меня Маша зовут, а тебя?

Я расслабилась. Мне стало весело. Наша сумасшедшая компания побрела вниз по Чулышману, в стороне от дороги, напрямую через степь и круглые голыши — остатки скифских курганов. Через десять минут мы хохотали и веселились, как будто знали друг друга год, как будто именно к этим людям мы ехали в гости за четыре тысячи километров, летели самолетом, потом автобусом, потом на попутках, потом пешком. К этим простым и пьяным людям. «Это ничего, что мы пьяны, — говорила Маша и театрально щурила без того узкие глаза на большом, красном, одутловатом от водки лице. — Мы на свои пьем. И ведь праздник. Грех не пить».

Что значит грех для алтайцев, я не знала и предпочла в тот момент не выяснять. При своем в целом хорошем уровне осведомленности в их культуре о религии я знаю мало. Крещеные язычники, ждущие прихода Белого Бурхана, зацепившие краешком монгольский ламаистический буддизм, — и все это глубоко забывшие в эпоху всеобщего атеизма. О каком грехе говорила Маша, черт его разберет. Да и почему она Маша? Почему не Айана или не Карагыс? Это по советским правилам в паспорте у них писалось русское имя, при том что свое, настоящее, оставалось для своих — как возврат к архаическим, языческим временам с тайными именами. Почему она Маша? Как дань прошлому или чтобы скрыться от нас, пришельцев?

Но думать было некогда, мы уже неслись, как камни с горы, как вспугнутые горные козлы со склона, а куда — и не спрашивай. В раю жили веселые люди, наши новые знакомые: только и делали, что хохотали. Эрмен и Алик на ходу менялись нашими рюкзаками. Эрмен был веселее всех, и смеялся, и заводил других. Он мне начинал даже нравиться: у него было симпатичное лицо, открытое, улыбчивое и доброе. Алик (если он, конечно, Алик) выглядел хуже: и тупее, и пьянее. Я слышала, что Эрмен назвал Алика братом, но это могло значить все что угодно: кто по-алтайски брат, по-русски может выйти дядей, я путаюсь в их определении родства. Главное, что это значило, — что Алик младший.

Алик же был молчалив и только поддакивал, когда Эрмен рассказывал о его чеченской службе.

— А что, еще по контракту пойдешь?

— Угу.

— И из автомата стрелять будешь?

— Угу.

— А из бузуки?

— Дадут, так чего не стрельнуть.

— Наши стрелки знаешь какие? Лучшие стрелки. Белке со ста шагов в глаз. (Это уже Славке.)

— Что, из бузуки? — удивлялся он. Кореша зависли на миг, а потом начали наперебой рассказывать городскому лоху-очкарику, что такое бузука.

— А Алик — мой муж, — говорит мне вдруг Маша в самое ухо.

Я вгляделась ей в лицо: ей лет тридцать пять, не меньше, а Алик выглядит чуть-чуть за двадцать.

— Ага, — она кивает, и закрывает глаза, и счастливо щурится, как будто доверила мне сокровенную тайну. — Балам есть, — говорит потом и показывает, как будто качает ребенка. — Трое, — добавляет.

— Трое детей? — я отчего-то в ужасе.

— Ага, — она снова щурится и улыбается счастливо. Мы приотстали, она все тянет меня за локоть вниз и назад, совершенно невозможно идти.

— Эй! — обернулся к нам Эрмен, но Маша махнула ему в раздражении:

— Чего хочешь? Иди! Мы с подругой секретничаем, не видишь? Он мне брат. Младший, — говорит потом Маша про Эрмена и снова продолжет свои секреты, с закатыванием глаз и смутными интимными намеками, и все это с особым, странным акцентом и наполовину по-алтайски. — А ты кем работаешь? — спрашивает она меня вдруг и открывает свои карие глаза. — А я в Коо. В школе, учительницей работаю. Русского языка. — Я потеряла дар речи. Но ей ничего от меня не было нужно. — А вы правда Коо пешком пройти хотели? Вам нельзя, нет. Ни за что нельзя. Там такие люди живут… у! Вот такие люди. Мы сами туда не ходим.

