Ольга Шумяцкая

Эль скандаль при посторонних

Великая депрессия с хором, кордебалетом и объяснительными записками

Участники скандала

Три закадычные подружки:

Мышка,

Мурка,

Мопси

Их мужья:

Настоящий Джигит,

Лесной Брат,

Большой Интеллектуал

Их дети:

Ребенок Машка,

Ребенок Кузя

Мужчины, которые встречаются на их пути:

Наглый Парниша,

Красавец Мужчина,

Строгий Юноша

А также:

Алчный дядя Федя,

Подлый Витасик,

Целомудренный пенсионер Редькин,

Похотливый Тиша Моськин,

Пуленепробиваемый Толик,

Прожорливый Автандил,

Оборотистый Цветик,

Наглые Нурали и Салтынбек с маленькой Кызылкун в меховой шапочке

И еще:

Коварная Матильда,

Слабохарактерная Милка,

Прекрасная и ужасная Анжелика,

Невидимая Калерия Блох,

Фригидная Меральда, она же Фекла Безобразова,

Надтреснутая Эвелина фон Ризеншнауцер,

Двуличная Пульхерия,

Злостные пакостники Зульфия Ахмедовна, Наталка и гражданка Пых,

Умирающая бабушка Голицына, она же Понькина,

Государственная Зинка

А кроме того:

Невинные пейзане Пахомыч, Михеич, Федотыч, Никодимыч и Корнеевна

Плюс всякая мелкая рыбешка, для которой автор даже не потрудился придумать имена, отчества и фамилии.

Пролог

Зубы почему-то всегда выпадают не вовремя.

Мои родители делали ремонт не так чтобы часто. Если точно — один раз за 45 лет совместной жизни, давным-давно, на заре моей туманной школьной юности. Думаю, они подозревали, что ремонт этот будет первым и последним, поэтому относились к нему с нежностью и трепетом. Как к родному. Обои переклеили. Рамы покрасили. До сантехники дело не дошло — время было суровое, конец 70-х, не до унитазов, — но паркет отциклевали и даже покрыли лаком. Покрыли и ушли. У них кроме ремонта все-таки еще кое-какие дела намечались в жизни. А сестра моя малолетняя, пяти лет от роду, осталась дома. И вот, оставшись дома наедине с ремонтом, она нацепила мамино свадебное платье из золотистой парчи, на голову — картонную корону, на грудь — пластмассовые снежинки, а на ноги — мои старые коньки. И стала кататься по новому паркету. За этим занятием ее и застукали. Войдя в комнату, мама сначала ничего не поняла, только увидела свое свадебное платье, которое с дикой скоростью сифонило по комнате из угла в угол. За платьем по полу тянулись отвратительные борозды. Кажется, даже стружки летели. Мама побелела, потом покраснела, потом задохнулась и долго не могла выдохнуть.

— Зараза! — закричала мама, обретя наконец свободу дыхания. И уронила на пол два передних зуба.

— Вот что бывает, когда маленьких детей обзывают нехорошими словами! — укоризненно сказала сестра и укатила в спальню, оставляя за собой две хорошо наезженные колеи.

Мама рыдала весь вечер, а папа бегал за ней по квартире с валокордином. Но мама валокордин не брала и от папы отворачивалась. Она не могла открыть рот и показать ему то место, где еще недавно жили два ее горячо любимых передних зуба. Просто женская гордость не позволяла. Иногда мама шумно вздыхала, и у нее изо рта сквозь вновь обретенную дырку вырывался свист, похожий на звук паровозного гудка. Посвистев, мама принималась рыдать с новой силой. Наутро она не смогла разлепить глаз и поплелась на работу практически вслепую. Был еще один повод для волнений: в тот день ей предстояло проводить на работе политинформацию о положении дел в дружественной стране Зимбабве. А работала мама в Министерстве пищевой промышленности, что в те времена приравнивалось к идеологическому фронту. И вот ковыляет моя мама на работу в полном ужасе оттого, что сейчас ей придется открыть рот и все министерство увидит у нее крупную недостачу зубов. Кроме того, она очень боялась произносить слово Зимбабве, потому что вместо первой буквы «3» у нее изо рта вырывался тот самый знаменитый свист. Она утром в ванной долго репетировала, прикрывая челюсть ладошкой, и результат тренировки полностью ее деморализовал. В таком, с позволения сказать, душевном состоянии мама одной туфлей заезжает в лужу, а другой спотыкается о камень. И натурально, ломает каблук. После чего вообще теряет способность к самостоятельному передвижению и ловит такси. Такси завозит ее на другой конец города и там благополучно ломается. Мама пытается поймать другое такси, но все они почему-то идут в парк, хотя на дворе 9 часов утра. Прыгая на одной ноге, мама спускается в метро, где ни одна собака не думает уступать ей место, а сама она попросить стесняется, чтобы случайно не засвистеть. Преодолев две пересадки, ровно через полтора часа она приземляется в министерстве и обнаруживает, что весь личный состав во главе с министром с утра сидит в актовом зале и ждет политинформации. Мама извиняется, но министр вежливо прерывает ее и просит написать объяснительную записку. Мама пишет записку. Вот она.

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА НОМЕР ОДИН,

которую моя мама написала министру в минуту душевной смуты

Уважаемый товарищ министр!

Хотя не знаю, могу ли считать Вас своим товарищем после того, как сотрудники вверенного Вам министерства по моей вине так и не узнали ничего новенького о Зимбабве. Поэтому обращусь к Вам по-другому.

Уважаемый гражданин министр!

Моя младшая дочь Анна вчера каталась на коньках по новому паркету, вследствие чего у меня выпали два передних зуба. Потеряв зубы, я не смогла уберечь и каблук на правой туфле. После поломки такси мне пришлось ехать на работу, стоя на одной ноге, что сильно затруднило скорость моего передвижения. Кроме того, свист мог нарушить трудовую дисциплину и общественный порядок во вверенном Вам министерстве, а мне не хотелось портить впечатление о Зимбабве, которую я всем сердцем успела полюбить во время подготовки политинформации.

Засим остаюсь...

Дата. Подпись.

Прочитав объяснительную записку, министр вызвал маму к себе и, когда она прискакала, поджимая одну ногу, попросил немедленно написать заявление об уходе. Что она и сделала в состоянии, близком к нулю. Потом она приехала домой и впала в затяжную депрессию, из которой ее не мог вывести даже заново отциклеванный паркет. Вместе с маминой работой из нашей жизни исчезли продовольственные пайки, которые выдавали в министерстве и на которые я именно в тот момент сильно рассчитывала. У меня как раз намечался день рождения, и я пригласила на него всех одноклассников, а также Вовку из 10 «А». На Вовку я тоже сильно рассчитывала. С его помощью я планировала вызвать ревность у Димки из нашего класса, в которого была влюблена. Но день рождения пришлось отменить, так как мама, тихонечко посвистывая, лежала посреди квартиры на диване с мокрым полотенцем на лбу, а в холодильнике томился кочан гнилой капусты. Димка пригласил в кино Нинку из 9 «Б» и весь сеанс целовался с ней на последнем ряду. Так моя личная жизнь разбилась вдребезги. Я уж не говорю о том, что малолетнюю сестричку Анечку выпороли самым нещадным образом, а папа ближайшие полгода каждый вечер разгружал кефир в соседней молочной, чтобы компенсировать потерю маминой зарплаты.

Прошло много лет. И вот что я думаю по этому поводу. Судьба. Это судьба постучала коньком о паркет и, выбив зубы, намекнула маме, что неплохо бы на некоторое время впасть в спячку и не искушать ее, судьбу, ненужным трепыханием и скачками с препятствиями на одной ноге. Маме надо было переспать эту трагедию, а наутро позвонить на работу, сказаться больной, взять бюллетень, записаться к стоматологу и залечь на недельку-другую под одеяло. Но мама не послушалась судьбы. Она всю ночь думала о Зимбабве и весь день ломилась к неприятностям, как медведь к малине. Невзирая на колючки.

Но как разгадать знак судьбы? Как раскусить ее намерения? Как понять ее намеки? Мне лично, как дочери своей мамы, это никогда не удавалось. Иногда судьба давала мне подсказки. Иногда прямо говорила: сюда не ходи — туда ходи. Иногда орала на меня последними словами. Вы думаете, я хоть раз прислушалась? Ничуть!

В тот ясный апрельский день, с которого началась эта история, столбик термометра дополз до отметки 18, а в мою голову заползла светлая мысль: не съездить ли на майские праздники в Питер? По городу погулять. В Эрмитаж наведаться. В Павловск съездить. В Мариинку заглянуть. Посидеть на даче у Мурки, подышать сосной. Погода — чудо. Солнышко светит. Птички поют. Я взяла календарь и подсчитала, что если захватить и первые праздники, и вторые, то получится дней двенадцать. Почти отпуск. Этой идеей я поделилась с Мышкой, когда вечером говорила с ней по телефону. Мышка задумалась и замолчала. Мышка всегда задумывается и замолкает, когда ей предлагаешь выйти на улицу. Причем масштабы выхода не имеют значения. Можно за шкирку тащить ее на пять минут в ближайший ларек за мороженым. Мышка замолчит и будет долго обмозговывать предложение. Можно долго и уныло звать в кино. Мышка будет хмурить брови и кусать губы. Можно брякнуть ни с того ни с сего: «Завтра едем в Ярославль! Будь готова в пять утра!» — и ждать, когда Мышка выйдет из комы. Обычно это случается в четыре пятьдесят девять. Очнувшись, Мышка обычно сообщает, что никуда не пойдет. Почему? Вот краеугольный вопрос. Почему Мышке так трудно выйти из дома? Может, это такая форма бешенства? У самой Мыши находится масса причин и поводов, вцепившись мертвой хваткой в ручку двери и упершись ногами в порог, оставлять свое тощее тельце в своей захламленной квартирке. А вдруг на улице гроза? Или ураган? Или Джигит рассердится, что она отлучилась без его разрешения? Или бульдог из соседнего подъезда — ну, тот, ну, ты знаешь, ну, я тебе говорила, который гонял Коточку, когда у того был брачный период, — вдруг бульдог выйдет на прогулку и испугает Мышку до потери сознания? Или суп выкипит и в доме случится пожар? Или трубу прорвет и пожар зальет наводнением? Бесполезно объяснять, что грозы не будет, потому что на улице январь, Джигит уехал на неделю в дом творчества, бульдог только что погулял, суп можно выключить, а воду перекрыть. Мышь не слушает. Ею овладевает одна, но пламенная страсть: тянуть время и морочить вам голову.

Поэтому, изложив ей свою идею с Питером, я приготовилась к длительным меканьям, беканьям, разговорам, уговорам, дискуссиям и даже в письменной форме заранее изложила все «за» и «против» этой поездки. Но к уловкам прибегать не пришлось. Похмыкав минут тридцать, Мышь вдруг крякнула, пробормотала что-то вроде: «Черт! Была не была!» — и сказала:

— Надо позвонить Мурке.

Я остолбенела прямо с трубкой в руке.

Тут-то мне бы и подумать: что-то здесь не так, что-то не складывается. Не может Мышка ни с того ни с сего запросто согласиться на такую аферу, как двенадцатидневная поездка в Питер. Где-то сбой. Вот только где? Это судьба подсказывала мне, что не следует торопиться. Но я не заметила подсказки. Я отключилась от Мышки и набрала Мурку. Тут, впрочем, надо объяснить, кто такие Мышка и Мурка. Ну и я, разумеется.

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА НОМЕР ДВА,

которая поможет установить три личности, не переходя на них

Тем, кто читал мои повести «...И другие глупости» и «Комедия дель арте», где героини переживают драму личной жизни и путешествуют по Италии, объяснять ничего не надо. Они и так знают, с кем имеют дело. Остальным следует дать необходимые сведения.

Меня зовут Мопси. Мурка и Мышка — мои закадычные подруги. А дружим мы уже... ой, Боже мой! Сколько же мы дружим! Чертову прорву лет! За время нашей дружбы мы успели обзавестись мужьями, а Мурка даже сделала ротацию и поменяла первого мужа по кличке Первый Блин на второго, Лесного Брата. Моего мужа зовут Большой Интеллектуал, Мышкиного — Настоящий Джигит. Имена у них, как вы уже поняли, говорящие. Лесной Брат промышляет по части лесозаготовительного бизнеса, хотя сам лично ни разу в жизни не держал в руках бензопилу «Дружба». У него для этого имеется целый штат безропотных молодых людей, которых он внедряет в леса Ленинградской области с целью порубить как можно больше елочек. На косточках бедных елочек Мурка построила в центре Питера двухсотметровую квартиру, купила себе джип и забила шкаф тряпками от Гуччи и Прада. Еще у Мурки есть два ребенка — ребенок Машка и ребенок Кузя. Оба — совершенно очаровательны и совершенно несносны. Боксер по имени Лео расхаживает по ее квартире с розовым бантом на шее, виляя всем задом за неимением хвоста, улыбаясь кривоватой улыбкой и вывалив на сторону язык, Мурка у нас нахалка. Более наглого существа я еще не видала. Она делает только то, что хочет (а хочет она все, вы уж мне поверьте), непрерывно орет и окончательно запугала Мышку, у которой и так-то жизнь не сахар.

Мышкин муж Настоящий Джигит когда-то спустился с гор, и мы никак не можем запихнуть его обратно. Мышкин муж Настоящий Джигит надоел нам ужасно. Он поставил нашу Мышу к плите. Он не зарабатывает ни копейки денег. Он уходит то в запой, то в загул и не всегда возвращается обратно в адекватном состоянии. Раньше он был писателем, писал пионерские рассказики. Теперь его рассказики никому не нужны, и Джигит компенсирует эту ненужность издевательствами над бедной Мышкой. Мышка безропотно сносит все его разнузданные фантазии вроде «сациви на обед, чешушули на ужин!», 20 лет носит одну и ту же юбку и высаживает кактусы в тандыре, который подарила ей свекровь для того, чтобы Мышка пекла в нем лепешки. Мышка у нас тихая, но хитрая. Она обожает потирать лапочки и, хихикая себе под нос, радоваться, что оставила нас в дурах. Есть у нее и серьезный интерес в жизни — она обожает лечиться и лечить других. Ее хлебом не корми — дай в руки клизму. Еще у Мышки имеется кот Коточка, по характеру приближенный к Настоящему Джигиту.

Что касается меня, то я идеал. Во всех смыслах. Во-первых, я красавица. Во-вторых, умница. В-третьих, у меня идеальная семья. Большой Интеллектуал с его претензиями на внутреннюю жизнь у меня — во где! Мы с Интеллектуалом работаем кинокритиками, что сильно сближает. По крайней мере я всегда знаю, где он находится, потому что сама нахожусь там же. Одно меня тревожит: малый пудель Найджел Максимилиан Септимус лорд Виллерой, принимавший активное участие в возвращении Интеллектуала в родные пенаты, когда тот вдруг ни с того ни с сего решил меня бросить в воспитательных целях (см. «...И другие глупости»), так вот, малый пудель совсем обнаглел и требует, чтобы на ночь ему в ванной стелили специальный коврик для отправления естественных надобностей.

Да, совсем забыла. Мы с Мышкой живем в Москве, а Мурка в Питере, что очень осложняет жизнь. Приходится скрывать от мужей телефонные счета, а это не всегда получается. Билеты на поезд тоже недешево стоят. А ведь мы полжизни проводим в дороге. Все проводницы «Красной стрелы», «Авроры» и прочих пассажирских поездов, следующих по маршруту Москва — Санкт-Петербург и обратно, знают нас в лицо.

Итак, я позвонила Мурке и напоролась на короткие гудки. Послонявшись полчасика по квартире, я повторила попытку. Та же картина. Послонявшись еще полчасика, я позвонила снова. Тот же эффект. Судьба! Судьба! Почему я ее не послушалась? Разозлившись на Мурку, которая может висеть на телефоне часами, я набрала ее телефонную станцию и поинтересовалась, не знают ли они случайно, с кем треплется их нахальный абонент, и не могут ли они немедленно его отключить, потому что в Москве тоже есть желающие поговорить по важному делу. На телефонной станции чуть-чуть онемели, минут пять помолчали, а потом крайне нелюбезно ответили, что у Мурки поломка на линии и не могу ли я больше не беспокоить их своей ерундой. Я немножко на них обиделась, отключилась и набрала Муркин мобильный. Мобильный сообщил, что он заблокирован, потому что Мурка ни фига не платит по счетам. Я набрала мобильный Лесного Брата. Мобильный сообщил, что Брат недоступен, так как шатается по лесам. О, судьба!

Я позвонила Мышке и велела ей собираться.

— А билеты? — пискнула она.

— Какие билеты, Мышь? — устало произнесла я. — Когда ты в последний раз брала билеты? Тебя на вокзале каждая собака знает!

Мышь тяжело вздохнула, но возразить не посмела. Вечером мы загрузились в «Аврору», всучив проводнице Наде 500 рублей в конверте и коробку конфет «Южный орех». Поезд ни разу не сошел с рельс и пришел в Питер секунда в секунду, что окончательно притупило мою интуицию.

И вот мы стоим в дверях Муркиной квартиры и смотрим на Мурку. Мурка тоже стоит в дверях своей квартиры и смотрит на нас. На толстых задних лапах — атласные панталоны. В руках — коричневая вонючая сигаретка.

— Это вы? — хмуро спрашивает Мурка. Такое впечатление, что она нас не ждала.

— Это мы! — радостно отвечаем мы. Всегда лучше отвечать правду, особенно на каверзные вопросы.

— Чего притащились? — хмуро спрашивает Мурка.

— На праздники! — радостно отвечаем мы.

— На первые или вторые? — хмуро спрашивает Мурка.

— И на те, и на другие! — радостно отвечаем мы.

Мурка начинает загибать толстенькие пальчики.

— Значит, на десять дней? — хмуро спрашивает она.

— На двенадцать! — радостно отвечаем мы.

— С ума сошли! — говорит Мурка неприятным скандальным голосом. — Что я с вами делать буду двенадцать дней! Тоже мне дяди Феди! — И уходит в спальню.

Нет, это даже обидно! Дяди Феди! А сама Мурка, которая по три недели торчит в Москве у меня на диване, сама она не дядя Федя? А дядя Федя, между прочим, мой личный родственник! Но тут надо объясниться.

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА НОМЕР ТРИ,

в которой дядя Федя навсегда покидает сцену, так и не успев на ней появиться

На самом деле как родственник дядя Федя лично никому не принадлежал. Ни маме, ни папе, ни бабушке, ни дедушке. Все от него отказывались. Он был ничей родственник из города Гусь-Хрустальный. Тем не менее раз в три месяца с пугающей регулярностью дядя Федя появлялся на пороге нашей квартиры и раскладывал раскладушку посреди нашей гостиной.

— Я тут у вас... немножко... недельки на две, — говаривал, бывало, дядя Федя, развешивая ядреные носки по спинкам стульев.

Дни, проведенные под одной крышей с дядей Федей, папа называл критическими.

Вместе с дядей Федей в дом входило беспокойство. Дядя Федя был сильно обеспокоен жаждой личной наживы, поэтому вместе с беспокойством в дом входили ковры, телевизоры, пылесосы, соковыжималки и устройства для стрижки катышков на свитерах, с которыми в те годы была большая проблема. Дядя Федя рыскал по магазинам, как гончая по лесу. Свою добычу он складывал штабелями в нашей гостиной. Через две недели за дядей Федей приходил грузовик, и папа, радостно агукая, грузил багаж в кузов и отправлял дядю Федю восвояси. Однажды дядя Федя вдвинул в нашу гостиную спальный гарнитур «Изольда-78» из тринадцати предметов и концертный рояль.

— Как ты думаешь, зачем ему концертный рояль? — спросила я маму.

— Наверное, концерты будет давать, — подумав, ответила она. И добавила: — По заявкам.

Так вот, Мура стала свидетельницей вторжения дяди Феди в самый драматический момент. Дело в том, что кроме Муры у нас в ту пору гостили папина двоюродная сестра из Свердловска с женихом и две мамины подруги детства из Костромы. Подруги детства приехали позже папиной сестры, спать им было уже негде, и в доме по этому поводу назревал скандал. Мама с красными пятнами на лице высказалась в том смысле, что ее гости всегда обслуживаются по остаточному принципу, и попросила Муру немедленно съехать к Мышке. Но Мура даже ухом не повела. Мама взяла Мурину сумку и начала складывать в нее вещи. Мура взяла свою сумку и начала вываливать вещи на пол. Мама схватила Мурин свитер за один рукав и потянула к себе. Мура схватила свой свитер за другой рукав и потянула к себе. Свитер обиделся и с диким треском разорвался пополам. В этот самый момент раздался звонок в дверь, и на пороге возник дядя Федя, внутренне готовый встретить наши кислые морды, так как радости от его приездов мы никогда в его присутствии не обнаруживали. И был сильно обескуражен.

— О! — сказал папа, широко улыбаясь и раскинув объятия. — Вас-то нам как раз и не хватало!

— Правда? — застенчиво спросил дядя Федя и зарделся от удовольствия.

После чего подошел к папе и, обдав того густым запахом перегара, влепил смачный поцелуй прямо в губы.

После этого случая дядя Федя стал приезжать гораздо чаще и гостить значительно дольше, а имя его перешло в разряд нарицательных.

* * *

Сильно обиженные за сравнение с дядей Федей, мы затащили свои сумки в прихожую, и у меня даже мелькнула мысль, что, раз Мурке не до нас, не смотать ли сразу удочки. Но я ее отогнала как непродуктивную. И поплатилась за легкомыслие.

Мурка лежала в спальне, закинув на спинку кровати атласные лапы, и курила. Мы стояли у нее в ногах.

— Матильда ушла, — сообщила она тоном служащего бюро ритуальных услуг.

— Давно? — спросила я, ничуть не удивившись.

— Сегодня утром, — сказала Мурка и тяжело вздохнула. — Что делать? Как жить? Куда мы катимся? Чем питаться?

Вопросы питания сильно волнуют Мурку. Во-первых, потому, что она всегда хочет есть. А во-вторых, потому, что сама не в состоянии ничего приготовить. Последнее время она эти вопросы решала с помощью Матильды, приходящей домработницы. Я давно ожидала, что Матильда взбрыкнет и покинет Мурку в самый неподходящий момент. Даже странно, что она продержалась целых три месяца. Мы с Мышкой однажды были свидетелями того, как Мурка заказала Матильде на обед котлеты с макаронами. Через полчаса она поинтересовалась, как там поживает гуляш с гречневой кашей, еще через полчаса спросила, хорошо ли прожарилась курица и проварился рис, еще через полчаса попросила принести ей в спальню кусок рыбы с шоре, еще через полчаса была не прочь съесть купаты с фасолью, а когда из школы вернулся ребенок Кузя и его надо было срочно кормить обедом, страшно разозлилась, что котлеты с макаронами еще не готовы. Матильда пошла красными пятнами и бросилась к холодильнику. Распахнув дверцу, она схватила пузырек валокордина и стала лить себе прямо в широко распахнутый рот. Я рванула к Матильде, усадила на стул и налила ей горячего чаю. Тем временем Мышка в срочном порядке варила макароны и лепила котлеты. Через час после того, как мы откачали Матильду и накормили Кузю, на кухню выползла Мурка.

— А мне, разумеется, не оставили ни кусочка запеканки! — ядовитым тоном сказала она.

Раздался громкий сухой стук. Это Матильдина голова шмякнулась об стол.

И вот теперь Мура лежит, распластанная, на кровати и тяжело вздыхает. Так ей и надо!

— Так тебе и надо! — громко сказала я и обидно засмеялась.

— Да? — закричала Мурка и вскочила. — Так и надо? А кто вас кормить будет? Кто обед будет готовить? Кто на рынок пойдет? Приехали туг! А у меня, между прочим, куча дел! Мне на дачу ехать! Холодильник везти! Вещи собирать! У Кузи конец учебного года! Одни двойки! Меня в школу вызывают! Кто к училке пойдет?

— Так ты хотела, чтобы к училке тоже Матильда сходила? — спросила я.

Но Мурка уже бежала в кухню, на ходу подтягивая атласные панталоны. На кухне она подскочила к холодильнику и стала вываливать из него продукты.

— Вот! — орала она. — Полюбуйтесь!

Любоваться, если честно, было особо нечем. Перед ней лежали банка зеленого горошка и засохший хвостик копченой колбасы.

— Не волнуйся, Мура, — сказала я примирительно. — Завтра мы с Мышью сбегаем на рынок, приготовим обед и уедем в Павловск. Занимайся своими делами на здоровье.

Но ни в какой Павловск мы не уехали и ни на какой рынок не сбегали. Назавтра столбик термометра переполз с плюс 20 до плюс 2, начался шквальный ветер и проливной дождь. Мы с Мышкой сидели на диване в гостиной в джинсах и майках без рукавов. Больше у нас ничего не было, а выдать нам свитера Мурка отказалась из вредности. На диване в гостиной мы просидели ровно 11 дней. Иногда дождь заканчивался; мы радостно подскакивали к окнам и обнаруживали, что выпал снег. К 9 мая там у них в Питере намело приличные сугробы. Мурка заходила в комнату, хмуро смотрела на нас, ворчала себе под нос что-то вроде «сидят тут!» и выходила. Однажды она заловила меня в кладовке, где я отсыпала гречку, чтобы сварить Кузе кашу.

— Мышка совершенно невыносима! У нее ужасная аура! Не понимаю, как ты можешь так долго жить с ней в одной комнате! — заявила она и удалилась.

Позже, через несколько месяцев, выяснилось, что тот же самый текст — слово в слово — она выдала Мышке обо мне, зажав ее между унитазом и биде, когда Мышь драила сантехнику.

На пятый день Мурка прекратила подачу зубной пасты населению. Чеканя шаг, она вошла в ванную, где Мышка умывалась перед сном, вынула у нее из рук тюбик зубной пасты, завинтила крышечку и сказала склочным голосом:

— А никто, между прочим, не разрешал чистить зубы два раза в день! — После чего удалилась в спальню, сунула пасту под подушку и плюхнулась сверху, чтобы мы с Мышкой не вздумали без ее разрешения засовывать под подушку загребущие лапочки.

На следующее утро она отказалась выдавать туалетную бумагу.

— Почему, Мура? — ошарашенно спросили мы с Мышкой.

Мура не знала почему. Она сильно напряглась, напружинила лоб и надула щеки.

— Потому что бумага одна, а вас много! — наконец выдала она.

— Что ты имеешь в виду? — спросили мы, слегка озадаченные такой постановкой вопроса.

Мура не знала, что она имеет в виду. Она напряглась еще сильнее.

— Потому что... потому что это женский род, единственное число! — выпалила она. — Если бы говорили «туалетные бумаги», тогда на всех бы хватило. А так не говорят! Говорят «туалетная бумага»! Она одна, бедняжка, совершенно одинокая, буквально рвется из-за вас на части! — И Мурка всхлипнула.

Мы не стали возражать. Тем более что формально Мурка, как всегда, была права. В логике ей не откажешь. Туалетная бумага была действительно совершенно одна, беззащитная перед нашим натиском, и действительно буквально рвалась на части. Мы ушли к себе в комнату, вызвали ребенка Кузю, выдали ему деньги и отправили в магазин за туалетной бумагой. Потом мы засунули рулон в чемодан и перед каждым посещением туалета тайком залезали в чемодан и, не открывая крышки, чтобы Мурка ничего не заметила, отматывали себе кусочек бумажки.

Оставалось перекрыть кислород, что Мурка и сделала в незамедлительном порядке. Она запретила открывать форточку у нас в комнате, мотивируя это тем, что в Питере полно выхлопных газов и мы с Мышкой нарочно запускаем в квартиру тяжелые металлы.

В последний день нашего визита солнышко выглянуло из-за туч и немножко потеплело. Мурка смягчилась и взяла нас в гости к одному художнику, который писал портрет Лесного Брата. Художник оказался ужасно милый, а может, я просто давно не видала людей. Он водил нас по мастерской и показывал картинки с видами Петербурга. Мы млели, а Мышка даже попыталась состроить ему глазки, но Мурка быстро пресекла это безобразие. Она отвела Мышку в туалет, больно ткнула в бок и сообщила, что питерское мужское население — это ее, Муркин, личный стратегический запас. Так сказать, энзэ.

— Все? — пискнула Мышка, зажатая между унитазом и шваброй.

— Все! — отрезала Мурка.

Вечером художник позвонил, позвал меня к телефону и предложил написать мой портрет — совершенно бесплатно, буквально за 300 долларов: «У вас такое интересное лицо, так вот, не можете ли вы еще ненадолго остаться в Питере?»

— Портрет предлагает писать, — сказала я, кладя трубку.

Мышкин нос отъехал в сторону, губы надулись, глаза набрякли. С диким ревом она кинулась в ванную, где и заперлась до следующего утра.

— Все им! Все им! — верещала она из-за закрытой двери. — А Мышка дура! Мышке ничего не надо! Мышка может без портрета! Мышка обойдется! — И жуткие рыдания сотрясали стены.

Мурка пожала плечами и ушла спать. Я попыталась выковырять Мышь из ванной, но мне это не удалось.

На следующий день мы уезжали в Москву. В полном молчании мы добрались до вокзала, в полном молчании загрузились в вагон, в полном молчании заняли места, в полном молчании ехали ровно шесть часов, в полном молчании вышли из поезда, в полном молчании вошли в метро и повернули в разные стороны.

Да, с Муркой мы так и не попрощались.

Смутное наступило время. Мы не перезванивались, не разговаривали и не встречались. Сидя по домам, мы тихонечко ненавидели друг друга и придумывали способы отмщения. А судьба наша между тем делала крутой вираж. В жизни нашей стали происходить события поистине драматические. Причем одновременно у всех.

Выдержка из дневника Мурки того времени (книжечка в бежевом телячьем переплете с серебряным замочком и серебряным ключиком на цепочке, голубые папиросные листочки разлинованы очень тонко, почти незаметно, 255 у.е. у Прада)

И фиг им! И пожалуйста! И не очень-то хотелось! А то явились на диване сидеть! Спокойно, Мура, спокойно! Береги себя!

Брюки черн. с карм. — 1500 р. в Гостином. Зачем? Посмотрела в шкафу. Две пары точно таких же не надевала с прошл. года.

Соломен. шляпа. Нигде нет. Купила на всякий случай две мех. ушанки.

Не забыть сварить Кузе пельмени, когда придет из школы!

И пусть не звонят! Не больно-то и хотелось!

Взять у Л.Б. на хозяйство 500 долл.

200 кофта и рубаха в «Манго» + 150 крем «Виши» + 60 эта штучка, которую они выдают за мельхиор. Итого 410 долл. Взять у Л.Б. на хозяйство 910 долл. Лучше 916. Круглые цифры его сильно настораживают.

Оч. нуж. хор. ад.!

Тсс! Тихо, Мура! Никому ни слова!

А чем мне это грозит? Что, в тюрьму посадят? А если посадят? Надо на всякий случай купить переносной телевизор! И побольше прокладок. Может, позвонить Мопси? Посоветоваться? Или Мыши? Может, пожалеет? Спокойно, Мура! Держи фасон! Еще локти будут кусать, когда я не вернусь из мест заключения!

Хочу ад.! Интересно, сколько стоит?

Тсс! Быстро запереть дневник, чтобы Л.Б. не обнаружил!

Выдержка из дневника Мышки того времени (школьная тетрадка 96 листов в клетку в темно-коричневом переплете из клеенки)

1 день — 1 энапа, 2 верошпирона, полтаблетки панангина.

2 день — 1,5 энапа, 2 верошпирона, 1 панангина.

3 день — 2 энапа, 2 верошпирона, 1,5 панангина.

4 день — 2,5 энапа, 2 верошпирона, 2 панангина.

В идеале энап, верошпирон и панангин должны оказаться в равных количествах. Но как? Если 2 панангина, почему-то обязательно 2,5 энапа. Может, начать не с полтаблетки панангина, а с целой? Или энап снижать на 4-й день? Надо подумать.

Полкило макарон, 2 яблока, 10 яиц, пачка масла «Домик в деревне», не то, что по 32 руб., а то, что по 19, молочные сосиски, кефир, свекла.

Энап невозможно снижать. Энап можно только наращивать.

Я его убью, убью, убью! Еще одна рюмка — и убью!

Трудотерапия: надо послать его в магазин за свеклой. Или энапом? А то уже кончился. Мужчины почему-то крайне негативно воспринимают любые просьбы по покупке свеклы. Удивительная особенность мужского организма. Если бы они еще не ели! Так нет! Н.Д., к примеру, наворачивает борщ за обе щеки. Мопсин Интеллектуал тоже.

Это я о Мурке и Мопси. Не хочу даже упоминать.

Ага, явился.

Энапу мне, энапу! В крайнем случае валокордину! Больше не могу! Уйду к черту на рога!

Надо мерить давление ежедневно каждые три часа и строить график колебания. Синим выделять пониженное, красным — повышенное, зеленым — нормальное.

«Он. хор. спец. с неполн. высш. ищ. раб. по спец.» По какой спец.? У меня же нет никакой спец.! А-а! Какая разница! Пойду и расклею. Главное — ни слова Н.Д.!

Выдержка из дневника Мопси того времени (толстый томина в хорошем заменителе с логотипом известной прокатной фирмы, выданный на презентации и заполненный расписанием пресс-показов)

Пришла пора проанализировать ситуацию. Конечно, Мурке было не до нас. Куна дел, холодильник, Матильда, двойки и т.д. Конечно, мы явились без спросу, а так не делают. Это с одной стороны. А с другой, она могла бы быть повежливей, не строить козьих морд и по крайней мере выдать нам по свитеру и куртке. Кстати, тогда мы могли бы не только уйти из дома, но и пошевеливаться по хозяйству. Кстати, по хозяйству мы и так шевелились и, на мой взгляд, вполне заменили предательницу Матильду. Во всяком случае, у нас Кузя ел не только пельмени. В общем, хороши всё.

11.00 — пресс-показ в «Ролане», потом завезти в редакцию слайды, потом заехать за пресс-релизом. Вечер — премьера в «Пушкинском». Взять с собой Б.И., заехать по дороге домой в магазин. Ветчина, сыр, туалет. бум., порошок для посудомойки, полкило подсолнечн. халвы для Б.И., 10 банок «Педигрипала»:

Так, что же теперь делать? К Мурке не поедешь. К Мыши не пойдешь. Дурацкая история с портретом — не надо было ее озвучивать. Скверно. Позвонить первой? Будет похоже на капитуляцию. Выдерживать характер? Практика показывает, что чем дольше выдерживаешь характер, тем труднее выйти на примирение. Не знаю, не знаю. Совершенно не с кем общаться.

Б.И. совершенно озверел. Как быть? Засунуть его в кабинет, чтобы не высовывался?

Дв. на тр.? Ой!

Где взять деньги?

М...

Об этом лучше молчать. У Б.И. будет инфаркт!

Великая депрессия

«Процесс о трех макаронах»

(Записано со слов Мурки)

— И тогда я им говорю: «Фиг вам»! А сама думаю: «Ну все, кирдык кролику!»

— Но почему, Мура, почему?

— Вы что, не знаете Лесного Брата? Представляете, что бы он сказал?

Мы с Мышкой закрыли глаза и представили, что бы сказал Лесной Брат в этой ситуации. Мышка всхлипнула. Я схватила Мурку за руку, проверяя, жива ли она.

Наш разговор происходил через долгое-долгое-долгое время после описанных выше событий. Тех самых, которые привели к безобразному скандалу и разладу в наших рядах и дали мне повод поразмышлять о том, что надо прислушиваться к зову судьбы, а то плохо будет.

Мы с Мышкой уехали в Москву, а Мурка легла в постель, забросила на спинку кровати лапы в атласных панталонах, закурила коричневую вонючую сигаретку и предалась невеселым размышлениям. Не могу ручаться, что ее грызло чувство вины. Напротив. Могу ручаться, что никакое чувство вины ее не грызло, а невеселые размышления сводились к тому, какие мы с Мышкой злыдни, испоганили ей своим кислым видом праздники, не помогли перевезти на дачу холодильник, не вернули Матильду, а кроме того, претендовали на святая святых — ее, Муркины, свитера. Все это она проворачивала в голове с упорством, достойным лучшего применения, пока не накрутила себя до такой степени, что больше не могла управлять эмоциями. Она соскочила с кровати, выбежала на кухню и сожрала все Кузины пельмени. После пельменей она сожрала вареники и сосиски, которыми после Матильдиного демарша забила морозилку, чтобы не заморачиваться с обедом. Общая масса сожранного составляла 4 килограмма 859 граммов. Пельмени, вареники и сосиски совершенно не удовлетворили Мурку. Она сделала ревизию холодильника и больше не обнаружила там ничего достойного внимания, кроме нескольких кубиков льда, оставшихся от последнего дня рождения. Захлопнув холодильник, Мурка ломанулась в кладовку, где у нее хранилась всякая бакалея. Но беда в том, что запасы бакалеи обычно пополняла коварная Матильда. Самой Мурке в голову не приходило, что неплохо бы купить в дом килограмм сахара или гречки. Пошуровав в кладовке, Мурка нашла на полках немножко рассыпанного черного перца, баночку с одним лавровым листиком, пустую коробочку из-под бульонных кубиков и упаковку спагетти. При ближайшем рассмотрении в упаковке оказалось ровно три макаронины. Мурка вспомнила Италию и приободрилась. На минуту ей показалось, что душевного кризиса удастся избежать. Она понюхала перец, пожевала лавровый листик и пошла варить макароны. Но так как навык приготовления пищи был у нее полностью утерян, она варила три макаронины около двух часов, надеясь, что они разварятся и заполнят оставшиеся проталины в желудке. Макароны не разварились. Макароны сначала прилипли к стенкам кастрюли, а затем пришкварились к ним навсегда, потому что вода выкипела, а выключить газ Мурка не догадалась. Увидев, что макаронами поживиться не удастся, Мурка онемела. Можно сказать, что ее почти парализовало.

Дальше события развивались со скоростью «Формулы-1». Придя в себя, Мурка попробовала подвигать руками и ногами. Убедившись, что лапы двигаются нормально, Мурка повертела головой. Голова тоже вполне свободно двигалась на шейном отделе позвоночника. Мурка схватилась за свою буйную головушку, выдернула из нее пару лишних волосят и кинулась в прихожую. В прихожей она впрыгнула в ботинки, лихорадочно натянула куртку и рванула вниз по лестнице, забыв о лифте. Муркой овладела жуткая идея. Она решила посетить ближайший супермаркет, скупить у них весь наличный запас продуктов и съесть его тут же, не выходя за границы кассовых аппаратов. Мелькнула, правда, невразумительная мысль вернуться с продуктами домой и приготовить обед, но Мурка отогнала ее как — прошу прощения за тавтологию — непродуктивную.

И вот выбегает наша Мурка во двор, дергает дверцу джипа, а дверца не открывается. Мурка дергает еще раз. Дверца опять не открывается. Тут бы Мурке задуматься, к чему такое упрямство. Не судьба ли говорит «нет!» ее поползновениям обрести душевное равновесие. Но Мурка задумываться не привыкла. Мурка тарабанит в дверь джипа, как будто там кто-то спрятался. Мурка стучит в стекло и громко ругается на все лады, но ей почему-то никто не открывает. Тут распахивается дверь будочки, в которой сидят охранники, и на пороге появляется заспанная физиономия.

— Ключами не пробовала? — интересуется физиономия.

Мурка хлопает себя по карманам. Потом копается в сумке. Потом елозит носком ботинка в ближайшей луже. Потом встает на четвереньки и, отклячив толстенький задик, шарит рукой под машиной. И ничего не находит. Тут бы Мурке опять задуматься, но она уже несется вверх, опять позабыв про лифт. Ключи ждут ее на тумбочке у двери, хитренько подмигивая всеми глазками. Мурка хватает ключи, подносит к губам и издает резкий свист. Это у нее привычка такая: проверять ключи свистом. А то мало ли что подсунут эти изверги, Лесной Брат, Кузя и Машка! Ключи издают правильный свист, и Мурка, как колченогий заяц, раскормленный на хозяйских харчах и забывший, как выглядит лес, скачет вниз. Внизу она вваливается в джип, тычет ключами в зажигание, заводится с третьего раза, чертыхается, плюется и со всей доступной ей скоростью, а именно — 5 км в час — выносится со двора и мчит по улице. По дороге нервно облизывается, озирается, стучит кулачками по рулю и топает ножкой. Руль говорит «га-га!» и перестает вертеться. Ножка топает не туда и вместо тормоза давит на газ. Мурка со всего маху впечатывается в зад шестисотого «мерседеса» серебристого цвета.

Тут надо сказать, что с Муркой не первый раз приключался подобный казус и она не особенно расстраивалась, когда видела ошалевших владельцев пострадавших машин. Ей просто не всегда хотелось с ними встречаться. Они ей были глубоко противны. Поэтому обычно она резко разворачивалась и уносилась от их перекошенных рож куда подальше. Вот и в тот раз. Увидав, что из «мерседеса» выбегает толстый дядька с лицом, намекающим на апоплексический удар, Мурка решила, что пришла пора сматываться. Она дала задний ход, вывернула руль, показала дядьке язык и поехала в другую сторону все с той же доступной ей скоростью. Расчет не оправдал себя. Мурка забыла, что 10 лет живет на улице с односторонним движением. И плавно впечаталась в морду «БМВ». Лесной Брат, который никогда не питал иллюзий относительно того, на ком женился, наварил ей на бампер чертову прорву железной арматуры. Мурка с успехом могла протаранить не только «мерседес» с «БМВ», но и средних размеров БТР. Поэтому Мурка если и пострадала, то исключительно морально. Она слегка удивилась. К тому же владелец БМВ ей очень не понравился, как не нравились все граждане, в которых она впечатывалась на своем драндулете. Владелец «БМВ» тоже удивился, увидав перед собой злобную Мурылью с ее железной арматурой. И забыл притормозить. Он все ехал и ехал и смотрел на Мурку и двигал Мурку задом наперед в объятия серебристого «мерседеса». И Мурка тоже ехала и ехала задом наперед и смотрела на него. Пока снова не впечаталась в свой знакомый «мерседес». Из «БМВ», размахивая руками, к ней устремился бритый качок. Мурка сделала последнюю героическую попытку удрать, вывернула руль, но скоро поняла, что зажата накрепко. Тогда она выскочила из машины и рванула в соседнюю подворотню, по дороге роняя штаны. Дело в том, что Мурка в машине всегда расстегивает штаны, чтобы они не впивались в живот и не мешали процессу вождения. Бритый качок и апоплексический дядька догнали ее в два прыжка. И нежно взяли под ручки. И потащили к кавалькаде транспортных средств, вокруг которой уже собрались все местные бомжи. Мурка вырывалась, упиралась, волочила за собой ноги, дважды крикнула «Помогите! Хулиганы зрения лишают!», один раз «Пожар!» и три раза «Прими лапы, сама пойду!». Но дядьки ей не поверили. Они доставили ее к месту преступления и недвусмысленно потребовали денег. Вот тогда-то Мурка и сказала свою коронную фразу.

— Фиг вам! — грубо сказала она.

А про себя подумала: «Кирдык кролику! Дело пахнет керосином!»

Через полчаса Мурка сидела в милицейском участке и грустно разглядывала ногти на руках.

— Пишите объяснительную! — сказал милицейский чин.

И Мурка написала.

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА НОМЕР ЧЕТЫРЕ,

в которой Мурка дает деловые советы

Уваж. тов. милиц-нер (не могу знать вашего чина, так как ничего не понимаю в погонах)!

После отъезда моих подруг Мышки и Мопси в Москву, где они проживают по адресу (далее следовали наши с Мышкой адреса, подробные инструкции, как до нас добраться, а также схема проезда со стрелочками), мне стало совсем нехорошо. Съев недельный запас пельменей, вареников и сосисок, я поехала в супермаркет (следовал адрес супермаркета, подробная инструкция, как до него добраться, а также схема проезда со стрелочками), в котором всегда большой выбор фиников. Чисто по-человечески рекомендую вам обязательно съездить туда за финиками. Если вы не в курсе, то я с удовольствием дам вам консультацию по выбору фиников. Финики различаются по:

1) размеру,

2) цвету,

3) национальности,

4) засахаренности,

5) провяленности.

Вот пять признаков, по которым всегда можно отличить плохой финик от хорошего.

Всего вам доброго!

Успехов в труде и личной жизни!

Ваша Мура,

преподаватель Университета культуры.

