Николай Басов

Иномерники

Navigare necesse est, vivere non est necesse. – Плавать по морю необходимо, сохранить жизнь – не так уж необходимо.

Поговорка, приписываемая инфанту Генриху Португальскому, Мореплавателю

Все самое трудное дано нам здесь и в нас самих, а что кажется невозможным где-то еще и несбыточным вне нас, будет приходить легко, как утреннее солнце.

Индийский трактат, 5000 лет назад описывающий воздушные колесницы виманы

Глава 1

Открытие Чистилища

1

Гюльнара вошла в крохотный, на два стола, зальчик столовой, машинально потянулась поправить прическу. И снова, уже в который раз за те три года, что ее тренировали в школе антигравиторов, расстроилась. Волосы были так пострижены и зачесаны, чтобы обнажать лобную и затылочную клеммы, вмонтированные в черепные кости и аккуратно обтекаемые кожей. О них и думать не хотелось.

Костомаров, их командир, и Тойво Хотимаяс уже сидели за столиком и поглощали ранний завтрак либо поздний ужин – как посмотреть. Гюльнара и посмотрела в большое, во всю стену, окно, выходящее в парк. Если это можно было назвать парком. Тут, на Северном, почти приполярном, Урале росли только невысокие елочки и еще какие-то кусты, которые лишь из жалости именовались березками. К тому же стояла зима, самая настоящая, темная и ветреная, а снегу намело больше и выше, чем иные из деревьев могли вынести. Верхушки только самых сильных торчали над сугробами, как головы пловцов над водой.

Она заказала себе капустный салат, крепкий, как тут считалось, двойной кофе и кусок рыбного пирога с густой подливой. Потом еще подумала взять яичницу, но в списке, выскочившем перед ней на мониторе раздатчика, глазуньи не оказалось, а омлет ее не привлек. Она обернулась, за столом для техперсонала никого не было, поэтому она спросила во весь голос:

– Почему сегодня так скудно кормят?

– Испытательный полет, девушка, – буркнул Костомаров, не отрываясь от экрана своего планшетного компа, как обычно, он что-то читал во время еды.

– Нам уже пора и финальные тесты проходить, – рассудительно проговорил Тойво, не переставая жевать. – Засиделись мы тут. Пора деньги зарабатывать, делом настоящим заниматься. В общем, каждый тест может оказаться последним, выдадут нам по диплому, распишут по базам, и… фьють, разлетимся мы по разным углам нашей службы, а то и во Внеземелье кого-нибудь отправят, там, кстати, платят больше.

Гюльнара села, она стеснялась своих сослуживцев. И потому, что их рабочее взаимодействие было куда ближе и теснее, чем ей бы хотелось, чем бывало, допустим, в любви у женщины с мужчиной… Для практического срабатывания они по инструкции даже мылись в общем душе. Ну и по многим-многим другим, совсем уж малозначительным причинам.

Например, Гюльнара с этой дурацкой прической стеснялась своей лопоухости, так что свет через уши просвечивал, и того, что у нее слишком восточные глаза, и, на взгляд в зеркало, у нее ноги выглядели заметно короче, чем у мужчин из ее экипажа. Она даже подумывала сделать себе косметическую операцию, но вот… По уставу им были запрещены все посторонние препараты во время обучения, а делать пластику лица или хотя бы ноги удлинить без наркоза – немыслимо. «Вот кончится учеба, – думала иногда Гюльнара, – станет чуть свободнее, за соблюдением инструкций уже не так плотно будут следить, всю себя перекрою, чтобы на человека быть похожей, а не на клоуна из китайской оперы».

– Внеземелье, ха! – она принялась есть, но вкуса почти не чувствовала, такое с ней бывало перед серьезными тренировками, да и готовили тут так, что ей определенно не хватало в пище остроты – перчика, пряной зелени, невыразимой сладости риса. – Из нашей Северо-Уральской школы во Внеземелье сразу не берут, придется лет пять-семь таскать грузовозы на орбиту. Лишь потом…

– Какая бы школа ни была, – оторвался от планшетника Костомаров, поискал глазами свою чашку с каким-то зеленым отваром, который обычно себе заказывал, – она была пуста, без стеснения взял кофе Гюльнары, отхлебнул, поморщился, – а все равно дальше Плутона не пошлют. Нет у человечества выхода за пределы Солнечной, не получаются с нашими технологиями прорывы в открытый космос.

– Это ты о чем? – подозрительно спросил Тойво. – На наш век и в Солнечной работы хватит. А к звездам полетят… другие. – Он вдруг хмыкнул. – Или ты из романтиков? Я на тренировках за тобой такого не замечал.

– Нет, просто статейку вот почитываю, – кивнул командир их маленького экипажа на планшетник. – В ней доказывается, что на выход за пределы пояса Оорта у нас имеется какой-то принципиальный запрет. Скорее всего – непреодолимый. И из плоскости эклиптики мы выходить можем только на считаные терраметры, а потом… все, полный стоп, потеря динамики и необходимость возврата.

– Странный ты парень, командир, – пробурчал Тойво. – То у тебя схемы пси-глюонных резонаторов во всех подробностях на экране, да такие, что не все инженеры в них разберутся, то тебя философские проблемы нашей профессии одолевают.

– Профессию антигравиторов мы еще не получили, – отозвалась Гюльнара и сменила тему. – А я вот не боюсь даже плутонных орбит, я только бедности боюсь.

– Так и я о том же. – Тойво дожевал свою жареную картошку, которая ему, по-видимому, была разрешена автоматом-раздатчиком. – Главное, что у нас есть работа, настоящая, а не… прозябание, как у всего остального, почти на восемьдесят процентов, человечества. – Он передернул плечами.

– Сабирова, – приказал командир, – давай быстрее, тебя ждем.

Гюльнара стала торопливо запихивать в рот салат.

– А техники где?

Инженерный стол был по-прежнему пуст. Это значило, что команда их технического сопровождения уже отзавтракала. В принципе, можно было и не задавать этот вопрос. Но ее интересовало…

– Тебя же волнует, кто нас сегодня поведет, а не их аппетит? – Тойво хмыкнул. – Я первым сюда пришел, видел их спины. Скорее всего, это будет Вересаев со своими Веселкиной, Шустерманом и этой, новенькой, американкой Мирой Колбри.

– Она не новенькая, она у нас уже пару месяцев. И кончала нашу Бауманку, помимо того, что у нее штатовское гражданство, ничего в ней американского нет. – Гюльнара наконец доела, кофе теперь ей, правда, пришлось брать с собой в новый разовый стаканчик. Совсем без кофе после завтрака ей остаться не хотелось, хотя она уже подозревала, что допить его ей вряд ли позволят, торопить будут, понукать. К тому же горячий кофе с полным удовольствием на ходу и не опробуешь.

В душевой для нее наступил момент неловкости, когда она стягивала с себя комбинезон, но она привычно подумала, что в поход вообще придется отправляться в сетке пси-импульсного исполнения, которая выставляла ее напоказ всему свету, и не только экипажу, но и техническому персоналу. А гигиенический пояс, который обслуживал ее физиологию во время длительных испытаний, не только не скрывал ничего, но еще заметнее делал ее наготу, как ей казалось. И эта психическая гимнастика помогла, она справилась с собой. А что поделаешь? Издержки профессии.

Впрочем, ей уже доводилось слышать, что иные матерые антигравиторши и спустя десятки лет не выдерживали такого издевательства над женской природной стыдливостью и бросали все, чтобы только не оказаться такой вот подневольной стриптизершей. Но может быть, это байки? Кто же забросит такую высокооплачиваемую работу из-за необходимого раздевания? Вот только если совсем уж станешь старой и некрасивой, тогда – да… Тогда стыдобищи, наверное, прибавится, но до этого Гюльнаре еще далеко.

Костомаров с Тойво и тут ее подождали. Их мужские прелести в сетчатых комбезах в обтяжку, даже в гигиенических поясах, были представлены еще более заметно, чем у нее. Она на них, конечно, пыталась не смотреть, а все же – как-то само собой получалось. И к тому же она их чувствовала, психологическая сработанность уже давала себя знать, хотя они еще не подключились к машине.

Все трое протопали знакомым коридором в тренировочный зал. Тут, прикрепленные динамометрами к бетонному полу, стояли трехлепестковые дисковые антигравы. На втором балконном этаже за прочным стеклом можно было увидеть группу техников, и действительно, Тойво не ошибся, сегодня их вела, как называлось слежение за их тренингом на местном жаргоне, группа Вересаева. По слухам, это была самая хорошая техгруппа школы, вот только жестковато они с курсантами работали. А впрочем, и к этому можно было привыкнуть. Как, впрочем, и ко многому другому.

Кофе, который Гюльнара, пока плескалась под душем, поставила на столик с умывальником и таким образом сохранила, уже остыл, в нем появился отчетливый металлический привкус, она выпила его едва до половины. Попутно подумывала, что не сам кофе был ей нужен, а хотелось занять руки, будто бы одновременно и прикрывая свою наготу, и придавая себе уверенности… Но теперь пришлось оставить стаканчик на бетонном полу.

Лепестки дискового антиграва раскрылись, они забрались в свои кресла и принялись впрягаться в многочисленные подводы-разъемы-клеммы-крепления. Последним полагалось натягивать на себя шлем. Гюльнара и раньше чувствовала, что он ей великоват, к тому же в нем пахло чужим потом. Потом на машину ребята техподдержки подали сигнал, и мир для них преобразился.

2

Он разом стал очень насыщенным, плотным и в то же время разреженным, цветным и выцветшим одновременно, ярким, как солнышко, и тусклым, как туман, веселым, понятным, но и сложным, густым и едва ли не хмурым. Как такое могло быть, никто из антигравиторов не сумел бы объяснить. Потом в наушниках появился звук – давящая нота, переходящая в сложносоставной аккорд работающей электроники, пока наконец не превратился в прозрачную, чуткую тишину хорошей акустики.

Только это была не акустика, а очень мощное давление пси-резонансных связей, сделавших из трех человек единый пучок, некое очень сложное существо, общее, почти нераздельное, какое человеку, вообще-то, не дано испытать до конца, которое знают, наверное, лишь насекомые в хорошо организованном улье или в муравейнике. Все тело каждого из троих ощущало тела двух других, мысли и настроения каждого из них перетекали в других, и сознание каждого равноприсутствовало в общем, едином представлении, было подкреплено знаниями и мышлением другого, каждого по отдельности и совместно.

«Здорово!» – подумал Тойво, его ощущения сейчас читались всеми, как луч маяка в ясную погоду. Несмотря на свой кажущийся внешний прагматизм и расчетливость, он был, как многие прибалты, пожалуй, чрезмерно впечатлительным. Гюльнара с ним согласилась.

– База, мы в контакте, – доложил Костомаров вслух. И тут же резковато приказал, возможно, себе же: «Прекратить вербальность».

Это значило, что мысли и ощущения не следовало передавать словами, это существенно сбивало настройки других членов экипажа, да и техникам от этого нездорово было работать на приборах. Гюльнара почти с жалостью подумала: «Как же те ребята, что сидят в башне, обделены, они-то не чувствуют этой радости подключения».

«Гюль, я же просил», – послал Костомаров сигнал, и тут же они почувствовали еще и власть над машиной. А ребята из техподдержки, сидевшие в башне, этого, конечно, не знали, у них контакт с экипажем и впрямь был слабоватым, они пропускали его через вереницы разных пси-, звуко– и прочих фильтров.

Впрочем, они еще и проверяли их, контролировали с помощью тысяч семи приборов, автоматов и компьютерных схем, настроенных на разные программы. Контроль был едва ли не полным, на учебе антигравиторов дрессировали так, как потом, когда они уже начнут работать, за ними никто и никогда наблюдать не будет. Но сейчас… Гюльнара знала: даже если ей очень захочется и она напрудит в гигиенический пояс, который тут же обработает и урину, и ее тело, и всякое прочее – до стерильного состояния, на башне об этом можно будет прочитать по зубцам самописцев.

С башни начали диктовать номер их тренинга, они – трое – слушали вполуха, что называется, но каждый знал, что будет помнить этот номер еще недели две. Память у каждого, подкрепленная прибористикой, вбирала даже оттенки дикции диспетчера, не то что фактический номер.

– …к вы-ы-ле-е-т-у, – закончил свою речь Ромка Вересаев, главный на башне. Его слова звучали сейчас для слуха курсантов растянуто, как геологические эпохи.

Они подали свою психическую силу на машину, готовую к действию, будто акула во время атаки, и способную всосать их пси, как пересушенный песок пустыни вбирает воду.

Когда пси-глюонные резонаторы были изобретены, никто не мог поверить, что такое взаимодействие возможно. Машины, заряженные очень небольшим по меркам, допустим, двадцатого столетия запасом энергии, довольно сильно раскачивали контуры, выдающие на выходе энергии, которыми можно было бы вскипятить небольшое озеро. И исходным сигналом служила лишь обученная психика людей, запряженных сейчас в антиграв.

Смысл всей этой штуки заключался еще и в том, что такие ребята, как этот экипаж, обеспечивали очень экономный, невредный для среды и чрезвычайно эффективный механизм антигравитации, используемый человечеством для всяких хозяйственных нужд в Солнечной системе, от совсем уж околосолнечных орбит до Плутона и даже чуть дальше. Новичкам, только-только обученным, предлагалось таскать грузы в тысячи тонн на орбиту материнской планеты, другие, более опытные, со временем оказывались способны водить миллионнотонные корабли по всем сложностям солнечно-системного космоса, с подачи какого-то давнего писателя называемого Внеземельем.

«Начали!» – скомандовал Костомаров. Они налегли, каждый на свой контур.

Машина поднималась… Вернее, поднималась бы, если бы они были в нормальном антиграве. Но это был все же тренировочный полет, поэтому их машину удерживали связи с динамометрами, показатели которых каждый мог прочитать перед собой, а еще вернее – в сознании техников или своего экипажа. Три тонны, четырнадцать, сорок… Когда дошли до сотни, Гюльнара почувствовала, что, помимо уже испытанных при включении в контур антиграва ощущений, в ней нарастает волна эйфории, счастья, почти неприкрытого блаженства. Данный эффект требовалось убрать, с ним полагалось бороться, но ничто сейчас не могло заставить ее пригасить этот восторг!

А потом все пошло неправильно, не так, как должно быть. Что случилось, никто из них не понял, да и мудрено было понять. Сначала, словно от беззвучного взрыва, их обдало ослепительным жаром, и в сознании, и перед глазами, и во всем их существе – в троих одновременно. И страннейшим образом их в этот свет, который хоть и сделался чуть спокойнее, но не угас до конца, стало втягивать. Гюльнара почувствовала, что управление машиной исчезло, антиграв шел сам по себе, как бывает в мобиле с полным автоматическим контролем на скользкой дороге… Они определенно попадали не туда, куда им требовалось направиться согласно программе тренинга.

Они оглохли, ослепли, лишись осязания… Мерзкий вкус чего-то кисло-липкого завяз на языке и в воздухе, вроде запаха… Когда хотя бы зрение к ним вернулось и они смогли оглядеться… Они висели в каком-то мутном и горьком пространстве. Иначе это невозможно было представить. И пространство это казалось безмерным.

Тойво выругался на своем языке. Гюльнара все еще осматривалась, ей было так страшно, что она не заметила, как… Впрочем, в этих костюмах и с этой обслуживающей техникой гигиена всегда оставалась в порядке. Пояс сработал безупречно, вот только пики на самописцах, разумеется, останутся. Но с другой стороны – останутся ли? Они же почти утратили связь с базой? Или нет?

«Как такое могло получиться?» – почти спокойно удивился Костомаров. И вслух добавил: – Мы же были пристегнуты к фундаментам тренировочного зала намертво!

«Нужно вызывать базу», – посоветовала ему Гюльнара.

База не отзывалась. Ее как бы и не было вовсе. Теперь они все дружными усилиями боролись с этой морокой, с этой невозможной ерундой, что на них обрушилась.

«Может, походим тут, – предложил Тойво. – Иначе нам выхода не найти».

«Ладно, раз так… Набираем ход», – приказал командир.

Они попробовали, сначала осторожно, подать ходовую тягу на машину, она подчинилась, они пошли вперед, потом опробовали пару разворотов; в принципе, антигравы были способны менять полет по ломаной траектории, всякие виражи и другие выкрутасы были этим машинам не нужны, перегрузки для экипажа компенсировались искусственной антигравитацией, автоматика поддерживала ее внутри, в том маленьком объеме, в котором находились люди.

«Давление падает», – доложил Тойво. «Вижу, – отозвался командир. – Мы же на тренировочной машинке, у нас нет серьезной герметизации. Так, одна видимость».

«Возвращаться нужно скорее, что-то тут не так… Это похоже на космос, и… как не-космос», – почти с отчаянием отозвалась Гюльнара.

– Гюль, выводи нас отсюда, ты же у нас пилот! – почти заорал в динамиках Тойво. Его состояние приближалось к откровенной панике. – Пилотной практики в тебя больше всего запихали.

Собственно, по психологическому складу, по обученности и по штатному расписанию именно она должна была найти в окружающем дверь или окошко, чтобы вернуться в обычный мир.

Она расширила пространственное восприятие, муть вокруг никуда не делась, но ощущения стали подавать ей информацию о том, где они сейчас оказались. Это была очень странная среда, не чистый вакуум, не облако какой-то туманности, не взвесь неких частиц… Это было что-то совсем странное.

«Защитные маски подключить, мы теряем активность», – скомандовал Костомаров.

«А они заряжены?» – с беспокойством отозвался Тойво.

Масками, в общем-то, вмонтированными в шлемы, обычно пользовались, когда выходили в высокие, разреженные слои атмосферы. Для космоса использовались антигравитационные челноки с полной герметизацией, но они же находились в тренировочной машине, тут заправлять дыхательные приборы не требовалось просто потому, что они механически никуда не должны были перемещаться, поскольку накрепко прикреплены к фундаменту во вполне земном тренировочном зале.

Оказалось, именно потому, что дыхательными приборами никто не пользовался, они были заправлены. Воздух живительной струйкой влился в легкие, которые уже ощущали кислородный голод. Гюльнара почувствовала облегчение, едва подтянула ремешок маски. В голове посветлело. Она стала раздвигать восприятие пространства, в котором они оказались. И вдруг нашла.

Один участок того, что их окружало, был теплее, чем остальные. Каким образом она это поняла, никто из них не смог бы объяснить. Но она это определенно… увидела?

Командир разобрался раньше и быстрее, он резко рванул ходовые системы их машины в ту сторону, которая привлекла внимание Гюльнары.

«Всем – спокойно, думаем о доме, думаем и представляем наш тренировочный зал, свою каюту… Родных, черт побери, вспоминаем! Мы идем домой!.. – почти рычал Костомаров. И уже на самом дне его подлинных впечатлений и мыслей билось в такт пульса еще одно соображение: – Если из этого хоть что-нибудь выйдет… Потому что на второй заход у нас уже не остается энергии».

3

В конференц-зале собрались почти все. И вымотанный до полной обессиленности экипаж, и начальство, и техподдержка. Начальство представлял сам директор школы антигравиторов Андрон Томазович Мзареулов, седой и довольно грузный для бывшего гравилетчика, никогда не хватавший, как поговаривали, звезд с небес, но удерживающий школу на плаву по той простой причине, что аварий и разных чрезвычайных происшествий с его выпускниками происходило куда меньше, чем с выучениками других школ, впрочем, он говорил, что это – чистой воды везенье.

Справа от него сидел, как всегда, аккуратно одетый Тарас Осипович Венциславский, по-настоящему он числился в Министерстве науки, но уже так давно прибился к Мзареулову, что курсанты удивлялись, если видели его отдельно от директора школы. Слева находился Курт Теодор фон Мюффлинг, настоящий барон, наблюдатель из Евросоюза, неплохой мужик, которого все в глаза называли Федоровичем. Когда Россия включилась в общеевропейскую космическую программу, наблюдателей этих появилось видимо-невидимо везде и во всех школах, имеющих отношение к космосу. Считалось, что барон – еще не самый скверный вариант, в других школах эти европейцы пробовали чуть ли не директоров дублировать на том основании, что они подкидывали солидные бюджеты на обучение. И еще они поставляли и впрямь хорошую технику, с которой для обучения курсантов у России, как всегда, бывало худо.

За большим столом сидела Анита Келлерман, наблюдатель от американской космопрограммы, это уж, как водится, обязательный элемент, пусть бы и нежелательный по большей части. Неподалеку от нее расположился наш генерал от Министерства обороны, тоже на том основании, что они кое-какие денежки давали, Вадим Николаевич Желобов. И между ними, как некий вкладыш, бочком и не очень уверенно обосновался зам. Мзареулова по науке Никита Павлович Масляков, совсем уж туманная личность, составлявший с генералом удивительную пару, потому что настоящей наукой в школе отродясь никто ни разу не пробовал заниматься, по крайней мере – внешне.

Ну, может быть, кроме Сердола Коломийца, парня самой непонятной и невразумительной национальности, которого все называли Сергеем и который иногда разражался неплохими официальными докладами, а еще Мзареулов использовал его для необязательных и торжественных представительств. Он неплохо ладил со всеми, но особенно тяготел к личному представителю далай-ламы в их школе, а именно Пачату Дахмиджиру, кажущемуся вполне светским буддийским монахом, рассеянным в поведении, порой изрядно закладывающим за воротник, казалось бы, совершенно лишней фигурой на данной местности. Но все знали, помимо прочего, что он совершенно уникальный и знающий полиглот, говоривший, кажется, на двадцати языках очень хорошо и еще на двух дюжинах чуть похуже, как он признавался, будучи в подпитии. Формально он тоже что-то отсылал в некие инстанции, какие-то доклады, какие-то рапорты… Что это были за доклады и рапорты, не мог придумать и понять даже Венциславский, самый большой спец по необязательным и глупым бумажкам, какого только можно вообразить.

– Начнем, – тяжело уронил Мзареулов, ни к кому персонально не обращаясь.

Его тут же перебил Венциславский, который считал себя вправе это сделать.

– Произошло что-то непонятное, и потому, учитывая нашу специфику, потенциально опасное, – зачастил он.

– Какие идеи? – спросил Мзареулов, словно бы и не заметив его. Он перевел взгляд на техподдержку. – Кто из вас имеет что-нибудь сообщить? Колбри.

Мира поднялась со своего места внешне спокойно, подошла к столу с начальством, ее выдавали лишь руки, она все время обдергивала юбку, будто студентка на сложном экзамене. Взяла пультик большого экрана, вывешенного за спинами начальства. Мзареулов спокойно повернулся, Венциславский что-то напряженно шептал Маслякову, который пересел к нему.

– Вот видеозапись того, что было с нашим пробным… виновата, с тренировочным антигравом.

Было видно, как экипаж в полном составе забрался в машину, как неторопливо за ними поднялись лепестки дверок, затем машина пару раз чуть покрутилась, будто пробовала прочность бетонных креплений, поднялась, натягивая якорные цепи… и исчезла. Цепи грохнулись на бетон, у дальнего от камеры якорного кольца, вделанного в пол, образовалось отчетливо видимое облачко сухой пыли или легкой грязи.

– Сейчас вы видите также запись основных самописцев, – продолжала мерным голосом Мира. Сбоку от основного экрана возникли три темные полосы, по которым побежали, сначала в слишком уж ускоренном темпе, зигзаги диаграмм.

– Мисс Колбри, – своим высоким голосом высказался Венциславский, – не все тут читают эти кривые в том темпе, к которому привыкли вы.

– Сейчас поправлю. – Она пощелкала кнопочками на пультике. От трех основных дорожек отложилась еще одна, чуть суженная, на нее сносились вниз, как бывает в мультфильмах, пиковые моменты прочих диаграмм, отображавших все то, что происходило с экипажем. Эта нижняя дорожка представляла собой, таким образом, некий сжатый, уплотненный вариант верхних записей. – Так вам будет удобно? Кстати, господин Венциславский, миссис, с вашего позволения.

– Он, конечно, извиняется, – прогудел Мзареулов, по голосу его было понятно, что он внутренне улыбнулся.

– Почему дорожек именно три? Вы же снимаете по меньшей мере тысячу показателей, или я не прав? – спросил густым басом Желобов.

– Общее количество измеряемых величин ближе к четырем тысячам пятидесяти с хвостиком, генерал, но мы сводим их всего к восьмидесяти одному показателю, которые в некоторых случаях, вот как сейчас, удобнее свести к трем диаграммам, чтобы отметить особенности трех основных машинных блоков, работающих по схемам наших курсантов, – конфузора, анимала и диффузора. Если вы не против, конечно.

– Не все понимают тут вашу терминологию, – прогудел генерал Желобов, – поясните.

– Согласно необходимости воздействовать на пси-глюонные резонаторы, для полного эффекта антигравитации необходимо действие трех пси-сигналов. Конфузор – это пси-сигнал, или человек, если угодно, который контролирует общие усилия и приводит в действие, так сказать, системы управления. Это командир, для нашего экипажа – Геннадий Костомаров. Суггестором, или, по-другому, анималом – главным источником энергии и общего действия – в экипаже служит Гюльнара Сабирова, про нее могу добавить, что предела ее возможностям мы пока не нашли, она очень… в своем роде – талантлива.

Гюльнара, хоть и была предельно усталой, залилась румянцем.

– Диффузором является Тойво Хотимаяс, в его обязанности входит работа с резонаторами по воздействию на среду и, собственно, удерживание эффекта антигравитации. Мы подозреваем, что вся эта вполне слаженная в работе троица, ввиду личностых особенностей одаренности каждого, и создала… Они создали… – Мира запнулась, такой ее еще никто не видел, – ситуацию, которую мы наблюдали в рассматриваемом случае.

– Значит, считать виновником казуса следует диффузора? – спросил Никита Павлович Масляков. Мзареулов поморщился.

– Считать следует всех, потому что все трое представляют собой весьма сработанный экипаж, и каждый из них не может обойтись без других членов команды.

– Ничего не понял, – оповестил всех генерал.

– Продолжайте, Мира, – высказался Мзареулов.

– Машина исчезла, перестала физически присутствовать в нашем… пространстве. Но сигналы от нее поступали так, словно она находилась там, где ей и положено находиться. Сигналы, как вы можете видеть на кривых, самые что ни на есть стандартные, и антиграв, вернее, его полный имитатор – тоже самый стандартный. Это же был учебный забег, не самый сложный, должна заметить.

– Все стандартно, а машина с экипажем исчезла? – кажется, Венциславский попробовал добавить в свой тон сарказма.

– Именно. Если бы мне показали эти кривые без объяснения того, что произошло в действительности, я бы не нашла в них ровным счетом ничего экстраординарного. – В этом Мира была не вполне права, но она выбрала такую тактику на случай, если их группу инженеров и техников обвинят в какой-либо ошибке.

Начальство слегка заволновалось. Собственно, они тоже ничего не понимали, они даже не знали, как на это реагировать. Вот это, кажется, и сделалось у них главным вопросом, проблемой, которая выкристаллизовалась едва ли не более наглядно, чем вырастает кусок соли в стакане перенасыщенного раствора. Наконец, Венциславский спросил:

– Почему у других не было ничего подобного? А здесь – произошло?..

– Причиной может оказаться странный, уникальный в своих свойствах состав экипажа. – Мира помедлила. – То есть чуть иные, чем принято, сочетания пси-энергий. И может быть, но совсем необязательно, чуть усиленные возможности силовых установок, собственно, мы сняли с них ограничения, ведь для этого экипажа это был последний, едва ли не контрольный тест. Если бы они справились с ним, их бы, скорее всего, на следующей неделе уже отправили служить в действующий космофлот.

– Так что же это такое было? – снова спросил Мзареулов, кажется, досыта пресытившись этим необязательным трепом. Его, в отличие от многих прочих, действительно интересовало само событие, а не мнения о нем мало что понимающих начальничков.

– Может, другие пространства?

– Кто сказал? Ага, это вы, Вересаев. Что вы еще думаете?

– Встаньте, Вересаев, – на весь зал прошипел Масляков, хотя все прочие до сих пор высказывались, не поднимаясь с места, кроме Миры, да и той нужен был пульт для экрана.

Ромка нехотя поднялся. Внешне он выглядел довольно непрезентабельно – высокий, тощий, какой-то неуверенный, с чрезмерно длинным носом, но с быстрым и ясным взглядом. Поговаривали, что его уже раза два собирались уволить из школы за то, что он всегда старался остаться в тени. И являясь начальником группы техподдержки, легко и без борьбы, едва ли не с удовольствием, отдавал свои обязанности по официальным представительствам всякому другому, как переложил и этот доклад на Колбри, хотя говорить должен был как раз он, а не она.

– У нас было слишком мало времени, чтобы серьезно обдумать ситуацию, – промямлил он. – Мне представляется, что нужно не рассматривать случившееся как некую ошибку, некий казус, а с самого начала отнестись к произошедшему очень серьезно. Нужно изучать все данные, которые мы получили по прибористике, и конечно же, выдвигать и отрабатывать версии случившегося.

– А точнее, – потребовал Мзареулов.

– Вы хотите услышать мою гипотезу? Извольте, мы случайно открыли нечто такое, чего еще никогда не было. А если совсем честно, то… Подобное бывает только в сказках. – И Роман сел.

– Очень информативно, – брякнул генерал. – И что же мы открыли, молодой человек?

– Многомерность нашего мира, генерал. По иным математическим исчислениям возникают предположения, что у нас имеются еще одиннадцать или двенадцать дополнительных измерений, а мы, в силу нашей ограниченности, улавливаем только данную в ощущениях трехмерность плюс время. Есть подозрения, также в сугубо математическом выражении, что мерностей этих еще больше, но и так, если сложить, получается по меньшей мере – «шашнадцать», – он так и назвал эту последнюю цифру на детско-издевательский манер. – Что касается данных о той среде, о том измерении, куда попали наши ребята… Можно предположить, допустим, что они открыли Чистилище.

– Какое-такое допустим-чистилище?.. – начал было Венциславский.

– Чистилище? – удивился вслух генерал. – А где же тогда ад, рай? Или что там еще есть?

– Круги ада, – нехотя выговорил Вересаев с таким видом, будто ему наскучило разговаривать с начальством, вернее, с таким начальством. – И, по-видимому, этажи рая. – В наступившей мертвой тишине было слышно, как громко он вздохнул. Вздох этот потребовал от него подходящего завершения разговора. И он закончил: – Вот чтобы попасть туда снова, и следует теперь хорошенько подумать.

4

Роман больше недели провозился с изучением кривых с самописцев того памятного «полета», как это по-прежнему называлось в школе, хотя должно было уже называться как-то иначе, например изчезновение или проваливание. И в результате, как ему показалось, что-то придумал и предложил переоборудовать трехместный антиграв под четыре разные пси-функции. После этого новую машину стали переделывать под его смутную идею, на что начальство согласилось со скрипом, но все же… В общем – согласилось.

Миру от них убрали, или она сама ушла, создала, так сказать, собственную группу. Конечно, никто бы такого своевольничанья от нее не потерпел, но за нее вступилась, и самым сильным образом, Анита Келлерман, как-никак, а были они амершами, соотечественницами, да еще и на чужой для них, Русской земле. Так или иначе, Миру забрали. Вначале Мира и Анита потребовали себе еще и Шустермана, но тот определенно выражал желание оставаться в группе Вересаева и некоторое время разрывался между двумя очень разнобойными, несвязанными схемами работы обеих групп.

Потом произошел маленький скандальчик, так как Шустерман аккуратно докладывал Ромке, что и как делает иная группа, естественно, в самых точных подробностях. Анита и за ней Мира поругались у начальства, но Вересаева особенно строго за это терзать не стали. Может, Мзареулов защитил, а может, даже генерал Желобов, все же он был военным человеком, а у тех с амерами всегда возникала подсознательная соревновательность. И Мире, чтобы ее успокоить, позволили вызывать какого-то отчаянного японца, известного в своей области спеца, за огромные, по меркам школы, деньги, который, как выяснилось, неплохо владел русским языком.

Насколько Ромка понимал, Мира решила сделать чуть иной антиграв, переиначить какие-то контуры, поднастроить платформу под неходовые характеристики, зато с сильным учетом неформатных для антигравитации энергий. Так вот, она хотела опытным путем найти возможность для «перехода» экипажа в ту, иную мерность, в которую первый экипаж попал случайно.

Экипаж Костомарова, кстати, полностью отдали группе Миры. И она стала довольно крепко их гонять, иногда по два и по три раза в неделю. Но у нее что-то не получалось, машина в иную мерность уходить не желала, а ребята только выматывались до полусмерти и откровенно на Миру уже порыкивали – и из-за бесполезности всех усилий, и потому, что она уж очень строга была с ними, прямо командир, а не новоявленный пси-тренер и начальник группы техподдержки. Ромка слышал сплетни, что все трое уже по нескольку раз писали рапорта, чтобы их использовали по назначению, то есть для антигравитационного тренинга, и не иначе. По тем же слухам, ребятам зверски подняли зарплату, но пока оставили в школе, где общим мнением начальства решили исследовать эффект иномерности как прикладную научную тему. Потому что последней уборщице было ясно: если кто-нибудь из испытателей добьется успеха и они сумеют надежно ходить в иные измерения, это обещало куда больше бонусов, привилегий и любых возможных грантов, чем набившие оскомину тренинги вполне изученной антигравитации.

Тот полет костомаровского экипажа был, по сути, немалым открытием, если его правильно оценивать, редчайшим случаем, который не только выводил антигравитонику на новый уровень, но и практически доказывал новые возможности, к которым подошла используемая людьми техника. И психика, думал Ромка, а это, может быть, еще важнее. Тут уже не математики находили на кончике своих карандашей иномерности, тут все было серьезно – экспериментально, прямо как в каком-нибудь девятнадцатом веке, когда простыми, едва ли не школьными опытами открывались новые перспективы физики и общего мироздания… Да, как в прежние времена.

– Что? – поинтересовалась Валя Веселкина и вопрошающе уставилась на него.

Ромка Вересаев огляделся. Он задумался, немного забылся, а этого делать не следовало. Он и Веселкина стояли в самом темном, невзрачном и, пожалуй, даже грязноватом углу общего тренировочного зала, куда их задвинули, отдав их светлый и новый пост группе Миры. Именно здесь по его предложениям был изготовлен действующий макет четрехлепесткового антиграва, и именно тут, в самом углу, у глухой задней стены на втором этаже за не очень чистым стеклом колдовал верный Генка Шустерман, который сейчас сидел и дотошно, чуть не в каждом разъеме проверял подключение новой для них машины к аппаратному обеспечению службы контроля.

– Нет, это я так, сам с собой случайно заговорил, – отмахнулся Ромка. – Когда они закончили переоборудование этой штуковины?

Он похлопал по заглаженному стальному боку тарелкообразного антиграва, идеального в своей незамутненности инженерного воплощения и до чертиков похожего на те летающие тарелки якобы инопланетян, которыми так озабочено было человечество на смене тысячелетий, в конце двадцатого и до середины двадцать первого века.

– Наш генерал заставил всех техников в три смены работать. Вот будет нам на орехи, если ничего не выйдет.

– У Миры ничего не вышло за… за сколько запусков?

– Говорят, она уже раз пятьдесят пробовала, талдычит, что собирает статистику. А мне кажется, не собирает она никакую статистику… – Валя выглядела уставшей, ее Ромка тоже гонял как следует, Веселкина отвечала у него и за переделку этой машины, и за ее отладку. – Она, вероятно, пошла ошибочным путем. – Валя взглянула на Романа почти с любовью. – Теперь на тебя вся надежда. Это ты у нас колдовал над графиками, и людей тебе странных прислали. Вот.

Роман поправил переговорник на ухе – хитро изогнутую проволочку, почти невесомую, но обеспечивающую связь с Шустерманом наверху. Подергал микрофон – от этого он должен был включиться, только вот включился ли? Ромка так и не понял, когда эта загогулина начинала работать, а когда прекращала.

– Ген, ты меня слышишь? – И тотчас услышал в микродинамике глубокомысленный ответ:

– Хрен-н-новина, не входит… Да, слышу тебя, все слышу.

– Ребята там?

– Новый экипаж? Здесь, сидят в углу, шушукаются. – Особыми политесами к курсантам, которых они тренировали, Шустерман никогда не отличался. Всю вежливость, которую отпустила ему природа, он изливал только на свои приборы, да и то если они как следует работали. – А еще могу сказать, скоро начальство подойдет, так что поднимайтесь, кажется, на всякий случай нас пропесочат перед первым настоящим испытанием.

5

Они подошли к двери их нового поста контроля и наблюдения, как раз когда перед дверью столпилось начальство в составе Мзареулова, фон Мюффлинга и Венциславского, как же без него-то? Все три важные персоны оглядывались, будто никогда тут прежде не бывали, а может, и впрямь не бывали. Венциславский вздохнул:

– Пыльно у вас.

– Не было времени прихорашиваться, – отозвалась Веселкина.

Они вошли и стали бестолково рассаживаться.

– Роман Олегович, – предложил Мзареулов, – познакомь нас с экипажем.

– Командир, – начал Ромка, неопределенно махнув рукой в сторону новых ребят, – мсье Блез Катр-Бра, налет на тренингах четыреста семьдесят часов.

– И тридцать два часа настоящей работы в качестве дубль-конфузора. – Блез поднялся, он был маленьким, жилистым, черненьким, как настоящий араб, очень складненьким, как высказалась о нем Веселкина, вот только руки у него были длинноваты и крупноваты. Он протянул ладонь Мзареулову, барон кивнул и удостоился ответного намека на поклон, а когда встретился взглядом с Венциславским, оба нахмурились.

– Чолган Насыров, он будет у нас разгонщиком, бустером, так сказать, анимальность выше необходимой процентов на сорок, очень силен… в нужном нам качестве, я на него надеюсь, – продолжал Ромка.

Чолган, не вставал с креслица у стены, в стороне от основных пультов и кресел контроля, руку не протягивал, он был немного звероподопен, с низким лбом и щетиной, едва оставляющей полоску щек и скул под глазами, но Ромка знал, что парень этот совсем не глуп.

– Это тот, который сидел? – спросил Венциславский.

– Статья за бакланиху, начальник, – Чолган был чем-то серьезно недоволен.

– Я ваших слов не понимаю.

– За хулиганку он попал, по молодости, – пояснила Наташа, поднялась и тоже протянула руку первому почему-то именно Венциславскому. – Наталья Виноградова, суггестор, новый, так сказать, тип пилотской группы. Роман сказал, чтобы я втрамбовала свои силы в остальных членов экипажа. Настоящего налета нет, зато в некоторых состояниях умею перекатывать пинг-понговый шарик по столу.

– Нам не шарик потребуется, – добавил Роман. – По идее, она должна обеспечить ту вспышку и режим «втягивания», который отметил первый экипаж. И последним по списку, но не по значению числится Янек Врубель, Воробьев, если по-русски.

– Роман Олегович, инструктируй, – приказал Мзареулов и сел так, чтобы поменьше попадаться на глаза всем остальным, Мюффлинг сел рядом.

Венциславский подвинул еще один стул и сел с другого бока от директора. И тут же заговорил:

– А почему вы выбрали именно этих курсантов, Вересаев? Нам пришлось чуть не все прочие школы гравиторов обыскать, чтобы составить подобную компанию.

В общих динамиках поста что-то щелкнуло, и голос Миры Колбри жизнерадостно обратился к Мзареулову:

– Андрон Томазович, можно я поприсутствую в селекторном режиме?

– Подозреваю, вы уже давно здесь? – Мзареулов заворочался на стуле, мельком посмотрел на Ромку. – Анита тоже присутствует?

– Я здесь, – отозвался голос Келлерман, – если Вересаев не возражает.

– Мы секретов не имеем, – чуть усмехнулся Ромка. – Что касается вашего вопроса, я докладывал…

– Можно еще раз? – буркнул Венциславский.

– Я обратил внимание, что у первого экипажа, попавшего туда, не знаем куда… довольно сильные пики пси-напряжений возникли именно в тот момент, когда они описывали некую вспышку, ударившую их по всем чувствам, а потом они заметили определенное воздействие, которое описали, как втягивание в никуда, в Чистилище, если угодно. Когда я выделил эти пики на графиках, то стал искать что-нибудь подобное у курсантов других школ, вот тогда-то, Тарас Осипович, вы и перерыли многие другие школы нашего профиля, и мне кажется, что я нашел подходящих ребят. – Он кивнул в сторону четверых членов экипажа. – У них наблюдаются такие же пики в явственной форме.

– Ты считаешь, эти пики обеспечивают полет, гм… туда? – спросила Келлерман по динамику.

– Не сами пики, а совпадение этих характеристик с тремя членами первого экипажа, то есть они испытывают что-то похожее на то, что сумели определить Костомаров, Гюльнара и Тойво. Нам дико повезло, что они собрались вместе, и именно в тот день эта их способность была максимальной.

– Они налетали совместно к моменту того инцидента уже сотни две часов, а ведь прежде ничего подобного… – заговорил в своей торопливой манере Венциславский.

– Я же сказал, в тот день именно эта их способность была максимальной. – Ромка помялся, он не был уверен, что стоит еще что-то пояснять, но все же добавил: – Видите ли, я именно психолог-приборщик, и одно из наших правил заключается в том, что следует учитывать не только постоянные, личностные характеристики каждого из курсантов, каждого из людей вообще, но и текущее их состояние, поскольку многие параметры любого человека – не константы, а изменяющиеся по времени характеристики. В тот день эти их способности и возможности совпали, у всех троих они оказались близки к максимуму.

– Чем объясняешь? – спросила Келлерман, она стояла теперь в дверях. Явилась самолично, не поленилась пройти ту сотню метров, что отделяли ее пост от места, где теперь базировалась группа Ромки.

– Пока не знаю, но это поддается изучению.

– И ты по этим параметрам собрал такой вот… любопытный экипаж?

– Не только, я еще отметил их высокую стрессоустойчивость, это важно. Потому что почти напрямую связано, помимо прочего, с развитым, гм… любопытством, любознательностью. Понимаете, они даже подсознательно не боятся оказаться там.

– Ничего не понял, – прошептал Венциславский.

– Покажешь свои наработки? Научишь? – Анита прошлась вдоль шкафов с аппаратурой, которая должна была работать на экипаж и машину в целом. – А я тебе, так и быть, подброшу пару чуть более новых машинок для слежения их пси-режимов. И общую схему, я вижу, тоже можно усовершенствовать, скажем… – договорить она не успела.

– Шеф? – глаза Шустермана были так глубоки и отчаянно просительны, что Веселкина не удержалась от улыбки.

– Хорошо, можете не торговаться, все равно нам решать, как вас и ваши группы разделять и увязывать воедино… – заявил Мзареулов. – А доклада твоего, Роман, я не помню. Впрочем, сейчас это не важно. Понятно, как ты вел свой поиск, теперь вот следует опробовать ребят.

Все оглянулись на экипаж. Ромка им довольно решительно предложил:

– Так, ребята, отправляйтесь в душ, готовьтесь поскорее, видите, какой у нас консилиум образовался. Поэтому поторопитесь к антиграву.

Пока ребята занимались традиционной подготовкой, в лаборатории возникла почти невыносимая пауза. Хорошо еще, что Анита стала о чем-то неторопливо беседовать с Шустерманом. Но больше всех страдал, кажется, Венциславский. Наконец он не выдержал:

– А ребята у вас хорошо проинструктированы, Вересаев?

– Мы же с ними каждый день все возможные соображения обсуждали. Никакого дополнительного инструктажа и не нужно, по-моему.

Венциславский не унимался:

– Вересаев, ты должен понимать, если люди пострадают…

– Они у машины, – внезапно сказала Келлерман, увидев их по каким-то теледатчикам, к окну она не подходила.