— А где вы живете? Не там?

— Нет, что ты! Там бандиты живут, а мы не там. У нас домик тут, рядом. Совсем не в Коо. Там колхоз был когда-то, моя сестра — председатель. Но теперь — не там, что ты, не там.

О Алтай-Кудай! А я надеялась, что мы вот так вот, в обнимочку, проскочим злополучную деревню и добежим до самого Телецкого! А там уже и звезды, и холодная вода… Но близился вечер, солнце с шипением, как горящая головешка, падало за горы в далекое Золотое озеро, а воды Чулышмана становились стальными, темными. Горы вокруг тоже мрачнели, и пахло уже остывающей пылью, полынью и чабрецом.

Степная часть пути кончилась. Мы вошли в небольшой лесок и стали забирать в сторону от дороги. Шли напрямую, без троп, меж деревьев — алтайцы уверенно вышагивали грязными ногами в китайских сланцах, а мы бухали своими горными ботинками. В темноте не заметили, как перебрели через неглубокий ручей. Меж деревьев бродили одинокие снулые коровы. Маша, указывая на каждую, говорила: «Это наша. И эта тоже. И та». Я предвкушала парное молоко, спокойный сон в доме, а не в палатке, а завтра легкую и быструю езду до Алтын-Келя. Все-таки мы в раю. Нельзя забывать, что мы в раю.

Мы вынырнули из леска и оказались у подножия горы. Вплотную к ней стоял двор, два домика за забором: обычная русская пятистенка и традиционный алтайский аил — сложенная из бревен юрта с шестью углами и дыркой в крыше вместо дымохода. Однажды мне уже доводилось в такой спать, и я обрадовалась: это такая экзотика, и необычные запахи, и открытый огонь, и звезды смотрят тебе в лицо всю ночь… Такая первобытная радость. Все-таки мы в раю.

Мы вошли во двор. За домами прятался, высовывая только нос, разбитый грузовичок. Остов какой-то легковушки валялся у забора. Открылась дверь, и на крыльце появились дети: мальчик и девочка, чумазые, голые и босые. Маша, бросив мой локоть, ринулась на них, как волчица, с шипением и криком. Оба тут же получили подзатыльник, заревели и скрылись в доме. Оттуда раздался крик младенца. Наши новые приятели скинули рюкзаки и тоже пошли в дом. О нас, остолбеневших, казалось, забыли, но на крыльце Эрмен обернулся:

— Входите.

Мы поднялись, но входить не хотелось. В доме царил дух пьяной нищеты. Даже пахло как-то по-особому, кисло и тоскливо. Мебели почти не было, игрушек тоже, как, впрочем, и замков на двери. Меня поразили выбитые стекла в окнах: два были заколочены фанерой, а два заклеены полиэтиленовыми пакетами. От теплого сквозняка пакеты прогибались и шуршали. На автомате я подумала, как станут жить эти люди здесь зимой, когда морозы бывают под сорок.

Маша уже сидела у телевизора и кормила грудью младенца. Изредка переругивалась с Аликом. В телевизоре шло индийское кино, и этот анахронизм меня поразил. Открылась дверь в комнату, оттуда вышел Эрмен, направился на улицу и кивком пригласил идти следом. На двери висели прикнопленные вырезки из журналов — лица индийских актеров. Я уже не знала, стоит ли этому удивляться.

Мы сбежали с крыльца и вошли вслед за Эрменом в аил. Я надеялась, что хотя бы там будет дух настоящий, национальный, исконный, а не этот — обезличивающей, глубокой нищеты. Но аил представлял собой подобие грязной летней кухни. Эрмен стал разводить в центре огонь. Вдоль стен стояли старые деревянные тумбочки, кровать с голой панцирной сеткой, лежала посуда, дрова. Земляной пол был утоптан до твердости асфальта. В потолке и правда дыра. Я взглянула в нее, как на добрую знакомую, но подавленное, неуютное, тревожное состояние не прошло.