Написав последние слова, Мурка воровато оглянулась и быстро приписала: «народный художник Удмуртии».

Милицейский чин очень внимательно прочел Муркину объяснительную записку и очень внимательно посмотрел на Мурку.

— Вот это зачем? — спросил он и ткнул пальцем в стрелочки, ведущие к нашим с Мышкой домам.

— Ну-у, не зна-аю! — протянула Мурка. — Вдруг вы решите посетить столицу. Я бы передала с вами сувениры.

— А почему Мышка и Мопси? Это что, клички? — продолжал интересоваться милицейский. — У вас там что, тайная организация?

— Это не клички, это прозвища, — охотно объяснила Мурка. — А организации у нас никакой нет. Тоже мне организация, без спросу приезжать! Это не организация, а произвол какой-то! Организация — это когда все организовано!

Милицейский вздохнул.

— Что можете сказать по существу дела? — спросил он.

— Какого дела? У меня сегодня никаких дел нет, — сказала Мурка.

Милицейский кивнул на бритого качка и апоплексического дядьку.

— Вижу их первый раз! — честно призналась Мурка.

— А как насчет ДТП? — вкрадчиво спросил милицейский, но Мурка его не поняла и немножко перепутала с одной известной рок-группой.

— ДТП? — переспросила она. — Как раз завтра собиралась на их концерт.

— Я имею в виду дорожно-транспортное происшествие, виновницей которого вы стали, — еще вкрадчивее сказал милицейский.

Мурка задумалась.

— Давайте договоримся о терминах, — выйдя из задумчивости, сказала она.

Милицейский вздрогнул. В принципе он всего в жизни навидался и ко всему был готов. Но такой глубины мысли от Мурки не ожидал. Но ведь Мурка у нас все-таки преподаватель и изъясняется очень культурно.

— Что вы подразумеваете под словом «происшествие»? — тем временем продолжала Мурка. — Вот Матильда, например, разбила мою любимую чашку. Это происшествие или нет? В масштабе семейного счастья? Или Кузя двойку принес. Или вот еще история. В газетах печатали. Один молодой человек женился на женщине, которая была на двадцать два года старше его. А потом выяснилось, что она его мать, которая бросила его в двухлетнем возрасте. Но к тому времени, когда это выяснилось, у них уже родилась тройня. Между прочим, совершенно здоровые детишки. Но молодой человек все равно от них отказался. Тогда мать сошлась со своим бывшим мужем, отцом молодого человека. И теперь молодой человек платит им двойные алименты. Как отец троих детей и сын нетрудоспособных родителей. Статья называлась «Мать-кукушка родила от собственного сына». Это происшествие? Как по-вашему?

Милицейский еще раз внимательно посмотрел на Мурку.

— Подавайте в суд! — коротко бросил он качку и дядьке. И вышел из комнаты.

Так Мурка оказалась вовлечена в двойной судебный процесс.

И села писать дневник. Вот тогда-то в нем и появилась загадочная запись: «Оч. нуж. хор. ад.!» В принципе, если приглядеться и призадуматься, ничего загадочного в ней не было. Расшифровывалась она просто: «Очень нужен хороший адвокат!» Потом Мурка интересовалась сама у себя, сколько же этот хороший адвокат может стоить. Потом приказывала себе быстро запереть дневник, чтобы Лесной Брат случайно его не прочел и не догадался, что она так влипла. Она боялась, что он ее выпорет и лишит фиников. О хорошем адвокате Мурка думала долго и упорно. И придумала. В ближайший понедельник она ворвалась в городскую коллегию адвокатов с целью выбрать себе подходящую кандидатуру из имеющегося состава. А по коридору как раз шел один скромный молодой адвокат. Мурка подбежала к нему, схватила за грудки и прижала к стенке.

— Кто тут у вас самый лучший адвокат? — хрипло дыша ему в лицо, выкрикнула Мурка.

— Я, — не задумываясь ответил молодой человек.

— Сколько берете? — по-деловому спросила Мурка.

— Тысячу, — так же без заминки сказал адвокат.

— За всех? — спросила Мурка.

— Что значит — за всех? — возмутился адвокат. — За каждого!

— У меня двое, — опечалилась Мурка и даже немного ослабила хватку.

— Значит, две тысячи! — сказал адвокат. — У вас есть две тысячи?

Двух тысяч у Мурки не было. Если бы у нее были свободные две тысячи, она давно бы избавилась и от бритого качка, и от апоплексического дядьки.

— Нет, — грустно сказала она, и адвокат тут же попытался выскользнуть из ее объятий.

Но Мура не из тех, у кого выскальзывают. Она припечатала адвоката к стене и тихо сказала:

— Натурой возьмешь?

— То есть? — изумился адвокат.

— Резная ореховая этажерка, конец позапрошлого века, и бронзовая люстра с хрустальными подвесками в стиле модерн, — быстро протараторила Мурка.

— Надо посмотреть, — осторожно сказал адвокат. Он сильно подозревал, что Мурка не в себе.

— Едем! — скомандовала Мурка. — Тебя как зовут?

— Виталий Петрович.

— Витасик, значит. Будешь, Витасик, спасать меня от тюрьмы и от сумы.

Витасик попробовал было покочевряжиться, дескать, я не могу, у меня важное слушание, но Мурка уже тащила его к двери. По дороге Витасик нашарил в коридоре своего помощника, сунул ему в руки какую-то папку и крикнул, чтобы тот немедленно ехал в Петроградский суд, где как раз сейчас начинается дело «Мохнаткина против Мохнаткина». Надо, кстати, заметить, что Мохнаткина была восьмидесятилетняя бабушка, которая неожиданно влюбилась в однокурсника своего правнука и решила развестись с девяностолетним дедушкой Мохнаткиным. А наш адвокатский дружок в результате не получил за это дело ни копейки. Мохнаткиных не развели. Судья нашла, что таким образом оставит обездоленными троих детей, шестерых внуков и двенадцать правнуков.

Итак, Мурка повезла своего нового приятеля смотреть антиквариат. Резная этажерка и бронзовая люстра оказались дома. И встретили Витасика очень хорошо. Он им понравился. Они ему тоже. По первой прикидке он рассчитывал выручить за этажерку тысячи полторы, а за люстру — все пять. Было вызвано грузовое такси, на котором этажерка с люстрой покинули гостеприимный Муркин кров. Мурка осталась очень довольна проведенной операцией, а Витасик, приехав домой, сел выстраивать линию защиты. Линия была такая. Мурку обманным путем заставили развернуться на улице с односторонним движением, поехать в другую сторону и столкнуться с посторонней машиной, которая насильственным образом впечатала ее в «мерседес». Все это было устроено нарочно из мести, так как владелец «мерседеса» был тайно влюблен в Мурку и хотел, чтобы она его заметила. А бритый качок давно и безнадежно любил жену владельца «мерседеса» и хотел ему насолить. Он специально ждал за поворотом случая, чтобы набить морду его машине. Так Мурка оказалась жертвой роковых страстей. Мурке линия очень понравилась. Правда, впоследствии выяснилось, что у владельца «мерседеса» никакой жены нет и вообще он голубой, но выяснилось это лишь на суде, когда линию уже поздно было менять.

А пока Мурка лежала в постели, куря свою вонючую сигаретку, а Витасик названивал ей каждые 15 минут и требовал представить надежных свидетелей, которые могли бы дать показания в Муркину пользу. Ну, к примеру, что апоплексический дядька любил Мурку с первого класса, с того самого случая, когда ей влепили двойку за чистописание, потому что грязнее этого чистописания учительница на своем веку не видала. Мурка пораскинула умишком и выяснила, что ни одного надежного свидетеля в поле ее зрения не имеется. Все крайне ненадежны. И тут она вспомнила про Милку. «Вот кто меня спасет!» — подумала Мурка и кинулась к телефону.

Надо сказать, что с Милкой Мурка не дружила, а держала ее про запас. Например, в химчистку сбегать, или Кузю из школы встретить, или сгонять на дачу, проверить, не протекла ли там крыша после снегопада. Милка была безотказная и страшно боялась Мурку. Можно сказать, что при самом кратковременном и поверхностном контакте с Муркой у нее сводило внутренности и цепенели конечности. Милка бросала все дела и неслась выполнять Муркино поручение. Однажды она в полном ужасе выбежала из дома в одном тапке, комбинации и пластиковой шапочке для душа, потому что в момент Муркиного звонка как раз пустила воду в ванной и планировала культурно отдохнуть в горячей воде. А тут как назло Мурка с требованием немедленно ехать в аэропорт встречать посылку, которую ей должны были привезти из Америки. В посылке оказался плюшевый заяц, а у Милки полетела к черту вся личная жизнь. В тот вечер она ждала в гости своего бойфренда и рассчитывала получить от него предложение руки и сердца. Бойфренда пришлось отставить, он сильно обиделся, и Милка осталась старой девой. Вот эту фигуру окаменевшей скорби Мурка и планировала представить народным заседателям в качестве единственного аргумента своей невиновности.

— Слушай сюда! — строго сказала она Милке, и Милка на том конце провода немедленно заскулила. — Послезавтра в час дня придешь в суд и скажешь, что этот придурок врезался в меня нарочно!

— Есть! — отрапортовала Милка. — Какой придурок?

— Толстый дядька с красными щеками. Там увидишь. Если спросят, скажешь, что он в меня влюблен с первого класса. Нет, с первого не получится, ему лет пятьдесят. Скажешь, он у нас в первом классе проходил педагогическую практику, увидел меня и влюбился. Потом преследовал всю жизнь, но я его отвергла, и вот результат.

— А он что, педагог? — спросила наивная Милка.

— Господи, ну откуда я знаю! — начала раздражаться Мурка. — Какая тебе разница!

— Но ты же говоришь, практика...

— Практика оказалась неудачной, и он отказался от карьеры педагога. Ушел... ушел в бухгалтеры. Ладно, там разберешься. Витасик все тебе расскажет.

— Витасик... — пролепетала бедная Милка. — А это кто такой?

— Витасик — мой адвокат! — важно сообщила Мурка. — Обожжжает меня! Просто обожжжает! — И она закатила глаза. — Все, Мила! Хватит задавать дурацкие вопросы! Ты меня отвлекаешь.

— От чего? — проблеяла Милка.

— От жизни, рыбонька, от жизни! — И Мурка довесила трубку.

Дав Милке надлежащие указания, Мурка совершенно успокоилась и залегла обратно в постель, где и пролежала до дня суда. И вот он наступил, этот трагический день. В час дня Мурка спала сладким сном человека, только что сделавшего чистосердечное признание. Милка и Витасик томились в суде. Наконец судья вызвал их в зал заседания. Апоплексический дядька и бритый качок уже были там в окружении адвокатов и безутешных родственников. Апоплексический дядька нарочно подвязал руку бинтом, а качок опирался на бамбуковую трость и демонстративно прихрамывал. Витасик и Милка вошли в зал.

— Вы ответчица? — спросил судья у Милки.

— Я... свидетель, — пробормотала перепуганная Милка.

— А ответчица где? — поинтересовался судья.

— Ммммммм... ответчица... понимаете ли... — замялся Витасик, но судья его перебил.

Поковырявшись в бумажках, он заявил, что заявления ответчицы, чтобы дело рассматривалось в ее отсутствие, он лично не видит и настоятельно просит обеспечить присутствие в зале суда человека, из-за которого его оторвали от обеда. Иначе он немедленно покинет помещение. Милка помчалась звонить Мурке. Мурка трубку не брала. Милка набрала номер еще раз. Мурка трубку не брала. Милка потрясла трубку, поднесла ко рту и прошептала в полном отчаянии:

— Ну миленькая, ну давай, звони громче!

И опять набрала номер. И Мурка трубку взяла. На пятнадцатом звонке.

— Алло! — сказала она крайне недовольным сонным голосом.

— Мура! — закричала Милка. — Ты где?

— Как где? — удивилась Мурка. — Дома. Сплю.

— Как спишь! Как спишь! А суд?

— В каком смысле «суд»? — еще больше удивилась Мурка.

— У тебя же судебное заседание! — надрывалась Милка.

— Мила! — сурово сказала Мурка. — Я тебя послала защищать свои интересы. Ты что, не поняла?

— Поняла... — пролепетала Милка.

— Плохо ты, Мила, защищаешь мои интересы! — еще суровее заявила Мурка, и Милка задрожала всем тельцем. — Где Витасик?

Милка ужасно обрадовалась, что можно перевести стрелки на Витасика.

— Здесь, здесь! — закричала она. — Витасик! Сюда! Скорей!

Подскакал Витасик.

— Виталий Петрович на проводе! — солидно пробасил он, взяв трубку.

— Ты, Виталий Петрович, придуриваться брось! — сказала на это Мурка. — Этажерку взял? Взял. Люстру уволок? Уволок! Изволь исполнять свои обязанности. А меня прошу оставить в покое!

— Что вы, что вы! — засуетился Витасик. — Конечно, спите! Набирайтесь сил! Вы нам нужны здоровая и веселая!

И повесил трубку. Но в душе затаил злобу, потому что не любил, когда его запугивают. И вот, когда он с Милкой вернулся в зал заседаний и судья опять поинтересовался, где, собственно, ответчица, наш Витасик поднялся и брякнул:

— А ответчица спит.

— Во-от как, — протянул судья. — Значит, у нас тут вырисовывается неуважение к суду.

— Неуважение, неуважение, — подобострастно закивал Витасик, уже реализовавший и этажерку, и люстру по недурной цене. Как хороший адвокат он был очень убедителен.

— Суд удаляется на совещание! — объявил судья и действительно удалился.

Минут через пятнадцать он снова появился в зале и впаял Мурке штраф в размере... Впрочем, размер штрафа я оглашать не буду, а то некоторые особо чувствительные читательницы рискуют упасть в обморок. Кроме того, Мурке предписывалось оплатить потерпевшим ремонт автомобилей и моральный вред, оцененный... Но тут я тоже умолкаю. Да, и Витасик. Витасик позвонил на следующее утро и потребовал две тысячи долларов за то, что так блистательно проиграл ее дело. «А этажерка? А люстра?» — попробовала было поинтересоваться Мурка, но Витасик быстро пресек ее бесполезное бормотание и хорошо поставленным голосом заявил, что никакой расписки за люстру и этажерку никому не давал и поэтому не понимает, о чем, собственно, идет речь.

Так Мурка крепко попала на фантастическую сумму рублей, которую не могла огласить Лесному Брату, потому что, несмотря на долгие годы брака, он был ей по-прежнему дорог. А тут еще телефонный счет. Лесной Брат давно намекал Мурке, чтобы она перестала названивать нам с Мышкой в Москву. Но она не унималась и постоянно вступала с телефонной станцией во взаимоневыгодные отношения. Станция присылала Мурке счета, которые та не оплачивала, после чего станция отключала Муркин телефон. Мурка злилась, вставала в позу и заявляла, что ни копейки из ее трудовых денежек эта гадкая станция не получит. Станция со своей стороны, чувствуя неуязвимость, посылала Мурке предупреждение, дескать, еще пара дней, и ваш номер снимут навсегда. Лесной Брат устраивал скандал и плелся в сберкассу. Мурка очень его осуждала за мягкотелость. Она считала, что телефонную станцию пора проучить и лишить средств к существованию. И вот однажды Лесной Брат принес Мурке телефонную карточку и заявил, что никаких счетов больше в доме не потерпит. Мурка карточку взяла и тут же позвонила по ней мне и Мышке, ни разу не ошибившись и правильно набрав все цифры, чем очень удивила и даже испугала Лесного Брата. Случилось это еще до нашей ссоры. И вот — новый счет. Спрашивается — откуда?

Мурка взяла счет в руки, поднесла к глазам и прочитала, что общая сумма долга за три разговора составляет 5489 рублей. Тут Мурка слегка струхнула и решила проверить, может, это не она, может, это Лесной Брат кому-то звонил, может, обойдется? Она перевела взгляд на номера абонентов. «812» значилось в скобках перед каждым номером. «Но «812» — это же Питер! — подумала Мурка, которую эта цифра слегка вывела из себя. — Но я же живу в Питере! Как же я могла из Питера звонить в Питер по межгороду!» Таков был ход ее мыслей, весьма, кстати, логический. Мурка еще пристальнее всмотрелась в счет. Даже солнечные очки надела, чтобы случайно не зажмуриться от ужаса. Вслед за кодом Питера шли телефонные номера. Вернее, один номер. Муркин. Домашний Муркин номер. Мурка похолодела. «Это что же получается, — лихорадочно соображала она. — Это я сама себе звонила по межгороду? Но когда? Когда?» И она вспомнила. Она вспомнила, как лихо взяла карточку у Лесного Брата, как смело набрала все цифры, демонстрируя чудеса технической подкованности, а когда Лесной Брат на минуточку отвернулся, воровато набрала код Питера и свой номер. Так она хотела дать понять работникам телефонной станции, что больше не нуждается в их услугах. Она думала, что там, на станции, все звонки фиксируются и они будут очень страдать, когда поймут, что она их покинула и переключилась на карточку. Звонки действительно фиксировались. И зафиксировались как междугородний разговор. Мурка спрятала счет под подушку, подальше от Лесного Брата, и задумалась. Как жить дальше? Вот основной мотив ее печальных дум. Она опасалась, что если Лесной Брат найдет счет, то отправит ее в клинику для умалишенных на освидетельствование.

Тогда она бодро подошла к телефону и набрала мой номер. Без всякой карточки.

— Мопс! — сказала она, когда я взяла трубку.

Надо сказать, я очень обрадовалась, услышав ее голос.

— Мура! — закричала я. — Какое счастье!

— Никакого счастья! — отрезала Мурка. — Лишилась этажерки и люстры. Пришел счет на пять тысяч. Вчера был суд, вкатили штраф и моральный вред. Должна адвокату две тонны баксов. А эти идиоты еще требуют, чтобы я чинила их машины. Что делать?

— Лесной Брат в курсе? — спросила я.

— Ты что! С ума сошла! — крикнула Мурка, и голос ее сорвался. — Не вздумай ему сказать! Я вот что решила — возьму в долг под проценты. Есть надежные люди, хотят всего 20 процентов годовых. Сможешь за меня поручиться?

— Мура, — сказала я как можно спокойнее. — Я за тебя поручиться могу, но не буду этого делать. Во-первых, я не верю твоим надежным людям. А во-вторых, считаю, что надо открыться Лесному Брату. Нехорошо за его спиной проворачивать денежные махинации. Ты влетишь, а ему отдуваться.

— И ты! И ты! — истерически заорала Мурка. — И ты против меня! А еще подруга!

И она хлопнула трубку.

Великая депрессия

«Освобожденная женщина Востока»

(Записано со слов Мышки)

— Ну, вы же понимаете, девочки, что с моим здоровьем я не могу позволить себе жить в такой атмосфере!

Мы с Муркой согласно закивали. Здоровье у Мышки действительно слабое. Или она так думает, что, в сущности, одно и то же. А в такой атмосфере не может жить даже лошадь Пржевальского.

— Почему лошадь Пржевальского? — спросила Мурка, когда я озвучила эту богатую мысль.

— Выносливая очень, — ответила я.

Мурка с Мышкой скорбно покачали головами. Ну, если лошадь.

Разговор наш, как вы понимаете, происходил после бурного примирения. Мышка рассказывала о своих злоключениях.

Расставшись со мной в метро на станции «Комсомольская» после того памятного возвращения из Питера, Мышка понуро поплелась на свой поезд. Она надеялась, что я окликну ее или подбегу сзади, хлопну по плечу и скажу что-нибудь вроде:

— Мышильда! Хватит дуться! Мирись-мирись-мирись и больше не дерись!

Тогда она скособочит трагическую мину и потребует от меня прекратить всяческие отношения с питерским художником и отказаться от портрета, который я и так не собиралась заказывать. И я на все соглашусь.

Но я ее не окликнула, и не подбежала сзади, и не хлопнула по плечу. Тогда она спряталась за мраморную колонну и стала подглядывать. Вдруг, думала Мышка, Мопси раскаивается в содеянном, сидит на скамеечке и не знает, как ей быть и как пойти на примирение. Но ни на какой скамеечке я не сидела и ни в чем не раскаивалась. Мышка углядела лишь край моего красного кожаного пальто, мелькнувший в закрывающихся дверях отъезжающего поезда. Она вошла в свой поезд, уселась в уголок и стала кручиниться. Поезд ехал и ехал, и Мышка тоже ехала, роняя свои мышиные слезки. В таком плачевном состоянии ее застала одна очень сердобольная женщина, которая ехала в том же вагоне. Женщина подошла к Мышке и предложила подлечить ее душевную травму, после чего спросила, верит ли Мышка в Бога.

— Ну-у... в общем-то... конечно... — промямлила Мышка, которая не планировала в тот момент вступать в богословские беседы. — Но это такой личный, можно сказать, интимный вопрос. Нельзя ли с ним повременить?

Но женщина временить не могла. Ей надо было выходить на следующей остановке, потому что там в подземном переходе один киоск проводил весеннюю распродажу пуховых беретов и она спешила обзавестись беретом перед началом летнего сезона.

— Верьте в Него, и Он поможет! — многозначительно сказала женщина, подняв кверху указательный палец и нацелив его на грязную лампу дневного света, фамильярно ей подмигнувшую.

Дав Мышке этот дельный совет, женщина сунула ей в руки две брошюры религиозного содержания и сказала «адью!». Одна брошюрка называлась «Они одумались», другая — «Новообращенные во Христе». Мышка полистала брошюры и поняла, что никак не может одуматься. Это совершенно ее расстроило, и она начала рыдать в голос, невзирая на присутствие посторонних граждан, один из которых протянул ей носовой платок и посоветовал пить валерьянку. Мышка платок взяла и, размазывая по щекам слезы и сопли, вывалилась из вагона и побрела домой. По дороге она три раза попала ногой в лужу, и ее замечательные новые башмаки, купленные на вьетнамском рынке специально для поездки в Питер, немедленно расползлись по швам и издали тяжелый безнадежный всхлип. Хлюпая картонной подметкой, Мышка ввалилась в квартиру.

— Джи! — простонала она и повалилась на бабушкин сундук.

Так коротко и емко — Джи — после поездки в Италию она называла Настоящего Джигита.

— Джи! — плачущим голосом позвала Мышь. Джигит не откликнулся. — Джи! Я теперь эта... ново... ново... — Мышка никак не могла выговорить обозначенное на обложке брошюрки слово, и это обстоятельство вызвало новый приступ отчаяния. Захлебываясь слезами, она трясла брошюркой. — Ново... ново... — бормотала Мышка. — Новопреставленная!

Джигит безмолвствовал.

Стащив с мокрых ног раскисшие башмаки, Мышка пошлепала в комнату. В комнате никого не было. В полной темноте, забыв о существовании выключателя и громко стеная, Мышка начала пробираться к кровати. Она выставила вперед руки, растопырила ноги и сделала шаг вперед. Что-то твердое и длинное лежало на полу посреди комнаты. Мышка споткнулась, испуганно вскрикнула и упала на колени.

— Вах! — сказало длинное и твердое.

Мышка бросилась включать свет.

Джигит лежал на полу в папахе, накрывшись Мышкиным ватным одеялом. Руки Джигита были вытянуты вдоль тела, ноги — вдоль рук. Тело помещалось ровно посередине полосатого коврика. Тут надо сказать, что этот коврик был единственным Мышкиным фамильным достоянием. Он ей достался от мамы, а маме — от бабушки, а бабушке — от прабабушки, которая купила его на воскресной ярмарке в деревне Карнаухово, но позиционировала как большую редкость и художественное произведение повышенной ценности. На коврике было пять полосок. Две — красненькие — по краям, две желтенькие — вслед за красненькими и одна — зелененькая, самая широкая, — в середине. А больше на коврике ничего не было. Поэтому до сих пор остается невыясненным вопрос, как прабабушке так долго удавалось водить всех за нос. Но Мышка, несмотря на невнятное и даже сомнительное происхождение, свой коврик все равно любила. Она ему прощала все, даже дыру в левом верхнем углу, даже лысину в центре пятой красной полоски. Свой коврик Мышка держала на стене над кроватью и никому не разрешала до него дотрагиваться. И вот — пожалуйста! Джигит лежал очень ровно, я бы даже сказала — скромно, в пределах зелененькой полоски, даже кончиком пальцев не задевая ни желтенькой, ни красненькой. И громко храпел. Это жуткое зрелище, представшее перед ее заплаканными глазами, Мышка расценила как оргию и надругательство над святынями.

— Джи! — в ужасе прошептала она.

Джигит открыл один заплывший глаз.

— Ммм... мммамммочка! — прошлепал он, с трудом разлепив губы, и икнул.

— Джи, ты пил! Водку! Один! — трагически и даже немного торжественно провозгласила Мышка.

— Нну, мммаммочка! — просипел Джигит, окончательно переходя на нижегородский прононс, что бывало с ним только в состоянии сильного подпития. — Я пппркрсссно ссбя чвсствю.

После чего попытался встать, зацепился ногой за дыру в верхнем правом углу, рухнул на пол, стукнулся головой о ножку кресла и разодрал коврик на две аккуратные треугольные половинки.

— Я кжжтсся ушбсся! — сказал Джигит и выполз вон.

Мышка кинулась на кухню. На кухне она заварила крепкого чая, бухнула туда три ложки сахара, выпила залпом и вытащила из укромного местечка школьную тетрадь в клеенчатом переплете. Именно тогда там и появилась запись: «Я его убью, убью, убью! Еще одна рюмка, и убью!» Так Мышка реагировала на циничную выходку Джигита. Спрятав тетрадку обратно в заветный ящичек, Мышка прошла в спальню и легла спать. Джигита сильно тошнило в туалете, но Мышка плотно притворила за собой дверь, чтобы максимально дистанцироваться от его всхлипов. Она закрыла глаза, но сон не шел. Вспоминалось былое. Мышка вспомнила все случаи, когда ей приходилось вытаскивать Джигита из безобразных запоев. Особенно ей запомнился последний раз, когда она нашла его в соседнем обувном магазине в коробке из-под финских сапог. Потом она припомнила, как он не дал ей получить высшее филологическое образование. Потом все неудачные любовные коллизии проковыляли перед ее мысленным взором унылой кособокой чередой в лице Северного Оленя, Чинзано и Чучелло. Потом она вспомнила, как обижала ее Мурка и что я ни разу не встала на ее защиту во время нашего злосчастного визита в Питер. На этом месте Мышка спрятала голову под подушку и замотала головой, дескать, нет-нет-нет! Даже не хочу об этом думать! Она почувствовала себя окончательно и бесповоротно покинутой.

Утром Мышь встала с твердым намерением кардинально изменить жизнь. Джигит очистил от своей персоны помещение, удалившись в неизвестном направлении и забыв очистить туалет от ночных излияний. Мышка вымыла туалет, выдраила ванну, вычистила плиту и соскребла недельный жир с тарелок и кастрюль. Затем она подсчитала наличный запас энапа и панангина и решила, что на первое время хватит. Затем она померяла себе давление и решила, что на первое время тоже хватит. Затем она полезла в тайник, сконструированный в маленьком углублении под ванной в том месте, где стекает вода. В тайнике хранились деньги, которые Мышке удалось утаить от Джигита. Мышка твердо помнила, что перед отъездом в Питер там было 224 рубля 58 копеек. На эти деньги она собиралась дать объявление в газету «Из рук в руки» о поиске работы. Да! Да! Наша забитая подруга сбросила моральные цепи, которые сковывали ее в течение без малого 20 лет, и начала процесс самоутверждения и самореализации. Она решила поступить на службу. Так в ее дневнике появилась прекрасная, литературно составленная запись: «Оч. хор. спец. с неполн. высш. ищ. раб. по спец.». Правда, Мышка слабо себе представляла, какую такую раб. и по какой такой спец. ищет этот оч. хор. спец., но ведь главное бодро начать, правда?

Итак, она полезла в свой тайник с надеждой выудить из него прибереженные средства. Мышка пошарила в тайнике рукой. Потом ногой. Потом легла на холодный кафельный пол и сунула под ванну голову. Потом сбегала на кухню, принесла спички и подсветила себе обзор. Ну, вы меня поняли. Денежки тю-тю. Мышка сначала не поверила своим глазам. Она еще раз залезла под ванну и лежала там до тех пор, пока не извела весь спичечный коробок. Но ей не светило. Не в смысле спичек, а в смысле денег. В принципе чего-то подобного следовало ожидать. Было большой непростительной ошибкой уезжать на двенадцать дней из дома, оставив Джигита наедине с 224 рублями 58 копейками. О Мышкином тайнике он знал уже давно. И она знала, что он знает. Только не хотела обращать па это обстоятельство внимания. Вот в этом вся Мышка — она обожает закрывать глаза на все, что ей не нравится. Ну и дозакрывалась.

Мышка вылезла из-под ванны, отряхнула пыль с ушей и поплелась на кухню. На кухне она вытащила на свет старую записную книжку, надергала оттуда листочков, послюнявила химический карандаш и начала писать объявления. «Оч. хор. спец. с неполн. высш. ищ. раб. по спец.», — дрожащей рукой выводила Мышка, и слезы капали на ее химические каракули, оставляя на бумаге мутные чернильные лужицы. Все смешалось на клочке бумаги. Оч. хор. спец. с неполн. высш. превратился в неудобоваримую размазню, прочесть которую не представлялось решительно никакой возможности. Мышка взяла себя в руки, сделала несколько дыхательных упражнений, остановила слезоотток и отправилась в комнату за стратегическим запасом письменных принадлежностей. У нее там на книжной полке за третьим томом Монтеня были припрятаны венгерские фломастеры 1983 года выпуска, которые она купила у знакомой фарцовщицы Зинки, промышлявшей у гостиницы «Космос» в эпоху развитого социализма, и приберегала на крайний, непредвиденный, случай. Случай настал. Мышка вытащила фломастеры из пачки и призадумалась. Ее волновала мысль, каким цветом красить сообщение об оч. хор. спец. Поразмышляв с полчасика, Мышка решила выступить в роли истинного дизайнера своей судьбы, выделив наиболее важные места разными цветами и тем самым облегчив визуальное получение информации заинтересованными гражданами. Вот что у нее получилось: «ОЧ. ХОР. СПЕЦ. (крупными печатными буквами на верхней строке, чтобы сразу привлечь внимание) с неполн. высш. (мелким, едва заметным почерком чуть ниже, потому что Мышка стеснялась своей неучености) ищ. раб. (нормальными средними буквами) по спец. (тоже очень мелко, так как Мышка представления не имела, на какую работу претендовать). Закончив работу, Мышка выпила чаю и стала ждать вечера. Она почему-то ужасно стеснялась расклеивать свои объявления при свете дня. Ей казалось, что какой-нибудь оголтелый старый большевик обязательно набросится на нее с кулаками и оскорбит при всем честном народе. «Нечего тут пакостить на моем любимом телеграфном столбе! Изгадили страну!» — скажет старый большевик, и все посмотрят на Мышку. И осуждающе покачают головами. И Мышке станет стыдно. Она вообще боялась любых публичных проявлений жизнедеятельности. Ей всюду мерещились пристрастные взгляды.

Под покровом ночи Мышка крадучись выбралась из дома и, боязливо оглядываясь по сторонам, принялась за работу. Обклеив подъезды в собственном доме, она перешла к следующему и стала яростно лепить свои листовки без разбору на все вертикальные поверхности, которые попадались на пути. Так она дошла до районной библиотеки №1489 имени писательницы Калерии Блох. Эта писательница, восьмидесяти семи лет от роду, жила тут же, в соседнем подъезде, и последние тридцать четыре года своей творческой жизни потратила на то, чтобы районной библиотеке №1489 присвоили ее имя. Говорят, что она «дошла до самого верха». Но Мышка об этом разгуле страстей ничего не знала, так как услугами районной библиотеки не пользовалась. Ей в наследство от деда, театрального критика, досталось три тысячи томов с автографами литературной элиты Серебряного века и эпохи военного коммунизма, а один даже с личной росписью наркома просвещения товарища Луначарского. К тому же у нее в прихожей вот уже двадцать лет томился весь нереализованный тираж пионерских рассказиков Джигита. Мышка свалила их в кучу и использовала в качестве стула, когда надевала зимние сапоги. При желании она даже могла их прочитать. Только желания не возникало. Калерия Блох в этом контексте была ей не очень нужна.

Вернувшись домой после ночной вылазки, Мышка тут же юркнула под одеяло. Джигит не появлялся, поэтому ночь прошла относительно спокойно. Утром Мышка выпила энап, верошпирон и панангин, измерила себе температуру и давление, сделала на всякий случай очистительную клизму и прополоскала горло. После чего села у телефона в ожидании звонков от благодарных работодателей. И дождалась. Примерно в полдень зазвонил телефон, и вкрадчивый женский голос осведомился, не с очень ли хорошим специалистом он, голос, сейчас беседует. Мышка, потерявшая от волнения всякое соображение, промямлила, что да, именно с очень, и именно с хорошим, и без сомнения со специалистом. Женский голос издал кудахтанье, похожее на смех, и пригласил Мышку на собеседование в районную библиотеку имени Калерии Блох. В 16.00 пополудни. До 16.00 Мышка в жутком возбуждении металась по квартире, круша все на своем пути. В 15.45 она нацепила черную юбку и кофточку с люрексом, которую Мурка откинула ей во время ежегодной чистки платяного шкафа, и, дрожа всем тельцем, отправилась на экзекуцию. В библиотеку она вползла в полуобморочном состоянии.

— Где тут... где тут... — прошептала она заиндевевшими губами.

— Туалет? — услужливо подсказала библиотекарша.

— Заведующая, — просипела Мышка.

Библиотекарша показала на черную лакированную дверь с затейливым золоченым замком. Мышь поскреблась в дверь.

— Войдите! — пропел уже знакомый женский голос.

Мышка вошла. Вернее, вползла. Вернее, просочилась на полусогнутых. Из-за стола навстречу ей поднялась женщина в синем суконном костюме типа «моя милка депутат, у ей правильный стандарт» с хорошо пропеченной халой на голове.

— Милочка вы моя! — протягивая руки навстречу Мышке, сказала женщина и блеснула фальшивыми зубами. — Вот и вы!

Мышка издала крякающий звук.

— Садитесь, садитесь! — между тем продолжала женщина. — Чувствуйте себя как дома! Как изволите зваться?

Мышка изволила зваться Мышкой. Женщина слегка удивилась, однако Мышка, как ни напрягалась, так и не смогла вспомнить своего настоящего имени. Засуетилась, бедняжка, задергалась, покраснела вся, в сумку за паспортом полезла, рукой по дну зашебаршила. Но паспорт завалился за подкладку и не желал оттуда высовываться.

— Ничего, ничего, — пропела женщина. — Потом достанете. А меня зовут Анжелика Федотовна! Вы знаете, — женщина перегнулась через стол, приблизила губы к Мышкиному уху и, как крючком, подцепила Мышкин люрекс остреньким ноготком, — сотрудники за глаза зовут меня Прекрасной Анжеликой. Такие шалунишки! — И она кокетливо захихикала.

Тут надо сказать, что Прекрасная Анжелика была крайне неприятной особой с загребущими руками и завидущими глазами. Эти загребущие руки и завидущие глаза потом сыграли в Мышкиной жизни роль ключа от зажигания. Но ни Анжелика, ни Мышка еще об этом не знали. Анжелика продолжала вести собеседование.

— Надеюсь, вы понимаете, что представляет собой наше заведение, — сказала она, слегка приосанившись и одернув синий жакет. — Это не просто библиотека. Это библиотека особого значения. — Мышка затравленно кивнула. — Мы имеем честь носить имя нашей прославленной соотечественницы, замечательной писательницы и крупного общественного деятеля Калерии...

— ...Клоп! — пискнула Мышка.

Прекрасная Анжелика осеклась, но быстро пришла в себя и, передернув мощными плечами, выправила течение беседы.

— Блох! — с достоинством сказала она. — Калерии Блох! Калерия Карповна, так сказать, взяла над нашей библиотекой личное попечительство и даже подарила нам свой знаменитый роман «Замуж так замуж» о Надежде Константиновне Крупской, которая женила на себе Владимира Ильича Ленина, застав его врасплох в сибирской тайге. Между прочим, на Западе книга была переиздана 17 раз как уникальное пособие для одиноких сердец пенсионного возраста. Калерия Карповна лично и безвозмездно передала этот бесценный труд в наши фонды, за что мы ей несказанно благодарны. И стараемся соответствовать. Не ударять, что называется, фейсом об тэйбл. Вот вы, милочка, что вы можете нам предложить в плане культурного обслуживания населения?

Мышка ничего предложить не могла.

— Может быть, у вас есть опыт работы на абонементе? — продолжала допытываться Анжелика.

У Мышки не было опыта работы на абонементе.

— Может быть, вы умеете заполнять каталожные карточки?

Мышка не умела заполнять каталожные карточки.

— Может быть, вы дока по части списания устаревшей литературы в запас?

Мышка не была докой.

— Ну, я не знаю, — раздраженно молвила Анжелика. — Может быть, вы по крайней мере владеете веником и щеткой?

Мышка владела веником и щеткой, но под страхом смерти не желала в этом признаваться. Не затем она явилась в библиотеку, чтобы валандаться с половыми тряпками. Анжелика, видя, что Мышка не мычит, не телится, замолчала, и молчание ее было грозно. «Сейчас выгонит!» — подумала бедная Мышь, и тут на нее снизошло вдохновение.

— Я могла бы прочесть курс лекций! — неожиданно брякнула она.

— Лекций? — задумчиво переспросила Анжелика. — Ах, лекций!

И голова ее лихорадочно заработала. «Лекций! — думала эта загребущая бабенка. — На лекциях можно неплохо заработать, если брать за вход приличную сумму. Да, но как же я буду брать за вход, если у нас бесплатное публичное заведение? Как же это устроить? Может, оформить эту курицу педагогом-наставником детского балетного кружка? И брать с нее как бы за аренду помещения? А аренду собирать с посетителей? Точно! Напечатать на ксероксе пригласительные билеты с благотворительной лотереей! Благотворительный взнос — 100 рублей, а вместо приза — лекция. Эта дура ничего не поймет, начальство не узнает. Комар носа не подточит!» И она ласково взглянула на Мышь.

— Лекции — это прекрасно! Лекции — это то, что нам нужно. Вы тут набросайте пару темок, а я сейчас приду. Только сбегаю за бумагами. Сразу оформим договор.

И она выскочила в коридор, на всякий случай заперев Мышку на ключ. Чтобы не сбежала.

Оставшись одна, Мышка крепко призадумалась. Легко сказать — набросайте пару темок. Спрашивается — каких? Из какой такой области науки и культуры можно набросать пару темок, если ни в одной из этих областей ни бельмеса не смыслишь? К тому же Мышка была не готова к такому повороту событий. И вообще у нее от страха начал дергаться правый глаз. И левое ухо. Могучим усилием воли Мышка сгребла себя в кулак, сосредоточилась, и из-под ее пера показалась темка. «Контрапункт и контрамарка: сходство и различие семантических г...». Но тут дверь с треском распахнулась, и Прекрасная Анжелика влетела в кабинет, потрясая листком бумаги.

— Договор! Договор! — пропела она. — Немедленно подписываем договор!

И сунула листок Мышке под нос. Мышка подмахнула не глядя. И зря. Но договор Мышку не интересовал. Мышку интересовала недописанная темка.

— О! — воскликнула Анжелика, увидав Мышкины каракули. — Вот и первая темка! Позвольте взглянуть?

— Сейчас, сейчас, — пробормотала бедная Мышь и быстро дочиркала название.

Правда, с перепугу немного ошиблась и вместо слов «семантических генеалогий» нацарапала нечто невообразимое. Впрочем, сами судите, что у нее получилось: «Контрапункт и контрамарка: сходство и различие семантических гинекологий». На том и порешили. Прекрасной Анжелике ведь тоже было не до темок. Она на Мышкин листок даже не взглянула. В груди ее бушевала жажда наживы. Она уже подсчитывала барыши от благотворительных взносов на Мышкины лекции, а также сумму арендной платы, которую Мышка должна была выплатить ей за полгода как педагог-наставник балетной труппы. Вот такая это была алчная женщина.

Итак, Анжелика поскакала ковырять на принтере пригласительные билеты, а Мышка поплелась домой готовиться к лекции. Слабо представляя себе, что такое «семантическая генеалогия», она хотела поведать слушателям о смысловом значении слов «контрамарка» и «контрапункт», а также нарисовать генеалогическое древо однокоренных слов. Зачем, для каких целей посетителям районной библиотеки №1489 имени писательницы Калерии Блох были нужны смысловые значения слов «контрамарка» и «контрапункт», а также однокоренное генеалогическое древо, Мышка не знала. И знать не хотела. Она вообще об этом не задумывалась. Она без остатка отдалась научным изысканиям. Обложившись словарями и справочниками, она лихорадочно выписывала оттуда все слова на «контр», а именно: контрреволюция, контрибуция, контроль, контракт, контрадмирал, контрабас, контрабанда, контральто, контраст и контрэкскарп, который она спутала с эскалопом. Потом она взяла уже знакомые нам венгерские фломастеры и нарисовала прелестную кудрявую березку, на ветках которой разместила усатого контрадмирала в фуражке с кокардой, контрабас, похожий на перезрелую грушу, контроль в виде советского знака качества с буквами «ОТК» в сердцевине, здоровенную бабищу-контральто в концертном платье со специальным облачком возле губ, на котором было нацарапано «ля-ля-ля», белогвардейского контрреволюционного офицера с шашкой наголо, а также кусок жареного мяса с гарниром из картофеля-фри и соленых огурцов. Эскалоп.

Тут надо сказать, что Мышка хоть и была большой любительницей прекрасного, но в изобразительном искусстве смыслила мало, если не употреблять более крепкие выражения. Однажды в музее она спутала портрет юноши в черной бархатной блузе с портретом дамы в голубом шелковом платье. Бывали случаи и покруче. Как-то мы втроем перебирали старые фотографии и наткнулись на карточку эдак десятилетней давности. Слева на карточке значилась Мурка, посередине я, а с правого фланга заходила Мышь. Сзади пояснительная надпись: «Пищеблок столовой санатория ООО «Московский реактив»». Мы в этом санатории зачем-то проводили отпуск. Так вот, фотография. Мышь взяла ее в руки, мечтательно закатила глаза и проблеяла:

— Ах, девочки! Я эту фотографию просто обожаю! Все время на нее любуюсь! Какие вы тут хорошенькие! Мур, ты просто прелесть! И ты, Мопс, ничего. А Зинка-то, Зинка! Даже можно смотреть!

— Какая Зинка, Мышь? — грубо спросила Мурка.

— Ну, Зинка из третьего подъезда, помнишь? Вот же она. Не узнаешь?

— Разуй глаза, Мышь, — еще грубее сказала Мурка.

— Так это не Зинка? — удивилась Мышка и поднесла фотографию к глазам. — А кто же? — Мы молчали. — Неужели... Галка? Нет? — Мы молчали. — Ну, не Светка же. — Мы молчали. — Вы хотите сказать... что я-а-а?! Господи, как я любила эту блузку!

Тут надо сказать, что никакой блузки на Мыши не было. На ней был сарафан без рукавов с лямочками.

Так, вот генеалогическое древо, то бишь березка. После своего титанического труда Мышь подкрепилась бутербродом и улеглась спать.

На следующее утро ее разбудил телефонный звонок.

— Доброе утро! — пропела трубка голосом Прекрасной Анжелики. — Как настроение? Готовы ли к трудовым подвигам? Лекция назначена на шесть часов. Рекламный плакат уже висит.

— А... билеты? — прошмякала Мышка пересохшими от испуга губами.

— Сто пятьдесят две штуки ушли за два часа, — отрапортовала Анжелика.

— С-сто п-пятьдесят д-две?

— Ну, милочка моя, — засмеялась Анжелика. — Вы же понимаете, как это делается. Тем, кто не брал...

— ...отключили газ? — ужаснулась Мышка.

— Ну, зачем же так сурово! Записали долг в десять томов библиографических редкостей, и вся недолга! Жду вас в полшестого, дорогуша! — И она повесила трубку.

Мышка выползла из-под одеяла, сделала гимнастику, приняла контрастный душ, выпила очистительный зеленый чай, подошла к зеркалу, высунула язык и убедилась, что белого налета не наблюдается, после чего начала прочищать уши ватными палочками. За этим занятием ее и застукал Джигит, о существовании которого Мышка уже успела подзабыть. Джигит вошел бесшумно, лишь слегка хрустнув дверным замком, и на цыпочках прокрался в комнату. Но Мышка все равно его заметила.