Ромка занял свое операторское место, ребята внизу в зале в сетчатых комбинезонах, почти совсем голые, топтались у машины, о чем-то переговариваясь. Блез поднял руку, Ромка ответил тем же. Экипаж забрался в диск, пандусы, лепестками лежащие до этого на бетонном полу, поднялись и захлопнулись. Машина была запитана всем зарядом механических энергий и пси-силы, которую принесли эти люди. Генка Шустерман отчаянно пощелкал своими тумблерами и наконец выдохнул:

– Готово, шеф.

– У меня тоже, – добавила Веселкина.

– Начинаем, – объявил Ромка. – Всем тут – тихо. Итак, экипаж, как там у вас?

– Тут кто-то… – Блез что-то поправлял с натугой, судя по голосу, – забыл на моем сиденье отвертку. В общем, да, теперь готовы. И куда ее девать, тут кармашка никакого поблизости не имеется?

Ромка натянул шлем дистанционного контроля и почувствовал присутствие этих ребят в машине и сам антиграв. Теперь он был с ними связан воедино, конечно, не так ярко и сильно, как это испытывали четверо членов экипажа, но если сделать сноску на фильтры, на искажения, которые неизбежно возникали при передаче их параметров и пси-состояний на приборы поста техподдержки и тренинга, то все же он их чувствовал очень отчетливо. Почти вливался в общую команду. Он знал за собой эту особенность и не противился ей. Наоборот, ему нравилось как бы присутствовать в машине с курсантами во время тренировок… Вот только сейчас это была совсем не тренировка.

Он ощущал состояние каждого из четверки почти так, как любой человек привык себя чувствовать. Но теперь это был очень сложносоставной человек – из четырех участников эксперимента, из четырех членов общего существа со сложными, можно сказать, неопределенными возможностями.

А потом они рванули, и у них получилось. Ромка все еще оставался с ребятами на связи, едва ли не воедино, но глазами видел, что дискообразная машина исчезла из зала. И теперь на бетоне перед ним ничего не было. При желании он мог бы рассмотреть даже кучку бетонной пыли, которая осталась на том месте, где только что стояла машина. Уборщики в зале обычно опасливо обходили эти аппараты, считая, что приближаться к ним вредно для здоровья.

Ребята там делали что-то сложное, куда-то дернулись, задействовали ходовые движки. Ромка не был тренирован по-настоящему, поэтому ему было очень тяжело. Мельком, едва отдавая себе отчет, он вдруг почувствовал, что, приподняв шлем, лоб ему протирают салфеткой. «Это Веселкина, – сообразил Роман, – ухаживает за ним, как за хирургом при долгой операции».

Ребятам там тоже доставалось. Им было отчаянно трудно. Ромка даже стал волноваться, выдержат ли? А потом стало ясно, что они нашли возможность вернуться…

Когда машина появилась в зале, от нее валил дым. Ромка сорвал шлем, отсоединяясь от всей техники, которой машина и техпост были напичканы. И сразу же почувствовал, как в носу тает запах какой-то вонючей пыли, которой, как оказалось, было насыщено Чистилище.

– Башня, – раздался спокойный голос командира, – внутри все здоровы. Только устали мы до чертиков.

– Ребята, вас вижу, – поддержал их Ромка. – С успехом!

– И возвращением, – пискнула Веселкина.

И тогда Янек по интеркому отчетливо прошептал:

– Там что-то есть, почти живое и очень опасное. Без пушки я туда больше не пойду.

6

И снова, как пару недель назад, заседали в общем зале, очень уж много народу решило принять участие в обсуждении. Такого на памяти Ромки никогда прежде не бывало, собирались раза два-три в год, не больше. Зато теперь, похоже, общий зал становился местом популярным, по крайней мере для начальства. Во главе стола сидел на этот раз генерал, который демонстративно не отрывался от каких-то своих записей, показывая собравшимся, насколько неинтересно происходящее, но Ромка знал, что слишком долго Желобов молчать не станет.

Мзареулов сидел между Келлерман и Мирой Колбри, и вот он-то очень заинтересованно смотрел на каждого и на некоторые бумажки, которые они по очереди выкладывали перед собой. Делать демоверсию документов было некогда, в обеих этих группах, которые теперь занимались темой непонятного исчезновения антигравов со стендов, все торопились, все спешили. Ромка не понимал причину такой поспешности, возможно, уж очень хотелось начальству заткнуть за пояс всех и всяческих наблюдателей от иноплеменных научных организаций, а те тоже что-то такое хотели доказать… В общем, получалось излишне торопливо, и потому возможны были ошибки.

Говорила пока что Мира, она незаметно, но ощутимо оттесняла свою формальную начальницу Келлерман в контактах с экипажами и здешним начальством. Обращалась ко всем сразу:

– Мы порылись в диаграммах, которые Вересаев затребовал из других школ, когда подбирал новый экипаж. Нашли много претендентов, пожалуй, даже слишком много. Но если верить той методике, которую он предложил, выбрали четырех ребят. Думаю, через пару деньков они сообразят, что от них требуется, и будут теоретически готовы. Кстати, возникло начальственное предложение вернуть первый экипаж, в составе троих курсантов, группе Вересаева, а нам – поработать с этими новыми ребятами.

– Сейчас проблема уже не в том, кого и как находить и требовать из других школ… – прервал ее Мзареулов. – Поисковые системы чуть не по всему миру ищут ребят с развитым пси, оценивают еще на школьной скамье, отбирают почти всех, у кого имеются хоть какие-то намеки на талант антигравиторов… Так что сложностей с курсантами, нынешними и будущими, не будет. Серьезная проблема заключается в том, чтобы спустить этой поисковой системе нашу часть методики, чтобы на нее обращали внимание и уже заранее искали подходящих ребят, чтобы хотя бы некоторые из этих тест-центров решились с нами работать.

– Впрочем, тут есть еще один аспект, – выдохнула своим негромким голосом Келлерман, когда директор школы о чем-то стал перешептываться с Колбри, прервав возникшую паузу. – У наших коллег из американских учебно-научных центров, которые получили все сведения, добытые вами тут, имеется стойкое мнение, что учить новичков следует на антигравиторов, и лишь тогда станет возможным выделять отчетливые пики, которые Вересаев назвал способностью «втягиваться» в Чистилище. Но все это – дело пси-техников. А нам предстоит работать с этим явлением на последующем шаге, уже с исчезновением машин из зала.

Ромка вздохнул. Он вспомнил, что когда-то Мзареулов был очень неплохим инженером и антигравитором, занимался едва ли не со студенческих лет совершенствованием глюонных резонаторов. Как передавала молва, добился изрядных успехов, но потом у него где-то случилась серьезная авария, и его задвинули сюда, практически в ссылку. Если он даже со скудными возможностями их школы совершит серьезный научно-технологический рывок, то, возможно, снова окажется на коне. В общем, это был его карьерный шанс, так же, как для Келлерман и других… «Точно, – решил Роман, – спешка возникла потому, что начальство оказалось в ситуации, когда им пришлось друг с другом конкурировать. Даже для генерала это тоже шанс, – подумал он, посмотрев на Желобова. – Вот только сам-то он влезать в эти политические игры не хотел, ему хватало организационно-технических проблем, по крайней мере – пока».

– Итак, полагаю, что основная трудность не в том, чтобы подбирать экипажи, – закруглил выступление Келлерман директор Мзареулов. Всем было известно, что слишком долгих рассуждений он не любил и от других требовал коротких и ясных докладов. – Нам следует добиться двух вещей. Во-первых, развить возможности экипажей подольше гулять по Чистилищу, как это место довольно удачно назвал Вересаев…

– Для этого есть способ, – тут же вмешалась Келлерман. – У нас имеется приборчик, показывающий выносливость пси-напряжения, своеобразный указатель «топливный бак» получится, если его шкалу правильно отградуировать, – она иногда ошибалась в падежах и предлогах.

– Тогда наши машины необходимо этим прибором оснастить, и побыстрее, – высказалась с места Валя Веселкина.

Мзареулов сделал пометку в блокноте перед собой. И все-таки закончил свое высказывание:

– А во-вторых, нужно научиться надежно выводить машину оттуда сюда.

– Следует как-то пометить эту «теплую зону», позволяющую выныривать из Чистилища, – предложила Келлерман. – Из которой можно выныривать из Чистилища, назад приходить, возвращаться.

– Проще всего, конечно, подвешивать там что-то вроде маяка, – добавила Мира. – Поскольку возвращаются машины через тот же объем пространства, через который туда входят. Вроде как двери там висят, и точку эту, пока мы не разработали систему координат по доступному нам Чистилищу, нужно очень точно определять.

– Не уверен, что это та же самая зона, – пробурчал Ромка. – Это еще следует опробовать. И с системой координат без надежных реперных знаков трудно будет разобраться… Не то что математики, а даже примерных рассчетов нет как нет. И возможно, долго еще не будет.

– Шустерман, – обратился к Геннадию Мзареулов, – а ты об этом размышлял? Как думаешь, что тут следует доработать?

– Маячок автоматический, вроде буя эдакого, конечно, можно устроить, с него, как с ретранслятора, и сигнал сюда лучше будет передаваться. Точнее сигнал пойдет, – отозвался приборист. Он не умел разговаривать с начальством, ему всегда казалось, что его не понимают. Да ведь и в самом деле – не всегда понимали.

– Стоп, – снова вмешался Ромка и подумал, что он ведет себя ничуть не лучше Аниты Келлерман. – Конечно, так вроде бы лучше. Но это же будет означать, что мы обозначим себя на все Чистилище.

– А Врубель говорил, что там кто-то есть, – напомнила Веселкина.

– Интересно, если обитатели Чистилища сходны с нашими зверушками, а полагать иначе у нас нет ни единой причины, как же они поймают наши электромагнитные сигналы? – Мира торжествующе осмотрелась. Сейчас, в своей победительности, она была на редкость красивой.

– Следует понимать, что маячок или буй на входе сразу решит множество наших проблем, – поддержала ее Келлерман. – Например, такую: а в постоянной ли мы точке входим в Чистилище? – она чуть искоса взглянула на Ромку. – И систему реперных знаков так можно выстраивать, и будет она вернее, чем как-либо иначе.

– Эк они спелись, – чуть слышно прошептал генерал, но его командирский басок разобрали, кажется, все.

– Можно сделать так, чтобы до вызова из машины этот автомат или буй, как хотите, оставался неактивным, – предложил Шустерман. – Переведем его в пассив, чтобы он начинал отзываться лишь по запросу возвращающегося экипажа. – Он почти свирепо принялся чесать затылок обеими руками, Ромка с Веселкиной к этому привыкли, а остальные, кажется, немного оторопели. – Впрочем, да… Лучше всего было бы сначала разобраться, что же это за место такое. И координатную сетку какую-нибудь ввести в том, доступном нам пространстве.

– Господа, – начал Ромка. И тут же добавил: – И дамы, разумеется. Автоматическим буем, пусть даже и пассивным до момента включения, мы себя слишком определенно обозначаем. А нам нужно, хотя бы на первых порах, исследовать «географию» места, его особенности. И вот здесь возникает другая сложность: как получить постоянную связь оттуда сюда, чтобы фиксировать все, что там происходит. Когда мы испытывали второй экипаж, да и первый, кажется, только я тогда этого не заметил… – Ромка понимал, что говорит не то, что хотят от него услышать, и даже лишнее, но полагал, что это важно. – Так вот, их передача пси-импульсов и данных по машине, все вместе – перенапрягает каким-то образом ребят. Как будто уже не наша радиосвязь, а их пси несет эти сигналы… А это само по себе жуткая помеха. Они от этого хуже там ориентируются и меньше видят вокруг себя. К тому же сигнал, в полном соответствии с законами распространения пси, затухает в квадратичной мере при удалении от точки входа в том пространстве. Когда они станут уходить далеко, то вовсе будут отрываться от нас.

– А варианты исправить это существуют? – спросил Мзареулов.

– Не знаю. Ломаю голову, уже в математическую психологию влез, – признался Ромка нехотя. – Но пока…

– А ты все же расскажи, что ты придумал, – предложила Веселкина. Кажется, она всерьез решила его защищать. И, как часто бывает в таких случаях, принялась им по-девчоночьи руководить, едва ли не командовать.

– Если у тебя есть наработки, – поддержал Валентину Мзареулов, довольно неожиданно обратившись на «ты», – выкладывай.

– Наработок нет, есть идея… Я предлагаю считать, что… Попробуйте представить, что машина с экипажем, скажем, на сорок процентов существует – там. Там – где бы это ни было. А в остальном – тут, понимаете? – Кажется, Ромка становился похож на Шустермана, тоже сделался недоверчивым к способности начальства понимать что-либо. – То бишь если сделать представление о присутствии в мире, так сказать, нецелочисленным, а дробным… Понимаете? Присутствие в разных измерениях, то есть тут и там, следует понимать как вероятностное… – он был едва ли не в отчаянии, что до сих пор не нашел хорошего словесного определения этой идее.

– Как это? – не понял генерал.

– Интересно, – согласился вдруг Мзареулов. – И что тогда?

– Ну, из этого допущения есть немало следствий, но сейчас об этом рано говорить. В общем, я пока только о постоянной связи. И если принять эту идею, тогда получается, что эти ослабленные сигналы следует достраивать, проявлять их… Вроде как комп. Программы достраивают нечеткие фотки, делая их почти цифровыми по качеству. Примерно так, да.

Повисло нервное, напряженное молчание. Ромку все-таки выслушали, но руководству следовало это переварить.

– Понадобится хорошее оборудование, – сказала вдруг Келлерман. – В вашей школе такого нет, придется выходить на крупное финансовое начальство.

– На организационное – тоже, и даже в первую очередь, – поправил ее генерал.

– Оборудование достанем, – Мзареулов сделал еще одну пометку.

– И еще, очень важно, нужно оружие какое-нибудь для самообороны… – Ромка частил теперь, боялся не успеть, ведь его уже выслушали и, кажется, согласились, а значит, скоро перестанут слушать и понимать, в любом случае – перестанут правильно реагировать.

Так и вышло. Генерал веско произнес:

– Над этим работают, Вересаев. Мы уже получили довольно неплохие испульсные орудия, прямо со склада, энергии у каждого ствола будет на двадцать выстрелов. Даже нашли место для аккумуляторов в ваших антигравах, вот только управление… Сделаем через джойстик, как в компьютерных стрелялках, математики пишут программы, и осталось работы на неделю, не больше.

– Куда решили их поставить, – спросил Мзареулов, – вверху диска или под днище?

– Кто будет стрелять с этого джойстика? – невпопад спросил Ромка.

– Управление огнем решено поставить командиру, – отозвался Желобов. – А с размещением… Один ствол, полегче, пристроим сверху, тяжелое орудие – внизу. Можно будет ворочать стволами по обеим полусферам, нижней и верхней. – Он чуть заметно перевел дыхание. – Вот только не очень у нас получается с наводкой, не можем добиться такой же скорости, как на автоматических танках. Нужно бы сервомоторы помощнее, да только для них и питания маловато, и тяжелой вся система становится.

– Командиру в этих полетах и так много работы достается, – произнес Роман с явным сомнением. – Лучше бы новому члену экипажа, наблюдателю, то есть диффузору, который будет следить за обстановкой, и руки у него свободные. – Он подумал еще. – Да и это существо, если оно действительно живое, первым заметит именно диффузор, вот как заметил Янек Врубель.

– Спорить не будем, – веско произнес генерал с явным неудовольствием.

Но всем стало ясно, что в принципе он согласился. И на том спасибо, решил Ромка.

7

Янеку было неприятно смотреть на Наташечку, как он называл ее на свой, польский манер, впрочем, частенько теперь величал ее, как все остальные, – Виноградкой. И не то чтобы она слишком стеснялась своей наготы, но… Она держалась чересчур спокойно, когда они все вместе были вынуждены по распоряжению неких чрезмерно умных психологов плескаться под душем. Нет, с тем, что такое телесное обнажение действительно что-то меняло в их отношениях, он не спорил. Но замечал, насколько Наташа каменела от этого приказного стриптиза, будто бы отдавала себя на поругание, когда так вот раздевалась.

Он даже подумывал, что так же, наверное, ведут себя сильные женщины, когда попадают в ситуацию насилия, когда они отдаляются даже от себя самих… И видеть эту окаменелость, это ее состояние – действительно, едва ли не изнасилования, по крайней мере с некоторыми психологическими признаками, – было мучительно.

Да и потом, когда приходилось тащиться по коридорам едва ли не триста шагов, а потом еще оказываться под взглядами группы техподдержки сверху, с балкончика, забранного широкими прозрачными стеклами, где размещалась вся аппаратура, которую обслуживали технари, тоже было непросто в комбезах из реденькой сетки, с поясами гигиены на бедрах, с ужасным ощущением паутины на всей коже… Впрочем, кто-то из медиков говорил, что это у него от чрезмерной психологической разболтанности, что чувствительность кожи у него не выше, чем у других, просто он так негативно себя настраивает.

Да еще отвратно хлюпали на ногах бахилы, в которых они вышли из душа, чтобы пройти по отнюдь не стерильному полу. К тому же у их четырехлепесткового антиграва крутился как бы шеф – Роман Вересаев. А если не совсем шеф, то по крайней мере какой-то начальник, и ведь не сказать, что просто командир группы техподдержки, он принимал участие в каких-то сложных совещаниях, общался с высокими шишками, и к нему прислушивались… Это Янек знал точно.

А вообще-то все здесь, в этой русской Северо-Уральской школе антигравиторов, было не так, как полагалось, как он знал по рассказам курсантов из других школ. И занимались тут чем-то совсем иным, поговаривали, что ходили в какую-то неизведанную часть мира, но это было не так важно. А важно было, что их тренировали совсем иначе, чем полагалось по инструкциям, которые Янек вызубрил назубок. Но у этих русских все было неправильно, не зря же они и были русскими.

Когда Янек узнал, что его направляют сюда, и когда ему ментопрограммированием загрузили в голову русский язык, чтобы он не мучился при общении, это вот ощущение русскости стало для него совсем трудным. Его-то с детства учили, что эти самые чрезмерно восточные славяне всегда были историческими врагами, да и сейчас просто прикидываются славянами, что у них и кровь так разбавлена по-настоящему восточными нашествиями, что и гены уже другие, не вполне европейские. А еще язык… Он показался Яну чрезмерно похожим на польский. Но было в нем еще что-то другое, и не сказать что просто чужое, но все же какое-то слишком сложное, малопонятное для него, как бы он ни старался…

А этот Вересаев постоял, поджидая их, потом окинул каждого сложным взглядом, даже Виноградову, и как-то устало, со скрытым напряжением, сказал:

– Вот, братцы-кролики, вооружение у вас теперь лучшее, какое на эту вот штуковину, – он похлопал диск антиграва по боку, – можно поставить. И герметизация у вас не хуже, чем у боевых космических аппаратов. Раньше-то герметичности не хватало, зато теперь может выдержать даже дальние походы.

– Шеф! – Наташа развернулась к нему боком, как бы защищаясь от разглядывания. – Перед запуском в космос полагаются всякие ритуалы и мужественные речи, а нас очень уж обыденно выстреливают. В чем дело?

– Наверное, в том, что в вашем мужестве никто не сомневается, – усмехнулся Вересаев. – Ведь речи говорят, главным образом, для психонакачки, а вы в ней не нуждаетесь. Вас и так уже накачали всем, что может понадобиться… Просто слушайте себя и друг друга, внимательно осматривайтесь по сторонам, и все получится.

– Однажды уже получилось, – отозвался их разгонщик, порядком татуированный по всему телу Насыров. – Почему же сейчас появились сомнения, начальник?

– Сейчас у вас задача потруднее. Туда уже не только требуется нырнуть, а походить там, оглядеться. – Поймав выразительно-раздраженный взгляд их командира Катр-Бра, Вересаев заторопился: – Все, идите, удачи вам.

Они забрались каждый на свое место, сбросив бахилы, перед тем как ступить на лепесток, опущенный на пол зала пандусом. В этой внутренней поверхности сделали даже уступы, чтобы шагать было сподручно… Янека смешило это слово, но все же он вынужден был признать, что программа русского языка действовала в его голове неплохо, затруднений при общении почти не было. Вернее, так: если не считать психологоповеденческих затруднений, их не было вовсе. Но с этим он надеялся когда-нибудь справиться.

Антиграв вобрал их в себя, разом объединив и сделав из них что-то общее, едва ли не прислуживающее этой машине, и только ей, а вот приборы и устройства наблюдения остались сбоку, внешним каким-то огромным, следящим, но не способным вмешаться в их действия, добавлением к миру. Катр-Бра провел обычную процедуру установления связи с башней, вернее, с постом техподдержки, хотя Блез вегда называл ее башней, как настоящий антигравитор.

«Насыр, у тебя что-то плоховато с пищеварением, не следует переедать», – подумала и отчетливо просигналила ему Наташа.

«А у тебя зад трясется, когда ты ходишь», – нелюбезен и даже груб бывал Насыров иногда.

Наташа отчетливо разозлилась. «А ты почувствуй, каково это – быть женщиной, следующий раз, когда тебя посадят, может пригодиться». Разговор через мысленные сигналы и даже образы, порой на удивление сильные, мешающие удерживать собственные состояния под контролем сознания, сделался нестерпимым, как ругань на рынке из-за грошовой сдачи.

Тем более что Чолган ответил ей настолько неприличным образом, что… По нему выходило, что с Наташей могут сделать, если она, а не он попадет «в крытую», так Чолган упорно именовал тюрьму. При этом где-то в основании его мыслей, на дне того болотца, которое его чувства и мысли образовывали, читался и страх, и отчетливая уверенность-надежда, что он туда больше никогда не попадает… «Прекратить!» – заорал мысленно на них Блез, а вслух оповестил:

– Ян, плохо тебя чувствую. Контакты психоанализаторов проверь.

«С контактами порядок, я вижу, – отсигналила Наташа. Да ей и положено было по их распределению ролей. – У него нет желания с нами, гм… откровенничать, он же типичный русофоб, ты посмотри на него внимательно, командир».

Вместо ответа Блез подал на резонаторы питание, они едва ли не загудели, так Янеку показалось, и почему-то стало трудно дышать… От знал за собой эту психосоматическую реакцию удушья, кажущейся нехватки воздуха… Сейчас, к сожалению, он передавал это ощущение всем, может быть, даже на башню. «Все-таки плохо они сработались», – подумал кто-то, уже трудно было понять, кто именно.

Они и впрямь были надерганы из совершенно разных школ, с разным опытом и разноуровневой подготовкой, поэтому, может быть, у них ничего и не получалось. Хотя тот же Вересаев говорил, что они – молодцы и у них выходит предложенная им работа куда лучше, чем у других… Ну, это еще следует посмотреть, как говаривали русские, странная, едва ли не бессмысленная фраза, которую они так любят применять с толком или даже без него…

Машина вышла на хороший, качественный режим, они все, частично порознь, а может быть, вместе, подналегли, как… Насыров принял свою лямку, будто тяжеловозный конь, впряженный в перегруженную телегу. У него эта телега была и скрипучей, и грязной. Наташа словно принялась рисовать кистью по какому-то полотну, местами даже с настоящей грунтовкой, и кисть у нее на глазах меняла цвет, то была красной, то делалась фиолетовой и желтоватой… А получалась у нее чистейшая абстракция, и как этот рисунок помогал их машине, Янеку было непонятно, но он чувствовал, что помогает.

Блез все сводил воедино и делал что-то, сунув свое сознание, как руки по локоть, в машины, которые теперь уже не давили, а размазали их всех своей механической мощью, будто наковальня, поставленная на муравейник. Понять его Янеку было тяжело еще и потому, что приходилось вливать в его же работу очень много сил. Кажется, командир пользовался им сейчас, будто ломом, и из него вытекало столько внимания, сосредоточенности и мышления, будто его мозги сейчас ему не принадлежали, а их использовали для совсем непонятной цели.

Но они разошлись, как кони во время табунной, дикой скачки, или так, будто бы их разгоняли мощные реактивные моторы, и они взлетели… А затем пришла вспышка! От нее невозможно было отряхнуться, как от воды, может быть, еще остающейся на их общем четырехчеловеческом теле после душа, потому что они сами стали этой водой, омывающей… Может быть, они омывали кусочек мира вокруг?

А потом все стало совсем непонятным, их куда-то волокло, как течение тащит смытое с берега деревце, мутным потоком увлекает туда, где для дерева нет ничего живого, но куда оно все равно попадет… Они вышли из этого состояния так же неожиданно, как их сразила вспышка после необходимого разгона. И Янек прочитал Блеза:

«Сегодня мы стартовали уверенней, чем прежде. Ян, старайся не терять башню из внимания, они должны нас читать, пока это возможно».

«Они нас все равно потеряют, если мы попробуем тут… ходить». Кажется, это был Чолган, да, точно, он. Ему на окончание его мысленного возражения «наступило» соображение командира: «Они должны нас читать, пока возможно, таково условие, или мы сразу же вернемся». – «Напугал!» – фыркнула Виноградова. «Если кого-то из нас отчислят по профнепригодности, личное дело виновного это не украсит». Вот это было верно, правильно настолько, что об этом и думать не хотелось.

Оказаться после всех лет учебы на задворках системы околоземных грузоперевозок антигравами без надежды выйти куда-то на серьезные линии, пахать за копейки, когда остальные делают мимо тебя карьеру, – да, с этим мириться не хотелось ни за какие коврижки.

Они, наверное, уже находились в Чистилище, как это называл во время инструктажей Вересаев. Это было пространство и больше – ничего вокруг, как ни смотри. Но смотреть все же приходилось, это уже его, Янека, работа. Он сосредоточился, а может, ему помогли, таких помогающих сейчас в их машине хватало, даже с избытком.

8

Чолган, дурья башка, стал работать на ходовые, машина сразу куда-то понеслась, клубы мглы, которая расстилалась вокруг, налетали на зрительные сенсоры машины, а Янеку казалось, что они хлещут его прямо по глазам, – шлем обнимал его голову так плотно, что он и дышать-то вынужден был через трубочку, через подачу дыхательной смеси прямо на носогорловой намордник, а вот видел он едва ли не все вокруг, ему казалось, что у него появилось еще несколько глаз на висках и на затылке. Янек вспомнил, как его учили смотреть периферийным зрением, чтобы видеть и то, что творится за машиной… Так вот, если клубы мути били спереди, то на периферии зрения они свивались в косы рассеченных потоков согласно закону Бернулли о неразрывности струи…

Это отвлекало от необходимости ориентироваться. А еще Янеку почему-то здорово мешало… присутствие орудий на их машине, тем более что дьявольское единство металла, механики, электроники, их общей пси-энергии, чудовищной и малопонятной, постоянно находилось на грани удерживания. И все это к тому же транслировалось Вересаеву и на стоящую за ним еще большую массу электронных машин и приборов, а за ними – в сознание и других людей. Это присутствие Вересаева, которого он чувствовал не совсем так, как остальных ребят – телом и даже, возможно, душой, – представлялось сейчас ненормальным, неправильным.

«Ян, ты ничего не видишь», – это был не вопрос, это была констатация. Командиру, да и остальным, это не нравилось. А Янек ничего не мог поделать. Он отчетливо посигналил Чолгану, чтобы тот не гнал так, что это не позволяет ему справиться с ориентированием, но – куда там! Чолган все почувствовал, но в ответ только прибавил ходу.

Он был в эйфории, в таком состоянии счастья и полноты собственного бытия, что на просьбы Янека реагировать не собирался. К тому же от него стала заряжаться этим ощущением превосходства над остальными и Виноградова. Она иногда выступала в их четырехчеловеческом едином сообществе чем-то вроде погонялы, наездника, который острой палочкой тычет их, пробуждая силы, о которых до такого вот посыла и догадаться было трудновато. И всю эту массу человеческой изобретательности и решимости, и даже часть от применения каких-то древних, очень сложных и едва ли не магических талантов – все это пытался хоть как-то удерживать Блез, командир… Ему в какой-то момент тоже стало невмоготу, он пригасил силу Чолгана, скорость стала падать, в сознании Наташи возникло сожаление, что гонка заканчивается.

А Янек все еще чувствовал башню, он даже понимал, как от всего происходящего с ними у Вересаева стало отчего-то кисло во рту, будто от испуга или от куска слишком сдобренного хитрыми восточными специями мяса. Зато стало чуть легче понимать, как следует распределять внимание – шире и вдаль, еще шире, чтобы дотянуться хоть до чего-нибудь, кроме этой мутной пустоты… И вдруг связь с техподдержкой закончилась, со звонким ударом, будто кто-то щелкнул пальцем в микрофон, настроенный до предела звуковой чувствительности. Щелчок этот заставил даже остальных дрогнуть, как от физического удара по ушам. А вот он – диффузор, исследователь и, как почему-то однажды высказался все тот же Вересаев, неоантроп – ничуть не почувствовал болезненности удара, он даже стал сильнее после него. И еще он только сейчас стал замечать, что тоже все глубже погружается в вязкое облако счастья. И как оказалось, у него тоже недоставало сопротивляемости с этим ощущением бороться.

Помог, как, впрочем, и положено, Блез, к нему присоединилась и Натали, или как там ее бельгиец-командир называет? Вот тогда Яну и стало ясно, что они уже давно, может, много долгих секунд находятся… в каком-то тоннеле. Или в лабиринте. Только он был пока очень широким в своих сложных, ветвистых, будто сделанных из разного материала, ходах и коридорах.

«Куда мы забрались?» – сразу забеспокоился Чолган, оказалось, что втайне он боялся тесных помещенией. Конечно, тут было пока просторно, даже на удивление широко, но эти стены сдвигались, а машина по-прежнему неслась вперед, настолько, что стены эти сливались в расплывчатую массу, как это бывает в окнах скоростного поезда. К тому же они начинали казаться угрожающими, способными расправиться с людьми в их скорлупке.

«Чолган, дуралей ты окаянный, это ты нас сюда впер!» – высказалась очень определенно Наташа. Она не могла говорить кому-то одному, здесь и сейчас связь стала еще плотнее, теснее и ближе, чем даже в первые мгновения после включений пси-техники.

В сознании Блеза стала кристаллизоваться идея, что Чолган затащил их сюда, поскольку у него тяжелая ментальность и еще какая-то неудачная духовная организация, что-то вроде кармы, или судьбины, предрасположенной к горю и страданию из-за того, что он сделал нечто очень плохое, пока не был антигравитором… Да, определенно, сейчас в мыслях командира читалось, что он верит в переселение душ и что Чолган… И лишь Наташа серьезно, будто доказывала в школе у доски сложнейшую теорему, соображала, как их суггестора следует лечить. Может, и безуспешно, безрезультатно, но попробовать, по ее мнению, было необходимо.

«Тихо, смолкли все!» – потребовал Ян. Он чувствовал, что эти стены не только сдвигаются, но где-то сбоку, почти рядом… что-то живое зашевелилось, и было оно сильным, трепещущим от голода и неутоленной жестокости. Ему показалось, что он сворачивается от страха в позу эмбриона в своем кресле, хотя все ремни безопасности и рамы жесткого крепления у плеч не позволили бы ему хоть чуточку согнуться.

Он прочитал в сознании, как Блез судорожно нащупал джойстики пушки, левая рука командира сейчас ходила со стволом верхнего орудия, правая управляла нижним. Автоматика, чуть болезненно для зрения, придвинула к глазам каждого перекрестие прицелов. Казалось, они были сейчас самым вооруженным существом во всей Вселенной, Янек чувствовал это. Лишь Чолган, оправившись от приступа трусости, стал потихоньку проверять, насколько он может разогнать ходовые двигатели, чтобы убраться в случае необходимости как можно быстрее. Зато Натали, их Наташка Виноградка, вдруг воспылала любопытством, ей хотелось посмотреть, что там такое шевелится. Она даже внутренне, короткими эмоциональными всплесками поспорила с Блезом, да и с остальными – с Чолганом и с Яном, выступая против того, чтобы сразу же отсюда удирать.

«Оно справа, – оповестил командира Ян. – Теперь его можно достать». – «Ничего не вижу, не чувствую». – «Назад, разворачивайся…» Командир выпустил из рук джойстики оружия, положил ладони и пальцы в управляющие выемки на подлокотниках, стал кнопочками выводить их машину, но почему-то – виражом, а нужно было уже прямоугольно менять курс, а то и просто двигать назад и вращением выводить основного пилота вперед. На удачу, не растерялась опять же Натали. Она дернула машину так резко вбок и сразу – без всяких разворотов – назад, что даже искусственная гравитация, которая поддерживала экипаж внутри антиграва, не совсем справилась, все почувствовали, как их вжимает в кресла. А Чолгана, наоборот, выносило из кресла, он, похоже, набил себе синяки на руках и плечах, бедрах и на подъеме ног, так как не очень плотно сидел в нижних ступневых ложементах, сделанных в виде… старинных калош?

Машина теперь удирала. Вот только одно или два местных чудища оказались где-то спереди, и если бы были проворнее, могли их перехватить.

«Блез, один, ближний, слева на десять и вверх градусов на сорок», – доложил Ян. Этого зверя он ощущал очень хорошо, и знал, что это, собственно, не совсем зверь, а нечто другое, более мощное и опасное. В общем, как мегалодона нельзя было назвать акулой, так и то, что сейчас ощущалось впереди и сбоку, невозможно было назвать зверем. Но теперь все держали себя в руках, позывов свернуться калачиком ни у кого не возникало.

Вот только стены вокруг них – хотя они шли назад, строго назад – не расширялись, как должно было оказаться, а сузились, да настолько, что теперь представлялось, до них можно рукой дотронуться. Это были страшные стены, в потеках какой-то слизи или влаги, едва ли не живо подергивающиеся и обступающие их уже не только сверху-снизу, но и – казалось – впереди… «Я веду», – отсигналил Блез, Наташа с неудовольствием, медленно вернула ему управление.

Зверь остался позади, зато где-то чуть не прямо перед ними был второй, которого засек Ян, когда до него оставалось уже немного, неведомым образом он оказался как в засаде против них… Коридор раздвоился, они с облегчением свернули в тот рукав, где опасность не читалась, Блез подтвердил это нужное направление в Янеке. Зато теперь они оказались в такой мешанине тоннелей, что тут ничего невозможно стало понять, совершенно ничего. А в сознании кого-то из них, даже непонятно, у кого именно, возникла вдруг странная картинка: муравей, который на сложно изогнутом рельефе по запаховым дорожкам пытается найти верный путь, спасаясь от жука, который этими муравьями питается. Чолган даже заорал, мол, прекратите! Но в том состоянии, в котором они находились, образ этот очень явственно отпечатался в их сознании, может быть, навечно, навсегда.

Они вырвались на какой-то чуть более расширенный простор так же неожиданно, как до этого оказались в теснине. Зверь, от которого они убежали на развилке, теперь явственно находился справа, и близко… Управление – незаметно для всех – стало коллективным, теперь и Наташка, и сам Ян, и даже Чолган в некоторой, пусть и слабой, мере управляли машиной. А руки командира сжали джойстики, и нижнее орудие два раза ударило… Собственно, выстрелить нужно было только раз, потому что машина так дернулась, что прицел почти наверняка сбился, и второй луч, оставляя за собой дымную дорожку, ушел в сторону. «Не попал», – прокомментировала Наташа.

Они теперь разгонялись, скорость – вот во что вкладывал Чолган свои силы и необычные способности. Командир развернул нижнее орудие, снова пальнул. Удар пришелся лишь в сторону чудища, но… снова никакого поражения цели заметно не было. А верхней пушечкой он стал отбиваться от какой-то твари, которая… Она размножилась, разъединилась на три или даже на пять фрагментов, причем все они оставались единым созданием, составляли что-то общее, очень опасное, вот только действовать могли каждый по своему разумению. Это было хуже, чем в каком-нибудь кошмаре. Да и реальнее это выглядело, чем любой кошмар.

Так, стреляя и разгоняясь, они рвались вперед, уже снова, как глоток воздуха после долгого пребывания под водой, ощущая впереди простор. Теперь им бы еще найти место, где у них появится возможность прыжком вернуться в привычный мир, вырваться из этого Чистилища. Янек попробовал его искать, но Наташа на него прикрикнула: «Ян, ты решительней действуй, ищи, как воду в пустыне, а не как собирают осколки стекла с паркета!»

Слов, конечно, в ее сообщении было меньше, но образность от этого ничуть не пострадала. Хотя за идею осколков стекла, которые приходится собирать голой рукой, боясь пораниться, Янек ухватился. Он стал искать решительней, будто бы и впрямь уже не опасался порезаться. И нашел, только это были не осколки, а клубы какого-то цветного прозрачного пламени, словно застывшие в пространстве, в котором они зависли, как нечто и в самом деле физически существующее.

«Нижняя пушка пуста», – доложил Блез, бросив правый джойстик. «Звери не ушли и совсем близко за нами», – добавила Наташа. Командир положил правую руку в управляющую нишку, левую он с джойстика не снимал, хотя уже не стрелял. «Беру управление, спасибо, Нат», – он и в самом деле был теперь способен управлять, пожалуй, даже точнее Виноградовой, ведь его этому учили куда дольше и старательней.

– Теперь мы дома, – произнес Чолган вслух таким тоном, что стало ясно: последние рывки для разгона он делал всеми отпущенными ему силами. Про себя он подумал, но его все равно прочитали: «Какая же хрень, так-растак, все эти лабиринты!..»

«Собственно, этот… приборчик, то есть топливный бак с нашим пси-зарядом, уже давно показывает, что мы все на нуле», – отозвался Блез.

– А что было бы, если бы те неведомые чудища нас догнали? – опять вслух спросила Наташа.

И в этот миг они действительно прыгнули назад, в мир, откуда пришли. А Чистилище за их машиной стало на глазах схлопываться, очень быстро сворачиваться, пока не превратилось в точку, которая, повисев бесконечно долгое мгновение, вовсе пропала. Они оказались в тренировочном зале своей школы. Вот только прочувствовать это в полной мере сил у них уже не осталось.

9

Ромку вырвал из сна звук тревоги. Удивительно, но эти тревоги, которые были необходимы в прежние времена, когда они занимались действительными антигравитационными тренингами курсантов и их учебными полетами, сейчас казались немыслимыми. Прежде аварии могли происходить, особенно на летном поле, где курсанты приподнимались в тщательно контролируемом пространстве, болтались в воздухе строго определенное время, а потом возвращались в приемные механические захваты. Но теперь-то – что могло случиться?

В школе уже давно не летали, вся огромная, чрезмерно насыщенная техникой инфраструктура простаивала, многих инструкторов разбросали по другим, прямым своим делом занимающимся школам, даже техперсонал подсократили, потому что действительно летающих антигравов обслуживать не приходилось. Весь состав, подчиненный Мзареулову, занимался всего двумя группами – Келлерман с Мирой Колбри и его, в которой имелось только два экипажа, Костомарова и Блеза Катр-Бра. Но ведь тревожный зуммер гудел, надрываясь!

Ром встал, нашел пластмассовую блямбу над входной дверью, откуда исходил звук. Размышляя, что же могло произойти и стоит ли, не обращая внимания на эту дурацкую тревогу, принять душ, он обозрел свой кубрик, как назывались комнатки техперсонала в школе. Ну что кубрик? Как в какой-нибудь дешевой гостинице: кровать, стол, стул и кресло, кувшин из литого стекла с крышечкой, в который он по весне иногда ставил скудные северные цветы после прогулок в дальний угол летного поля. Холодильник на всякий случай, навесной обогреватель, большое окно и два шкафа, один с его одеждой, форменной и штатской, и второй для белья, с выдвижными ящиками для всяких носков-маечек-трусов-документов и иногда – для полузапрещенной на территории школы бутылки водки или бренди.

Наконец он решился, подошел к компу, включенному одновременно и в общую интернетскую сеть, и в сеть внутреннего пользования, оживил экран. У него был неплохой планшетник, тот сейчас показывал только какую-то новостийную галиматью по внешней связи, внутренняя стояла в затишье. Это его убедило, он сходил в душ, как следует вымылся, с удовольствием, не торопясь, потом, в пику всем начальникам или охране, которые устроили тревогу, приоделся в короткие джинсовые брючки откровенно летнего пошиба, едва ли не шорты, и в майку с игривой красоткой на груди «Поймай меня!», он не помнил, откуда она у него появилась. Потом все же передумал и поменял ее на строгую темно-синюю в черных полосах тельняшку. И лишь поверх нее набросил форменную серую куртку с нашивками инженерной службы.

За окном мела вьюжка, не настоящая, какие тут, в Приполярном Урале, бывают. Снежок едва ли не благодушно посверкивал под лампами вдоль расчищенных солдатиками внешней охраны и курсантами-салажатами аллей и, конечно, на соснах, елках и лиственницах, которые попадали под этот свет или под высокие софитные гирлянды. Вблизи корпусов почти не было неосвещенных мест, зимние ночи тут бывают долгими.

В коридоре никого не оказалось, он потащился сначала ко входу в здание, потом передумал, спустился в подземный переход до технического корпуса, раздумывая, что как-то странно получается – он еще никого не встретил. Коридор был ярко освещен и тянулся почти на полкилометра – для безопасности, потому что когда антиграв взрывался, а такое в истории школы случилось дважды, сила взрыва была сравнима с действием небольшой вакуумной бомбы. Он шел и начинал понимать, что чувство тревоги, вызванное не самим сигналом, а вот именно этим безлюдьем, нарастает. Под конец он почти бежал, хотя старался сохранять спокойствие.

В зале звук тревоги был гораздо громче и нестерпимей. Он вылетел в общий тренировочный зал и чуть не сбил с ног Миру Колбри. Она стояла, дрожа всем телом, взгляд ее – тупой, со слезами и какой-то пеленой внутреннего ужаса – был устремлен… на людей у небольшого антиграва, учебного, слабенького, какими они и в прежние-то времена почти не пользовались, но которые в последнее время приходилось отправлять в Чистилище.

Вот за эту дурацкую мыслишку Ромка и зацепился, то есть умом он понимал, что ведет себя неправильно, что нужно как-то по-другому реагировать, но выходило, что действовать он никак не может. Стоял столбом, соображал, как дурак, увидевший, предположим, некий навороченный калькулятор, даже не комп, и думал, отчаянно думал! «Группа Колбри разрабатывала в последнее время новые варианты пси-взаимодействий, – соображал он, – возможно, по моей же программе, пусть и со своими наворотами, но ведь это не может быть слишком уж опасно, если только…

Нет, никаких «если», ничего особенно ужасного случиться не могло. Ведь то, куда они ходят, – этого нет, это все – где-то в несуществующем, потустороннем мире, почти привидения… Этого – нет», – очаянно думал он. Но это было. Потому что, хотел он того или нет, но уже увидел.

Параскаф, как в последнее время стали называть их машины, в том числе и те, в которых экипаж, подчиненный научной группе Келлерман – Колбри, ходил в непознанный мир, который он, как оказалось, не очень-то хотел принимать за настоящий, существующий… Так вот, машина стояла открытой, пандусы-лепестки-двери были откинуты, лежали себе спокойно на полу зала, открывая всем внутреннее устройство этого… все-таки антиграва. Пусть измененного, пусть уже предназначенного для другой цели, чем простое преодоление гравитации матушки-планеты, но – антиграва! Или все же – параскафа?

А внутри было то, от чего, как Ромка догадался, его сознание и пряталось, не совсем точно и правильно воспринимая действительность. Внутри, в пилотских креслах, где должны были находиться люди, там… В том кресле, что открыл левый по отношению к Ромке лепесток, находилось какое-то чудовище! Огромный сине-фиолетовый осминог или что-то похожее на него, мощный, с безумно-жестокими, блюдцеобразными немигающими глазами, которыми оно – это чудовище – изучало всех тут собравшихся, и на него, на Ромку, тоже уставившееся с давящим ужасом. А может быть, оно смотрело все же на Колбри? Чудовище словно выбирало себе жертву, следующую жертву – как понимал почти каждый, кто тут находился. Оно бы уже выбралось из машины и напало на людей, если бы могло расцепить ремни и жесткие зажимы, которые прикручивали его к полетному креслу, где должен был находиться… Ромка сосредоточился.