Над огнем повесили грязный котел, в него налили воды. Явились Маша и Алик, с ними прибежал уже одетый мальчик. Мать дала ему пакет и тазик, он стал вытаскивать из пакета быстрые китайские макароны, которые мы едим в походах от безысходности, вскрывать упаковку зубами и высыпать содержимое в таз. Пришла девочка. На ней были трусы, но она по-прежнему была босая. Она села рядом с братом и занялась тем же увлекательным делом. Я смотрела на нее с интересом: смуглая, но с практически белыми, выгоревшими волосами, лохматая, стриженная клоками, она была похожа на Маугли. В ней было что-то первозданное и дикое. Она стреляла черными глазами в нашу сторону. Алтайцы говорили между собой, о нас совсем позабыли.

Вода закипела. Маша налила ее в пиалы, заварила чайные пакетики, добавила молока и грубой ячменной муки — толхана и подала нам национальный алтайский чай. Мы благодарно кивнули. Тут Маша заметила, что девочка босиком, напала на нее с криком, дала подзатыльник, девочка бросилась к двери, споткнулась и ударилась лбом о порог, начался рев и крик, Маша подхватила ее, и шлепала, и утешала… Мальчик тем временем попытался поднять огромный таз и вытряхнуть макароны в котел, но уронил и часть просыпал. На него орали все трое.

Наконец они стихли. Мы сидели совсем оглушенные и цедили горячее варево. На душе было тоскливо и тошно. Алик с Эрменом стали переговариваться по-алтайски, и Эрмен был явно предложению не рад, а Маша — резко против. Но Алик ее быстро заткнул. Отбившись ото всех, он подступил к нам. Сел напротив и хотел что-то сказать, но нашелся Эрмен, опередил его громким голосом.

— Славик, земляк, купи медведя! — крикнул он, и в его словах было какое-то отчаяние. Мы зашевелились, но не успели еще ничего ответить, а Эрмен с таким же отчаянием обернулся к Маше: — Покажи.

Она тут же метнулась в угол, достала тот самый мешок, с которым мы гуляли весь вечер, вытряхнула перед нами и расстелила на земляном полу шкуру небольшого медведя, совсем еще медвежонка. От шкуры пахло кислым. Меня затошнило.

— Купи медведя, совсем ведь дешево отдаем.

— Нам не нужен медведь, — сказал мой Славик, и голос его стал неожиданно тверд. Я даже мельком на него обернулась: его лицо стало каменным, он ощутил себя в стане врага и был готов драться. Дешево мы не сдадимся — говорили его неожиданно жесткие глаза. Это поняла я, это поняли и алтайцы.

Безропотно они свернули шкуру, и снова начались переговоры. Я видела, что Эрмен отчаянно пытается спасти ситуацию. Все-таки мы были гости. Мы сидели у них в аиле, возле их очага, пили их талханду чай, и нас нельзя было обижать. Как бы ни были расшатаны национальные устои в этих людях, закон гостеприимства жил в крови. Он жил у Эрмена и Маши, с видом страдающей героини античной трагедии откинувшейся на стуле, но начисто был вытравлен у Алика.

Препирательство было недолгим. Алик посмотрел на нас волком, зверем и рыкнул в страшном испуге:

— Земляк, дай сто рублей.

И тут мне стало нестерпимо всех этих людей жалко. Я увидела, как качнулся вперед мой Славик, готовый принять последний бой, но опередила его, сказав:

— Может, вам уже хватит?

Мой голос был тих, но меня услышали. Услышал именно Алик. Чутье развернуло его ко мне. Он ринулся, как утопающий, его голос дрожал, он был несчастен:

— Землячка, дай сто рублей. Нам на пиво. Нам не надо больше. А завтра мы вас увезем.

Поверженный Эрмен только кивал: «Ага, увезем. Ага». «На чем же вы нас увезете?» — подумала я, но промолчала.