— Джи! — строго сказала она, не оборачиваясь. — Тебе чего?

Джигит вздрогнул от неожиданности и замер. Мышь оглянулась. Джигит глядел на нее собачьими глазами. Папаха набекрень. Рубаха грязная. Брюки жеваные. Морда мятая.

— Дамой прышел! — плачущим голосом сказал он.

— Нет у тебя дома, Джи! — торжественно объявила Мышка. — И жены нет. Вся вышла. Ухожу на работу.

— Нэт! — закричал Джигит истошным голосом. — Нэт! Нэ пушчу! Толко нэ работ! Жэншчин нэ работат! Жэншчин дома быт!

Но Мышка не обратила на него никакого внимания. Она прошла на кухню и закрыла за собой дверь. У нее еще были неотложные дела. Ей надо было пририсовать эскалопу хрустящую корочку.

Ровно в 17.30 Мышка сидела в кабинете у Анжелики. Анжелика находилась в крайнем возбуждении. Ей уже удалось за 152 билета выручить 15 200 благотворительных рублей, что составляло ее десятимесячную зарплату.

— Милая моя! — И она кинулась обнимать Мышку, как родную. — Вас ожидает бешеный успех. Я предвижу полный аншлаг!

— Аншлаг полный не бывает, — машинально поправила Мышь как бывший неудавшийся филолог. — Аншлаг просто...

— Не важно, не важно, — перебила ее Анжелика. — Я согласна на неполный аншлаг. Главное — народ потянулся к культуре! Мы еще с вами таких дров наломаем, голубушка вы моя!

Мышка была не уверена, что хочет ломать дрова на пару с Анжеликой, но та уже тащила ее на лекцию.

В читальном зале Мышку ожидали: подслеповатый пенсионер Редькин из пятого подъезда и бабушка Агафья Тихоновна с внуком-подростком Тишей Моськиным, находящимся в последней, самой тяжелой стадии пубертатного периода. Бабушка планировала приобщить его к прекрасному, чего сам Тиша не только не хотел, но явно опасался. Тиша сидел верхом на стуле, отвернувшись от Мышки, и демонстративно морщился после каждого ее слова, чем очень раскачивал ее уверенность в себе, и без того собиравшуюся сделать ей ручкой. А больше в читальном зале никого не было. Но Мышку это не сломило. Мышка воодушевлялась одним тем фактом, что хоть кто-то готов ее слушать. Дома она не привыкла к такому вниманию. Да и дружба с Муркой сильно подорвала ее авторитет у самой себя. В общем, Мышка повесила на стену наглядное пособие с березкой и набрала в грудь побольше воздуха.

— Дорогие друзья! — начала она. — Во-первых, позвольте поблагодарить вас за то, что нашли время (на этих словах Тиша скептически хмыкнул, так как справедливо полагал, что у пенсионера Редькина и бабушки Агафьи Тихоновны времени вагон и маленькая тележка) прийти на нашу лекцию. Сегодня мы начинаем цикл (тут Тиша содрогнулся, так как был готов только к одноразовой встрече с прекрасным) семинаров о наших выдающихся современниках, — сказала Мышка, и язык ее прилип к нёбу.

Какой цикл? Каких семинаров? С какими выдающимися современниками? А как же контрапункт и контрамарка? Ответов на эти вопросы Мышка не знала. Как не знала ответа на самый насущный вопрос: что делать дальше? И Мышка поступила единственно правильным образом. Она решила плюнуть на этот вопрос. В конце концов, усатый контрадмирал, белогвардеец с шашкой наголо и здоровенное контральто вполне могли сойти за выдающихся современников. Мышка взяла со стола указку и повернулась к наглядному пособию. И тут случилось страшное. Пенсионер Редькин нацепил на нос очки и принялся изучать пригласительный билет с названием Мышкиной лекции. И увидел слово «гинекология». И буквально прозрел.

— Что! — взревел он и вскочил с места. — Что! Что вы тут понаписали! Это же... это же... порнография какая-то!

На этих словах Тиша оживился, с большим интересом посмотрел на Мышку и сделал неприличное движение бедрами в ее сторону. Пенсионер Редькин между тем не унимался.

— Буржуазная пропаганда! — орал он. — Растление малолетних! Запрещено Конституцией! Я этого так не оставлю! Я до президента дойду! Я мэру буду жаловаться! И это в стенах имени нашей дорогой Карелии Карловны Блох! — И он со всего маху грохнул кулаком по столу.

Мышка побелела. Потом покраснела. Потом посинела. Указка выпала из ее ослабевших пальцев. На лбу выступили капельки пота. Нижняя челюсть самопроизвольно брякнулась на грудь. Глаза вылезли из орбит.

— Я... я... — пролепетала она. — Я совсем не имела в виду...

Но Редькин продолжал орать и молотить кулаком по столу. На ор и стук прибежала Прекрасная Анжелика.

— Что тут происходит? — холодно осведомилась она у Мышки.

Мышка беззвучно пошлепала губами.

— Вот, полюбуйтесь, Анжелика Федотовна! — пролаял Редькин и сунул Анжелике под нос пригласительный билет. — Полюбуйтесь, что позволяют себе ваши кадры! — И он ткнул ржавым табачным пальцем в заветное слово.

Анжелика на слово посмотрела. Нахмурила бровки. Качнула хорошо пропеченной халой и воткнула в Мышку металлический штырь зрачка.

— За мной! — тихо сказала она, и Мышь поняла, что пришел ее конец.

Спотыкаясь на каждом шагу и ставя лапочки носками внутрь, она засеменила за суконной спиной.

В кабинете Анжелика уселась за стол и положила перед Мышкой чистый лист бумаги.

— Пишите объяснительную! — так же тихо сказала она.

И Мышка написала объяснительную.

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА НОМЕР ПЯТЬ,

в которой Мышка дистанцируется от греха подальше

Уважаемая Анжелика Федотовна!

С большой душевной горечью я думаю о том, что вы, женщина, которая стала для меня примером личного подвижничества, могли подумать, будто я имею какое-то отношение к гинекологии. Нет! Нет! И еще раз нет! Никакого отношения к гинекологии я не имею, потому что терпеть не могу мужчин, которые заворачиваются в чужие любимые коврики и валяются в них посреди комнаты, как тушеные голубцы. А если соседи настучали вам, что во время моей последней поездки в Италию я сильно увлеклась Чинзано, так это я просто пожалела его одиннадцать детей и не могла пройти мимо такого явления, как запой. Тем более что я привычная. А если кто-то нарочно вам сказал, что я хотела уйти в монастырь, так я и сейчас не против принять постриг, особенно если короткий «паж» с челочкой. Я ведь в домашних условиях тоже веду корректный образ жизни и каждое утро делаю очистительную клизму, чего и вам желаю.

Да, и о голубцах. Обычно я обжариваю их на растительном масле, потом складываю в гусятницу, добавляю тертую морковь, мелко шинкованный лук, немного воды и пару ложек сметаны. Тушить до готовности. Соль и перец по вкусу.

Крепко целую.

Ваша Мыша.

Анжелика внимательно прочитала Мышкину записку, перевернула листок и еще внимательнее принялась разглядывать его с тыльной стороны. Думала, может, Мышка ей там оставила еще какое-нибудь послание. Ну, там, про маринованные огурцы. Или жареную утку. Но никакого послания ей Мышка на тыльной стороне не оставила.

— Так, так, — пробормотала Анжелика, положив листок перед собой и побарабанив по нему пальцами. — Так, так! Значит, не осознали?

— Чего? — тупо спросила Мышка.

— Тяжести содеянного, вот чего, — сказала Анжелика и, отвернувшись от Мышки, равнодушно поглядела в окно, как бы давая понять Мышке, насколько она неинтересна со своим уклонизмом. — А если дело дойдет до Калерии Карповны? Вы об этом подумали? Вот что, милочка, придется мне договор с вами расторгнуть. Арендную плату за помещение можете внести прямо мне.

— П-плату? К-какую п-плату? — промямлила Мышь, ничего не понимая.

— Арендную плату за помещение, — терпеливо объяснила Анжелика. — Мы с вами договор заключали? Заключали! Вы у меня по договору кем оформлены? Педагогом-наставником детской балетной труппы. С арендной платой 300 условных единиц в месяц. А договор заключается на полгода вперед. Вот за эти полгода вы мне и должны... ммм... — Анжелика пошевелила губами. — Одну тысячу восемьсот условных единиц. Деньги будете платить, или как?

Мышка, которая в жизни не держала таких денег в руках, совершенно ошалела.

— У меня нет одной тысячи восьмисот условных единиц, — обреченно прошептала она.

— А паспорт у вас есть? — сурово спросила Анжелика.

Мышь вытащила из сумки замызганный паспорт. Анжелика протянула острые коготки и подцепила Мышкин паспорт. Открыв его и убедившись, что паспорт настоящий, Анжелика сунула его в ящик стола. Потом подумала и заперла ящик на ключ. Потом еще подумала и сунула ключ в свою надувную грудь.

— Вот так, милочка! — удовлетворенно вздохнула она. — Пусть полежит пока. А вы денежки-то собирайте, собирайте!

И встала, давая понять Мышке, что разговор окончен.

Мышка брела домой. Мышка брела домой, и все вокруг было тускло и серо. «Как жить? Как жить? — думала она. — Кому верить? На кого полагаться? С кем делиться рецептами? Кого учить готовить? На Мурку никакой надежды. Мопс вообще к плите не подходит. С кем я останусь на старости лет? Без мужа? Без денег? Без подруг? Без паспорта? Из квартиры, наверное, выселят. По миру пойду. Побираться буду. Кто накормит? Кто обогреет?» И она зарыдала так громко, что стайка старушек у подъезда испуганно вскрикнула, перекрестилась и шмыгнула прочь. Всхлипывая, Мышка ввалилась в лифт, поднялась на свой этаж, роняя ключи, с трудом открыла дверь и, не разуваясь, прошаркала на кухню. Ужасно хотелось чаю. И шарлотки. Утром Мышка испекла шарлотку, чтобы вечером в одиночестве отпраздновать начало своей профессиональной карьеры и первый творческий триумф. Итак, Мышка прошла на кухню, потянулась к выключателю и включила свет.

— Нет! — крикнула она. И еще раз: — Нет! — А потом: — О-о-о! — И еще раз: — О-о-о! — А также: — О Боже, за что! — И упала на стул, как та самая кудрявая березка, изображению которой она посвятила целый вечер и которую нашлось кому заломати.

В привольной непринужденной позе на кухне сидел Джигит. Попа на табуретке. Ноги на столе. Одна рука за головой. Джигит смотрел на стол и улыбался. На столе стояла шарлотка. На шарлотке сидела мышь. Тонкими пальчиками мышь деликатно брала кусочки шарлотки и отправляла в рот. Джигит любовался на мышь.

— Кушяй, мышя! Кушяй, малэнкий! — приговаривал он и толстым заскорузлым пальцем щекотал мыши спинку. Мышь жмурилась от удовольствия и отправляла в рот следующий кусочек шарлотки. — Ешь! Набырайса сыл! Вырастыш балшой, в горы падем, в аул, к бабушка Тамрико в госты!

Увидев Мышку, Джигит грозно нахмурился, ткнул в мышь пальцем и сказал:

— Любуйса! На работу хадыт ума не нада! Кагда женшчин на работа, дом мышеловка становитса!

— Ты сам! — истерически закричала Мышь. — Ты сам ее привадил! Я все слышала! Ты ее подговаривал! Ты нарочно, чтобы меня унизить! Ты над именем моим насмехаешься, изверг!

И, застонав, она бросилась вон, по дороге наступив на отвратительного Коточку, который по-собачьи гавкнул и вцепился в Мышкину лодыжку, чем окончательно ее деморализовал.

В тот же вечер Мышка, спрятавшись с головой под одеяло, позвонила Мурке. Не хотелось ей этого делать. Не хотелось первой протягивать руку дружбы. А что прикажете делать? Надо же с кем-то советоваться.

— Му-ур! — жалобно проныла она. — Я из дома решила уйти. Навсегда. Как ты думаешь, правильно?

Мурка, у которой как раз случился облом с судом и которой было совершенно не до Мыши, саркастически засмеялась:

— Тоже мне, освобожденная женщина Востока! Да куда ты уйдешь! Так и помрешь со своим Джигитом. Не смеши меня, ладно?

И положила трубку.

— А я уйду! Уйду! — прокричала Мышка в пустую трубку. — Я вам всем еще покажу! Я еще лекции читать буду! Меня еще в президиум выберут! Мне еще Нобелевскую премию дадут!

После чего накапала в стакан пятьдесят капель валокордина, взяла в руки карандаш и написала стишок:

От сердца пью настой.

Пилюли — от сосудов.

Раз пью — значит, живой.

И пить их вечно буду[1].

Что, собственно, и составило ее жизненное кредо.

Великая депрессия

«Автомобиль, скрепка и немного нервно»

(Записано Мопси с собственных слов)

— А он мне говорит: «Пускать не велено!» Представляете? Это меня пускать не велено! Что мне оставалось делать?

Девицы синхронно покачали головами. Действительно, ничего не оставалось делать.

— А ты что?

— А я ничего. Повернулась и гордо ушла. Еще плакать будет, что выгнал. Еще пожалеет!

Мышь тихонечко погладила меня по руке. Мурка возмущенно засопела. Мой рассказ привел ее в состояние боевой готовности. Она уже представляла, как дает отпор моим врагам.

А начались мои злоключения с того памятного возвращения из Питера. Я без приключений доехала до дома, сожалея только об одном, что не спряталась в метро за колонной и не подследила за Мышкой — как она там страдает после того, как я вильнула своим красным кожаным хвостом и даже не оглянулась, хотя чувствовала на спине ее тоскливые зазывные взгляды. Я была уверена, что она страдает. И еще как! Мысль о Мышкиных страданиях повлияла на меня каким-то странным образом — я приободрилась. Нет, серьезно. Ничто так не укрепляет дух, как страдания лучшей подруги. Это я еще не знала, какие катаклизмы происходят с Муркой. Вот бы порадовалась!

Итак, я добралась до дома. Часы показывали полночь. Я подняла глаза. Свет в наших окнах не горел, и это меня крепко насторожило, потому что по всем статьям Интеллектуал должен был ждать меня после поезда. Я взлетела на пятнадцатый этаж. В прихожей, в проеме распахнутой двери, в кромешной тьме стоял Интеллектуал и улыбался чуть виноватой укоризненной улыбкой. Мол, что-то вы поздненько, а мы вот тут сумерничаем. У его ног с такой же виноватой укоризненной улыбкой сидел малый пудель Найджел Максимилиан Септимус лорд Виллерой.

— Почему в темноте? — спросила я, с трудом переводя дыхание.

— Пробки полетели, — из темноты прошелестел Интеллектуал.

— Давно?

— Дней пять назад.

— И что, ты пять дней без света?

В принципе от Интеллектуала можно ожидать и не такого. К обыденной жизни он совершенно непригоден.

— Так темнеет же поздно, — прошелестел он в ответ.

Что ж, логично.

— А компьютер, телевизор, плита, чайник, холодильник, наконец? — выкрикнула я и бросилась на кухню.

— Ты, главное, не волнуйся, — бубнил Интеллектуал, наступая мне на пятки. — С холодильником все в порядке. Продукты отнес к соседям. Лужу подтер. Правда, немножко просочилось на четырнадцатый этаж, но я им заплатил за ремонт. Они были довольны.

— Сколько? — коротко бросила я.

Интеллектуал замялся. Видно было, что разговор о деньгах ему неприятен.

— Пятьсот, — в конце концов выдавил он. — Пятьсот баксов.

— Ах, ты! Гад ты последний, вот кто! Электрика не мог вызвать?

— Вызывал, — вздохнул Интеллектуал и как-то понурился.

— И что?

— И ничего. Оставил меня без компрессов.

— Без каких компрессов, что ты несешь?

— Ушных. Ухо разболелось, ну, знаешь, у меня всегда болит, когда холодает. Хватился, а водки нет. — И он жалобно шмыгнул носом.

Сердце мое трепыхнулось и замерло в груди. Бедный мой, бедный! На кого ж я его покинула! С больным ушком!

— Чем же ты питался пять дней? — спросила я, и голос мой дрогнул.

— Печеньем, — охотно пояснил Интеллектуал. — Печеньем «Мария», восемьдесят рублей килограмм. Ты же запретила тратить деньги.

— Ну ладно, — вздохнула я. — Тащи табуретку. Будем пробки чинить.

Через час, когда свет уже горел и они мели гречневую кашу — каждый из своей мисочки, только один за столом, а другой на полу, — я разглядела их получше. Вид у них был запущенный и жалкий. Я протянула руку и потрепала Интеллектуала по небритой щеке. Он благодарно улыбнулся, облизнул ложку и чмокнул меня в большой палец. Я наклонилась и потрепала пуделя по заросшей морде. Пудель чихнул и лизнул меня в запястье. Шерсть на его морде напоминала ржавые металлические стружки.

— В чем дело? — спросила я. — Что у него с мордой?

— Кефир, — меланхолически ответил Интеллектуал.

— Почему твердый?

— Засох, — меланхолически ответил Интеллектуал.

— Почему так омерзительно пахнет?

— Скис, — меланхолически ответил Интеллектуал.

— Мыть не пробовал?

— А надо было? — поинтересовался Интеллектуал.

— А чесать?

— А надо было? — поинтересовался Интеллектуал.

— Ты что, кормил его одним кефиром?

— Нет, — сказал Интеллектуал. — Еще простоквашей.

— Милый, — задушевно начала я. — А вот тебе, когда ты ждал меня с поезда, тебе не пришло в голову накрыть на стол? Ну, хотя бы печенье «Мария» поставить?

Интеллектуал смотрел на меня невинным младенческим взглядом. Он не понимал, о чем речь.

— Помнишь, я тебе говорила, — между тем продолжала я, — что на стол накрывает не тот, кого ждут, а тот, кто ждет?

Интеллектуал не помнил.

— Ну хорошо, — вздохнула я. — Давай ложиться.

Но тут Интеллектуал повел себя странно. Глазки его забегали. Ножки засучили. Пальчики забарабанили по столу. Попка заелозила на стуле. По всему выходило, что он не спешит ложиться со мной в постель. А даже как бы этого опасается и оттягивает сладостный момент. Сердце мое опять дрогнуло, но уже по совсем иной причине.

— В чем дело? — строго спросила я.

— Т-ты... Т-ты... Т-ты с собакой не погуляешь? — промямлил Интеллектуал и отвел глаза.

— Понятно, милый, — сказала я, стараясь сохранять достоинство. — Ты ждал меня до часу ночи из Питера, чтобы я погуляла с собакой. Спасибо за сердечную встречу!

И пошла гулять с пуделем.

И вот лежу я в своей постели. Рядом сопит сытый Интеллектуал. В ногах урчит сытый пудель. Я лежу в своей постели без сна, глазею в потолок и думаю невеселую думу. Вот что я думаю.

К чему я должна была вернуться? К чистой квартире, приготовленному ужину, накрытому столу, вымытому и вычесанному пуделю, вымытому и выбритому Интеллектуалу. К чему я вернулась? К печенью «Мария», луже под холодильником, голодному Интеллектуалу, украшенному недельной щетиной, вонючему кефирному пуделю и романтическим прогулкам под луной в полвторого ночи. Упоительно! Кстати, вот интересный факт: у Интеллектуала почему-то никогда не бывает бороды. У Интеллектуала только щетина. Сколько бы он ее ни растил, она почему-то отказывается превращаться в бороду и торчит на его щеках и подбородке седоватыми жестяными клочками. И вот что я заметила в этой связи: щетина никогда не бывает мягкой. Щетина всегда жесткая и колючая. А борода бывает и жесткой, и мягкой. У меня в юности был молодой человек с большой окладистой черной бородой. Он был наполовину грек и этой своей бородой как бы намекал на свое древнее происхождение. Он ею гордился. Ничего гаже этой бороды я в жизни своей не встречала. Благо она бы сидела себе тихонько на его лице и никуда больше не совалась. Так нет. Этой бороде непременно надо было быть в центре моего внимания. Куда ни сунешься — везде она. Даже во рту. Тьфу! Единственный позитив — она была очень мягкая. С тех пор — а прошло уже лет двадцать — я все время думаю: как умудряется жесткая щетина превращаться в мягкую бороду? Где та грань, что отделяет одно свойство материи от другого? Как ее уловить? Проводить эксперименты? Я пыталась. Договорилась с одним своим знакомым, он начал отращивать бороду, а я каждое утро делала замеры путем поглаживания ладошкой его лица, надо сказать, довольно мерзкого на вид. Удовольствия мне это не доставило никакого. Но чего не сделаешь ради науки! Что вы думаете? Ничего не вышло. Вот сегодня еще была жесткая щетина, а на завтра — бац! — мягкая борода. Тогда я велела эту гадость сбрить и начать все заново. Я решила делать замеры дважды в день — утром и вечером. Та же картина. Прихожу вечером, щупаю — щетина. Прихожу утром, щупаю — борода. «Как ты умудряешься?» — спрашиваю. Пожимает плечами. Странный человек. Сказать вам, что это значит? Это значит, что мужчины крайне безответственные существа. Понять их совершенно невозможно. Они не в состоянии проконтролировать процессы, которые происходят в их собственном организме, а берутся управлять государством! Женщина никогда — никогда! — бы не допустила, чтобы на ее лице проживала посторонняя неопрятная метелка.

С этими мыслями я уснула, и приснился мне странный сон. Снилось мне, что я сижу на корточках возле своей прикроватной тумбочки. Сижу и смотрю в открытый ящик. А в ящике безобразной грудой навалены бриллианты. Да-да, самые настоящие бриллианты. Я протягиваю руку, беру одно колечко и примеряю. Колечко радостно жмурится и пускает на стены и потолок солнечных зайчиков. Камень в нем офигительный, каратов шесть, не меньше. Я протягиваю вторую руку, сгребаю бриллианты и пробую их на вес. Килограммов на десять тянет. Я сижу в полном расстройстве, даже немного ужасе, и страшно боюсь конфискации. Что мне делать со всем этим добром? Где хранить? И налоги? Уплатила ли я налоги? Совершенно ясно, что никаких налогов я с этих бриллиантов не уплатила. Тут входит Интеллектуал и включает телевизор, а по телевизору рассказывают о какой-то крупной фирме, которая в очередной раз оконфузилась перед государством. «Суд постановил арестовать счета фирмы и заморозить все ее вклады», — говорит диктор. «А почему? — думаю я. — Почему, если можно заморозить деньги, нельзя засушить бриллианты?» Я хватаю бриллианты в охапку и тащу в кухню. В кухне я развешиваю их на бельевых веревках, как белые грибы, включаю плиту, калорифер, батарею и — что там еще можно включить, чтобы было пожарче? И начинаю просушку. Бриллианты сушатся прекрасно. Просто прекрасно! И вот, когда они уже хорошенько усохли, покрылись корочкой и я начала складывать их в специальную корзиночку, чтобы они могли долежать до весны, раздается звонок в дверь. Я в панике пихаю бриллианты в корзинку. Это она! Конфискация! Тебя посадят! А ты не воруй! Так я и не воровала! А кто поверит? Дверь открывается. На пороге появляются двое. Одеты прилично. Морды постные.

— В-вы из органов? — заикаясь, спрашиваю я.

— Мы из потребкооперации, — с достоинством отвечают двое. — Собираем у населения заготовки общественно полезного сырья. Слышали, что у вас имеются сушеные бриллианты. Сейчас мы их будем у вас покупать по десять рублей за килограмм и отправлять в магазин «Лесная быль» для немедленного поступления в свободную продажу.

И они вынимают из кармана деньги. Тут я вежливо интересуюсь, кто стукнул насчет бриллиантов. Оказалось, соседка Викентьевна, чья собака Клепа, между прочим, является моей невесткой. Я интересуюсь дальше — а что сдала потребкооперации сама Викентьевна? Оказалось, меховую горжетку с залысинами, доставшуюся ей от старорежимной свекрови. Горжетку Викентьевна хорошенько промариновала и закатала в трехлитровую банку, так что залысины не видны. Я интересуюсь дальше — а что сдал, предположим, наш сосед Колян с его привязанностью к крепким спиртным напиткам? Сосед Колян сдал шесть моченых долларов. Я интересуюсь дальше — а что сдала Изольда Юрьевна с десятого этажа, прабабушка белого офицера, погибшего на фронтах Гражданской войны? Изольда Юрьевна сдала кадушку столового серебра прекрасного дореволюционного посола. А так как серебро не окисляется, получился чистый витамин. Тут товарищам из потребкооперации надоедает отвечать на мои вопросы, они хватают корзинку с бриллиантами и волокут к выходу. На пороге оборачиваются.

— А усушка у вас, хозяюшка, выше нормы! — укоризненно сообщают они, качают головами и исчезают из моей жизни.

Я просыпаюсь в холодном поту. К чему этот сон? Кто объяснит? Кто растолкует? Объяснение может быть одно: мне очень нужны материальные ценности, я готова их даже законсервировать, но они безвозвратно уплывают из рук. Но зачем мне материальные ценности? Этого я пока не знаю. Я встаю, готовлю завтрак Интеллектуалу и пуделю и думаю о том, что неплохо бы позвонить на работу, сказать, что я приехала. Или не звонить? Правильно, не звонить. А то навесят какое-нибудь задание, а у меня тут... Я оглядываюсь. У меня тут стирки на неделю, хлеба ни крошки, гречки ни зернышка, мяса ни волоконца, чистых тарелок ноль целых ноль десятых, пудель воет, Интеллектуал путается под ногами... Уф! Я гоню Интеллектуала тряпкой на улицу и принимаюсь за уборку. К. вечеру квартира сияет первозданной чистотой. Эти двое, сытые и довольные, урчат на диване. Я валюсь с ног. Еще чуть-чуть, и меня стошнит от этой трудовой инициативы. Интеллектуал заискивающе смотрит на меня. Потом на пуделя.

— А вот это — фигушки! — кричу я и сую ему под нос кукиш.

Интеллектуал болезненно морщится, навешивает на пуделя ошейник и, изнемогая под тяжестью взваленного на его плечи бремени, ведет на прогулку. Я валюсь в постель. Закрываю глаза. И снится мне новый сон. Мне снится, что в гости ко мне приходит Мышка. Мы сидим с ней на кухне, пьем чай, едим яблочный пирог и обсуждаем мужей.

— Интеллектуал совсем обнаглел, — доверительно сообщаю я. — Скоро потребует, чтобы я его мыла и брила. А как Джигит? Реализовал свои пионерские рассказики?

Мышка важно откусывает кусок пирога и важно отпивает глоток чая. Потом — важно смотрит на меня и усмехается. Несколько свысока.

— Джигит, — говорит она и делает многозначительную паузу, — вчера получил «Оскара». Ты что, телевизор не смотрела?

Я немею.

— Может, «Букера»? — лепечу я, чувствуя, что схожу с ума. — Ну, за пионерские рассказики? Может, это теперь постмодернизм? Ты, наверное, перепутала.

— Ничего я не перепутала, — весомо бросает Мышка. — «Оскара». Не могли удержаться, чтобы не дать. Говорят, авансом. Будут из его рассказов делать сценарий. Завтра улетаю в Лос-Анджелес на торжественный прием, который устраивает в честь Джигита киноакадемия. Ну ладно, мне пора. Надо еще выкупить платье у Гуччи.

И она уходит.

А я остаюсь. Я остаюсь с недопитым чаем и яблочным пирогом. Сижу и уныло пялюсь в чашку. И тут раздается звонок в дверь. «Ага! — ехидно думаю я. — Вернулась! И никакого тебе «Оскара»! Все наврала! Ну, ща получит!» И бросаюсь к двери. На пороге стоит Колян. 150 кэгэ живого веса. Трусы в цветочек. Майка в майонезных разводах. Во рту — два зуба и перегар. Колян шумно дышит мне в лицо, и кажется, что из пасти его вырывается пламя.

— Муж дома? — спрашивает Колян.

— Нету! — холодно отрезаю я и телом закрываю проем двери.

— Да ладно, не ври, — говорит Колян. — Он мне не нужен. Я так, на всякий случай. Вдруг, думаю, он хочет...

— Он не хочет, — припечатываю я, догадываясь, на что намекает Колян. Однажды он уже влил в Интеллектуала такое количество спиртного, что на нем неделю мог работать двигатель внутреннего сгорания.

— Я вообще-то к тебе, — говорит Колян. — Дай жидкость для чистки металлических изделий.

— Зубы полировать? — язвительно спрашиваю я.

— Да нет. Я тут... Ну, в общем... Мне вчера «Оскара» дали. Не видела? По телику показывали. Надо бы почистить. А то Людка с ночи придет, а он какой-то тусклый.

Из груди моей вырывается стон, постепенно переходящий в вой.

Наутро я просыпаюсь в холодном поту. Встаю с жуткой головной болью. В теле ломота. Плетусь в душ. Что? Что это значит? Эти сны? К чему они? Что происходит в моей голове? А в подкорке? А во всем организме? Может, наведаться к психоаналитику? Но что новенького он может мне сказать? Может, это бушует комплекс неудовлетворенного тщеславия? Может, пора пристроить Интеллектуала на более престижную работу? Я вылезаю из душа, одеваюсь и еду на работу. Работа, говорят, сильно отвлекает от ненужных мыслей. Я приезжаю на работу, поднимаюсь по лестнице, подхожу к охраннику и сую ему свой пропуск. Охранник пропуск внимательно изучает, после чего встает, расставляет ноги на ширину плеч, упирает руки в боки и говорит глубоким басом:

— Пускать не велено.

— Вы что, не узнали меня? — спрашиваю я. — Вот мое удостоверение.

— Узнал, — невозмутимо отвечает охранник. — Пускать не велено.

— Что, меня лично?

— Почему лично? Что вы сразу переходите на личности? — возмущается охранник. — Всех.

— То есть?

— Газету вашу закрыли. Не знали? — И он мерзко ухмыляется.

Вот! Вот они, сны! Я стою перед охранником, как раздавленный червячок перед юным натуралистом, с бесполезным пропуском в руках.

— П-почему? — шепчу я.

— Хозяева чего-то не поделили. Продали вас каким-то браткам. А браткам газета зачем? Браткам квадратные метры нужны. Вот так, дамочка. Шли бы вы лучше домой.

— А как же гонорар, зарплата?

Охранник пожимает плечами. Ему неинтересны мои гонорары и зарплата. Тут бы мне повернуться и тихо отвалить домой, как, собственно, я и рассказывала впоследствии девицам. Но какая-то неведомая сила поднимает меня над полом, бросает на охранника и начинает моими кулачками молотить его каучуковую грудь.

— Пустите! Пустите меня! — ору я. — Мне на работу надо! Я работать хочу!

Охранник берет меня за запястья двумя пальцами, легонько сдавливает и отцепляет от своего черного похоронного костюмчика. После чего зовет старшего. Старший прибегает, видит женщину в невменяемом состоянии захлеба и заика и тащит стакан воды. Я хватаю стакан и выливаю воду ему на голову.

— Ах ты! — говорит старший и добавляет кое-что, чему нет места в словаре интеллигентного человека. — Ах ты! Тащи ее сюда!

Они тащат. Я квакаю и упираюсь. Наконец они сажают меня на стул в своей каморке и связывают руки носовым платком. Старший куда-то звонит. Видимо, еще более старшему. Более старший отдает приказания. Я слышу, как его лай рвется из мембраны.

— Ну вот что, — говорит старший, положив трубку. — Успокоились? — Я киваю. Он развязывает мне руки. — Сдавайте пропуск!

— Не сдам! — вякаю я и на всякий случай опускаю руку в карман, где лежит мой пропуск. Мне кажется, что пока пропуск при мне, я — при работе.

— А в милицию? — ласково спрашивает старший.

— А по кумполу? — так же ласково спрашиваю я.

— А не достанешь! — игриво отвечает старший.

Я встаю и даю ему здоровенный щелбан. Старший вскрикивает и хватается за лоб, на котором тут же вспухает шишка.

— Медячок! Медячок! — не своим голосом кричит охранник. — Медячок приложить! Или сырого мясца!

— Она хулиганка, — совершенно спокойным человеческим голосом говорит старший. — Что делать будем?

Через минуту я оказываюсь в бывшем кабинете нашего бывшего главного редактора. За столом главного сидит Что-то. У Что-то синий бритый затылок и пуленепробиваемые глаза. Что-то курит «Пэл-Мэл». Сто лет не видала, чтобы кто-то курил «Пэл-Мэл»! Это обстоятельство как-то смягчает меня. Я даже готова плюнуть на чудовищного золотого краба, которого Что-то держит на пальце вместо перстня. Я улыбаюсь Что-то.

— Ты... это... ты чего бузишь? — спрашивает Что-то.

— Работать хочу, — честно отвечаю я.

— Кем? — интересуется Что-то.

— Журналистом, — отвечаю я и добавляю: — Кинокритиком.

— Нам... это... критики не того, — говорит Что-то.

— А кто вам того?

— Ну... это... конкретные парни... киллеры... можно чистильщиком. Пойдешь в чистильщики?

Я вспоминаю, как вчера чистила и драила квартиру, и содрогаюсь.

— Нет, — говорю я. — Не люблю убираться.

— А... ну смотри... хозяин — барин... А что любишь?

— Кино смотреть, — совсем честно говорю я.

— Кино... — задумчиво повторяет Что-то. — Будет тебе и кино.

Он нажимает на кнопку звонка. В комнату вбегает старший.

— Ты... это... Серень... ты ее мальчикам отдай... пусть покажут кино.

— Нет! — кричу я. — Не надо кина! Я больше не буду!

— Ну ладно, ладно, не психуй. Не надо так не надо. Что мы, не люди, что ли? Садись пиши.

— Что писать?

— Вот и пиши, что больше не будешь. Мы теперь грамотные, мы теперь по расписочкам живем. Чтобы комар не залетел! Не то что... — Он отодвигает пуленепробиваемую заслонку и окидывает меня вполне живым любопытным взглядом. — Не то что такие... дамочки. — И коротко ржет.

Я беру лист бумаги, ручку и пишу.

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА НОМЕР ШЕСТЬ,

в которой Мопси дает отпор криминальным структурам

Уважаемый!

(Тут я останавливаюсь и поднимаю глаза на Что-то.

— А как вас зовут? — спрашиваю я.

— Смело! — восхищается Что-то. — Погоняло хочешь? Зови Толиком.)

Уважаемый Толик!

Честное слово, я больше не буду: спать до 11 утра, ездить в автобусе без билетика, тайком от своего мужа Большого Интеллектуала покупать предметы женского туалета в магазине «Дикая орхидея», каждый день звонить Мурке и трепаться с ней по часу без карточки, красить губы коричневой помадой, засовывать в стиральную машину белое с цветным, оставлять зубную пасту в душевой кабинке, смотреть телевизор до часу ночи, особенно сериал «Черный ворон», который я и так знаю наизусть, так как читала книгу, загибать страницы у книг и отворачиваться в кино, когда там пилят людей, потому что потом ни одной рецензии толком не напишешь и коллеги говорят, что я необразованная.

Торжественно обещаю: после каждой еды мыть посуду, каждый вечер готовить Интеллектуалу горячий ужин, три раза в день гулять с пуделем, а то если два, он писается в ванной, тратить на питание не больше, но и не меньше, чтобы не ограничивать себя в витаминах, прочесть книгу Сергея Эйзенштейна «Статьи о кино», изучить биографию Дзиги Вертова, отдать свою кровь в Фонд президентских инициатив, научиться курить взасос, потому что не взасос стыдно, зарабатывать не меньше 300 у.е. в месяц, лаять не чаще 1 раза в неделю.

Еще могу попробовать научиться делать мостик и березку, но это не наверняка.

Спасибо за внимание!

Адрес моей электронной почты: pudel@mail333.com. На случай экстренной связи.

С общим приветом, Мопси.

Что-то по имени Толик внимательно прочел мою записку, потыкал в нее толстым пальцем с крабом и спросил:

— Триста у.е. — это что?

— Это зарплата, — пояснила я.

— Ты серьезно? — поинтересовался он.

Я кивнула. Толик пожал плечами, как бы говоря: ничего не понимаю в этой жизни!

— Так бывает? — спросил он с тяжелым недоумением, перерастающим в обиду. В принципе он имел право обижаться. Никто никогда не говорил ему, что на свете бывают зарплаты в 300 у.е. и что люди даже на них живут.

Я еще раз кивнула. Должен же кто-то открыть бедному мальчику глаза на мир. Что-то понурился. Ему было тяжко переживать крушение идеалов.

— А... вот это... насчет лая. Чего-то я недопонял.

— Ну, знаете, — сказала я, — иногда ужасно хочется полаять. Полаешь, и вроде легче жить.

— Это да! Это правда! — оживился Толик. — Я тоже замечал. Дашь какой-нибудь шестерке по мозгам, и сразу кайф.

— Нет, Анатолий, вы не поняли. Тут другое. Я не имела в виду лаять на кого-то. Я имела в виду лай как акт самосознания.

— А... ну да... ну тогда... конечно... как акт — это я понимаю, — пробормотал он.

— Все остальное тоже понятно? — спросила я, показывая на записку.

Что-то молча кивнул.

— Тогда как быть с зарплатой?

Что-то молча вынул из кармана пачку баксов, отсчитал триста штук и протянул мне.

— Иди, — сказал он. — Живи. — Он немножко подумал и добавил с сомнением: — Если сможешь.

И я пошла домой. Больше идти мне было некуда.

— Эй, как там тебя, погоди! — вдруг раздалось за спиной. Я остановилась. — А ты че, правда куришь не в затяжку или так, пургу гонишь?

— Правда, — печально вздохнула я.

— Хочешь научу? — искренне предложил Толик.

— Ну что вы, Анатолий! — с чувством сказала я. — Я очень благодарна вам за все, что вы для меня сделали, но вынуждена отказаться от вашего любезного предложения. Понимаете, я уже однажды пробовала, и меня потом сильно тошнило. Так что я уж лучше дома.

— Ну, дома так дома, — разрешил Толик.

Так началось мое великое сидение дома с непредвиденными последствиями. Целыми днями я торчала у компьютера. Играла сама с собой в карты. Никакой личной жизни не намечалось. Иногда я думала о том, что неплохо бы сходить навестить Толика, но что-то меня останавливало. Интеллектуал слонялся поблизости, поминутно требуя то питания, то внимания. Он задавал вопросы. О! Какие вопросы он задавал! Вот они, его вопросы: «Потеплело-то как, а?» или «Видала Коляна? Когда трезвый, совсем другой человек, правда?». Наконец он не рассчитал меру моего терпения и задал вопрос, который полностью изменил нашу жизнь на ближайшие месяцы.

— Как ты думаешь, — спросил Интеллектуал, — если я сдам в химчистку зимнюю куртку, они скоро ее вернут?

Я выключила компьютер и повернулась к нему.

— Послушай, — как можно мягче сказала я. — Сегодня какое число? Двадцатое мая? Тебе необходима зимняя куртка?

— Да... нет... — пробормотал Интеллектуал и сделал шаг в сторону, намереваясь слинять, но я его не пустила. Я зацепилась за его рукав и притянула поближе к своему стулу.

— Нет уж, подожди, — строго сказала я. — Давай разберемся. Сегодня двадцатое мая? Двадцатое. Тебе очень надо знать, когда вернут зимнюю куртку? Ты ее собрался носить? Ты без нее на улицу выйти не сможешь? Ты меня отвлекаешь от дел, — тут я сделала широкий жест в сторону компьютера, — буровишь идиотскими вопросами, может, дашь уже наконец спокойно поработать?

Последние слова я выкрикнула на хорошем истерическом накале. Так что потом долго собой гордилась. Интеллектуал надулся, распустил нос и отправился в спальню. Я отправилась за ним. Интеллектуал лежал в постели, свернувшись калачиком, и тихо плакал в подушку. Малый пудель Найджел Максимилиан Септимус лорд Виллерой сидел у него в ногах и лизал пятку. Вторая пятка торчала просто так. Я присела на краешек и слегка ее пощекотала. Интеллектуал дернулся и поспешно засунул пятку под одеяло. Ну, как хочет. Не желает мириться — не надо. Так я ему и сказала, после чего покинула помещение.

В принципе он мог бы и не плакать. Потому что сам виноват. Потому что степень занудливости моего Интеллектуала иногда зашкаливает за планку всяческих соображений. Накануне нашей свадьбы я углядела в его ежедневнике — не специально! Я не подглядывала, честное слово! — так вот, я углядела такую запись: «13.00. Женюсь на Мопси. 19.00. Концерт в Консерватории по абонементу». Всю свадьбу я с трепетом душевным ждала, что он встанет, махнет ручкой и скажет: «Ну ладно, ребята. Счастливо оставаться. Я в Консерваторию». Но не встал. Он остался. К большому моему удивлению. То ли репертуар был не очень. То ли исполнители не ахти. А недавно в его записной книжке я обнаружила его личные имя, отчество, фамилию, написанные его личным почерком. И телефон с каким-то странным кодом. Что это? Почему Интеллектуал записывает в своей записной книжке свои имя, отчество, фамилию? Зачем? Что это за телефон? Что за город? Может, у него другая семья? Но зачем он записал ее телефон? Не помнит? Склероз? Маразм? И главное, никакой конспирации. Стало быть, меня не боится. А может, это для меня телефон? Ну, мало ли что случится. Вдруг его вторая жена будет рожать. Тогда я смогу позвонить, узнать, кто родился — мальчик или девочка. Ах, милый! Как он обо мне заботится! Вечером я устроила Интеллектуалу горячий ужин из консервированного супа и пельменей.

— Спасибо тебе! — с чувством сказала я и чмокнула его в макушку.

— За что? — удивился Интеллектуал.

— За заботу! — сказала я и показала ему записную книжку.

— Ты что! — сказал Интеллектуал и испуганно замахал руками. — Это же мой двоюродный брат из Иркутска. Он мой полный тезка.

Вот таков этот Интеллектуал — все делает с полной выкладкой.

Итак, с момента ссоры у нас началась новая жизнь. Наплакавшись, Интеллектуал пошел на меня тараном. Он озверел. Он ходил по квартире с людоедским оскалом и пугал моих подруг, которых я после ссоры с Муркой и Мышкой активно приваживала к дому. Он велел Ирке заткнуться, потому что она слишком громко говорит и мешает ему думать. Он запер Светку на балконе, потому что она курит и ему, видите ли, пахнет. Он выгнал Таньку из дома, потому что она съела его бифштекс. А Викентьевну он вообще не впустил. Она, бедная, звонила, звонила, наверное, хотела принести Клепу на случку с пуделем. Интеллектуал посмотрел в глазок, мерзко засмеялся и набросил цепочку. Фактически он перекрыл мне кислород. Жизнь цвела за окном диким химическим цветом, а я сидела дома и любовалась на злобную морду Интеллектуала. Именно тогда я написала стишок, в котором выразила всю скорбь мира.

Твоя хандра моей хандрее?

Или моя хандрей твоей?

Как мы померяться сумеем?

Где взять методику верней?

Что опыт древних говорит?

Как сравнивать: на вкус, на вид?

Кто тут кого перехандрит?

Вот тогда-то в моем дневнике и появилась запись: «Дв. на тр.? Ой!» Что в переводе на русский язык означало: «Двушку на трешку?» Я решила менять квартиру. Мне позарез была нужна дополнительная комната типа кабинет, в который я смогла бы засунуть Интеллектуала с его претензиями. В гостиной и спальне он попадался повсеместно. Вопрос, где взять денег на доплату, постоял-постоял и отпал. Я решила продать машину.

Эта машина синего цвета марки «Фольксваген» была куплена на мое имя. До этой машины у Интеллектуала была другая — красного цвета, тоже марки «Фольксваген». Поэтому, когда Интеллектуал задумал ее менять, я ему честно сказала в глаза, что никакой разницы, кроме цвета, между этими машинами не вижу. Интеллектуал что-то долго бормотал насчет объема бензобака, а может, двигателя. Я не очень поняла. Поняла я одно: что за синюю надо выложить красную плюс 8 тысяч у.е. И сделать это немедленно, так как товар уйдет и обратно не вернется. А у него, Интеллектуала, как раз в этот момент случайно утерян паспорт, так что не одолжу ли я свой, буквально на денек, и не позвоню ли родителям, не попрошу ли у них 7 тысяч 500 у.е., а остальные у него есть, главное, не волнуйся. Говоря это, Интеллектуал дрожал мелкой дрожью и задыхался. В общем, я его, бедного, пожалела, паспорт дала и деньги у родителей попросила. И вот настал час расплаты. Я пошуршала газетами и нашла покупателя.