Это была самая обученная группа Келлерман. Почему-то ее Анита очень тщательно готовила и возилась с ней дольше требуемого времени. Кажется, она взялась изменить их психопрофиль, чтобы они… Да, чтобы они все же соответствовали требованиям и гипотетической необходимости долгого пребывания в Чистилище. Для американов это было нетрудно, они всегда были мастаками по таким вот штукам, как ментопрограммирование, коррекция психопрофиля и загрузка мозгов новыми, порой и впрямь неплохо действующими умениями и пси-навыками.

Вот и эту, свою самую толковую, как говорила Анита, группу она подучила, изменила их особенности, настроила на проявившиеся пики любознательности и стрессоустойчивость… И они смогли, пробились в Чистилище, они попали туда, об этом Ромка слышал еще неделю назад. Как же их звали, этих ребят? Роман с ними знаком не был, но имена вспомнил. Ласло Фарош, из Будапештской школы антигравиторов, говорили, очень способный парень, Лендер Булон, швейцарец, человек совершенно выдающейся силы, и Одетта Загермайер, по слухам, откуда-то из Аргентины, но из немок… Суггестор с двумя академическими образованиями, Ром видел ее показатели, ай-кью около ста шестидесяти, эмоциональное владение собой, словно у йога, и вообще очень деятельная и вполне социально адаптивная.

Он не заметил, как подошел почти к самому пандусу второго кресла в параскафе, а там было… Так, еще раз – спокойно, вот здесь Загермайер и должна была находиться. Но сейчас в кресле восседала чуть обвисшая, но еще живая и очень злобная… акула, или нет, не акула, собственно, лишь голова похожа на эту морскую хищницу, точнее – пасть с зубами и остроносая морда, в которой, к ужасу Ромки, проглядывало что-то и от собаки, только очень уж жестокой, зверской собаки. Каких не бывает в реальной жизни.

Он не мог вынести этого зрелища, он отбежал в сторону и увидел, что находится в третьем, пилотском, кресле, там, где должен был находиться этот несчастный Булон… Он не изменился, он обвис на своих ремнях в кресле, частично обгрызенный, частично истерзанный. Голову ему что-то отъело почти на треть, и был виден его мозг, а глаз с этой, обгрызенной, стороны висел на зрительном нерве, выкатившись поверх кровавой лужи, которая образовалась из смеси мозгового вещества и крови. Висел, будто спущенный воздушный шарик после неудачного празднества. Ромка сообразил, что своими щупальцами осьминог, который когда-то был Ласло Фарошем, потянулся за спину и достал швейцарца, и стал обдирать, потому что, в отличие от земных остопусов, оконечности его щупалец были утыканы гребешками острых, похожих на длинные расчески, но изогнутых внутрь когтей.

Где-то сзади раздался хлопок, и тут же голос Мзареулова твердо и жестко отреагировал:

– Кто-нибудь из медперсонала, займитесь Веселкиной.

«Значит, Валентине стало худо», – понял Ромка. И еще он осознал, что слушает, изо всех сил слушает, что еще скажет директор школы, естественный командир в этой ситуации, и, как оказалось, достойный командир.

– Зверей заблокировать силовыми полями. Есть у нас тут переносные полевые парализаторы? Как это – куда-то забрали? Вернуть, и мгновенно, или я тебя, Никита Палыч…

Это он на Маслякова ругается по транслятору. Ромка вздохнул, повернулся к стоящим тут людям.

– Где наш генерал? Где Желобов? Пригнать его, хотя бы и взашей, если для него общая тревога – не приказ! Вы, да – вы, оба солдатика, ко мне, у вас должны быть хотя бы пистолеты, держите этих… эти создания на мушке, пока не принесут парализаторы, и стойте твердо, как солдатам положено.

Он еще что-то командовал, решая эту ситуацию. А Ромка, для разнообразия, как ему самому показалось, взглянул наверх, на балкончик, где находились технические службы. Там была Келлерман, почему-то он увидел ее очень резко, будто бы приближенно, она прилипла, словно огромная муха, к стеклу, отделяющему ее от общего зала. И он увидел текущие у нее из глаз слезы отчаяния, и ее бледные, до синевы, губы, и ее безумные руки, которые все время дергались, будто существовали отдельно, она пробовала почему-то прикрыть грудь и низ живота… Будто прятала свою выдуманную, несуществующую наготу извечно женским жестом слабой защиты.

«А ведь она уже не будет никогда никем руководить, просто не сможет, даже если ей и предложат как-либо продолжать карьеру», – подумал Ромка с удивительной отчетливостью. И он совершенно точно знал, что прав в этом своем выводе. Вот такое у него появилось сейчас свойство – он увидел будущее этой женщины, словно какой-то провидец или парапсихолог из тех колдунов, что дают назойливые объявления в газетах.

И еще, с этой вот ненормальной способностью углядеть Келлерман очень близко, будто в бинокль или мощный оптический прицел, он заметил у нее над левой скулой седую прядку. Он не верил, что человек может за считаные минуты поседеть: волосы растут недели, а изменение цвета – в минуты? Нет, такого он не признавал, но видел. И туго, как-то слишком уж расчетливо при этом соображал, а ведь она, Анита, весьма молода, по меркам нашего мира, действительно, – почти девушка, но вот теперь… «Придется поверить в седину от переживаний», – решил Ромка.

Глава 2

Ужас иномерностей

1

Большой зал для заседаний был полон журналистов, представителей многих других антиграв-школ, и даже кое-кто из научников прибыл, причем непременно со свитами, пусть и небольшими, по меркам действительно именитых съездов-конгрессов-конференций. Сначала Ромка увидел три-четыре действительно важные персоны, но это были чиновники, организаторы науки, как их принято называть – менеджеры первого ряда.

А вот чуть после разглядел и ученых, даже кого-то из отцов-основателей теории, по которой теперь ходили антигравы, из настоящих первооткрывателей, остававшихся контактными, что называется, в достаточном здравии, чтобы не потерять интерес к подобным мероприятиям, и главным среди них, разумеется, был старенький Русанов… Или Подольшич? В общем, один из той пары научников, которые открыли эффект РП-антигравитации, долгое время считавшийся условным, пока по этим законам и правилам не стали подниматься в орбитальный космос и даже чуть дальше дисковидные машины разных мощностей и возможностей. Портреты этих двоих Ромка в детстве повесил в своей спальне, хотя еще не знал, что жизнь его толкнет в школу антигравиторов и сделает причастным к этой отрасли прикладной, практической науки.

«Но это было так давно, – грустно думал он, – что сейчас в этом седом старичке трудно узнать – кого же именно привезли на съезд?» На тех, давних портретах из Ромкиного детства они были молоды и чуть веселы, в той мере, которая приличествует признанным умникам… Стоп, ученым, кажется, был Русанов, а вот Подольшич – тот был едва ли не самым обычным инженером широкого профиля, таким же, как сам Ромка. Считалось, что эти двое оказались тем редким, в общем-то, примером, когда инженер совершил, пусть и в паре с сильным теоретиком, настоящий прорыв в науке. Сейчас-то все больше научники оттирают прикладников в сторону, а уж в соавторы и вовсе не берут, так сказать, не считают их творцами новых знаний.

Основную часть собравшихся составляли корреспонденты, делающие вид, что их интересует наука и высокая техника. Докладчиком был Мзареулов, говорил он легко, просто, даже слегка упрощенно. Можно было бы некоторые эффекты их прыжков в иномерность изложить и подробнее. Возможно, поэтому его речь получилась едва ли не печальной.

Вроде такого: да, мы открыли что-то, с чем могут сравниться лишь успехи времен развития Великих Наук, но вот… Сколько-нибудь значимый ранг наших экспериментов еще следует доказать, поскольку никакой общей картины того, что мы в наших опытах наблюдаем, пока не складывается, поскольку… Нам нужна теоретическая картина представлений, требуется помощь именно научников. В общем, звучало это далеко от оптимизма.

К сожалению, это поняли многие, и уж совершенно точно поняли научники. Впрочем, они с самого начала относились к докладу директора школы антигравиторов снисходительно, свысока относились и без малейшего серьезного внимания. А потом, как водится, посыпались вопросы:

– Есть ли у вашего, гм… изобретения практический смысл?

– Видите ли, сейчас человечество уже достаточно богато, чтобы проводить исследования без оглядки на непременный практический смысл и техническое использование…

– А кто-либо из серьезных ученых заинтересовался теорией вашего, гм… открытия, хотя бы частной, объясняющей странности подобных опытов?

– Тут довольно много людей, которых наши опыты заинтересовали. Возможно, кто-нибудь из них хочет что-либо добавить? Нет… Ну, ладно, оставим это. Но учтем, что мы понимаем нашу малокомпетентность именно в теоретических аспектах открытого явления. Просто будем иметь в виду, что такая помощь была бы нам весьма полезна.

– Если у вас самый обычный состав преподавателей и исследователей, предназначенный для обучения курсантов антигравитации, то как же вам удалось сделать то, что вы сделали? Хотя я и не понимаю до конца – что же вы такого совершили? – Это был пример нахального журналистского юмора, предназначенного для «своих». Ответил Венциславский и вовсе глуповато:

– Мы отрабатываем свою часть работы, а вот составление общей программы и планирование дальнейших разработок – это уже удел начальства, и в том числе – министерства науки, которое я имею честь здесь представлять.

– И что же вы напланировали, господин… Венцисловацкий? – тут же последовал дополнительный вопрос.

– Да, собственно… Пока ничего, но мы над этим работаем. – Кажется, Венциславский даже не заметил, что его фамилию исказили. Уж очень здорово он подставился, никто его за язык не тянул, когда он решил отвечать журналистам.

Тем более что журналюги всего-то в два-три вопроса выяснили, что министерство вообще едва ли заинтересовано в этих разработках, и его так называемый представитель почти откровенно пытался им соврать, когда говорил о каком-то планировании. После этого чуть не вся публика в зале стала недоумевать, а зачем, собственно, их сюда пригласили, или даже так – а что же они, элита научной и технической журналистики, тут делают, если все это так неинтересно и обыденно? Кажется, конференция отчетливо забрела в еще больший тупик, чем находилась работа школы по изучению иномерности. Ромка поднялся на ноги, собираясь протиснуться к выходу. Вот тогда-то совершенно неожиданно встал со своего места Русанов – все-таки это был он. Кто-то из узнавших его даже похлопал в ладоши, пока ему передавали микрофон.

И неожиданно уверенным голосом, четко выговаривая слова, он спросил:

– Господа первооткрыватели, – и в этом обращении не было ни грана насмешки, – кому и когда вы передали свои технологии выхода… в пространство, природу которого мы не можем определить? Кстати, как вы сами, не вы, конкретное начальство, а обычные исследователи, к сожалению, я их тут, на трибуне, так и не увидел… Так вот, как называют они то, куда уходят их антигравы?

– Они называют место, в которое мы попадаем, Чистилищем. Но это жаргон, словечко, не имеющее ничего общего с научной систематизацией. – Мзареулов, кажется, чуть оправился после этого вопроса. К нему возвращалась его обычная сила и властность. – А что касается первой части вопроса – да, мы пробовали передать нашу технологию, как вы выразились, уважаемый господин Русанов, но… Видите ли, в этих экспериментах…

«Уже не опытами называет их работу, – решил Ромка. – И на том спасибо».

– Необходимо такое качество, как энтузиазм. А его почему-то в тренированных и испытанных, проверенных по самым новым и развитым системам обучения антигравиторах – нет вовсе или имеется очень мало. В целом, насколько могу судить, повторяемости наших, гм… успехов, – улыбкой директор показал, что употребил это слово иронически, – никто не добился. Никто из тех почти тридцати школ, которых мы оповестили об этом эффекте.

– «Почти» меня не устраивает, – бросил со своего места Русанов.

– Мы отослали наши данные в сорок шесть школ мира, – уже жестковато отозвался Мзареулов. – В двадцати девяти были попытки повторений, мы, если считать скопом и «непочти», – он снова попытался улыбнуться, но у него ничего не вышло, было видно, насколько он теперь серьезен, – мы – единственные из тридцати подобных заведений, которые добились зафиксированного приборными методами результата.

– Чем вы это объясняете? – тут же полетели в него слова, выговоренные непонятно кем и из другого конца зала. – Или вы хотите сказать, что остальные школы чего-то не учитывают? А может быть, вы признаетесь, что передали им не всю информацию о ваших наработках?

Мзареулов замялся. И тогда снова прозвучал четкий голос Русанова:

– Я допускаю, что открытие иномерности, или Чистилища, как тут принято говорить, – легкий смешок все же прокатился по залу, но уже не снисходительно, – в других случаях почти бесполезно. Потому что в двадцати девяти других попытках не было создано ничего уникального, что имеется только в этой школе, но чего мы пока не видим или не понимаем.

В зале поднялся гомон. Теперь за микрофоном тянулись многие, но всех опередила какая-то женщина, которая спросила с резковатым американо-испанским акцентом:

– Вы советуете нам переходить в православие, чтобы оказаться в Чистилище? Пусть и с научными целями…

– Никакие другие цели, кроме научных, в изучении Чистилища, мадам, просто в голову не приходят, пока, во всяком случае… И ваша нелюбовь к русским ничего не изменит в сложившемся положении вещей, – ответил Русанов и отдал микрофон кому-то еще, показывая, что дискуссия, с его точки зрения, завершена.

– А что скажут восточные люди? – спросил еще кто-то. – Ведь здесь я заметил представителя буддийской конфессии… Чем это объяснить?

Потом вопросы задавали еще несколько других журналистов и ученых, но в памяти Венциславского застрял именно этот вопрос, поэтому он, дождавшись недолгой паузы, вдруг почти с торжеством заявил:

– На днях нас поздравил далай-лама, и мы ему благодарны за интерес к нашей работе. Но наше технологическое завоевание он назвал взламыванием консервной банки, когда гораздо лучше есть с тарелки. Причем свежую пищу.

Шум в зале сразу же заметно стих, переваривая это неожиданное известие, а некоторые даже и не поняли, к чему это было высказано. Потом многие стали смеяться. И тогда Ромка понял, что было тайной интригой этой конференции. Начальству, кажется, был дан исключительный приказ – не выдавать случившуюся жуткую аварию и гибель ребят из группы Келлерман, которые вернулись в тренировочный зал видоизмененными. Причем почему-то казалось, что Русанов это знал, а вот многие другие – нет, даже не подозревали, что это произошло… И не узнают, если кто-нибудь не проговорится. Поэтому и Мзареулов был так малоубедителен, и ответы на вопросы многих здесь собравшихся и, в общем-то, заинтересованных людей получались такими нелепыми.

– Что это значит? Как это следует понимать?

Кто-то еще выкрикнул, уже без микрофона:

– Похоже, что вы нас кормите чем-то, что долго хранили на складе. Что вы скрываете, господа североуральцы?

Ромка наконец-то протолкнулся к выходу и тут, к своему удивлению, нашел Веселкину, а чуть дальше по коридору, в общем-то забитому теми из гостей школы, которые вышли перекурить, но не ушли далеко, чтобы не пропустить чего-нибудь интересного, о чем-то переговаривались Генка Шустерман и Мира Колбри. Когда Ромка и Валентина к ним подошли, Мира кивнула:

– Ужасно все получилось, правда? Вы куда?

– Да вот, подумали, что в лаборатории будет спокойнее, – ответила ей Веселкина, будто они с Ромкой о чем-то уже договорились.

– Тогда мы с вами. Там и впрямь потише будет. – Они зашагали вчетвером. Вырвались из скопления незнакомых лиц и людей, и Мира вдруг твердо произнесла: – Зря Мзареулов так говорил, и Русанов – тоже зря. Наши в Калифорнийском технологическом уже начали повторять эти опыты всерьез. А учитывая разницу в техобеспечении, скоро они до чего-нибудь доработаются.

– Договаривай, – промямлил Ромка, – доработаются, и приоритет снова уйдет к вам, за океан.

– Не нужно на меня наезжать, я же здесь, – спокойно отозвалась Мира. – С вами.

– Надолго ли? – в тон ей раздумчиво поинтересовалась Веселкина.

2

Отношения с Мирой Колбри у Ромки складывались в последнее время вполне себе дружески-рабочие, поэтому он решил порасспросить, что ей известно о работах в Калифорнийском технологическом. Но, свернув за угол коридора, впереди он различил еще одну фигуру: оказывается, их тут поджидали. Это был Пачат Дахмиджир, которого многие в школе называли Петром Ахромеевичем.

По слухам, бродившим среди технарей, он был человеком странным, не вполне понятным при общении, ходил в яркой и плотной оранжево-буддийской тоге, неизменно был вежлив, но от его вежливости здорово попахивало каким-то очень рассудочным оцениванием любого из местных, с кем он хотя бы просто разговаривал.

Тем временем Шустерман, простая душа, уже расспрашивал Миру, без тени угрызений, которые Ромка в себе ощущал:

– Нет, ты скажи, что еще в Калифорнии ваши ребята надумали? – Оказалось, они разговор об этом уже начали, а Ромка-то и пропустил начало. Он быстро догнал ребят, да и спокойней ему так будет, если на них Пачат Ахромеич, или как там его по-настоящему, нацелился.

– Наши ребята, – Мира улыбалась, понимая условность этого определения, – изучив опыт последней неудачи, изготавливают автоматический бакен, как маркер зоны выхода оттуда. Мы об этом тоже думали, помнишь?

– Мы думали об этом еще до аварии… – Шустер был, как всегда, зверски серьезен. – А теперь выясняется, что чудища тамошние могут его – хрясь, и готово.

– Не вполне поняла, что ты под этим подразумеваешь, но тебе будет любопытно еще вот что. Наши решили, что в одиночку там делать что-либо опасно, поэтому есть идея засылать туда группы параскафов для поддержки, и чтобы они отсылались вперед, в большую глубину Чистилища, наподобие первой, второй и третьей ступеней для разгона. Если понадобится, можно и четвертую команду устроить.

Пачат Дахмиджир пошел с Романом рядом, пока молча, и странное дело, был он невысок, казался несильным, а скользил легко, будто солнечный зайчик по чистейшему паркетному полу. Ром искоса взглянул на него, был он, пожалуй, светлокожим для индуса, разумеется, очень спокойным, даже отстраненным, будто всамоделишный Будда, и хотя нос не задирал никогда, почему-то казалось, что смотрит на весь этот мир сверху вниз.

– Так сколько же экипажей вам потребуется? И сколько машин, и какая же должна быть у нас связь, чтобы за ними следить? – И вдруг, распаленный новыми горизонтами, над которыми мыслили американцы, Шустерман почти закричал: – А как же вы будете синхронизировать работу трех-четырех машин?! И сколько времени, по расчетам, сможете там друг друга подкреплять синхронизированными пси-полями?! – Ребята уже удалялись, лишь Веселкина чуть замедлила шаг, но и она, кажется, поджидать Ромку не собиралась.

– Они пока в полный нырок не уходили, не вышло у них. Но рассчитывают, как мне прислали пояснения к техзаданию на бакены, часов на пять суммарной работы, не меньше.

– Да это же прорыв, не иначе! – снова возопил Шустерман, сворачивая за угол коридора.

– Здравствуйте, – сказал Пачат, или Петр Ахромеевич. И чуть заметно потянул Ромку за рукав его лучшей форменной – для конференции – куртки.

Делать нечего. Роман остановился, повернулся, посмотрел индусу в глаза. Тот смеялся, только так незаметно, что по-прежнему было непонятно – над собой, над Романом, над обоими или вообще – над миром в целом. Ромка сложил руки под подбородком ладошками вместе, чуть поклонился.

– Намасте, Пачат… Ахромеевич.

– Намасте, господин Вересаев. Давно и с любопытством слежу за вашим творчеством.

– Даже так? Это пока что слабое творчество, малопродуктивное.

– А по-моему, вы добились огромного успеха. И, как я посмотрю, планируете двигаться дальше. – Слова он выговаривал даже не с акцентом, а как-то иначе… Может быть, старомодно, в прежней, когда-то бывшей в употреблении, а ныне напрочь забытой манере. – Кстати, можете называть меня гуру Пачат, знаете ли, у меня когда-то была докторская степень по нейрофизиологии, но сейчас мне привычнее быть просто гуру Пачатом. Кстати, все не решаюсь спросить у кого-нибудь, это мое имя – оно на русском склоняется?

– Значит, вы решили спросить меня о том, о чем никого больше спросить не решились? – Ромка усмехнулся. – Вы думаете, я поверю?

– Жаль, что вы так настроены, мастер Вересаев. Я никогда не лгу, а на необходимые маневры… даже словесные, выхожу тоньше. – Он подумал, посмотрел под ноги и заговорил уже прозаическим, а не светским тоном: – Вы планируете дальнейшее развитие исследований с машинной парадигмой, так сказать, изысканий?

– Разве может быть иначе? – отозвался Ромка.

– В том-то и дело, что может, и даже давно происходит, – вздохнул гуру Пачат. Он помедлил, на мгновение показалось, что он давно и, пожалуй, безуспешно, размышлял, что и как ему следует говорить Ромке, в общем, возникало стойкое ощущение, что он серьезно готовился к этому разговору. Наконец, Пачат решился: – В моей стране, в моей религии и с теми мыслями, которые тщательнейшим образом выбирались и оттачивались тысячелетиями… Даже не от Будды Сакьямуни идет отсчет этим техникам, а еще ранее, куда дольше, чем вы можете представить. Да, так вот… Я не знаю, как сказать, чтобы вы услышали. Но вот что я вам советую. – Он теперь словно бы и вовсе на Ромку не смотрел, взгляд его был устремлен куда-то еще, возможно, в себя самого. Или в неведомые глубины тех тысячелетий, о которых с такой легкостью рассуждали буддисты. – Примите к сведенью, мастер, вас лишь пустили посмотреть, что там происходит. Но чтобы что-то там делать, как вы хотите, и тем более исследовать – нужно еще показать себя.

– Как показать, не понимаю?

– Лучше с молитвой, – теперь гуру наблюдал за Романом и откровенно улыбался.

– Так что же, нам православного батюшку туда тащить? – буркнул Роман, неожиданно разозлившись и на себя за эту попытку поддеть гуру Пачата, и на весь этот ненужный разговор вообще.

– Зачем же тащить? Сам придет, когда будет нужен, когда настанет время. Ваша церковь, к которой я питаю самые теплые чувства, тоже за вами следит, не может иначе. И пожалуй, куда плотнее… чем у нас, в буддийских… кругах. – Он опять улыбался. – Похоже, они вообще ваше открытие полагают совершенно православным. И в этом, пожалуй, неправы, это – общедуховное завоевание, если так можно выразиться. Но в конце концов все будет правильно.

– Что мы конкрентно должны сделать, батюш… гуру Пачат?

– Хорошо бы для вас и для тех, кого вы туда отправляете, включить как-либо, пусть и методами машинного обучения, нейропрограммирования, я имею в виду, такие показатели, как доброта и терпимость, честность и отзывчивость… Вы это сейчас понимаете, мастер Вересаев, как некие обычные, бытовые качества. Но попробуйте принять и применить их в высоком смысле. – Гуру откровенно пребывал в затруднении. – Примите это как совершенные и необходимые ценности для всех, кто туда отправится.

– Не понимаю.

– Вы не торопитесь, просто подумайте. И тогда, возможно, увидите, как сделать эти… инструменты полезными для вас, как их задействовать и использовать. Для вас, для экипажей, для общего направления исследований.

Ромка подумал. Потом еще подумал. В общем-то, все было ясно, но он, кажется, начинал догадываться, что за этой простотой лежал, как за горной грядой, едва ли не целый океан сложностей. И тогда он решился:

– Батюшка, – он решил не слишком церемониться, тем более что разговор завел сам гуру Пачат, – хотелось бы поговорить об этом подробнее, не на ходу.

– Не на ходу – как здорово звучит, я отвык от русского, оказывается… Смешная идиома, но точная. Знаете, мастер, я скоро уеду, да и вы тоже, как мне кажется, как-то отвлечетесь от здешней, слишком удобной и комфортной жизни. Вы не расстраивайтесь, вы поймете мои слова, по-настоящему поймете, когда придет время. Главное, не забывайте их. А поговорить подробнее… Это уж как получится.

Гуру Пачат вдруг стал Ромке интересен, еще не слишком, но все же… И он почему-то догадался, что интерес этот, может быть, пока скрытый, неявный, будет со временем нарастать.

– Ну все, догоняйте ваших товарищей, – гуру Ахромеевич похлопал Романа по руке, повернулся и пошел себе в своей яркой до чрезмерности тоге.

– Гуру Пачат… Ахромеевич, – окликнул его Ромка, пока гуру не ушел еще слишком далеко, – вы у нас в школе уже месяца три, да? Вы заранее знали, что мы… Ну, что мы пробьемся в Чистилище, или как вы это называете в ваших терминах?

– Вы ответили на вопрос, – гуру остановился, повернулся вполоборота и теперь смотрел на Ромку, словно пастух, оценивающий овчарку, которая должна помогать ему пасти его отару, – жестковато, цепко, изучающе, и черт-те знает как еще. – Я знал, примерно месяца за три до того, как это у вас случилось. Это неинтересно, мастер Вересаев. Вы думайте о том, что я вам сказал. Еще помните, то, что вы делаете, – он легко качнулся в ту сторону, где находился конференц-зал, где собралась вся публика, что понаехала к ним в школу в поисках сенсаций, сведений или хотя бы интересненьких разговоров, – в отличие от той публики, я считаю – очень важным. Очень. Может быть, самым важным, что происходит сейчас в светском мире.

Ромка дошел до лаборатории, обдумывая этот нелепый, сложный, какой-то неопределенно многомерный и едва ли не тоскливый разговор. Что-то он недоспросил, что-то недосказал сам. Или – он-то как раз досказал, но был попросту не готов все понять, как следовало бы. В общем, гм… оказался совсем не на высоте, как любил когда-то говорить отец. Определенно, плохо и неудачно с его стороны все получилось.

А дальше он стал думать о том, что придется искать продолжение Чистилища. Ведь забраться туда и просто драться с этими монстрами, которые могут обращать людей в себя, в чудовищ, – не является настоящей целью. Цель их экспериментов и вообще всего, что они тут делают, лежит где-то еще. Вот только при чем здесь гуру Пачат? Это оставалось загадкой. И он был вовсе не уверен, что сумеет ее самостоятельно разрешить.

3

Ромка стоял на застекленном балкончике поста управления, в своей лаборатории, и смотрел вниз. Там техники заводили уже последние крепления на бакен, который несколько дней назад прислали из Штатов, на новую, чрезвычайно навороченную машину. Что-то изменилось в отношении начальства к ним после памятной для всех конференции, пошли деньги, пошла техника. Когда-то они радовались, что военные помогли своей производственной базой, номерными заводами довольно быстро сделать новый, четырехлепестковый антиграв, а ведь сделали – практически кустарно, на коленке… И как же они радовались!

Теперь все происходило иначе, теперь мелочам никто не радовался, воспринимали как должное. И машину сделали мощную, с оружием и даже с полной герметизацией, чтобы не было у ребят там, в Чистилище, неприятностей с дыханием, и с камерами внешнего наблюдения по разным спектрам, даже с передачей сигнала для тех, кто оставался на башне контроля, и с кучей самых разных датчиков, в которых пока только Шустерман и разбирается. Но со временем все начнут понимать, что и как эти новые приборчики фиксируют, пока же было решено обкатывать новые прибамбасы в группе Вересаева, даже команду Миры Колбри решили сделать дублирующей. Это в какой-то момент вызвало споры и почти ругань, но теперь Колбри примирилась с подобным решением. Основную работу должен делать Роман с Веселкиной и Шустерманом, который, конечно же, был способен освоить новое оборудование быстрее и эффективнее всех.

Для Ромки это было внове и приятно щекотало самолюбие – чувствовать себя координатором общих усилий и работ, сделаться почти настоящим маленьким командиром, отвечающим за своих подчиненных. И лишь иногда он думал, что со временем это пройдет, исчезнет новизна, и от лишней ответственности придется научиться отбиваться, но пока все было здорово.

Техники, кажется, закончили работу, их бригадир заглянул под металлический диск антигравитационной штуковины последний раз, выпрямился и помахал Ромке, мол – все, свое сделали. В конце коридора появился второй экипаж – Блез, Чолган, Виноградова и Янек Врубель. Они уже были почти нагими, в полетных пси-сетках по телу и в гигиенических поясах. Ромка подумал, что они рановато вышли, у техников, обычного служивого молодняка, существовало естественное для их возраста и положения стремление подсмотреть за голыми антигравиторами, особенно за женским составом. Скорее всего, это служит неиссякаемым поводом для пересудов в их казарме, и в столовых, и на летном поле…

«Сейчас им представился отличный случай подсматривать в свое полное удовольствие», – думал Ромка, – потому что Блезу не терпится приняться за дело. Он даже не думал приостанавливать шаги к машине, а вот Виноградова, конечно, замялась. Но бригадир техников, молодец, прикрикнул на подчиненных, и те убрались из тренировочного зала бегом, хотя один из них так засмотрелся на Наташу, что чуть не грохнулся на бегу. «Хороший знак», – отчего-то решил Ромка и тут же позлился на себя немного за эти бабкины суеверия. Действительно, считалось, если кто-то из технарей упадет или хотя бы споткнется, но не уронит инструмент! – все пойдет отлично, это все признавали. Вот если бы инструменты рассыпались, тогда другой разговор, прямо наоборот это считается, и пришло, кажется, еще от авиаторов, какими они были до эры гравитационных машин.

В пост ввалились, именно так, – начальники. Мзареулов, неизменный Венциславский, барон фон Мюффлинг, генерал Желобов и семенящий Масляков. В лаборатории, подальше от входа и обзорного стекла, в новеньких, только вчера установленных и опробованных креслах-имитаторах уже сидели ребята из четвертого и пятого экипажей.

Как-то незаметно для всех, но вполне упорядоченно и честно, первыми по праву первооткрывателей решили считать команду Костомарова. Вторыми, естественно, ребят Катр-Бра. Третими… тех, кто под водительством Келлерман сходил и вернулся в измененном, чудовищно изуродованном виде, уже нечеловеческом. Как это могло случиться, какие эффекты пространства и переноса физических объектов при этом произошли – гадали теоретики и научники многих серьезных институтов и лабораторий, на это, по крайней мере, хотелось бы надеяться. Следовательно, вот эти, новенькие, получили последующие номера, в этом было что-то жестко-правильное – не списывать, не отрекаться от погибших, хотя кому-то такая практика могла показаться вычурной, надуманной, даже необязательной. Но и сам Ромка считал, что так будет лучше.

Новенькие были в обычных комбезах, но, в принципе, в этих пси-реакционных креслицах для полноты ощущений «нырка» следовало бы находиться в почти полетных, плотно прилегающих к коже во всех местах, даже на кончиках пальцев, обертках, как их еще иногда называли сами антигравиторы. Тогда в этих креслах можно было бы испытывать почти те же ощущения, лишь чуть ослабленные электронными фильтрами, что и ребята, которые собирались уйти в Чистилище. Кстати, и координатору Ромке, по идее, следовало бы тоже пребывать в таком вот обнаженно-подключенном состоянии. Полевые воздействия наравне с физически-контактными тогда давали бы ему едва ли не точное воспроизведение всего, что происходит с работающим экипажем.

По крайней мере, такова была идея с этими креслами. Их еще называли пси-реакционными имитаторами, о таком мальчишки, да и многие взрослые игроманы во всем мире могли только мечтать… Но вот Ромка на это никак не хотел согласиться, у него оставался психологический барьер, не мог он выставляться в голом виде, пусть даже и для пользы дела. Вон и антигравиторы четвертого и пятого экипажей, которых притащили сегодня сюда, тоже не были нагими, а у них отношение к этому куда спокойнее, чем у него, никогда не бывшего даже теоретически членом полетной, тренировочной команды.

– Что тут у нас? – прогрохотал Желобов, пока Ромка пытался как следует настроиться на предстоящую работу. – Ага, вы, ребята, четвертые и пятые? Так и думал, давайте знакомиться, у нас еще есть минутка.

«Ну и бесцеремонный тип этот генерал, – подумал Ромка. – Хотя он еще не видел этих ребят раньше, лишь мельком просмотрел их психограммы, физические данные и технические характеристики».

– Я Желобов, а вы… – Он чуть ли не к каждому вздумал подходить и пожимать руку, ожидая такого же подчиненного дружелюбия в ответ.

А Ромка и сам стал всматриваться в новых ребят. Их отбирала Мира из антигравиторов всех школ, до которых, как сама говорила, «смогла дотянуться». К сожалению, не до всех, как ей хотелось бы. По двум причинам. Во-первых, потому что многие из национальных гравитационных подразделений стали спешно раскручивать подобие той программы, что делали сейчас они здесь, в Северо-Уральской школе, а следовательно, способных ребят придерживали для себя. И во-вторых, потому, что хорошие антигравиторы считались, что называется, продуктом в высшей степени штучным, каждого из отлаженных и обученных ребят следовало беречь, потому что их было на удивление мало.

И все же Мира, надо думать, не без помощи фон Мюффлинга собрала еще две команды, а Виноградова даже сумела их как-то сработать воедино, пусть не вполне еще, но достаточно равномерно решив проблему пси-совместимостей. Впрочем, все это пока что чистая лирика. Неизвестно, как покажут они себя в деле и получится ли у них хотя бы что-то толковое. С новыми экипажами, тем более – составленными из разных школ, выученных по разным конкретным методикам, – всегда возникали многие и многие сложности.

Паша Пресняков, командир четвертого экипажа, принял поведение генерала как должное. Сам из бывших служивых, поступил в какое-то там офицерское училище, и лишь случайно, на одном из тестов, обнаружились у него пси-способности, тогда-то он и был переведен в школу антигравиторов. Молод, едва за двадцать, холост, воспитывался в доброй и спокойной семье, поэтому излишнего стремления подавлять других не проявлял.

Его анимал Андрис Пачулис был из той же школы, что и Тойво, из Восточно-Балтийской, расположенной где-то в районе Ионавы, небольшого городка под Каунасом, на берегу Немана. По меркам школы, совсем немолод, под сорок, рано начал лысеть, что-то у него с печенью, но анимал, наверное, неплохой, по крайней мере, лучшего Мира не нашла. Тоня Латуш, наша возвращенка после неудачного брака с каким-то бельгийцем или голландцем, мать двоих детей, суггестор с чуть изломанными этим своим материнством возможностями, но тут уж ничего не поделать. И диффузор их команды, Генриетта Генриховна. Правда, из силезских немцев по крови, но гражданка Чехии, поджарая, с клубком длинных волос, которые наотрез отказалась снимать, когда ей монтировали лобную и затылочную клеммы для подводки ментальных контактов. Сложная фигура, но может оказаться и неплохой для всей этой разношерстной компании.

– Генерал, без фанатизма, прошу! – громко произнес Мзареулов. – Им всем нужно настроиться, они уже не здесь, а там.

– В самом деле? – Желобов нахмурился, он только-только нацелился на пятую группу, но окрик директора школы все же к сведению принял.

– Просто садимся и смотрим вот на этот боковой экранчик. – Мзареулов, политик, черт побери! – Нам тут будет удобно. Вересаев, начинайте.

А Ромка окинул взглядом и пятый экипаж, как-то заразился от генерала любопытством. Тем более что этот экипаж был довольно интересный.

Его командир Авдотья Николаевна Коломиец, хохлушка, острая, крикливая, кажущаяся неумной и какой-то перекормленной, но вот тесты она проходила лучше всех, на нее даже ребята из группы Миры приходили посмотреть, потому что ее одаренность была совершенно феноменальной. Ромка даже не мог поверить, что такое бывает. Второй номер этой команды – Амиран Макойты, вроде абхазка, тонкая и слегка угловатая девушка, которая могла бы показаться манерной, если бы не была чертовски умна и к тому же обладала природными качествами бустера – почти такими же ошеломительно-сильными, как ее командир в своей области. Суггестором к ним Мира присочинила Берту-Марию Панвальд, из Австрии. Бывшая гонщица, выступавшая на общеевропейских гонках в байках класса до четверти литра, летчица-любитель, горнолыжница, бобслеистка и кто-то там еще. Но года два назад она серьезно разбилась, о спортивных достижениях теперь ей пришлось забыть, зато нашла себя в новой профессии и была этим вполне довольна.

Лишь с диффузором у этой группы происходило что-то малопонятное. Мира советовалась с Вересаевым, показывая разных кандидатов, но к общему мнению они пока не пришли.

Ромка уселся в свое кресло, подключился и даже чуть опоздал – со всеми своими раздумьями и наблюдениями. Ребята в настоящем параскафе уже были готовы давать нагрузку на рабочие элементы.

– Я башня, – сказал он, едва натянув шлем. Общее пси-поле у них еще не установилось, а следовательно, не было и общего ментального контакта. Приходилось пока общаться по старинке. – Мы ждем вас, ребята.

Блез почему-то не торопился, он укладывался в свое полетное кресло, будто собирался провести в нем остаток жизни. «Стоп, плохая мысль», – тут же одернул себя Роман. Он и сам не заметил, как через пси-электронику, даже на холостых режимах, начинал ощущать каждого из членов второй команды.

– У нас порядок, мы сейчас… приладимся, – буркнул Блез.

– Он Виноградову ждет, – вмешался, тоже вслух, Чолган. – Она говорит, что спину вчера, когда мы в баскет играли, потянула. Ни черта подобного, у нее что-то ревматическое.

– Не ревматическое, – запротестовала Виноградова, в наушниках ее голос звучал чрезмерно высоко, будто она гелия глотнула. – А на самом деле потянула.

– Я в бане даже запах мази со змеиным ядом почувствовал, – со значением оповестил всех Янек. – Старуха она скрюченная.

– Сам ты…

– Башня, мы готовы. Даю напряжение.

Они включились в мир машины, Ромка не ожидал чего-то необычного, но тут-то его и пробило! Он сделался, лишь с малой инерцией перестроения пси-полей, иным существом, более ярким, полным сил, ума и таланта.

Вот учил-учил этому десятки курсантов, а поди ж ты! Сейчас только почувствовал по-настоящему. Сигналы, само собой, он ощущал через фильтры, через приборы, но все равно это было ошеломительно сильно. А каково же там, в машине, и как будет в Чистилище?! Только бы связь Шустерман поддерживал, хотя бы частично…

«Значит, все простенько, – начал думать Блез для всех, заодно как-то малозаметно проверяя сосредоточенность каждого, и Ромкину, на внимание и общую ментальную концентрацию. – Выходим туда, сбрасываем бакен этот… автоматический, погуляем чуть и возвращаемся. Ничего экстраординарного».

«Когда будут посылать группами, станет сложнее», – мельком отозвался Янек Врубель.

«Проще станет, – возразил Чолган. – Группами всегда веселей выходит, и есть на кого ругаться, если что-то не заладится».

«Там посмотрим», – высказалась и Натали, но ее уже прерывал командир:

«Завязываем болтать. Работаем».

«И где он такого жаргона набрался, ведь нерусский же?» – подумал в свою очередь Ромка, но экипаж его прочитал влегкую.

Ромка плавал в пси-связи с экипажем параскафа и почему-то не мог отделаться от мысли о том, что называть этих ребят антигравиторами – уже неправильно. Они другие теперь. Вот название «параскаф», по известным и давно опробованным, обжитым корням слов, вполне и сразу же прижилось. Но как быть с обозначением ребят? Нельзя же называть их «паранавты», дурацкое какое-то слово, лучше уж «иномерники»… Ну, когда будет доказано, что они в другие измерения на самом деле ходят. Хотя для них, всех тут работающих, и доказывать ничего не нужно, машины-то исчезают из нашего пространства, значит…

«Башня, Ром, прекрати молоть чепуху, мы тебя слышим, и ты мешаешь. Или – отключу».

Молодец, правильно, одно слово – командир! Вот только – поняло ли что-нибудь из этого упрека начальство? Его внимание на миг перебросилось на это самое начальство, восседающее за спиной.

– Нужно вытребовать в министерстве деньги, чтобы перевести их работу на общий большой экран в нашем зале управления, – говорил Венциславский.

Ему что-то пробовал отвечать генерал, и с не меньшим пылом что-то подсказывал им Масляков. Казалось, предстоящий «нырок» по-настоящему интересовал только Мзареулова.

– Да тихо вы все! – прикрикнул он на них.

И Ромка был ему за это от души благодарен. Действительно, пусть бы себе сидели где-нибудь, где их не видно и не слышно, так нет же – приперлись…

Машина вышла в ходовое состояние. Бакен работал как часы. Сейчас Ромка его тоже чувствовал, вернее, понимал, каким образом устройство собирает и аккумулирует все, что происходит в параскафе и вокруг него и передает сюда, на фиксирующие приборы, сложным, многосоставным, но вполне разбираемым электроникой пучком, прямым и острым, как лазер.

«Я вас все еще чувствую», – подумал он для команды в параскафе.

И тут же их потерял.

Щелчок был таким резким и сильным, что пронзил все тело, не только нервы. И как же они там, как же они выдерживают? К счастью, Ромка понимал, что этим своим всплеском неуверенности не помешает антигравиторам… То есть иномерникам. Они во время этого перепада режимов были для него недоступны. Зато снова стали слышны голоса начальников, и в первую очередь – генерала.

– У них же контакт с нами утерян.

– Это временно, не волнуйтесь, Желобов, аппаратура придет в норму. – Это Веселкина. Или Шустерман Генка? Странно, что он, Роман Олегович Вересаев, не может понять – кто из них двоих кем является и кто из них говорит.

– Этого нужно избегать, – откомментировал Венциславский или Масляков.

«Да что же это со мной, – думал Роман. – Я же не в работе, просто сижу в лаборатории, а ведь начисто уничтожена способность идентифицировать говорящих на расстоянии всего-то пяти шагов.

– Нам бы еще понимать физику происходящего, всех этих процессов… А то сидим тут, как кролики в норе, и что происходит снаружи – никому не ясно, – вот это точно Шустерман.

– Теоретики нужны, – сказал кто-то вялый, наверное, Масляков.

– Амеры занимаются этим, да и в Европе напрягают мозги.

– Тут не мозги нужны, а помощники, – прозвучало как сквозь пелену, но понятно, что это вмешалась Валентина.

Машина появилась снова, в сигналах – сильных и даже слегка чрезмерных, будто бы чуть расплывающихся, каких-то покачивающихся, словно пьяненькая рябь на чистом зеркале лесного пруда.

«Башня, скачок прошел короче, чем обычно, всего-то минуты за три, – снова по ясной пси-связи подумал в сознании Ромки командир. – А бывало, что и минут пять болтались невесть где». Кто это подумал-сказал-отметил, уже там, в Чистилище, теперь не имело значения, они все вместе – четыре члена экипажа и Ромка – думали, чувствовали и жили, даже дышали воедино.

– Принято, ребята. Зонд сможете поставить? – спросил Ромка вслух.

«Этот зонд – без проблем, но более крупную хреновину сюда не протолкнуть». – «Это почему же? Если подналечь…» – «Нет, командир прав, управлять здесь большими массами слишком сложно».

Бакен отстрелился, покачнув корпус параскафа, зато исполнив сегодняшнее задание. Все, операция прошла успе… Или что-то не так? Да нет, все как надо.