— Не пейте только водку, — страдающим голосом сказала я и дала ему в руки сто рублей. Алик ликовал. Он не мог сидеть на месте, вскочил:

— Да где ее сейчас взять!

Он стал силен и весел. Выбежал из аила.

— Мы того… мы правда эта… не будем того… Мы быстро, — пролепетал напрочь смущенный Эрмен и убежал следом.

— Идемте в дом спать, — раздавленным голосом сказала Маша. На ней не было лица. Нам легко удалось убедить ее, что аил — это предел наших мечтаний, что мы станем спать тут, а спальники у нас есть.

Когда она ушла, захватив нехитрый свой ужин, мы закрыли дверь и привалили ее поленом. Стало темно. Света от потухающего очага было мало. Слышно было, как мужчины возятся с грузовиком, заводят его, раскручивая рычаг. Наконец автомобиль завелся. Хлопнули дверцы. Скрипя и колыхаясь, он проехал возле аила, кто-то открыл ворота, закрывать не стал. Шум мотора удалился, потом совсем погряз в лесу и сумерках. Стало темно и тихо.

Через пять минут мы подхватились, не сговариваясь. Помогая друг другу, надели рюкзаки. Осторожно выглянули за дверь. Двор был пуст, сумерки слепили глаза. Стараясь держаться подальше от пятен света из окон дома, мы пересекли двор и ринулись прочь от этого места. Уже в лесу, обернувшись на дом, я увидела, что за пустыми глазницами окон мельтешил телевизор, музыка долетала индийская, веселая, яркая. Мы побежали.

Мы бежали легко, несмотря на рюкзаки: ноги сами несли нас. Мы не думали о направлении: главное — подальше отсюда. Инстинкт влек нас назад. Впереди была ужасная Коо, позади — наши добрые богатыри, пусть и на другом берегу Чулышмана, зато с ружьем с оптическим прицелом. Мы бежали, смущенные, и нам не было стыдно. Мы не боялись этих людей, но так невыносимо было находиться внутри их мира, несчастного, разрушенного, нищего, вдвойне уродливого своей нищетой на фоне прекрасного, благодатного, обетованного Алтая.

Мы перебрели ручей, спустились в овраг, пересекли дорогу и ринулись дальше, к берегу, чтобы потом, вдоль него, степью, перепрыгивая через древние рвы оросительной системы, топотом оскверняя скифских воинов в их позабытых могилах, — чтобы бежать и бежать обратно к нашему месту, где так хорошо и спокойно было загорать и млеть после переправы.

Еще издали мы увидели, что на том пятачке горит костер. Темнели валунами палатки. У кустов замер уазик. Сбавив скорость, тихо, как звери, мы подобрались к лагерю.

— Эй! — окликнули нас, и от огня поднялся человек. — Вы кто?

Мы успокоились, услышав трезвый голос. Хотелось пуститься в слезы. Хотелось тут же про все рассказать. Но вместо этого я услышала твердый и даже холодный Славкин голос:

— Мы туристы. Можно рядом с вами на ночь палатку поставить?

— Валяйте. — Человек быстро потерял к нам интерес.

— Слава, Славик, что мы завтра-то делать будем? — спрашивала я уже в палатке. Мне казалось, что мы окружены. Мир рухнул. В темноте ночи я не осознавала его обломков.

— Спи, — ответил мне мой суровый, мужественный Славик.

Мы проснулись от знакомых слов и знакомого голоса:

— Земляк, купи медведя.

Эрмен ходил между палаток. Я боялась шевельнуться и только блестела глазами из спальника. Славка сделал мне знак молчать. Горе-продавца скоро выгнали, завелся тот самый грузовик и уехал. Только после этого мы высунулись из палатки.

— Может, застопим? — спросила я, без особой надежды глядя на УАЗ.

Славка был настроен более решительно. Он пустился на переговоры, но они ни к чему не привели: мест нет, народа слишком много и едут в обратную сторону. Нам перепал только чай со сгущенкой.

— Собирайся, — сказал после этого Славик. — Нам сегодня пятьдесят километров топать.