— Готовься, — сказала я Интеллектуалу. — Готовься прощаться с синей. Покупатель к сделке уже готов. Где документы на машину?

Интеллектуал понурился, пошмыгал носом, но пачку бумажек вытащил. Мне бы на эту пачку посмотреть внимательнее. Тогда бы я заметила, что скрепка, которой сколоты листочки, как-то подозрительно отодвинута в сторону, а на листочке, который находится непосредственно под ней, нет вмятинки. Но я на такие мелочи внимания не обратила и поутру поскакала к нотариусу. Нотариус листочки посмотрел и сказал, что сделку оформить никак не может, потому что нет самого главного листочка — паспорта на машину. Я пошарила в карманах. Потом в сумке. Потом под столом у нотариуса. Паспорта не было. Страшная догадка пронзила мой мозг.

— Сидеть, не двигаться! — крикнула я нотариусу и покупателю. — Скоро буду!

И рванула домой.

— Где? — заорала я, ворвавшись в квартиру. — Где паспорт, негодяй?

Интеллектуал пил кофе, интеллигентно отставив в сторону мизинец. На меня он даже не взглянул.

— Ищи! — индифферентно бросил он и шумно отхлебнул кофе, забыв о своей интеллигентности и как бы давая мне понять, что со мной разводить церемонии не намерен.

И я начала искать. Я выдвинула все ящики письменного стола и перебрала каждый лист бумаги. Интеллектуал пил кофе. Паспорта не было. Я открыла обе прикроватные тумбочки и вывалила содержимое на пол. Интеллектуал делал себе бутерброд. Паспорта не было. Я вытащила на свет портфель с документами и в заднем порванном кармане наконец-то нашла наше свидетельство о браке, утерянное восемь лет назад. Интеллектуал стучал на компьютере. Паспорта не было. Я залезла в платяной шкаф, вывернула карманы у всех пальто, плащей и пиджаков, а заодно потрясла трусами и носками. Интеллектуал чесал пуделю брюшко. Паспорта не было. Я подошла к книжным полкам, стала методично вытаскивать том за томом и трясти ими над полом. Интеллектуал сказал: «Хым! Хым-хым!» Паспорта не было. К 10 часам вечера весь пол в квартире был усеян бумажками, книжками, карандашами, скрепками, инструкциями по пользованию пылесосом «Ракета» 1984 года выпуска и мясорубкой «Мечта» 1986 года, а также чулками, носками, трусами, бюстгальтерами и бусами из красных пластмассовых горошков, которые мне подарил Вовка из 7 «Б». Паспорта не было. Я позвонила нотариусу и сказала, что немножко задерживаюсь. Нотариус ответил в том смысле, что я могу больше не торопиться.

— Я тут убрался, пока тебя не было, — вдруг подал голос Интеллектуал. — Выбросил кое-что ненужное.

— Что? Что ты выбросил, изверг?

— Да так, всякие бумажки. Три мешка. Развела барахла, матушка. Может, там твой паспорт.

— Куда? Куда ты их выбросил, изверг?

Интеллектуал неопределенно повел рукой.

— На помойку. Поставил рядом с контейнером.

Я подошла к окну. За окном стояла кромешная темень пополам с проливным дождем. Я посмотрела на себя. На мне красовались майка с Микки Маусом и несколько клочков пыли. А больше на мне ничего не красовалось.

В 12 часов ночи в майке с Микки Маусом и клочках пыли я вышла промышлять на помойку. Лил дождь. Завывал ветер. Деревья гнулись. Мальчишки, которые толклись под козырьком круглосуточного интернет-клуба, встретили меня улюлюканьем. Твердым шагом я проследовала к помойке. Помойка сообщала о своем приближении крепким запахом гнилых картофельных очистков и собачьей мочи. Я зажала одной рукой нос, а другой начала расшвыривать мусор. Мешки не попадались. Тогда я разжала нос и пустила в ход вторую руку. Стоя на четвереньках, выставив наверх попу, прикрытую Микки Маусом, и зарывшись по локоть в помоечный бак, я искала паспорт на машину. Интеллектуал маячил в окне. Наблюдал. Наконец показались мои мешки. Я вытащила их из-под скользкого гнилья, обняла и потащила домой. Дома я вывалила содержимое на пол. Содержимое напоминало слипшуюся манную кашу, простоявшую на батарее месяц-другой. Я легла на пол и стала копаться в манной каше. Паспорта не было. Я пнула кашу ногой и ушла в душ. Черт с ним, с паспортом! Будет ездить на своей синей, пока она не развалится! И я легла спать.

Утро встретило меня прохладой. Я поднялась и побрела в сторону кухни. На пороге замешкалась, и взгляд мой упал на холодильник. В центре дверцы под магнитной присоской висел паспорт на машину. Паспорт на мою машину! На холодильнике! Под присоской! Паспорт был стыдливо повернут лицевой стороной к холодильнику, чтобы я его не узнала. «Ага, — подумала я. — Неглупо. Спрятать на самом видном месте!» Я осторожно сняла паспорт, сунула в карман, тихонько оделась и выскользнула за дверь. Через два часа машина была продана. На обратном пути я заскочила в «Детский мир» и купила Интеллектуалу подарочек. Игрушечную машинку. Синюю. «Фольксваген».

Интеллектуал встречал меня в дверях. Он уже все понял. Он видел пустую дверцу холодильника. Хромая и подволакивая ногу, он проковылял в комнату и сел, демонстративно закинув ногу на ногу. Нога была забинтована до колена. Рядом с ним на полу сидел пудель. С забинтованной лапой.

— В чем дело? — строго спросила я.

— Повреждение задних конечностей, — туманно ответил Интеллектуал и сделал скорбное лицо. — Боюсь, не сможем ходить пешком.

Таким образом он намекал мне, что без машины он не жилец.

— Значит, будешь сидеть на диване, — твердо сказала я. — Ездить не на чем. Кстати, можем сходить в поликлинику. Сделать рентген.

— Ты с ума сошла! — завопил Интеллектуал. — Угробить меня хочешь! Избавиться от меня! Какой рентген! Я не дойду!

Он прекрасно дошел. Пудель тоже. Я втолкнула их в рентгеновский кабинет, сунула врачу 100 рублей и попросила быстренько отснять мне две лапы для семейного альбома. Интеллектуал уселся на стул, поджал под себя ножку, вцепился в нее руками и никак не хотел расставаться.

— Положите ногу на эту подставку и поверните поврежденной стороной вверх! — приказала врач.

— Не могу! — откликнулся Интеллектуал. — Не могу поднять больную ногу. А о том, чтобы повернуть, вообще не может быть речи!

— Снимайте здоровую, — сказала я.

Врач несколько растерялась, но я быстро ее успокоила.

— Я так понимаю, что все ноги в принципе устроены одинаково, — сказала я.

— Одинаково, — пробормотала врач и задумалась. Видимо, такая мысль впервые пришла ей в голову.

— Так в чем же дело? Какая разница?

— Действительно, никакой, — пробормотала врач и поволокла Интеллектуала к аппарату.

Через пять минут дело было сделано.

— Надеюсь, все в порядке? — спросила я и вытащила из кармана еще 1.00 рублей.

Врач посмотрела снимок на свет.

— В абсолютном! — отрапортовала она, и мы отправились домой с ее благословения.

Дома я вытащила из сумки игрушечную машинку. Синюю. «Фольксваген».

— Это тебе, — сказала я и протянула машинку Интеллектуалу. — Подарок. На добрую долгую память.

После чего отправилась звонить Мышке. Мне хотелось похвастаться перед ней своими выдающимися успехами в деле добывания денег и обведения вокруг пальца доверчивых мужей.

— Мышь! — сказала я.

Мышка в ту пору как раз переживала полный крах своей профессиональной деятельности и оскорбление, которое нанесла ей Мурка. И находилась в состоянии, близком к невменяемости. Но я об этом не знала.

— Мышь! — сказала я. — А я машину продала. Квартиру буду покупать!

Мышь разразилась истерическим лающим смехом.

— Молодец! — крикнула она. — Хорошо поработала! Ха-ха-ха! Теперь-то он тебя и бросит! Ты что думаешь, он так сильно тебя любит? Да он машинку свою больше всех любил!

И она бросила трубку.

Танцевальный дивертисмент

«Скачки с препятствиями»,

в котором Мурка демонстрирует невиданную прыть

Занимался неприглядный день. Нет, не так. День занимался вполне приглядный. Лето стояло в самом зените. Заканчивался июнь. Застарелая питерская астения безуспешно боролась с нахальным ультрафиолетом и аквамарином. Воробьи постреливали в лужах. Ребенок Машка взяла билеты на самолет и улетела со своим бойфрендом в Турцию. Ребенок Кузя отправился в спортивный лагерь. Боксер Лео подумал-подумал, повертелся перед зеркалом, повязал на шею розовый бант и уехал с Лесным Братом в Карелию на рыбалку. Экзамены в университете культуры закончились. Студентов распустили на каникулы. Мурка осталась без присмотра. И без дела. И — что самое ужасное — без защиты. Бритый качок и апоплексический дядька звонили каждый день и грозились надрать Мурке уши, если она немедленно не выполнит решение суда и не отдаст им деньги. Поэтому Мурка из дома не выходила и уже стала забывать, как выглядят люди. Телевизор в этом деле никак не мог ей помочь, потому что все телевизоры в Мурки ном доме — а было их ровно пять штук — не были подключены к антенне и изображение в них походило на свежевскрытую баночку черной зернистой икры. Иногда красной. Мурка лежала в постели, закинув ногу на ногу, любовалась на зернистую икру и покачивала эксклюзивной тапкой от Версаче с помпоном из лебяжьего пуха и сильно стоптанной пяткой. В душе ее занимался неприглядный день. Мурка смотрела на календарь. По всему выходило, что, покачивая тапкой, она пролежала в постели шесть дней. На седьмой день Мурка решила, что, если она пролежит еще немножко, у нее появятся пролежни в наиболее любимых местах. И Мурка встала.

Мурка встала на ноги. Я вам больше скажу: она приняла кардинальное решение на этих ногах дойти до кухни, а для этого ей надо было восстановить физическую форму, утерянную за шесть дней лежания и предыдущие двадцать лет. Мурка сделала наклон вперед. Наклон не удался. Мурка уперлась ладошками в колени. Но вы не знаете нашей Муры. Ее упорству может позавидовать не один олимпийский чемпион. С диким хрустом и подвыванием Мурка тянулась вниз. Она поставила себе цель дотянуться руками до пола, не сгибая коленей. И она дотянулась. Она стояла вверх попой на четырех точках и обозревала окрестности с высоты тараканьей тропы. Окрестности ясно сказали ей, что щетка Матильды, проработавшей у Мурки три месяца, этих окрестностей не касалась. Залежи под Муркиной кроватью были те еще. Среди залежей Мурка заметила один весьма привлекательный клочок бумажки. Она попыталась схватить его передней лапочкой, но не смогла оторвать ее от пола. Вернее, оторвать-то смогла, но потеряла равновесие, сильно покачнулась и стала заваливаться на бок. Тогда она быстро подставила лапочку обратно, отодвинула в сторону правую ножку и ползком, не отрывая ее от пола, подтащила бумажку к себе. Это был клочок недоеденного Лео женского глянцевого журнала. Мурка взглянула на клочок, и кровь прилила к ее бедной головушке. Может, от неудобной позы. А может, от того, что она увидела. С кусочка глянцевой странички на нее глядела необыкновенная красавица. У красавицы были красные волосы, фиолетовые глаза, черные губы, зеленые ногти и золотые бретельки. Какого цвета были у красавицы щеки, Мурке увидеть не довелось. Их съел Лео. «Ты этого достойна!» — было написано над красными волосами красавицы. «А ведь это про меня! — вдруг подумала Мурка. — Это я достойна!»

Что вам сказать? Так приходит озарение. В одну минуту Мурка поняла, что делать дальше. Перед ней выстроилась генеральная линия жизни и деятельности на благо ее, Муркиной, женской финансовой сущности. Но для начала следовало оторвать руки от пола и выпрямиться. Мурка не вполне понимала, как осуществить эту смелую задумку. Переставляя поочередно руки и ноги и припадая поочередно то на руки, то на ноги, Мурка отправилась на кухню, где повалилась на бок на подстилку Лео. Между прочим, очень даже мягонькую, со стеганым одеяльцем и синей поролоновой подушкой. Повалившись на бок, Мурка с силой выпрямила ноги и подняла вверх руки. Потом немножечко повозилась, покаталась и потерлась об одеяльце, разминая затекшие члены. Возле подстилки стояла мисочка Лео, полная воды. Оставшись одна, Мурка в квартире не убиралась, посуду не мыла и мисочки Лео так и не удосужилась вычистить. Так что там уже все немножко закисло. И вот теперь она лежала на его подстилке и подумывала о том, а не утолить ли ей жажду из его мисочки. Но от этой мысли Мурке пришлось отказаться. Все-таки впереди у нее сияла великая цель. А великая цель требовала крупного самоограничения.

Итак, Мурка поднялась с собачьей подстилки, вынула из волос собачью шерсть, села к столу и положила перед собой глянцевый журнальный обрывок. Так она сидела, подперев щечки кулачками, и глядела на красноволосую красавицу. «Вот оно! — думала она. — Вот оно — мое призвание! Я стану моделью. Говорят, модели заколачивают кучу бабок. Стану моделью, прославлюсь на весь мир. Меня еще по телевизору покажут! А эти... эти поплачут!» Кто поплачет, нетрудно было догадаться. Мурка имела в виду меня с Мышкой. Приняв решение относительно своей будущей судьбы, Мурка сильно взбодрилась, и в ней проснулся чудовищный голод, как всегда в минуты душевного волнения. Она уже было двинулась к холодильнику, где у нее было припрятано энзэ в виде куска копченой грудинки, но по дороге вспомнила, что модели должны сидеть на диете, и ограничилась только четырьмя бутербродами. Правда, с большим количеством горчицы, после которой пришлось выпить три чашки чая с сахаром. Ну и с парочкой эклеров, конечно. Подкрепившись, Мурка достала газету с объявлениями и принялась изучать. Через пять минут она нашла то, что искала. «КРАСНЫЕ МАТРЕШКИ» — значилось посреди страницы. И далее: «Модельное агентство. Приглашаются девушки от 15 до 25 лет». «Как про меня писано! — подумала Мурка, охорашиваясь. — Это я — Красная матрешка. Типичная Красная матрешка! — Она взглянула на себя в зеркало и полыхнула щеками. — Крррасота!»

Наутро Мурка, нацепив на толстенькую попочку брючки 52 размера, которые были ей слегка маловаты, и размазав по лицу остатки помады фабрики «Свобода», отправилась в агентство. Выйдя из подъезда, она воровато оглянулась, но ни качка, ни апоплексического дядьки поблизости не наблюдалось. Мурка вскочила в джип и помчалась в «Красные матрешки».

«Красные матрешки» встретили ее неласково. В коридоре Мурка обнаружила крупную отару девушек. Девушки с изумлением смотрели на Мурку. Мурка с изумлением смотрела на девушек. Девушки и Мурка... ну, как бы вам сказать... Они были сделаны из одного материала и даже задуманы по одной схеме, но скроены по разным лекалам и предназначались для разных целей. Если мерить в длину, то каждая девушка состояла из двух Мурок. А если мерить в обхвате, то в Мурке помещалось по три девушки. В общем, все они торчали в коридоре и друг друга не понимали. До тех пор, пока Мурка решительно не растолкала эту отару и не протырилась к двери в просмотровый зал. У двери она цыкнула на самую неуступчивую девицу, сказала ей: «Брысь, обглодыш! Я всегда без очереди!» — и просочилась внутрь. В огромном зале за длинным столом сидели восемь лысых дядек и отбирали девушек от пятнадцати до двадцати пяти лет. На Мурку они не рассчитывали.

Мурка вошла вихляющей походкой и встала в зазывную лозу — одна нога отставлена в сторону, левая рука на бедре, правая на груди. Бедро тоже отставлено в сторону, как будто Мурке вышибли тазобедренный сустав и позабыли вставить обратно. Если бы Мурка была на шесть размеров худее, она походила бы на циркуль с подломленной ножкой. А так... Даже не знаю, с чем ее сравнить. Может быть, с подтаявшим снеговиком? Знаете, когда солнце светит с одной стороны, снеговики очень неравномерно подтаивают и иногда даже заваливаются на бок. Лысые дядьки смотрели на Мурку с сомнением. Один из них, тот, что сидел в центре, похожий на наглого жучару, тяжело вздохнул, потер переносицу и раздраженно сказал:

— Пройдитесь.

Мурка прошлась, вихляя бедрами и переваливаясь с боку на бок, как беременная утка. Жучара вздохнул еще тяжелее.

— Сколько вам лет? — нелюбезно и, я бы даже сказала, бестактно поинтересовался он.

Мурка заложила лапочки за спину и начала загибать толстенькие пальчики, пытаясь вычислить, сколько она может скинуть без ущерба для имиджа.

— Двадцать четыре, — с вызовом заявила она.

— У нее склероз. Это возрастное, — не разжимая губ прошептал жучара на ухо соседу, но Мурка все равно его услышала и очень обиделась. Жучара между тем продолжал: — А если точнее?

— Двадцать четыре с половиной! — с вызовом ответила Мурка.

— Ну хорошо, — сдался жучара, понимая, что прошибить Муру сарказмом невозможно. — Что еще можете показать?

— Могу спеть! — просто сказала Мура.

— А станцевать не желаете? — ехидно спросил жучара.

— Ну, если вы приглашаете... — прошептала Мура, лукаво взглянув на жучару и очаровательно покраснев.

Жучара закатил глаза.

— Пойте! — коротко бросил он, вернув глаза на место.

Мура открыла рот. Мура открыла рот очень широко. Потом еще шире. Потом еще. Лицо ее стало похоже на бублик. Все напрасно. Ни звука не вырывалось из этого раскрытого рта. Мурка стояла посреди зала, и в глазах ее колотился ужас. Она поняла, что не помнит ни одного самого захудалого словечка ни из одной самой завалященькой песенки. Ну не помнит! Что вы хотите от престарелой женщины? Мурка судорожно вздохнула и неожиданно для себя вдруг выкрикнула:

Нарьян-Мар мой, Нарьян-Мар!

Дорогой мой Нарьян-Мар!

Что петь дальше, она решительно не представляла, поэтому покрутила над головой рукой, будто бы хлыстом оленевода, и выдала с роскошной оттяжечкой: «Эге-е-ей!» После чего выкинула левую руку в сторону, как бы указывая дорогу к светлому будущему, и туда же выставила левую ногу, согнутую в колене, как делают люди, занятые в деле строительства спортивных пирамид.

— Все? — спросил жучара.

— Еще могу спеть арию Тоски из одноименной оперы Джакомо Пуччини, — сообщила Мурка.

— Пойте, — устало согласился жучара.

— На итальянском языке, — предупредила Мурка.

— На итальянском не надо, — быстро сказал жучара, видимо, чего-то испугавшись. — Что еще?

Мурка задумалась. Действительно, что еще могла она предложить жучаре? Да еще такому привередливому? И тут ее осенило.

— Наклоны вперед, — хвастливо сказала она. — Я делаю прекрасные наклоны вперед.

— Ну, сделайте парочку.

— Парочку не могу. Только один.

— Почему? — удивился жучара.

— Потому что... — Мурка замялась. — Потому что интеллигентные девушки делают только по одному наклону.

— Почему? — еще больше удивился жучара.

— Почему, почему! — заорала Мурка, совершенно выведенная из себя и потерявшая всякий человеческий облик. — Потому! Ты, что ли, меня потом разгибать будешь?

Из зала Мурку выносили трое охранников. Она брыкалась, щипалась и вопила. Одного лягнула в ногу, другому вцепилась в волосы, а третьего укусила в рукав и долго потом отплевывалась от шерстяных очесов. Мурку выкинули на улицу и вежливо посоветовали обратиться в районный отдел социального обеспечения, где как раз сейчас срочно требуются вахтерши на полставки, но с талонами на обеды в местной столовой. Мурка клацнула зубами, но ничего не сказала. Она решила идти до конца и показать «Красным матрешкам» и противному жучаре, на что способна женщина, если ее довести до ручки. Мурка была способна на многое. А до ручки сама могла довести кого угодно. Поэтому она поднялась из лужи, куда ее нарочно уронили охранники, почистила брючки, немножко похрюкала, вытерла нос и полезла в джип. Так начались Муркины скачки с препятствиями. Или хождения по мукам. Или ее университеты. А проще — мытарства в погоне за золотым тельцом и лавровым венком. Вернувшись домой, Мурка еще раз перелистала все газеты, где помещались рекламные объявления. Потом она взяла чистый блокнот и выписала туда адреса и телефоны всех модельных агентств. Потом подумала и добавила адреса и телефоны театральных кружков и хоровых студий. Она хотела взять несколько уроков пения перед тем, как идти на следующий просмотр. Ей казалось, что с одним «Нарьян-Маром» ей не управиться. Потом она позвонила и записалась на прослушивание.

— Возраст? — спросил ее по телефону старческий голос, похожий на старый английский фарфор. Голос был весь в трещинках и очень аристократический.

Мурка честно назвала возраст. При этом, правда, подумала, что если ее сегодня еще кто-нибудь где-нибудь спросит про возраст, она даст в глаз. Услышав общую сумму Муркиного возраста, голос поперхнулся, как будто английский фарфор шмякнули о некрашеный дощатый пол.

— Понимаете ли, деточка, — сказал голос, немного помолчав. — Дело в том, что у нас детская студия.

— У меня двое детей, — быстро нашлась Мурка.

— Ну что ж, — сказал голос. — Тогда я с удовольствием вас запишу. Имя?

— Маха, — ответила Мурка. Так она дома звала ребенка Машку.

— Вы, видимо, имеете в виду имя Мария? — вежливо уточнил голос.

— Видимо, — без всякой уверенности ответила Мурка.

— Возраст?

— Двадцать лет, — честно сказала Мурка и еще честнее прибавила: — Три месяца, двенадцать дней и... — тут она немного пошевелила губами, производя нужные подсчеты, — и сорок восемь часов.

— Тогда получается три месяца и четырнадцать дней, — задумчиво сказал голос, тоже, видимо, произведя подсчеты.

— Нет, — твердо ответила Мурка. Она решила больше никому не давать сегодня поблажки. — Три месяца, двенадцать дней и сорок восемь часов.

— Ну хорошо, — устало согласился голос. — Приводите. Она у вас крупная?

Этот вопрос застал Мурку врасплох. Она не знала, что в детские хоровые студии принимают по весу и размеру. Она думала, что по голосу.

— В каком смысле? — тупо спросила она.

— В том смысле, что мы принимаем детей до шестнадцати лет. Но если вы так настаиваете, я попытаюсь определить вашу девочку в старшую подростковую группу, — пояснил голос.

— Я настаиваю, — сказала Мурка и поехала на прослушивание.

Вы уже, конечно, догадались, что она решила выдать себя за ребенка Машку. Ей казалось, что это очень удачная мысль. Надо только слегка загримироваться. Поэтому она железной поступью человека, принявшего важное решение в жизни, прошла в Машкину комнату, вынула из шкафа ее джинсы с разрезами на правой коленке и под левой ягодицей, черную майку с черепом и английской надписью «I fuck you!», бандану и кожаные бутсы на тракторе. Все это она нацепила на себя, после чего обсыпала левую щеку оранжевыми блестками, которые Машка берегла для больших выходов в ночной клуб, накрасила ногти зеленым лаком и налепила на руку переводную татуировку в виде Змея Горыныча. Потом посмотрела на себя в зеркало и решила, что татуировок маловато. Она взяла старый химический карандаш и над костяшками пальцев сделала пояснительную надпись: «МАШКА». Чтоб не перепутали. Такую надпись она видела у моего соседа Коляна, когда трескала с ним водку на моей кухне. К слову сказать, Мурка — единственный человек, который трескал с Коляном водку за его счет. Колян от нее без ума.

Через полчаса наша Мурысанька была готова к встрече с прекрасным. Она вошла в двери детской хоровой студии «Заинька» во всеоружии. Студия встретила ее прохладой сводчатых потолков. Из-за высокой дубовой двери доносились нежные детские голоса: «Ласковое солнышко вышло из-за тучки. Я хлебну из горлышка сладенькой шипучки». Там шла спевка. Мурка пошла дальше. Из-за следующей двери доносился громкий начальственный голос: «Пункт пятый. Зайцы. Дети выходят на середину комнаты, образуя круг. Начинают осуществлять подскоки на двух лапах. Прыг-скок, прыг-скок. В скобках — 8 раз». Там шли методические занятия для педагогов. В целом обстановку, царящую в хоровой студии, Мурка одобрила. Она сочла ее деловой. Она дошла до двери с табличкой «Директор» и без стука вломилась внутрь. За столом сидела старушонка, в которой Мурка сразу признала свою телефонную собеседницу. Старушонка была такой же английской, как и ее голос. Вся в трещинках, с голубым от синьки жабо и голубым от той же синьки седым кукишем на затылке. При виде Мурки старушонка приподнялась и протянула ей сучковатую лапку.

— Эвелина Модестовна фон Ризеншнауцер! — сказала она своим английским голосом с большим внутренним достоинством.

— А у меня боксер! — брякнула Мурка, протягивая пухлую лапу с наколкой.

Модестовна едва заметно поморщилась. Муркино замечание было ей неприятно.

— Ризеншнауцер — это не порода, а фамилия! — недовольно произнесла она. — Мой дед, немец по происхождению, закладывал первый камень в фундамент Московской консерватории.

— А я думала, ее закладывал Рубинштейн! — опять ни к селу ни к городу брякнула не в меру эрудированная Мурка.

Модестовна поморщилась еще сильнее.

— Рубинштейн, разумеется, закладывал, но... как бы вам сказать... в переносном смысле. А мой дед — в самом что ни на есть прямом. Он был прорабом на строительстве. Как видите, я пошла по его стопам. Без остатка посвятила себя музыке и воспитанию нового поколения российских музыкантов. А вы, по всей вероятности, мама... ммм... Марии?

Мурка набрала в грудь побольше воздуха. Она всегда так делала перед тем, как соврать.

— Я не мама. Я Мария и есть, — сказала она глубоким басом.

Модестовна вздрогнула.

— А вам... извините... ммм... который годик пошел? — робко спросила она.

— Осьмой миновал, — тем же басом ответила Мурка, но тут же спохватилась и закашлялась, делая вид, что это она так, случайно ошиблась. — Двадцать первый, — прокашлявшись, доложила она.

— Ну хорошо, — вздохнула Модестовна. — Будем оформлять, — и потянулась за бумагами.

— А прослушивать? Не будете? Вдруг я вам не подойду?

— Нет, деточка, — сказала Модестовна и погладила Мурку по голове. — Прослушивать не будем. Мы в свою хоровую детскую студию «Заинька» берем всех желающих, потому что, — тут она с ног до головы оглядела Мурку, — потому что все дети талантливы.

Модестовна достала папку с бумагами и долго-долго выуживала из нее листочек. Выудив листочек, она долго-долго расправляла его на столе. Расправив листочек, Модестовна долго-долго наливала чернила в чернильницу-непроливайку. Налив чернила, она долго-долго снимала волосики с перышка. Сняв волосики, она долго-долго обмакивала перо в чернила. Она вообще все делала долго-долго. К тому же чернильный прибор достался ей от деда и находился не в очень рабочем состоянии. Приходилось на него тоже тратить драгоценные часы. Все это время, пока Модестовна охорашивала свой чернильный прибор, Мурка сидела молча и очень от этого страдала. Мурка вообще не могла долго молчать. Она вообще молчать не могла. Мурка говорила даже тогда, когда ее никто ни о чем не спрашивал. Более того, она говорила даже тогда, когда ей нечего было сказать. В таких случаях Мурка наливалась помидорным соком и выпячивала губы, как будто ее распирало изнутри. Потом она начинала клокотать и закипать, так ей было невтерпеж. Слова рвались у нее изо рта на волю, а смысл этих слов был Мурке без разницы. Однажды она ехала в такси, а таксист ей попался крайне неразговорчивый. Мурка и так, и эдак пыталась вовлечь его в беседу — ни в какую. Мурка посидела молча, налилась помидорным соком, выпятила губы и начала пузыриться. А таксист как раз в тот момент делал один ужасно трудный маневр, пытался выбраться из сугроба и подавал машину задом. Он как раз газанул назад, когда Мурка не выдержала и крикнула что есть силы:

— Время — вперед!

Перепугавшись до смерти, таксист рванул вперед, Мура дернулась и расквасила свой нахальный нос о приборную панель. Что бы вы сделали на ее месте? Правильно. Поехали домой, легли в постель и положили на нос холодную мокрую тряпку. Но наша Мура никогда не давала поблажек судьбе. Она доехала до пункта назначения, где категорически отказалась платить по счетчику под тем предлогом, что таксист не уследил за ее драгоценным здоровьем, за которое лично отвечал. И не заплатила.

Вот и сейчас, глядя, как Модестовна возится со своими перышками, Мурка почувствовала глухое раздражение и поняла, что долго не протянет. Она закрыла рот ладошками, но эта предохранительная мера не помогла. Рот открылся самопроизвольно. Можно сказать, он распахнулся. Мурка понятия не имела, что из него вылетит.

— Так точно! — вылетело изо рта, и Мурка сильно удивилась.

Модестовна тоже удивилась.

— Что точно? — спросила она, близоруко щурясь. — Я еще ничего не записывала.

Но Мурка ничего не ответила. Она боялась сморозить какую-нибудь ерунду. Она снова прикрыла рот ладошками, и он снова распахнулся, не дожидаясь разрешения.

— Всегда готов! — гаркнула Мурка, потому что больше ей было сказать совершенно нечего.

Модестовна подозрительно посмотрела на нее из-за очков.

— Пройдемте, — сказала она сухо. — Я познакомлю вас с педагогом.

— Мужчина? — деловито осведомилась Мурка.

— Пульхерия Ивановна — наш старейший педагог, выпускница института благородных девиц, — еще суше сказала Модестовна. Мурка заметно приуныла. — Сам Керенский целовал ей руку на выпускном балу, — между тем продолжала Модестовна. — Между прочим, по классу вокала она всегда имела «отлично». Ее любимый романс «О, смерть, молю, поторопись» имел бешеный успех во всех великосветских гостиных.

— Не поторопилась? — спросила Мурка.

— Кто? — не поняла Модестовна.

— Ну, смерть. Не поторопилась? Пульхерия Ивановна чай не девушка уже?

Модестовна онемела.

— Пульхерия Ивановна, — наконец вымолвила она, — никогда не была замужем. Я говорю вам это для того, чтобы вы ненароком не позволили себе какую-нибудь бестактность, милочка. Войдем. — И она открыла высокие дубовые двери.

Мурка вошла.

В огромном зале на сцене стояли пять первоклассников. Жалобно звучали их тоненькие голоски. «Ласковое солнышко вышло из-за тучки...» — уныло выводили они. Перед первоклашками помещалась крошечная уютная старушка с румяным булочным личиком. Старушка резво размахивала руками и подпевала довольно приятным меццо-сопрано: «Я хлебну из горлышка сладенькой шипучки!».

— Пульхерия Ивановна, дорогая, — негромко сказала Модестовна. — Оторвитесь на минутку. Я привела вам новую ученицу.

Старушка широко улыбнулась, радостно закивала головой и еще резвее замахала ручками, что означало: «Сейчас, сейчас, только закончу свою партию. А вы пока полюбуйтесь на моих ангелочков».

— Подождем, — сказала Модестовна, усаживаясь в кресло.

Но Мурка ждать не стала. Мурка шагнула прямо на сцену и протянула Пульхерии лапу с наколкой.

— Я тут насчет «Нарьян-Мара» интересуюсь, — грубо сказала она.

Пульхерия посмотрела на Мурку, перевела взгляд на ее лапу и уставилась на наколку. Глаза ее начали расширяться и через минуту уже катились прочь из орбит. «Шипучки-и-и-и!» — тянула Пульхерия, и голос ее уходил куда-то в поднебесные выси. Он становился все тоньше, тоньше, и наконец, взвизгнув, как несмазанные тормоза, Пульхерия отскочила прочь от Мурки. Тут она подавилась собственным голосом, закашлялась, захрипела, согнулась пополам и схватилась рукой за горло.

— На понт берешь, начальничек! — прохрипела она, с ненавистью глядя на Мурку. — Нарьян-Мар без мазы клеишь! Мы туруханские, нам ништяк!

Модестовна квакнула и приложила сучковатую лапку к тому месту, где у нормальных женщин обычно располагается грудь.

— Пульхерия Ивановна, милая моя! — воскликнула она. — Что, прошу прощения, за жаргон! Откуда такие выражения, голубушка?

Пульхерия тряслась мелкой дрожью. Поклацав зубами, видимо, для острастки, она залезла в карман, вытащила кусок газеты, махорку, скрутила цигарку и закурила.

— Я тебе не голубушка, крыса ты подколодная! — процедила она сквозь зубы и сплюнула прямо на сцену. — Я тебе в натуре бабаня Любаня. Так меня на зоне конкретные пацаны звали, и ты так зови!

Модестовна остекленела. Она глядела на бывшую Пульхерию Ивановну остановившимися глазами, и Мурке на секунду показалось, что если подойти и щелкнуть ее пальцем по лбу, то она рассыплется на мелкие осколки. Подошла и щелкнула. Из любопытства. Модестовна не рассыпалась. Модестовна шумно перевела дух и вдруг заорала:

— Милицию! Немедленно! Ко мне в кабинет! Оборотень в детском заведении! Объяснительную! Писать! Дети в опасности! Ноту протеста в ЮНЕСКО!

И умчалась к себе в кабинет.

Все-таки она была дамой старой закваски, а дамы старой закваски из-за таких пустяков не ломаются.

— Мне милиция без надобности, — пробормотала экс-Пульхерия и поплелась за ней. — Я уж лучше на мирные переговоры.

Мурка пошла следом.

В кабинете у Модестовны бывшая благородная девица сочиняла объяснительную записку.

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА НОМЕР СЕМЬ,

в которой происходит саморазоблачение оборотней

Я, Пульхерия Ивановна Колобков а, она же бабаня Любаня, она же Вольфсон Голда Мееровна, она же Райка Острое Перо, она же Арво Гуусинен (в том случае, если на дело приходится идти в мужском платье), она же пани Иржичка, она же Милашка Сью, со всей ответственностью заявляю, что в институте благородных девиц никогда не училась и о Керенском знаю только понаслышке, так как в гимназию мне ходить было рано, а в школу поздно. Музыкальной грамоте не обучена, как, впрочем, и любой другой. Букв не знаю. Цифр не разумею. Нот не различаю. Также не умею:

1) водить машину;

2) звонить по телефонной карточке;

3) пользоваться Интернетом;

4) включать электрическую плиту;

5) заполнять налоговую декларацию;

6) расплачиваться картой VISA;

7) есть ножом и вилкой;

8) готовить суши;

9) вставлять диск в музыкальный центр;

10) чинить перегоревшие пробки;

11) кататься на велосипеде, самокате и сноуборде;

12) переключать каналы на телевизоре.

Умею:

1) вскрывать сейфы;

2) отличать фальшивые бриллианты от настоящих;

3) варить баланду;

4) ботать по фене;

5) мотать срок.

Первый раз меня замели в 1923 году. Взяли с поличным в ювелирном отделе магазина №5 Моссельпрома. Шили дело на 10 тыщ, однако брильянтовые серьги в виде серпа и молота, а также рубиновый кулон в виде наковальни мне удалось выбросить в канализационный люк, где они и утонули на благо молодой советской республики. Всего отбывала наказание в местах лишения свободы особо строгого режима 8 раз общим стажем 38 лет 5 месяцев 13 дней. Последние 5 лет скрывалась под именем Пульхерии Колобковой в детской хоровой студии «Заинька». Детей люблю и воспитываю в духе беззаветного служения Родине. Что касается романса «О, смерть, молю, поторопись!», то его я придумала сама в минуты культурного досуга за чашечкой чифиря на нижних нарах в бараке №8 Туруханской женской колонии «Лютик» (по имени начальника колонии В.П. Лютого).

С общим лагерным приветом!

Со слов Пульхерии Ивановны Колобковой записано директором детской хоровой студии «Заинька» Э.М. фон Ризеншнауцер.

P.S. Прошу особо отметить, что объяснительная записка продиктована мною совершенно добровольно, после того как мой урок был безобразно прерван вульгарной девицей с наколкой на правой руке, которую я ошибочно приняла сначала за сеструху на воле, а потом за подсадную ментяру, тем более что она интересовалась по поводу Нарьян-Мара, где я никогда не сидела, а только слышала от Надьки Бешеной, что там не малина. Обещаю больше так глупо не ошибаться.

P.P.S. А о том, что кино теперь звуковое, я только вчера узнала от воспитанника младшей группы Феди Конопушкина! Честное слово!

Целую,

П.К.

Мы можем только догадываться, чем закончился казус с Пульхерией Ивановной. Когда Мурка в полной несознанке выползала из дверей кабинета Модестовны, туда как раз подтягивался наряд милиции, а сама Модестовна трясла Пульхерию Ивановну за грудки, приговаривая: «Ах ты, сучара позорная!» Говорят — Мурка специально ходила узнавать в районный отдел дошкольного образования, — так вот, говорят, что Модестовна сильно погорела на этой истории, была вчистую уволена из хора и последние годы жизни провела в подземном переходе под Невским, где по многочисленным просьбам трудящихся исполняла романс «О, смерть, молю, поторопись!». Что стало с Пульхерией Ивановной — неизвестно. Мурка предполагает, что она растворилась без остатка в степях Туруханского края.

Но это все случилось потом, а пока Мурка брела себе потихоньку домой и сильно обижалась. Она обижалась на Пульхерию Ивановну, которая назвала ее вульгарной девицей. Сама Мурка считала, что хороша, как серебристый ландыш. Придя домой, она снова села за газеты и с утра понеслась на очередной просмотр в очередное модельное агентство. Решив покончить с пением, так, собственно, и не начав, она сделала ставку на мимику и жесты. Она начала ходить по разным модельным агентствам и показывать разным комиссиям свои жесты. И мимику тоже. Она вообще считала, что мимика и жесты — ее сильная сторона. Надо сказать, что члены комиссий, перед которыми Мурка изображала танец своего довольно внушительного животика, так не считали. Они как один — Мурка потом утверждала, что они сговорились между собой и решили ее извести, — так вот, они как один нагло интересовались ее возрастом. И она так же нагло отвечала, что ей двадцать четыре года. Хотя внутренне чувствовала, что они ей не верят. Нет, точно она этого не знала. Никаких свидетельств того, что ей не верят, не было. Но вот смутное ощущение... Поэтому Мурка стала потихоньку прибавлять себе годы. Каждый раз — по годику. А так как на просмотры она ходила по нескольку раз в день, прибавлять пришлось резво. И скоро она дошла до ста восемнадцати лет. Тут Мурка спохватилась и подумала, что, может, с таким возрастом обратиться в Книгу рекордов Гиннесса? Может, она уже рекордсмен? Может, хватит скакать по подиуму? Может, пора на заслуженный отдых? Как всегда в минуту тяжелых раздумий, она легла в постель и закурила коричневую вонючую сигаретку. Мурка предавалась размышлениям о том, не сменить ли амплуа и род деятельности. В принципе ничего не мешало ей стать рекордсменом по весу. Или по лени. Или по количеству съеденных фиников (тут Мурка зажмурилась и мечтательно поглядела в потолок). Или... Но Мурка не успела додумать свою плодотворную мысль. У нее зазвонил телефон. Мурка поежилась и нехотя сняла трубку. Она еще не знала, что этот звонок перевернет ее жизнь.

— Н-да, — недовольным голосом сказала она.

И услышала в ответ совершенно замшевый баритон.

Танцевальный дивертисмент

«Умирающий лебедь»,

в котором Мышка демонстрирует абсолютное неумение приспосабливаться к сложившейся ситуации

Занималось неприглядное утро. Мышка стояла у окна, барабаня пальцами по стеклу. За окном бегали люди. Люди бегали, сложившись пополам, как перочинные ножики, потому что шквальный ветер сбивал их с ног. Еще на улице лил проливной дождь, и Мышка думала о том, что людям, похожим на перочинные ножики, так недолго и заржаветь. Мышка смотрела на людей и тосковала. Она представляла, как через несколько минут сама побежит по улице, волоча за собой неподъемный чемодан и сгибаясь под тяжестью тюка с матрасом и постельным бельем. Мышка навсегда покидала дом, где провела лучшие минуты досуга. Правда, самопроизвольное заворачивание Настоящего Джигита в любимый Мышкин коврик зачеркнуло все хорошее, что Мышка пережила в этих стенах, практически сведя к нулю их долголетнюю супружескую жизнь. Но Мышка все равно переживала. Она заметалась по комнате, перебегая от шкафа к чемодану и обратно. Мышка собирала вещички. Я могла бы тут съязвить и сказать, что собирать Мышке, кроме одной ночной рубашки и двух пар шерстяных носков с остатками горчицы, было практически нечего. Но я язвить не буду, потому что это неправда. Наша Мыша из любого мусора сделает предмет первой необходимости. У нее одних пузырьков от лекарств накопился целый полиэтиленовый пакет. Чего уж говорить о коробочках и облатках. Все это следовало самым тщательным образом рассортировать и разместить в чемодане.

За стеной, на кухне, Джигит разговаривал со своей воспитанницей — юной серой мышкой. Он кормил ее завтраком, за которым в 8 часов бегал к открытию булочной, чтобы успеть отхватить теплый калач утренней выпечки. Этими калачами он кормил мышь уже не первый день, считая, что питание должно быть прежде всего калорийным, а уже потом сбалансированным. Для балансировки питания он добавлял к калачу немного собачьего корма. Мышь упиралась всеми лапками, отворачивала морду и даже стонала, недвусмысленно давая понять Джигиту, что его калачи у нее уже поперек горла. Но Джигит не унимался.

— Ешь! — твердил он и засовывал мышке в рот кусок хрустящей корочки. — Ешь, мылый! А то погыбнэш ат голода, на кого мэна аставыш? Я вэд адынокый Джигыт! Ныкто мэна нэ лубыт! Ныкто нэ жалээт! Памру — ныкто нэ вспомныт!

Это он намекал на бойкот, который объявила ему Мышка, и на ее намерение покинуть отчий дом.

Мышку все эти стоны и причитания ужасно раздражали и отвлекали от сборов. Она даже забыла положить в чемодан ленточку, которую бабушка в детстве пришила к ее праздничному платьицу. В этом платьице Мышка в детском саду играла Снежинку на новогоднем празднике. Потом платье стало ей мало и его отдали какой-то дальней племяннице. В ночь накануне расставания с платьем Мышка прокралась в бабушкину комнату, срезала свою любимую ленточку, утащила к себе и поместила в шкатулку с драгоценностями, где уже лежали лопнувший каштан, переводная картинка из мультфильма «Ну, погоди!» и пустой флакончик из-под маминых духов «Красная Москва». Ленточка заняла в шкатулке почетное место. Мышка очень трепетно относилась к своим личным успехам, особенно на драматическом поприще. Так вот, именно эту шкатулку с реликвиями она и забыла дома из-за разнузданных жалоб Джигита на тяжелую жизнь.

Надо сказать, что свое намерение уйти из дома и найти работу с проживанием по месту исполнения служебных обязанностей Мышка начала осуществлять с несвойственной ей прытью. И с несвойственной сообразительностью. Так, она сообразила, что ночевать по месту работы можно в трех случаях: если сторожишь, к примеру, стройку, если работаешь в котельной или если уходишь в люди. Первые два варианта отпали, толком не возникнув. Ни на стройку, ни в котельную Мышка не хотела. А вот в люди... В люди Мышка не хотела тоже. Быть домработницей... Фу! Это так... Ну, вы понимаете, так неаристократично. А ведь Мышь у нас аристократка. У нее и нос, и бабушка из пансиона благородных девиц, и Монтень на полке пылится, и вообще запросы. А что делать? Работать-то надо? Надо. И жить где-то надо. А что Мышка умеет делать, кроме как гладить рубашки и варить борщ? Вот то-то и оно.