«Интересно, эта бочка будет тут парить на антигравитационной подвеске? Или как?» – задалась общим вопросом, кажется, Наташа, но может, и не она. «Бакен сейчас удерживает вторая лаборатория, Мира его контролит». Это уже был Врубель или сам Блез, командир?

За спиной Мзареулов вдруг отчетливо спросил:

– Вересаев, как там сейчас у Келлерман?

– Она приняла устройство, пока справляется – с двумя своими ребятами.

– Почему – с двумя? – удивился Венциславский на редкость неприятным, особенно сейчас, голосом. – Там же еще должен быть этот третий, из Бразилии, как его?

– Симоро Ноко, он из Японии. И еще раз прошу – не сейчас, Тарас Осипович, – снова придержал его Мзареулов.

А генерал, вглядываясь в какой-то экран, который демонстрировал общий вид от обзорников параскафа, неожиданно для всех протянул задумчиво и едва ли не восхищенно:

– Значит, вот оно – Чистилище?

4

Разумеется, это было именно оно. Огромное пространство, туманное, необозримое во всей свой полноте. Видимость ни в одну сторону не доходила до какого-либо ограничения. Даже в безмерном космосе взляд находит звезды или светлую дорожку Млечного Пути поперек неба, а тут… Не было ничего, и это было удивительно.

Все четверо, оказавшиеся сейчас в параскафе, ощущали свое единение еще полнее, сливаясь от этой безмерности крепче, чем молекулы железа схватываются под молотом кузнеца. Их единство было сейчас, как решил кто-то из них, а потом подхватили и остальные, куда плотнее, чем хотелось бы, потому что испокон веков космос над Землей, хочется того или нет, взывает к некоторому одиночеству, и присутствие чего-то иного в нем лишь угадывается… Здесь же не угадывалось ничего, даже самый ад, который каким-то образом представлял из себя бесконечные лабиринты, и тот не угадывался, не читался, пусть бы в отдалении, хотя бы приборами.

«Тоскливо», – подумал Чолган.

«Странно, системы дыхания почти не задействованы», – подумал Катр-Бра. Видимо, решил отвлечь команду на что-то действительно полезное и конкретное.

«Нужно командиру какое-нибудь приличное с нашим русским звучанием имечко присочинить», – подумала Наташа, и лишь через миг до нее дошло, что и сам Блез это отчетливо воспринимает.

«А хорошо быть в стае, – подумал про всех Янек Врубель. – А то страшновато самому, одиноким… в Чистилище этом оказаться. Чужие мы тут».

«Натали, ты зачем от бакена далеко ушла? Проверить же его надо».

«Нормально она ушла, Блез, я его проверяю. Пашет он, будто и впрямь – бакен на реке ночью», – отозвался Янек.

Командир подвигал пальцами в своих подладонных углублениях в виде пятерни. Контакт у него с машиной был неплохим, почти идеальным. Он вызвал на миг бакен, тот отозвался, и так быстро они соображали сейчас, подкрепленные и усиленные разогнанной во всю мощь электроникой, что всем показалось, будто машина чуть помедлила с ответом, хотя этого быть не могло. Бакен был очень быстрым, таких электронных шедевров в Северо-Уральской школе антигравиторов прежде не было и в помине. Самый мощный вычислитель школы не шел ни в какое сравнение с тем, что могла эта вот автоматическая штуковина, оставшаяся позади, очень близко к точке, в которой они вошли в это пространство.

«Нормально сбросили, до точки входа считаные сотни метров», – поддержал командира Чолган.

«Еще бы знать, как будем выходить?»

«Врубель, да нормально выйдем, с комфортом, не волнуйся».

«А я бы хотел знать, как мы вообще сюда входим? Как здесь оказываемся?»

«Отставить треп… Ребята, мне слишком часто приходится прибегать к этой команде, не находите?»

А вот Наташа увидела, и ее зрительное восприятие сразу же передалось и остальным, – от бакена шел какой-то дымный, обвитый странными кольцами, будто какими-то хомутиками, след… в пустоту. То есть он протянулся метров на двести, не больше, и вдруг – пропал.

«А ты заметила, что он, прежде чем испариться, истончился, истаял?» – спросил ее Янек.

Блез еще раз проверился по приборам, те сошли с ума, не показывали ни низа, ни верха – ничего не показывали, что можно было бы привычно понять. Причем противоречили друг другу так, как не снилось даже Безумному Шляпнику. «Двигаем… Куда захочешь, туда и направляйся, Нат».

Она повела машину дальше, примерно по тому же курсу, по которому они и вылетели сюда, в Чистилище, после перехода. Раздумывала примерно так: какая разница, если так получается, что все равно, куда курс выдерживать, можно вовсе не ловить направление, просто подстегивать резонаторы и смотреть, как счетчики наматывают расстояние. «Вересаев еще с нами», – оповестил всех Янек.

«Крепкий парень, у него же нет нашей подготовки по пси, а он – держится», – с различимым одобрением отозвалась Наташа.

«Скоро отрубится, он же воспринимает всю нашу энергию не изнутри, не как поддержку, а как внешнее давление, такое никому не под силу», – высказался Чолган.

Наташа оценила его мысль, будто сама себя спрашивала: а каково же образование этого… выходца из бывшего русского Востока. Собственно, это было тихое нападение, никто из них никогда не пользовался таким вот, гм… инструментальным способом «расшивать» других членов экипажа, возникающим при единении в полетах. Подобное было запрещено психологами. Это курсантам объяснили едва ли не сразу же, на первых психо-курсах, как только принимали для обучения на антигравиторов.

Запрет этот был необходим, потому что даже в том единстве, в каком пребывал любой экипаж, у каждого из них должны были оставаться нетронутыми, ненарушенными зоны самоиндентификации, иначе можно было потерять собственную личность. В первых опытах по пси-сработанности иногда так получалось, что более сильные в волевом отношении гравилетчики подчиняли себе других, послабее, и тогда… Происходили жуткие деформации, когда совмещение психики приводило к тому, что некоторые из пилотов становились обиталищем нескольких личностей разом, а кто-то и вовсе лишался собственной личности… В общем, это было запрещено.

Удивительно, однако Чолган отнесся к ее коварству едва ли не благожелательно. Но то, что она увидела в нем, ее испугало, она сама отдернулась. «Что, дамочка, получила?» – отозвался Чолган добродушно. Хотя добродушия в нем не было ни грана, она прочитала его детство – жестокость и драки, грязь и кровь… Много крови, насилие, в том числе изнасилование… Когда кто-то кричал, извиваясь потным телом под телами распаленных, потерявших человеческий облик мальчишек… До тех пор, пока жертва уже не могла кричать. И еще – тюрьма, внутрикамерная жестокость, раболепие одних в надежде уберечься и от побоев, и от более откровенных унижений… И ничего из этого в конце концов не получалось, как правило, потому что щадить других в том мире было нельзя, иначе сам мог оказаться следующей жертвой.

«Чолган, уймись, мы все знаем, что ты – уголовник».

«Бывший… Сейчас я – тихий».

«А все же тебе кошмары после того, что ты сотворил, не…» – начал спрашивать Врубель.

«Нет».

Наташа не понимала, как можно еще разговаривать с тем, кто когда-то что-либо подобное ее видениям сделал с другим человеком, с женщиной. С девочкой, которая до этого была, быть может, хорошей, зато потом… Наташа поняла, что сама она – вещь, которую можно низменно использовать, и не более, чем вещь. А вот человеком после этого она остаться уже вряд ли сможет, особенно в глазах других, кто совсем недавно был ей дорог… Это было ужасно.

«Я что-то вижу», – доложил, прерывая ее боль, Янек.

Тогда и все увидели – его глазами, если бы не он, они бы проскочили мимо.

Это было какое-то свечение, будто бы голубое, холодное солнце восходило над каким-то невообразимо далеким горизонтом. Или как в ночи, когда только темень сжимает тебя и нет ничего вокруг, но откуда-то вдруг появляется… свечение, как полярное сияние в небе, или, опять же, ничего не освещающее видение, наваждение света, и начинает казаться, что оно лишь световой мираж, обман сознания, отразившийся в псевдозрении… Голубизна была, впрочем, так далеко, что до нее невозможно было дотянуться никаким пониманием происходящего. Вот тогда Наташа и повела машину в сторону этого как бы горизонта.

«Натали, не надо», – запротестовал командир, но как-то неуверенно. Они рванули вперед довольно резко, и он не притормозил, не нашелся, или ему самому хотелось поскорее выйти из этой мути, окружавшей их, и он не сделал ничего, что помешало бы суггестору, Наташе.

«Вижу что-то» – такая была общая мысль, уже никому конкретно не принадлежащая. Лишь чуть более светлая, чем окружающая их плотная пелена, теперь разбавленная этой далекой голубизной, что пробилась через заливавшую их муть…

А потом на миг, как показалось, возникло что-то движущееся к ним, что-то каплеобразное, оставляющее за собой различимый след, довольно долгий, вроде инверсионной дорожки от высоко летящего самолета. И это каплевидное тело… проскочило-прошло сквозь них, или они прошли сквозь него. Они ощутили толчок, будто бы кто-то их машину с ними внутри резковато и надежно приостановил, так что и скорость по приборам стала падать.

«Вот это да-а!»

«Натали, своими мыслями ты сделала нас слишком… реализованными тут!»

Блез имел в виду идею, высказанную кем-то из научников и поддержанную в том числе Вересаевым, который им ее изложил. Состояла она в том, что их присутствие в пространстве иных измерений – если они действительно находились в них, носит нецелочисленный порядок. Вот и Врубель стал этот окрик командира конкретизировать:

«Будто бы мы сейчас процентов на сорок тут существуем. Эх, приборчик бы такой получить, который бы нашу реализованность здесь измерял».

«И что же ты будешь им измерять, дурья башка? Вот я себя отлично чувству…» – додумать свою тираду Чолган не успел.

Их прямо из ниоткуда атаковала, если так можно сказать, еще одна капля размытого, неопределенного света. Потом этих объектов стало много… Они даже не долбили сейчас скорлупку с четырьмя людьми, они просто ее подхватили и, как бы ни старалась Наташа вырваться, закрыли для людей определенную часть мира, где угадывался-приоткрывался голубой горизонт. Тот самый, к которому они направились. Это было очень сложно, и лишь за неимением других способов определить происходящее приходилось прибегать к привычному человеческому понятию и пониманию направления.

«Нас заметили».

«Не пускают», – поправил Чолгана Врубель.

«Что же нам – пушкой пробиваться?» – спросила Наташа.

«У вас, ребята, настоящей злости, боевого духа маловато», – Чолган попытался выстрелить, но Блез успел его блокировать, перевел управление оружием только на себя. Чолган стал с ним бороться за контроль над пушками.

«Передай мне управление… И не мешай, лягушатник долбаный!»

На этот раз командир не успел. Чолган пальнул, не очень уверенно и плохо прицелившись. Дымный след выстрела ушел вбок, ни одну из налетающих на них капель, размерами больше их параскафа, вроде бы и не задел… Но все-таки он что-то изменил в настроении налетевшей на них стаи. Они сделались плотнее и сильнее, это было заметно. Теперь, как ни шумели от перегрузки мюонные резонаторы, как ни давила Наташа на ходовую установку, как ни погонял машину своим пси Чолган – ничего у них не получалось. Их просто подхватили и поволокли назад, вернее, куда-то, что можно было назвать пройденным ими курсом лишь с большой натяжкой.

«Что же тут не так с пространством?»

Чолган больше не стрелял, или Блез уже жестко перехватил орудия, без всяких там околичностей.

По приборам – Наташа видела их, кажется, глазами командира – они выдавали примерно сто десять процентов своей общей мощности, а ей казалось, что все они – вчетвером и с машиной – работают еще сильнее. Но их определенно оттягивали туда, откуда они пришли.

Пора возвращаться. Кто это подумал, было непонятно, скорее всего, Врубель, но его решили поддержать, на этот раз уже все.

«Ян, маяк не теряй. То есть буй этот…»

«Он в пассиве, проверить его?»

«Не сейчас, когда будем ближе. Просто следи за ним по курсомеру».

Голубое свечение, которое теперь оставалось за условной кормой, остывало. Что это был за свет такой, и кем были прозрачные, но такие сильные каплевидные сущности, по-прежнему оставалось непонятно. Они все испытывали сейчас что-то похожее на разочарование, будто прикоснулись к чему-то очень важному-нужному-интересному-существенному, как закон мироздания, но вот что-либо определенное усвоить у них не получилось. И теперь кто-то из них все уверенней соображал, что свой шанс они упустили. Это было настолько явным общемыслием, что Блез высказался:

«Будет другой шанс, другие возможности…»

«Не будет, – твердо, как гвоздь забивая, подумал Чолган. – Мы упустили… Эх, зря я пальнул, не ругайтесь, сам знаю, что напортачил. Но я же думал, может, они разбегутся… То есть разлетятся».

«И еще что-то там твердое, кажется, на нас… опрокидывалось…» – подумала Наташа. Она не могла передать это ощущение точнее. Лишь понимала произошедшее так: будто бы они пикировали с огромной скоростью, и твердая, смертельно опасная, но все же – понимаемая, намного более надежная, чем все окружающее, твердь выходила на них, и они могли бы развернуться, выправить свое падение на нее… И открыть – новую Землю?

«Бакен», – доложил Врубель. И вдруг почти вырвал управление из-под пальцев Наташи и заложил резкий, на грани возможного, рывок в сторону…

И тогда все – его, Врубеля, глазами и сознанием – разобрали, что почти увидел он.

Их бакен потому так неуверенно отзывался на их вызов, что его облепили чудовища, уже не какие-то почти эфемерные капли тускловатого, не очень чистого света, а настоящие звери – тяжелые, массивные, страшные и едва ли не вонючие, как может пахнуть только живая тварь. Они облепили бакен и пытались разодрать его когтями… И почему-то казалось, что в конце концов крепчайшая сталь не выдержит и действительно разорвется под их когтями, клювами, зубами или что там еще у них было, будто слабая бумага.

А пара этих тварей посмышленей ползла, как по канату, по дымному пси-энергетическому лучу в сторону, откуда этот луч приходил, они ползли на Землю, в тренировочный зал школы.

Рывок Врубеля оказался не очень умелым и совсем не свидетельствовал о пилотском опыте. Наташа перевела их движение относительно бакена в пологую глиссаду. «Как же мы теперь вернемся?»

Вот тогда-то они все и почувствовали, насколько устали, всеми нервами, всем существом, состоящим сейчас из четырех людей. Их единение, как частенько бывало в конце полета, лишь усиливало усталость.

«Как-нибудь вернемся, – резковато отозвался Блез. – Гораздо важнее, чтобы твари по следу пси-подпитки не прорвались на Землю».

А Наташа неопределенно, без слов, подумала о Вересаеве, ведь он, возможно, все еще пытался держать с ними связь.

5

Ромка потерял пси-контакт с нырнувшим в Чистилище экипажем довольно резко, вот только что он читал их мысли, ощущения, даже самые, как ему казалось, потаенные желания, и вдруг… Ничего не осталось, лишь шлем давил голову, будто она опухла от измененного состояния сознания в единении с теми ребятами, и еще дико удивляло, что с ними не было даже голосовой связи. Казалось бы, такое простенькое желание – спросить их вслух о чем-нибудь, да о чем угодно, хотя бы об оттенках цвета в стороне светлого горизонта, но нет, не было и такой возможности.

Мышцы тоже болели, будто бы он таскал тяжеленные, грузные бревна на лесоповале. Или пересыпал огромные кучи гравия простой совковой лопатой в речную баржу, или еще что-то такое же почти бессмысленное делал за счет своих физических сил, что уже давным-давно люди научились производить с помощью механизмов. Но вот для той работы, которую пытался сделать он, механизмов не было, не научилось еще человечество проводить пси-напряжения без участия кого-нибудь, хотя бы не очень сильного в этом плане, вроде него, Романа Вересаева.

Он стянул шлем. Голоса в лаборатории звучали как-то непривычно и одновременно – знакомо. Непривычно, потому что он еще не отошел от шока, вызванного способностью ментально участвовать в общем состоянии экипажа там, в Чистилище, и знакомо, потому что не было ничего удивительного в громкой реплике генерала:

– Как посмотрю, что-то у нас не вытанцовывается, верно? Вот и контакт с параскафом потерян, или я чего-то не понимаю?

– Ну да, – нехотя сообщил Генка Шустерман, на него Ромка теперь тоже должен был взглянуть, чтобы… Ну чтобы едва ли не познакомиться заново – настолько чужой для него казалась сейчас вся лаборатория.

Ребята из четвертого и пятого экипажей сидели как завороженные. По идее, им должно быть просто, они привыкли к такому вот слиянию всех в единый, общий, нераздельный ни по мыслям, ни по ощущениям экипаж. И пусть не совсем еще привыкли именно в таком, гм… наборе оказываться едиными, но это состояние не должно было их чрезмерно травмировать. А вот погляди-ка – столбиками сидят, и кажется, начни, допустим, колоть их иглой, никто ничего и не почувствует.

– Вересаев, радиоконтакта тоже нет?

– Они его почему-то убрали, выключили… Я не понимаю, что случилось.

– Шустерман? Веселкина?

– Чтобы найти звено, в котором связь прервалась, нужно очень тщательно все тестировать поблочно, – рассудительно отозвалась Валя. – А это только потом можно будет сделать, Андрон Томазович, и времени на это уйдет воз и маленькая тележка. Сейчас не до того.

– А до чего – сейчас?

– Следует держать аппаратуру в состоянии готовности, – медленно отозвался Шустерман.

– Вересаев, ты бы все-таки подслеживал за ребятами там, – посоветовал Венциславский. – Неровен час, произойдет что-то существенное, и связь восстановится.

– Сейчас, только мозги проветрю немного. – Роман потряс головой. Да, хоть связи и не было, но не выходить же из самой возможности связи, как сделал он, стянув шлем.

Зрительно экраны что-то передавали, как им и положено, хотя очень, очень туманно, неопределенно, малоразличимо. Но каплевидные сгустки чего-то, что напоминало снимки каких-нибудь, ну, допустим, привидений, которые делали любители-охотники всяких подобных историй и пересудов, можно было разглядеть.

Он снова натянул шлем. И через его пластмассовую скорлупу услышал генерала:

– Андрон, ты же докладывал, что у Колбри иное программное и приборное решение связи?

– Я здесь, генерал, – ударил в наушники голос Миры.

Ромка тут же стал нащупывать верньер звука, транслируемого из второй лаборатории. Поскольку перед ним на мини-экране шлема мелькало многое из того, что видели и начальники на большом экране, он определил эту штуковину и убрал звук до приемлемого. И лишь тогда стало ясно, что от боли этого аккустического удара он шипел злобным змеем, причем довольно громко. Поэтому Мира спросила, чуть понизив голос:

– Ром, ты чего там? – Он не ответил, но она уже сама догадалась. – Извини. Забыла убрать трансляцию на тебя после проверки.

– Ты мне чуть голову не раздавила.

А вот ребятам четвертого и пятого экипажей она свой звук так не бросала, они-то ее нормально слышали, без чрезмерностей. Это и он увидел, когда плавно убрал демонстрацию с микроэкранчика перед глазами и сделал забрало своего шлема почти прозрачным, чтобы получше оглядеть свою панель.

– Может, это я виноват, Ромка, – высказался Шустерман, он тоже сидел в шлеме, следил за работоспособностью своих систем. – Я же теперь на два фронта работаю, сам знаешь, фигурально выражаясь – бегаю туда-сюда, разрываюсь между тобой и Миркой.

«Зачем он в этом сейчас признается? Может, у него голова тоже раскалывается, и до такой степени, что он вдруг сделался разговорчивым», – подумал Ромка.

– Хватит трепаться – скомандовал Мзареулов. – Они же там почти воюют, а вы тут…

Генерал своим басом опять что-то загудел. Ромка догадался, что он советуется с кем-то по собственной связи. Видимо, где-то у них в подвале или еще где-нибудь сидит пара-тройка спецов генерала, почти наверняка погонников, и они тоже что-то видят, и с ними генерал, уже не стесняясь присутствия Мзареулова, ведет консультации. «Значит, он нам ни на йоту не верит, – решил Роман. – Ну и черт с ним, не очень-то он мешает, по крайней мере пока». Прислушиваться к тому, что генерал говорил своим, он не стал.

У него забрезжила вот какая идейка… Вот они говорят, что видео– и пси-связи не сумели установить с малым залом, который еще иногда назывался у них в школе телекабинетом. Но для группы военных они эту связь установили. Странно, неужто в школе крепнут две власти – Мзареулова и генеральско-военная?

Он стал соображать, как к ним подключиться, но ничегошеньки из этого не вышло, по крайней мере без помощи Шустермана. Пришлось снова прислушиваться к тому, что генерал говорил Мзареулову.

– Андрон, пушка ведь отогнала нечто, что там было. – Кажется, генерал думал, что изъясняется шепотом, хотя этим звуком можно было запросто колоть орехи, а то и вовсе пользоваться вместо молота в кузнице. – И эта хрень куда-то смылась… Исчезла. Значит, наше оружие на них действует. Действует, господа офицеры!

– Да не очень-то, – ворчал кто-то, может, и сам Мзареулов. Или Шустерман. – Не очень оно ушло.

Так они «шушукались» довольно долго и, по их мнению, вполне рассудительно. «Вот черт, – решил Ромка, – они не заметили самого главного».

Ребята в Чистилище пошли назад не очень уверенно. Их тащили эти слившиеся воедино прозрачно-светлые капли. Но они уже хотя бы не сопротивлялись, подчинились им. В общем, экипаж возвращался, и это было неплохо. Поэтому Роман снова стащил шлем, чуть повернулся к остальным.

Многие из новеньких экипажей тоже сидели уже без шлемов, разглядывали общий экран, на который и начальство смотрело, пыталось разобрать, что происходит в Чистилище. Лишь Паша Пресняков, конфузор-командир четвертого экипажа, еще оставался в своем «колпаке», но сдвинул его, чтобы открыть одно ухо, поэтому-то его шлем и выглядел как-то странно. А вот генерал был едва ли не счастлив и весь преисполнен энтузиазма.

– Вересаев, что за кислота на физии? – спросил он. – Пушки стреляют, эти, светлые, их побаиваются, если вооружить наших более сильными стволами, думаю…

– Генерал, считаю, что мы добились более существенного, чем проверка оружия. Мы увидели развилку.

– Развилку?

– Голубой горизонт, который заметили наши иномерники. – Ромка с удовольствием воспользовался совсем недавно придуманным термином.

– Иномерники? – теперь удивился Мзареулов.

– Сленг.

– Они же не прошли туда, – продолжил Андрон Томазович. – Ну, то есть пошли, попробовали, но не добрались.

– Вот именно, их что-то не пустило.

– Что именно, как ты это себе представляешь? – Мзареулов чуть помедлил. – Спрашиваю тебя, потому что ты почти побывал там.

– Не знаю, я видел то же, что и вы. Прозрачные, быстрые капли, тугие, опасающиеся огня наших пушек. Но если пораскинуть мозгами, можно допустить, что наши ребята не подготовлены к тому, чтобы продвинуться к голубизне. И дело не в пушках.

– А может быть, наша техника не срабатывает на таком высоком уровне этих пси-мерностей, – довольно туманно предположил Шустерман. – Я хочу сказать, возможно, наши пси-связи не поддерживаются в тех измерениях, если это на самом деле измерения, отличные от нашего?

– Разве такое может быть? – похоже, генерал не расслышал Шустермана, или не понял, или не хотел понять. – Они уже там и перешли барьер, или некий порог, если угодно. При чем здесь какие-то последующие… иномерности? Ничего не понимаю.

– Они могут заходить пока только в Чистилище, а в иные измерения – неспособны. Возможно, с имеющейся у них подготовкой они в принципе мало чего способны добиться. Скорее всего, генерал, – хотя сейчас Ромка обращался и к директору Мзареулову тоже, – им следует стать более сильными в плане пси или по каким-то иным, пока непонятным нам, установочным характеристикам. Лишь тогда…

Он и не ожидал, что получит ответ на свое мнение так быстро, но это случилось. Что-то с той, другой стороны их пси– и прочих связей, в Чистилище, звонко разбилось, будто огромный стакан величиной с хорошую бочку, сброшенный с большой высоты.

Ромка развернулся к пультам, с лихорадочной поспешностью стал проверять все, что только под руки подворачивалось. Что-то там случилось, но что именно? И как быстро определить этот непонятный, неуместный звон? В одном он был уверен – действовать нужно быстро.

6

Он совершил довольно дурацкую вещь – дал больше ощущения пси-связи, и вывел ее на себя, напрямую. Все, что он почувствовал, стало похоже на дурацкий сон, на кошмар, который переживаешь очень ярко и сильно. Так на самом деле не бывает, будто он плывет по какому-то мелкому, неглубокому морю, зараженному – он это знал теперь точно – какими-то зверями, способными впиться в него, сожрать его заживо. Это могли быть какие-то огромные осьминоги, голодные и совершенно чуждые всему, что он видел прежде, или колючие морские ежи, впивающиеся в него, бессильного здесь, в этом выдуманном, небывалом море, проникающие в него сразу огромным количеством игл, да так глубоко, что только самый умелый и быстрый хирург сможет спасти ему жизнь…

И еще одно ощущение его мучило: это было не совсем… вернее, не только его тело, это была еще и его психика, его душа, его осознание себя, человеческое представление о себе в том, что он значит в этом мире. Он мог исчезнуть, избежать атаки этих зверей, которые уже касались его, прицеливались, чтобы вернее ударить, по-прежнему невидимые, а лишь ощущаемые…

Роман отвалился от пульта, он больше не мог это выдерживать. Его трясло, он потерял себя от страха, дикого, казалось бы, иррационального, но такого определеннного, будто и впрямь искупался в том ужасном море. И его едва-едва успели вытащить, он даже осмотрел себя, чтобы найти того морского ежа, который впился ему в левую ногу повыше колена… Иголки были острыми, невозможно колючими, и они несли на своих остриях какое-то вещество или парализующий яд… Он почти кричал, хотя мог только рычать, потому что, как ему показалось, яд с игл этого чудовищного создания уже попал в кровь. Он слетел с кресла, покатился по полу, потом чуть приподнял голову… Все смотрели на него, как на безумного.

А он смотрел на ногу, на иглы морского ежа, которые только что отчетливо были видны, но уже куда-то делись, исчезли. Волна облегчения после растаявшего страха оказалась настолько сильной, что он… Потом он вспоминал это со стыдом: он самым малодушным образом обрадовался за себя, не думая об остальных ребятах, все еще подсоединенных к пси-связи с Чистилищем.

Вообще-то он и раньше знал, что не может назвать себя смелым человеком. Но тут было другое, чем просто гибель. Он почему-то был уверен, что в прямом бою с кем-либо, кто был врагом, он не побежит, станет драться – стрелять или командовать теми солдатами, которые оказались бы вокруг него… Он был в этом уверен.

Но вот это море, почти спокойное, и возможность быть сожранным заживо кем-то из-под воды, и эти звери, ядовитые, нечистые и хищные, желающие даже не плоть его уничтожить, а саму душу, – этого он вынести не сумел. Не сумел. От этого впору было обмочиться, так ему казалось.

– Вересаев? – это был Мзареулов. – Ты чего, Роман?

Дрожащими губами он попробовал объяснить, что почувствовал на том конце пси-провода к экипажу, к нырнувшим в Чистилище.

– Это уже не связь с нашим экипажем, это дорожка в наш мир… для чего-то ужасного. Ее нужно как-то защитить от той гадости, что находится там, – он говорил что-то не то. И все же добавил, снова пробуя объяснить происходящее: – По этой дорожке что-то ползет, как по канату, к нам, сюда, что-то невозможное… Оно способно пробраться в ментошлемы.

Генерал обернулся к Веселкиной с Шустерманом и к новеньким иномерникам:

– Что вы чувствуете?

Пресняков сидел, хмуро оценивая что-то на экране, Пачулис и Латуш выглядели обычно, как всегда, кажется, еще и перешучивались. Генриетта Правда улыбалась странной улыбкой. А Коломиец пробовала поднять руку, чтобы нащупать что-то в регулировках на подлокотнике ее креслица. Других, а именно Макойты и Панвальд, Ромка уже не стал рассматривать. Он кинулся к своему главному пульту и нервными движениями выключил всю электронику, которая отвечала за подачу пси-сигналов туда.

– Генерал, нужно вызвать силовиков из охраны, обязательно с оружием.

– Ага, сейчас, прямо танки тебе вызову, – буркнул Желобов. – Вересаев, официально тебе заявляю: ты отстранен. – Генерал повернулся. А тем временем Генка Шустерман, как дурачок, хлопал по своим клавишам, пробуя обойти выключенные приборы Ромки. Он восстанавливал сигнал в Чистилище, чтобы зафиксировать уже по-своему, возможно, для последующей обработки и анализа. Вот генерал и брякнул: – Шустерман, займите его место.

– Нет, не нужно, нельзя, Генка! – Ромка попробовал взять себя в руки, стал прямее, сказал, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал: – Это способно… Это будет убивать, причем так, что мы не сумеем ничего поделать, не сумеем противостоять ему.

А потом он поймал глаза Веселкиной, продолжил ее взгляд… Оказывается, ему не показалось, он все-таки обмочился. И он смутился, так вот – вполне по-человечески, и, тряхнув головой, добавил: – Извините, мне нужно…

Он бросился в туалет. И ведь понимал где-то на самом краю сознания, что этого делать нельзя, что нужно было добиться своего, образумить генерала. Но взгляд Вали, ее глаза, полные чего-то, что хуже разочарования и презрения из-за чужой трусости, погнали его… Чтобы хоть как-то сгладить эту неловкость.

А когда он вернулся, чуть приведя в туалете себя в порядок, насколько мог, разумеется, Генка уже сидел столбиком, будто зачарованный сурок, в его кресле. Генерал почти торжественно расхаживал по лаборатории вдоль стены с экранами и вещал:

– Выключить наш бакен – это просто. Но вот что следует понимать: нам нужны данные, поэтому его нельзя выключать. Да и ребята там остались.

– Они найдут возможность вернуться. Если Вересаев…

– Не говорите мне о нем, он… В общем, так, Шустерман, включаете пси-контакт с тем, что есть там, – хотя бы на короткое время, на доли секунды.

– За это время мы ничего не поймем, зато они там поймут, – спокойно и уверенно высказался Мзареулов.

– Кто такие они?

Ромка снова попытался остановить Желобова:

– Генерал, вы хотите заразить Землю неизвестными чудищами?

– А, это опять ты, Вересаев? Предлагаешь отказаться от машинно-технологического и научного изучения Чистилища?

– Нет, предлагаю действовать подготовленными, предлагаю осознавать опасность и использовать какие-нибудь средства защиты… Понимаете, бакен слишком слаб, беззащитен, неспособен отстреливаться… Хотя и пушек будет недостаточно…

– Значит, нужно сделать там большую, сильную, постоянную станцию, способную отбить все агрессивные действия тех тварей, о которых вы говорите. Хотя их, похоже, кроме вас, никто не заметил.

А Ромка в этот самый миг отвлекся. Вот не должен был, но отвлекся, подумал, что излишне агрессивные, или, лучше сказать так, силовые действия там, в Чистилище… В общем, каким-то образом это закроет возможность похода к голубому горизонту, который открыли ребята второго экипажа. И не исключено, что насовсем, навечно.

И то ли Генка сам вывел включенные сигналы на полную на пульте, за которым до этого сидел Ромка, то ли это произошло автоматически, на простом поиске всех сигналов, чтобы обеспечить весь спектр работоспособности приборов… Потом уже, во время разбирательств произошедшего, такую возможность тоже со счетов не сбрасывали, а рассматривали совершенно серьезно, да и могло такое в действительности произойти…

Но приборы вдруг включились во всю свою мощь, не прошло и двух-трех мгновений, всего-то одного-двух ударов сердца… Хотя Ромке потом казалось, что за этот очень краткий отрезок времени сердце у него остановилось… И Генка Шустерман, дурашливый, грубоватый, но такой дружелюбный и знакомый… стал превращаться во что-то, чего Ромка опасался, когда выключил связь с бакеном.

Это происходило прямо на глазах всех собравшихся тут людей. Он как-то размазался, размяк, обрывки его рабочего комбеза и белого лабораторного халата расползлись, легко, будто это была не крепкая ткань с синтетическими нитями, а намокшая папиросная бумага, и тело, которое должно было быть Генкой Шустерманом, показавшееся в прорехах, – было уже не им, не человеком, а чем-то неопределенно-синеватым или голубым, влажным, вернее, слизистым, мокрым… Да, отвратительно мокрым! И эта тварь, раздаваясь в объеме так же легко, как разорвала комбез, разодрала шлем. На миг, на явственный миг Ромке показалось, что если шлема больше нет, если нет и связи с Чистилищем, может, эта тварь до конца не вылезет в наш мир, застрянет в переходе оттуда сюда?.. Но этого не случилось. Или тварь могла двигаться и что-то тут делать даже частью своего тела, наподобие того, как часть иных червей вполне сохраняет жизнеспособность, даже если их разрубить пополам.

Тварь чем-то махнула, это было не очень видимое в воздухе щупальце с каким-то когтем на конце, и удар пришелся по Мзареулову. Ромка видел это очень отчетливо и поразился, насколько малоразличимая, почти нереальная здесь хреновина может обладать такой силой! Директор школы отлетел к стене, под экран, и стал, как бешеный, стирать с себя слизь этой гадины, уже смешанную с его кровью… Он явно боялся заражения.

Ромка шагнул к нему, но даже не поставил ногу на пол, а рванулся, прыгнул вбок, грубо, кажется, сделавшись отчего-то сильнее, чем был на самом деле, выдрал из кресел Правду и Коломиец, просто отшвырнул их, как… как какие-нибудь морковки из грядки. До Вали Веселкиной он тоже добрался, но она уже сбрасывала с себя приборные подсоединения и визжала так пронзительно и тонко, что находиться с ней рядом было невозможно, но Ромка и ее, на всякий случай, затолкал себе за спину… Краем глаза, не поворачивая головы, засек, что остальные ребята из новых экипажей уже сами пробуют выбраться, отсоединиться от шлемов, даже поднимаются на ноги… Лишь заметив это, он наклонился к Мзареулову.

Он не знал, что и как следует делать в таких случаях… Поэтому просто оторвал у него рукав рубахи и стал им, как обычной тряпкой, помогать директору школы избавиться от слизи и крови, одновременно рассматривая получше рану. Как ему показалось, коготь твари распорол директору наружную бедренную вену, одну из самых больших в теле человека, а значит, жизнь вытекала сейчас из него широкой струей. У Мзареулова уже глаза стали закатываться, а ведь после ранения прошли считаные секунды…

Что делала тварь за его спиной, Ромка не знал, просто не обращал на нее внимания. И вдруг жестко, громко и сильно ударили выстрелы. Ромка поднял голову, хотя руки его по-прежнему работали, теперь он пробовал прямо поверх штанины перевязать Мзареулову ногу чуть повыше основной кровавой струйки… В дверях стояли два охранника, настоящие, из солдатиков. Вперед выдвинулся паренек в офицерской пилотке с пистолетом, зажатым двумя руками, и он молотил из своего ствола по твари, как в тире, твердо уперевшись ногами в пол, прицеливаясь очень аккуратно, чтобы не попадать в приборные стойки и в пульты управления. За ним виднелся еще один солдатик, но этот окаменел, даже не потянулся к своему укороченному автомату из тех, какими была вооружена охрана школы после аварии с третьим экипажем.

И тогда, уже словно в замедленной съемке, Ромка увидел, как этот самый лейтенант уронил свой пистолет, одним движением сдернул автомат с плеча парализованного солдата, клацнул переводчиком огня, открывая возможность для стрельбы, передернул затвор и… Грохот его очереди был еще оглушительнее, чем стрельба из пистолета. А офицер стал шагать к твари, которая… Которая вот еще пару минут назад была Генкой Шустерманом. И которая…

Ромка сел на пол рядом с Мзареуловым. Тот бледными губами прошептал едва слышно, но Ромка его понял:

– Я вызвал, когда ты сказал, что нужна охрана… Молодец, Вересаев. Мне было бы неприятно, если бы такая… синекожая бродила по моей школе.

Он отключился. Ромка поддержал его голову, почему-то это было сейчас важно – держать директора, не дать Мзареулову шлепнуться на пол в лужу его же крови.

– Врача сюда нужно, – сказал Ромка.

Валя Веселкина дернулась туда-сюда, она не была еще уверена, что следует делать, потом все же сообразила. Кивнула ему и бросилась в коридор. Ромка теперь знал, что она приведет врачей так быстро, как только сможет. Хотя они-то должны были уже и сами сюда спешить. Но с Валей, которая рванула за ними, было как-то надежнее. Он преодолел себя: оказывается, он побаивался смотреть в сторону твари, но понять, что с ней происходит, было необходимо.

Она умирала, лейтенант из автомата разнес ей… В общем, то, что можно было считать ее головой. И теперь паренек стоял, опустив ствол, еще дымящийся, и почти спокойно разглядывал синекожего зверя, который… В это было трудно поверить, но приходилось. Тварь наполовину влезла в стену, Ромка был в этом уверен, какая-то ее часть, может, до половины, уже просочилась через стену, будто стена была не более плотной, чем сито.

Генерал, в отличие от лейтенанта, сидел на полу, удерживая выбитую или вывихнутую руку за локоть, видимо, его шарахнуло сдернутым столом, когда тварь пыталась сбежать. Он мучился от боли, но Ромке на миг показалось, что ему мало этой боли, что ему нужно бы сильнее страдать… Потом он все же взял себя в руки: хотеть плохого – это не в его природе, не в его натуре, если угодно. Генерал повернулся, вгляделся Ромке в глаза.

– Дрянь дело, неудачно-то как получилось.

И Ромка, пусть он и не любил этого человека, а сейчас особенно, но после этих слов стал… Нет, не то чтобы уважать Желобова, но все же признал в нем хоть что-то человеческое.

Лейтенантик наконец-то отвлекся от тварюги в стене, осмотрелся, поднял генерала, который и сам уже помогал ему, упираясь плохо повинующимися из-за боли ногами, выпрямился. И почти спокойно Желобов предложил:

– Ладно, пойдем встречать ребят оттуда, они уже должны вернуться.

– Куда? – не понял Ромка.

– В лабораторию к Колбри, ведь их нужно встретить, что бы тут ни произошло.

В лабораторию вихрем влетели врачи, почти в таких же халатах, в каких привык работать Ромка со своей командой, когда не был вынужден использовать сетчатый пси-комбез. Веселкина была по-настоящему деятельна, врачи с ее подсказками принялись за дело, оказывая помощь Мзареулову, что-то наворачивая ему на ногу, вкалывая прозрачные шприцы, один из медиков стал ощупывать руку генерала. Того это не слишком заботило, хотя глаза у него слезились от боли.

– Ну, Вересаев, и вы… – он посмотрел на Веселкину, – идемте, вы теперь знаете то, чего никто больше не знает. Подскажите что-нибудь Колбри, – он вытер болезненный пот со лба здоровой рукой, пока врач прибинтовывал выбитую или вывихнутую конечность ему к груди. – Чтобы второй раз такого не вышло.

И это действительно в тот момент было самым правильным и точным решением. Ромка с Валентиной это понимали. А генерал еще бросил лейтенанту, который теперь не отходил от него ни на шаг:

– А ты, парень, был молодцом, но теперь перезаряди оружие и вызови подмогу. Кто знает, как теперь дальше пойдет? Может, опять упражняться в стрельбе придется. Хоть и не хотелось бы, конечно.

7

Через два месяца, которые прошли вполне разумно с организационной точки зрения, когда и весна наступила, Ромка вдруг полюбил бродить вокруг школы… Точнее, уже не школы, а Центра исследований непериодических эффектов антигравитации, новенького, с иголочки, строения, с самым лучшим оборудованием, которое руководство запросило напрямую у министерства науки. Разумеется, из старой школы сюда перевелись не все, но ключевые игроки, как почему-то теперь выражалось начальство, остались те же.

Вокруг этого самого Центра, отстоящего от всех окрестных городков и деревушек на десятки километров, Ромка и бродил обычно, пока не стали сами собой находиться и запоминаться любимые места, чтобы в одиночестве посмотреть на красивые закаты и подумать. Это стало необходимо, ведь не каждый день можно было выпросить служебную машину и смотаться до районного центра или хотя бы до ближайшего ресторанчика.

Расположился этот ЦИНЭАГ уже не на Северном Урале, а гораздо южнее, и почти сразу же получил неофициальное название Новый Аркаим. Первые дни начальство это дико раздражало, по слухам, кого-то из обслуживающего персонала даже наказывали, когда это названьице употреблялось. Но, может быть, в отместку кто-то неизвестный сделал что-то вроде шапки на бланках, где главный вид древнего совершенно круглого по форме поселения, от которого остались лишь непонятные следы и фундаменты, снятые с высоты километров полутора, совместили с круглым же видом нового исследовательского заведения, да так удачно, что и название сразу прижилось намертво, и эмблемка эта все уверенней становилась общепринятой. По крайней мере, Ромка такие бланки уже видел и в официальном обращении.

Новый институт действительно имел круглую форму, довольно широко раскинув прозрачный купол, под которым разбили что-то вроде большого парка, чуть не в километр диаметром, с разными экзотическими растениями, птицами ярких расцветок, всякими насекомыми и даже с семейством обезьян-капуцинов, которые принялись тут же всем досаждать. Порой настолько, что и посидеть тихо на лавочке под подрастающими платанами оказывалось затруднительно, по мнению этих новых хозяев парка, требовалось еще свое местечко отстоять силой или выкупить бананами, сушеными финиками или хотя бы чипсами. Зачем понадобилась эта сомнительная роскошь с капуцинами, никто даже из руководства Центра не мог объяснить.

Вокруг главного купола устроили восемь пристроек, и каждая имела очень серьезный уровень биозащиты, не высший, не такой, что человека, прежде чем впустить внутрь или выпустить после работы, требовалось почти убить разного рода очищениями и промывками, внешними-внутренними и какими-то еще, но тоже весьма высокий. Достаточный, по мнению руководства, чтобы, допустим, удержать тварей, подобных той, которая перевоплотилась в Шустермана. Даже если бы они стали просачиваться снова из Чистилища на Землю, то дальше этих корпусов не прошли бы… Правда, у некоторых оставались сомнения на этот счет, ведь тварь почти пробилась через стену, почти ушла в соседнее помещение, но об этом никому не хотелось думать, даже теоретикам, потому что ничего, достойного называться серьезной гипотезой, они так и не придумали.

У них, у теоретиков, вообще ничего не получилось с исследованием впаявшейся в бетон синей многощупальцевой твари, застреленной лейтенантом, фамилия которого оказалась Шершнев и который получил должность замдиректора по безопасности нового Центра. Зверюга еще до приезда биологов стала рассыпаться в сухую и колючую пыль, и как ее ни собирали, большая часть исчезла, попросту испарилась. Причем стена, когда ее потом изучали, оказалась совершенно неизмененной, обычной, словно в ней и не было никогда того, во что обратился Геннадий Шустерман.

Ромка слышал, что у научников вообще возникли довольно сильные споры о том, как это все могло произойти. Допустим, можно ли было считать синюю тварь хотя бы частично человеческим мутантом, и куда подевались пули, которыми в нее бил не растерявшийся Шершнев. По числу гильз высчитали, что лейтенант выстрелил все девять раз из пистолета и тридцать шесть – из автомата. Насквозь тварюгу пробили двадцать пуль, они потом ударили в стекло, в стену, в приборы на пульте и у стены. А следовательно, двадцать пять из них либо застряли в туше вылезшего из Чистилища чудища, либо – была даже такая идея – ушли в само Чистилище, потому что, возможно, тварь все еще находилась частично там, соединяясь с иным измерением какой-то долей своего тела, или существования, допустим, тем, что заменяло ей пси-способности людей. Ведь был же у нее какой-то аналог человеческого пси, который позволил ей преодолеть барьер между миром нашим и тем, из которого она вылезла? Вероятно, был, иначе все становилось и вовсе непонятно.