Через полчаса нашей палатки не было, рюкзаки были собраны, и мы уходили по дороге туда, откуда прибежали накануне. Туристы смотрели на нас, как на психов. Я ощущала себя, будто иду на войну.

Мы шли молча и упрямо. Старались оставлять дорогу чуть-чуть в стороне. Прислушивались к шуму моторов. Готовы были прыгнуть в кусты. Мы были нервны и не заметили, как оставили позади домик наших вчерашних знакомых.

В деревню Коо мы вступили по лучшим заветам наших богатырей: утром и готовые к бою. Но никто нас не видел. Никто не появился на улице, если не считать собак и телят между хилыми, запущенными домишками. Я боялась смотреть на окна: мне казалось, во всех не будет стекол. Я боялась оглянуться: мне казалось, отовсюду глядит та же кислая, пьяная нищета.

Мы отдыхали первый раз через несколько километров после деревни, пили из Чулышмана, черпая волну кружкой, и этот невеселый отдых был похож на тризну по нашему личному, первобытному раю.

Пара серых журавлей-красавок с курлыканьем сопровождала нас, и, когда мы остановились, они тоже сели в отдалении, чуть ниже по течению, ходили и поклевывали что-то в прибрежном иле. Поднимая голову, косили на нас своими добрыми мудрыми глазами. Словно бы все понимали.

— Дойдем до Телецкого к вечеру?

— Наверное, дойдем.

Так говорили мы теперь, и тень двух других запойных деревень маячила перед нами в перспективе пути. Нам не было страшно, только странно и смутно. Я пыталась развеселить Славку, фантазируя, как спустимся мы к Телецкому ночью, и звезды будут мерцать над ним, отражаясь в загадочной черной воде, а мы разденемся и станем купаться в нем голышом, черпая холодную звездную рябь… Но все было неправдой, мы оба чувствовали это. Рай был вчера и спокойствие, тихое неведение было вчера. А на сегодня нам оставались только километры пути.

— А что, может, будет кого, так постопим? — попыталась я предложить на худой конец.

— Пошли, — сказал на это строгий мой Славик.

Мы взвалили рюкзаки и двинулись. Мы тогда еще не знали, что такое пятьдесят километров за день пешком.

И посетим…

— До школы идет?

— Идет, бабуль, идет! Садись уже. Каждый день ездишь, одно и то же спрашиваешь.

— Каждый день? А я не помню…

Занимая весь проход, она идет от водителя и грузно садится рядом со мной. Улыбается удивленно:

— Каждый день, говорит, а я не помню. — Голос и говор у нее детский, все смягчающий. — Стихи в сорок втором учила — все помню. Я в сорок втором четыре класса кончила. Так любила все: и счет, и чтение, и русский язык! У меня пятерки за сочинения были, сама все сочиняла. А потом пахать пошла, — улыбается. Взглядываю на нее быстро, со страданием: день жаркий, ни слушать, ни говорить сил нет. А она замечает и подхватывает снова: — В двенадцать лет на лошади сама пахала. Мужиков забрали всех, так вот…

Двери схлопнулись, отрезая нас от воздуха. Трогаемся. Она трижды мелко крестится:

— Чтобы легко доехали.

Ехать ей — минут пятнадцать. Автобус наполняется моторным жаром, людским духом, тяжело выезжает со станции на дорогу.

— Цен не помню. Домов… А стихи в сорок втором учила — до сих пор наизусть помню. Вот это: «Мороз и солнце, день чудесный…» — и далее, без интонаций, став вдруг лицом серьезной, читает.

Что там — маршруты, дома и цены. В ней живы детство, война и Пушкин. Автобус поворачивает, и заходящее неистовое солнце принимается меня есть. Но по спине идет холодок.

– …И посетим поля пустые, леса, недавно столь густые, и берег, милый для меня…

Content

Ирина Богатырева
Товарищ Анна

Товарищ Анна

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Рассказы

Вернуться в Итаку

Универсум

Выход

Приступ

Речной царь

Затмение

Звезды над Телецким

И посетим…