Мышка купила газету бесплатных объявлений и пошла прямиком по первому объявлению — в агентство по найму домработниц под названием «Фрекен Бок». И, что удивительно, в этом агентстве ее приняли. Удивительно, потому что обычно ни одно Мышкино начинание ничем приличным не заканчивалось и никуда ее с первого раза не принимали. Даже в кружок по лепке и ваянию при районном доме пионеров. А тут — такое везение. Мышка поплотнее уселась на стул перед тетенькой в наколке и легком кружевном фартучке и приготовилась рассказывать о себе. В том смысле — какая она замечательная хозяйка и большой специалист в деле изготовления плюшек. Еще она планировала выдвинуть будущим хозяевам требования: называть ее на «вы» и не унижать ее, Мышкиного, личного достоинства путем пренебрежительных гримас и понуканий. Но тетенька слушать не стала. Она прямо сказала Мышке, что ничто ее не волнует, а волнует только, есть ли у Мышки паспорт с московской пропиской. Еще сказала, что у них с этим делом строго, так как их замечательное агентство находится в непрерывной тесной связи со шведской головной фирмой под тем же названием и каждые полгода они отправляют девушек на стажировку в Швецию, где им предоставляется честь встретиться с настоящей живой фрекен Бок. При этой информации Мышкино сердце зашлось от восторга, она зажмурилась и даже застонала, облизываясь, как сытый котенок. Но тут тетенька в наколке вылила на нее ушат холодной воды, потребовав немедленно показать паспорт. Никакого паспорта Мышка показать не могла, потому что никакого паспорта у нее не было. Паспорт лежал в письменном столе у прекрасной Анжелики. И изъять его оттуда не представлялось никакой возможности.

Требовалось немедленно спасать положение. Мышка расхрабрилась, глубоко вздохнула и предложила тетеньке прогуляться с ней в жэк, где она, Мышка, возьмет выписку из домовой книги и копию лицевого счета, из которых ясно видно, что она, Мышка, не только ответственный квартиросъемщик, но и вполне ответственное лицо. Но тетенька ответила, что ни в какой жэк прогуливаться не собирается, у нее и так дел полно, а нет ли у Мышки какого-нибудь удостоверения личности. У Мышки никакого удостоверения личности не было, так как она нигде не работала и никто не мог удостоверить ее личность. Мышка опять расхрабрилась, глубоко вздохнула и предложила тетеньке прогуляться к ней домой и познакомиться с ее соседкой тетей Маней, которая с удовольствием удостоверит ее, Мышкину, личность. С удовольствием тетя Маня удостоверит ее личность или без всякого удовольствия, Мышка не знала и ляпнула просто так. Однако тетенька опять отвергла ее предложение и сказала, что ни к какой тете Мане она прогуливаться не будет, а если Мышка сей момент не принесет документ, то адью, в том смысле, что всего хорошего, привет детям.

— А у меня нет детей, — тупо глядя на тетеньку, сказала наша Мыша, как всегда совершенно не понимая, на что ей намекают.

— Завидую вам, милочка, — сухо отозвалась тетенька. — А вот у меня трое. Двое в колонии строгого режима, один под следствием. Так будете освобождать помещение?

И Мышка освободила.

Она плелась домой, и слезы капали на белый воротничок из ее бедных глазок. Картина получалась безрадостная. Даже Мышка с ее наивностью и полным отсутствием всякого присутствия здравого смысла понимала, что без паспорта работы ей не видать. А паспорта тоже не видать, пока она не отдаст долг Прекрасной Анжелике. А как, скажите на милость, отдать долг, если на работу не берут? Замкнутый круг.

Мышка доплелась до дома и плюхнулась на скамейку у подъезда. На скамейке сидела тетя Маня.

— Что, девонька, худо? — спросила тетя Маня, будучи особой ушлой и проницательной.

— Ой, худо, тетя Маня, худо! — запричитала Мышка.

— Что, девонька, довел тебя твой изверг? — продолжала свой допрос тетя Маня.

— Ой, довел, тетя Маня, довел! — пригорюнилась Мышка.

— Что, девонька, думаешь делать?

— Думаю, тетя Маня, идти в люди.

— Иди, девонька, иди! — сказала тетя Маня и ласково потрепала Мышку по руке, как бы поощряя ее намерение. — Люди добрые, люди помогут. А люди-то об этом знают?

Мышка помотала головой, дескать, нет, не знают.

— Плохо, — сказала тетя Маня. — Надо их подготовить. А то, не ровён час, испужаются. Еще удар хватит.

— А как подготовить, тетя Маня? — подъехала к тете Мане Мышь и даже блокнот из сумки вынула, чтобы записывать тетиманины советы.

— Ну как, — задумчиво промолвила тетя Маня. — Надо объявление дать в газету. Мол, я, Мышка, иду к вам, люди, буквально наперерез. Готовьтесь. Запасайтесь, значит, сахаром и мукой, спички закупайте, теплые вещи пакуйте, детей малых эвакуируйте. Беда у вас, люди.

— Спасибо вам, тетя Маня! — сказала Мышка и, прослезившись, клюнула тетю Маню в коричневую мятую щечку. — Спасибо на добром слове!

Потом она пошла домой, где Джигит продолжал демонстративно скармливать серой приблудной мыши годовой запас круп и муки. Дома она взяла лист бумаги, ручку и конверт. И написала объявление. Вот оно: «ИЩУ РАБОТУ! ЧТОБЫ ЖИТЬ! УМЕЮ ВСЕ! ЗА СТОЛ И КРОВ!» Это был крик души. Она запечатала свой крик в конверт, надписала адрес газеты бесплатных объявлений и отнесла на почту. И села у окна. Ждать-поджидать хороших вестей. Ждет-пождет с утра до ночи и — что бы вы думали? Она дождалась своего счастья.

На третий день после выхода объявления в Мышкиной квартире раздался телефонный звонок. Мышка быстро схватила трубку, чтобы Джигит ее не опередил и не узнал о ее далеко идущих планах.

— Это вы, что ли, Мышка? — спросил грубый женский голос.

— Я, — с большим внутренним достоинством ответила Мышка, представляя на том конце провода мужеподобное существо с пучком свежепокрашенных волос цвета застоявшейся пшенной каши.

— Это вы, что ли, все умеете? — продолжил голос.

— Я, — скромно ответила Мышка, в душе гордясь собой и своими талантами.

— Ну, все-то мне не надо, — сказала женщина. — Он у меня не очень привередливый. Ему угодить ума-то большого не надо. — И сразу перешла в наступление. — Значит, денег вы не берете?

— То есть как это не беру? Позвольте! — возмутилась Мышь, которая именно деньги брать и собиралась. К тому же она была оскорблена бестактным выпадом насчет своего ума, надо признаться, действительно не гигантского. — А что же я, по-вашему, беру?

— Не знаю, что вы берете, но в объявлении сказано: «За стол и кров»! — начала склочничать грубая баба.

— Стол и кров — само собой. Плюс почасовая оплата, — сказала Мышка и сама удивилась собственной твердости.

— Это что же получается, вы что, собираетесь есть с нами за одним столом?

— Есть я могу на кухне, раз вы так, — обиженно сказала Мышь. — И спать с вами в одной постели я тоже не собираюсь!

— Да? — задумчиво протянула женщина. Слышно было, что как раз это обстоятельство ее не очень волнует. Или волнует, но с другой стороны. С какой — об этом позже. — Да? Вот это жаль. Ну ладно, приезжайте. Посмотрю на вас, — буркнула баба, продиктовала адрес и бросила трубку.

И Мышка поехала.

Ну, что вам сказать? Таких квартир Мышь в своей жизни не видела ни разу. Тут, впрочем, надо вспомнить, что жизнь нашей Мыши была не слишком насыщена впечатлениями. Можно даже сказать, что все ее жизненные впечатления свелись к одному-единственному крайне неприятному впечатлению от собственного мужа Джигита. Но мы сейчас не об этом. Мы — об унитазе за семь тысяч долларов, возле которого Мышь почувствовала дурноту, головокружение и начала потихоньку падать в обморок. Хозяйка поддержала ее за локоток и неодобрительно покачала головой. Нервных домработниц она не уважала.

— А как... как он держится? — пролепетала Мышь, указывая на унитаз.

Унитаз действительно висел в воздухе без всякой видимой связи с землей.

— Воздушная подушка, — равнодушно бросила хозяйка.

— А как... как он спускает? — прошептала совершенно деморализованная Мышь.

— Вакуумный насос, — ответила хозяйка. — Кухню будете смотреть?

— Кухню? — испугалась Мышь. Кухня уже была лишней. Мышка боялась, что кухни она не выдержит. — А можно потом? Завтра? А, Матильда Леопардовна? — И она заискивающе поглядела хозяйке в глаза.

— Меральда Леонардовна, — сухо бросила хозяйка. — Вы опять ошиблись, милочка.

На самом деле эту бабищу, которую Мышка довольно точно представила себе во время их телефонного разговора, звали Фекла Лукьяновна Безобразова. Но с унитазом за семь тысяч долларов это, согласитесь, как-то не монтируется. Пришлось ей переквалифицироваться в Меральду Леонардовну фон Без'образофф. У нее даже вошло в привычку немножко грассировать и чуть-чуть пришепетывать, а также ставить ударения в самых неожиданных местах как бы на иностранный манер. Ну и обида, конечно. Очень она обижалась на тех, кто путал ее имя, которое она носила как личный фамильный титул. В общем, наша Мышь опять попала впросак.

Экскурсия между тем продолжалась. Мышке показали кухню с золочеными кранами и серебряной мойкой. Чтобы пережить краны и мойку, ей пришлось срочно выпить воды. Потом Мышке показали спальню с покрывалом из шкуры уссурийского тигра. Тут Меральда встала в позу витязя в тигровой шкуре, попирающего собственную шкуру, и объявила, что вообще-то уссурийских тигров на планете осталось всего два. Этот был третий. Но Меральдин муж Автандил застрелил его в прошлом году, когда устраивал охоту в честь две тысячи девятьсот тридцать пятой годовщины китайской династии Мэнь и к нему в уссурийскую тайгу съехались на празднование полмиллиона китайцев. Но Мышка была девушка образованная и сообразила, что все Меральда врет, потому что никакой китайской династии Мэнь в природе не существует. Она даже подумала было, что никакого мужа Автандила тоже не существует. Так, сказочка, фикция. Но ошиблась. И тут случилось страшное. Меральда как-то неестественно замялась, поковырялась носком туфли из кожи кобры обыкновенной в коллекционном кедровом паркете и промямлила, что, мол, если Мышь не возражает, за отдельную, разумеется, плату, так вот, она, Меральда, будет страшно благодарна, вы понимаете, милочка, Автандил такой горячий мужчина, ему просто необходимы новые впечатления, ну... как бы вам сказать... по женской части, короче, не будете ли вы так любезны разделить с ним ложе, потому что ей, Меральде, если честно, уже невмоготу, а вы как раз в его вкусе. Мышка вскрикнула и бросилась к выходу. Меральда дико закричала и бросилась за ней.

— Только через раз! Только через раз! А через раз я сама! — орала Меральда.

— Не через раз, а через мой труп! — орала в ответ Мышка, борясь с дверным замком.

Но тут Меральда схватила ее за подол и потащила обратно в квартиру. На кухне она усадила Мышь за стол и сама налила ей чай в чашку мейсонского фарфора.

— Только разок! Ну что вам стоит? — умоляюще сказала Меральда и погладила Мышь по руке.

Мышь вздрогнула. Чай тоже вздрогнул и пролился на Меральдины брюки за две тысячи долларов.

— А скажите... Матильда... простите, Меральда Леонардовна, вот этот ваш муж, Автандил, он, наверное, настоящий джигит, раз имя такое? — спросила бедная Мышка.

— О! — Меральда закатила глаза, думая, что делает Автандилу большую рекламу. — Он такой джигит! Это что-то!

— Нет! — истерически закричала Мышь. — Нет! Только не джигит!

— Ну хорошо, — холодно сказала Меральда. — Не хотите — не надо. Будем искать другие варианты. Всего хорошего.

И Мышка поплелась домой. Она плелась и думала о своей несчастной судьбе. Еще она думала о том, что, может быть, зря она так поступила с Меральдой, практически лишив ее надежды на личное счастье. Она даже повернулась и попыталась вернуться обратно, чтобы утешить Меральду согласием, однако мысль о контакте с Автандилом ее удержала. Дома Мышка снова села к телефону и принялась ждать новых предложений. Но никаких предложений не было. Телефон молчал. Так Мышка просидела восемь дней, отходя от телефона буквально на секундочку сделать бутерброд и то только тогда, когда Джигита не было дома. На исходе восьмого дня она тяжело вздохнула, сняла трубку и набрала номер Меральды.

— Это я, — сказала она шепотом, услышав в трубке голос Меральды, так как на полный голос у нее не хватило духу.

— Кто? — сухо спросила Меральда.

Мышка немножко удивилась, что ее не узнали.

— Ну я, Мышь, — промямлила она.

— Ах, дорогая! — закричала Меральда. — Вы решились! Вы решились стать Автандилу подругой жизни! Боже мой, какое счастье!

— А... вы больше никого не нашли? — поинтересовалась Мышка.

— Нет! Нет! Что вы! Ждала вашего решения! Предчувствие, знаете ли, подсказывало, что вы обязательно позвоните!

— Ну... я... вот... звоню, — мямлила Мышь. — Только без секса! — вдруг брякнула она и сама испугалась.

— Как это без секса? — удивилась Меральда. — А с чем же тогда?

Мышь испугалась еще больше и совсем потеряла способность связно излагать мысли.

— С «Пемолюксом» можно, — уныло бормотала она. — С «Кометом» тоже. Или с горчицей. С горчицей очень хорошо.

— С каким «Кометом»? С какой горчицей? Вы что, бредите? — сурово спросила Меральда.

— Я не брежу. Я вам как домработница хозяйке точно говорю — с горчицей очень хорошо мыть посуду. И дешево. Не надо тратиться на бытовую химию.

— Так вы домработница? — удивилась Меральда.

— Домработница. А вы что думали?

— Ну, что я думала, вы уже знаете. Нечего из себя целку строить, — незаметно для себя Меральда перешла на жаргон, который выдавал ее фруктово-овощное прошлое. — Значит, так, жду завтра к десяти в зеленом форменном платье. Наколка и фартук обязательны. Отбой.

— У меня нет! — успела крикнуть Мышка. — У меня нет платья! И наколки с фартуком тоже!

— А вот это меня уже не касается, — отрезала Меральда и положила трубку.

Мышка обреченно посмотрела на трубку и даже слегка в нее подула, но трубка не подавала признаков жизни. Мышка опустила трубку на рычаг и потянулась за кошельком. Покопавшись в кошельке, она обнаружила два рубля сорок восемь копеек. Это означало, что ни о какой покупке форменного платья не может быть и речи. С фартуком и наколкой дело обстояло не лучше. Мышка оглянулась по сторонам. Потом твердым решительным шагом подошла к окну, сдернула штору, расстелила ее на полу и начала раскрой. К утру платье было готово. Правда, левый бок получился чуть-чуть короче правого, но это не беда. Главное, что в этом платье Мышка выглядела так, что никакой Автандил был ей не страшен. На фартук и наколку она извела бабушкину кружевную скатерть. Результат потряс Мышку. В зеленом форменном платье, фартуке и наколке она была похожа на стручковую фасоль в воротничке из репчатого лука. Мышка оглядела себя в зеркало со всех сторон и даже выкинула от радости пару коленец. «Эхма! Тру-ля-ля! И красавица же я!» — спела Мышка и начала собираться. За этими сборами мы и застали ее в начале главы.

Мышка аккуратно упаковала в чемодан форменное платье, затем увязала в большой тюк матрас и постельное белье и вышла в коридор. В коридоре ее ждал Джигит со своей серой подружкой на плече.

— Уходыш? — спросил он.

— Ухожу, — просто ответила Мышь. — Котлеты в холодильнике. На два дня хватит.

— А потом?

— А потом суп с котом.

— Издэваешься на мэна? Да? Котом пугаэш? Да? Мышу мою нэнавыдыш? Да?

Но Мышка отвернулась от его гадкой небритой морды, бросила ключи на тумбочку, вышла вон и с силой захлопнула дверь.

И вот она на новом месте. В новом форменном платье с новым фартучком и наколкой. Новая жизнь сделала кульбит и понеслась резвым аллюром.

Приспособиться к квартире Меральды и тем более запомнить все входы и выходы Мышка даже не пыталась. Более того, она сразу почувствовала себя в новых стенах карамелькой в фантике от «Трюфеля». Вы можете спросить: а как же Мурка и ее 200 метров в центре Питера с антиквариатом? Ведь у Мурки Мышка чувствовала себя как дома? Я отвечу. Да, Мурка могла бы дотянуться до новых русских, если бы вымела из углов паутину, побелила потолки и вытащила из-под шкафа стиля «ампир» два кирпича. Приезжая к Мурке, Мышка первым делом вкручивает в люстру лампочки и тащит в мастерскую треснувшие плафоны. Потом она разбирает письменный стол ребенка Кузи и долго скандалит с Муркой по поводу того, что ребенку пора купить новый стол, потому что в старом ни один ящик не выдвигается, а на столешнице нацарапаны неприличные слова. Потом она идет в кладовку, выметает рассыпавшуюся гречку и выкидывает просроченный майонез. Потом она перебирается в кабинет Лесного Брата, со знанием дела сортирует все его рыболовные крючки и мормышки, а заодно выбрасывает в камин ненужные бумажки. Потом она топит камин. Потом домой возвращается Лесной Брат и начинает бегать за Мышкой с криками: «Ах ты! Да я тебя! Где мой контракт на сто тысяч баксов?» Мышка несется от Лесного Брата по коридору, петляя на поворотах, чтобы замести следы. Потом она спотыкается о выбитую паркетину, падает и расквашивает нос. Лесной Брат подбирает ее, относит в гостиную, укладывает на диван, просит прощения и приносит сладкий чай с пряниками.

Совсем не то ждало Мышку у Меральды с Автандилом. Во-первых, ей запретили пользоваться туалетом на воздушной подушке. А на робкий Мышкин вопрос: «А как же?..» — Меральда в грубой форме ответила, что если она вообще планирует пользоваться туалетом, то пусть сгоняет на мытищинский строительный рынок и купит себе биотуалет подешевле, потому что дорогие биотуалеты Меральда оплачивать не собирается. Затем Мышке недвусмысленно дали понять, что если она не собирается спать в одной постели с Автандилом, то пусть спит на собственном матрасе в каморке за кухней. Мышь и с этим смирилась. В первый же день Мышка потерялась где-то между второй спальней и третьей малой гостиной и долго не могла выбраться к людям. «Ау!» — пискнула она в панике, но никто не отозвался. Проблуждав около полутора часов, она прилегла отдохнуть на какую-то кривоватую кушетку. Тут-то ее и застукала Меральда. Мышка лежала, свернувшись калачиком и подложив под щеку ладошку. Увидав это безобразие, Меральда надулась и покраснела, как сеньор Помидор.

— На кушетках не лежать! — гаркнула она. — Это антиквариат! На креслах не сидеть! На стульях тоже!

— Вам надо таблички повесить, — сказала Мышь, страшно обрадованная тем, что ее наконец-то вызволили. — Знаете, такие медные, с надписью «Кресло XVIII века. Уникальный экспонат. Владелица М.Л. Без'образофф».

— Типа как в музее? — спросила Меральда.

— Типа, — согласилась Мышка.

Это был правильный шаг. Всем ведь хочется, чтобы было типа как в музее. Особенно таким, как наша Меральда.

Итак, Меральда смягчилась и даже разрешила Мышке раз в неделю принимать душ в общей ванной. Но до душа дело не дошло. На следующий день Мышке велели приготовить обед. Супчик вегетарианский (у Автандила была язва желудка и, несмотря на грозное происхождение, знойные похождения, большие усы и глаза навыкате, ел он исключительно протертую пищу), так вот, супчик вегетарианский, котлетки паровые, пюре, кисель. Тут Меральда дала большого маху. Она не знала, что Мышка полтора часа режет один помидор, а на приготовление супа у нее обычно уходит два полных рабочих дня. Однажды Мышка готовила обед на шесть персон, и когда дело дошло до десерта, первое и второе скисли и их пришлось выкинуть в унитаз. Но Мышку это не смутило. Она принялась восстанавливать потери. Она готовила борщ и жареную курицу ровно три дня, до той минуты, пока компот, неосмотрительно оставленный на окне, не прокис и не покрылся белой пленкой. Тогда она снова перешла к десерту, но мы с Муркой, наученные горьким опытом, уже стояли на страже и буквально за уши оттащили ее от кастрюли с топленой шоколадкой «Аленка», из которой она планировала сделать шоколадный мусс. Мышка сопротивлялась, но мы были непреклонны. Мы хотели съесть борщ и курицу, пока они свежи и полны сил, а если ждать Мышкиного мусса, то можно, знаете ли, от голода околеть.

Итак, Мышке поручили сготовить обед. И Мышка принялась за дело с большим энтузиазмом. И вовремя сготовила супчик. И даже вовремя его подала, умудрившись по дороге из кухни в столовую не пролить ни капли. И Автандилу супчик понравился. И он с нетерпением стал ожидать котлет и пюре. И сидел у стола в ожидании котлет до вечерней программы «Время». Услышав позывные «Времени», Автандил очнулся и поинтересовался, где же, черт возьми, второе? И вышел на кухню к Мышке. И задал ей этот вопрос. И Мышка на него ответила.

— Как? — удивленно спросила Мышка. — Вы ждете второе?

Автандил тоже сильно удивился и даже не нашелся что ответить.

— Жду, — с запинкой, как бы неуверенно, произнес он. — А вы думали, я чего жду?

— Не знаю, — честно ответила Мышь. — Вам виднее.

— Так что все-таки со вторым? — спросил Автандил. — Вы собираетесь его подавать или как?

— Так еще же не время, — невозмутимо отозвалась Мышь.

— То есть? — осведомился Автандил.

— Ну, вы же первое уже съели. На обед. А второе будет на ужин.

Тут Автандил высказался в том смысле, что он этого так не оставит и будет жаловаться Меральде. И пожаловался. И Меральда заявила Мышке, чтобы та не своевольничала, иначе она, Меральда, лишит Мышку премиальных.

История с обедом сильно разозлила Меральду. Раздражение ее было так велико, что она даже подумывала, не уволить ли ей Мышку, но решила повременить, присмотреться. Присматриваться ей пришлось недолго. Буквально до следующего утра. На следующее утро сломался холодильник.

О холодильнике надо сказать отдельно. Этот холодильник стоил двадцать восемь тысяч долларов и был покрыт тонким слоем чистой платины. Внутри у него свободно мог бы разместиться небольшой племенной совхоз со всеми своими фермами и угодьями. Кроме того, холодильник умел самостоятельно смешивать молочные коктейли и забрасывать кубики льда в стаканы с виски. Утром холодильник протяжно вздохнул, сказал «Опаньки!» и остановил мотор. Мышка заметалась. Она была дома одна и не представляла, что делать с эдаким чудищем. Мышка потрогала холодильник пальцем, но он не завелся. Мышка погладила холодильник ладошкой и прошептала: «Ну, миленький, давай! Давай!» — но он не внял ее мольбам. Мышка ударила по холодильнику кулачком и отчаянно прокричала: «Давай, заводись, чертова посудина! А то как дам больно!» — но холодильник проигнорировал угрозы. Тогда Мышь твердым шагом подошла к журнальному столику, взяла газету бесплатных объявлений, набрала первый же телефон и вызвала мастера. Мастер прибыл через полчаса.

— Ну, где наш больной? — игриво спросил он Мышь и потрепал ее по тощему задику с бантом от фартука.

— Здесь, здесь, в кухню проходите, вот здесь он, наш красавец, наше солнышко, наша радость, — бормотала Мышь, мелко тряся бантом.

— Да, действительно красавец, — сказал мастер и ткнул в холодильник пальцем.

— Вот только плохо себя чувствуем, а так мы умнички такие. Такие мы умнички! — продолжала бормотать Мышь, но мастер ее уже не слушал.

— Все ясно! — сказал мастер. — С вас шестьсот рублей.

Мышка понеслась в свою каморку, где у нее были припрятаны деньги, выданные Меральдой на хозяйство. И вынесла оттуда шестьсот рублей. И передала мастеру с рук на руки. И не взяла ни расписки, ни квитанции. Она вообще ничего не взяла. Она даже не знала, как этого мастера зовут. Мастер деньги взял, аккуратно свернул, сунул в карман и сделал Мышке ручкой.

— До свидания! — вежливо сказал мастер и двинулся к выходу.

— А как же? — крикнула ему вслед Мышь. — Как же наш красавец? Наша умничка?

— Умничку надо лечить, — ответил мастер, открывая входную дверь.

— А вы разве не будете?

— Не буду.

— А за что же шестьсот рублей? — в полном отчаянии верещала Мышь.

— За диагностику. Я — мастер-диагност, — отозвался мастер и вышел вон.

— А... — вякнула Мышка, но за мастером уже закрылась дверь.

На самом деле Мышка хотела спросить мастера о том, что же такого он успел продиагностировать, ткнув в холодильник одним пальцем? Насколько серьезно заболевание? Как называется? Сколько времени придется лечить? Потребуется ли оперативное вмешательство? Но ничего этого Мышка не узнала. Она осталась стоять на пороге с открытым ртом и смутным ощущением, что ее надули.

Вечером Меральда вернулась домой. Мышка сделала отчет о том, как прошел день, поведала о несчастье, случившемся с холодильником, и рассказала историю с мастером-диагностом.

— Вы только не волнуйтесь, Меральда Леонардовна, диагностика показала, что ничего страшного, — утешала Мышка Меральду, умалчивая, впрочем, о методах и способах диагностики.

— Что? — прохрипела Меральда и рванула с шеи бриллиантовое ожерелье. Чтобы не задушило. — Что? Шестьсот рублей? А расписка? А квитанция? Да ты... Да ты меня по миру пустишь! Пригрела на груди!

Запахло жареным. Мышка метнулась было в сторону, вильнув своим бантом, но Меральда поставила ей подножку. Мышка бухнулась на пол черного мрамора, смахнув с буфета коллекционную фарфоровую вазу XVII века.

— Еще две тысячи долларов, — удовлетворенно заметила Меральда. — Вот что, милочка, изложите-ка в письменной форме эту вашу, с позволения сказать, легенду.

И Мышка изложила.

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА НОМЕР ВОСЕМЬ,

в которой Мышка пытается найти себе оправдание

Уважаемая, дорогая, горячо любимая Меральда Леонардовна!

Пишет вам ваша домработница Мышка. Поелику челом бьет. Зело вами обогрета и накормлена, опора вы наша и надежа! Не откажите и впредь! (Тут Мышка задумалась, в чем, собственно, не отказать. И придумала). В милости (подписала она). А мы уж в долгу не останемся. Молиться будем денно и нощно о здравии вашем и мужа вашего Автандила ибн (тут Мышка опять задумалась, так как не знала, что писать после этого самого «ибн». Решила плюнуть и оставить как есть). Засим перехожу к сути дела.

Шестьсот ваших российских рублей я отдала мастеру-диагносту по его личной просьбе, в которой не могла ему отказать, так как он очень просил. А когда он ушел, я решила проверить, зачем они ему нужны, на благое ли дело, и позвонила в его фирму, где имела приватный разговор с девушкой-коммутатором. Привожу его дословно.

— Что это было? — спросила я девушку.

— Да, действительно, странно, — сказала девушка. — А вы починить не просили?

— Просила, — сказала я.

— Да, действительно, странно, — сказала девушка. — А он отказался?

— Отказался, — сказала я.

— Да, действительно, странно, — сказала девушка. — А вы не сопротивлялись? Ну, может быть, скандалили, деньги не хотели давать?

— Нет, — сказала я. — Не сопротивлялась.

— Да, — задумчиво сказала девушка. — Если бы я, к примеру, пришла к чужому мужчине домой и он дал мне шестьсот рублей, я бы тоже взяла. А вы?

— И я, — сказала я.

— А с другой стороны, — сказала девушка, — ну, хотя бы триста. Это еще туда-сюда.

На этой возвышенной ноте закончился мой приватный содержательный разговор с девушкой-коммутатором.

Остаюсь навеки вашей преданной слугой и обещаю впредь разменивать деньги на мелкие купюры сразу после их получения в личное пользование.

Ваша Мыша.

— Ах, в личное пользование, значит, — ехидно ухмыльнулась Меральда, которая после всех этих «поелику челом бьет» несколько смягчилась, но по мере продвижения сквозь диалог Мышки с девушкой-коммутатором становилась все более и более мрачной. — Кто тебе деньги в личное пользование давал! Тебе их на хозяйство давали! А ты на что их спустила, падла! — Тут с Меральды окончательно сползла вся ее позолота и обнажилась чудовищная харя. — Гони деньги! — орала она, наступая на бедную Мышь.

— У меня нету, — пролепетала Мышь.

— Ах, нету! Врешь ты все! — И Меральда, оттолкнув Мышь могучим плечом, помчалась в ее каморку.

В каморке она схватила Мышкину сумку, вывалила содержимое на пол, цапнула кошелек и залезла в него алчными пальцами. Так она надеялась компенсировать свои шестьсот рублей. Нахмурив брови и открыв от напряжения рот, Меральда сосредоточенно копалась в Мышкином кошельке. Копалась-копалась и выкопала два рубля сорок восемь копеек. Внимательно посмотрев на два рубля сорок восемь копеек, Меральда зажала их в кулаке, потрясла и быстро засунула в лифчик. Чтобы, значит, никто не нашел. Потом кавалерийским шагом подошла к Мышке и громко сказала:

— Вон!

И указала пальцем в сторону двери, чтобы Мышка — не дай Бог! — не перепутала и случайно не отправилась в глубь квартиры.

Так Мышка со своим матрасом, тюком постельного белья, форменным зеленым платьем, сшитым из шторы, фартуком и наколкой, переделанными из бабушкиной кружевной скатерти, снова оказалась на улице. Без двух рублей. И абсолютно без сорока восьми копеек. И без всякой надежды доехать на автобусе или на метро.

Она понуро тащилась домой и печалилась. Ее печалило то, что она так глупо ошиблась в людях. Меральда, поначалу казавшаяся человеком, проявила себя как форменная свинья. Что уж говорить о мастере-диагносте! Один Автандил не подкачал, а ведь поначалу Мышка ему не доверяла!

Так Мышка дошла до собственного подъезда и плюхнулась на скамейку. На скамейке, как обычно, сидела тетя Маня.

Танцевальный дивертисмент

«Бег в пыльных мешках»,

в котором Мопси все теряет и ничего не находит

Занималось неприглядное утро. Для меня лично оно было неприглядным вдвойне, так как ему предшествовал неприглядный вечер. Я тихонько сидела дома на диване и смотрела по каналу «Культура» фильм «Странная женщина». Об этом фильме я мечтала давно, потому что показывают его редко, а сюжет там очень затейливый. Сейчас я вам его расскажу. Одна женщина бальзаковского возраста любила бородатого мужчину, а он любил кибернетику. Только она еще об этом не знала и сбежала к нему от мужа из города Парижа, что по тем советским временам можно было приравнять к заявке на койку в психоневрологической клинике им. товарища Кащенко. И вот она прибегает к этому бородатому мужчине и узнает неприятную новость про кибернетику. И бежит дальше — то ли в Калугу, то ли в Коломну. И пристраивается там в юридическую консультацию давать людям советы, как им жить дальше, если они, конечно, смогут. А пока она ночевала на вокзале, ее с первого взгляда полюбил прекрасный юноша по профессии инженер. И у них произошел производственный диспут о любви и дружбе. В результате этого диспута она выяснила, что прекрасный юноша совсем не любит кибернетику. И это ее окончательно сломило.

И вот на самом интересном месте, когда прекрасный юноша протягивал героине плюшку, в дом ввалился Большой Интеллектуал. Собственной персоной. И потребовал немедленной подачи пищи. Причем в горячем виде. И повел пуделя во двор. А я осталась на диване в раздумьях. Я думала о том, что гулять они будут минут пятнадцать, поэтому я еще десять минут могу посмотреть кино, а за оставшиеся пять успею состряпать ужин. Через десять минут я встала с дивана, прошла на кухню, открыла холодильник, вынула оттуда четыре яйца и выложила их на стол. После чего решила, что подготовка к ужину прошла на высоком уровне, и вернулась на диван. Через пять минут Интеллектуал привел пуделя домой и поинтересовался насчет ужина. Пришлось опять идти на кухню. Я стояла на кухне и глядела на яйца. Что-то подсказывало мне, что яичницу-болтунью я делать не буду. Неохота болтать яйца. Что-то подсказывало мне, что я сделаю яичницу-глазунью. Я выпустила яйца на сковородку и стала смотреть, как они там застывают. Застывали они неравномерно, что и привело к последующему позору. Я не уследила за яйцами. Белок загустел и даже немножко пришкварился к сковородке, а желток загустеть не успел. Когда я перекладывала яйца на тарелку, он потек отвратительной оранжевой жижей. Я попыталась было закамуфлировать позор, заложив желток сверху кусочками белка. Чтобы его было не так заметно. Но он все равно просачивался по краям. Здравый смысл подсказывал мне, что надо немедленно избавиться от этой яичницы, пока ее не заметил Интеллектуал. Ну, съесть, что ли, самой. Или выбросить. Но я не послушалась здравого смысла, что вообще-то мне несвойственно. В обычной жизни я вполне здравомыслящая особа. Но тут, видно, мой организм был деморализован кинокартиной про странную женщину. Я пребывала в некотором умственном забытьи. Я подала яичницу Интеллектуалу.

— Это что, первая еда за день, и та — яичница? — склочно спросил Интеллектуал.

Я кивнула. Нехорошо противоречить мужу.

— А это что? — продолжал допытываться Интеллектуал, тыча вилкой в любовно приготовленный мною желток. — Что за месиво?

Я набрала в грудь побольше воздуха и выпалила на одном дыхании:

— Это яичница-пашот!

Интеллектуал задумался. Слова были ему знакомы, но их значения он не знал. Наконец истина забрезжила в его залитом яичницей мозгу.

— Врешь? — спросил он с сомнением и сам же себе ответил: — Врешь!

Потом он еще немножко подумал, и истина предстала перед ним во всей своей окончательной ослепительной наготе.

— Яйца неохота было разбалтывать, да? — спросил он и сам же себе ответил: — Да!

После чего произошла безобразная сцена выяснения отношений на уровне: «А ты!» — «А я!» — «А сам знаешь кто!» — «А иди ты знаешь куда!» В результате я легла спать совершенно измочаленная.

И вот занимается неприглядное утро. Надо как-то налаживать отношения с Интеллектуалом, который не может мне простить не только яичницы-пашот, но и продажи своего любимого синего «фольксвагена». Вспомнив о «фольксвагене», я вспомнила о самом главном: мне же надо заниматься покупкой квартиры. Я же должна немедленно вскакивать, умываться, собираться и бежать в агентство недвижимости, нанимать агента и заниматься уже наконец делами, а не пестовать комплексы по поводу растекшейся яичницы! Я вскочила и помчалась.

Агент мне попался изумительный. Ну просто изумительный! Такая лапочка! Такой пупсик! Такой котенок! Руку целовал. Нет, правда. Говорил, мол, вы, Мопс, мой идеал! Вы, говорил, меня во всех смыслах целиком и полностью устраиваете. Я, говорил, впервые вижу такого гармоничного человека. Вы, Мопс, гармонируете мне и как клиент, и как женщина. Я спрашиваю, может, импонируете? Нет, говорит, гармонируете.

Звали его Цветик.

Потом оказался голубым.

Первым делом я, конечно, поинтересовалась, откуда у Цветика такое необычное имя. Оказалось, это не имя, а псевдоним. Под этим псевдонимом Цветик значился в известном московском гей-клубе «Центральная электронасосная станция №5 шарикоподшипникового завода №13» и как завсегдатай клуба даже имел эксклюзивную платиновую люкс-вип-карту со скидкой на все виды товаров и услуг. На какие товары и на какие услуги — умолчу. Вы и так догадываетесь. После исчерпывающего рассказа об электронасосной станции я поинтересовалась, а каким образом, собственно, я могу гармонировать ему как женщина. Цветик призадумался и сообщил, что женщин воспринимает исключительно как объект в пространстве и как объект в пространстве я его вполне устраиваю, лишь бы к нему не приставала. Я немножко обиделась на эти слова и сказала, что приставать к нему вовсе не собиралась, и получше его найдутся. Тут мы немножко повздорили — найдутся или не найдутся, — но в конце концов ударили по рукам и занялись делом.

Я повезла Цветика смотреть свою квартиру. С целью ее продажи и дальнейшей покупки большей площади с умеренной доплатой и минимальной тратой нервов. Цветик должен был квартиру оценить, подыскать подходящий вариант, подготовить документы и проверить новую квартиру на червоточинку вроде каких-нибудь тайно прописанных престарелых родственников или недееспособных пациентов психиатрической клиники, забытых чисто случайно по старому адресу. И вот теперь Цветик болтался у меня в доме, заглядывал во все углы и морщил нос. Он был крайне недоволен моей квартирой. Он даже осмеливался утверждать, что это ужасная дешевка и никаких приличных денег я за нее не выручу. Тут я на него обиделась еще раз, и по-крупному. Потому что моя квартирка, конечно, ничего особенного из себя не представляет, это вам не Муркин «ампир» с «модерном», но уж точно не дешевка! Мы с Интеллектуалом, когда ее купили, с большой любовью обустраивали и даже выложили пол в коридоре испанскими плитками на манер старого итальянского дворика. С птичками, рыбками и цветочками. Вот так! Эти птички и рыбки совершенно повысосали нас материально и никакой радости не принесли. Зато они принесли большую радость нашим друзьям, которые играли на них в «классики», резво перескакивая с птички на рыбку, а с рыбки на птичку. Еще у нас имелись две огромные лоджии, где мы летом, как Манилов с Чичиковым, пили чай, обозревая окрестности с высоты пятнадцатого этажа. Все это, на мой взгляд, изрядно повышало стоимость квартиры, о чем я и поведала Цветику, но он только пожал плечами, так как «Мертвых душ» не читал и о Манилове с Чичиковым ничего хорошего не слыхал. Итак, он ерзал носом и вертел головой, давая мне понять, что с такой квартирой на хороший вариант мне рассчитывать нечего. Ладно.

Потом Цветик разложил передо мной простыню с распечаткой имеющихся у него вариантов. Варианты, надо сказать, были довольно плохонькие. Ну скажите, как мне было реагировать, к примеру, на такой: три комнаты по 9 метров, кухни нет, а вместо кухни в коридорчике стоит электрическая плитка о двух конфорках, ванной тоже нет, а вместо ванны выделен маленький уголок с душем, отделенный от коридорчика пластиковой занавеской. Общежитский вариант. Или такой: три комнаты — 12, 15, 20, — кухня 8, но с соседкой-старушкой, которая вот-вот отдаст концы и можно будет немедленно въезжать в ее комнату, предварительно выкупив ее у дальней родственницы старушки, которая живет в Тамбове и вообще-то мечтает о Москве, но согласна и на материальную компенсацию. На этом варианте Цветик особенно настаивал, утверждая, что есть масса способов пришить старушку так, чтобы комар носа не подточил. Но я решительно заявила, что на мокрое дело не пойду, и посоветовала ему подыскать что-нибудь более вразумительное. Цветик почесал в затылке и вытащил из загашника еще один вариант. Тихий центр. Чудная квартирка, правда, в мансарде, которая вызывала у меня большие сомнения на предмет протечек. Но Цветик сказал, что можно заново перекрыть крышу, а скошенные стены — это так романтично, так артистично, так по-парижски! Но вот цена... Цена, если внимательно приглядеться, не вписывалась ни в какие рамки приличия.

— Ну хорошо, — сказала я. — Черт с ней, с ценой. Поехали смотреть.

И мы поехали. Ах эти мансарды! Ах эти укромные уголки! Эти стены, бегущие друг к другу под самыми невероятными углами! А широкие низкие подоконники, на которые можно бросить подушки и устроить маленькие диванчики! А сводчатые потолки! А ящики с бегониями под окнами! А круглое окошко в кухне! А крошечный балкончик с витыми перильцами! Прелесть! Прелесть! Я влюбилась в квартиру сразу, о чем тут же сказала Цветику. Он тоже считал, что «Прелесть! Прелесть!», и брать надо не мешкая, потому что прелести долго на рынке не задерживаются.

— На хозяев бы посмотреть, — робко заметила я.

— Зачем? — удивился Цветик. — Тебе же с ними не жить.

— Ну как же... — промямлила я. — А вдруг жулики. Надуют, а меня потом Интеллектуал прибьет.

— Документы в порядке, — очень солидно произнес Цветик. — Я лично проверял. Что тебе еще надо?

Мне больше ничего было не надо, только продать свою квартиру.

— Не волнуйся, — сказал Цветик. — Я все устрою. Хозяева въедут в твою. Им нужен новый район. Свежий воздух и все такое.

На том и порешили.

Мы спустились вниз и остановились еще раз взглянуть на улицу и окна — куда они там выходят, не на помойку ли случайно или — не дай Бог! — на стоянку с заправкой. Окна выходили правильно. В тихий зеленый переулочек. Я стояла, задрав голову, любовалась на свое будущее круглое окошко, и вдруг мне показалось, что за ним кто-то мелькнул.

— Цветик, — сказала я. — Там кто-то есть. Может, воры?

— Никого там нет! — раздраженно бросил Цветик, и тут у него зазвонил мобильный.

Цветик вытащил трубку, прижал к уху и что-то неразборчиво забурчал. Я стояла рядом, слушала его бурчание, и вся эта мизансцена мне сильно не нравилась. Цветик косил на меня глазом, отворачивался, закрывал трубку ладошкой и даже делал недвусмысленные жесты, как бы отмахиваясь, дескать, поди, поди, не видишь, говорю, мешаешь! Я тихонько повернулась и проскользнула обратно в подъезд. Поднялась на последний этаж. Встала у двери. За дверью явно что-то происходило. Там кто-то ходил. Шаги приблизились к входной двери и я услышала старческий голос. Я не стала долго размышлять. Я приложила ухо к замочной скважине.

Ну и что! Ну и подумаешь! Ну и подслушала! А что такого! А отворачиваться и махать на меня лапой — можно? А проворачивать свои делишки по телефону в присутствии клиента — это как, по-вашему? А... В общем, никаких упреков не принимаю и делаю что хочу!

Дядька за дверью крайне недовольно что-то бухтел. Я поплотнее прижала ухо к скважине.

— А район какой? — бухтел дядька. — Зеленый? Больно далеко. Ну ладно, ладно. А балкон есть? Два? Два — это хорошо. Мне воздух нужен. А окна куда? Во двор? А паркет? Как это, паркета нет? Ах, испанская плитка! А в комнатах? Ламинат? Это что такое — ламинат? А... Ясно... Что-то дорого больно. Ну как же... восемьдесят тысяч... А моя... Что? Нет! Ну, это ни в какие ворота! Как шестьдесят? Мы же договаривались... А хозяева... Ах, хозяйка... Какое имя странное — Мопс...

И тут до меня дошло. Так это же они обо мне говорят! О моей квартирке! О моих балкончиках! О моей испанской плиточке! Ах, ты! Ах, ты, зараза какая! Это он мою квартирку собрался продавать за 80 тысяч, а мне сказал, что за 60! А эту квартирку с круглым окошком он собрался тоже продавать за 80 тысяч, а старикану сказал, что за 60! И такими, с позволения сказать, наглыми манипуляциями он собрался наварить на наших квартирках и на нашей наивности 20 штук! И положить их себе в карман! И это помимо процентов!

Я спустилась во двор. Цветик стоял в прежней позе, прижав трубку к уху, и буровил что-то невнятное. Но я-то уже знала — что. Я тихонечко подошла сзади и положила руку ему на плечо. Цветик дернулся, как от электрического разряда. Он не ожидал, что его так бесцеремонно прервут.

— Трубку положи, — тихо сказала я с угрожающей интонацией в голосе.

— Что? — пискнул Цветик.

— Трубку положи, — повторила я. — Значит, старая ты туфля, безбородый ты баран, надуть меня вздумал?

— Не понимаю, о чем вы говорите! — пищал Цветик, поспешно отступая назад.

— Ах, ты не понимаешь! Может, ты вообще русского языка не понимаешь? Вздумал погреть ручонки на безответном старике и беззащитной девушке?