Но эти раздумья научников Романа не слишком занимали. Какое-то время его куда больше интересовало странное совпадение, а именно: неподалеку от нового центра находился какой-то жутковатый институт животной пси-энергетики, где пробовали, по словам тамошних ученых… в общем, пробовали они определить часть души, свойственной зверям. Это не могло быть случайностью, это было кем-то совсем неплохо задуманное продолжение их собственных экспериментов, но каких, зачем и что из этого могло произойти? Разумеется, таким мелким сошкам, как Роман Вересаев, об этом никто и не думал сколько-то внятно объяснить.

Впрочем, и некому было толком что-либо объяснять, с бионаучниками они сотрудничали слабо, пока, по крайней мере. Правда, частенько пересекались в лучшем ресторанчике в ближайшем городке или в одном из кабачков, устроенных для туристов вокруг Аркаимского заповедника. А заповедник этот на самом деле представлял собой весьма примечательное туристическое образование, был всегда полон совсем уж незнакомых людей, что оказывалось в высшей степени полезно, потому что за годы жизни в школе, при относительной, но все же довольно серьезной изоляции от мира, постоянно находясь в кругу одних и тех же сотрудников, многим начинало казаться, что из школы следовало бежать без оглядки. Совсем не лучшая психологическая настройка для работы.

Кстати, если уж совсем вдаваться в опыты биопси-исследователей из соседственного института, они признавались, что взялись за некоторые научные темы, касающиеся того, как можно выдрессировать высшие породы зверей – обезьян, собак и дельфинов – для генерации пси-энергий, близких к человеческим. И она у них, у зверюшек, получалась куда чище, сильнее и отчетливей, хотя, разумеется, оставалась животной, механической, без способности к тонким настройкам, изменениям и конкретному применению в пси-резонаторах.

И еще Ромка полагал, что те несколько «ныряний» в Чистилище, которые они сделали на новом месте, проверяя оборудование и обучаясь новым возможностям на модернизированных машинах, отличнейшим образом разрушили вполне дурацкую гипотезу о том, что не пси-энергии иномерников являлись неким «ключом» к забросу параскафов в Чистилище, а само место старта. Гипотеза эта, без сомнения, возникла из того факта, что многие так называемые парапсихологи в своих, гм… свидетельствах и описаниях случаев непроизвольной телепортации или исчезновения людей слишком уж часто упоминали о каких-то порталах и жестко привязанных к местности паранормальных зонах. И вот после их испытаний уже здесь стало понятно, что местность, как ее ни рассматривай, ни при чем и сама по себе ничего не значит.

Ромка потянулся. Он уже побродил часа два по здешней степи, а теперь присел на своем любимом холме, посматривая с его склона на круглые купола Центра, расположенного в широкой долине, на изумительную расцветку закатного неба, ошеломляюще прекрасную, после которой даже ему, весьма далекому от живописи или желания щелкать фотокамерой, начинало казаться, что он бы мог, допустим, полюбить абстрактные картины, если бы они хоть вполовину были выполнены с таким же размахом и талантом, так же сильно и выразительно, как то, что он видел на небосклоне.

Сидеть было приятно. Мелкие камешки, которые попадались на этом холме, не слишком досаждали через ткань джинсов, следовало только чуть расчистить себе местечко. А место у него каким-то образом образовалось едва ли не постоянное, он ходил сюда уже… долго ходил, еще снег не сошел, а он уже бывал тут, приглядывал себе лучший ракурс на постройки Центра. До самого купола было километра три, не больше, но и не меньше.

Поэтому, лениво размышлял он, человеку, фигурка которого отделилась от главного выезда из зданий и резко свернула в его сторону, потребуется не менее получаса, чтобы обнаружить его здесь. Он не сомневался, что это Веселкина, она взялась его опекать в последнее время, и хотя Ромка понимал, что девушка старается изо всех сил, ответить ей взаимностью или хотя бы как-то имитировать чувства, до которых женщины всегда охочи, он не мог.

Но чтобы еще немного посидеть-подумать-побездельничать, время было. Тренировочные «заходы» в Чистилище проводились, дабы проверить любопытную тему, которую придумала Мира Колбри. Суть ее состояла в том, чтобы методами ментопрограммирования «гармонизировать» экипажи между собой и запускать их единой группой. Согласно тестам на тренажерах, ей удалось кое-чего добиться.

Каждая группа, каждый из четырех экипажей, имеющихся в их распоряжении, оказывался вполне закуклившимся целым, почти нераздельным. На это были нацелены все прежние тренировки, когда этих ребят готовили, чтобы сделать из них антигравиторов, а не иномерников. И теперь все прежние установки, вколоченные в этих людей, следовало видоизменить, создать у них возможность взаимопомощи, когда усилия одного из членов команды могли подпитываться силами другого оператора из иной команды посредством пси-связи.

Естественно, новые способы работы породили немало иных, порой непонятных проблем. Например, при работе в три машины, в три экипажа разом между людьми возникала какая-то глупая соревновательность. Каждый из конфузоров – Блез Катр-Бра, Паша Пресняков и Авдотья Коломиец – соревновались друг с другом, порой едва ли не бились, чтобы управлять всей тройкой экипажей, а не только своей машиной. Такова была природа их одаренностей, их пси-настроя, их ощущение полноты действия в тех упражениях, которые предлагала им Колбри.

Анималы, так сказать, энергетические источники, батарейки для общего разгона колебательных контуров пси-мюонных резонаторов, а именно – Чолган, Андрис Пачулис и Амиран Макойты, дрались за возможность вмешиваться в работу чужих устройств, а не только котролировать установленные на собственной машине резонаторы. Наташа Виноградова, суггестор второго экипажа, жутко враждовала с Тоней Латуш из третьей группы, но обе они почему-то воспринимали в штыки подпитки, которые им иногда пробовала оказывать Берта-Мария Панвальд из четвертой команды. Вот только между Янеком Врубелем, Генриеттой Правдой и диффузором пятой группы никогда особых конфликтов не возникало.

На роль диффузора-пять претендовали сразу двое. Данута Клозель, получешка-полуполька, очень красивая, но какая-то несчастная девушка, довольно молодая, про нее тайком рассказывали, что когда-то она пыталась покончить с собой, потому что оказалась в дурацкой новомодной секте, адепты которой объявили, что способны кормиться то ли только солнечным светом, то ли песком и камнями.

И еще на эту роль время от времени подсовывали Зузу Освальда, высоченного темнокожего парня из Канады. Зузу обучение его новой профессии не очень интересовало, он любил играть в баскетбол и, как почти все канадцы, устраивал тренировки по хоккею с шайбой, а так как ледового поля в Центре не было, да и весна наступила нешуточная на этой широте, он катался на роликах, но с клюшкой и почти полной защитой для этой веселой, но в высшей степени контактной игры. Кажется, он даже собрал что-то вроде команды из охранников и младшего научного персонала, назначив себя на роль тренера. В общем, Зуза был неплохим парнем, только работать не любил, да и пики отчетливого страха в его психограммах почти всегда прослеживались, даже когда не происходило ничего экстраординарного, по мнению всех остальных. То есть в своем деле он был заметно трусливее, чем даже малоопытные девушки из пятого экипажа.

А ведь был еще первый экипаж, собственно, открывший иномерность, – Костомаров, Гюльнара Сабирова и Тойво Хотимаяс. Их тоже следовало запрягать, вводить в общую работу, научить действовать в составе нескольких машин, крепко сливаться со вторым, четвертым и пятым экипажами.

Человеческая фигурка на склоне холма приостановилась, до нее оставалось еще больше километра. Ромка и не думал себя выдавать. Но человечек вдруг решил дальше не ходить, а принялся что-то выискивать у себя в сумке. Потом поднес к глазам нечто, что могло оказаться и цифровым биноклем, и тепловым поисковиком. Против последнего Ромка не возражал, потому что вокруг было полно разогретых на весеннем солнышке камней, и их температура должна была существенно превысить его собственную.

В общем, как бы там ни было, все делали свое дело, и никто, кроме генерала Желобова, который теперь величался замдиректора Центра, не перехватывал не свойственные каждому по должности функции. А Веселкина на пару с Мирой вообще оказались молодцами, они не только заменили Шустермана, но и сделали пару технических новинок, например калибратор, определяющий подлинную силу членов экипажа перед каждым запуском, что позволило точнее расходовать общую пси-энергию команд, по крайней мере, так представлялось в тестовых прогонах. А еще они отлично адаптировали к людям некий аппаратик, называемый для простоты конвертором, который почти в автоматическом режиме позволял перегонять уже не пси-взаимодействия от одного оператора к другому, а непосредственно делиться эффективностью самих резонаторов, устранял дефицит силы в одной из машин избытком мощности в другой, если подобные ситуации возникали.

А они возникали, потому что концентрация и эффективная работоспособность людей, даже тренированных и ответственных, всегда бывала величиной непостоянной. Даже этот конвертор каким-то образом повышал запас работы нескольких машин до почти умопомрачительных шести часов. В общем, конвертор оказался очень полезным гаджетом, хотя Роман плохо представлял себе, за счет чего у этой новинки так здорово все получалось.

Фигурка под склоном наконец-то его определила. Скорее всего, это был не тепловой аппарат, а какой-нибудь из фигурных поисковиков, в которых, как Ромка пару раз сам видел, все, что относилось к естественным, природным формам, просто игнорировалось при просмотре любой местности, блокировалось после обработки ландшафта в микрокомпьютере, встроенном в эту машинку. В ее окулярах выделялся лишь заданный, в данном случае – его, Ромкин, человеческий контур. Потом маленький переговорник в его нагрудном кармашке стал вибрировать, и чем дольше, тем сильнее. Ромка даже пожалел, что не сунул его в рюкзак, в который, как обычно перед прогулкой, сложил термос с крепким чаем, флягу с водой, пару-тройку разных бутербродов и вполне эффективный наладонник, чтобы записать в него что-либо, если вдруг некая идея придет в голову. Еще он брал с собой дальномер со встроенным определителем места… И еще этот переговорник, который сунул по глупости в карман, а не в сумку.

Вообще-то, никогда прежде его не выискивали. Он проходил внешнюю охрану и отлично знал, что везде вокруг Центра на расстоянии километров пятнадцати охранники при желании легко определят его местонахождение. У них были для этого технические возможности. Даже если бы он попробовал «раствориться» на фоне отары каких-нибудь овец, которых пасли здешние казахи-пастухи, его бы определили через дальнобойный поисковик энерговооруженности – такую вот хреновинку, работающую на поиск встроенных в его электронику батареек, которыми никакие овцы, разумеется, не располагали. Да и от пастухов его отличить было можно, потому что те пользовались обычными оптическими биноклями, а вот дальномер-навигатор время от времени, кажется, раз в полторы минуты, определялся по ближайшим башням беспроводной связи, бросал импульс контроль-запроса и таким образом «засвечивал» Ромку вернее, чем спутниковый лазер, способный добивать до Луны.

Делать нечего, он вытащил мобильник, сложной формы динамик для левого уха с присоединенным к нему почти прозрачным микрофончиком, пристроил это все на себе и стал нажимать кнопки. Конструкция была верхом эстетики и функциональности. И он довольно быстро услышал, не в ухе, а как бы в самих мозгах, отчетливый голос:

– Роман Олегович, приказано вас отыскать. Начальство решило, что…

Голос был мужской, незнакомый. Очевидно, кто-то из охранников, осатанев от скуки обычного дежурства, вызвался прогуляться для его поиска.

– Дело серьезное, приказано сегодня вечером провести настоящий, а не тренировочный запуск в Чистилище.

Вот те на! Ромка обыденно произнес:

– Меня не предупреждали.

– Поэтому вас ищут. И приказано, чтобы вы были на предполетном инструктаже. Начальство уже собралось в зале.

Нужно было что-то придумать. Ромка быстренько стал соображать. А охранник, добрая душа, деловито спросил:

– У вас комп с широкополосной связью? Если вы сумеете поймать наш сигнал, а вы ведь недалеко, я вас вижу, мы могли бы транслировать вам все, что там происходит, и вы в режиме дальней конференции высветились бы на одном из экранов зала. – Охранник немного помолчал и закончил почти триумфально: – И пока они там раскачиваются, вы успеете вернуться. Вот такая идея.

Идея была прекрасная. Ромка и сам уже о такой штуке подумывал, только не знал, что можно использовать электронику внешней охраны. В школе на Северном Урале у них не было таких возможностей, да и охрана была занята патрулированием летного поля для антигравов, всем остальным, что оставалось за оградой, они не интресовались. Зато здесь, с новым начальником безопасности и с новыми прибамбасами, охрана была, не в пример прежней, функциональней и вежливей.

Он выволок из рюкзака свой компьютерчик, подсоединил его по беспроводной связи к переговорнику, потом все же кабелем бросил видео на темные очки, которые у него тоже были довольно сложным навороченным гаджетом, способным противосолнечные линзы превращать во что-то подобное стереоэкрану, и поискал программку общей синхронизации. В переговорнике тут же прозвучал иной, чуть более уверенный, начальственный голос:

– Вересаев, вы здесь. Я капитан Шершнев, вас вижу, значит, все получилось. Мы даем вам вывод в зал.

В зал Ромке не хотелось. Он стал на ощупь, не глядя, искать в сумке у своей ноги термос, чай в нем отчего-то отчетливо отдавал дубовой пробкой, но ему было наплевать. Он окончательно решил не торопиться. Тем более что увидел на разом помутневших, а потом и рассветившихся линзах очков конференц-зал со всеми, кто там собрался. Вероятно, его физиономия была видна на экране, вместе со стаканчиком чая. Веселкина, стоя возле кафедры, показала ему незаметный для остальных кулак, может, она подумала, что он пьет… Ну, скажем так, не совсем чай. Он хмыкнул про себя, она закатила в немом неодобрении глаза. Чтобы проверить и аккустический контакт, он буркнул:

– Я здесь, проверка.

– Да, мы понимаем, что вы – не здесь, Вересаев, – громогласно, как обычно, оповестил его генерал Желобов, восседающий за главным столом и неодобрительно посматривающий на экран на стене сбоку, что в представлении Ромки выглядело так, будто генерал смотрит не на него, а вовсе в сторону. – Но ждать вас не будем. Время, как меня убедили, очень уж подходящее для эксперимента. К счастью, этот инструктаж не содержит элементов секретности, иначе я не позволил бы по вашей вине выносить эти сведения за пределы Центра.

Определенно, он имел в виду трансляцию их совещания, или инструктажа, или как это там у них называлось. Действительно, у Ромки не было кодировочного устройства, даже самого простенького, а следовательно, связь с ним выдавала эти начальственные игры по совершенно открытой линии.

– Меня не предупредили, – вторично за этот вечер произнес Ромка, но сообразил, что это уже никого не интересует.

8

– Начинайте, Валя, – приказал генерал, и все сразу как-то подтянулись, собрались с мыслями.

– Во-первых, у нас имеется… – Валя нервничала, и стало понятно, что это не простой инструктаж. – Представляю вам новых членов нашей команды. Кондрата Беспризорова, который будет чистым прибористом, как покойный… Да, вот, еще у нас есть Дарья Жигалова, она, насколько я понимаю, будет дублировать меня, займется пси-аппаратной частью в группе Колбри, рекомендации у нее, – Валя чуть грустно хмыкнула, – и квалификация выше моей, а значит, мы будем работать параллельно. И позвольте представить вам, – для верности Валя заглянула в бумажку, – Симоро Ноко, понятно, что он японец, но учился в Стенфорде, немного стажировался у нас в Дальневосточном универе, занимался там подводными фермами, как у меня тут написано. – Все улыбнулись. – А может, ребята сами что-то расскажут о себе?

– Только коротко, – бросил генерал.

– Как считается, я неплохо говорю по-русски, – заговорил, поднявшись с места, Симоро Ноко, – или по-английски, но вот по-японски – уже похуже. – Он подумал, склонив свою выразительную восточную голову набок. – Заниматься должен проблемой связи, полной связи, даже с трансляцией пси, насколько понимаю, оттуда, из Чистилища, сюда. Проблема, после того что тут случилось, непростая, но сделать ее необходимо, – говорил он почти без акцента, вот только чуть вольно обращался со смыслами и значениями слов.

Он постоял еще немного, невысокий, с Веселкину ростом, мускулистый и жесткий какой-то, и глаза у него были ясными и очень внимательными. Но больше ничего самурайского в нем не наблюдалось, обычный паренек, каких много, вот только… С его квалификацией было что-то не так, или он был тайным гением, чтобы решить такую задачу без теоретиков, с одними экспериментаторами, какими были тут все собравшиеся, кроме чинуш, разумеется, либо он вовсе не должен был «сделать» эту проблему, как он выразился, а лишь представлял для присутствующих, так сказать, попытку действий в этом направлении.

«Кроме того, – подумал Ромка, сидя на холме и решившись еще и пару бутербродов сжевать, – есть такое слово – Стенфорд, вернее, не слово, а крупнейший в Штатах институт, который занимается той же темой, что их Центр. А значит, парень наверняка должен передавать туда и оттуда сюда какие-то общие информашки о достижениях либо о провалах. Интересно, он нейтрален или засланный и будет тут подглядывать? А впрочем, скоро все разъяснится, по характеру его участия в работе.

– Я – Дарья, – девушка ослепительно улыбнулась, у нее была вполне модельная внешность, и лишь что-то в скулах и подбородке свидетельствовало о недюжинном характере и уверенном, сильном сознании. – Училась в Питере, стажировалась в Сорбонне, потом немного в универе в Монпелье.

– В Монпелье не занимаются нашими проблемами, – бросил кто-то с задних рядов.

– Верно, мсье Брюн, но серьезно занимаются в Тулузе, там вообще головная система по нашей теме для Франции. Еще в Монпелье я подавала заявки… То есть рапорты, чтобы перевестись сюда, но произошло это только сейчас. Если есть вопросы?..

– Вопросы возникнут по ходу дела, – проговорил генерал, – быстрее давайте, ребята.

– Есть вопрос! – выкрикнул кто-то опять же с задних рядов. – Как вышло, Дарья, что вы не замужем?

Смех прокатился по залу. Его приборчики – даром что простенькие, но подключенные к довольно сильной системе там, в Центре, – сработали странным образом. Как выяснилось, система слежения охраны обладала ко всем прочим прелестям еще самонаводкой на источник звука и зрительным выделением этого источника. Сейчас это происходило так – пошутивший в задних рядах вдруг приблизился рамкой выделения, и его голос, даже сказанный шепотом, отчетливо прозвучал в наушничке поверх всего, что говорилось на трибуне или еще где-то. Таким образом можно было отлично подслушивать все переговоры в зале, даже самые осторожные. «Этих штуковин в прежней школе не было, – решил Ромка, – нужно будет учитывать в будущем». Сейчас этот квадратик высветил не кого-нибудь, а Зузу Освальда, он наклонился к Амиран Макойты, которая сидела рядышком, и жарко прошептал:

– Кольца-то не видно, вот и спросил.

Возможно, Амиран на правах старшей по званию в экипаже ткнула канадца локтем в бок, когда он задал свой игривый вопрос.

– Госпожа Веселкина не совсем точно определила, я не только буду чистым прибористом, – говорил уже Беспризоров, – но и попробую заниматься ситуацией, которую вы условно назвали Адом. Кое-кто уверен, что у меня получится лучше, чем у других членов нашей лаборатории. Хотя приборы в оперативном обслуживании тоже остаются за мной.

– Как это? – Квадратик выделения на линзах очков Ромки увеличил голову Андриса Пачулиса. – А нас инструктировали, что мы будем ходить к голубому горизонту.

– Верно, – спокойно отозвалась Валя Веселкина, забирая снова ход инструктажа в свои руки, – мы и будем – к голубому горизонту. Но следить за тем, что происходит в тылу, так сказать, в районе Ада, если это район, разумеется, тоже необходимо. Вот за этим и попробует присматривать Кондрат, – она улыбнулась новому коллеге так, что у того должны были возникнуть мысли о зубах акулы, о мимически выраженном требовании подчинения в стаях крупных приматов или о чем-то подобном. – Дальше идем. Сейчас у нас при пользовании методиками ментопрограммирования Миры Колбри сложилась довольно странная ситуация. Суть ее, как полагает руководство, вы должны представлять себе хотя бы в общих чертах. Психические ваши состояния, как их ни натренировывай, обладают значительной лабильностью, подвижностью, изменчивостью, ну примерно как погода… за пределами наших стен.

Зал снова хохотнул. «А ведь им всем приходилось серьезно учиться тому, чтобы вести все эти, даже строго служебные, разговоры в свободной, едва ли не шуточной форме, – вспомнил Ромка. – И хуже всего это получалось именно у Веселкиной, но ведь научилась, и почти получается. Даже получше, чем у генерала, ему-то эти шуточки и хохоточки – нож острый, он не привык, не понимает даже многого, но осознает необходимость такой тональности, ему это не раз и не два объясняли». Да и сам Ромка как-то втолковывал, и ведь любо-дорого посмотреть теперь на него. Ежится наш генерал, но терпит. Выносит. Выдерживает, черт побери! Хотя, с другой стороны, скорее бы Мзареулов после своих травм оправился и вернулся в Центр. Конечно, если ему доверят Центром директорствовать, а не ушлют снова в школу антигравиторов, а то и вовсе – спишут из-за ранения и психологического несоответствия.

– Поэтому следует ловить моменты, когда вы все – наиболее совместимы и находитесь в оптимальных фазах своего пси. Это позволит нам удачнее нырять в Чистилище.

– В старину для парусных кораблей так же ловили ветер, и не было большего греха, чем его упустить, – проговорила Генриетта Правда, но ей было можно, она была пусть и, гм… в возрасте, но все же диффузор. Ей полагалось все замечать и даже, если получится, выводить во внятные, хотя бы для нее самой, образы. К тому же, вспомнил Ромка, она почти всю жизнь писала стихи, не очень удачные, но писала. Поэтессой пробовала себя ощущать.

– Мы ветер ловить не будем, – отчетливо вставил генерал Желобов. – Мы его будем создавать. И надеюсь, вы это воспримете как следует, по-деловому, а не как вдохновение или другую какую-нибудь чушь. Продолжай, Веселкина.

– Поэтому сегодня мы нырнем. И очень скоро. Если кто-то полагает, что не готов, поверьте мне на слово – вы готовы, и даже лучше, чем когда-либо прежде.

– Вхождение туда с нами проводил Вересаев, – сказала Берта-Мария и посмотрела на экран.

Для Ромки это опять выглядело так, будто она смотрела мимо него, примерно туда, где у небольшой каменистой россыпи на склоне холма начинали расцветать крепкие стебли чертополохов. Они отвоевали себе значительную часть здешнего склона и были, Ромка в этом давно убедился, едва ли не красивее, чем прочая здешняя растительность.

Он допил чай, сунул термос в рюкзачок, поднялся, отряхнулся и пошел к Центру, на ходу стараясь ничего не упустить из инструктажа Веселкиной. Это было довольно мудрено, потому что видеть через стекла очков он мог, но мысли его блуждали далеко. И он не очень хорошо реагировал на неровности склона, по которому спускался.

– Смысл нынешнего эксперимента в том, – продолжила Веселкина, – чтобы всем экипажам держать общее внимание. Именно его мы попробуем отслеживать отсюда, вы это и сами поймете, когда подключитесь к машинам. На стендах это не очень получается, поэтому нужны натурные испытания. Специфику каждого из экипажей мы тоже попробуем контролировать, поэтому формулирую… нет, не цель для каждого из экипажей, но как бы желаемую область для пристального наблюдения. Первый экипаж, вы довольно пробивные ребята, ходить способны дальше, чем другие машины, на тестах это подтверждалось приборно, но вы почему-то все больше попадаете в серую зону. Поэтому вам задание такое: не сопротивляйтесь, нам пригодятся знания и о другой стороне Чистилища, не только о подходах к голубому горизонту, тем более что теперь у нас есть Беспризоров, он вам поможет, если сумеет.

Ромка пригляделся. Действительно, первый экипаж в полном составе тоже восседал в зале, только заметно отстраненно, как-то на особицу от всех остальных собравшихся. Внешне они выглядели спокойно, но Ромка почему-то заподозрил в них кипение каких-то, может, и бурных разногласий, особенно – с начальством.

Веселкина перевела дух.

– Второй экипаж, Блез, вы уже неплохо ориентируетесь в Чистилище, поэтому попробуйте хотя бы приблизительно снимать его общую географию. Но, как уже бывало, если почувствуете, что вторглись в малопонятные зоны, где у вас падает выносливость, или возникают барьеры, не пытайтесь их преодолеть. Просто держитесь там подольше, вроде как маркер входа-выхода.

– Вместо буя, того, что звери сожрали, нас, значит, держать там будут, – не очень громко, но весомо прокомментировал Чолган.

– Четвертый экипаж, Пресняков, вы различаете голубой горизонт или что-то, что мы таким вот малонаучным термином пробуем определить. К тому же для вас там еще тучи какие-то ходят, непонятно откуда возникающие. Поэтому вы проводите пятый экипаж к голубизне этой и опять же встречаете их при возвращении.

– А мы, значит, глубже всех должны в голубизну уйти, – полуспросила, но с твердой, едва ли не приказной интонацией Авдотья.

– Точно так, госпожа Коломиец, – кивнула Веселкина. – Но и вы сегодня выполняете требование не терять четвертых. Ребята, нужно доказать, что вы все можете работать единой эскадрильей машин, общей и взаимосвязанной группой. Это позволит нам точнее выстроить ваши последующие тренинги и вообще будет полезно в качестве установки практического сотрудничества и, гм… взаимодополнения. Вот.

Последнюю фразу, похоже, Валентина выучила наизусть, уж слишком она вышла округлой и правильной.

– Я слышал, – проговорил вдруг Блез Катр-Бра, – чтобы нас вытаскивать оттуда, вы решили как-то импульсно «подогревать» входной район. Якобы это позволит обойтись без всяких буев, по которым тамошние твари способны пролезть сюда, к нам, и все-таки зону входа сделает видимой в термопоисковиках. Выделится она на общем сером фоне. Так вот, это – реальность или только числится в планах на будущее?

– Чтобы твари сюда не приходили? – переспросила его Коломиец, уже поднявшись, чтобы отправиться в душ.

– Там имеются не только те, кого вы называете тварями. Там есть что-то еще, – неожиданно ответил ей своим грубым голосом Чолган.

– Импульсная пушка, о которой вы говорите, которая должна, – Валя улыбнулась, – подогревать зону входа, пока в разработке. Такая идея есть, но сегодня мы этот эксперимент не предусматриваем.

Ромке осталось до Центра уже менее километра. Он даже подумал выйти на дорогу, ведущую к Центру, и по ровной поверхности дойти без труда до проходной. Но потом решил, что крюк получится слишком широким, и пошел по неровностям степи, но коротким путем.

Многие уже направлялись к выходу из конференц-зала. Ромка видел это очень хорошо в своих чудо-очках, как вдруг случилось нечто неожиданное. Костомаров, командир первого экипажа, твердо произнес:

– Наш экипаж решил, мы больше туда не пойдем. Я лучше в антигравиторах останусь. Кстати, и кое-кто из других экипажей шепнул мне об этом.

Пауза висела едва ли не полминуты, очень долго для таких ситуаций. Кто-то, даже непонятно, кто именно, тут же уселся на ближайшее кресло, будто бы инструктаж мог теперь затянуться.

– Что это, – спросил генерал, – недовольство или настоящий бунт?

– Да как хотите, генерал, – легко отозвался Костомаров, кажется, он даже улыбался. – Вопрос не в том, что здесь, а что – там… А там – ужас. Ребята, там… такое, что невозможно выдержать, сколько ни привыкай.

– Всем экипажам напоминаю, что нужно спешить, как образно выразилась Веселкина, ловить ветер.

– Это не я, а Панвальд высказалась, – быстро поправила генерала Валя.

– Начальство смотрит на нас как на некий сложный пробник, щуп, как на механический зонд, – снова подал голос Костомаров. – А ведь это все… смертоносно. Может обернуться гибелью не только для нас, вообще для всех, для всех живущих, даже тех, кого мы и не знаем, кто обитает на другой стороне Земли. А то обернется чем-нибудь и похуже гибели.

– Это бесполезно в практическом смысле, – добавил Ян Врубель. – Дальше того рубежа, куда мы дошли, нас не пустят. А там, где мы оказались, куда мы дошли, ничего нет. Ничего.

– Погодите, – замахал руками Паша Пресняков, обращаясь уже только к своим, так сказать, к иномерникам, а вовсе не к начальству. – Вересаев говорил, что мы еще не исследовали возможности, как это… – Он оглянулся на Веселкину. – В общем, говорил, что у нас остается неградуированной еще мера моральности. Вот если мы с ней разберемся, тогда сможем…

– Он говорил, что моральность не то чтобы не градуирована, но просто не выведена в необходимую для измерений шкалу. Представления о морали есть, а вот качественного и количественного определения ее нет. – Генриетта, похоже, получала от внезапно возникшей сумятицы истинное удовольствие. – У него есть гипотеза, что лишь с хорошей моральной обученностью кто-то из нас сможет пройти в голубизну.

– И как ты это себе представляешь? – спросил ее кто-то.

– Не знаю.

– Он каплевидных имел в виду.

– А где он, как его спросить?

– Обращайся к экрану, он по мобиле за нами подглядывает.

– Мораль, – покачал головой генерал, разом преодолевая своим голосом все разговоры. – Тест создать легко, как я понимаю эту проблемку… Уже имеются такие системы, я читал в журналах, что в некоторых тюрьмах, перед тем как на досрочно-условное оформлять, уголовничков на таких тестах вполне серьезно качают. – Все смотрели на него. Он поднял глаза к потолку, вспоминая. – Но для нас это глупо выглядит. Во-первых, мораль в тех расследованиях, – он так именно и выразился, – оценивается по уровню агрессии. Но когда на тебя лезет синяя тварь, конечно же, следует нажать на гашетку. А вот чтобы она у вас оказалась под пальцем – уже наша забота. Получается, во-вторых, что мы вас вооружили сейчас получше, чем в прежние времена был вооружен батальон тяжелой пехоты. Каждая машина, каждый из вас и вы все вместе взятые, – настоящая крепость, как мы надеемся, для тварей непреодолимая.

– Да, психологическая отчужденность позволит стрелять, – признал кто-то. – Но мораль – не просто агрессивность… Хотя агрессия – один из ее параметров.

– Сделаем просто, – продолжал генерал, не обращая внимания уже ни на кого, даже на барона фон Мюффлинга, который, кажется, и поделился предыдущим, глубокомысленным мнением. – По самой лучшей тактике пилотов-истребителей, как в старину бывало. Есть тот, кто должен пройти дальше, и тот, кто его защищает.

– Генерал, у нас в параскафах психосвязь, мы предрасположены действовать как один муравейник, – мягко выговорила Мира Колбри. – Это не сложнее вашего тактического предложения. Вот если бы выбрать экипаж с самой сильной сопротивляемостью к любой пси-атаке… – не очень определенно предложила она.

– Это значит – перетасовывать экипажи? – нахмурилась Веселкина, она поняла Миру раньше, чем та закончила фразу. – Этого делать нельзя, они только-только сработались.

– Пусть кто-то будет общим танком и пробивается вперед со всей дури, – высказался Костомаров. – А к голубому горизонту пусть идут легкие машины. И вот пока этого нет, я по-прежнему не хочу…

– Штука в том, чтобы не действовать через силу, а нужно… – перебила его Генриетта, но и ей закончить не дали.

– Мораль программно не освоена, – сказала Мира. – Нет у нас еще таких ментоскопов, чтобы слабые качества иномерников, ну… подтягивать. К тому же имеются сугубо национальные специфические реакции. Попытка переставить наши американские модели на русскую почву заранее обречена на провал либо на очень долгую и муторную локализацию.

Теперь уже говорили чуть не все, выбирая в собеседники того, кто оказывался поблизости, кто просто соглашался слушать.

– А сколько вам требуется времени, чтобы этот механизм выстроить?

– Не знаю, может, пара месяцев, а может – год или больше.

– Мы сейчас лидеры в этих исследованиях. Если мы зажмемся на год неизвестно для чего, для морали какой-то, которую, вообще-то, в качестве догадки один Вересаев предложил… Нас попросту обойдут, мы утратим приоритет.

– Как во времена космической гонки между странами?

– Это же когда было, полтора века тому, даже больше.

Ромка и сам не заметил, наблюдая за всем происходящим, как миновал проходную, посты и всякие двери-коридоры-проходы-лестницы… Получилось, что он выскочил зачем-то на общий этаж, потом чуть не свернул, как сомнамбула, в общую столовую, затем все же сориентировался, хотя двигался не думая, как-то незаметно для себя. Его связь ни разу не прервалась, кто-то на пульте охранников очень толково работал, видно было, что оператору там очень нравится играть этими непростыми прибамбасами. Он вошел в зал, откуда еще никто так и не ушел, и остановился в дверях. Стянул очки. Общее толковище уже немного подутихло, должно быть, потому, что генерал произнес с силой, редкой даже для него:

– Я не позволю вам гробить эксперимент, ребята. Вы же долбаные солдаты, такие же, как мы… Кто форму носит! Должны же понимать.

Заявление было сильным, даже чересчур. И выразительным, недаром генерал так интеллигентно, насколько сумел, но все-таки – выругался. Тишина, которая установилась после его слов, давала это понять со всей определенностью.

Со странным чувством Роман вдруг понял, что спор идет вокруг его мнения, его догадок, его представлений о работе. Это странно контрастировало с настроением необязательности, которое у него появлялось во время прогулок и которое ему очень нравилось в последнее время. Так или иначе, но он проговорил, кажется, излишне громко и прямолинейно:

– Генерал, а может быть, мы не гробим эксперимент, а наоборот – не позволяем, чтобы его необдуманно угробили?

9

По самоутвердившейся привычке Ромка стоял у окна, обращенного во внутренний зал. Он пытался не называть его тренировочным. Три машины для экипажей в четыре души и одна – для трех, для первого экипажа. Они-то и толклись перед своим диском, и ведь отказывались лететь туда, но… Все же искупались, натянули сетчатые свои комбезы, гигиенические пояса и собрались у машины.

Второй экипаж, Блеза, выглядел излишне уверенным. Ребята Преснякова о чем-то спорили, не исключено, что и доругивались, уж очень энергично иногда махал руками Пачулис, зато Генриетта его поглаживала по-матерински, кажется, она одна не побаивалась в сетчатом комбезе для полетов прикасаться к мужикам, впрочем, у нее это происходило так естественно, будто она пеленала ребенка. Авдотья сурово о чем-то выговаривала своим женщинам, Зуза Освальд, как чужак, стоял в сторонке и старательно высматривал что-то под ногами. Он был, пожалуй, красивее всех, черная кожа его казалась каким-то вариантом технической смазки и блестела так же.

Пресняков полез в машину, почти сразу за ним на свои места бросился экипаж Авдотьи. Они торопились, будто занимали очередь в каком-нибудь супермаркете перед той кассой, в которой еще сидит человек, а не робот. Ромка усмехнулся, развитые супермаркеты людей в кассы еще сажали, чтобы поддержать марку и потому что многие из стариков опасались отдавать свои покупки машинам, не доверяли им, он знал это из недавней передачи по психологии по телику. Блез влезать в свою машину не спешил, но все же пришлось.

«И откуда они знают, по какому из пандусов следует подниматься, где находится их место?» – подумал Роман, но развивать это ценное соображение не стал. Самому нужно было впрягаться в сбрую башенного диспетчера.

У него-то проблем с креслом не было, в новом корпусе впереди находилось только его место, пульт, кресло, шлем, закрепы и все остальное. По бокам и чуть позади на возвышении стояли три креслица возможных помощников, возвышение было необходимо, чтобы при желании, если снять шлем, увидеть весь зал с машинами. А в третьем ряду были посты, уже значительно слабее оборудованные, без систем управления, лишь с выводами основных приборов. Считалось, что там должны сидеть для практики ребята из экипажей, и потому их было четыре. По той же причине на них имелись очень сильные, практически ничем не уступающие тем, что стояли на машинах, пси-модуляторы.

По стенам новой лаборатории разместились еще экраны, много, для каждой из машин, интегральные, подающие круговую панораму с параскафов, и внизу в несколько строк показывающие состояние каждого из членов экипажа. Причем выборку эту мог затребовать уже не только Ромка или кто-то из его помощников-операторов, но и вообще любой наблюдатель, поэтому у каждого экранчика имелось по нескольку дистанционных пультиков управления. В общем, работать в такой лаборатории наблюдения-управления-контроля – одно удовольствие.

Он уже включил машину второго экипажа, Катр-Бра, и пятого, Авдотьиного, но пока силу их воздействия на него не разгонял. Почувствовал, что за ним и справа уселась Валя Веселкина, потом три новых, пока еще малознакомых практиканта.

Беспризоров в приборах был немного неуклюжим и изрядно взволнованным, он побаивался, что мало подходит, чтобы включиться во внутренние измерения пси-машин и приборов техподдержки команд иномерников-пилотов. Дарья Жигалова пробовала что-то скрыть, но это ей не удалось с такими опытными ребятами, как он и Веселкина, а пуще того – с теми, кто полез в машины. Они почти сразу же раскололи ее, вот только тайна у нее оказалась не такой уж интересной – она была капитаном ФСБ, одним из разведчиков или что-то вроде этого. В общем, глуповато она вела себя, какими бы дипломами и регалиями ни наградили ее в учебных заведениях, которые она заканчивала, как явствовало из ее бумаг.

А вот Ноко, который оставался в лаборатории Миры Колбри, но тоже всей силой своих навыков пси включился в общую конфигурацию, владел собой отлично, был собран, вежлив, уважителен ко всем и совершенно определенно бормотал про себя какую-то мантру, или стихи, или молитву. В общем, пока он нравился Ромке из всех новичков, из него мог получиться отличный оператор, может, даже лучше, чем он сам. Тут кто-то и вызвал его, называя полным именем – Роман Олегович Вересаев.

Это оказался первый экипаж, они опять были чем-то недовольны. Ромка чуть понизил фильтры пси-связи с ними в уже включенной машине. Все правильно, они были недовольны тем, что их опять запрягли в эту работу, что позволили себя уговорить… «Ребята, когда-нибудь вы не сможете преодолеть барьер, не пройдете вспышку перехода, – посигналил им Роман, – из-за этих ваших недовольств и внутренних разборок». – «А мы и не хотели бы ее проходить. И внутренних разборок между нами нет. У нас разборки с начальством».

«Отставить! – приказал Роман. – Всем, или всем-всем – так будет торжественней! Сейчас вы чувствуете только свои экипажи, но на их фоне уже есть связи с другими командами, пока что фильтры задраны до предела… Только вот у Генриетты… Правда, выведи движок фильтров вверх, иначе тебя просто размажет на старте».

Четыре машины он чувствовал пока, словно удлинившиеся руки, именно руки, которыми можно было играть на фоно или… Нет, шесть рук, потому что две у него были свои, природные. Что-то он плоховато сегодня справляется, никак не может избавиться от расслабленности после прогулки по холмам.

«Ром, уважаемый, ты как-нибудь соберись», – отозвался сразу же Блез. «Точно, а я не могу понять, что с тобой не так?» – добавила Гюльнара. «Ничего особенного, просто об отвлеченных материях размышлял», – убежденно заявила Генриетта, ей было очень нетрудно так думать, она иногда начинала русские рифмы подбирать, когда отвлекалась. «Действуйте, Роман, ждать надоело!» – возник сигнал от Авдотьи.

– Всем – на старт! – скомандовал Ромка вслух. Слуховая связь была нужна, чтобы и ребята за его спиной не зевали. – Даю отсчет. – И включил общий таймер на обратную тридцатисекундную готовность.

А потом почувствовал, как в лабораторию очень осторожненько вошла… Да, он именно почувствовал – вошла Мира, почему-то она решила не из своей лаборатории участвовать в этом походе, а зайти сюда. Что еще за ерунда, прямо интрига какая-то? Нет, не о том, только о работе сейчас.

«А все же, Роман, вы что из своей кружечки прихлебывали, а? Вот если бы не только чай – это было бы по-нашему, по-русски», – внутренне подмигнул ему Чолган. «Работаем!» – чуть не заорал в менто-пси-связь Ромка и снова вслух отдал последний приказ, которым открывал эксперимент:

– Всем экипажам – леди и джентльмены, удачи вам!

Машины пошли, каждая с какой-то своей отличительной особенностью, но как ни были загрублены приборы, чтобы не разорвать сознание Ромки в куски, и как ни пробовала ему почему-то помогать, принимая часть нагрузки на себя, Веселкина, он эти особенности отлично почувствовал. И даже то, что старт первого экипажа, который чуть припозднился, приняла на себя уже не Веселкина, а Мирочка Колбри. Она тоже хотела участвовать, она тоже старалась, потому что ей свое место уступил Беспризоров. Ромка за то, что она чуть освободила его сознание и восприятие от эффектов старта, испытал мимолетную благодарность.

Потом, как водится, была потеря управления, как это представлялось в сознании и всей кожей разом, и даже ногтями на пальцах… Затем пришел момент последовательного восстановления связи с миром, почти обретение этого мира заново, и эйфория… Бесконечная, как чистота и прелесть моря перед тобой, как расширяющееся сознание до… до прозрачности совершенного контакта и пси-связей!

Он едва не закричал, оказалось, что он их все еще чувствует. Стоп, нужно с этим разобраться, они уже там, а он их все еще чувствует и без всякого бакена ощущает так же, как если бы они присутствовали в своих машинах здесь, в зале, перед ним, когда сигналы передавались по обыкновенным шлейфам и кабелям, даже без дублирования всякими беспроводными вводами-выводами! Он их – чувствовал!

Как ни парил он в облаке счастья, а разобраться все же следовало. И тогда, пусть медленно, но и с помощью всех ребят, что находились там – где бы это ни было, с помощью Паши, который уже приходил в себя от ударной эйфории старта, со странными, женскими смыслами Генриетты – вот уж молодец, едва ли не самая толковая девушка, с помощью Амиран… И лишь с удаляющимися ощущениями Гюльнары, будто бы она падала в какой-то бездонный колодец… Он начал приходить в себя.

Соображение было такое: случается, что самый слабый, допустим, радиопередатчик отчего-то бьет чуть не все рекорды четкости радиоконтакта через весь мир, а бывает, что самые мощные передатчики непонятным образом на довольно близких дистанциях глохнут, будто сделанные из деревяшек. Почему в голову пришло представление о передатчиках из дерева, он не знал, не очень-то владел сейчас мыслями, может, возникло что-то из детских ассоциаций с кубиками или пришло странное представление об электронных платах как о лесочке, расстилающемся внизу, с высоты полета какого-нибудь беспилотника… В общем, стартовые нагрузки изрядно расшатывали воображение, чего не следовало себе позволять.

И тогда в голову Ромки пришла еще одна идея: а вдруг и вправду место старта имеет значение? Вот он еще недавно, часа полтора тому назад, сомневался, полагал доказанным, что привязка места к качеству старта не имеет никакого отношения ну совершенно. Высмеивал предположение парапсихологов разных о порталах, о тонких барьерах между иномерностями… А сейчас вдруг получил едва ли не прямое доказательство, что место может быть важным, ведь они держали такой контакт с машинами, что любо-дорого было их понимать и чувствовать, и без дополнительных усилителей сигнала с той стороны!

Или прав оказался генерал, что всех на уши поднял, есть, есть в этих просторах, в этой мути Чистилища «попутный ветер» для старта, для контакта, для прохода туда, в иномерности! Как же это закрепить? Хотя что уж тут крепить – все ведь пишется, все фиксируется приборами, и потом можно будет не раз, и даже не двадцать раз все это проиграть на приборах и проанализировать по каждому отрезочку выписанных кривых и распечатанных диаграмм, при желании – хоть по миллисекундам… Теперь-то, с их новым оборудованием, они и не такое смогут.

Кажется, это называется счастьем. Или вдобавок ко всему прочему еще и весна действует? «Это я придумала», – тут же сообщила ему чуть хриплым, совершенно незнакомым голосом Валя Веселкина.

Ощущение собственного голоса, пусть и переданное приборами по пси, всегда бывало другим, чем самим людям казалось, да и по аккустической связи все бывало по-другому, чем через эти приборы. Он снова поймал себя на том, что испытывает к новому оборудованию едва ли не нежность – настолько удачно все получалось. Но слишком расслабляться не следовало. Работать нужно, или это еще одна из идей, которые он не сам придумал, а кто-то ему подсказал, так сказать – привил, пристроился к его соображениям… Нет, собраться по-настоящему у него не получалось.

«Валька, выручай, бери на себя координацию». – «Есть, приняла, но ты все ж быстрее приходи в себя».

Твердой рукой Веселкина перевела на себя многие из тех сигналов, которые по необъяснимой причине приходили оттуда на башню. И сразу все стало определенней, яснее, будто бы размытую картинку каких-нибудь импрессионистов разом обратили в плакат. «Вот так, – успел подумать Ромка, – мои мозги сейчас как дыня». Кстати, Веселкиной немного, но ощутимо помогала и Мира, обе они справлялись куда эффективнее, чем он.

Освобождаясь от наваждения своей глупой и необязательной мозговой активности после старта, он стал воспринимать переговоры начальства, они велись по акустике, нужно было лишь движок чуть поднять, словно диск-жокей в каком-нибудь клубе поп-рок-веселухи.

– А как же прочие экипажи? – Кажется, это был Тарас Венциславский. Начальство продолжало переговоры, начало которых он упустил.

– Они ищут друг друга. – Кто-то из двоих – или барон Курт фон Мюффлинг, или Доминик Брюн.

Ромка на послеэффектах пси угадывал их голоса, но по-прежнему не вполне точно. Вот, оказывается, и на слух он голоса туго определял, что-то сложно все выходит, решил он.

– Скоро мы их увидим? – генерал.

– Важно, чтобы они друг друга видели. – Точно, это был Брюн.

– Хотя бы двое из них в связку попали. – Снова Тарас.

На кратенький миг Ромка вдруг заскучал по Пачату Дахмиджиру, по его ярко-оранжевой тоге-обертке, по лысой голове, склоненной так, что самая макушка видна.

– Начинают работать. – Вот это точно барон.

Да, действительно, очень сильно, можно было почувствовать, что с вызовом, будто разбойник нападает на караван беспечных торговцев, проявилась Генриетта. Ее внимание лучом мощного и яркого прожектора обтекало все пространство вокруг, потом еще раз. Разумеется, если то, что их там окружало, можно было назвать пространством… Потому что настоящим пространством это не было.

Ее вызов заметил второй экипаж. Кто же это, кто? Янек Врубель чуть замедленно, но все же ясно подал ей ответный сигнал, который теперь воспринимался не светом, а лишь искоркой или далеким костром на другом берегу широкой ночной реки… Или фонариком на склоне горы, через огромную, непреодолимую долину, лежащую глубоко под ногами. Зато сразу стало понятно, что и как он чувствует-думает-рассчитывает… В целом второй экипаж, Блеза, двигался в правильном направлении, в связке с четвертым, в котором так четко работала Генриетта.

Теперь лишь пятого экипажа не было видно, Зуза плоховато справлялся, и первого, костомаровского. Но Роман отчего-то сразу же подумал, что ожидал этого, едва ли не знал заранее, предвидел, что первый экипаж уйдет куда-то в сторону либо… Либо к Аду, и тогда отозваться, попасть в связку для них будет трудновато. Ведь контакты налаживались через анималов-диффузоров, а диффузора как раз первый экипаж себе не взял, отказались они, и с ними приходилось соглашаться, они и без того слишком нервничали и капризничали. И сейчас это сказывалось.

Тарас Венциславский вдруг спросил неизвестно кого:

– А почему нельзя всякое, что они себе думают, переводить звуком сюда, ну то есть принимать их ментальные переговоры по радио?

– Вы отчеты почитайте, тогда поймете. Связь, которая сейчас происходит, это вообще почти чудо.

– Не мешайте, господа. – Снова Доминик.

– Дело обстоит несколько иначе, – проговорил Ромка и сам же плохо понял свои слова, язык заплетался, и воли едва хватало, чтобы говорить. – Если мы попробуем еще и полное радио туда-сюда транслировать, тогда все пси-настройки будут сбиваться. Ребята там могут заблудиться. Да и реакцию эту их здорово замедлит, а скорость – едва ли не главное преимущество там, может быть, вообще единственное.

«Это следует обдумать, а соображение хорошее, верное. – Вероятней всего, это оказался новый парень, Ноко, японец. – Связь же можно только в одну сторону держать, и туда ничего не транслировать… В общем, есть предмет для обдумывания». – «Уже обдумывали, – вмешалась Колбри, – через операторов техподдержки связь туда прорывается, и ничего ты с этим не поделаешь. Роман правильно сказал, пси сбивается так, что потом вовсе непонятно – есть контакт с той стороной или одна грязь на диаграммах получается».

Это и решило спор. Но лишь для тех, кто сидел в пси-связи. Потому что Венциславский продолжал настаивать:

– Не понимаю я ваших объяснений. Как радиосвязь может мешать пси? Их же можно, допустим, раздельно модулировать – голоса по одному контуру, а эти самые переживания – по другому?

– Заткнитесь! – это определенно был генерал. И вдобавок: – Сейчас мы с вами тут вообще как пятое колесо у телеги, понятно?

Наконец-то Зуза их всех обнаружил. Он вырвался к ним, будто щенок, который встретил хозяина после долгого ожидания. Попробовал что-то объяснять, едва ли не с повизгиванием, выражением радости всем хребтом и хвостом и с собачьей улыбкой на физиономии.

«Зуза, ты меня… обслюнявишь всю», – это Генриетта, вот ведь молодец-тетка! Значит, не одному Ромке такое сравнение Зузы со щенком пришло в голову. А вернее, кто-то из них всех там, всех двенадцати, с ним, с Ромкой, тринадцатым, и еще с Веселкиной и Мирой, так подумал, может, даже с учетом самого Зузы. Вот это здорово, такая связь – это же сказка, нежданно ставшая действительностью.

«Пятый экипаж, потерян зрительный контакт» – это Блез.

«Пятые, вы исчезли с приборов, повторяю, приборно невидимы». – Авдотья была внутренне уязвима, вот именно изнутри, несмотря на внешнюю свирепость, она во включенных на полную силу машинах иногда казалась робкой и почему-то более юной, чем была на самом деле. Потому-то и старалась говорить-думать так тверденько, будто рапорт какой-нибудь писала или доклад, допустим, по правильному произношению служебных сигналов.

Врубель отчетливо передал: «Генриетта, приближаюсь к месту, где тебя последний раз чувствовал».

Вторая и пятая машины стали условно сближаться. Но почему четвертый экипаж стал таким… мерцающим не только для него здесь, но и для ребят там? Это было непонятно. Тоже еще одна сложность и загадка.

«Подтверждаю, нет зрительного контакта, приборный контакт временами восстанавливается», – это уже не Авдотья, это Берта-Мария Панвальд, суггестор-пятый, она решила поддержать своего Зузу.

И вдруг мощно, как финальные концертные аккорды большого оркестра, ударил всех своим присутствием четвертый экипаж. Они вывалились из Чистилища сюда, в зал под постом техподдержки, они попросту возвращались, потому и не улавливались до этого момента. Зато теперь они заглушали все сигналы второго и пятого экипажей.

Хотя следовало признать, они и сами это чувствовали и сразу же стали сбрасывать силу своей пси-передачи. Ромка и без того, чтобы стянуть шлем и посмотреть в зал, был уверен, они появились под стеклянной перегородкой, они выпрыгнули из ниоткуда, из иного измерения. И у них, несмотря на усталость, в общем-то, все было в порядке.

«Ребята, вы там поболтайтесь еще немного, попробуйте найти первую машину», – предложила Веселкина.

И Чолган с Макойты это поняли, приняли, но ведь даже Врубель и Зуза – тоже приняли. У этой пары оставшихся там, в Чистилище, иномерников воссоединение сейчас было процентов двадцать, очень много, если считать, что это натурные испытания, а не тестовая имитация. Такие вот двадцать процентов даже на тренажерах достигались очень нечасто и непросто.

«Значит, – решил Ромка, – в целом пока все получается удачно, пусть даже второй и пятый экипажи еще не вернулись».

И тут же возникла отчетливо тревожная мысль, хотя и непонятно, почему, собственно, она вызывала тревогу: но где же первый экипаж? И отчего их невозможно найти? И тем более непонятно, почему они ни разу не проявились здесь, на башне, ведь связь была идеальной. Вот именно, если для трех команд, работающих воедино, все получалось хорошо, почему так не вышло для костомаровских?

Где же они, куда подевались, куда забрели?

Глава 3

Новая параллельность

1

Для первого экипажа все проходило на этот раз вполне сносно, да что там – едва ли не отлично все получалось. Они стартовали во вспышку с таким сложным и великолепным ощущением радости, исполнения всех возможностей и талантов, заложенных в их пси, что Гюльнара радостно повизгивала, а Тойво что-то восторженное лопотал, как бывало в детстве, когда с отцом они на санках смахивали с горы навстречу ледяной дорожке между заснеженными, величественными деревьями, долгой и быстрой, кажущейся едва ли не воплощением всего счастья жизни. Лишь когда уже закончилась и вспышка – довольно долгая на этот раз, и период неуправляемости машины, за который Гюльнара немного пришла в себя… лишь тогда Костомаров сердито пробормотал для всеобщего оповещения: «Ну вы, коллеги, даете!»

Он был похож сейчас по настроению на мальчишку, которого не взяли на веселые и азартные игры. Потому Гюль отчеканила: «Ты же привык не поддаваться этому восторгу». – «Но ведь за машиной кто-то должен следить!» – «Будто ты можешь что-то сделать с ней во время…» – Она не договорила. Тойво тоже внес свое мнение: «Это же как спуск на санках…» – «Знаем, видели и поняли». – «А вот ехидство у тебя, командир, не получается».

Стали осматриваться. На этот раз Чистилище напоминало кисель, они плавали в чем-то мутновато-теплом и плотном, связывающем движения, снижающем скорость, липкой массой наслаивающемся на параскафе. А еще она была настолько осязаемой, что казалось странным: как могут они дышать?

«Тойво, можешь с этим что-нибудь сделать?» – спросил командир.

«С этим? Шеф, да ведь непонятно же – что это!»

Они попробовали двинуться вперед, потом повертелись на месте, Тойво определенно искал три других экипажа, но они пропали, будто высадились в другой вселенной, ничегошеньки вокруг не определялось, не то что других машин, но даже предощущения здешних зловредных тварей не было. В этой густой атмосфере на расстоянии считаных сотен метров любой сигнал угасал, как зажженная спичка в плотный, тяжелый дождь.

Попробовали работать все вместе, и лишь их соединенные усилия местами прорвали завесу этого киселя. Вот только остальных ребят поблизости по-прежнему не наблюдалось. Костомаров приказал ощущать хоть что-то еще дальше, еще… Но лишь Гюльнара в какой-то момент почувствовала стены и коридоры лабиринта, а остальные и этого не определили. И по-прежнему не было и намека на другие экипажи.

«Похоже, мы тут одни», – мрачновато отозвался Тойво на все попытки командира его пришпорить.

«Этот, как его… Конвертер покрути. Загрузи его своим пси, может, даст хоть намек, окажется полезным?» Из-за своего многословия, обычно ему не свойственного, командир казался растерянным и неуверенным. С конвертером тоже ничего не выходило, он работал, но не было от него никакого проку, никакого эффекта.

С этим нужно было что-то делать, хотя бы что-нибудь. Впервые это пришло в голову Гюль, она и предложила: «А слабо к лабиринту сходить?» – «С тварями захотелось повоевать?» – «Нет, просто вот так болтаться – еще хуже, чем заглянуть туда».

Сама же решила, что это опасно, но руки у нее сами собой перенаправили машину, хотя она не получила подтверждения, но они направились к тому, что она определила как начало лабиринта. Странно он выглядел на этот раз – осязаемым, напоминающим выдающийся в море мыс, а не вход во что-то, состоящее из пещер, бесконечных ходов, нор и коридоров. Да, выглядел он необычно. Гюльнара и скорость сбросила. Тойво разочарованно протянул вслух:

– Бывает же – в Ад возвращаемся, будто домой.

Как случалось и прежде, в лабиринте они оказались незаметно для себя. Это дразнило: вот они, вполне взрослые люди, умелые, толковые, отлично чувствуют не только друг друга, но еще лучше ощущают машину, пространство вокруг, а стены вдруг наваливаются – словно враг из засады, ни сном ни духом не представляешь их, и вдруг они рядом, грозят раздавить их скорлупку!.. Но на этот раз ужаса, который охватывал их прежде, едва они сюда попадали, не было. Да, слепого, панического испуга, подло подчиняющего волю и сознание до самого донышка, – на этот раз не ощущалось.

Они шли почти спокойно, лишь Тойво пытался предусмотреть их продвижение, пробовал обнаружить какую-нибудь гадость впереди – но ничего подобного не чувствовал, они будто гуляли по безмерным, циклопическим коридорам, и все. А у Костомарова возникла странная идея… нет, скорее впечатление. Ему начало казаться, что вот так когда-нибудь и на Земле, откуда они родом, будут в подземельях проложены такие же или подобные лабиринты с дорогами, чтобы транспортировать грузы, чтобы по ним даже путешествовать… О том, что грузы уже давно, почти столетие таскают над поверхностью трудолюбивые антигравы под управлением антигравиторов, что не нужно прокладывать никаких тоннелей, потому что это слишком трудное и, пожалуй, опасное дело, он почему-то не вспоминал. Будто совсем выпал куда-то и представлял себе другой, несуществующий мир с иной цивилизацией, иными жителями. Гюльнара прикрикнула на него, но сейчас он плохо поддавался внушению.

Тогда Гюльнара пару раз… чуток задела стены в длинных, сквозных проходах, не на поворотах, там это было бы опасней, потому что, каким бы Тойво ни был умелым, а мог и ошибиться, и их за таким вот изгибом стен, выводящим в новый коридорчик, вполне могла ожидать какая-нибудь здешняя опасная скотина, а ведь любое, самое осторожное касание стены заметно меняло ее способность и даже направление движения, следовательно – она могла не успеть правильно увернуться от прямой атаки, если бы они попали в такой переплет на самом деле.

Костомаров заинтересовался, хотя и сам должен был отлично ощущать машину, спросил внезапно: «Твердая?»

«Ужасно крепкая, даже царапины на броне остались».

«А зачем ты так?»

«Давно хотела попробовать, иногда думала, может, это видимость одна? Ну, что-нибудь вроде лазерных шоу-развлекаловок, понимаешь?»

«Верно, не может этот лабиринт из ниоткуда в пустом и большом пространстве так возникать, – поддержал ее Тойво. – Всему должно быть объяснение».

Он вывел вдруг машину в полет к стене и довольно жестко – сказывалось, что он не специализировался в пилотировании, провел корпусом по одному из серо-голубоватых и сырых, как ему казалось, выступов. Сам хотел это касание проверить… И проверил – одну из антенн обломал на фиг, под корень.

«Молодец», – с чувством прокомментировал Костомаров. «Теперь… что делать?» – забеспокоился Тойво. «Возвращаться пока не будем. Тойво, поиграй-ка еще конвертером. Только общую картинку вокруг удерживай, ну… чтобы не пропадала. И не ослабевала, мне так спокойнее».

Тойво подвигал движковым регулятором, при этом, кажется, он будто и свои силы, и ощущения, и способность присутствовать в этом мире – изменял. «Что-то он сегодня силен анимальностью, прежде бывал… ровнее». Гюльнара подумала это непроизвольно, но ее, разумеется, прочитали все, Тойво остался серьезен, Костомаров улыбался.

«Если бы мы могли в малой степени реализованности здесь ходить, чтобы сквозь стены протискиваться, как та зверюга, что Шустермана сожрала, было бы совсем неплохо». – «Давно об этом думаешь?» – «Порядочно». – «Дурацкая идея, ты же убедилась, какие стены крепкие. И антенну вон срезало…» – «Вот потому и подумала об этом, что убедилась. С заходом наоборот, так вот».

Тогда Костомаров и выдал абсолютно непредвиденную, почти гениальную догадку: «А тут вообще многое меняется от наших предположений и планов, как это бывает во сне… Вот если хорошенько настроимся, то есть начнем сообща представлять, что лабиринт заканчивается за тем поворотом, допустим, тогда… он может и закончиться».

«Вообще, непонятно, почему мы так долго и спокойно тут бродим, над этим следует поразмыслить… А ты эксперименты сочиняешь». – «Потому и сочиняю, что долго и спокойно… С заходом наоборот». – «Игривый ты сегодня, командир, не было бы худа от такого веселья».

И все же в их общем мышлении установилось соображение, что они могут выйти из лабиринта, не поворачивая назад, не возвращаясь в Чистилище, а продвигаясь вперед.

«Интересно, какое оно впереди – самое пекло, раз уж это считается Адом?»

«Чистилище и Ад – условные обозначения, да и нет их, может быть, вовсе… Если по-настоящему, по-научному думать». – «А если не по-настоящему? Они, вероятно, другие, да?» – «Какие?» – «Не знаю. На меня тоже это ощущение, что и на вас, давит, я тоже плаваю в представлениях стен и тварей за ближним поворотом».

А дальше стали происходить вовсе уж трудновообразимые вещи. Их сознание стало почти раздельным, каждый ощутил себя суверенной личностью, хотя машина на пси-связях объединяла их по-прежнему. Но это общее сознание у них вдруг рассыпалось или отделилось от них, причем каждый продолжал оставаться собой, но их коллективное мышление вплелось во что-то трудноопределимое и вышло далеко вперед, совершенно без напряжения преодолевая те стены, которые они по-прежнему видели на экранах машины вокруг себя.

Происходило раздвоение мышления и совершенно неудержимое расширение впечатлений. От этого даже становилось больно, только не физически и даже не психически, а самой душе, хотя и не всей, а лишь какой-то высшей ее части, как если бы душа имела свои органы, подобные, в грубом приближении, частям и органам тела… И общемышление их, совокупная их способность думать и переживать – вдруг…

Они будто бы этим выделенным из себя состоянием духа вышли наконец-то из лабиринта. То есть сам лабиринт не пропал, стены по-прежнему оставались, но между ними неожиданно развернулось пространство, огромное, залитое каким-то красновато-оранжевым светом, будто дикое, ненастоящее, нечеловеческое солнце взошло под этими сводами.

И где-то неподалеку, хотя еще и не очень различимо, стали ощущаться… Да, их было очень много. Это были чужаки. Некоторые из этих существ их почувствовали. Твари двинулись к ним, но еще не совсем, не слишком быстро, а лениво, неуверенно-замедленно. Будто и не собирались с ними воевать, не стремились их непременно сожрать и уничтожить.

«Демоны это, а не чужие», – решила Гюль и сама же испугалась этой мысли, потому что будто говорила не она, находясь в машине, а нечто от нее далекое, и совсем для этого соображения не приспособленное, словно собственный палец вдруг принялся с ней разговаривать о смысле чужих рас.

И в этом чудесном, незнакомом и очень-очень сложном их состоянии они вдруг еще каким-то совсем уж малым кусочком сознания поняли-придумали-ощутили – и это впечатление было весьма стойким, – что оранжевый свет, как раскаленная плазма Солнца, выжигает в них… какие-то чувства, страхи, страсти и лишние, болезненные переживания. Они будто бы очищались тут, хотя и не понимали, зачем, почему и как это происходит.

И еще: свет этот, или пламя, в котором они все же не сгорали до конца, сообщал их общей душе и общемышлению что-то такое… чего, пожалуй, они и удержать в себе как знание не могли, не были к этому способны. Они узнавали новое, и тут же оно уходило, утекало, как свет, который, конечно, невозможно удержать в ладонях, и было жалко, безмерно печально, что он утекает, потому что знание это было прекрасным и полным, едва ли не совершенным!

Так вот они и подвисли в этом мире, враждебном и замечательном одновременно, с ощущением невероятного понимания и знания в душе, с болью, но и при продолжающемся каком-то невероятном совершенствовании, едва ли не в потоке прозрачного прозрения, узнавания чего-то, о чем они прежде и не подозревали. Гюльнара сразу же решила, что никогда не сумеет изложить это состояние в рапорте словами, хотя придется, конечно. Но только безнадежно было это рассказать по-человечески, даже на русском, одном из самых совершенных и приспособленных для описания языков. Пояснить всем, кто этого не испытывал, было невозможно. По-своему, на природном тюркско-корневом языке, ей и думать об этом было невмоготу.

А потом их общее сознание, как шарик света, все уменьшающийся, быстро, проходя через стены, стало возвращаться к ним, к каждому по отдельности и к экипажу в целом. Оно, это странное сознание, ушедшее от них, вернулось с хлопком, будто какой-то огромный кит поднялся всей своей невероятной тушей над морем, а потом с брызгами, громовым плеском и волнами – снова обрушился в воду… Это было бы красиво, если бы так не оглушало, если бы не встряхнуло их, словно они сами находились внутри этого разыгравшегося кита. Странно это все было, непонятно. Неописуемо!

Они стали приходить в себя. Первым вернулся к сознательной активности командир, он высказался тоже, впрочем, довольно неожиданно: «Не пойму толком, но за стеной… Не только демоны, а что-то еще, кажется, живое». – «Живой лабиринт?» – «Ага, мы в кишечнике космической черепахи…» – бросил свое соображение на общее обдумывание Тойво. Возможно, он пытался пошутить, но не очень-то удачно у него вышло.

«Поменьше фантастики, исследователи. А вообще-то, пора уже…»

«Всегда рад возвращаться». – Да, сегодня Тойво был определенно не в себе. Впрочем, как все они.

«Вперед тут не пройти, мы слишком далеко отошли от входа. Но я представляю, как искать выход, может, еще короче получится». Гюль спрашивала себя, озвучивая эту идею для общего прочувствования: а не получится ли, что ей лишь кажется, на послеэффекте от того оранжевого света, что она знает, к примеру, этот кратчайший выход из лабиринта? Возможно, она все еще загипнотизирована тем состоянием общей и далекой души? А дело-то было серьезным, если она ошибается, они вполне могут попасть туда, где твари роились, словно мошкара в болотистой тайге… О чем и думать не хотелось. И ребята ей были слабыми помощниками.

Командир действительно вдруг ослабел, даже управление не контролировал и не поддерживал Гюльнару, а Тойво работал, вбрасывая в топку резонаторов последние капли своего пси, хорошо еще, что надежного, но все же последние. Очень скоро могло получиться так, что он не сможет питать своей витальной энергией машину, и тогда они повиснут в этом лабиринте без сил, без энергии, как жертвы, – приходи и кушай их со всем удовольствием!

Она заторопилась, пока не поняла, что и сама уже находится на исходе сил. А ведь не заметила, что вырабатывает из себя какие-то уже потаенные, неявные запасы энергии, может быть, действуя вопреки всему, что ей отпущено природой, оказавшись далеко за красной линией перерасхода пси, ну, то есть если бы такие приборы у них были. Она посмотрела на показатели их взаимодействий, они все горели на жидкокристаллическом экранчике с внушительными красными минусами, и решила больше в ту сторону не смотреть и тем более не вникать в цифры.

«Впереди несколько чужих», – отрапортовал Тойво. Как твари их окружили, когда успели? И лишь потом Гюльнара сообразила, что ее действия куда более правильные, чем мышление. Изменяя курс на выход из лабиринта, она ушла от этой нежелательной встречи… «Ха-ха, – подумала она, – нежелательной… Только бы ребята не заметили, должны ведь заметить, но в том состоянии, в каком они сейчас висят на привязях в своих креслах, могут и пропустить, не хватит им внимания и концентрации, чтобы заметить, насколько она… глупа и неэффективна».

Тварей она миновала мастерски, только никто не увидел этого. Парни приготовились стрелять, и кто-то из них выстрелил пару раз, никуда не попал, только привлек внимание приличной массы демонов, сбитых тут едва ли не в косяк. А вот на тех, кого кто-то из ее мужчин заметил и попытался отогнать прочь, на тех никакого эффекта пальба эта глупая не оказала, одно лишь радовало – чудовища не нападали… И тогда ей снова пришла идея, которая не могла, не должна была появиться: Гюльнара вдруг подумала, что демоны эти так привыкли тут к невыносимой муке и общему ужасу, что и на выстрелы не реагируют, может, это их только отпугивает?..

Как машина вышла из Чистилища, Гюльнара почти не запомнила. Пришла в себя, лишь когда Костомаров решительно заявил: «Теперь вперед галопом!» А они-то шли, как хромая лошадь перед тем, как пасть, не могли они галопом. Двигались неуверенно, нетвердо, но все же старались, и даже почему-то казалось, что никогда так не ходили, полностью, без остатка себя в машину вколачивая.

Отмеченный «подогревом» участок заметил не Тойво, ему было так худо, что он даже головой вертел, будто прятал глаза от экранчиков перед ним в шлеме. Зато командир не подвел, пытался еще действовать, и она – тоже. Высматривал зверей, а те были где-то очень близко, она это ощущала, только сказать не могла, откуда может ударить эта стая, откуда может появиться в этом красном, как клюквенный кисель, пространстве орава синекожих чудовищ.

«Все, пробуем вырваться…» Костомаров снова пальнул из пушки, но Гюльнара определенно знала, что бьет он уже не основными снарядами, а каким-то жестким излучением, на границе ультрафиолета… Но вот что это такое было – не догадывалась даже, лишь медленно гадала: неужто у них такая пушка тоже где-то поставлена на машине, и почему она не знает о ней?

А потом… да, потом они снова прошли зону света, очень яркого, уже не оранжевого или гнойно-красного, а какого-то другого, и машина оказалась в их испытательном зале, то есть там, откуда они стартовали, что когда-то прежде, необозримые прошедшие века тому назад, называлось тренировочным залом.

Гюльнара чуть не закричала от боли, машина казалась ей жутко горячей… Но не смертельно-раскаленной, а значит, подумала она, сейчас это пройдет. И еще она почему-то смущалась того, что группа техподдержки видит их всех троих в таком виде, в таком состоянии измотанности, в каком они сейчас пребывали.

Машина проявилась в зале, будто бы заходящий на аварийную посадку настоящий антиграв, и врезалась в прочнейший бетон, воткнулась в него чуть не на метр, так что двери-лепестки с двух сторон серьезно заклинило. Третья оказалась свободной, Костомаров сумел дать ей команду срочно открыться и стал выворачиваться из привязных ремней и зажимов… Ему казалось, что он должен вытаскивать Гюль и Тойво. Вот он и пытался… А оказалось, что он отковылял от машины, не пробуя их спасать, и вдруг присел, почти повалился на изрядно покореженный бетон. Но к ним уже бежали.

Тойво повис без сознания в ремнях, от него ужасно пахло, будто бы он горел изнутри. У Гюльнары были обожжены руки, она глупо пыталась дуть на них, трясла ими в воздухе. Кончики пальцев почернели, и откуда-то из этой черноты проступало что-то белесое: она до кости обожглась, когда выводила их из Чистилища? И почему она так определенно чувствует дым, на редкость вонючий, нестерпимо ядовитый дым?..

Ее вытащили первой. Потом кто-то еще, перегибаясь через общий – спина к спине – трехгранник их кресел, стал вытаскивать Тойво, у которого вдруг потекла кровь изо рта и из ушей… Но он пришел в сознание, пробовал улыбаться окровавленными губами. Оказывается, внешние видеокамеры по-прежнему работали вовсю, и он увидел ребят из второго экипажа, и кого-то еще из группы слежения и контроля.

Гюльнару уложили на носилки, она пробовала неумело материться. Впрочем, и по-своему, не по-русски, тоже ругалась. А при этом еще и соображала, что все обошлось и выглядит не так уж плохо. Пусть они не совсем вписались, не вполне точно уместились параскафом в родной континуум, зато… Да, она знала точно – зато они уже никогда не будут бояться ходить туда, они уже перебоялись до конца, у них нет сил и напряжения души, чтобы бояться… Вот только она не была уверена, что это хорошо, возможно, это плохо, ведь могло привести к ошибке, к смертельной ошибке, когда они пойдут туда следующий раз…

А идти, кажется, было необходимо. Потому что они там что-то приобрели, повисев своим сознанием в оранжевом свете и испытав, как все неправильное и плохое в них выгорает от близости к Аду. И теперь они, именно их экипаж, представлял для дальнейших экспериментов наивысшую ценность. Для этой работы они даже не на вес золота должны оцениваться, а покруче, подороже, пожалуй, они вообще стали бесценными.

2

Читать записи каждого «нырка» было довольно трудно, особенно в начале сеанса, следовало настраиваться, словно ты открываешь какую-то дверь, а может, и ворота шлюза, чтобы из перепада переживаний, мыслей, впечатлений, которые испытывали иномерники, на тебя хлынуло как можно больше этих самых переживаний-мыслей и, уж конечно, собственных впечатлений. Сначала Ромку мучили боли от этого шквала чужих жизней, причем полученных от людей, поставленных в очень сложные, экстремальные положения и состояния. Но со временем в нем проснулся интерес, который он определял для себя обыденной фразой: а до какой отметки он сможет на этот раз «доехать»? Будто он на лыжах по незнакомому и опасному склону с горки пробовал скатиться и ведь знал, что в какой-то момент упадет, но штука была в том, чтобы упасть как можно позже.

Работу эту для себя, ее смысл или хотя бы назначение, целеполагание, так сказать, он пока не очень хорошо понимал, но чувствовал определенно – она способна его к чему-то привести, потому что меняла многое в его сознании, в его способности воспринимать действия иномерников. Собственно, возникала нормальная ситуация: он адаптировался и учился лучше делать свою работу, служить ребятам подспорьем в их действиях, качественней служить техподдержкой. Вот только медленно у него все это улучшалось, не слишком-то быстро он учился, по собственному мнению, и слабо развивались в нем пси-способности по сравнению с иными ребятами из экипажей.

Легче всего ему удавалось «читать» Генриетту, и в почти полном объеме, не слишком притормаживаясь на всяких гендерных, возрастных и прочих различиях. Собственно, это и предопределило его выбор именно четвертого экипажа, чтобы набрать в этих экспериментах хоть какие-то навыки. Даже Янека ему было «читать» труднее, приходилось прогонять какие-то мелкие его реакции по многу раз, прежде чем он начинал понимать, что и как тот почувствовал, что подумал, насколько правильно отреагировал на происходящее с ним, с другими членами экипажа и их машиной.

Труднее всего ему было, или даже почти безнадежно, понимать Гюльнару. Она оказалась чрезмерно глубокой натурой, слишком сложной для него. В ней на самом деле было столько разного намешано, что приходилось консультироваться опять же с Веселкиной, чтобы она словами объяснила ему пародоксальность некоторых возникающих реакций. Например, Гюль по-девчоночьи хотела быть красавицей, а в то же время ни разу не пробовала привести себя в порядок перед тем, как появиться из параскафа, предстать перед командой техподдержки, даже волосы растрепанные не прибирала руками, не вытирала пот, не пробовала размять затекающие ноги, чтобы не выбраться из машины совсем уж неловко.

Или вот такая штука: она очень часто бывала настроена агрессивно, жестко, готова была драться исступленно, а в то же время – почти всегда обращалась с Костомаровым и Тойво как с детьми, которых поручили ее заботам. По сути, она приглядывала за ними, как это называлось в сложных, многоуровневых семьях. Да, в семьях, хотя… И приглядывала-то она за ними тоже с некоторой жестокостью, обращенной уже против них, при этом смешанной с такой ошеломительной нежностью, будто они и впрямь не могли сами о себе позаботиться.

Пожалуй, в этом замечалась какая-то чрезмерность малопонятной азиатской жертвенности, но откуда это происходило, что из этого следовало в общей картине ее пси-одаренности, Рома не понимал. Лишь подчинялся ее ощущениям, но сам ничего подобного не испытывал и даже стряхивал с себя эти «наносы» чужих эмоций и переживаний, как песок, набросанный ветром пустыни на гладкую, ровную поверхность выверенных и отлично тренированных настроений командира-конфузора и Тойво, исполняющего обязанности анимала-диффузора в их экипаже.

Для себя Роман решил так: причина малоудачных его работ с первым экипажем в том, что четырехзвенная система этих экипажей – конфузор, анимал, суггестор-пилот и диффузор-наблюдатель, оказалась у них сведена до трехзвенной, и ощутимого лидер-анимала почему-то не просматривалось. А он должен существовать и был, возможно, собран, составлен из них троих, как-то проявлялся в их командной работе, со всеми эффектами этой синергии, когда элементы системы, каждый из которых не давал требуемого эффекта, вкупе вдруг проявляли всю необходимую для машины анимальность. Это было бы здорово, если бы, опять же, не противоречило стандартным схемам обучения антигравиторов и настолько резко не отличалось от схемы трех других имеющихся у них в наличии экипажей.

Большой бедой, конечно, все это не считалось, каждый из экипажей до поры до времени, до состояния уже очень высоких степеней обученности, экспертных возможностей в работе с пси-машинами, как правило, оставался в первоначальном составе. Очень редко бывало, чтобы состав новичков по каким-либо параметрам приходилось разбивать. Считалось, что в режиме обучения они получают такие качества сработанности и правильных взаимодействий, которые теорией попросту не учитываются из-за слабости этой самой теории. А значит, следует исходить из практической целесообразности.

Это было понятно, но когда первая команда оказалась тут, в Центре, или даже еще раньше, когда они только-только открыли Чистилище, возникли такие сложные и малоприятные вопросы, ответы на которые хотелось бы знать, может быть, просто исходя из техники безопасности. Знать, разумеется, хотелось бы, но вот ответов и даже сколько-то достойных соображений, способных вылиться в гипотезы, не было. Не было ответов на многие вопросы, возникающие при слежении за действиями этих ребят.

Так или иначе, но Ромка ощутимо отставал в постижении личности Гюльнары. Она даже начинала ему сниться, когда он слишком уж много времени возился с записями ее переживаний, только не снаружи, так сказать, не внешне, а изнутри. Будто бы он как наблюдатель был в некотором ее расположении, в ее психике, в ее ментально-эмоциональной и прочих сферах. И как бы он ни раздумывал над этой ситуацией, пусть бы и изнутри, ничего путного не выходило, он отставал все больше и даже стал сомневаться, достоин ли той ответственности, которая на него была взвалена служебными обязанностями.

Временами Гюль ему нравилась, с ее задором, неколебимо строгим душевным настроем, ее тончайшей способностью поддерживать «компаньонцев», как порой она, пробуя иронизировать, называла Костомарова и Тойво. А иногда он всматривался в нее, будто во врага, с которым вот-вот придется чуть ли не сражаться, и тогда, разумеется, не мог испытывать к ней симпатию, наоборот, она представлялась ему грубым захватчиком, яростным, атакующим и неистребимым врагом, которого требуется бить изо всех сил… Да только и это казалось делом бестолковым, все равно что пускать стрелы в несметную конницу Тамерлана, налетевшего на крошечный оазис спокойствия и мира, который будет завоеван, разграблен и осквернен, сколько бы ты ни бился своим слабым оружием.

Он даже в себе копался, может, что-то в нем самом мешает постигнуть Гюльнару Сабирову, не пускает его к пониманию и принятию ее мироустройства, но опять же ничего не добился. Тем более что психология со студенческих времен вколотила в него постулат: анализировать себя психосредствами невозможно, а трюк, который Михаил Зощенко где-то описал, когда избавил себя же психоанализом от некоторых неврозов, это лишь литературная сказка, легенда небесталанного литератора, и ничего больше.

Веселкина, которая помогала ему изо всех сил, как-то придумала свою, почти доморощенную, программу, чтобы записывать ощущения Ромки по отношению к каждому из избираемых им персонажей, а затем он сам мог читать и анализировать собственные же эффекты. Так вот и получалось, что Гюль «удавалась» ему, как однажды Веселкина высказалась, всего-то процентов на пятнадцать, что было мало, конечно, но и эти его достижения выматывали так, будто он всех троих членов первого экипажа сразу в себя впитывал едва ли не полностью… Да, это была очень трудная работа, та еще нагрузочка, как некогда говорил Шустерман, когда был еще живой и в человеческом обличье.

Приборы теперь, по прошествии многих и многих часов его тренинга, казались едва ли не одушевленными, они даже представлялись ему не просто знакомыми, а родными, как части тела, ну, там, руки-ноги-голова… Он от усталости начинал ругаться. Раньше Веселкина на него за это покрикивала, потому что гнев и раздражение существенно сбивали пси-настройки. А теперь и упрекать не смела, лишь иногда комментировала его усталость в таких примерно выражениях:

– Ты вот что, командир, не задирайся на невозможном. Может, это тебе вообще никогда не удастся, да и не по статусу тебе это все в себя грузить, сломаться можешь. Вот я слышала, в центральной школе, когда ребят из техподдержки стали гонять на похожих пробах, двоих пришлось в психушку отослать, не вывезли они таких тестов.

– Надеешься на повышение? – как-то на эти речи отозвался Ромка, хмуро и злобно.

– Дурак, – спокойно прокомментировала Валентина. – Мне все равно твоего места не видать, на него пришлют кого-нибудь, с кем, глядишь, и работать вовсе невмоготу станет. С тобой еще – туда-сюда, иногда я даже понимаю, что ты делаешь и чего хочешь добиться.

Когда Ромка изнемогал с Гюльнарой, для утешения, перед окончанием работы, он частенько вычитывал Янека Врубеля. Это был уже для него легкий персонаж. Ромка вживался в него и запросто доходил, причем без особого разгона, чуть не до шестидесяти процентов его персональности. Об этих успехах с Веселкиной он даже немного спорил. Она полагала, что дальше определенного рубежа другого человека заходить не стоит, могут возникнуть наведенные реакции, в общем, вполне может случиться некий надлом его собственной личности. Вроде бы по его психическому устройству, как по монолиту, пойдут некие трещинки, или в психосоматике возникнут другие, привнесенные, индуцированные иной личиной, расстройства, и никто не мог бы сказать заранее, насколько значительными и влияющими на его здоровье они окажутся. А Ромка считал это все ерундой, тем более что он-то чувствовал, что может еще многое прочитать в Янеке, поскольку тот не слишком задумывался во время «нырков», временами даже Чистилище воспринимал неявственно, будто бы между ним и приборами, которые его записывали, возникала мощная преграда, как если бы дирижер во время выступления обкладывался тюфяками, или, допустим, как от обычного дождика прятаться в космоскафандр.

Ромка даже подумывал, что временами следует поверх этой записи попробовать сделать свою, как бы он поступил в определенной ситуации… Может, тогда он сумел бы продвинуться чуть дальше? Вот только как смоделировать реакцию машины, если ее ситуация в Чистилище уже состоялась и все действия на самом-то деле произошли? Ведь прошедшее даже программно изменению не подлежало, не было у них еще такой технологии, и с этим ничего нельзя поделать. Не придумывать же такую штуку самопально, это работа для хорошего коллектива психопрограммеров и для прочих экспертов, и не на один год, кажется. В общем, от этого пришлось отказаться. Он даже порылся в специальной литературе, может, такие разработки хоть где-то да ведутся, но оказалось, что – нет, не было нигде в мире таких наработок. Слишком уж они новые области психоэнергий задействовали в своих походах в Чистилище.

Как бы там ни было, а дело свое он исполнял достойно и экипажами управлял как следует, они с его помощью бывали сильнее, чем при любом ином внешнем контроле. Другой вопрос, что хотелось бы сделать больше, продвинуться в техподдержке чуть дальше, чем принято при тренингах, но этого не было. Не получалось, и все тут!

Как-то раз, когда Ромка уже много часов сидел на своем рабочем месте и гонял, гонял себя, как какую-нибудь скаковую лошадь, случилось вот что. Все в его шлеме разом завершилось, будто погасили в зале свет, и даже не в зале – а в том варианте электронной записи Чистилища, которую приборы играли в его представлении, в его мозгах. И мало того что свет выкрутили, так еще и… Точно, внешний мир, кажется, его лаборатории стал просачиваться через шлем, напяленный на голову, через ощущения его кожи, почти полностью подчиненной подаче имитирующих микроэлектроимпульсов на полетный сетчатый комбез, и через воздух, которым он дышал. Воздух теперь, помимо прочего, приносил еще и звуки на его барабанные перепонки. В общем – все завершилось, и довольно насильственно, следовало признать.

Он стянул шлем, обвел не слишком уверенным взглядом приборы перед собой. Они были выведены до нулей чуть не по всем показателям. Тогда он поморгал и догадался оглянуться.

Над креслом Валентины, которая и выключила его из приборного эксперимента, с двух сторон нависли Мира Колбри и Генриетта. Говорили они по-английски. С заметным усилием Ромка попытался стряхнуть наваждение, вызванное действием электроники на его сознание, и попробовал вызвать впечатанный в мозги чужой язык, это было почти так же сложно, как провести через мозги, где поперек, а где и вовсе в обход каких-то важных мыслеощущений грубые провода, чтобы связать слышимые слова со смыслом… Он учил английский, как и все в их Центре, когда появилось очень много иностранцев, насильственно, не очень-то старательно. А вот у Веселкиной английский затруднений не вызывал, она осваивала его как следует, нормально, безо всяких приборных накачек. Но даже этот запрограммированный английский Ромка настроить в себе для данного случая сумел и стал получать что-то вроде такого:

– Он пробует адаптироваться, – сказала Веселкина. – Особенно вот здесь, с первыми.

– Ничего не выйдет, – резковато высказалась Мира. – У него малы способности, а ситуация требует…

Договорить ей не дала Генриетта.

– Я давно следила, Мир, сначала ему удавалось улавливание происходящего там, в «нырках», порядка пяти-семи процентов от реальных показателей. И прошу учесть, что он таким образом отслеживал каждый из постов, каждого из нас, а не всех скопом.

– То есть? – не поняла Колбри.

– Он может быть и конфузором, и анималом, и диффузором, и даже суггестором, – пояснила Валя. – Кстати, за последнее время у него наблюдается прогресс. По некоторым показателям он поднялся процентов до тринадцати.

– Тринадцати все равно мало, его бы не взяли даже во второсортную команду антигравиторов. Хотя покажи-ка…

Веселкина стала выводить на свой монитор записи, которые она делала с Ромки. Ему это было не слишком интересно, он попробовал подняться. Ноги подломились, такое с ним после длительных и изнуряющих тренингов бывало, пришлось подниматься еще раз.

А дальше с его механическим английским он не понимал ровным счетом ничего, потому что слишком много в разговорах всех трех дам было специфического сленга, жаргона, который ему, в общем, тоже следовало бы выучить, да вот как-то не получалось, слишком он застрял на базовых словарях.

Его все еще покачивало. Валя сделала движение, словно хотела отжать от себя Генриетту и немного поддержать его, но не успела. Потому что к нему твердым, широким шагом хорошо отдохнувшего человека подскочила Генриетта, вглядываясь в глаза, как на ринге рефери пытается определить состояние боксера после глубокого нокдауна.