— Это вы... это вы беззащитная девушка? — сильно удивился Цветик. Так удивился, что даже забыл бояться.

— А вот хамить не надо, — сказала я. — Сейчас поедем в агентство и там в присутствии начальства и коллег будешь объяснять свое поведение.

— Не поеду! — твердо сказал Цветик.

— Поедешь! — еще тверже сказала я.

— Пощадите! — взмолился Цветик, встал на колени и простер ко мне руки.

— Не надо сцен! — сказала я и брезгливо ткнула ее носком ботинка. — Не надо этой театрализации! Актер из тебя никудышный.

И мы поехали в агентство.

В агентстве царили тишь да благодать. Никто не подозревал, что сейчас начнется большая разборка, может быть, даже с мордобитием. Когда я за шкирку втащила Цветика в агентство, его начальник медленно поднялся из-за стола и с большим удивлением взглянул на мою разгоряченную мордаху и жалкое обвисшее тельце Цветика.

— В чем, собственно, дело? — деликатно спросил этот достойный пожилой джентльмен.

— Вот, принесла, — сказала я и бросила Цветика на стул. — Будем договор расторгать.

— А по какой, позвольте спросить, причине? — растерянно поинтересовался начальник.

— А по причине неблагонадежности ваших сотрудников, — ответила я. — Нет-нет, лично к вам я питаю самые теплые чувства. Ни в коей мере не сомневаюсь в вашей порядочности. Но вот...

— Что? — крикнул начальник и схватился за сердце.

— Кадры у вас сомнительные, — доверительно сказала я и взяла его за пуговицу пиджака. — Гнать надо такие кадры взашей. — И поведала ему историю падения Цветика.

Начальник шумно задышал, повалился в кресло и вытащил валидол.

— Ни разу! — простонал он. — Ни разу за десять лет! Безупречная репутация на рынке! — Он с трудом приподнялся, уставил на бедного Цветика налитые кровью глаза и заорал: — Объяснительную записку! Немедленно!

Вот она, эта объяснительная записка.

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА НОМЕР ДЕВЯТЬ,

в которой Цветик ищет себе гендерно-сексуальное оправдание

Уважаемая Мопси!

(Тут я заглянула Цветику через плечо.

— Ты не ко мне обращайся, ты к народу обращайся, — сурово сказала я. — Ты у народа прощения проси!)

Уважаемый народ! — послушно вывел Цветик.

Будучи воспитан в правилах гуманистического общежития и придерживаясь тех же принципов в жизни и труде, считаю, что завсегдатаи клуба «Центральная электронасосная станция №5 шарикоподшипникового завода №13» тоже имеют право на гармоничное развитие своей отдельно взятой личности в рамках предложенных тарифов и ставок.

(Тут я опять заглянула Цветику через плечо.

— Это кто это — одна отдельно взятая личность? Ты, что ли? — спросила я.

— Я! — истерически крикнул Цветик и быстро застрочил).

...тарифов и ставок. Тем более что представители сексменьшинств нуждаются в пропитании так же, как и обыкновенные граждане. И даже больше...

(— Это почему это больше? — спросила я, опять заглядывая через плечо.

— Выброс сексуальной энергии, — кратко ответил Цветик).

...в связи с выбросом сексуальной энергии в непредвиденном направлении. Поэтому я, как свободный гражданин свободной страны, по мере сил ищу себе пропитание, попутно участвуя в построении капитализма на родине Дениса Давыдова и Марьи-Искусницы. В том смысле, что продаю подороже, а покупаю подешевле. И все! И хватит ко мне приставать! Проти-ивные! Я не люблю, когда меня обижа-а-ают! Я ма-а-мочке пожа-алуюсь! Ма-амочка! Ма-амочка! Где ты? Это я, твой бедный сыно-о-чек!

(И он зарыдал, упав головой прямо на объяснительную записку и залив ее горючими слезами. Так что ничего уже было не разобрать. Оставалось лишь догадываться, что имел в виду Цветик, поминая в своем послании к народу Дениса Давыдова и Марью-искусницу).

Что стало с Цветиком впоследствии, я не знаю. Одна моя подруга, тоже решившая продать квартиру, обратилась в это агентство примерно через полгода после меня. И, вы знаете, с ней произошла точно такая же история. Причем агент был другой (кажется, Пупсик), а начальник тот же. Пожилой достойный джентльмен. В обморок падал, валидол сосал. Мы с подругой считаем, что он у них там был идеологом-аферистом, так сказать, главным пауком в банке. Вот только доказательств у нас никаких нет.

Так я осталась без агента. И без всякой юридической поддержки. На Интеллектуала в смысле поддержки никакой надежды не было. Он сидел в углу, супился и всем своим видом выражал крайнее недовольство моей бурной деятельностью. И я решила больше ни на кого не полагаться. Я решила действовать самостоятельно. Самостоятельно выбрать квартиру, самостоятельно продать свою, самостоятельно оформить документы и даже проверить их тоже самостоятельно. Я купила газету, выбрала несколько подходящих вариантов и стала методично их объезжать. Если вы думаете, что удача сопутствовала мне, то сильно ошибаетесь. В первой квартире как раз за полчаса до моего приезда случился пожар. Взорвался газ на кухне. Начисто вынесло все внутренности дома вместе с содержимым. К счастью, среди содержимого людей не оказалось. Это было здание барачного типа о четырех этажах в Марьиной Роще. Квартир там было мало, причем большинство из этого малого количества квартир было опечатано, так как находилось в аварийном состоянии. Поэтому жильцов в здании практически не осталось. Они там как раз ждали нас с Интеллектуалом, чтобы пополнить народонаселение. Но не дождались, в том смысле, что не удержались и взорвали газ.

Вторая квартирка была бы что надо, но только соседи сверху немножко ее залили и вода капала с потолка прямо по проводке. Так что свет там не включался, а потолок висел практически на голове. Хозяйка квартиры сказала, чтобы я не волновалась, потолок скоро высохнет, она точно знает, потому что соседка сверху — старая карга! — нарочно заливает их уже в пятый раз. И каждый раз высыхало. Тут я вклинилась и поинтересовалась, почему старая карга заливает их нарочно. В чем дело? Оказалось, ничего особенного. Она просто претендует на их жилплощадь. Хочет отселить сына. Тут я вклинилась и поинтересовалась: а что, имеет право? На жилплощадь? Хозяйка замялась и весьма неохотно призналась, что они с мужем тут вообще не прописаны. Они прописаны у матери мужа в Калуге, но жить там не хотят, поэтому живут здесь. Тут я вклинилась и вежливо с ней распрощалась.

Третья квартира была всем хороша, за одним маленьким исключением. В ней накануне произошло убийство и работала следственная группа. Убили хозяина. Я пришла не очень вовремя. Следователь схватил меня за шкирку буквально мертвой хваткой и стал выведывать, не я ли убила хозяина, чтобы заполучить его квартиру. Если честно, он буквально замучил меня вопросом, где я была в 5 часов 15 минут утра, и не желал верить, собака, что я была в собственной постели. Требовал доказательств. Я еле вырвалась. Пришлось пообещать, что я подумаю над своими показаниями и расскажу ему что-нибудь более захватывающее.

Итак, я одиноко брела домой и набрела на мысль. А может, мне на все плюнуть и оставить эту идею с продажей и покупкой квартиры? Может, это судьба меня предупреждает: брось ты, Мопси, это дело! Да, но тогда зачем я продавала любимый синий «фольксваген» Интеллектуала, который так утешал его на старости лет? И я решила попробовать последний раз.

Вы не поверите, но я ее нашла. Я нашла квартирку своей мечты. Представьте себе: тихий центр, зеленый двор, три раздельные комнаты, четвертый этаж с лифтом и мусоропроводом, кухня 10 метров. Что еще?

Дубовый паркет. Чистенькая, душистенькая, только что после ремонта. И хозяева такие приятные, молодые, интеллигентные. А что самое приятное — у них тоже пудель. Размер и окрас — точь-в-точь как у Найджела Максимилиана Септимуса. Я вытащила из кармана фотографию и показала им нашего ангела. Хозяйка прослезилась, и мы ударили по рукам.

Домой я вернулась буквально на крыльях.

— Танцуй! — крикнула с порога Интеллектуалу. — Я нашла!

Интеллектуал скривился, как будто надкусил лимон, и отполз в угол. Но меня этими штучками не проймешь.

— И доплата! — кричала я, кружась по комнате с пуделем под мышкой. — И доплата — как раз восемь тысяч! Ты не рад?

Судя по всему, Интеллектуал был не рад. И тут раздался телефонный звонок. Я подкружила к телефону и схватила трубку.

— Алло! — крикнула я. — В эфире!

— Кисанька! — раздался вкрадчивый голос, и я вздрогнула. Это была мама. — Кисанька! Родная моя девочка! Я слышала, у вас перемены. Конечно, я не претендую на то, чтобы со мной советовались. Что взять с бедной, выжившей из ума старухи! Но ты могла хотя бы поставить меня в известность!

— В известность чего, мама? — упавшим голосом спросила я. Ой, не нравился мне этот разговор!

— Интеллектуал сказал, вы продали машину.

Я молча показала Интеллектуалу кулак.

— Конечно, я понимаю, просто так такие важные вещи не делаются, — между тем продолжала мама. — Ты, наверное, долго думала, прежде чем решилась на разлуку. Но должна тебя обрадовать! Все произошло как нельзя кстати. Теперь ты можешь вернуть мне семь с половиной тысяч!

Я села на пол прямо с трубкой в руках.

— А тебе... тебе очень нужны деньги? — заикаясь, спросила я.

Мама мелодично рассмеялась.

— Ах, глупышка! Шутница! — проворковала она. — Да разве стала бы я напоминать, если бы были не нужны! Твой отец очень хочет купить мне норковую шубу. Не стоит лишать его этой радости.

Вдалеке раздавались глухие папины стоны.

Так я лишилась и денег, и квартиры, и машины, и работы.

Что мне оставалось делать? Надо было на что-то жить. Интеллектуал объявил сидячую забастовку. Я подумала-подумала и решила, что нечего торчать дома. Надо как-то пристраиваться. И позвонила одному знакомому редактору. И попросила у него срочно дать мне задание. Побольше и подороже. И он сказал, что я вполне могу сходить на концерт одной известной питерской рок-группы под названием «Бонч-Бруевич в Разливе». Развлекусь и заодно материал напишу.

— О чем? — спросила я. — О чем материал? Я же ни бельмеса не смыслю в рок-музыке.

Редактор задумался. Он тоже ни бельмеса не смыслил в рок-музыке.

— Ну... — сказал он после пятиминутного молчания.

— Ну... — сказала я, чтобы его как-то подбодрить. — О музыке? О их личной жизни? Может, сплетни какие-нибудь? Может, они наркотиками балуются?

— Ты что! — испугался редактор. — Какие наркотики! У нас медицинское издание!

— Ну, может, они чем-нибудь больны.

— Вот это хорошо! — обрадовался редактор. — Как мне самому в голову не пришло! Обязательно узнай, кто у них там чем болен! Шикарный получится материал! Просто шикарный!

— А как я пройду? — спросила я. — По пригласительному?

— Ровно в шесть в бюро пропусков будет лежать пропуск на твою фамилию.

Ровно в шесть я стояла в бюро пропусков. Вернее, висела. Впечатление было такое, что на концерт группы «Бонч-Бруевич в Разливе» не продано ни одного билета и все шесть тысяч человек, которые должны вечером заполнить зал, помещаются сейчас в бюро пропусков общей площадью четыре квадратных метра. Атмосфера в бюро сложилась теплая и доверительная. Меня, например, поддерживали с обеих сторон два дюжих молодца с татуировками на голых черепах.

— Не трусь, девушка! — сказали они и дохнули на меня крепким коньячным раствором. — Мы тебя не уроним!

И обещание сдержали.

Мы стояли насмерть. Прошло сорок минут, а мы продолжали стоять. Окошко время от времени открывалось, оттуда высовывался мясистый нос в треснувших очках и выкрикивал какую-нибудь фамилию. Наших фамилий никто не выкрикивал, и мы уже начали грустить. Я даже предложила молодым людям поднести меня поближе к окошку, чтобы узнать, в чем, собственно, дело. Они попытались. Только ничего у них не вышло. Те, впереди, тоже стояли насмерть.

Поодаль у дверей топталась группка женщин средних лет казахской национальности. Вели себя скромно, вперед не лезли, локтями не толкались, только все время что-то кричали в мобильный телефон. Судя по интонации, тоже хотели пропуск. Вдруг произошло какое-то движение, и в дверях появилась еще одна женщина казахской национальности и весьма энергичной наружности. У женщины были маленькие глазки и большие скулы. Знаете, есть такие лица — с какой точки ни взгляни, профиля не увидишь.

— Гульжан! — заорала женщина. — Вперед!

Гульжан выдвинулась вперед.

— Вы что, с ума сошли? Вы что тут стоите? — не унималась женщина. — Где пропуска?

— Нет пропусков! — крикнула Гульжан. — Не дали пропусков! С трех часов ждем!

Я похолодела. Но поразмыслить над тем, что ожидает лично меня, если Гульжан толчется здесь с трех часов дня, я не успела. Женщина уже тащила Гульжан к окошку, активно работая локтями и коленями.

— Фанфары уже отгремели, а они стоят! Просто безобразие! — бормотала женщина, протискиваясь мимо нас.

— Простите, пожалуйста! — прохрипела я. — Вот вы тут про фанфары... Это что за фанфары?

— Фанфары на награждение, — коротко бросила женщина.

— На награждение кого?

— Лучших из лучших.

— Лучших из лучших в чем? — продолжала я приставать.

— Господи, ну в чем, в чем! В соревновании, конечно, что тут непонятного! — с большим раздражением проговорила женщина. Я хотела было спросить, что это за соревнование такое, но она уже отвлеклась. — Нурали и Салтынбека пропустить без очереди! — крикнула она в конец очереди, продолжая биться за место у окошка.

И тут меня прорвало.

— Нет! — взревела я. — Нет! Нурали, черт с ним, пусть проходит! А Салтынбека не пропустим! Граждане! Поступим с Салтынбеком строго!

Граждане одобрительно загудели.

Дверь открылась, и на пороге появились Нурали с Салтынбеком. На плече у Салтынбека сидела маленькая Кызылкун в национальном наряде и островерхой шапочке с меховой опушкой и хвостиком белых перьев на макушке. Кызылкун хлопала в ладоши, кивала головкой и посылала нам улыбки и воздушные поцелуи.

Пришлось их пропустить.

Домой я попала после полуночи, чего нельзя сказать о концерте. На концерт я не попала вообще. К тому времени, когда мы с дюжими молодцами подползли к окошку, он уже закончился.

— Тебе звонили, — угрюмо буркнул Интеллектуал, выразительно посмотрев на часы.

— Кто?

Интеллектуал пожал плечами.

— Мужской голос, — наконец изрек он.

Я плюхнулась в постель и забылась тяжелым сном. Провалилась моя очередная попытка подзаработать. О, Кызылкун!

Сводный хор личного состава

комикс-шоу-балета «Огневушки-поскакушки»

исполняет песню «Идет бычок, качается»

Итак, Мурка лежала в постели, когда раздался телефонный звонок. Мурка нехотя сняла трубку.

— Н-да, — сказала она неприятным недовольным голосом.

И услышала в ответ совершенно замшевый баритон.

То, что баритон именно замшевый, а не бархатный, Мурка поняла сразу. Бархатные баритоны в корне отличаются от замшевых. То есть на первый взгляд они вроде бы одинаковые. Мягонькие такие, пушистые. Вот только замшевые голоса более шершавые и подкладка у них, знаете, такая жестковатая. Мурка сразу услышала, что в телефоне живет именно замшевый голос и этот голос твердо знает, что ему нужно. И встрепенулась. Ее всегда бодрило общение с уверенными мужчинами.

— Добрый день! — прошуршал голос. — Могу я поговорить с Мурой?

— Это я, — сказала Мурка, которую бабушка и пионервожатая в лагере учили всегда говорить правду.

— Ха! — сказал голос. — Прекрасно! Вас-то мне и надо!

— А вы кто? — грубо спросила Мурка, всегда прущая напролом.

— Я — художественный руководитель, — скромно, но гордо ответил голос.

— И чем же вы художественно руководите? — беззастенчиво напирала Мурка.

— Я художественно руковожу художественным коллективом. Под моим художественным руководством находится комикс-шоу-балет «Огневушки-поскакушки», состоящий из дам среднего возраста и внушительной комплекции. Хочу предложить вам участие в нашем шоу.

Последние слова насчет возраста и комплекции Мурке совсем не понравились, но она решила пока смолчать. До выяснения всех обстоятельств.

— А меня вы как нашли? — спросила она.

— Ха! — хмыкнул голос. Он, видимо, всегда говорил «ха!» в критические моменты. — Да о вас весь Питер говорит. В какое агентство ни приду девушек смотреть, всюду: «Мура-Мура-Мура!»

Мурка от удовольствия даже покраснела, перевернулась на живот и помахала в воздухе толстыми лапами. Ей всегда хотелось быть городской знаменитостью, потому что после городской славы можно плавно выходить на всероссийскую.

— И что хорошего обо мне говорят? — самодовольно промявкала она.

— Да ничего! — довольно хамским тоном брякнул голос. — Ничего хорошего о вас не говорят.

— То есть? — строго спросила Мурка.

— Ха! — сказал голос. — Хорошего ничего, но вот интересного — масса! А это, между прочим, для актрисы гораздо важнее.

И Мурка, совершенно размякшая от слова «актриса», тут же с ним согласилась. Правда, поинтересовалась, чем же она так задела модную питерскую общественность. Голос немножко помялся и сообщил, что модная питерская общественность без ума от Муркиного оранжевого начеса и шевелящегося животика. Мурка оглядела себя со всех сторон в зеркало, пошевелила животиком и решила, что питерская общественность совершенно права.

Так состоялось Муркино знакомство с Наглым Парнишей.

На встречу с Наглым Парнишей, который к тому времени еще не был Наглым Парнишей, вернее, он был им всегда, но мы об этом не знали, так как не были с ним знакомы, так вот, на встречу с Наглым Парнишей Мурка собиралась тщательнее обыкновенного. Она решила предстать перед ним в образе скромной, но боевитой труженицы, поэтому смыла с мордахи и волос весь боекомплект лакокрасочных изделий. Потом она начала выбирать подходящий туалет. Перебрав все свои тряпочки, на что ушел не один час, Мурка обнаружила на дне шкафа черный трикотажный костюм, связанный рисунком «лапша». Этот костюм Мурка когда-то запихнула в шкаф ногами в приступе нечеловеческой злости. Во время скитаний по агентствам ее случайно занесло на трикотажно-вязальную фабрику «На крючке», где как раз в тот момент требовались манекенщицы для демонстрации трикотажно-вязаных изделий. Фабрика эта существовала с 1929 года и когда-то носила имя Розы Люксембург. Правда, во время «оттепели» имя Розы Люксембург у нее отняли, потому что в порыве развенчания культа личности и всех других вместе взятых культов выяснилось, что с Розой Люксембург было не все в порядке. Нет, так-то все о'кей. И моральный облик, как говорится, на уровне, и прогрессивность воззрений не подкачала. Беда лишь в том, что Роза Люксембург оказалась слегка горбата и по этой причине выставлять ее в качестве флагмана отечественной трикотажной промышленности и примера для подражания советским гражданкам было не вполне комильфо. Итак, Розу убрали, а трикотажные изделия остались. Их не коснулся свежий ветер перемен. В том смысле, что их внешний облик практически не изменился с 1929 года. Вот в этот оазис модных тенденций и пришла наша Мура с предложением попользоваться ее знойным телом на предмет пропаганды кофточки вязаной типа «лапша». На трикотажной фабрике Мурку оглядели со всех сторон, пошептались, повздыхали и сообщили, что ни с какой стороны она им не подходит.

— Почему? — довольно-таки обиженным голосом спросила Мура.

— Видите ли, девушка, — интеллигентно ответил директор, который с Мурой знаком не был и не знал, что в таких случаях ее надо выбивать из помещения прямо ногами. — Наша фабрика изготавливает продукцию для пожилых полных женщин. Вы не подпадаете под наш контингент.

Мурка задумалась.

— То есть вы хотите сказать, что я не пожилая? — уточнила она, поскрипев всеми своими ржавыми винтиками.

— Нет, — вздохнул директор. — Не пожилая. А весьма даже молодая.

Этот взгляд на себя любимую Мурке понравился, так как в модельных агентствах ей наперебой внушали прямо противоположную точку зрения. Мурка не знала, что все в жизни относительно.

— Ага, — промолвила она довольно и облизнулась. — И стало быть, не полная?

— Ну... — замялся директор. — Как вам сказать... Я бы предложил другую формулировку.

— Какую? — настаивала Мурка.

— Я бы сказал, что на такую полноту мы не шьем. Понимаете, если бы мы шили на такую полноту, в стране бы закончились нитки.

С этим ответом директор сильно прогадал. Как известно, честность до добра не доводит. Мурка напряглась. Было видно, что она силится понять, о чем толкует директор, но никак не может в полной мере осознать сказанное. Наконец до Мурки дошел тайный смысл директорских слов, и она побагровела.

— Позвольте! — сказала Мурка неприятным голосом и начала затяжную склоку за свой вес.

Я не буду тут вам долго расписывать, что сказала директору Мурка и в каких выражениях ответил ей директор. В своем докладе я только отмечу, что она билась за каждый грамм, как Павлик Морозов за урожай. Она требовала от директора точной формулировки слова «полная» с отсылом к словарям Даля и Ожегова, а также разнарядки на поставку трикотажной нитки с учетом имеющихся на фабрике лекал для среднеарифметического размера пожилых полных россиянок. Директор не смог предоставить ни Даля, ни Ожегова, ни лекал. Он просто предложил ей немедленно очистить помещение и попытался вызвать охранников. Но она прижала его коленом к креслу, и он не смог дотянуться до красной кнопки. Тогда он переменил тактику. Сахарным голосом он попросил ее принять от фабрики маленький подарочек, так сказать, благодарность за плодотворное сотрудничество. Мурка ослабила хватку.

— Подарок? — задумчиво пробормотала она.

Директор воспользовался передышкой, выскользнул из-под Мурки и рванул в приемную. В приемной он полез в шкаф, вытащил оттуда свертки с неприкосновенным запасом трикотажных изделий, который держал на случай приезда высокого начальства, метнулся обратно в кабинет и всучил один сверток обалдевшей Мурке. После чего ласково, но твердо выставил ее вон.

Дома Мурка развернула сверток. Там оказался вышеозначенный черный вязаный костюм типа «бабушки, бабушки, бабушки-старушки, бабушки-старушки, ушки на макушке» — юбка «в пол» на бельевой резинке и глухая кофта с черными пластмассовыми пуговицами. Мурка взвыла и ногами запихнула костюмчик в шкаф.

И вот теперь она задумчиво вертела в руках этот шедевр дизайнерского искусства. «Пойдет!» — решила Мурка и начала натягивать юбку. Юбка натягивалась не очень охотно. Можно сказать, что она не натягивалась, а обтягивала. Она обтягивала Муркин животик вместе с бочками, и это Мурке не понравилось. Она закамуфлировала животик кофтой, прихорошилась и отправилась в путь.

Офис и репетиционная база комикс-шоу-балета «Огневушки-поскакушки» располагался в здании дома культуры овощной базы №32 Петроградского района. Впрочем, овощная база давно отошла в мир иной вместе с советской властью, а дом культуры остался. Последние пять лет его арендовал Наглый Парниша для своего художественного проекта. В голове у Наглого Парниши всегда находилось место для парочки-другой художественных проектов. Тут надо на минутку остановиться и пояснить, кто такой Наглый Парниша.

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА НОМЕР ДЕСЯТЬ,

в которой дается исчерпывающая характеристика одной особи мужского пола

Наглый Парниша относился к весьма распространенному виду таких же наглых парниш, коих множество в наших широтах, а за их пределами еще больше. Типичный Наглый Парниша должен обладать необходимым набором отличительных видовых признаков. А именно: беззастенчивый голубой глаз, куртка-«косуха», циничная ухмылка, часы «Армейские», папиросы «Прима» и мотоцикл «Ява», замаскированный под «Харлей». Наглые Парниши имеют обыкновение называть женщин «пупсик» независимо от их возраста и в разговоре класть руку на плечо как бы в порыве интимной ласки. Еще они заглядывают в глаза. О, как они заглядывают в глаза! Короче, ведут себя так, будто ты единственная и неповторимая. Ты, натурально, растекаешься под этими руками и томными взглядами, при этом прекрасно понимая, что таких единственных и неповторимых у них вагон и маленькая тележка. Наш Наглый Парниша проделывал все это с блеском. И «Приму» курил, и часы «Армейские» заводил каждое утро, и на «Яве» гонял.

По профессии Наглый Парниша был театральным режиссером. На питерских подмостках он прославился благодаря своей смелой необузданной идее. Однажды он ставил пьесу Николая Васильевича Гоголя «Ревизор». В принципе Николай Васильевич Гоголь имеет право на неординарное прочтение и, думаю, не возражал бы против чего-нибудь эдакого, заковыристого, черт его знает какого, чтоб, значит, только плюнуть да перекреститься. Точно так же думал и Наглый Парниша, сидя в зале на режиссерском стуле и задумчиво глядя на сцену. А на сцене происходило вот что. «А подать сюда Тяпкина-Ляпкина!» — вскричал то ли Городничий, то ли Хлестаков. Уже не помню. «Не верю!» — воскликнул Наглый Парниша, вскакивая с кресла. «Не верю!» — повторил он шепотом, и судьба театра была решена. Наглому Парнише пришла в голову мысль создать новый концептуальный театр правды жизни. «Вот вы, господин Городничий! — говорил он, вертя в пальцах пуговицу на городничьем мундире. Городничий вставал во фрунт и сильно напрягал лицевые мышцы, типа «я весь внимание». — Вот вы произносите реплику: «А подать сюда Тяпкина-Ляпкина!» А где он? Где Тяпкин-Ляпкин, я вас спрашиваю? — Городничий пугался и пожимал плечами. — Нету Тяпкина-Ляпкина, — сам себе отвечал Наглый Парниша. — И быть не может! Потому что вместо Тяпкина-Ляпкина у нас по сцене болтается артист Завальнюк. Вам все ясно?» «Все! — рапортовал Городничий. — А что мне ясно?» «Ясно ли вам, любезный, что артист и персонаж должны носить одну фамилию? — И Наглый Парниша поворачивался к своему ассистенту Варваре Львовне. — А подать сюда немедленно артиста Тяпкина-Ляпкина на роль Тяпкина-Ляпкина!» «Да где ж я его возьму!» — чуть не плача отвечала Варвара Львовна. «А где хотите!» — отвечал жестокий.

Собственно, в этом и состояла художественная идея Наглого Парниши. Он считал, что артисты должны носить фамилию своих персонажей. Иначе совершенно невозможно добиться достоверности. И вы знаете, он нашел то, что искал. Он нашел артиста Бобчинского и артиста Добчинского. И артиста Хлестакова тоже нашел. Он нашел артиста Яичницу и артиста Землянику. Он объездил всю Армению в поисках артиста Гамлета и артистки Офелии. Не щадя ни себя, ни близких, он искал Андрея Болконского, Пьера Безухова и Наташу Ростову. Он нашел Офелию в Ереванском детском драматическом театре. Ей только что стукнуло 55 лет. Он нашел Джульетту в драмкружке ткацкой фабрики имени Луначарского. Она оказалась немножко беременной. Он нашел князя Болконского в передвижной труппе цирка-шапито. Тот выступал в аттракционе лилипутов. После долгих напряженных поисков на соревнованиях по тяжелой атлетике он нашел Акакия Акакиевича. Тот только что выжал штангу весом 150 кг.

Так началась новая эпоха в развитии русского театра. Наглый Парниша шел все дальше и дальше по пути эксперимента. Теперь он требовал от актеров точно следовать букве пьесы и на полном серьезе выполнять то, что автор набуровил понарошку. Он поставил пьесу Шекспира «Отелло» со сменным комплектом Дездемон. Похороны Дездемон осуществлялись за счет театра. Он заставил артистку Каренину уйти от мужа, которого та очень любила. До поезда, правда, дело не дошло, так как артистке Карениной пришлось лечь в неврологическую клинику. Артист Онегин, стреляя в артиста Ленского боевыми патронами, потерял сознание и был госпитализирован с диагнозом «коматозное состояние третьей степени на почве нервного стресса». Надо сказать, что артист Ленский в этой ситуации вел себя очень мужественно и сопровождал артиста Онегина до порога реанимации. Многие артисты стремились попасть в труппу Наглого Парниши и даже подделывали документы, чтобы, значит, поменять имя и фамилию на более подходящие. Но Наглый Парниша всегда выводил врунишек на чистую воду. Подделки он не терпел.

Вскоре Наглый Париниша написал фундаментальный труд «Правда жизни как форма эстетического самовыражения в традициях русского репертуарного театра» и издал его тиражом 100 тысяч экземпляров. Труд был переведен на 34 иностранных языка и стал главным учебником по теории режиссуры во всех театральных вузах мира. Появились последователи. Намечалось создание собственной школы. Толпы восторженных поклонников ночевали у касс театра. Но тут театральным экспериментом Наглого Парниши заинтересовались следственные органы. Я уж не знаю, кто ему стукнул, что на ближайший спектакль оперуполномоченный майор Ковальчук планирует привести группу захвата численностью 15 человек, но в антракте он сел на свою «Яву» и укатил, в туманную даль. Пять лет о нем не было ни слуху ни духу. Он отсиживался у тетушки в Самаре. А в этом году взял и нагло явился в Питер. И создал комикс-шоу-балет «Огневушки-поскакушки», где дамы бальзаковского возраста разыгрывали сюжеты русских народных сказок. В данный конкретный момент ему срочно требовалась актриса на роль Репки в одноименной сказке. Так он наткнулся на Мурку.

* * *

В кабинетик Наглого Парниши Мурка вошла, зазывно виляя бедрами. Ей все еще казалось, что она на кастинге по подбору моделей. Но Наглый Парниша быстро прекратил намечающийся стриптиз. Он просто указал ей на кресло, подсунул «Приму» и чиркнул размокшими спичками. Мурка развалилась в кресле, выставив животик, и закурила. Наглый Парниша пристально разглядывал ее. Примерно это он и ожидал увидеть, судя по рассказам, которые уже давно циркулировали по Питеру. Мурка, в свою очередь, тоже разглядывала Наглого Парнишу, сощурив глаза, чтобы лучше сфокусироваться. Он ей нравился. Ой, де-евочки! Он ей нра-авился! Мурка даже пожалела, что пятнадцать лет назад опрометчиво вышла второй раз замуж за Лесного Брата. Хотя Лесной Брат ей тоже нравился. Может быть, даже больше Наглого Парниши. «Вот если бы взять да принять закон о многомужестве!» — мечтала Мурка, разглядывая Наглого Парнишу. И тут же решила, что войдет в Государственную думу нового созыва с этим законопроектом. Но пока следовало заняться делами.

— Ну-с, — наконец промолвил Наглый Парниша. — Приступим.

— Приступим, — кивнула Мурка.

— Вы, конечно, знаете, что мы даем представления в детских садах и школах нашего славного города. Перед детишками выступаем, — сказал Наглый Парниша.

— Конечно, не знаю, — напряглась Мурка. Такого поворота дела она не ожидала. Детишки нашего славного города были ей мало интересны.

— Ну, вот я вам и говорю. Несем в детские массы драгоценные крупицы народного эпоса. «Колобок», «Курочку Рябу», «Репку», «Машу и медведей».

— «Теремок», — брякнула Мурка.

— «Теремок», — согласился Наглый Парниша, щелкнул пальцами, и на пороге появилась неизменная Варвара Львовна. — Варвара Львовна, голубушка, принесите, пожалуйста, костюмы к «Снегурочке», «Теремку» и «Репке».

— Все? — спросила Варвара Львовна.

— Нет, зачем же. Наша новая актриса, — тут Наглый Парниша выразительно посмотрел на Мурку, и та зарделась. Он знал, чем взять женщину. — Наша новая актриса Мура будет пробоваться на роль Снеговика, Петуха и Репки.

Через пять минут Варвара вернулась с костюмами.

Наглый Парниша взял двумя пальцами красную морковку и приставил к Муркиному носу. Мурка недовольно мотнула головой, и морковка свалилась на пол. Наглый Парниша тяжело вздохнул. Потом он взял двумя пальцами ведерко и пристроил на Муркину голову. Мурка недовольно дернулась, и ведерко тоже оказалось на полу. Наглый Парниша понял, что со Снеговиком дело не пойдет. Он выбрал из груды тряпья несколько разноцветных перьев и приставил к Муркиной попе. Мурка заверещала, что она им тут не павлин. Наглый Парниша понял, что с Петухом тоже конфуз. Тогда он взял зеленую ботву, искусно вырезанную из поролона, и приколол к Муркиным волосятам. И вы знаете, ботва Мурке понравилась. Она ей очень понравилась. Прелестным зеленым венчиком ботва стояла у нее на макушке и даже покачивалась в такт движениям. Мурка покружилась перед зеркалом, покачала головкой и дала свое добро на Репку.

— Придется померить основной элемент костюма, — сказала Варвара и вытащила на свет огромный желтый надувной шар.

В шаре было пять отверстий. Одно сверху — для головы, два посередине — для рук и два внизу — для ног. Мурке надлежало влезть в шар и просунуть в отверстия вышеозначенные части тела. Потом выйти на сцену, расставить ноги, растопырить руки и так стоять на протяжении всего спектакля. Бабка, дедка, внучка, Жучка, кошка и мышка должны были ходить вокруг и проделывать с ней различные манипуляции. А именно: посадку, прополку, полив, окучку и выкорчевку. Все это Наглый Парниша рассказал Мурке. В том смысле, что поставил художественную задачу. Однако задача в отличие от ботвы Мурке не понравилась. Она не желала стоять на сцене, растопырив руки, и подвергаться прополке и окучке. Она ткнула пальцем в желтый шар и грубо сказала:

— Вот этого не надо!

Но Наглый Парниша знал, что делать с заупрямившимися мурками. Он взял ее за руку и нежно заглянул в глаза. Потом поднес руку к губам и поцеловал указательный пальчик.

— Ну ладно! — пробурчала Мурка. — Так уж и быть!

И поплелась на сцену.

Начались изнурительные репетиции. Целыми днями Мурка стояла на сцене, растопырив руки и ноги, и зевала. Наглый Парниша в смысле работы оказался деспотом. Он добивался от Мурки не только полного внешнего, но и внутреннего слияния с персонажем. Он требовал, чтобы Мурка буквально перевоплотилась в Репку. Надо сказать, что, несмотря на все ее артистические способности, позволяющие ей пятнадцать последних лет манипулировать Лесным Братом, мной и Мышкой, задача оказалась Мурке не по зубам. Образ Репки никак не вырисовывался.

— Мура! — строго говорил Наглый Парниша. — Сколько можно повторять! Применяйте систему Станиславского! Что мы знаем о Репке? Как она жила до того, как попасть к бабке и дедке? Кто ее родители? Может, она пережила большое светлое чувство? Может, ее предал любимый человек? А дети? Есть ли у нее дети? Не было ли у нее в роду репрессированных?

— А я откуда знаю! — грубо отвечала Мурка.

— Ах, Мура, Мура! — недовольно качал головой Наглый Парниша. — Вы же сами должны придумать ей биографию! Ну, придумывайте!

Мурка морщила лоб.

— Это... — бормотала она. — Она подкидыш...

— Хорошо! — одобрительно кивал Наглый Парниша. — Дальше!

— Это... — бормотала Мурка. — В детском доме... того... ну, воспитывалась...

— Очень хорошо! — подбадривал Наглый Парниша.

— Это... лишения... того... испытывала... супу недоедала...

— Прекрасно! — кричал Наглый Парниша и всплескивал руками. — Ведь можете, когда хотите!

— И тогда она!.. Тогда она!.. Тогда она сварила суп из самой себя! Реповый! — орала Мурка, войдя в раж.

— А вот это уже неправда жизни! Не верю! — морщился Наглый Парниша. — Если она сварила суп из самой себя, кого же тогда посадили бабка и дедка?

— Да-а... — мямлила Мурка. — Это я недодумала.

И репетиции продолжались.

Тут надо сказать несколько слов о взаимоотношениях Мурки с творческим коллективом комикс-шоу-балета «Огневушки-поскакушки». Они были непростыми. Можно сказать, они были очень сложными. Творческий коллектив «Огневушек-поскакушек» как-то сразу невзлюбил нашу Муру. Причин этой ненависти могло быть несколько. Первая: наша Мура существо грубое и неотесанное. Хамит непрерывно. Не всем это нравится. Причина вторая. Наглый Парниша оказывал Муре недвусмысленные знаки внимания. А так как творческий коллектив состоял исключительно из дам бальзаковского возраста, то все эти дамы сильно ревновали Парнишу к Муре и не прощали ей бешеного успеха. Причина третья. Вытекает из второй. Состав труппы «Огневушек-поскакушек» был исключительно однородным. А именно: Зульфия Ахмедовна, бывший бухгалтер, 58 лет, Наталка, бывший освобожденный секретарь комсомольской организации агитпоезда «Целинник», 72 года, Вероника Евсеевна Пых, бывший массовик-затейник дома отдыха завода «Красный подшипник», 64 года. Собственно, этими личностями, чей бальзаковский возраст временами плавно перетекал в мафусаиловский, состав труппы исчерпывался. На эпизоды приглашали специальных звезд из областного кукольного театра. Теперь вы понимаете, почему Муру так невзлюбили.

Вели они себя безобразно. Ну то есть ужасно. Однажды сдули Муркин желтый шар, когда она находилась внутри. Шар облепил Мурку, и она чуть не задохнулась. Спасибо Парнише, который быстро сообразил, что к чему, притащил велосипедный насос и надул шар заново. Другой раз подстригли ее ботву, и Мурка стала походить на раздувшегося желтого ежа. Пришлось заказывать новую ботву в театральной мастерской.

Тем не менее день премьеры приближался, и Мурка очень волновалась. Как она сыграет Репку? Не забудет ли текст? Потом она вспоминала, что текста нет, и на минутку успокаивалась. Но тут же начинала волноваться опять. Как быть с трактовкой образа? Одобрит ли Наглый Парниша ее идею выдвинуться в последней сцене к рампе и сделать плавный реверанс? Вот какие сложные вопросы волновали нашу Муру. Иногда она вскрикивала во сне. Ей снился мультфильм про мужика и медведя. «Тебе вершки, а мне корешки!» — приговаривал мужик и закидывал в телегу кругленькие крепенькие репки.

Но премьере не суждено было состояться. И это решило Мурину судьбу.

За неделю до спектакля Наглый Парниша зашел в гримерку и объявил, что один очень известный модельер устраивает показ своих моделей одежды и приглашает их, «Огневушек-поскакушек», выступить перед шоу на разогреве. Между прочим, обещал хорошо заплатить.

— А что надо делать? — испуганно спросила гражданка Пых.

— Да практически ничего! — воскликнул Наглый Парниша. — Оденете костюмы, выйдете на подиум и немножко поскачете.

— Вы думаете, мы сможем? — деликатно намекнула на свой возраст Наталка.

— Даже сомнений нет! Главное, чтобы публика была довольна! Веселее, друзья мои, веселее! Вы же огневушки-поскакушки!

И они поскакали.

Решили так: выпустить Мурку первой, чтобы сразу не отпугнуть публику. Мурка, натурально, загордилась. Нос задрала. Зульфия, Наталка и Пых глядели злобно и даже перестали здороваться. Но Мурка этого не заметила. Она самозабвенно разучивала новые па. Березку, мостик, ласточку. Новые па Мурке не очень удавались, и она подумала, что, если просто выйти и покрутить попкой, все и так будут в восторге.

В день шоу Мурка явилась в гримерку в точно назначенный час. Она надела на голову ботву, влезла в свой желтый шар, нарисовала на лице листики, как велел Наглый Парниша, и приготовилась к выходу.

— А сейчас, — торжественно объявил конферансье, — впервые на подиуме солистка и звезда комикс-шоу-балета «Огневушки-поскакушки»... — тут он сделал многозначительную паузу, — Му-у-уррра!

Под оглушительные аплодисменты Мурка выпорхнула на подиум. Ох, как она ходила по подиуму! Как она по нему ходила! Никто никогда не ходил так по подиуму, как наша Мура! Она ходила по нему и так, и эдак, и снова так, и опять эдак! Она вертела попой, головой, руками, ногами. Она покачивала бочками и шевелила животиком. Она закатывала глаза и задирала нос. Она поводила плечиком и кокетливо подмигивала зрителям. Такая она у нас боевая девчонка, эта Мура. Публика неистовствовала. Буквально сходила с ума и заходилась в овациях. И тут случилось страшное. Мурка в очередной раз закатила глаза, заехала ногой куда-то не туда и свалилась с подиума. Да, да. Да! Она свалилась с подиума прямо в первый ряд, где сидела одна известная артистка, постоянная клиентка модельера, в парике и декольте. Мурка сделала в воздухе акробатический кульбит и всеми своими нарисованными листиками впечаталась в декольте актрисы. Актриса взвизгнула. Мурка хрюкнула. Зал замер. Мурка отлепилась от декольте и, пошатываясь, побрела за кулисы. Слезы застилали ей глаза. Карьера провалилась, так и не начавшись. За кулисами бесновался Наглый Парниша.

— Вон! — кричал он. — Вон из моего театра! Боже мой! Какой позор! Какой позор! Я этого не переживу!

Вокруг него суетились Зульфия, Наталка и Пых соответственно в костюмах Жучки, кошки и мышки.

— Ах! — кудахтали они. — Ах ты, Боже мой! Ах, какой ужас! Давно надо было ее гнать! Давно!

Заливаясь горючими слезами, Мурка потащилась домой. Ночь ее была ужасна. Ей снилось, что она падает с моста в реку и с перепугу кусает воду, которая при соприкосновении с Муркиными губами оказывается надувной пляжной подушкой, а та, в свою очередь, — силиконовой грудью известной актрисы. Пробуждение ее было еще ужаснее. Мурка проснулась в полной уверенности, что жизнь кончена. Она выкарабкалась из-под одеяла, не умываясь выпила чашку кофе и уныло побрела за газетами. Она была уверена, что все газеты уже отметились на ее позоре. На подходе к газетному киоску Мурка заметила что-то неладное. Прохожие останавливались и провожали ее взглядами. Некоторые показывали пальцами и шептали: «Вот она! Вот она!» При других обстоятельствах Мурку бы это очень взбодрило. Но не сейчас. Сейчас она почувствовала некоторое неудобство. Она подошла к киоску. С витрины киоска на нее смотрела... она. Да, да, точно. Вот ботва, вот листики, вот желтый шар. И жуткое выражение лица. Она, Мурка, вместе со своим лицом и его выражением занимала первые полосы всех газет. И журналов. Журналы тоже быстренько переверстали свои обложки и поместили на них Муркин портрет.

А дело обстояло так. На презентацию моделей одежды были приглашены фотокорреспонденты самых престижных изданий. Они лениво прохаживались по залу, ожидая, когда же начнется демонстрация, и совершенно не обращали внимания на Муру. Мура была им совершенно неинтересна. Но тут Мура начала падать, и один молоденький фотограф быстренько щелкнул пару кадров на всякий случай, застав нашу Муру в момент полета. Потом он поехал в редакцию и проявил кадры. Увиденное его потрясло. Нет, не то чтобы там было что-то криминальное, как это часто случается в детективах. К примеру, какой-нибудь фальшивый князь под шумок стащил с подноса лишнюю тарталетку и камера безжалостно это зафиксировала. Нет. Там было выражение Муркиного лица. И все. Выражение Муркиного лица в момент падения с подиума оказалось для бедного мальчика самым сильным потрясением в жизни. Он отнес фотографию редактору. Редактор вскрикнул, закрыл лицо руками и попросил немедленно накапать ему валокордину и сбегать в аптеку за кислородной подушкой.

— Что это? — прохрипел он, и фотограф понял, что настал его звездный час.

Он побежал в фотолабораторию, быстро проявил оставшиеся фотографии и отнес во все известные ему издания. И неизвестные тоже. Эффект превзошел самые смелые ожидания. Все — буквально все! — газеты и журналы поместили Мурку на первые полосы с подписью: «На небосклоне отечественного шоу-бизнеса засияла новая звезда, поразившая публику невиданными ранее чертами лица». Они действительно раньше таких лиц не видели. Они заплатили фотографу ту сумму, какую он просил, и ни секунды не торговались. И попросили его сделать еще пару-тройку снимков этого уникального объекта и немедленно принести им. За любые деньги.