– Вы чего тут? – спросил он и лишь тогда понял, что тоже пробует говорить не по-русски, как бы корявенько у него это ни выходило, и к тому же шепотом.

– Я знала, что настоящего «нырка» на сегодня не запланировано, – пояснила Генриетта. – А по приборам выходило, что… – Она широко улыбнулась. – У вас тут жизнь кипит. – Последнюю фразу она произнесла по-русски.

– И чего вам не спится? Вот я сейчас пойду и часа три-четыре обязательно просплю, как бревно. Кстати, Генриетта, запомни, так по-русски часто говорят.

Мира тоже смотрела на него внимательно. Почему-то она решила с ним больше не спорить. Она лишь произнесла, почти с жалостью, как ему показалось:

– Знаешь, Роман, я тебе наши обучающие программы по адаптации к Чистилищу принесу. Конечно, переталдычить их на русские понятия сложновато будет, особенно тебе, но… Может, ты их все же поймешь. Пусть даже у наших подходы иными получаются, но ведь основа-то одинаковая, не так ли?

– Ага, в ваших мерностях звездно-полосатый флаг на каждом столбе, – попробовал он пошутить. Вот только шутка из-за усталости получилась не очень.

– Не хочешь – не дам.

– Нет, извини, дай, пожалуйста. – Он вздохнул, Генриетта его вдруг даже подхватила под локоть, будто он собирался вовсе на пол упасть. – Я попробую. Статистика и сравнения на основе другого опыта всегда полезны. Тем более что мы тут с Веселкиной и сами не знаем, чего ищем. То есть хуже не будет. Потому что хуже некуда, как говорится по-русски.

По всему выходило, что его немного переклинило на русских подковырках.

– А вы все равно пробуйте, Роман, – предложила вдруг Генриетта мягко и убедительно. – У нас в Чехии есть поговорка, в вольном переводе звучит примерно так: «Там, где никто не искал, всегда может оказаться зернышко».

И с этим, конечно, не поспоришь. Все-таки народная мудрость, пусть даже чешская…

3

Весь зал собрался воедино, словно бы в Центре наступили времена повальной дисциплины. Люди, которые порой не могли найти на столе ручку для пометки в лабораторном журнале, входили строго по порядку чинов и званий, рассаживались и молча изучали небольшое возвышение, на котором находился стол президиума. Изучали, потому что прежде никакого возвышения не было, а теперь оно появилось, и это что-то означало.

Генерал вошел сбоку, где была отдельная дверка, это тоже имело значение. Ромка хотел бы посмеяться, но не стал, грустный вышел бы смех. Желобов уселся на возвышении с Венциславским и фон Мюффлингом, которому неудобно было сидеть там, а не в первом хотя бы ряду. Это легко прочитывалось даже по его тевтонской, не слишком выразительной физиономии.

Генерал неторопливо разложил бумаги из папочки крокодиловой кожи, она недавно появилась у него, затем поднялся и взошел за кафедру. Она тоже стала иной, куда роскошнее и массивнее, чем прежде, чем еще пару недель назад, когда Роман последний раз бывал в этом зале. От этого Ромке стало совсем неловко, как-то неуверенно даже, он обернулся, но охраны у задней стены не было, и на том спасибо, а то вовсе было бы… Как в какой-нибудь шарашке неблагословенных сталинских времен.

Генерал был в штатском, он порылся во внутреннем кармане, потом опомнился, полез в нагрудный, выволок очки, долго смотрел на них, будто не вполне осознавая, что с ними делать, набросил – именно так – на нос и оглядел зал.

– Ты когда-нибудь видел его в очках? – спросила Веселкина, усаживаясь рядышком.

– Никогда, – ответил Роман.

– Плохо, – отозвалась Валя. Значит, не одному Ромке пришли разные нехорошие мысли.

– Так, господа и дамы, – начал генерал Желобов, раскладывая свои бумажки по кафедре. – Как известно, директором центра теперь окончательно утвержден я, хотя все еще питаю надежду, что Андрон Мзареулов, наш давний друг и сослуживец, со временем поправится и присоединится к нашему коллективу. Поможет нам своим опытом, знанием дела и талантливостью.

Генерал обозрел публику поверх очков, и стало ясно, что стеклышки эти ему не нужны, он мог бы и без них всех увидеть и прочитать свои бумажки. От этого в зале всем сделалось еще неуютнее, хотя куда уж больше!

– Один из наших институтов, работающих по другой тематике, недавно предложил довольно смелую концепцию защиты наших параскафов… Там, куда вы попадаете, когда уходите в «нырок», что, по-моему, очень неудачно величается Чистилищем… – Он пошуршал разложенными тезисами, а может, и полным текстом выступления, потом решительно отодвинул их в сторону. – Основная идея изобретения состоит в том, что… чудовища, которые нам так здорово мешают и нападают на вас, в общем, реагируют на пси-составляющую вашего там присутствия. Идея здравая, потому что, как меня заверили, все, что вы тут делаете, собственно, и работает на пси. Они сумели смоделировать ваши, – он все же пошуршал малонужными ему бумагами еще раз, – мозговые колебания и зафиксировать эти ваши же бредни, в хорошем смысле слова… То есть все то, что с вами там происходит, закрепляют в некие сгустки энергии, по природе своей сходные с плазмой. И идея заключается в том, что чудовища будут теперь бросаться не на вас, а на эти сгустки, которыми вы таким образом отведете от себя угрозу.

– Это вариант маскировки, коллеги, – веско добавил Венциславский.

– Вот именно, – кивнул генерал. И как бывает со многими плохими докладчиками, стал объяснять все еще раз. – Вы просто будете выбрасывать некий сгусток своих пси-волн, закрепленных в куске плазмы, в сторону. И возможно, демоны эти ринутся именно туда, а вас оставят в покое. Научным советом нашего Центра решено опробовать такой способ.

Ромка даже оглянулся: неужели для этого, вовсе не революционного сообщения их и собрали? Потом он стал думать и даже кое-что подсчитывать. Веселкина спросила:

– Ты что-нибудь понимаешь? Я вот – ничегошеньки.

– Он метит территорию, главное в его «идее», что с Мзареуловым нам следует распрощаться. Остальное, – Ромка усмехнулся, – маскировка в генеральском исполнении, не более того.

Кто-то поднял руку, это оказался Доминик-Жан-Батист Брюн, он не стал подниматься с места.

– Полагаю, раз вы об этом нам сообщаете, мсье Желобов, какие-то испытания этого способа, гм… маскировки, уже проводились?

– Господин Брюн, обращайтесь ко мне так: «господин директор». – Генерал еще раз помял бумаги в своих мощных короткопалых кулаках. – Нет, не проводились пока. Собственно, эти испытания мы и должны провести.

– О’кей, господин директор, – продолжил Брюн, – с обращением к вам – понятно. Но поскольку это не было испытано, тогда пара вопросов, если не возражаете. Какую нагрузку вы намереваетесь давать на пушки… На инструменты, создающие пси-фальсификаторы, гм… куски плазмы, как вы выразились, для отвлечения чудовищ? – Брюн все же поднялся. – Дело в том, что пси – самый драгоценный ресурс нашего пребывания там, разбрасывая пси, гм… энергетическими пугальниками… Я правильно это назвал? То, что ставят в огороде от ворон… Пугало, ага, да, спасибо, так вот – разбрасывая пугаловки, – он опять сделал ошибку, – мы можем истощить иномерников еще до того, как приступим к настоящему делу.

– Это учтено, – вместо генерала опять высказался Венциславский. – На это будет уходить не более десяти процентов общего пси-напряжения параскафа. Собственно, пси нам понадобится только для модуляции зарядов.

– Так много? – удивился Брюн. – Хотя… Да, спасибо, я понял. – И он сел.

Ромка быстро сделал вычисления в уме, прямо по своей прямой специальности, он годами занимался этим – проверял, как и сколько выбрасывает пси-энергии каждый из курсантов, еще в прежней школе антигравиторов и достаточно ли этого для безопасной работы машины. У него получилось, что десять процентов – запредельные расходы.

– Господин директор, без этих десяти процентов появится вероятность, что параскафы окажутся неуправляемыми. А потеря хода параскафа в Чистилище… Этот вариант, как я понял, вашими научными помощниками из военных институтов не рассматривался?

– А сколько вы хотите тратить? – генерал уставился на Ромку в упор, вернее, так было бы, если бы их не разделяло метров двадцать спасительного расстояния. – Сколько будет некритично отводить пси на модуляцию плазменных выстрелов, по-вашему?

– Я считал в уме, и по очень приближенным формулам… у меня получилось в лучшем случае – два процента, не больше.

– Позвольте, – Мира Колбри поднялась, в ее руке был какой-то наладонник, она быстро хлопала по его клавишам. – Если рассматривать суммарные данные второго, четвертого и пятого экипажей, у меня выходит, что они могут отводить на эту защиту не более одного и восьми десятых процента их суммарной пси-подачи на глюон-резонаторы. Так что вы, господин директор, слишком многого хотите от ребят. – Она оторвалась от своего калькулятора, подняла голову, убрала волосы со лба. – Но и в этом случае движение замедлится весьма существенно.

– Как замедлится? – спокойно спросил фон Мюффлинг. – Хотя бы приблизительно сообщите нам.

– До одной пятой полезной нагрузки придется считать безвозвратно распыленной, – сообщила Колбри уверенно. – Тут многое зависит от плотности выстрелов, что есть величина неопределенная… И еще, вы же знаете, господин фон Мюффлинг, что на предельных значениях мощности резонаторов мы имеем дело с логарифмическими, а не линейными зависимостями.

А Ромка по-прежнему усиленно думал, думал… И в его голове что-то созрело. Не обращая внимания ни на кого, он вслух очень громко проговорил:

– Это не совсем тот случай, когда… когда тише едешь – дальше будешь.

– Роман Олегович, опять вы прерываете, – почти взвизгнул Венциславский, и даже генерал что-то прогудел вдобавок.

– Извините, господин генерал, я рассматривал вот какой вариант. Что, если не отбрасывать эти сгустки модулированной плазмы в сторону, чтобы звери на них кидались, а… А попросту стрелять в них, но плазму модулировать совсем чуть, в пределах этих вот, – он нашел глазами Миру, которая так и не села после своего выступления, – найденных нами процента с восемью десятыми. Получится, что хотя наши выстрелы на чудовищ слабо действуют, но, может, они будут бояться, так сказать, пси-заряженной плазмы?

– Почему они должны ее бояться? – брюзгливо спросил Венциславский.

– Неплохо, Вересаев, – кивнул фон Мюффлинг. – Простенько и со вкусом. Даже странно, что этот вариант не рассматривался, когда составлялось техзадание на разработку этих пси-модулированных фаерболов.

– Нас никто не поставил в известность, что где-то проводятся такие разработки, – пояснил Роман.

– Вот-вот, ответственный же работник… – зачем-то стал объяснять генерал. Видимо, не мог уже видеть Ромку и сдерживаться при этом. – Вы всегда выходите со своими предложениями слишком поздно, Вересаев.

– Господин генерал, позволю себе заметить, что вы сами же предложили провести эту разработку у наших смежников, не предавая ее огласке, – совсем негромко произнес фон Мюффлинг.

– Да, мне казалось, что у нас должна быть некоторая степень секретности по причине… – Генерал замялся. – По причине сложности и необычности наших разработок.

– Секретность от своих же? – удивился кто-то из задних рядов зала.

А Ромка думал о том, что дело для него, вероятней всего, скоро кончится очень плохо. Ему по е-почте уже сообщил некий таинственный доброжелатель, что его недавно обсуждали и рассматривали на научном совете, который в последнее время превратился во что-то скорее дисциплинарное, нежели научное. Предметом обсуждения стало предложение генерала заменить его как начальника группы техподдержки на какого-нибудь более титулованного научника, даже называли кого-то с Запада и из Штатов.

– Вы что же, считаете, что мы, военные, тут лишние?! – генерал почти орал теперь на него, на Ромку Вересаева. Других он почему-то уже не замечал.

Ромка решил, что единственный путь хоть как-то сохранить лицо перед этой начальственной грозой – говорить все именно так и в тех выражениях, в которых он сам себе многое из происходящего вокруг называл-определял-формулировал.

– Никак нет, вы построили этот замечательный комплекс, дали приборы и машины, которых мы, штатские, ждали бы много лет. И может быть, никогда бы не получили. Наконец, вы нас охраняете по периметру, очень хорошо охраняете, господин директор, я вот даже в Магнитогорск два месяца уже не могу пропуск выпросить.

В зале кто-то хихикнул, кто-то зашептал, но не ему, не Роману. В общем, поднялся сдержанный, но явственный шумок.

– А зачем вам, – спросил Венциславский, – в Магнитогорск?

– Там театры есть, кинозалы, художественные галереи, люди, наконец, там Европа начинается, знаете, на правобережье Урала. А я в Европе родился. Вот и показалось мне, что я бы таким образом, условно, конечно, на родину съездил.

Смешки стали уже откровенными.

– Вы мне не нравитесь, Вересаев, – отчеканил генерал, будто отдавал важный приказ. – И я не понимаю, почему вас не следует заменить.

Доминик Брюн снова поднялся, медленно и спокойно обвел глазами собравшихся, даже тех, кто сидел по бокам и за ним, не поленился обозреть.

– А стоит ли, генерал? Прецеденты были, мне в голову приходит вот какой. Когда бастуют гражданские диспетчеры на аэродромах, их заменяют те исполнители, у которых есть погоны на плечах. И внешне все выглядит почти нормально, вот только ошибок они допускают раза в три больше.

– Зато они дисциплинированны, мсье Брюн.

– А дисциплина тут у нас – дело шестнадцатое, господин директор. Впрочем, когда мы освоим эту технологию, попробуем стрелять в чудищ зарядами, начиненными пси, вы сможете опробовать предложенные вами действия параллельно нашим изысканиям. Разумеется, если найдете иномерников, которые выдержат отбор пси на уровне десяти процентов.

Ромка сидел и почему-то отчетливо замечал, что Венциславский определенно доволен тем, что генералу приходится спорить. Впрочем, фон Мюффлингу это не понравилось, он предложил:

– Господа, давайте эти переговоры проведем не в общем зале, а в кабинетах. К тому же это уже столько раз обговорено…

Но вмешалась Мира, она снова чуть посчитала на своем наладоннике и сказала:

– Работы, повторяющие группу Вересаева, ведутся, кажется, более чем в трех десятках прочих подразделений, институтов, школ антигравиторов в десятке стран мира. Прошу заметить, они только повторяют, никаких существенных откровений мы от них за последние полгода не услышали. Может, у них тоже – секретность? Но в этом я сомневаюсь хотя бы потому, что вся информация идет в одну сторону. От нас они получают все, вплоть до детальных распечаток по реакциям каждого из иномерников, а от них… Как я уже сказала, от них мы не слышали даже сообщений об удачных походах в Чистилище.

Вересаев не знал, не понимал сейчас, в его пользу этот аргумент или же против, могли слова Миры помочь ему или должны были помешать. Тут уж как генерал выберет.

– У них нет экспериментальной группы, – сказал Брюн, – наших славных иномерников. И я хочу спросить, господин генерал, вы не задумывались, почему так выходит? – Брюн помолчал. – Впрочем, это риторический вопрос, прошу меня извинить. Но факт налицо, вклад каждого из наших сотрудников можно назвать уникальным, возникшая у нас тут, в Центре, группа исследователей – счастливое совпадение, которое, если мы его разрушим, будет очень трудно восстановить. А ведущая роль господина Вересаева, полагаю, гм… не подлежит сомнению, как бы вы к нему ни относились.

Он сел. Зато опять поднялась Мира Колбри, теперь у нее не было компьютерчика в руках, зато она сжимала кулаки, будто собиралась самый воздух с силой толкнуть по направлению к кафедре с генералом.

– Другие получают порой куда больше средств и видимых возможностей, но вот мало чего добиваются. Даже запуск в Чистилище у них выходит очень ненадежным. Бразильцы, лучшие по всем показателям среди тех, кто пробует повторить наши разработки, добиваются лишь четверти удачных «нырков». Поэтому я предлагаю, вам, господин генерал, давайте не портить работающий механизм.

– Если нет повторяемости, дражайшая мисс Колбри, значит, это все – не наука, – отозвался генерал, собрал свои бумажки и вернулся к столу президиума.

– Хорошо, пусть не наука, пусть шаманство, колдовство, психочудодейство. Ваши доводы от этого не становятся весомей.

Потом начальство как-то дружно поднялось и направилось к общему выходу, уже не воспользовавшись боковой дверью. Гомон теперь стоял не очень сильный, но все же ощутимый. Все переговаривались, но вот странность, в сторону Ромки никто старался не смотреть. Лишь верная Веселкина поддержала его за локоть, когда он чуть не споткнулся о кресло в проходе.

Зато когда они выбрались в коридор и направились к себе в лабораторию, его и Веселкину догнала Генриетта. Она прошагала до поворота с ними в ногу, потом сказала своим женским, грудным голосом:

– Здорово за вас взялись.

– Здорово, – кивнула Валя.

– А всем нашим нравится с вами работать. Вы не давите, как Мира, когда мы там.

Вот это было уже интересно. Ромка замедлил шаг.

– А она давит?

– Она как постоянный шум в наушниках, будто что-то механическое и тяжелое поблизости работает, крутится, скрипит железом. Вы же, как звук дождя, не мешаете, даже помогаете в чем-то.

Ромка попытался понять, к чему она клонит. Но так ничего и не придумал.

– Спасибо на добром слове.

– Это не доброе слово, это – признание, Роман Олегович.

Втроем они посмеялись не без лукавства сделанному замечанию.

– А меня все равно, наверное, скоро снимут, – признался в своих тайных соображениях Ромка. Да и какой смысл было их таить?

– Не выгонят, у нас просто переводят на другую работу, – возразила Валя. И тут же добавила: – Например, где-нибудь в архивном подвале коробки со стародавними докладами переставлять.

Генриетта остановилась, даже положила руку на локоть Ромке, чтобы обратить его внимание на свои слова:

– Я немножко вижу будущее. Мне кажется, вы когда-нибудь созреете для «нырка». Только не оставляйте ваших усилий. – И она улыбнулась, но даже улыбка у нее вышла какой-то неуверенной и горькой.

4

Всякие перетряски в высоких управляющих сферах создали, помимо прочего, то относительно удачное обстоятельство, что практические работы серьезно застопорились, ходить в Чистилище перестали, и даже прибористы, какие были в Центре, отнекивались от своего дела, которого у них всегда было выше крыши. Это было удивительно, но многим, после памятного большого заседания, стали давать что-то типа увольнительных, порой на два-три дня, всем, кроме Ромки, он даже смеяться по этому поводу пробовал, но как-то не очень у него это выходило. Он никого своим показным весельем не убедил, и себя, кстати, тоже.

Про Аниту Келлерман пришли неожиданно вести, что она стала серьезно там, в ее Соединенных Штатах, требовать запрета на походы в иные измерения, ее поддержали какие-то проповедники из бесчисленных тамошних самодельных церквей и сект, а к ним подключились уже политики, которым что-то по этому поводу тоже хотелось доказать, и дело у нее пошло. Она стала вполне публичной фигурой, Ромка сам видел по телику, как на каком-то митинге или собрании Анита рвала какой-то из своих дипломов или что-то подобное, отрекаясь от научного постижения мира, как теперь она провозглашала, греховного и ненадежного и, более того, якобы пагубного для людей.

Когда Ромка об этом попробовал поговорить по интеркому Центра из своего кубрика с Мирой, та нехотя отозвалась, заявив, что Анитка вообще с ума сошла, рвет эти дипломы чуть не полгода уже, а они у нее не кончаются, значит, рвет-то копии, для демонстрационных целей, не иначе. В общем, решил Ромка, Келлерман, бывшая не так давно фанатичкой науки, каким-то образом сдвинулась в противоположную сторону. И о ней лучше всего забыть.

Что он и сделал с некоторым облегчением, потому что… Этого объяснить он не мог, да и не пытался, но ему определенно не хотелось бы теперь встречаться с Анитой, а тем более считаться с ней. Она могла своими проповедями повредить устойчивости иномерников. Впрочем, следовало признать, что она, со всей ее новой неистовостью, лезла в эксперименты только своих, американских исследователей, на русские работы ей было определенно наплевать, за что ее следовало, скорее всего, лишь благодарить.

Еще Ромка пробовал выяснить, как идут дела у Мзареулова, почему-то ему казалось, что вот выйдет прежний директор на службу, займет какой-нибудь из начальственных кабинетов – и все пойдет на лад, не будет этих глупых пикировок с генералом, и он из персоны, подозреваемой во многих преступлениях-ошибках-некомпетентности, станет прежним обычным руководителем группы, а главное, можно будет спокойно думать над проблемами, которые он должен по служебному положению решать. Но о прежнем директоре никто толком ничего не знал, а если и знали, то не рассказывали, никакими сведениями не делились и уж точно делали вид, что это их нисколько не вдохновляет хотя бы на обычные разговоры. В общем, мутная это была закавыка, в прежние-то времена Ромка попросту бы пошел к какому-нибудь начальству, допустим, к тому же Никите Палычу Маслякову, который был все же зам по науке, но вот при новом своем статусе почти официально объявленного изгоя не решался.

Зато было и кое-что хорошее, ребята из первого экипажа стали возвращаться в рабочую форму, набирали неплохие баллы на тренажерах и даже, как Ромка видел по психодиаграммам, кое в чем начинали превосходить свои прежние показатели, будто бы их последний «нырок» уже не в Чистилище, а в самый Ад придал им новые силы, новые возможности и таланты. Вот только одно Ромку смущало, когда он на правах тренера по пси интересовался их поведенческими схемами, держались они преимущественно раздельно. А вот как это можно объяснить, никто толком не знал.

Ромка понимал, что он должен, как штатный психолог экипажа, выяснить это, поговорить с каждым, вытащить на свет божий то, о чем каждый из них думал, но… Он был не только психолог-тренер, он был еще и соучастник их «нырков», чувствовал их изнутри, а не снаружи, и все они знали это не хуже, чем он сам, поэтому следовало все решать исподволь, незаметно для них, и конечно, следовало иметь свою гипотезу их состояний и настроений заранее. Иначе какой же он психонастройщик, если настолько не в теме, что должен с ними, как это называется, по душам разговаривать?

К большой удаче Ромки, Гюльнара неожиданно для всех полюбила ходить в лаборатории, причем чаще заглядывала к нему с Валей Веселкиной, нежели к Мире. Объяснила тем, что ей трудно разговаривать с новыми сотрудниками Миры, с Кондратом Беспризоровым, с Дашей Слаповски и с таинственным японцем Симоро Ноко, который, как призналась она Ромке, пугал ее восточным лицом и отсутствием привычной мимики. Она говорила так:

– Нет, ты представь, Олегич, он же узкоглазый, желтый и вообще на глину смахивает. Ему скажешь, к примеру: парень, а ну-ка улыбнись! И он такое изобразит, что не знаешь уже – то ли скалится от гнева, то ли от горя, а может, у него лицевые мускулы иначе, чем у нас, устроены.

– Да-а, – протянула Валентина. – А ты не думаешь, что, возможно, он в тебя влюблен? Говорят, японцы – любовники изумительные, вежливые, старательные, нежно-умелые.

– Пу-ф-ф, с таким-то фейсом? Да я скорее себя буду считать расисткой антивосточниковой, чем поверю в это.

Ромка с интересом поглядел на плоскую, с высокими скулами, носом пуговкой и с очень маленьким острым подбородком рожицу Гюльнары, и… Все, что он мог ответить, было:

– Он работник хороший. Я даже подумываю, как бы Миру ограбить, его к себе перетащить. У нас же после гибели Шустермана нормального настройщика по приборам нет.

– Ну, если хочешь со мной поссориться, – неопредленно высказалась тогда Гюль, – попробуй… Но меня ты у себя больше в вольное время не увидишь, только по работе.

– Что ты, Гюль, ты приходи к нам, – осторожно промолвила Валя, – нам с тобой интересней, будто бы мы тут на самом деле работаем.

Хитра была Веселкина, этого у нее не отнять. Гюль делала вид, что не очень ее понимает, а потом… Снова приходила и порой помогала. Действительно, то приборы оттестирует, то какие-нибудь прозвонки затеет, в общем, что-нибудь простенькое делала.

Должно быть, глядя на нее, к ним стал и Тойво заглядывать, но очень скоро переметнулся в лабораторию к Мире. По многим показателям он был уже совсем здоров, вот только… Насколько Ромке было известно, частенько обращался к медикам, просил устроить ему какие-то проверки, на что-то жаловался, а это было неправильно. «Лучше бы он ходил в спортзал, как Костомаров», – подумывал о нем Роман.

Костомаров действительно сделался чрезмерным фанатом здоровья, играл в зале, порой сам с собой, если не удавалось заманить кого-нибудь, чтобы мячик в баскет погонять, или наваливал в автопускач все мячики, какие находил, и отрабатывал прием подачи в теннисе, а то до упаду загонял себя в сквош… Еще плавал, тягал железо и почти до обалдения бегал на автоматических дорожках, причем на самом деле показывал неплохие результаты. Все это было бы нормально, в Центре любили и спортзал, и тренажеры, тем более что выбор у них был куда выше, чем в прошлой школе антигравиторов, выбирай любую из этих игрушек, и если ее еще нет, то через пару-тройку дней по заказу обязательно привезут и установят. Но, как Ромка узнал в медчасти, у командира первого экипажа серьезно расстроился сон.

Это было очень плохим показателем, получалось, что Костомаров живет в каком-то неладу с собой, чего-то опасается или накрутил в мыслях так, что ему в чем-то необходимо себя преодолеть. В общем, у него возникли какие-то напряжения, иначе человек не стал бы марафон на бегущей дорожке изображать. Как-то Ромка затеял об этом разговор с Гюльнарой, она согласилась кое-что разведать и уже на следующее утро после этого тихого заговора доложила:

– Олегыч, ты не поверишь, он не спит, он играет ночами напролет, будто оголтелый, на разных компах в детские стрелялки.

– В стрелялки? И кого же отстреливает?

– Говорит, что разную классику любит, ну, первые еще игрушки, которые на большие настольные компы ставили в прошлом веке.

Разные компьютерные игрушки у антигравиторов всегда были в чести, это увлечение у них возникало, как считалось, от избытка незанятого времени. Но играть вместо сна? Стало понятно, что с командиром первой команды нужно разбираться всерьез. Хотя и смущало, что возможности конфузора у него заметно усилились. В общем, что с ним следовало делать, Роман не знал.

Разглядывая его по ментограммам, Ромка видел, что его бы лучше теперь в другой экипаж засунуть. Но обсуждать это следовало с начальством и, скорее всего, не один раз докладывать свои соображения по этому поводу, а при обстоятельствах, в каких он, Роман Вересаев, оказался, это было затруднительно. Если вообще возможно. Ну, допустим, выслушали бы его соображения, а потом, глядишь – стали бы придираться уже не к Костомарову, с его-то великолепными показателями, а к нему самому.

Основной своей работой в этот относительно спокойный промежуток времени Роман выбрал изучение многих пси-ментограмм, сваливавшихся на них из службы рекрутинга, которая осталась у них еще с тех времен, когда Центр был обычной школой антигравиторов, и с ней у Ромки были налажены неплохие контакты. Эта служба, в силу редкости хотя бы каких-то способностей к пси у человека вообще, процеживала едва ли не миллионы разных людей, выбирая из них всего лишь тысячи способных молодцов или молодиц, чтобы предложить им вместо довольно унылого прозябания на разных прочих работах, а то и вовсе без работы на обычном социале, привлекательную службу в космофлоте. Среди великолепных профессионалов, с высоким заработком, несомненным социальным статусом, ответственной деятельностью, исполненной смысла и приключений. Ну и всякое прочее в том же духе.

В общем, потенциальных антигравиторов, а среди них – и возможных иномерников – искали, искали… Вот только по большей части без толку. Ромка, проверяя иногда за день до двух тысяч разных людей, научился видеть по записям пси тех, кто только тесты и сможет сдать, а к делу так и не приступит, кто, как бы ни старался, все равно не сумеет достичь необходимых, хотя бы пороговых, напряжений пси-энергии для воздействия на резонаторы, а кто слабоват в плане выносливости и не сумеет выдержать всего, что сваливалось на голову даже простому, внутриорбитальному пилоту антиграва. Как-то вот так у него развился необыкновенный нюх на тех, кто мог бы им пригодиться и кто мог бы выдержать их нагрузки.

Но в целом с составлением новых команд, новых экипажей для параскафов выходило дело швахово. Не было новых кандидатов, а может, им только таких вот неудачных претендентов и предлагали. Зряшной вся эта работа оказалась, как бы Роман ни старался.

Ему даже Валя замечания делала, по-своему, по-девчоночьи, а не по-служебному. Не раз и не два она прокрадывалась в лабораторию и сдергивала с его головы ментошлем, чтобы он пришел в себя хоть немного от бесконечного просмотра чужих пси-тестов. Это было больно, когда у тебя с головы сдирают шлем. Ромка сначала пробовал на нее ругаться, но на Веселкину это мало действовало. Она лишь рычала, если он ее чем-то своими упреками задевал:

– Ты бы, командирчик, побольше спал. А не доводил себя до умопомрачения этим шлаком. Это же – шлак, шлам, отстой, зола, щебенка, шелуха, осадок… И ты это не хуже меня знаешь, а зачем-то пробуешь на себе!

– Мне хочется новые экипажи подобрать.

– Всем хочется, но проверяться нужно на достойных ребятах, а не на всех подряд! Сам подумай, вот размочалишь собственные способности, каким ты будешь техподдерживателем, когда новые «нырки» пойдут? Ага, молчишь! Так я тебе скажу, никаким ты командиром, никакой техподдержкой служить после такого самоуродования не сможешь. Все, командир, или ты этим не занимаешься, или я на тебя докладуху по начальству пишу. Так и знай.

Писать никакую докладную она, конечно, не стала бы, в этом Ромка был уверен, но вынужден был к ее мнению прислушаться. И в итоге решил как-то… Чтобы отдохнуть, решил он сходить к обычным экипажам. Чтобы посмотреть и разобраться, чем же эти люди так отличаются от прочих, что сумели стать иномерниками.

Для контакта выбрал самую плохо понимаемую им Авдотью Коломиец, командира пятого экипажа. Против обыкновения, установленного в их Центре, не заявляться в кубрик к кому бы то ни было без приглашения, он решился зайти к ней неожиданно и вроде бы без всякой особой причины.

Зайти-то он зашел, да вот только не слишком удачно попал. Авдотья Николаевна, как ни странно, пекла гречишные оладьи на кухне, которую оборудовала в своем кубрике. Составила она кухню из микроволновки, обычной электроплитки на две комфорки, раковины для мытья посуды и с бесчисленными полками. Нормальную подачу и слив воды она сделала в обход всех инженерных коммуникаций из гофрированных пластмассовых шлангов, и хотя они болтались под ногами, как белые змеи, через некоторое время начинало казаться, что так и должно быть, а еще чуть позже их вообще почему-то переставали замечать все, кто у Авдотьи в кубрике оказывался.

А заходили к ней, как оказалось, многие. Вот и Ромка застал у нее Амиран Макойты, которая сидела на раскладном диванчике. Держалась абхазка скованно, зажато, что казалось необычным, потому что по всем показателям Ромка знал ее как первоклассного бустера, и вообще была она редчайшим случаем женщины-анимала. Для таких людей нормальной была как раз чуть демонстративная схема поведения, и уж никто из них не стремился оставаться незаметным.

Так как диванчик был для двоих, Ромка подсел к Амиран, она послушно подвинулась, хотя сидеть приходилось теперь так тесно, что ощущалось тепло женского бедра. «Довольно необычное положение, – решил Ромка, – и малознакомое, – добавил он про себя с грустью. На эти его эволюции Авдотья добродушно махнула чуть измазанной в гречишной муке ладошкой:

– Садись уж, скоро еще кто-нибудь придет, но у меня и раскладной стульчик имеется, все уместимся. Только на кровать не садитесь, это у меня не полаХается.

– Странно, – сказал Роман, – вы совершенно по-украински хыкаете, а в наушниках, когда я вас на пси веду, речь очень чистая, почти хрустальная.

– Это потому, молодой человек, что в шлеме ты ведешь нас по тому образу, который мы сами для себя назначаем. А тут мы все в натуральности присутствуем.

Ромка и сам это понимал, только неожиданным для него оказалось такое мнение, высказанное иномерником. Может, и впрямь права Веселкина, зашорился он со своими экспериментами, заработался, что называется, оглох для нормальной, естественной жизни? Они немного помолчали, но для хозяйки молчание было не очень желательным состоянием. Поэтому она начала:

– А перед тем как ты пришел, мы говорили…

Обсуждали они Берту-Марию, суггестора их команды, австрийку. Она вызывала у них оторопь, иначе не скажешь. Амиран объяснила Ромке:

– Ты пойми, она же все время или читает, или потеет в тренажерном зале. А ей за сорок.

– Сорок два, – поправил ее Ромка, знавший все личностные данные каждого из иномерников наизусть. Это было необходимо, чтобы лучше понимать динамику их состояний.

– А вообще-то она у нас знаменитость, – отозвалась Авдотья Николаевна от плиты, где оладушки шипели и брызгались маслом, как самое заправское домашнее угощенье. – Она же чемпион Австрии какого-то там лохматого года по какому-то из своих спортов… И еще кучей разных видов тоже занималась.

Ромка постеснялся уточнить, какого именно года и чем еще она была знаменита, хотя и это отлично знал. Женщины восприняли его смущение как нормальное участие в их разговоре и принялись обсуждать уже Зузу Освальда, конфузора, которого им предлагали в команду. Ромка понял, что в целом они его не одобряют. Он тоже был спортсменом, не слишком жаловал свою профессию иномерника, а хотел, кажется, быть баскетболистом. Вообще-то он был из Канады, а там увлеченность баскетом не слишком часто встречается. Всем известно, что канадцы больше всего хоккеем на льду бредят, но для разнообразия и это было неплохо.

Еще про Зузу Авдотья Николаевна выразилась в том смысле, что он последователь какой-то слишком уж непонятной религии, то есть само по себе веровать – это хорошо, но вот хотелось бы понимать, во что именно человек верует. В заключение они высказались, причем обе, кивая друг другу головами:

– Ладно, ну, пусть негр из Канады, пусть непонятно какую Псалтирь читает, но ведь он еще и фокус во время работы очень недолго держит.

– Дефект серьезный, – признала и Амиран Звиадовна. – Выносливости пси настоящей у него маловато, быстро отступает перед сильными нагрузками.

А когда Авдотья подала блинчики, каждому на отдельной фаянсовой тарелке с серебряными, а не какими-то там одноразовыми вилками, со сметанкой, красной икрой, салатами четырех видов и отличнейшим баклажанным соусом с аджикой, стали «перемывать косточки», как выразилась хозяйка кубрика, другому возможному в их экипаже диффузору, Дануте Клозель. Она была полькой, одной из лучших антигравиторов Познаньской школы. Вот только была тоже всем недовольна тут, в их Центре, потому что, как считала Авдотья Николаевна:

– Та еще русофобка. Нет, ты не подумай, Олегович, я и сама русских-то не очень… Сама считаю, что ваше трехсотлетнее засилье – не хрен с изюмом. Но вот попала же к вам, москалям, и приходится мириться. – Она старательно и вкусно прожевала свой оладушек. – Да, вот попала, и теперь… Выдерживаю. А она-то, она… Ни в чем удержу не знает, и то ей не так, и это не эдак.

– За нее взялся Янек Врубель, – с набитым ртом промычала-проговорила Амиран. – Сам ведь поляк, и диффузор тоже, может, потому и натаскивает. Достоинство своей страны поддержать хочет. Что у него получится, один Бог ведает.

Когда блинчики они доели, нахваливая хозяйку, выпили по отменной кружке крепчайшего домашнего же пива, темного и даже с какими-то чешуйками от хмеля, которые не удалось выловить, Ромка отправился домой. Он шел по коридорам, чуть отяжелевший, но очень довольный тем, что решился сходить к Авдотье. Теперь он будет лучше представлять ее не только в ментошлеме, но и внешне, будет знать, как у нее от плиты капля пота на щеке выступает, как волосы, пусть и коротко постриженные, спадают на лобную вживленную клемму, как вкусно она причмокивает, когда пробует свои гречишные оладьи и одновременно разговаривает … «В общем, – думал он, – посидели, как дома». И это была чистая правда.

5

Машины на этот раз все включили очень осторожно, будто побаивались, что Ромке тяжело придется за пультами слежения. Он им был за это отчетливо благодарен и хорошо почувствовал, как эту его благодарность они улавливают. Не все и не сразу, но очень хорошо восприняла его Гюльнара, потом, краткий миг спустя, Генриетта, затем довольно грубовато и тяжеловесно к нему подсоединился Зуза Освальд. Ромка неожиданно представил его едва ли не мальчишкой, которому дали посидеть за рулем хорошей, серьезной машины, настолько он был доволен.

– Вересаев, командуй! – прозвучал зычный голос Желобова, будто Ромка нуждался в этом приказе.

Впрочем, он поздравил себя с тем, что генерал следил за их работой по экрану и не мог ощутить его насмешку. А вот Мира на этот раз шла вторым номером за Ромкой, в шлеме, и отлично все понимала. Собственно, она мешала, но отказаться от ее помощи Ромка не хотел. Ему отчего-то казалось, что нужно, ну очень нужно подготавливать Мирку для того, чтобы следить за иномерниками в Чистилище. Вдруг с ним что-нибудь случится? Тогда следить придется ей, Колбри, хотя и нет у нее подлинного уважения и любви к ребятам, которые работали сейчас в параскафах. А любовь и понимание, и слежение не только умом, но и сопереживанием были по всем статьям необходимы.

Поскольку Ромка знал, понимал всем своим существом, всем телом, умом-душой-настроением, что он открыл довольно сложную закономерность – слежение за ребятами происходит там не только по пси-лучу, не с помощью грубых внешних атрибутов, а тоньше, изящнее. И это было легко потерять, вовсе без слежения остаться. Так, может, Мирка этому подучится?

«Ребята, все разом, докладывайте по готовности, но второй, четвертый, пятый экипажи – входите во вспышку вместе. Первый, попробуйте с остальными, вдруг да получится?»

«Башня, мы уже готовы, приходится ждать», – доложил нехотя и лениво, как бывало всегда у него сначала, Костомаров.

«Здорово и быстро подготовились», – решил Роман. Проблема была в том, что им не только новые пушки с навороченными пси-модуляторами плазменных выстрелов поставили, а практически новые машины сделали. Блестящие, с чуть другим расположением приборов и органов управления: теперь, например, можно было не только из подлокотниковых ладонных пультов управлять, но и выставить едва ли не самолетные штурвалы по желанию или даже вовсе обходиться голосом. Это были машины с искусственным микроинтеллектом, как его называли. Вспомогательные, по сути, приборчики для каждой машины были и черным ящиком, записывающим все действия, все реакции пилотов и даже многие из их эффектов мыслечувствования.

Еще в этих новых машинках были внедрены прекрасные системы жизнеобеспечения. С их помощью, при желании, можно было подхлестнуть себя какой-то химией, как это делал солдат на поле боя, который мог в иных ситуациях воспользоваться набором препаратов, подавляющих страх. А еще у этих машин было не счесть изменений в ходовой части. В них следовало еще разбираться так же, как в более мощной и тонкой прибористике, но самым главным было то, что все машины были превосходно вооружены.

Каждый из пилотов-иномерников мог за пару-тройку минут разрушить без остатка какой-нибудь небольшой город. Разумеется, если бы летал в действительности, а не оставался прикованным к бетонному полу зала. Кстати, довольно много на начальных инструктажах, когда они только осваивали эти машины, говорилось о том, что пушки эти в зале автоматически действовать не должны, иначе кто-либо случайно что-нибудь нажмет… И придется все тут ремонтировать от самого начала и до крыши в лучшем случае. А то и жертвы могли от этой случайности возникнуть, чего, конечно, не хотелось бы.

Машины уже работали на хороших мощностях, все – второй-четвертый-пятый – рванули, как показалось Ромке, не слишком дружно, но все же вместе. И даже безо всяких отсчетов по общему мыслепереговорнику. Им это больше не требовалось.

А вот первый экипаж, как бывало уже не раз, ушел во вспышку чуть раньше остальных, на какую-то миллисекунду, но раньше. А вот как ребята почувствовали, что нужно стартовать, этого Ромка не понял. Проверился по данным электронной записи, точно, ушли раньше, только не на миллисекунды, а на две децисекунды. А потом он стал срабатываться со всеми экипажами одновременно – в их стартовых вспышках. Они сливались для него сейчас воедино, и эта общая, чрезвычайно мощная волна наваливалась на Романа, по мере того как Веселкина поднимала режим связи, будто лавина, слепая, белая, тяжелая и очень-очень болезненная… Мира из сознания пропала, она этого не выдерживала, хотя должна была, так Ромка с ней вроде бы условился.

Потом он будто бы очнулся от тяжелого нокдауна. Сначала отсутствие боли возникло как тихая, красивая музыка, наплывающая издалека, потом он понял, что воспринимает суммарные ощущения второго экипажа, это Катр-Бра переживал первые волны эйфории. Затем к нему присоединились Генриетта из четвертого и Зуза Освальд. Его по-прежнему Ромка ощущал лучше, чем многих прочих. «Может, я тайный канадец?» – подумал он почти серьезно, но затем… Первый экипаж находился в каком-то удивительном провале, можно было признать, что и намека на послевспышечную эйфорию ни у одного из них не наблюдалось. И они снова были там в одиночестве, без признаков связи с другими экипажами и машинами.

И Ромка, даром что был техподдержкой, вдруг удумал наладить эту связь со своего пульта, из своего кресла, из другого, по идее, измерения. Он стал делать что-то такое, чего и сам себе не мог бы объяснить. Казалось, что в нем проснулась какая-то пси-сила, которую он пытался сейчас использовать. Сначала это было даже здорово, он испытал состояние счастья, когда дошел до этой своей способности, но потом… Кажется, он слишком быстро растрачивался, выпускал из своего сознания и душевного настроения… какие-то корпускулы воздействия на тамошнюю среду, на тот туманный беспредельный объем, который они называли Чистилищем. А их у него было слишком мало, пусть они ему и показались зачем-то нужными… И вот ведь какая штука, ребятам в параскафах они были еще нужнее…

Он вытянул своим ментально-психическим напряжением из первого экипажа некую антенну, спицу, которая была сейчас новой даже для этой машины. Собственно, все антенны и половина приборов этой сложнейшей штуковины работали сейчас для того, чтобы создать эту спицу, подчиняясь Ромке. И он вытягивал ее, осторожно, будто пулю из чужого израненного тела… А сам был едва ли не военным хирургом, который пытается спасти жизнь солдату в палатке, оборудованной под полевой госпиталь, и даже отдаленные хлопки продолжающегося сражения мог расслышать при желании. Только желания не было, он пытался первый экипаж связать с тремя другими машинами: а вдруг получится?.. Он спонтанно делал что-то, что едва ли можно было зафиксировать даже самыми лучшими приборами.

«Ты творишь что-то невероятное», – где-то в необозримой темноте высказалась по этому поводу Мира Колбри. «Помогай, если знаешь как», – попросил Ромка. Мира попробовала, но у нее эта связь получалась почти не ощущаемой им, Романом Вересаевым, жиденькой, будто струйка воды, ползущая по прозрачно-холодному стеклу. Причем – именно воды, а не дождя, до дождя ей было далеко, Ромка даже попробовал эту помощь модулировать, и добился… Да, добился того, что она, эта помощь Миры, превратилась во что-то похожее на смесь снега и талой воды, но эта штука ползла по стеклу, и возникало впечатление, что если она еще немного продлится, первый экипаж сумеет связаться с другими.