Ничего этого Мурка не знала. Она стояла у газетного киоска и любовалась на свою физиономию, маячившую сквозь стекло. Потом она тихонько отвалила от киоска и побрела домой, так ничего и не купив. Постеснялась. Дома она легла в постель, закурила вонючую коричневую сигаретку, закинула на спинку кровати лапы в атласных панталонах и стала думать горькую думу. «Как жить дальше? — думала Мура. — С этим несмываемым пятном на биографии? Как очиститься от позора? Что она скажет Лесному Брату, когда тот вернется с рыбалки?» И тут раздался телефонный звонок.

Если вы заметили, телефонные звонки играют в нашем повествовании очень важную роль. Чуть что — раздается телефонный звонок, и судьбы героинь поворачиваются самым неожиданным образом. Это потому, что они живут в век технического прогресса. А представьте себе, если бы мы жили, предположим, в Древнем Египте или — того хуже — в Месопотамии. Сколько времени уходило бы на то, чтобы перенести с места на место папирус с приглашением на презентацию? Ведь в Древнем Египте не только телефона не было, там даже автомобили отсутствовали. С другой стороны, не было нужды стоять в пробках. Что большое удобство, особенно когда хочется уже наконец побыстрее закончить эту главу про порядком надоевшую всем Мурку.

Так вот, телефонный звонок. Это звонил молоденький фотограф. Он предлагал Мурке приехать в его студию и провести фотосессию, за которую он заплатит... Тут фотограф запнулся, и Мурка, воспользовавшись паузой, крикнула:

— Две тысячи баксов!

— Две тысячи баксов, — покорно согласился фотограф.

Мурка, не ожидавшая такой легкой победы, опешила. Но тут раздался еще один звонок. Мурке предлагали принять участие в показе моделей еще одного известного модельера, но только при условии непременного падения с подиума. Ей обещали дать точные указания, на кого и когда падать. Следом раздался третий звонок. Мурку приглашали на телевидение вести ток-шоу «Лицевой нерв» с огромной просьбой во время съемок не забывать делать из своего лица то, что она сделала во время вчерашнего показа. «Вы понимаете, наше шоу «Лицевой нерв» посвящено безграничным возможностям человеческих лицевых нервов, — сказала редактор. — Мы учим людей сжимать и разжимать лицо самым причудливым образом. Это благотворно влияет на психику. Вот только никто не мог показать, как это делается. А тут вы с вашей необыкновенной мимикой! Вы нам очень поможете, если согласитесь!» И Мурка согласилась. Дальше — больше. Через десять минут Мурка была зачислена в сборную страны, которая выезжала в Южную Африку на чемпионат мира по гримасам и ужимкам. Впереди маячила Книга рекордов Гиннесса.

Чем закончилось дело, ясно без слов. Мурка вызвала на рандеву бритого качка, красного дядьку и Витасика.

— А у меня для вас сюрприз! — ласково пропела она.

Дядька в панике заколыхал красными щеками. Качок потянулся за пушкой. Витасик струхнул и начал сползать со стула.

— Сидеть! — грозно сказала Мурка и вытащила из кармана три пачки денег. Раздав деньги, она выставила вперед толстенькую лапочку и потребовала, чтобы все трое поцеловали ей руку и громко сказали: «О, Мура! Как вы прекрасны! Какое счастье, что вы встретились на нашем жизненном пути!» И что вы думаете, они это сделали. Потом она купила Лесному Брату теплое финское белье, а себе — новую свежую ботву, потому что старая совсем поизносилась. Она обрела уверенность в себе, позвонила Наглому Парнише и рассмеялась в трубку демоническим смехом. Говорят, он рвал на себе волосы.

И вот настал великий день. Она сняла трубку и набрала мой номер. Мурка хотела помириться. Но тут надо знать Муру. Она ни за что не стала бы звонить, если бы ее дела не шли столь триумфальным образом. Ей, конечно, очень хотелось помириться. Но еще больше ей хотелось похвастаться.

— Бери Мышь и дуй в Питер! — приказала она. — Расходы за мой счет!

Я позвонила Мыши. Мышь как раз с треском выставили из дома Меральды. Она была совершенно свободна.

— Мурка звонила, — осторожно сказала я. — Требует, чтобы мы приехали. Расходы берет на себя. Ты как?

Мышь молчала. На другом конце провода я мысленным взором видела, как она надулась и покраснела. Мышь решала неподъемную задачу: продолжать копить обиды или идти на мировую.

— Ну ладно, — наконец буркнула она. — Поехали.

И мы поехали.

Муркин успех в Питере превосходил самые смелые предположения. Весь город был обклеен афишами с ее мордахой. Над Невским висели растяжки с одним словом: «Му-ра!» Один городской поэт (я подозреваю, что по совместительству городской сумасшедший) написал в ее честь стишок:

Му-ра,

У-ра!

В день нашего приезда Мурка должна была выступать со своим падением в зале «Октябрьский». У них это называлось интерактив со зрителем. Фаны толпились у касс. Некоторые занимали очередь за неделю и спали прямо на улице. У всех на голове красовалась самодельная поролоновая ботва. Мурка подъехала на белом шестидверном лимузине. Два охранника вынули ее из машины. Фаны заголосили. Один тщедушный паренек упал в обморок. Увидев нас, Мурка коротко бросила: «Это со мной!» — и прошла внутрь.

Вы знаете, я девушка скептическая, но такого не ожидала. Ее выступление было великолепным. Мурка падала в зал пять раз, и каждый раз публика ревела от восторга. «Бис! — кричали фанаты. — Бис!» И Мурка падала на бис. Последний раз она упала как-то особенно прекрасно, напоминая в полете лягушку-путешественницу после препарации на лабораторном столе. «Бис!» — заголосили фанаты. Но Мурка лежала без движения в оркестровой яме.

Так на наших глазах рухнула самая невероятная карьера в истории шоу-бизнеса. Мурка сломала ногу. До кареты «Скорой помощи» ее провожали толпы рыдающих поклонников. Мы с Мышью две недели не отходили от ее постели. Через две недели Мурка настолько пришла в себя, что начала скакать на костылях по палате и планировала этими костылями накостылять санитарам по шее. А заодно и врачам, которые вместо того, чтобы крутиться вокруг Муркиной драгоценной особы, заглядывались на завалявшихся в соседних палатах больных. Параллельно она подумывала о продолжении своей сценической деятельности. Но непостоянство публики известно. К тому времени, когда Мура вернулась домой и готова была покорять новые творческие вершины, зрители ее забыли. Поклонники оставили. Фанаты переключились на других кумиров. О, слава! Как ты эфемерна!

Горевала Мура недолго. Она ведь девушка практичная и на жизнь смотрит трезво.

— Ладно, девочки! — сказала она, когда мы отмечали ее выписку из больницы. — Черт с ней, со славой! Зато помирились!

И мы выпили вишневой наливки и закусили пирожком с капустой. А потом еще выпили и еще закусили. Ведь Мурке больше не надо было заботиться о фигуре. Да она о ней и так не очень-то заботилась.

Сводный хор личного состава

издательско-редакционного комплекса «Азбука Морзе»

дает музыкальное представление «Ройялти-шоу»

Через неделю после Муркиного водворения в собственную постель мы с Мышкой вернулись домой. Интеллектуал встретил меня неприветливо.

— Тебе обзвонились! — буркнул он, повернулся ко мне спиной и удалился в спальню.

— Кто? — крикнула я в его сутулую спину.

— Тот же самый.

— Да кто тот же самый? Можешь ты сказать по-человечески?

Интеллектуал обернулся и скривил нос. Видно было, что говорить о звонках ему неприятно.

— Мужской голос, — неохотно пробормотал он. — Незнакомый. Помнишь, звонил первый раз, когда ты в три часа ночи вернулась с концерта и нагло заявила, что он не состоялся. Не знаю, не знаю. Где ты шляешься! С кем шашни разводишь!

Я хотела сказать, что нигде я не шляюсь и ни с кем шашни не развожу, а культурно выколупываю Мурку из оркестровой ямы, но тут вспомнила. Да, действительно, когда я вернулась с того злополучного концерта известной рок-группы, провисев без малого пять часов в бюро пропусков между двумя дюжими молодцами, Интеллектуал, оторвав голову от подушки, промявкал, что мне звонил мужчина. Я тогда не обратила на это внимания — мало ли какие мужчины мне звонят! А на следующий день Мурка вызвала нас в Питер принимать участие в ее триумфе. И вот, оказывается, мужчина не угомонился. Он продолжал названивать.

Я легла спать совершенно заинтригованная, даже не обратив внимания на робкие попытки Интеллектуала вызвать мою реакцию на предмет его интимных ласк. Мне было не до ласк. Меня манили новые горизонты. Мне снились прекрасные незнакомцы в черных широкополых шляпах, черных плащах и черных повязках на одном глазу. При чем тут черные повязки на глазу, я вам не скажу. Я сама думала об этом все следующее утро, попивая кофе в кухне. И пришла к выводу, что кривого мужика мне, конечно, не надо. Просто в жизни ощутимо не хватает романтики.

Он позвонил, когда я приканчивала вторую чашку кофе и доедала вторую плюшку с корицей. Интеллектуал гулял с пуделем, так что я паслась на свободе и могла говорить с кем хочу и что хочу.

Разговор вышел странный.

— Здравствуйте! — сказал незнакомый мужской голос, довольно, кстати, приятный и, я бы даже сказала, вкрадчивый.

— Здравствуйте! — сказала я, поспешно засовывая в рот кусок плюшки с корицей, как будто он планировал вырвать у меня последний кусок пропитания.

— Вы согласны? — спросил голос.

— Согласна, — ответила я. — А на что?

— Как? — удивился голос. — Вам не передавали?

— Передавали, — ответила я. — Но что?

— Как? — удивился голос. — Вы не знаете, что вам передавали?

— Не знаю, — честно ответила я. — А вы случайно не знаете?

— Знаю, — сказал голос. — Предложение.

— Руки и сердца? — уточнила я.

— Что вы! Бог с вами! — испугался голос. — Я трижды был женат и готовлюсь вступить в брак четвертый раз, но — увы! — не с вами.

— Увы так увы, — сказала я. — Я тоже замужем.

На том конце провода облегченно вздохнули.

— Я, видимо, имел удовольствие беседовать с вашим мужем, — сказал голос.

— Вам виднее, — ответила я. — По мне, так удовольствия в этом никакого нет.

— Я имею в виду, что неоднократно звонил вам и к телефону каждый раз подходил мужчина, который в довольно резкой форме отвечал, что вас нет дома. Вероятно, он ревнив.

— Я только вчера приехала из Питера, — сказала я, чтобы пресечь разговор на личную тему, хотя предположение о ревности Интеллектуала было мне приятно.

— Понятно, понятно, — пропел голос. — Видимо, мне надо представиться. Я — главный редактор издательского комплекса «Азбука Морзе». Наш издательский дом выпускает книги...

— ...для радиолюбителей, — вклинилась я.

— Почему для радиолюбителей? — удивился главный редактор.

— Ну как же. Точка, точка, запятая. В смысле — тире.

— Нет, нет. Мы выпускаем книги для широкого круга читателей, хотя и точки, и запятые, и тире в них, безусловно, присутствуют. Мы, видите ли, апеллируем к интеллектуальным слоям читающей публики. А интеллектуальным слоям без запятых никак не обойтись. Могут запутаться в сюжете.

— Интеллектуальным слоям сюжета вообще не надо, — брякнула я.

Это вообще-то моя давняя заветная литературная идея. Я считаю, что писателям, которые сочиняют интеллектуальные романы, нечего заморачиваться на сюжет, потому что интеллектуальная публика в сюжете не нуждается. Собственно, она вообще в литературе не нуждается, потому что интеллекта у нее и так полно, а поток чужого сознания мало кому интересен. Так вот, все это я изложила главному редактору и предложила выпускать книги с пустыми страницами, где интеллектуальный читатель мог бы записывать свои собственные мысли и таким образом делиться с собой самым сокровенным.

— Такая книга никогда никому не наскучит, — втолковывала я главному редактору.

Он пришел в восторг. Сказал, что сам думает об этом денно и нощно, но — вот беда! — именно сейчас они разворачивают проект приближения к простому народу и расширения ассортимента за счет литературы второй свежести. Так вот, не соглашусь ли я написать для них один небольшой забавный романчик, чтобы они могли издать его в мягкой обложке с голой девушкой на титульном листе и продавать на лотках в метро? Он много наслышан о моих выдающихся способностях.

— От кого? — первым делом поинтересовалась я. — От кого вы узнали о моих выдающихся способностях?

— От Толика. Помните такого? Вы встречались с ним в редакции вашей газеты. Это мой добрый знакомый и даже в каком-то смысле добрый гений. Нет, не перевелись еще на земле русской меценаты! Есть люди, которые готовы все сделать для культуры!

— Да-а, — протянула я. — А мне он триста долларов дал.

— Вот видите! — обрадовался главный редактор. — Так напишете?

— Напишу, чего ж не написать, — ответила я.

— Двух недель хватит? — спросил главный редактор.

— Хватит, чего ж не хватит, — ответила я.

Это была еще одна моя заветная мечта: написать небольшой забавный романчик в мягкой обложке с голой девушкой на титульном листе, чтоб его продавали в метро. И не только продавали, но и читали. И чтобы я ехала в вагоне, а напротив сидели тетеньки, дамочки и девушки, читали мой романчик и хохотали во все горло. А я за ними наблюдала, пуская растроганную слезу. В общем, редактор попал в яблочко. Я была то, что ему нужно.

Так жизнь свела меня с Красавцем Мужчиной.

О, эти Красавцы Мужчины! Это же прелесть что такое! По этой причине стоит сказать о них отдельно.

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА НОМЕР ОДИННАДЦАТЬ,

в которой дается исчерпывающая характеристика еще одной особи мужского пола

Что такое Красавец Мужчина в нашем, женском, поверхностном понимании? Вполне самодостаточная личность. У этой личности должны быть: черные волосы, черные глаза, черный «мерседес», кашемировое пальто, гордый профиль, лаковые штиблеты, перстень с черным топазом, белые зубы, тонкие коричневые сигариллы неизвестной мне марки (я в сигаретах вообще ничего не понимаю и когда признавалась Толику, что курю не затягиваясь, не врала, честное слово) и парфюм от Хьюго Босса. Все эти ингредиенты в полном составе я насчитала у своего Красавца Мужчины, по совместительству исполняющего обязанности главного редактора издательства «Азбука Морзе». И все это его не спасало. «От чего?» — спросите вы. «От нервотрепки», — отвечу я. «Почему? — спросите вы. — Откуда у Красавцев Мужчин нервы?» Отвечу и на это. Любой Красавец Мужчина в душе — Наглый Парниша, который готов променять черный кашемир на кожаную «косуху», коричневые сигариллы — на «Беломор», а черный «мерседес» — на «Яву». И уж точно — свои томные черные очи на наглый голубой глаз. Вот в этом-то все и дело. Красавцам Мужчинам обычно не хватает наглости. Они существа крайне неуверенные в себе, потому что красивый мужчина, как и красивая женщина, существует в рамках жесткого стереотипа: красивая морда не предполагает наличия ума. В отличие от женщин мужчины обычно тяжело переживают такой диагноз. Мой Красавец не был исключением. Он мечтал об амплуа Наглого Парниши, а довольствоваться приходилось демонстрацией безупречной металлокерамики.

Между тем отказать в наличии ума Красавцу Мужчине просто невозможно. Он начинал свою издательскую карьеру как скромный составитель сборников по уходу за разными породами собак. Потом в его светлую голову пришла идея самому написать книгу о собаках, причем объединить все породы под одной обложкой. Книга получилась удивительная. Я вам приведу только один абзац. «Кличка собаки должна быть по возможности одно- или двухсложной, звучной и легко произносимой, — сообщал благодарному читателю Красавец Мужчина. И далее: — Использование трехсложных слов нежелательно. Образцами неплохих кличек могут служить: Треф, Гриль, Фиф-фи, Люмпи, Шлёт, Бонцо, Вихтль, Вальди, Флик, Хексе. Менее удачны, но вполне пригодны: Шуфтль, Шнафтль, Шнифтль, Мёрхен, Бруммерль, Крампус, Вальдман. А от таких, как Балдуин, Люцифер, Хёрнзималь, Зюссеккен, Буммеланд, Обергаунер и Персифлаге, лучше вообще отказаться».

(На этом месте моего рассказа Мышка задумчиво сказала: «У меня когда-то были две рыбки — Гильденстерн и Розенкранц. Жили душа в душу, а потом — бац! — Гильденстерн сожрал Розенкранца. Причем со всеми потрохами». На что Мурка грубо заметила: «Лучше бы ты назвала их Монтекки и Капулетти». Но я отвлеклась.)

Итак, о Красавце Мужчине. После выпуска книги по уходу за собаками его срочно перевели из отдела мелких домашних животных в отдел школьных учебников, которые в большом количестве выпускало издательство. Красавец Мужчина резво взялся за дело и к новому учебному году отредактировал два учебника — по химии и математике, немножко перепутав таблицу Менделеева с таблицей умножения, так как не видел в них большой разницы. А начальство тоже не уследило. Оно ведь тоже в таблицах ни бельмеса не смыслило и Менделеева от умножения не отличало. (На этом месте Мура язвительно заметила, что перепутать таблицу умножения с таблицей Менделеева все равно что перепутать Геннадия с ванадием. Мы с Мышкой промолчали и не стали ей напоминать, что она сама недавно перепутала в магазине таблицы женских и мужских размеров и долго ныла, чтобы ей дали дамские брюки с воротничком сорок пятого размера.) Так вот, после того как учебный процесс половины московских школ встал в ступор и в Министерство образования поступила петиция за подписью четырехсот двадцати пяти учителей химии и математики с просьбой срочно закрыть издательство, Красавца быстро повысили до заместителя главного редактора, а там и до главного редактора. Чтобы он уже никогда ни за что не отвечал. И вот теперь судьба бросила меня в творческие объятия этого мощного мыслителя.

На следующий день я поехала в издательство заключать договор об очень серьезных намерениях. Я планировала заработать на забавном романчике пару тысяч баксов. Сказывалась моя неопытность в подобных делах и чудовищная самонадеянность. Я очень высоко ценила всегда труд писателя. Еще я очень высоко ценила себя как личность и как писателя, способного выдать самые неожиданные идеи. Мне казалось, что меньше двух тысяч баксов я точно не стою. А может, даже больше. Могу представить вам ход моих рассуждений. «Вот если бы я тонула, — думала я по дороге в издательство. — Интеллектуал заплатил бы две тысячи баксов, чтобы меня спасли? Не уверена. А если бы мы разводились? Заплатил бы он две тысячи баксов, чтобы от меня избавиться? Конечно! Значит, я столько стою? Значит, стою!»

С этими радостными мыслями я вошла в двери издательства и предстала пред томные очи Красавца Мужчины.

Он меня поразил. Да-да, не удивляйтесь. Он меня поразил, хотя поразить меня трудно. Я этого добра за свою жизнь навидалась. Однако на добро, которое сидело передо мной в редакторском кресле, можно было бы ставить большой жирный фиолетовый знак качества. Более обольстительного мужчины я еще не встречала. Булавка для галстука произвела на меня особенно сильное впечатление. Чудный скромненький бриллиантик, каратов, думаю, шесть-семь, надетый на платиновую стрелу. Я даже подумала, что неплохо бы с первого гонорара подарить такую булавку Интеллектуалу. Но тогда пришлось бы покупать ему галстук, галстук потащил бы за собой новую рубашку, а там недалеко и до костюма докатиться. Нет уж, лучше я куплю себе изумрудные серьги. Хотя мне они ни к чему. У меня же уши не проколоты. Зато у меня есть десять пальцев. Это большая удача в жизни. Может, купить пару колец? Но тут мои размышления прервал Красавец Мужчина.

— Вот договор, — вкрадчиво сказал он, протягивая мне какие-то листочки. — Вы должны через две недели сдать готовый роман общим объемом четыреста тысяч знаков. К сожалению, гонорар мы вам заплатить не сможем.

— К сожалению, в таком случае я не смогу сдать вам четыреста тысяч знаков, — с достоинством ответила я и поднялась.

Красавец Мужчина вскочил, обежал стол и суетливо схватил меня за руку.

— Только не волнуйтесь, только не волнуйтесь! — забормотал он. — Наше издательство берет на себя обязательства по вашей раскрутке. А за первую книгу ни в одном издательстве не платят. Можете мне поверить, я в этом деле большой специалист.

— Может, вы кому-нибудь другому не заплатите? — предложила я. Эта торговля мне порядком надоела.

— Не могу, — печально вздохнул Красавец Мужчина. — Толик вас очень рекомендовал. Говорит, что обещал помочь вам с трудоустройством. А мы... — Тут он замялся. — Понимаете, мы ему немножко должны. Так что вы уж нас не подведите. Надо Толика уважить.

— Ну давайте, — вздохнула я. — Давайте уважим.

И подмахнула договор.

Если честно, я сама этого Толика боялась до потери сознания. Но не признаваться же в этом Красавцу Мужчине.

Так я стала заложницей собственного тщеславия. Ужасно хотелось всенародной славы.

Вы, конечно, спросите, а о чем, собственно, я собиралась писать роман. Вот уж не проблема, честное слово! Подходящий сюжетик давно крутился у меня в голове. Слушайте. Прекрасную красавицу крадут из замка ее отца коварные разбойники и долго маринуют в пещере, надеясь получить приличный выкуп, в противном же случае — просто выпустить из нее кишки. Но тут в пещеру врывается на коне доблестный рыцарь, давно влюбленный в красавицу, и острым мечом крошит разбойников на составные части. Красавица в обмороке. Доблестный рыцарь выносит ее из пещеры, грузит на коня и доставляет в замок, где тоже падает в обморок от тяжелой раны, нанесенной разбойниками в область брюшной полости. Красавица выхаживает рыцаря. Но он не хочет выхаживаться. Он планирует отдать концы прямо у нее на руках. Тогда красавица бежит в лес к дикому колдуну с просьбой дать ей немножко живой воды. Колдун предлагает красавице отдаться ему без всяких дополнительных условий. Красавица отдается. Колдун в знак большого личного уважения дает ей рецепт живительного сока. Красавица должна нырнуть в муравейник и выдавить сок из муравьев. Красавица ныряет. Давит сок и несет в замок. Поит рыцаря. Рыцарь приходит в себя, но, увидав красавицу после муравейника, тут же снова теряет сознание. Тут я хотела сделать маленькое примечание для читательниц, чтобы они после ныряния в муравейник ни в коем случае не показывались на глаза... да, собственно, никому. Я вообще считаю, что хороший роман должен непременно напрямую обращаться к читателю с поучительными отступлениями, чтобы читатель знал, как ему жить дальше. А кто, кроме писателя, подскажет ему ответ на этот вопрос? Ну-с, дальше. Наконец рыцарь выздоравливает, но ему отрезают ногу и следующие пятьсот страниц он скачет на одной ноге. Рыцарь не может простить красавице, что она отдалась волшебнику, и уходит, вернее, ускакивает на одной ноге от нее навсегда. Красавица надевает мужское платье, садится на коня и уезжает в командировку на Ближний Восток к сарацинам. Это называется крестовый поход. На Ближнем Востоке она снова встречает своего рыцаря, которого сарацины взяли в плен и привязали к палке, чтобы принести в жертву и сжечь на костре. Красавица врывается к сарацинам и срывает возлюбленного с палки, так как ему на одной ноге трудно самому совершить побег. Сцена любви под южными звездами. Вздохи. Звук поцелуя. Его сильные руки скользят по ее стройным бедрам. Дальше я не придумала, но это не важно. Я решила, что и так вынесет. На волне вдохновения. И вынесло. Красавица и рыцарь оказались внебрачными детьми цыганского барона, сели в кибитку и укатили в горы. Правда, выходило, что они единокровные брат и сестра, но тут я подумала, что обойдется, читательницы все равно ничего не заметят. И они не заметили.

Однако я забежала вперед. Встал вопрос о том, как назвать героев. Я ужасно боялась, что Красавец Мужчина подойдет к этому вопросу с профессиональным занудством и, исходя из своей привязанности к односложным кличкам, запретит мне придумывать трехсложные и двухсложные имена. И ничего мне не останется, как только назвать героев Шнифтль и Шнуфтль. Не то чтобы я сама очень хотела назвать их Персифлаге и Балдуин... Вовсе нет. Я вспоминала давний случай, который произошел с одним моим знакомым на факультете журналистики. Он сдавал экзамен по средневековой литературе, на нервной почве перепутал все названия и вместо «Кольцо Нибелунгов» брякнул: «Кальсоны белуги», — за что и схлопотал «неуд». Мне не хотелось, чтобы мои герои повторили судьбу несчастных Нибелунгов. Поэтому дело плавно двигалось к Шнифтлю и Шнуфтлю. А в голове у меня тем временем крутилось всего два имени: Рогнеда и Регимантас. И как я себя ни ограничивала, как ни наступала на горло собственной песне, как ни заставляла переориентироваться на Катю и Борю, ничего не выходило. Сплошные Рогнеды и Регимантасы. Тогда я решила максимально их сократить, чтобы получилось Рогги и Регги, как раз в рамках требований Красавца Мужчины. Но в последний момент что-то со мной случилось, руку повело куда-то не туда, в голове замкнуло, и вместо выстраданного в муках Регимантаса на монитор вылез Ондржх. А что, очень даже односложное имя.

И название. Название я придумала чудное. «Любовь, побеждающая климакс». А? Каково? Лихо закручено? Почему климакс, спросите вы. Судите сами: ведь в средние века метро не было? Не было. И машин. Тоже не было. И поездов. И самолетов. Значит, Рогнеда потащилась в крестовый поход пешком и топала до Земли обетованной лет тридцать, а то и больше. Вот так-то. И только любовь Ондржха спасла ее от хронического климакса, который уже простирал над ней свои когти. В этом месте моего рассказа Мышка задумалась и сказала, что, по ее мнению, климакс непобедим, вы уж ей, Мышке, поверьте, она, Мышка, в медицинском смысле очень подкована. А мы с Муркой ничего не сказали. Потому что до климакса нам еще далеко.

А теперь догадайтесь, как начинался мой роман. Правильно. «Занималось неприглядное утро».

Роман я написала с опережением графика, ровно за одиннадцать дней. Шестьсот страниц убористым почерком. Хотела собственноручно сделать рисунки и даже набросала пару мордашек, но Красавец Мужчина пресек мои художественные позывы. Увидав мордашки, он непроизвольно закрыл глаза руками, и лишь осторожное выглядывание из-за пальцев помогло ему адаптироваться к действительности.

— Вы знаете, — мягко сказал он и взял меня за руку. — Пишете вы лучше, чем рисуете. Не будем портить впечатление.

И мы не стали портить впечатление. Потому что впечатление — это такая штука, испортить его легче легкого, особенно когда оно и так не очень.

Так закрутился железный маховик моей литературной карьеры. Роман «Любовь, побеждающая климакс» был издан тиражом 100 тысяч экземпляров в глянцевой обложке с голой Рогнедой в багровых тонах. Когда я поинтересовалась у Красавца Мужчины, почему Рогнеда выглядит как вареный рак, не было ли у нее случайно солнечного удара, может, она плохо переносит солнце, может, не надо было отправлять ее в пустыню, может, лучше было бы оставить ее дома, в лесу, среди муравьев? Так вот, когда я задала ему эти прямые вопросы, Красавец Мужчина тяжело вздохнул и ответил, что оборудование у них в типографии старое и поэтому цветоделение сильно нарушено, а если уж быть до конца честным, то им надо было оприходовать запас багровой краски, которая два года валялась на складе и уже начала подсыхать.

— О! — сказала я, сраженная наповал его откровенностью. — А как же читатель?

— А что читатель? — не понял Красавец Мужчина.

— Ну... не испугается?

— Ах, вот вы о чем! — вскричал Красавец Мужчина, захохотал и даже руками замахал, дескать, ну, вы и шутница! — Ну что вы! Нашего читателя испугать не так просто! Он ко всему привык.

— И что, вы полагаете, тираж разойдется, несмотря на эту переваренную креветку? — продолжала я допытываться.

— Ну конечно, разойдется! Еще как разойдется! Еще попросят!

Я не была уверена, что попросят еще. Более того, я была уверена, что еще точно не попросят, а, напротив, в ультимативной форме потребуют возврата денег. Меня это очень беспокоило. Я даже перестала спать по ночам. Лежала, глазела в потолок и составляла план действий. План был такой. Мобилизовать всех родных и друзей, чтобы они ходили по книжным магазинам и создавали вокруг моей бедной Рогнеды повышенный читательский ажиотаж. Они должны были подходить к полке, брать в руки книгу и громко говорить: «Ах, что за прелесть эта Рогнеда! — и, обращаясь к какому-нибудь ничего не подозревающему читателю: — Вы еще не читали? Нет? Ну что же вы! Каждый культурный человек должен хоть раз в жизни прочесть эту книгу!» Большой Интеллектуал в этом плане не фигурировал. После выхода моего романа он окончательно слетел с катушек. Ходил по соседям, везде подсаживался к столу, пил чай, а то и кой-чего покрепче и, закатывая глаза, громко говорил: «Вы знаете, как трудно жить с настоящим писателем!» Тщеславие его губило.

Итак, я собрала оставшихся в живых друзей и раздала им задания. Мышка должна была нахваливать Рогнеду. Колян с Викентьевной — тайком перекладывать книги на самые видные места. А мама — каждый день наведываться в книжный магазин «Москва» и скупать все имеющиеся в наличии экземпляры. За маму я особенно волновалась. Все-таки пожилая женщина, может не выдержать нервного напряжения. Поэтому в день ее первого выхода я отправилась следом за ней, спряталась за стеллаж и стала наблюдать. Мама четким шагом бывалого солдата подошла к полке, взяла пять штук Рогнеды и отправилась к кассе. На кассе она потребовала, чтобы ей выдали еще пять штук.

— Придется долго ждать, — ответила кассирша. — Надо заказывать на складе.

— Завтра приду, чтобы были! — приказала мама и удалилась с Рогнедой в обнимку.

Назавтра сцена повторилась. К концу недели она в этом книжном магазине «Москва» так всех запугала, что они при виде ее цепенели и всем дружным коллективом тут же бежали на склад. В общем, за маму я была теперь спокойна. И поехала надзирать за Коляном и Викентьевной. Колян и Викентьевна шныряли между стеллажей в «Доме книги». Видно было, что это занятие за истекшую неделю уже вошло у них в привычку. Короткими перебежками, пригнувшись к полу, они перемещались по проходам, воровато оглянувшись, доставали из-под полы книгу и совали на полку. Я обнаружила экземпляры Рогнеды на лучших местах в разделе «Собачьи корма», «Транспорт», «Вязание», «Выпечка», «Прикладная математика», а также среди портретов первых лиц государства. Коляну и Викентьевне я мысленно поставила пять с плюсом. Оставалась Мышка, в которой я совсем не была уверена. Мышку я застала в ее районном книжном магазине. После разборок с Джигитом она старалась от дома далеко не отходить, чтобы не оставлять Джигита без надзора. На двери книжного магазина я с большим удивлением увидала плакат, написанный Мышкиными венгерскими фломастерами: «ЧИТАТЕЛЬСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ, ПОСВЯЩЕННАЯ ВЫХОДУ В СВЕТ МИРОВОГО БЕСТСЕЛЛЕРА «ЛЮБОВЬ, ПОБЕЖДАЮЩАЯ КЛИМАКС». ТОЛЬКО У НАС! ТОЛЬКО СЕГОДНЯ! ЛИДЕР ПРОДАЖ В 25 СТРАНАХ МИРА!». Я осторожно заглянула внутрь. Посреди зала сидело штук пятьдесят девушек разной степени свежести. Перед ними с Рогнедой наперевес стояла Мышь. На голове у нее красовались разноцветные бигуди. Видимо, она очень тщательно готовилась к конференции и перед выходом на нервной почве забыла выудить бигуди из волос. Одна красная бигудина торчала особенно нахально, как рожик у чертика. Сияя глазами, хорошо поставленным голосом Мышь декламировала особо полюбившиеся места из Рогнеды. Девушки рыдали, смеялись, хлопали в ладоши и кричали: «Так им, проклятым сарацинам! Ату их! Ату!» Я стояла за дверью и тихо удивлялась. И это — Мышь! Моя Мышь! Тихая, скромная, стеснительная, неприхотливая в быту, непритязательная в еде! Что все-таки дружба делает с человеком! Как облагораживает!

— Ты была прекрасна, — честно сказала я Мыши после конференции.

Я уж не знаю, что случилось, то ли неземная красота Рогнеды виновата, то ли мой литературный талант, то ли героические усилия, предпринятые моим десантом, но тираж разошелся в считанные дни. Красавец Мужчина вызвал меня к себе, пожал руку и заявил, что издательство приступает к допечатке тиража общим количеством 200 тысяч экземпляров. После чего напоил чаем с шоколадным эклером. Одним. О гонораре не заикнулся. А мне самой было неловко поднимать эту тему. Назавтра меня пригласили на телевидение для участия в дневном ток-шоу. Это была слава. Она пришла на мягких лапах, и потому я не сразу ее заметила.

Интеллектуал ревновал. Он ревновал меня к моей славе все время, пока я собиралась на ток-шоу и красила ногти кроваво-красным лаком, чтобы не потеряться на экране.

— Ну, и что умненького ты собираешься рассказать зрителям? — язвительно спрашивал он.

Я пожимала плечами. Ток-шоу не для того созданы, чтобы в них говорили что-нибудь умненькое. А для того, чтобы в них блистали всякие знаменитости вроде меня.

— Ты хоть знаешь, о чем будет идти речь? — продолжал допытываться Интеллектуал.

Я пожимала плечами. Какая разница! Даже если о способах обжига кирпичей!

Тема моего ток-шоу звучала так: «Пуговицы и их влияние на судьбу человека».

Встретили меня чудесно. Провели в гримерку. Напудрили. Проводили в студию. Усадили в красное кресло. Зрители приветствовали меня овациями. У каждого в руках была моя Рогнеда. Аплодисменты не смолкали минут пятнадцать. Ведущая назвала меня «наша знаменитая соотечественница, чьими книгами зачитывалось не одно поколение советских людей». Я встала и раскланялась. После этого ведущая поинтересовалась, какими пуговицами я пользуюсь, когда отвлекаюсь от творчества, квадратными или круглыми. Я честно сказала, что никакими. Ведущая удивилась: «Как же так, все люди пользуются пуговицами!» Я ответила в том смысле, что она очень прямолинейно трактует реальность. Отнюдь не все люди пользуются пуговицами. Вот я, к примеру, ношу или свитер, или майку. Есть, правда, у меня одна кофта, но она на молнии. Тогда ведущая поинтересовалась насчет брюк. Брюки тоже на молнии, ответила я. Ведущая оказалась строптивая и вступила со мной в принципиальный спор. Она заявила, что у каждой молнии сверху есть пуговица. Я согласилась, но заметила, что совершенно не обязательно ею пользоваться. Я вот, например, всегда забываю ее застегнуть, и ничего, брюки ни разу не свалились. После этого я встала и продемонстрировала аудитории свою расстегнутую пуговицу. Аудитория стонала от восторга. «А теперь послушаем другое мнение!» — провозгласила ведущая и переключилась на другого гостя. Оставшиеся 45 минут я просидела молча, делая культурное лицо. После эфира я вышла в коридор. В коридоре стояла толпа. Толпа требовала автографов. Я их дала. Сто пятьдесят шесть штук. Одним махом. А одна очень интеллигентная бабушка сказала, что моя книга перевернула ее представление о жизни и у нее неожиданно прекратился застарелый климакс.

— Ради этого мы и работаем, — скромно ответила я.

Дома меня встречал Интеллектуал. Он молча подошел ко мне, крепко обнял и поцеловал.

— Я знал, — прошептал он, и я почувствовала, как дрожит его голос. — Я знал, что моя жена незаурядная личность! Я горжусь тобой, малыш!

Назавтра у меня дома раздался телефонный звонок. Я сняла трубку. Голос на том конце провода показался знакомым и даже отчасти родным.

— Ты это... — сказал голос. — Ты давай, подгребай... Побазарим... Есть темка.

И я его узнала. Это был Толик.

— Анатолий! — обрадовалась я. — Как хорошо, что вы позвонили! Вы прочитали мой роман?

— Дак я... — застеснялся Толик. — Все некогда, некогда. Так подъедешь?

— Подъеду, — сказала я и поехала.

За истекшие недели Толик совершенно не изменился. Тот же синий затылок. Тот же пуленепробиваемый взгляд. Тот же золотой краб на мясистом пальце. Тот же «Пэл Мэл». Встретил он меня ласково.

— Нам это... нам такие писатели нужны, — сказал Толик и потрепал меня по щеке кургузой лапой.

— Но вы же не читали роман! — удивилась я.

— Ах, ты... ты, маленькая моя! — неожиданным фальцетом кукарекнул Толик, и в глазу его блеснула слеза. — Курить-то научилась?

— Нет, — сказала я. — Времени не было. Литература, знаете ли, забирает человека полностью.

— Ну да, ну да, — пробормотал Толик. — Так вот, дельце у меня к тебе есть. Очень твоя книжка хорошо идет. Может, напишешь еще? Парочку. А лучше три или четыре. А мы тебе денежки заплатим. Как это у вас называется... гонорей?

— Гонорар, — сказала я. — А о чем книжки?

— Да о том же самом! Ты это... имена поменяй и там чтобы не рыцари, а кто-нибудь другой. А все остальное пусть остается.

— Сюжет в смысле? — уточнила я.

— Ну да. То, чего они делают, пусть остается. Очень здорово это у тебя получается. Мне этот... эскорт сказал.

— Эксперт, — машинально поправила я. — Ну, давайте попробуем.

И мы попробовали.

Для начала я набросала пару идей для новых романчиков. Вот они.

Рогнеда и Ондржх — пилоты межгалактической станции. Вместо сарацинов они борются с космическими злодеями. Их имена — Брунгильда и Миндаугас.

Рогнеда и Ондржх — повара в пятизвездочном отеле. Им очень досаждают метрдотель и банда официантов. Их имена — Сигизмунда и Ромуальд.

Рогнеда и Ондржх — проститутка и сутенер. Борьба с полицейскими. Их имена — Вильгельмина и Гримау.

Рогнеда и Ондржх — полицейские. Борьба с проститутками и сутенерами. Их имена — Козетта и Жанвальжан (в одно слово).

Рогнеда и Ондржх — приемщики в химчистке №5. Борьба с некачественными стиральными порошками. Их имена — баба Груша и Евдоким Нилыч.

На этом я остановилась. Решила, что пяти таких выдающихся идей вполне достаточно для продолжения литературной карьеры. Идейки я показала Толику. Они ему понравились. Он только попросил больше внимания уделять неформальной лексике. Я согласилась. Так начался следующий этап наших взаимоотношений с Толиком и Красавцем Мужчиной. Каждые две недели я ехала в издательство к Красавцу и сдавала ему рукопись очередного романа. Потом заезжала к Толику и получала гонорар. Суммы огласить не могу. Это коммерческая тайна. Но суммы были впечатляющими. Такими впечатляющими, что даже Большой Интеллектуал впечатлился. Он как-то присмирел и однажды даже приготовил мне утром яичницу, чего с ним отродясь не случалось. Надо честно сказать, что я не слишком напрягалась. Сев к компьютеру, я быстренько переправляла имена героев, потом прочесывала текст еще раз и вставляла что-нибудь вроде «инопланетяне вцепились в нее всеми своими зелеными щупальцами», или «крабы по-польски обычно подавались в сметанном соусе с кориандром, но метрдотель не хотел замечать очевидного», или «Евдоким Нилыч уже неоднократно докладывал начальству, что расход чистящих средств на квадратный сантиметр габардина превосходит допустимые по ГОСТу нормы». Ну, и все в том же духе. Да, и названия. Названия тоже приходилось менять. Тут у меня была выработана своя система. Я считала, что названия должны быть хоть и разными, но немножко одинаковыми, чтобы читатели не шарахались без толку по магазину, а сразу шли на знакомые слова, как на запах. К примеру: «Любовь, побеждающая космос», или «Любовь, побеждающая "Комет"», или «Любовь, побеждающая коржик», или «Любовь, побеждающая кашель».

Через три месяца я подала документы в Союз писателей. В комиссии по приему молодых дарований прочли все мои романы и остались довольны. Главным образом тем, что они их раньше не читали. Бог миловал, как сказал мне один очень симпатичный старенький писатель, который никак не мог адаптироваться к действительности и продолжал писать о чешских событиях 1968 года и прятать рукописи в стол, так как боялся, что его посадят. А тут я со своей Рогнедой. Он не ожидал, что в нашей стране есть люди, которые так широко и свободно мыслят. И очень долго жал мне руку.

Короче, в Союз писателей меня не приняли.

А и не очень-то было надо! Я просто хотела насолить Настоящему Джигиту, который слишком уж задирает нос! Он считает, что быть настоящим писателем очень трудно! Ан нет! Очень даже нетрудно!

Мое триумфальное шествие продолжалось довольно долго. Я успела купить новую трехкомнатную квартиру, но запихивать Интеллектуала в личный кабинет не спешила. Я решила, что личный кабинет теперь нужен мне, раз я такая незаменимая творческая единица! Кабинетик я оборудовала прелестный. Пара кушеточек изумрудно-зеленого цвета, обитых китайским шелком, коллекция старинных кукол, засушенные розы, японский чайный сервиз на резном столике из палисандрового дерева. Ах да, чуть не забыла. Еще бюро с компьютером.

Скандал подкрался незаметно. На одной из читательских конференций, которые повсеместно устраивала Мышка, ко мне подошел вполне пристойный на вид гражданин и попросил надписать книгу. Я с удовольствием надписала. Я вообще с большим удовольствием надписывала книжки и раздавала автографы, считая, что любой человек имеет право на свои 15 минут чужой славы. А мне не жалко, я поделюсь. Так вот, не подозревая никакого подвоха, я подписала книжку. Гражданин между тем задал мне вопрос, правда ли, что я сама пишу свои книги, или на меня работают литературные негры. «Сама», — скромно ответила я и потупилась. «Оно и видно», — сказал гражданин, после чего незамедлительно начал безобразный скандал.

— Она жулик! — орал гражданин. — Я провел спектральный анализ! Она нас дурит!

— А еще очки надел! — орала я в ответ, отбиваясь от охранников, которые пытались затащить меня в подсобку от греха подальше. — Интеллигент в нулевом поколении!

— Я тебя выведу на чистую воду! — надрывался гражданин. — Я профессор! Я лингвист! Я диссертацию защищал!

— Лучше бы ты себя защищал! — кричала я, брыкаясь. — Ща как дам в линзу!

Словом, вела себя как взбесившаяся Мурка, что вообще-то мне несвойственно. Но тут я почувствовала неладное и со всей страстью бросилась на собственную защиту. Очкастый изверг оказался лингвистическим профессором, который провел детальный анализ моих произведений и выяснил, что они написаны практически под копирку. А денежки, между прочим, берут за каждое. И немалые. Это совершенно вывело профессора из себя, и он решил бороться за чистоту родной литературы. Он написал открытое письмо президенту российского Пен-клуба, первому секретарю Союза писателей и генеральному директору Книжной палаты с требованием немедленно запретить издание моих книг, наложить на меня штраф в размере одной минимальной зарплаты и выставить общественные пикеты у моего дома. Транспаранты для пикетов профессор заготовил заранее. «Руки прочь от Толстого и композитора Туликова!» — значилось на них, хотя на Толстого я и не замахивалась. Ни одной рукой. Что уж тут говорить о Туликове. Открытое письмо было опубликовано во всех центральных газетах и помещено в Интернете. Профессор сразу стал знаменитостью. Но этого ему показалось мало. Ему надо было унизить меня как личность. Поэтому он отправился на читательскую конференцию. После устроенного им скандала в прессе тут же появились злобные статьи по поводу моего творчества, которые на все лады поддерживали профессора. А одна наиболее злобная критикесса прямо писала, что я самый черствый коржик русской литературы и никакая любовь этого обстоятельства не победит. Я думаю, у нее были проблемы с климаксом.

И вот на фоне всей этой вакханалии меня вызвал к себе Толик.

— Это... — промямлил он. — Ты извини, но проект закрывается. Нам скандалы не того... не катят.

— Да ладно, — ответила я. — И так все ясно. Я тебе что-нибудь должна?

— Не, это я тебе, — ответил Толик и полез в карман. — За последнюю книжку. Ну, про этот... про коржик. — И он протянул мне пачку денег.

Я взяла деньги и пошла к двери.

— Эй! — окликнул меня Толик. Я обернулась. — Хорошо поработали, а? — Я кивнула. — Может, сходим куда-нибудь... ну... типа, забьем стрелку... как бы любовь.

— Спасибо, Анатолий! — отозвалась я. — Спасибо за оказанное доверие. Но у меня уже есть одна любовь. Я же замужем.

— Уважаю, — солидно сказал Толик.

И больше мы с ним не виделись.

Так закончилась моя карьера писателя. Я вернулась в лоно семьи, где рассчитывала немножко пожить для себя. Но мне не удалось осуществить свой план. Пришлось употребить все силы на очередное спасение Мышки.

Но вот что мучает меня последние несколько месяцев. При чем тут композитор Туликов? Я специально ходила потом домой к профессору, чтобы он внятно ответил на интересующий меня вопрос. Профессор испугался, что я буду бить ему морду, замахал ручками, заквакал и заперся на три цепочки. А я пошла по соседям. И вот что выяснила. Оказывается, профессор жил с композитором Туликовым в одном подъезде и очень этим фактом впечатлялся. А иногда даже ставил во главу жизненного угла. Мол, поглядите, с какими людьми знакомство ведем! Поэтому и вставлял его к месту и не к месту во все свои печатные труды, включая транспаранты, плакаты и постеры. А вот второй вопрос. Почему ни один — ни один! — читатель, которых за время моей недолгой карьеры, судя по тиражам, набралось несколько миллионов, так вот, почему ни один из них не заметил, что читает один и тот же роман? Вот где загадка века.

Сводный хор личного состава

квартиры № 69

разыгрывает комедию «Как пришить старушку»

Нет, нет, нет! Дорогие вы мои! Неужели вы думаете, что можно помочь человеку, который считает, что помочь ему нельзя? Заблуждение! Эту мысль я пыталась всеми доступными мне способами, используя новейшие технические средства вроде телефонного аппарата, донести до Мурки, которая сидела у себя в Питере и требовала, чтобы я бежала спасать Мышь. Мышь, в свою очередь, сидела у себя дома в глубочайшей депрессии. Наши с Муркой успехи окончательно ее деморализовали. Она поняла, что жизнь проходит мимо, а она, Мышка, так и сидит на обочине. Что ничего она в жизни не добилась, ни к чему оказалась не пригодна, никому не нужна. И вот теперь Мурка требовала, чтобы я мчалась к Мышке и предлагала ей всякие разные варианты для выхода на большую орбиту. Я отнекивалась. Ныла, что мне это не по плечу. Я этого не вынесу. Ты меня, Мура, недосчитаешься. А если и досчитаешься, то не всю. Какая-нибудь часть тела обязательно отвалится. Скорее всего голова. Но Мурка была непреклонна.

— Ну хорошо, — сказала она наконец. — Придется ехать самой. Вдвоем мы справимся с любыми трудностями. Правда, Мопс?

— Правда, — сказала я обреченно и тяжело вздохнула.

Отделаться от Мурки мне никогда не удавалось.

Потом я позвонила Мышке.

— Мурка едет, — сказала я. — Будем делать из тебя человека.

— Не нужна мне ваша жалость! — истерически заорала Мышь. — Я сама себе человек.

— Хорошо, хорошо! Не хочешь — не надо. Ты только не волнуйся, — пробормотала я и быстренько отключилась, пока Мышка не передумала самостоятельно бороться за свое будущее. После чего снова позвонила Мурке. Надо было срочно сообщить ей, что Мышка нас отвергла. Трубку снял Лесной Брат.

— Братик! — заискивающе заскулила я. — Дай Мурылью буквально на секундочку.

— Нет Мурыльи. Уехала, — отрезал Лесной Брат. — С тобой поговорила, вскочила и умчалась.

— А куда, не знаешь?

— Знаю, — ответил Лесной Брат и замолчал длинным тягостным молчанием.

— К-куда? — запинаясь, выдавила я, чувствуя неладное.

— А пропадите вы все пропадом! — вдруг заорал Лесной Брат. — Пусть только явится! На порог не пущу! Так ей и скажи — все, кончилось мое терпение!

И бросил трубку.

Так Мурка водворилась на кушетку в моем новеньком кабинетике. И тут же принялась за дело. Она потащила меня к Мышке. Мышка сидела дома и кусала губы. Этому упоительному занятию — кусанию губ — она предавалась последние две недели. Мурка бодро прошагала в кухню, поглядела на Мышку, оценила ее плачевное состояние и обратилась ко мне с программной речью.

— Мопс! — торжественно сказала она. — Как профессиональный психолог я считаю, что помочь человеку можно только исходя из его внутренних побуждений. Ты со мной согласна? — Я кивнула. — Хорошо. Это значит, что мы не будем заставлять нашу подругу Мышь делать то, что хочется нам. Потому что то, что хочется нам, совсем не обязательно хочется ей. Мы будем побуждать ее реализовывать собственные устремления. Ты согласна со мной? — Я снова кивнула, хотя слышать такие слова от Муры мне было странно.

И вот почему.

Однажды мы с Муркой и Мышкой путешествовали по Италии. Путешествовали мы себе тихо-мирно до тех пор, пока Мышь не объявила, что хочет уйти в католический монастырь. Причем мужской. Что-то там ее сильно привлекало.

— Не-ет! — заорала Мурка и приперла ее коленом к диванчику. — Не-ет! Только через мой труп!

— Чего ты, Мур, пусть идет, — миролюбиво сказала я. — Ей там самое место.

— Ты что, совсем ничего не соображаешь? — прошипела Мурка. — Нас же на таможне заметут!

— Господи, да почему?

— Потому что некомплект! Втроем приехали — втроем уедем!

— Чего некомплект, Мура? Мы же не по единому партийному списку сюда прибыли. У нас у каждой паспорта имеются, как у свободных граждан свободной страны. Имеем право на свободное волеизъявление.

Мура отвернулась и надула щеки. Я почуяла неладное.

— Мура, не темни, — строго сказала я. — Что ты натворила?

— Я внесла ее в декларацию, — нехотя пробурчала Мурка, кивая на Мышь.

— Как? Как внесла? Как в декларацию?

— Как-как. Как предмет повышенной ценности.

— Зачем?

— На всякий случай. Вдруг потеряется.

Я задумалась. Да, тут в Италии, может, им и понравится на таможне, что у них остается предмет такой повышенной ценности. Хотя вряд ли они оценят эту ценность. А у нас... У нас же придется идти по красному коридору... Декларацию предъявлять! Черт! Ну, Мура!

— А как ты обозначила ее в декларации, Мура?

Мурка опять как бы слегка замялась.

— Ну, как... «Мышь натуральная», как же еще.

«Ну, если натуральная... — подумала я. — Тогда конечно. С натуральным в стране большой дефицит».

И вот смена политики. Мурка готова прислушаться к Мышкиным слабеньким желаниям.

— Мышь! — еще более торжественно провозгласила она и закатила глаза. — Чего тебе хочется?

— Убить Джигита! — мрачно сказала Мышь.

— Это мы оставим на десерт. Чего тебе хочется в творческом плане?

Мышь молчала и только сильнее кусала губы.

— Мышь! — строго сказала Мурка. — Только не говори, что в творческом плане тебе хочется перевести через дорогу одноногую бабушку на костылях в последней стадии энуреза!

По несчастной Мышкиной мордахе было видно, что ей хочется именно этого.

— Мышь! — сказала Мурка, и в голосе ее зазвенел металл. — Ты, надеюсь, понимаешь, что хорошими делами прославиться нельзя? Как ты собираешься становиться знаменитой?

— Я буду новатором! — упрямо буркнула Мышь.

Мурку это заявление озадачило. Она задумалась. А что, если Мышка действительно станет новатором и прославится благотворительностью? Может, все-таки стоит ей в этом помочь?

— Ну хорошо! — сказала она. — Черт с тобой! Энурез так энурез! Как тебе девяностолетняя старушка, за которой нужен неусыпный круглосуточный уход?

Мышка порозовела.

— А ты правда достанешь мне старушку? — прошептала она и подобострастно заглянула Мурке в глаза.

— Правда, — вздохнула Мурка.

— А... а где ты ее достанешь?

— Секрет фирмы! — заявила Мурка.

На самом деле никаких секретов у нее не было. Она просто не собиралась действовать кустарными Мышкиными методами и расклеивать на столбах объявления, исчирканные фломастерными каракулями. На следующее утро она позвонила в справочную и выяснила телефон самого крупного агентства по найму прислуги, нянь и сиделок. После этого отправилась в агентство, вошла в кабинет менеджера и заперла за собой дверь. Мурка подошла к менеджеру и улыбнулась самой ласковой улыбкой, которая была ей доступна. Менеджер вжался в кресло. Мурка вытащила из кармана стодолларовую бумажку и сунула ему в нагрудный карман.

— Нужна старушка, — отчеканила она. — От восьмидесяти до девяноста. Полный паралич. Можно частичный, но глубокий. Немедленно!

Менеджер, покрывшись холодным потом, судорожно защелкал клавишами компьютера. На экране появилась старушка. Мурка вгляделась. Старушка выглядела так, как будто пережила сама себя по крайней мере лет на тридцать. Мурка выпихнула менеджера из кресла, плюхнулась на его место и стала читать.

— Так-так, — бормотала она. — Прекрасно. Девяносто два года. Из князей Голицыных. Наверное, привередливая. Могут быть сложности. Ага, полная обездвиженность в течение последних семи лет, недержание мочи. Чудесно! Лучше нельзя было придумать! Три инфаркта, инсульт, хроническое несварение желудка, колит, гастрит, холецистит, частичная слепота. Ага. Родственники. Единственный правнук двадцати семи лет от роду. Неплохо. Беру!

Она переписала телефон и адрес, захлопнула сумочку и двинулась к выходу. Однако на пороге притормозила. Медленно обернувшись, она посмотрела на бедного менеджера взглядом голодного удава и тихо сказала:

— Файл уничтожить! Приду проверю!

И менеджер послушно щелкнул мышкой.

Так мы стали обладателями бесценной секретной информации о девяностодвухлетней бабушке Голицыной с полной диагностикой ее недееспособного организма.

На следующее утро мы втроем входили в подъезд дома №5, что в Последнем переулке, и поднимались на четвертый этаж в квартиру №69. Мурка твердо нажала кнопку звонка. Мышка вцепилась мне в руку. Дверь отворилась. На пороге стоял молодой человек, похожий на нежно-зеленую водоросль. На лице его сияло два прыща. Один на лбу, другой на кончике носа. Выражение его лица указывало на личность унылую и невзрачную, черно-белого окраса. Молодой человек печально взглянул на нас.

— Бабушка Голицына тут проживает? — осведомилась Мурка светским тоном.

— Голицыны не принимают! — заносчиво ответил юноша.

— Нас примут! — заявила Мурка, отодвинула юношу в сторону недрогнувшей рукой и, не снимая ботинок, прошла в комнату.

В комнате на высоких подушках под кружевным покрывалом, закрыв глаза и вытянув руки вдоль тела, лежала бабушка Голицына. Цветом лица она напоминала заплесневелую брынзу. Мурка подошла к бабушке Голицыной, оттянула вверх веко и пощупала пульс.

— Слава Богу, успели! — сказала она, закурила коричневую вонючую сигаретку, выпустила дым прямо в бабкино лицо и обернулась к молодому человеку. — Сиделку заказывали?

Юношу передернуло.

— Эт-то вы сиделка? — спросил он, и голос его сорвался.

— Боже упаси! — воскликнула Мурка и выдвинула вперед Мышь. — Вот, прошу любить и жаловать! Наша подруга Мышь, женщина героической судьбы, всю жизнь несет на своих хрупких плечах крест чужих болезней. Своих, впрочем, тоже. Мечтает ухаживать за вашей бабушкой! А вы, надо полагать, правнук двадцати семи лет от роду? — Молодой человек кивнул. — Вот что, правнук, — сказала Мурка, уцепилась за пуговицу на чахлой груди правнука и потянула его к себе, — начнешь приставать с глупостями, будешь иметь дело со мной!

Правнук внимательно посмотрел на Мышь, и его еще раз передернуло.

— Не волнуйтесь! — надменно произнес он. — У меня строгие принципы.

— Знаем мы ваши строгие принципы, — примирительно сказала Мурка. — Принципы строгие, а ручонки шаловливые... внуч-чок!

Так началось Мышкино служение на благо бабушки Голицыной. И так же началась ее вражда со Строгим Юношей. Тут, впрочем, надо сказать пару слов и о нем самом.

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА НОМЕР ДВЕНАДЦАТЬ,

в которой дается третья, и последняя, характеристика очередной особи мужского пола

Описывать Строгих Юношей как вид — занятие малоприятное. Собственно, как и они сами. Ну что хорошего, скажите на милость, может быть в Строгом Юноше? Костюмчик от «Москвошвеи», ботиночки от «Скорохода», короткие штанины, торчащие лодыжки, пара прыщей и куча комплексов. Обычно Строгие Юноши гордятся тем, что лучше всех окончили курс в университете (типичная дипломная работа «Интимная жизнь чешуйчатокрылых после опыления сельскохозяйственными ядохимикатами») и ни разу не целовались до двадцати пяти лет. После двадцати пяти, впрочем, тоже. Обычно Строгие Юноши передвигаются по жизни на общественном транспорте, причем время от времени зайцем по причине тотальной пустоты в карманах. Не курят, не пьют и почти не едят. Пахнут «Тройным» одеколоном. И это еще слава Богу! Зарабатывать не умеют и не хотят. Зато отчаянно хотят стать Красавцами Мужчинами, иметь черные волосы, черные глаза, черный «мерседес», кашемировое пальто, гордый профиль, лаковые штиблеты, перстень с черным топазом, белые зубы, тонкие коричневые сигариллы и парфюм от Хьюго Босса. Вот-вот. Главный комплекс Строгого Юноши — невозможность стать Красавцем Мужчиной. Ему кажется, что если он станет Красавцем Мужчиной, жизнь зацветет, запахнет и закружится самым причудливым образом. Ошибочка, граждане! Потому что, как сказал революционный поэт, рожденный ползать никогда не будет летать первым классом. Короче, наш Строгий Юноша был типичной вялотекущей размазней, отягощенной затянувшимся половым созреванием на почве бесполезных одиноких эякуляций.

В детстве у нашего Строгого Юноши был дедушка, а у дедушки было много зубов. Не в том смысле, что их было больше тридцати двух и они не умещались во рту, а в том, что при советской власти каждый пенсионер имел право раз в год сделать себе бесплатный протез, а дедушка Строгого Юноши, происходя из семьи князей Голицыных, очень ревностно следил за тем, чтобы советская власть не забывала давать ему все, что ему причитается. И вот эти зубы копились, копились и накопились. Было их штук пятнадцать или двадцать. Они хранились у дедушки в комнате в отдельных граненых стаканчиках, и при желании дедушка смог бы каждый день надевать новый протез. Но такого желания у дедушки не было. Он по натуре был патриотом и очень привязался к одному скромному протезику из белого металла типа нержавейка. Дедушка за красотой не гонялся. К чему я это так долго рассказываю? А к тому, что дедушкины протезы очень повлияли на жизненный выбор нашего героя. Однажды он явился из школы без передних зубов, что в принципе никого не удивило. Били его часто. Иногда ногами. Вечером собрался семейный совет — как быть, что делать с зубами? Идти к дантисту? Но тут встал дедушка, потребовал тишины, прослезился и протянул Строгому Юноше стаканчик. «Вот! — сказал он. — От сердца отрываю. Носи, внучок, и будь счастлив!» И он вручил внучку свою нержавейку. С этой нержавейкой внучок проходил до выпускного вечера. А после выпускного подал документы в стоматологический институт. Его заветной мечтой стало открыть частный стоматологический салон и жениться на девушке-гинекологе. Во-первых, потому, что она могла рассказать ему много чего интересненького о предмете, живо его интересующем. А во-вторых, он хотел привлечь жену к созданию своего салона. Чтобы там, кроме стоматологических, оказывали еще гинекологические услуги. Причем одновременно. Ну, представьте себе, приходит на прием женщина, ложится в кресло... Вы меня понимаете. Назвать салон Строгий Юноша предполагал «Ир Down».

Но ничего у него не вышло. Он оказался непригоден к позитивным конструктивным действиям. Он уныло прозябал в районной поликлинике и дулся на жизнь за то, что она недостаточно его оценила. Мышку он невзлюбил сразу. За то, что она не уважала в нем врача и не советовалась, как ухаживать за бабкой. В таких вопросах Мышка вообще никогда ни с кем не советовалась. Поэтому между ней и Строгим Юношей установились отношения полного взаимонепонимания и даже отчасти ненависти.

Мышка принялась за свои новые обязанности со всей страстью человека, так и не растратившего наличный запас душевных сил. Каждый день она мыла бабушку Голицыну, меняла ей постельное белье, кормила шесть раз в день, по часам давала таблетки и микстуры, а по вечерам читала вслух самые мрачные места из «Идиота» Достоевского.

— Его вылечили, и вас вылечат! — говорила она бабульке перед сном.

Строгий Юноша, хоть и жил в другой квартире, каждый день после работы являлся проверять, как осуществляется уход и не скрала ли Мышка их серебряные ложки, недобитый мейсенский фарфор и недоеденные молью горжетки. Мышка ничего не скрала. Проверив горжетки, Строгий Юноша начинал долгую и нудную разборку по поводу бабкиного здоровья. Ни в одном — ни в одном! — пункте они с Мышкой ни разу так и не сошлись.

— Только клизма! — говорил Строгий Юноша.

— Только клистир! — склочно отвечала Мышка.

— Немедленно ввести усиленное питание! — приказывал Строгий Юноша.

— Немедленно увеличить рацион! — отвечала Мышка.

— Завтра обязательно проведите сердечно-сосудистую диагностику! — советовал Строгий Юноша.

— Завтра мы делаем электрокардиограмму! — недовольно отвечала Мышка.

— Где градусник? — интересовался Строгий Юноша.

— Нет и никогда не было! У меня только термометр! — отрезала Мышка.

— Овсянка! — орал Строгий Юноша.

— Геркулес! — вторила Мышка.

К конце первого месяца Мышкиного подвижничества они оба совершенно озверели от этой изнурительной борьбы амбиций. Мышка каждый вечер звонила нам с Муркой, которая по-прежнему торчала в Москве, делала подробный доклад о бабкином здоровье, совершенно нам неинтересном, потом с большими нюансами рассказывала о разборках со Строгим Юношей, а затем непременно жаловалась, что у нее сильно колет под левой грудью, наверное, инфаркт, нет, девочки, точно инфаркт, уж я вам говорю, без сомнения, инфаркт.

— Инфаркт слева не болит, — равнодушно говорила Мурка.

— Уж я-то знаю, где болит инфаркт! — раздражалась Мышка. — Он может болеть практически в любом месте!

— И в пятке?

— В пятке — больше всего!

— Будь скромнее в своих притязаниях на инфаркт, и люди к тебе потянутся! — советовала Мурка и клала трубку. После чего поворачивалась ко мне. — Она совершенно сошла с ума, — говорила Мурка и тянулась за сдобным печеньицем. — Месяц торчит у одра, результатов никаких. Ни славы, ни денег!

Короче, Мышка дошла до ручки. Она решила скрываться. В том смысле, что не пускать Строгого Юношу на порог. Вот он приходит, звонит в дверь. «Кто там?» — спрашивает Мышка. «Я», — отвечает Строгий Юноша. «Никого нет дома», — говорит Мышка и накидывает цепочку. Таким был ее план. Но как — как! — его осуществить, если у Строгого Юноши свои ключи? Первым делом Мышка пошла на преступление и выкрала ключи из кармана пальто, пока Строгий Юноша толокся у бабкиной постели, проверяя ее наличие на этом свете. Потом Мышка ввела систему паролей. Она решила не выходить из дома, чтобы случайно не столкнуться со Строгим Юношей. Позвонила нам с Муркой и велела каждый день привозить ей хлеб, кефир и шприцы для внутривенных инъекций, а чтобы случайно не перепутать и не запустить вместо нас Строгого Юношу, она, Мышка, будет каждое утро сообщать нам новый пароль.

Первый пароль был легкий, и Мурка, которой в тот день выпало везти Мышке кефир, запомнила его без труда.

— Анальгин! — зловещим шепотом прошептала Мышка из-за двери.

— Валокордин! — бодро отозвалась Мурка и была пропущена внутрь.

В тот вечер Строгий Юноша напрасно звонил в дверь, кричал, плакал и даже стучал ногами. Никто не отозвался. У Мышки оказались железные нервы.

На второй день Мышка во избежание неприятностей решила усложнить пароль. Но ехать должна была я, поэтому проникновение в квартиру прошло без неожиданностей.

— Фенозепам! — услышала я из-за двери.

— Дигоксин! — четко произнесла я.

Мышка открыла дверь. Я вошла. Мышка выглядела прекрасно. Надо сказать, что я ни разу в жизни не видела, чтобы она выглядела лучше. Она просто сияла. Щечки розовые. Кудряшки вьются. Прелесть! В общем, Мышка нашла себя.

— Мыша, — сказала я, — а тебе тут хорошо, у бабки.

— Не называй ее бабкой! — строго отозвалась Мышка. — Она княгиня Голицына. Чудное создание! Правда, так ничего и не говорит.

— А глаза открывала? — спросила я.

— Ни разу, — сказала Мышка.

На следующий день случилась неприятность. Мурка забыла пароль. Пароль был такой: «Лазолван». А отзыв: «Финалгон». Вот этот самый финалгон Мурку и сломил.

— Лазолван! — отчеканила Мышка.

Мурка задумалась.

— Фи... фигалкин? — неуверенно сказала она с вопросительной интонацией.

— Неправильно! — строго ответила Мышка. — Еще раз!

— Фи... фигуркин?

— Неправильно! Последний раз!

— Фонаркин! — отчаянно выкрикнула Мурка.

Мышка промолчала. Через секунду Мурка услышала через дверь ее удаляющиеся шаги.

— Мышь! — в испуге заверещала Мурка. — Ты что, не слышишь? Это же я! — Молчание было ей ответом. — Останешься без кефира! — пригрозила Мурка. Мышь не отреагировала.

В общем, больше Мышка никого в квартиру не пускала и ограничивалась тем, что подъедала слежавшиеся запасы вермишели и пшена. Потом, много недель спустя, я поинтересовалась у Мышки: неужели она не узнала Мурку по голосу?

— Ты что! — вскричала Мышка и замахала крыльями, как испуганная курица. — А вдруг Он (так она звала Строгого Юношу — Он) нарочно голос подделал? Это же... это же типичный серый волк!

Через неделю бабушка Голицына открыла глаза. И рот.

— О! — сказала она, увидав Мышку. — А я вас знаю. Это вы меня «Идиотом» пичкали?

— Я! — скромно, но гордо заявила Мышь и потупилась.

— Спасибо, милочка, — с чувством сказала бабка, прослезившись. — Что бы я без вас делала! Так бы и не узнала, чем все закончилось!

После чего настоятельно попросила привести к ней адвокатского поверенного. Мышка понятия не имела, что это за штука такая — адвокатский поверенный, поэтому бросилась звонить нам с Муркой. Мы немедленно выехали на место происшествия, опасаясь, что на Мышь обманным путем навесят крупную недостачу бриллиантов в этом благородном семействе, так и не покрытую с эпохи «военного коммунизма». Мурка сразу взяла дело в свои цепкие ручонки.

— А, бабуля! — пропела она, входя в комнату. — Глазки открыла? Молодец, бабуленька, молодец! А чего мы хотим? Кашки-малашки? Нет? На горшочек? Нет? А-а! Поверенного? А кто у нас поверенный? А где живет добрый молодец? А...

— Мура, — прервала я этот поток бессознательного. — Может, заткнешься на минутку? Дай бабке сказать.

Бабка между тем уже минут пять шлепала губами, как полудохлая рыбешка. Наконец она выпростала из-под одеяла руку и указала в сторону комода.

— Там... Завеш-ш-шание... — прошипела она и отключилась.

Мы бросились к комоду. Там в верхнем ящике лежал вдвое сложенный лист бумаги. Мы развернули бумагу. «ЗАВЕЩАНИЕ» — значилось на первой строчке. Далее следовал текст: «Я, Елизавета Федоровна, урожденная княжна Голицына, в замужестве Понькина, завещаю всю принадлежащую мне движимость и недвижимость любимому правнуку Понькину А.Б.». Дата, подпись, печать, имя нотариуса, адрес нотариальной конторы.

— Ага, так они не Голицыны, они Понькины! А гонору, гонору! — разочарованно протянула Мурка.

— Мура! Ты не о том думаешь! — строго сказала я. — Надо вызывать нотариуса!

И мы вызвали. Одно меня томило. Получалось, что мы действуем как бы в обход Строгого Юноши, как бы исподтишка, как бы за глаза, как бы обманным путем. Своими сомнениями я поделилась с девицами и предложила немедленно протелефонировать ему на работу, сообщить, что бабка пришла в себя и хочет менять завещание. Все-таки он ей родной. Но тут Мышь буквально взвилась на дыбы. Я в жизни не видала, чтобы Мышь стояла насмерть, как железобетонная плита. Она расставила ноги, уперла руки в боки, выпятила тощую грудку, выдвинула вперед подбородок и встала перед бабкиной кроватью.

— Ну нет! — сказала она. В голосе ее звенел металл. — Не дам этому проходимцу портить бабуле последние минуты пребывания на этом свете! А если явится — спущу с лестницы! Так и знайте!

В минуты большой опасности с Мышью случается страшное. Она обретает голос, цвет, рост, размер и даже отчасти вес. В такие моменты Мышь на козе не объедешь. Благо случается такое нечасто.

— Ну почему же проходимец... — попыталась я смягчить ситуацию.

— А то вы не знаете! Проходимец он и есть проходимец! Градусник ему подавай! Термометр его не устраивает! Ах, Мы-ышка! Уважаемая Мы-ышка! Где же ваша кли-изма? Тьфу! Не удивлюсь, если окажется, что он никакой не Понькин и никакой не Голицын, а обыкновенный самозванец!

Тут я почувствовала, что Мурка тычет мне в бок увесистым кулачком. Я оглянулась. Мурка показывала на кровать. Я посмотрела на кровать. Бабка глядела на Мышку влюбленными глазами, мелко-мелко качая в такт ее словам ощипанной головенкой. Мол, правильно, девонька моя, так его растак, дылду прыщавую!

— Ты понимаешь, что это значит? — прошептала Мурка.

Я понимала. Чего ж не понять.

Через десять минут после прихода нотариуса Мышка стала богатой наследницей. Бабка завещала ей родовое имение. Через полчаса после ухода нотариуса Мышка стала владелицей родового имения князей Голицыных, экспроприированного большевиками в 1917 году и с большой помпой возвращенного бабкой в лоно семьи после путча 91-го. Помнится, тогда об этом писали все газеты. А бабка... Ну, что бабка. Бабка тихо отошла в мир иной под Мышкины всхлипы.

— На кого ж ты нас покидаешь, сиротинушек! — рыдала Мышь, выказывая чудеса бескорыстия. Живая чужая бабка была ей дороже своего личного имения.

В соседней комнате на диване в бессознательном состоянии валялся Строгий Юноша. После оглашения бабкиного завещания с ним случилась истерика с безобразными визгами и проклятиями в Мышкин адрес. Строгий Юноша топал ножками, брызгал слюной, обзывал Мышку пройдохой и свиньей, визжал, что она лишила его родового гнезда, и пытался наложить на себя руки посредством хлебного ножа, такого тупого, что им нельзя было отломить даже кусочек подтекшего масла. Если честно, вел он себя совершенно не по-мужски. Пришлось влить в него флакон валокордина. Через час, отдышавшись, он самостоятельно вошел в гостиную, встал на одно колено и по всей форме сделал Мышке предложение руки и сердца.

— Вы — мой идеал! — сказал Строгий Юноша, глядя на Мышку честными прозрачными глазами. — Я всю жизнь мечтал о такой чистой, нежной и преданной жене!

Мышка задумчиво посмотрела на него. Нам с Муркой на миг показалось, что она оценивает этот невзрачный кадр на предмет переоценки и размышляет над тем, не взять ли его в свои руки, чтобы очеловечить. Но Мышка вышла из положения с большим внутренним достоинством. Она плюнула Строгому Юноше в морду, пнула его ногой, откатила в сторону, сказала: «Брысь, шавка!» — и вышла из комнаты.

— А где имение? — спросила Мурка, когда мы вернулись домой.

— Наверное, на Лазурном берегу! — мечтательно ответила Мышка.

Оно оказалось в деревне Кряквино. В 180 километрах от Москвы.

Мы приехали туда в воскресенье. Имение имело три заколоченных окна, крыльцо без ступенек, дверь без двери, печку, которую не топили пятьдесят лет, одну кадушку, один ухват и много разнообразной паутины на самый изысканный вкус. С потолка немножко лило, но в такой жаркий день нам это даже понравилось.

— Ух ты! — восхищенно воскликнула Мурка и смела с щеки паутину. — Вот это называется приземлились!

С улицы раздался крик. Это местная сумасшедшая баба Клава приняла Муркин джип за танк и решила, что началась война.

Так мы начали обустраиваться в Мышкином имении.

Первым пришел Михеич. Михеич сказал, что если мы тут надумали разводить кулацкую ферму, то он коров потравит, не сумлевайтесь, потому как никому не дозволено на колхозной земле разводить кулацких коров. Мы ответили, что коров разводить не будем.

Вторым пришел Пахомыч. Пахомыч сказал, что если мы тут собираемся разводить кулацкий огород, то он картоху повыкопает, не сумлевайтесь, потому как он, Пахомыч, картоху тридцать лет не сажал и другим не даст. Мы ответили, что картоха нам самим ни к чему.

Потом пришел Федотыч. Федотыч сказал, что если мы тут собираемся разводить кулацкий еврейский ремонт, то он хату пожжет, не сумлевайтесь, потому как у него удобства в огороде и нам тут нечего. Мы ответили, что удобства в огороде нас вполне устраивают.

Потом пришел Никодимыч. Никодимыч сказал, что если мы тут собираемся разводить кулацкое электричество, то он провода оборвет, не сумлевайтесь, потому как он последователь батьки Махно и электрификация всей страны его совершенно не устраивает. Мы ответили, что тоже привыкли при лучине.

Потом пришла Корнеевна. Корнеевна сказала, что если мы тут собираемся разводить кулацкий бордель, то она доложит о нас куда следует, не сумлевайтесь, потому как сама она восемьдесят два года девушка и нам не позволит. Мы ответили, что тоже девушки и не больно-то хотелось. Корнеевна подумала-подумала и предложила свою кандидатуру сидеть на кассе.

Последней подъехала черная «Волга». Из черной «Волги» вышла Зинаида Петровна. Зинаида Петровна сказала, что она представитель районной власти и если мы тут собираемся разводить паутину и феодализм, то она лично оштрафует нас через местное отделение Сбербанка, потому что скоро здесь пройдет правительственная трасса и она предлагает два варианта. Первый — быстренько сделать евроремонт с сортиром, телевизором и парочкой образцовых коров. А второй — снести эту хибару к чертовой матери, чтобы не мозолила глаза. Она лично будет руководить сносом. Мы ответили, что готовы на все. И тут на Мышку вдруг снизошло вдохновение. Она сделала маленький аккуратненький шажок вперед, опустила глазки долу и произнесла проникновенным тихим голоском:

— Уважаемая Зинаида Петровна! Дорогая Зинаида Петровна! На абсолютно бескорыстных условиях и общественных началах мы готовы оказать вашему району неоценимую услугу. Единственная просьба — возьмите нас на баланс. Под вашим неусыпным оком мы одолеем и Пахомыча, и Михеича.

Зинаида Петровна задумалась. Ее очень порадовали бескорыстные условия и общественное начало, а также очень польстило неусыпное око. Да и Пахомыча с Михеичем ей уже давно хотелось извести. Вот только баланс... Баланс ее очень смущал. Какой баланс? В каких размерах? На какой срок? В рамках какой документации? И потом — позвольте! Что? Что брать на баланс?

Мышка набрала в грудь воздуха, выпучила глаза — ей казалось, что так она выглядит особенно таинственно — и сказала глубоким басом:

— Дом творчества писателя!

— Писателей? — уточнила Зинаида Петровна.

— Нет! — отрезала Мышка. — Писателя. Одного. Но очень нужного стране. Надо беречь. Отправляем к вам на сохранение как объект повышенной ценности для народного хозяйства. Требует минимального пропитания. А мы тут ремонтик за свой счет, и по домам. А? Как идейка?

Идейка Зинаиде Петровне в целом понравилась. Очень понравилась. Она как крупный междугородный руководитель страшно увлекалась на досуге культурой и собирала в плюшевый альбом фотографии актеров советского кино. А тут писатель. Живой. Настоящий. Было о чем задуматься. Лицо ее дрогнуло. В глазах появился плотоядный блеск. А мне в сердце закралось сомнение. Кого Мышка собирается сослать в деревню Кряквино? Неужели меня? Ведь я теперь тоже писатель! Настоящий. И требую минимального пропитания. И для народного хозяйства тоже, между прочим... не хочется хвастаться... но Толик утверждал, что очень ценный кадр. Между тем торг за творческую единицу продолжался.

— А вот этот ваш писатель, — задумчиво сказала Зинаида Петровна, — он хороший?

— Очень! Очень хороший! — воскликнула Мышка со всей доступной ей убедительностью.

Так. Приехали. Значит, речь действительно идет обо мне. Это же я хороший писатель! Очень, очень хороший! Интересно только, как это Мышка собирается без моего согласия...

— Ну, по рукам! — решительно заявила Зинаида Петровна.

И они ударили по рукам.

А мы поехали домой, в Москву. Мурка, насвистывая, крутила баранку. Мышка что-то чиркала на бумажке — производила хитрые подсчеты по поводу ремонта. Я томилась. Наконец решила прояснить ситуацию.

— Мышь, — сказала я как можно более проникновенно. — Как ты могла! Я же твоя лучшая подруга! Ну, предположим, я тебе надоела. Всякое бывает за тридцать-то лет. Ну скажи! Скажи прямо, в глаза! Зачем же так... из-за угла... в беззащитного товарища!

Мышь лупала глазами.

— Ты о чем, Мопс? — наконец спросила она.

— О ссылке! В Кряквино! — И я зарыдала.

Мурка оторвалась от руля.

— Она решила, что ты хочешь запихнуть ее в эту хибару на съедение Зинке, — деловито объяснила она обалдевшей Мышке. — Воображает себя писателем. У нее мания величия.

— Мопс! Милый! — заорала Мышь и бросилась мне на грудь. — Ты мне не надоела! Ни капельки! Вот те крест! Я Джигита туда хотела! Джигита!

— Как же он будет среди местного населения со своей кавказской национальностью? — спросила я, всхлипывая и утирая сопли.

— А мы скажем, что он француз, — встряла Мурка. — Какая им разница!

Так мы отправили Джигита на вечное поселение. Мурка сгоняла в Питер и привезла остатки своих гонораров. Немножко одолжила у Лесного Брата. Чуть-чуть схитрила и выколупала из хозяйственных. Я тоже вложила в дело свой последний гонорар, выданный мне Толиком. Потом продала кушетку и вложила еще. Интеллектуал поворчал, но смирился. Мы поехали в Кряквино и за две недели сделали в хибаре полный ремонт. И у нас еще осталось. У нас осталась одна тысяча восемьсот долларов и пятьдесят два рубля. Мы пошли на базар и за полтинник купили Джигиту печатную машинку «Ундервуд» 1934 года. А два рубля выдали наличными. Потом мы свалили в Муркин джин полное собрание сочинений пионерских рассказиков и вместе с автором экспортировали на свежий воздух. После чего прошествовали в библиотеку имени гражданки Калерии Блох, вызвали Прекрасную Анжелику и обменяли тысячу восемьсот долларов на Мышкин паспорт. Причем Мурка немножко поторговалась, требуя дать сдачу за амортизацию паспорта. И Анжелика немножко поторговалась, намекая, что она и так с нас за храпение ни копейки не взяла. А в ломбарде, между прочим, берут. Разошлись мы абсолютно довольные друг другом. Так закончилась история наших взлетов и падений.

Вы можете спросить, как же Мышке без паспорта удалось оформить права на наследство. Отвечу. Да она ничего и не оформляла. Никаких прав у нее никто не потребовал. И паспорта тоже. Михеич с Пахомычем оказались совершенно юридически безграмотны. Как, впрочем, и Зинка.

Эпилог

В первый учебный день после осенних школьных каникул ребенок Кузя вернулся из школы очень расстроенный.

— Учительница сказала, что я одет хуже всех в классе! — заявил он и прослезился.

Мурка ахнула, охнула, айкнула, ойкнула и помчалась в магазин. Через полчаса ребенка Кузю втряхнули в джинсовый костюмчик за двести баксов. Еще через полчаса он стоял перед учительницей, а Мурка скакала рядом и орала, что не имеют права, что она тут быстренько со всеми разберется, до роно дойдет, в горсуд заявит, что тут детей унижают!

— Да Бог с вами, мамаша! — мягко сказала училка и погладила Кузю по голове. — Кто ж его унижает! Да я и не говорила ничего. Какое мне дело, во что он одет.

Мурка споткнулась на полуслове.

— Наврал? — спросила она.

— Наврал, — ответил Кузя.

Мурка такой подставы не ожидала. Она дала Кузе крепкий подзатыльник и пошла прямиком на Московский вокзал. На Московском вокзале она села в поезд и уехала в Москву лечить нервный стресс. Но нервный стресс она не вылечила. Потому что в Москве никого не оказалось. Ни меня, ни Мышки. Мышкина квартира была заперта, а в моей Мурку встретила хмурая Интеллектуальная морда.

— Где? — с порога спросила Мура.

— У тебя, — ответила морда.

— То есть? — спросила Мура и на всякий случай заглянула в свою сумку.

— В Питере, — ответила морда и захлопнула дверь у нее перед носом.

Весь день Мурка неприкаянно шаталась по Москве. С перепугу наведалась в Третьяковку, где и подкрепилась в буфете пиццей с грибами. В полседьмого вечера она пришла на Ленинградский вокзал, села в поезд и поехала домой в Питер.

Тем же утром мы с Мышкой сошли с поезда на Московском вокзале и отправились к Мурке домой. Дверь открыла Матильда.

— Матильда! — радостно воскликнули мы. — Ты вернулась!

— Ну, — мрачно сказала Матильда и пошире расставила ноги.

— Может, впустишь? — спросили мы.

— Не велено! — отрезала Матильда и привалилась к косяку.

— Матильда! Это же мы! Ты что, не узнаешь?

— Узнаю, — еще мрачнее отозвалась Матильда. — Указаний впускать не поступало.

— А где Мура?

— У вас, — сказала Матильда.

— То есть? — спросили мы и на всякий случай заглянули в свои сумки.

— В Москве, — ответила Матильда и попыталась захлопнуть дверь у нас перед носом.

Но мы не дали ей этого сделать. Мы отдавили ее от косяка и просочились внутрь. На Муркиной кухне в разнузданной позе сидел здоровенный рыжий детина и прихлебывал из блюдечка чай. Увидев нас, детина поперхнулся и захлопотал лицом.

— Кто это, Матильда? — ошарашенно спросили мы.

— Серега, — мрачно сказала Матильда. — Сожитель мой.

— Но у тебя же был другой Серега, щупленький такой, невидный.

— А! — сказала Матильда и махнула рукой. — Тот Серега с девяносто восьмого года, а этот с две тыщи первого. Очень удобно, не перепутаешь. Только тот не знает, что я с этим живу. Вы уж не проговоритесь.

— А этот? — тупо спросили мы.

— А этот знает. Он про того не знает, который с девяносто девятого. Тоже Серега. Зато про него знает тот, который с девяносто седьмого. Он-то как раз меня и познакомил с тем, который с двухтысячного.

— И что, они все здесь? — ахнула Мышка.

— По очереди, — застенчиво прошептала Матильда.

— Ну, — бодро начала я, сдергивая Мышку со стула. — Не будем вам мешать налаживать личную жизнь! Пошли, Мышь!

Весь день мы неприкаянно бродили по Питеру. В полседьмого вечера пришли на Московский вокзал, сели в поезд и поехали домой в Москву. Ровно через три часа из окна вагона на станции Бологое мы увидели Мурку, курившую вонючую коричневую сигаретку перед поездом «Москва — Санкт-Петербург».

— Мура! — закричали мы и выскочили на улицу.

— Где вас черти носят? — недовольно проворчала Шурка, ничуть не удивившись.

И мы обнялись.

Поезда дали два коротких прощальных гудка и отвалили от платформы.

— А мы! А нас! — заверещала Мышка, вскидывая тощие ножки и махая тощими ручками. Но машинисты решили, что это благодарные пассажиры приветствуют их за неукоснительное следование расписанию, и не стали останавливаться, чтобы нас подобрать.

Мы с Муркой задумчиво смотрели вслед поездам.

— Ну что, девочки, в буфет? — наконец подала голос Мурка и затушила сигаретку.

В буфете мы уселись за столик и заказали по бутерброду с сыром и по стакану пепси-колы. Сыр был похож на высохшее мыло, а пепси-кола — на капли датского короля.

— Мур, а помнишь, как ты зачиталась Мопсиным романом и проехала в метро семь кругов по кольцевой? — спросила Мышка.

— Помню, — мечтательно ответила Мурка. — Как сейчас. «Занималась заря новой жизни. Евдоким Нилыч засыпал в стиральную машину горсть нового моющего средства. «Мы теперь, баба Груша, по передовой технологии работать будем», — сказал он, смущенно улыбаясь в усы. «Спасибо тебе, Нилыч. Спасибо за все, что ты делаешь людям!» — Чистая слеза скатилась по морщинистой щеке бабы Груши. Козетта поправила кружевные чулочки и кокетливо взглянула на Жанвальжана. «Внимание! — объявил Гримау. — Подлетаем к планете Альфа Центавра!» Крабы по-польски в сметанном соусе с кориандром немедленно вышли вон». Прелесть!

— Да ты все перепутала, Мур! — ласково сказала я.

И мы чокнулись за наши творческие успехи.

И заказали еще по бутерброду с сыром и по стакану пепси-колы, потому что какая разница, что есть и где нить! Главное — с кем.

В четыре часа утра подошли ночные экспрессы. Мы обнялись, поцеловались, всплакнули, обещали друг другу утром созвониться и разошлись по поездам. В восемь часов утра мы сошли на берег.

— О! — прошептала Мышка, спускаясь на платформу. — Я этого не переживу! — И начала падать в обморок.

— О! — пробормотала я. — Что же делать? — И попыталась поймать Мышь.

— О! — громко рявкнула Мурка. — Во влипла! — И поддела ногой пустую банку из-под пива.

И мы двинулись на выход. Мурка с Ленинградского вокзала в Москве, а мы — с Московского в Питере.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

[1] Здесь и далее стихотворения Марии Баймухаметовой.

Content

Ольга Шумяцкая
Эль скандаль при посторонних
Великая депрессия с хором, кордебалетом и объяснительными записками

Участники скандала

Пролог

Великая депрессия «Процесс о трех макаронах» (Записано со слов Мурки)

Великая депрессия «Освобожденная женщина Востока» (Записано со слов Мышки)

Великая депрессия «Автомобиль, скрепка и немного нервно» (Записано Мопси с собственных слов)

Танцевальный дивертисмент «Скачки с препятствиями», в котором Мурка демонстрирует невиданную прыть

Танцевальный дивертисмент «Умирающий лебедь», в котором Мышка демонстрирует абсолютное неумение приспосабливаться к сложившейся ситуации

Танцевальный дивертисмент «Бег в пыльных мешках», в котором Мопси все теряет и ничего не находит

Сводный хор личного состава комикс-шоу-балета «Огневушки-поскакушки» исполняет песню «Идет бычок, качается»

Сводный хор личного состава издательско-редакционного комплекса «Азбука Морзе» дает музыкальное представление «Ройялти-шоу»

Сводный хор личного состава квартиры № 69 разыгрывает комедию «Как пришить старушку»

Эпилог