«Демоны», – доложил Тойво. «Много их, вижу», – отозвался Костомаров.

«Вот эти капли и есть ангелы?» – поинтересовался Зуза. Он все еще был слишком восторженным, в нем как-то маловато присутствовало настороженности, которая была сейчас так необходима.

Действительно, три экипажа лишь чуть прыгнули в сторону от места входа в Чистилище, прошли совсем немного, а перед ними уже появились обтекаемые полупрозрачные и, можно сказать, полусветящиеся размытые сущности, которые абсолютно разумно – это было очевидно для всех – направились к трем дискообразным параскафам.

Связь не получилась, Ромка больше не мог пробовать связать первый экипаж с тройкой других машин. И потому, что первый начал готовиться к бою, а пара Костомаров – Гюльнара отчего-то едва ли не лихорадочно искали возможность убраться из Чистилища, и потому, что второй-четвертый-пятый экипажи шли теперь каким-то дурацким веером к светлым сущностям. Они были еще едины, но уже возникало впечатление, что второй экипаж вот-вот зависнет и не продвинется дальше, а потом так же будет приторможен непонятным образом, без всякого видимого внешнего воздействия, экипаж Паши Преснякова, четвертый по их регламенту.

Андрис Пачулис и Генриетта Правда даже как-то скооперированно возмутились, их речь можно было перевести словами примерно так: «Да что же это? Почему тем можно, а нам – нетушки?..»

«Ром, у тебя осталось менее трети сил, ты только наблюдай, не пробуй там ничего конструировать», – это была Веселкина. Ее сообщение казалось слишком громким и грубым, она и сама это поняла и брякнула в сердцах: «Да это у тебя ощущения на максимуме, я-то свою-то технику до предела понизила… Ну, все, все, больше не вмешиваюсь». Она опредленно испугалась, что помешает, и Ромка ей мысленно улыбнулся. Сейчас он не нуждался в ее подсказках. Он сам чувствовал, что устал, истончился в своей попытке оказать хоть какое-то воздействие на происходящее там, да и сам изначально был слаб. А может, не столько слаб, сколько нетренирован, незакален, нестоек.

Первый экипаж стал стрелять по демонам, те были сегодня очень быстрыми, точными, и их было слишком много. Удары пушек прокатывали, главным образом, мимо целей, зато если попадали… Да, это было видно, нелепая, почти детская догадка Ромки оказалась существенной. Если выстрел, заряженный человеческим пси, настигал какое-нибудь из чудовищ, то тварюгу охватывал ступор, она просто каменела от боли или от силы этого внушения… Вот только первый экипаж тоже как-то здорово для таких попаданий растрачивался.

Ромка нацелил все свое внимание именно на первую машину. Точно, ему не показалось, так и было: если выстрел, даже заряженный пси, проходил мимо твари, экипаж почти ничего не ощущал, ну, то есть ничего, кроме потери частицы своего пси-напряжения, подаваемого на мощные модули параскафа. А вот если выстрел попадал в какого-нибудь из этих зверей, весь экипаж ощущал едва ли не физическую встряску, будто бы прикасался своим существованием к этой чуждой и враждебной, иной жизни. Даже сравнение с высоковольтным напряжением электрического тока для фиксации этих встрясок было бы недостаточным.

Налицо было нарушение причинности, потому что выстрел – сгусток плазмы – не мог, не должен был служить проводом, пусть и слабых, токов пси, когда вылетал из пушек… А вот поди ж ты, он как-то возвращался назад, к машине, и неизвестно, хуже было для ребят попадать в этих демонов или самим демонам получать мощные плазменные заряды в свои туши? В общем, сложновато все получалось и непонятно, и очень не по-человечески, непривычно как-то. «Мы уходим отсюда, убираемся со всех ног», – приказал Костомаров. «Да поняла я, только выхода не вижу… Тойво, ты-то чего сидишь истуканом?» – это была Гюльнара. «Пробую, как могу, нет выхода».

«Неужто ребята влипли?» – опять на удивление грубо и сильно дошло до Ромки от Миры.

Ромка потерял контакт с первым экипажем. Но почему-то он знал: ему не стоит сомневаться, что они сумеют вернуться. Ему следовало смотреть на троицу, проходящую мимо ангелов, в другом углу этого дурацкого Чистилища.

В углу? В другом? И самое главное – проходящих мимо ангелов без борьбы? Это было поразительно. Но он вгляделся. Так или примерно так и выходило. Ангелы остановили – мощно, но без особых повреждений, команду Катр-Бра, потом притормозили и, создавалось впечатление, пустили на широкую циркуляцию параскаф Преснякова, как ни возмущались при этом Пачулис и Генриетта Правда. А вот Авдотья прошла едва ли не легион каплевидных ангелов, выстроенный к тому же в какое-то подобие греческо-македонской фаланги, то бишь для сражения выстроенных, и легко так заскользила вперед, к близко уже голубеющему горизонту.

«А почему – мы?» – спросил Зуза, но ему никто не спешил ответить.

«Вы будьте готовы пальнуть в них», – подала свои мыслеощущения Мира.

И все разом изменилось. Сначала Ромка ощутил огромный по силе эффект отрицания, что-то вроде: «Как же можно в них стрелять? Они же – ангелы!!» Потом эта струя возмущения приняла состояние видимости, будто бы и в самом деле природа Чистилища могла ходить течениями, словно вода в океане, и это впечатление покатилось назад, качнуло фалангу ангелов, дошло до пятого экипажа, разом отбросив его назад на значительное, хотя и не очень надежно определяемое, расстояние, потом дошло до второго… Вот параскаф Блеза оно закружило уже, как щепку в сильном водовороте, они даже принялись бороться, чтобы восстановить управление, и у них долго ничего не получалось.

И голубой горизонт тоже стал далеким, даже тихо так, почти неприметно принялся гаснуть. Словно они и в самом деле чуть не дошли до Рая.

«Я все испортила?» – с делано-невинными модуляциями подумала для всех Мирка. В ответ она не приняла ни одного упрека, она получила нечто похуже, полное отсутствие ментального и душевного внимания к себе. Это было, как если бы от нее все отвернулись.

«Мистика какая-то», – это уже не выдержала и оттранслировала свое настроение Валентина. Впрочем, она тут же почти исправилась всеобщим оповещением: «Первый параскаф вернулся».

Ромка попробовал увидеть его на внутреннем обозрении шлема, управляемом и мысленными командами. Что-то мелькнуло, очень быстро, глаза уже не успевали точно отслеживать зал с машиной на первой позиции. Вместо этого он ощутил, что от нее пахнет паленым металлом, будто от танка, который только что подбили из крупного орудия и он еще не остыл. Эти наведенные впечатления пушек, раскаленных беспрерывной стрельбой, были бы интересны, но мысли у него из-за истощения были теперь такими незаметными для остальных, что их, кажется, никто и не воспринял.

Но нет, его отчетливо почувствовали ребята, которые еще находились в Чистилище. Они пробовали выстроиться в подобие правильного треугольника, но это выходило у них трудно. Они теряли друг друга, у них пропадала связь. Похоже, каждая из машин должна будет выныривать из Чистилища самостоятельно.

«А ведь имелась опасность, что первый экипаж сумеет как-то… привить инъекцию страха трем остальным», – подумали Мира и Веселкина едва ли не одновременно, по старательно и выверенно установленному только между ними сопереживанию. Но Ромка их каким-то образом услышал. Или понял ментально?.. «Да какая разница», – с неожиданной почти злобой взорвался он.

Умом-то он понимал, что соображение это правильное, его следовало бы спокойно проанализировать. Но он после всего, что принял на себя, просто одеревенел. Скорее всего, сказывалась усталость, слишком трудно пришлось сегодня работать. И как часто бывает и с более достойными, чем Ром Вересаев, людьми, усталость вызвала у него неконтролируемое раздражение. Ему следовало выходить из связи с ребятами, иначе он мог им помешать… Он стал мысленно подготавливать свой уход из общей системы.

Последнее, что он понял, прежде чем окончательно вернуться к себе реальному, отключенному от приборов, был вскрик-всхлип-стон Миры, почти вслух: «А почему все меркнет? Ведь это Вересаев выходит из приборного режима, а не я?»

Оказывается, вся связь оттуда на Миру и на Веселкину прокатывала каким-то образом через него, через его психику и нервы, его присутствие в том, запредельном мире. Но ему сейчас и это было без разницы, он слишком устал.

6

На восстановление экипажей после последнего «нырка» в Чистилище отвели совсем немного времени, но никто не возражал, даже не удивлялся. И как бы ни отслеживал эту ситуацию Ромка, не мог он наверняка сказать, чего здесь больше – обыкновенного русского «надо» либо они все разом самонадеянно впали в некий автоматизм, вызвавший едва ли не безразличие к тому, как и что они делали. Оба варианта были по-своему плохи.

Инициатором этого автоматизма или необходимости был, конечно, генерал. Он вообще мало понимал в том, как функционирует система, которой он взялся управлять, или ему не объяснили, а может быть, объяснили, но он не принял это в расчет. Зато следующий «нырок» подготовили действительно быстро, уже через два дня состоялся инструктаж, после которого летуны-иномерники должны были отправляться в душ, а всем остальным, прежде всего техподдержке, следовало готовить приборы записи всего, что будет происходить с параскафами, как бортовые, так и внешние, которые были установлены в лабораториях Романа и Миры.

Перед самим инструктажем, который проходил опять же в большом зале, у двери Ромка столкнулся с Симоро Ноко, который, как оказалось, его поджидал. Он сдержанно по-японски поклонился Веселкиной, потом, заметно глубже, Роману.

– Роман-сан, есть идея, чтобы я помогал вам в работе, вторым номером за Валей-сан.

– Это зачем же? – сварливо поинтересовалась Веселкина. – Мы вроде бы и сами с усами.

– Так будет лучше, вы почувствуете это, – спокойно отозвался японец. – А усики ваши я нахожу и без вашего напоминания совершенно прекрасными. – Он не понимал этой поговорки, принял ее слишком дословно.

– Если он не будет явно полезен, – Валя повернулась к Ромке и даже каким-то образом развернула его к себе, требуя внимания, – я потребую его убрать. А то и сама переключу только на наблюдение.

– Называйте меня Ноко, – попросил новый член их команды. – И позвольте мне называть вас Романом, а вас…

– Меня прошу называть Валентина-сан, и не иначе.

Они уселись рядышком, Роман обычно любил сидеть попросторней, но на этот раз решил не возражать. В любом случае эту борьбу за его внимание, возникшую между Валей и Ноко, легко и сразу не погасить. Им нужно поработать вместе, научиться друг друга уважать, и лишь тогда… Да и то совсем не обязательно между ними возникнет сотрудничество, какое было у Вали и бедного, так страшно и нелепо погибшего Шустермана.

Генерал на этот раз очками не играл, просто вышел перед подиумом, оперся на него, полагая в этом обозначение демократизма и сотоварищества, и начал:

– У нас, то есть у руководства, возникла идея, что вас не пропускают дальше к голубому горизонту по той причине, что вы опасаетесь тварей из, как вы это называете, Ада. – Он помолчал, зачем-то мельком посмотрел на Ромку, потом на Никиту Палыча Маслякова.

«Вот так, – понял Ромка, – случайно высказанная Мирой и Валентиной догадка оказалась подхвачена Масляковым, и теперь… Да, интересно, что будет теперь?»

– В общем, следует все понять правильно. Вы очень хорошо сейчас вооружены, машины у вас – первый класс, совершенно неуязвимые и очень быстрые, поэтому… вам следует нажимать гашетку только в самом крайнем случае. Понимаете? Воевать, как бы это сказать?.. С осторожностью. Больше рассчитывать на то, что можно отступить, а не поднимать стрельбу.

Масляков, который сидел в первом ряду, готовый в любой момент броситься на помощь генералу-директору, поднялся, оглянулся на всех собравшихся, из которых многие расселись в креслах подальше, и добавил:

– Но вообще-то мы заказали еще пару тренажеров, на которых каждый из вас будет осваивать технику стрельбы. Как заметил Вересаев в последнем поиске, выстрелы, заряженные нашими пси, хорошо останавливают чудовищ. Но лишний раз стрелять не рекомендуется. Мы проанализировали последние ваши походы туда и пришли к выводу, что… выходцев из преисподней привлекает высокая температура, а наши пушки очень горячие.

Он сел. Генерал покивал, глядя на него, одобряя в целом выступление. И снова открыл рот.

– Вы должны научиться стрелять, как Геннадий Костомаров. Мы посмотрели, посчитали и выяснили: все попадания в этих тварей состоялись под управлением командира первой машины.

– Выстрел невозможно точно нацелить, в машине каждый влияет на пушки, на то, как их наводить на чудовище, так что…

– Мы это записываем, и поверьте, это точные сведения, – почти спокойно заметил Желобов.

– А почему нам не доставили эти данные? – спросил Костомаров.

– Ребята, вы можете брать и анализировать все что хотите, – примирительно произнес фон Мюффлинг. – С этим у нас никогда проблем не было и не будет. – Он чуть настороженно посмотрел на генерала, и эту осторожность все заметили.

– А зачем это нужно? – спросил кто-то сзади, кажется, Катр-Бра.

– Как же иначе? Нет, ну вы, научники, меня удивляете, как же иначе? – неожиданно почти взъярился генерал.

– Мы пилоты, может быть – иномерники, но не научники, – мягко отозвалась Авдотья.

– Это не делает ваш аргумент весомей… – вдруг брякнул генерал ни с того ни с сего, в общем, невпопад.

«Странный он все-таки тип, – подумал Ромка и от огорчения, вызванного поведением генерала Желобова, и из-за того, что управление Центром выходило неудачным, просто не могло быть толковым при таком начальнике. – Но что можно предпринять, как изменить ситуацию? И так все, кто занят настоящей, профильной работой, делают что могут, вкалывают почти на пределе сил и способностей. А тут еще… руководство, создающее обстановку, весьма далекую от целевого творчества.

Да и не по рангу мне вмешиваться в высокие сферы, – решил Ромка. – Доборолся уже, скоро выгонят к чертовой бабушке, и останется мне лапу сосать на должности младшего помощника старшего бездельника в какой-нибудь мирно-беспомощной конторе по учету расходных материалов в виде скрепок и карандашей. Или вползти в мелкие чиновники, чтобы изображать галерный труд от подписывания бумаг, которые только в разном порядке на столе будут валяться, а на деле ничего никогда не изменят». – Он покрутил головой, отбиваясь от поганых мыслишек.

А тем временем слово взял Курт Федорович фон Мюффлинг. Он что-то объяснял, как оказалось, и уже заканчивал свое выступление:

– В общем, господа, господин директор хотел сказать, что мы все, конечно, штатские. Но следует учитывать, что мы и служивые. И недаром носим на парадных кителях нарукавные нашивки.

– Разумеется. И если так, тогда и свои соображения должны по ранжиру выстраивать, – высказался кто-то с задних рядов. Уж точно не Катр-Бра.

Зал хохотнул. Вот тогда-то Ромка и почувствовал, насколько велика их склонность исполнять обязанности автоматически, не слишком вдаваясь в детали, не пробуя по-новому осмыслить ситуацию. Их работа, ранее казавшаяся ему творческой, насыщенной именно поиском тонких, сложных и новых решений в деле, которым они занимались, превращалась в технологически бездушную штурмовщину, весьма далекую от научного поиска. Их использовали, как самый обыкновенный средневековый таран, для того чтобы куда-то проломиться, добиться чего-то грубой силой, а не изобретательностью и мастерством. Он и сам не заметил, как набрал побольше воздуха, чтобы высказаться.

Смешки и подхихикивание в зале можно было при желании обратить в пользу начальства, в поддержку генерала, например. Но Желобов выбрал другую реакцию, которую и продемонстрировал:

– Это шутка? Когда пойму, посмеюсь вместе с вами. Догоню юмор, так сказать. А стрелять нужно лучше, барон совершенно прав. Потому что нам потери не нужны.

– Все-таки попрошу вас, господин директор, обращаться ко мне «господин барон». Так будет точнее, – с улыбкой, которая что-то должна была смягчить, высказался фон Мюффлинг и опустился в свое кресло, тоже в первом ряду.

После этого замечания в зале воцарилась тишина. Не стоило этого говорить, даже в такой вот позитивной форме. Ромка этим и воспользовался, поднялся, помялся, взглянул на Мюффлинга, как бы испрашивая разрешения выступить. Молчание стало внимательным, а не… разнонаправленным.

– Поскольку это заседание считается инструктажем, мне хотелось бы поделиться некоторыми соображениями, – начал Ромка. – Я думаю о «прививке страха», о которой так удачно высказался кто-то…

– Мире эта идея пришла в голову именно в этом определении, – подсказала Веселкина.

– Да, Мира подумала… Впрочем, неважно. Скажу второму экипажу: Блез, вы держитесь поближе к первому. Они у нас хорошо в сторону Ада выворачивают, и вам было бы неплохо следовать за ними. Чтобы… зачерпнуть оранжевого света. Ну, когда-нибудь, когда мы начнем серьезно заниматься Адом.

– Это тот самый свет, от которого первый экипаж заболел? Ведь они все слегли, их потом восстанавливать клинически пришлось, а значит, возникает вопрос: это нам нужно? – удивился Янек Врубель.

– Почему мы? – спросил и Чолган.

Ромка понял, нужно многое объяснять.

– Только вы демонстрируете способность ходить в обе стороны Чистилища, к лабиринту и к горизонту. Это по вашим пси и ментограммам читается.

– Позвольте, Вересаев, – обратился к нему барон. – Вы хотите сказать, что сумеете увязать всех воедино?

– Нет, Курт Федорович, но по двойкам, я думаю, можно будет их соединить. Просто нужно на старте аккуратнее их синхронизировать. Так и получится связка Костомаров и Блез Катр-Бра и другая пара машин, состоящая из команд Паши Преснякова и Авдотьи Николаевны.

– Когда вы этому научились? – генерал тряхнул головой. – Нет, я не то хотел спросить. Зачем нужно… зачерпнуть этот оранжевый свет? И что это за свет такой?

– Оранжевым светом он называет какой-то эффект, который мы заметили… Впрочем, после объясню, – подсказал генералу Венциславский. – Вересаев, а и впрямь – зачем вам этот свет понадобился?

– Не знаю, не могу сказать. Но мне представляется, что этот эффект каким-то образом позволит легче проходить к голубому горизонту. – Ромка снова не мог ничего добавить и стал по-дурацки переступать с ноги на ногу, подбирая слова. – Это кажется мне как бы… меткой – нет, педалью! – которую следует нажать, чтобы потом рвануть к самому Раю.

– И тогда первый со вторым сумеют миновать ряды ангелов? – поинтересовалась Мира. – Если наедятся этого оранжевого света?

– Не совсем так. Они там, и те твари, и ангелы, воспринимают нас как нечто единое, слитное, совместно-общее, и если первый-второй экипажи сумеют пробиться к оранжевому свету, если подчерпнут его в достаточной мере, это будет… как разрешение, чтобы четвертая-пятая команды прошли дальше, куда их сейчас не пускают… В общем, четвертый-пятый экипажи, идите до конца, если ребята в условном Аду справятся, у вас не будет трудностей при достижении голубого горизонта, чтобы рассмотреть, что там находится.

– А как вы будете их синхронизировать на старте?

– Это просто, мы тут последнее время хорошенько над этим поработали и добились результатов.

– Вообще-то вы не докладывали об этих разработках, Олег, – упрекнул Ромку фон Мюффлинг.

– Я докладывал, только мои… письмена наверх, к вам, к начальству, похоже, не доходят. Или ими никто не интресуется.

– Создать синхронизацию действительно можно, только не так просто, как Роман… Олегович тут объяснил, – поддержала его Валя Веселкина. – Пару машин мы вполне способны объединить приборно по пси разных экипажей. Наших настроек для этого хватит, они неплохо удерживают эти связи, надежно и долговременно… Вот сделать общими две пары машин, собрать четыре экипажа воедино – уже затруднительно. Слабоваты наши агрегаты. Это все равно что пятитонным краном поднимать двадцатитонный груз… Не получается ни в какую. – Она огляделась. – Мы давно над этой задачей бьемся, и летуны наши это хорошо себе представляют.

– Я представляю только то, как вы нас собираете перед вспышкой, ну то есть еще в зале, когда мы тут разгоняем резонаторы, – брякнул честный Паша Пресняков. – А дальше все… по-другому, чем вы говорите, выходит. В общем, эти ваши соображения для меня – новость.

– Видите, Вересаев? – грозно сверкнув очами, высказался генерал. – Это подтверждает… По-моему, вы какие-то тайные разработки ведете.

– Никак нет, господин директор. Все, что делаем, мы рассказываем, кого только в коридоре ни встретим, тех и оповещаем, так сказать, хотя… – он делано помялся, – не всем это интересно.

Многие опять хохотнули. А Ромка сел, втайне уже жалея, что так-то вот шутовством решил отделаться. И вышло плохо, да и сел он зря.

Все уже стали подниматься сами, без распоряжения или какого-либо знака от начальства. В самом деле, кому нужно было это распоряжение, если все и так понятно? По крайней мере, на это можно было надеяться.

7

Авдотья вошла после вспышки и потери управления в состояние кайфа на редкость легко. С удовольствием подумала, что наработки-тренировки-опытность все же дают себя знать, многое она делала автоматически уже не только мыслями, своим пси и даже руками, но и правильным отношением к делу. Она осмотрела все, до чего могла дотянуться вниманием.

Чистилище было на месте, как, мысленно хохотнув, отметила она, ее поддержал Андрис Пачулис. Ему тоже было хорошо, он тоже плавал в волнах эйфории, самого незамутненного счастья. Это свидетельствовало о том, что он тоже достиг некоего условного для себя умения или мастерства, а то и совершенства.

А вот Паша Пресняков был хмур, он только подчинялся Авдотье, но сам почти не выбрасывал энергию на эмоции. Антонина попробовала его подбодрить: «Четвертый экипаж, почему в грустях?» – «Нечего тут веселиться, Авдотья, нам бы…» Дальше шло что-то неразборчивое, никто не стал в это и вдумываться. Амиран почти лениво, не пробуя быть слышимой, высказалась: «Сменить бы такого кислого, может, легче проходил бы старт». – «Старт мы и без всяких прочих условий прошли ого-го! Каково-то дальше будет?»

«Тоже будет хорошо», – приказала Авдотья и припрягла своего анимала Амиран и Андриса, чтобы они подавали ходовую пси на резонаторы, тогда оба пилота, Тоня Латуш и Берта-Мария Панвальд, впряглись в работу. Они погнали машины с некоторой лихостью, набирая условный ход, да так, что по броне обеих машин даже блики и разряды внешней плазмы побежали. Еще немного, казалось, и они вовсе вырвутся из этого окружения и еще куда-нибудь попадут… Вот только куда? Дальше-то было некуда, пока что для человечества это Чистилище – непонятное и грозное, как бы ни веселились некоторые из пилотов-иномерников, – представлялось пределом всего известного мира.

«Странно выходит, связи с другой парой нет, а ведь должна быть, – решила высказаться Генриетта. И тут же пояснила, хотя все уже поняли ее, а если не поняли до конца, то все равно объяснять не следовало… – У нас обоих присутствие тут почти на сорок процентов, мы едва ли не в реале здесь и сейчас». – «Вот потому и плазма видимой сделалась», – добавил неожиданно Зуза Освальд. Он тоже, оказалось, следил за всем, как ему и полагалось по штату, и даже о баскетболе или о чем-то подобном, что обычно гуляло в его сознании, не грезил. Авдотья напряглась, не высказала ли она последнее соображение настолько явно, что и другие сумеют прочитать? Но выяснилось, что вышло даже лучше: те, кто хотел, кто был правильно настроен, это соображение поймали, а те, кому этот полет казался трудным и напряженным, ее мыслей не уловили.

И все же Паша Пресняков ее чуть одернул: «Пятый экипаж, вы бы посерьезней». – «Согласна», – вынуждена была отозваться Авдотья, командир этого пятого.

Они почти беспрепятственно неслись вперед, Авдотье уже начинало казаться, что они видят голубой горизонт, хотя было, пожалуй, рановато.

«Мне кто-то говорил, что странные штуки, по расчетам научников, должны появляться, только когда мы пятьдесят процентов своей реальности тут наберем. Если начнется раньше, это должно нас напрячь-озаботить».

Серый фон Чистилища был хоть и прозрачней обычного, но все же представлялся плотным и слегка слоеным. Вот через эти пласты они и пролетали, причем движение у них происходило рывками, едва ли не с потряхиваниями и даже ощутимыми заносами, как на неровном, раздолбанном проселке. Берта-Мария высказалась: «У вас в России даже Чистилище какое-то неровное, как вам, русакам, такое удается?» – «Положим, тут не все русаки», – медленно, будто все еще вникая в смысл шутки, высказался Зуза. «И даже не все славяне», – добавил Пачулис.

«Положим, литовцы все почти славяне по генокоду, только с северными добавками», – отозвалась Правда.

«Как сказать, есть исследования, которые…»

«Все, завязываем с хиханьками, я вижу ангелов», – отрапортавал Пресняков. Они все тоже их видели – безмерные, вверх, вниз, в глубину до необозримых пределов плотными и едва ли не ровнехонькими рядами расположились каплевидные полупрозрачные тела чего-то, что производило в сознании ощущение живой материи, едва ли не разумной и частично – да, опасной. Впрочем, сейчас возникало еще и другое впечатление: если постараться и умело с ними обойтись, тогда они могут оказаться не совсем враждебными…

Авдотья проверила взглядом, а не только прочими ощущениями, как обстоит дело с машиной Преснякова. Он шел в условных двух-трех километрах чуть сзади и слева, можно было вывернуть его, чтобы он выставил передний свой край к движению, а то он неточно соблюдал положение по вектору направления, но Авдотья не стала этого делать, вмешательство в управление другой машины могло обернуться тем, что пилот потеряет уверенность в какой-нибудь пиковой ситуации. Тоня Латуш это прочитала, выправила полет самостоятельно. Пресняков подвигал пушками, проверяя их, а заодно приспосабливая сознание и пальцы к управлению огнем.

Некоторые из ангелов дернулись, но не напали на машины, а посторонились с их траектории, другие вовсе остались индифферентно-равнодушными. «Что с ними?» – спросил кто-то. «Какие-то они сегодня замороженные», – тут же добавил Пресняков. «А ты не ожидай от них непременного нападения, может, тогда и обойдется?» – предположила Генриетта.

Ее прекраснодушие, впрочем, не слишком долго помогало. Когда они уже довольно глубоко вошли в эту выстроенную в пространстве фалангу, какие-то из ангелов стали плотнее, некоторые из них даже нарушили порядок и обошли своих более ленивых соплеменников, и вскоре перед четвертым экипажем оказалась хорошо сбитая, будто стая птиц или косяк рыбы, масса прозрачных сущностей. Продвижение Преснякова стало падать, он бурлил энергией, прилагал усилия, а продвигаться вперед не мог. Его начинали охватывать совсем плотно, но через него ни одна из каплевидных торпед не проскакивала, очевидно, они действительно слишком… присутствовали в этом мире, это могло уже плохо закончиться и для машины, и для самих ангелов.

«Кажется, я на сегодня – все», – не очень внятно проронил Павел на всякий случай, если Авдоться не заметила, что с ним происходит. Но она все видела и все понимала. Ну, почти все… Голос, если это был голос, а не доносящийся через приборы мыслеобраз Паши, звучал уже не очень близко, он словно стал отдаленным эхом. «Почему же они нас не останавливают?» – отозвалась ему Авдотья, но на ответ уже не рассчитывала.

Ее пятый экипаж летел вперед, будто пушечное ядро, и ничто не могло его остановить в этом движении. Казалось, что это немыслимо, но они ускорились, стали еще вернее давить на пространство впереди, еще уверенней подминали его под себя, раздвигали едва ли не с брызгами каких-то радужных оттенков и оставляли за кормой параскафа. «Вижу что-то», – доложил Зуза.

Тогда все увидели его глазами, помогая ему видеть это нечто. Это было нелегко, но возможно. И выглядело так, будто муть Чистилища ощутимой кромкой заканчивалась, как заканчиваются для летчика облака… А за этой кромкой начиналось – небо! С обычными звездами, с серебряным диском какого-то не очень яркого светила. Луна? Да, определенно это была Луна. Наша Луна?

«Как же так?!» – удивился Зуза. Он вообще был слишком впечатлительным, что следовало бы у него пригасить, но Авдотья этого не сделала. Вместо этого она предложила: «Давай, высматривай еще что-нибудь».

«И звезды – наши», – высказалась вдруг в сознании всех иномерников Генриетта. Оказывается, она их по-прежнему хорошо ощущала и могла поддерживать с ними связь, хотя ее четвертый экипаж остался далеко позади… Еще бы знать, где это – позади? И голос ее звучал размеренно-спокойно. Она видела все, что происходило с экипажем Авдотьи, – их глазами, слышала их мысли по приборам, могла при желании даже поддерживать Зузу своим безграничным пси, хотя тому пока и своего хватало.

«Звезды, Луна… Где же тогда здешняя Земля?» – поинтересовалась Берта-Мария. «А Земля ли?» – встряла со своим мнением Амиран. Вот она сейчас работала изо всех сил, ей трудно было удерживать резонаторы на достигнутых высочайших мощностях. «Сейчас, сейчас…» – подбадривал себя почти вслух Зуза.

«Всем – помогать ему, кроме Амиран», – приказала Авдотья. И сама вложилась в Зузу – и пси, и своим характером, и своей смелостью. Берта-Мария вдруг дрогнула: видение, которое она только что наблюдала, или ей показалось, что она наблюдала, исчезло. Но она взяла себя в руки, да и Авдотья ей помогла… И тогда в сознании всех четырех этих иномерников, а может быть, еще и у далекой Генриетты, – всплыла поразительная картина. Это на самом деле была Земля, со всеми известными континентами, океанами, облаками и с привычной дымкой атмосферы… Земля человечества всплыла перед ними, будто выпадая из темноты или из невидимости иного измерения. А они, их крохотная стальная скорлупка, падала на эту Землю, как ей и положено было падать, чуть боком, кривовато, но ведь падала, приближалась, устремлялась к ней.

«Всем следить!.. – почти заорала Авдотья – И докладывать, что видим…» – «Ты чего так разошлась?» – холодновато, как показалось вначале, поинтересовалась Берта-Мария. «А вдруг мы прошли через… Чистилище и вышли к иной Земле?» – пояснила командир пятого экипажа.

Они падали на Землю уже по-настоящему, будто и не было у них никаких возможностей и способностей к антигравитации. Амиран сказала: «Приборы высвечивают у нас почти семьдесят процентов реала». «Вполне реальный шанс сгореть в атмосфере, – добавила Берта-Мария, – с такой-то реальностью присутствия».

Авдотья Коломиец пристально вглядывалась в несущуюся навстречу Землю. Они вынырнули… Кажется, это был юг Европы, с самым северным краешком Африки. Значит, вот там… должна быть Греция? Италия? Испания?.. А может, это вообще Кипр или Крит какой-нибудь? Нет, это… «Сицилия это», – подсказала Берта-Мария. «Один из самых густонаселенных островов в мире», – высказался и Зуза. И тогда они почти все одновременно задали самый главный для них сейчас вопрос: «А где же огни городов?»

А вот огней не было. Параскаф уже вошел в атмосферу, они находились километрах в шестидесяти над поверхностью. И облаков было не так уж много, должны были показаться огни реклам, светлячки автодорог и много прочего. Берта-Мария первая принялась рыться в сознании… Кажется, это был их машинный искусственный справочник, она хотела высчитать, когда тут наступает рассвет или закат? А еще она подумывала, что проще: догнать закат, двигаясь на запад, или встретить рассвет на востоке? К сожалению, они оказались почти посередине ночи, и оба ее предложения выйти из тьмы были бесполезны.

«Сделаем так: смотреть будем ночными приборами, но их чувствительность придется поднять», – предложила далекая, но присутствующая среди них по-прежнему Генриетта. Авдотья не могла не пошутить: «Что правда, то – Правда!» – «При чем тут я? – удивилась Генриетта чуть измененным голосом. – Это за мной, похоже, как-то Вересаев следит». – «Он словно на дудочке играет, как странствующий колдун из Гамельна», – предположила Амиран. «Это еще кто?» – заинтересовался Зуза, мало знакомый с европейскими легендами.

Авдотья подняла чувствительность их приборов наблюдения, всех, и для глаз, и для слуха. Свист воздуха, обтекающего дисколет, стал таким громким, что захватил какую-то часть их мозга, но они все равно могли общаться теми секторами сознания, которые не были заглушены этим переходящим в рев звуковым давлением. Такие вот частицы свободного мышления теперь представлялись им всем некоторой размытой прозрачностью в общем их представлении о мире вокруг, и главное – внизу, под ними. Это было нелегко описать, даже если задаться такой целью, словами эти ощущения слабо фиксировались.

«Вижу связки какого-то хвороста… На телеге, в которую запряжена лощадка, – высказалась Берта-Мария. – Которую ведет по дороге обычный крестьянин, и никакого освещения на десяток верст в округе».

Они подлетели к этому нехитрому крестьянину с телегой и лошадью, даже покрутились над ним. Он остановился, задрал голову, чтобы тоже их рассмотреть.

«Никакой это не хворост, а связки какого-то тростника, – объяснил Зуза. – И куда же мы попали?»

«Вдруг мы провалились в нуль-переход, в червоточину, ведущую в иные миры?» – предположила Авдотья.

«Наш это мир, командир, разве не видишь? Мы и Солнце наблюдали, и звездное небо… Даже Луну», – ответила ей Генриетта Правда, диффузор четвертого экипажа.

«В таком случае где же мы? Ходили, прорывались, а оказались…»

«В ином мире, но основанном на нашей матрице, впрочем, непонятно, кто тут кому послужил основой».

«Ребята, по приборам мы уже в последней четверти своих сил», – доложил Зуза.

«Верно, – решила Авдотья, – как ни забавно тут оказаться, а сейчас важнее вернуться и рассказать нашим… какие мы молодцы». Она перевела машину в подъем, почему-то знала, где может находиться голос Генриетты, приходящий к ним по неведомым, едва ли не волшебным причинам и законам. Они не могли заблудиться, направляясь к нему.

«Может, о нас за это открытие параллельной Земли еще в учебниках напишут», – выдала свое не слишком внятное мнение Амиран. Но как бы там ни было, а Берта-Мария ее поддержала: «А никто и не против, пусть напишут».

8

Чистилище встретило первый и второй экипажи тонким, на грани слышимости звуком, который словно подчеркивал тишину, только тишину. И ничего вокруг страшного не было.

«У вас тут и Чистилище больше, объемнее», – подумала Наташа Виноградова, суггестор второго.

Они странно выстроили связь между собой, как им и было обещано техподдержкой Вересаева. Действовала она идеально, экипажи даже могли делиться между собой энергией и пси. Чолган выдал довольно внушительную дозу Гюльнаре, она беззвучно запротестовала, но анимал, почти родственных ей кровей, лишь свысока усмехнулся, мол, тебе нужнее. Гюль подумала и продемонстрировала странный всплеск ощущений, которого от нее не ожидал никто, очень сложный по форме и почти нечитабельный по насыщенности. Нечто вроде готовности к преодолению любых попыток им помешать, почти вызов любым силам, которые могли тут присутствовать, стремление действовать только по своему усмотрению.

У Янека после этого чуть закружилась голова, будто его с парашютом вытолкнули из дверцы самолета, а он и не подозревал, что они летят в небе или где-то еще, что может быть небом. Потом он, конечно, пришел в себя, посерьезнел, стал осматриваться осмысленней, принялся готовиться к работе, как ему и продиктовала Гюльнара своим всплеском, но всем было понятно, что до конца он так в себя и не пришел, ему следовало бы походить по Чистилищу, чтобы получше освоиться.

«Нет у нас возможности болтаться тут без толку», – отчеканил ему Блез Катр-Бра, и с ним все согласились. Хотя, когда двинулись в сторону, как надеялся Костомаров, подлинного Ада, Янек довольно серьезно вытащил из своего капитана изрядный заряд решимости и, пожалуй, смелости. Да, это была именно смелость. Блез даже спросил удивленно: «Ты чего трусишь?» Янек отозвался коротким: «Нужно». А на самом-то деле ему требовалось бы этого настроения преодоления гораздо больше, это видели все, даже на башне, определенно видели.

Связь с Вересаевым пока оставалась надежной. Он присутствовал в сознании иномерников словно бы легкая желтая зарница, некое зарево определенности, как восходящая Луна, допустим, и от него поступали обнадеживающие волны умного, ясного понимания всего, что происходило. В общем, пока все было нормально. И все же для верности Виноградова спросила его: «Башня, драться с чудищами придется или обойдемся как-либо?» Будто именно он в этом разбирался лучше, чем пилоты.

А Вересаев довольно сложно, многоуровневым образом думал, размышлял, соображал, что и как у этой пары разворачивается. Они при этом, разумеется, читали-видели, что он думает о них, но также и о тех ребятах, которые ушли в сторону голубого горизонта, к Раю. И все же он нашел в себе достаточно внимания и сосредоточенности, чтобы ответить: «Обязательно придется…»

«Значит, они готовятся», – почти с удовлетворением принял это известие Чолган и для практики подвигал пушками, которыми их параскаф был облеплен теперь сверху и снизу, под днищем.

Лететь на этот раз пришлось довольно долго. Что и как тут, в Чистилище, происходило с расстояниями, никто из них особенно не понимал, да и вообще никто не понимал, но летели, летели… Пока снова, как уже бывало, неожиданно не поняли, что сидят в огромном, циклопическом и даже еще более растянувшемся и перед ними, и вокруг них лабиринте. «Вот здесь они обычно встречаются». Кажется, Чолган решил подготовить второй экипаж. Была в нем за второй, ведомый сейчас экипаж иномерников какая-то опаска. Не слишком-то он на них рассчитывал, больше прикидывал, как сподручнее и надежнее их прикрыть, если драка случится.

«Гюль, будь готова прыгать резво, второй экипаж, тоже учитывайте: летим быстро, если…» Завершить свое ценное указание Костомаров не успел, откуда-то появились чудища, сразу штуки три. Они словно отделились от стен, угадывавшихся за пеленой слепой мути, которая была для Чистилища обыденной.

Второй экипаж и рванул, то ли нервы не выдержали, то ли у них не было подлинного понимания ситуации. И связь между экипажами растянулась, как резиновый шнур, сделавшись длиннее, еще длиннее… Она могла бы вовсе порваться, если бы Гюльнара тоже скачком не подняла напряжение на резонаторах и не догнала своей машиной вторых. «Они же толком не нападали еще, чего вы?» Ответом от второго экипажа было лишь смущенное сомнение. Костомаров заметил: «Зато теперь они набросятся, вы слишком нас обозначили». И это была, к сожалению, правда.

«Все как в жизни», – вдруг объявил Чолган почти торжественно. «Ты о чем?» – «Он сам не знает, о чем он, дуралей!» Что это были за переговоры, никто не понял. Их оглушило такое давление на сознание, будто бы они попали под лавину всего и сразу – звуков, тяжелого и мокрого снега, режущих осколков стекла, горячего взрыва, бухнувшего у каждого в сознании, и ледяного втягивающего в себя простора едва ли не антарктических смертоносных полей, ветра и скользкой пустоты. А может, этот взрыв произошел в сознании лишь кого-то из них, но этого хватило всем, потому что они сейчас были так плотно и тесно связаны, как не бывают вместе даже двойняшки в материнской утробе.

«Они нас окружают, возможно, собираются атаковать», – бодренько так, с некоторым вызовом в голосе высказалась Виноградова. Вот только могла бы и не храбриться, все понимали, насколько ей страшно. Чолган попытался ей каким-то неведомым шепотом при их общности объяснить: «Не надо так бояться, они от этого только стервенеют». Но его тон все равно прозвучал по всему лабиринту громко и отчетливо, едва ли не с эхом.

«Да что же здесь творится?» – поинтересовался Блез, и это каким-то образом, как в горах несильный хлопок в ладоши вызывает ужасающую лавину, послужило началом нападения тварей. Они закружили, заиграли, заискрили даже какими-то своими, невидимыми, но все же ощутимыми сейчас блестками. И бросились в атаку.

Чолган ударил сразу в нескольких направлениях, как ему удалось такое, осталось загадкой. Гюльнара тоже довольно удачно остановила-отбросила трех сине-зеленовато-серых тварей выстрелами из пушечки, которую держала строго перед собой, выпадами точными, будто удары безупречного клинка. Но била она, чтобы расчистить дисколету проход, чтобы освободить пространство впереди! На тех зверюг, которые оказались по бортам или сверху-снизу их машины, она особого внимания не обратила.

«Ты же… рвешься вперед?!» – с возмущением завопил Чолган, но Гюльнара ему не ответила. Она снова била, да так, что любо-дорого было бы посмотреть, если бы хоть кто-то мог ее видеть, а не просто чувствовать ее бешенство, ее жесткий порыв. Все это понимали, ощущали едва ли не самыми кончиками своих нервов и ничего не могли с ней поделать. Она рвалась вперед, как невероятное каменное ядро из огромной пушки, она неслась, словно непреодолимая стихийная силища, и ей некогда было слушать кого-то, кто ее не понимал.

Они прошли через скопление тварей, разметав их в брызги, как сквозь воду, и даже добавили себе скорости, напора, уверенности. Стены вокруг них сошлись в привычные тоннели, чернеющие впереди, как бывало уже, как самый настоящий вход в Преисподнюю. И Гюль ринулась в черноту легко, без малейшего сомнения, словно она была сейчас уверена в собственном бессмертии. Это казалось почти таким же неожиданным и даже страшноватым, как стены, которые, извиваясь, обтекали ее движение, ее прорыв, и уводили… Куда?

Твари отстали. Кто-то едва слышно, на грани понимания, откомментировал: «Ну вот, значит, и твари эти боятся здесь появляться».

А потом, как было уже однажды, их охватил оранжево-жгучий свет, он и вывел их из долгих и длинных ходов, ограниченных стенами. Они оказались на иной стороне лабиринта, где было почти светло, и они двигались в этом свете по инерции, без заметных усилий, подаваемых на полетные движки, но теперь их полет во всем этом огромном и беззвездном пространстве казался чем-то вроде движения ползущей по необъятному миру улитки. И возникала странная идея: сколько ни добавляй мощность на резонаторы, это все равно окажется бесполезным. Они именно ползли, и изменить-ускорить это их, с позволения сказать, перемещение не были способны никакие изобретения человечества, никакие доступные им мощности и никакие их напряжения пси. Здесь, как почему-то казалось, малыми были бы и энергии, сравнимые с энергией Солнца или даже других, мощных и больших звезд.

И среди этого необъятного пространства было что-то, заполнявшее его оранжевым светом, который выжигал в них саму сущность людскую, выбирал из них все, чем они являлись, или могли бы быть, или чем были когда-то прежде. Они даже переговариваться между собой уже не пробовали, они просто оказались одним малым зернышком жизни в том месте, где не могло быть привычной жизни и привычных разговоров.

«Я сейчас, сейчас…» – твердила себе, уже именно себе, Гюльнара. Другие ее сотоварищи и коллеги, находящиеся рядом, почему-то не были способны сейчас понимать ее. Она оказалась в одиночестве, как бывало прежде, еще до того, как ей выпала удача учиться на антигравитора… Хотя вся аппаратура работала исправно и даже – хотя это могло показаться странным – еще лучше, еще полнее, точнее и правильней, чем когда-либо прежде.

Она почему-то была уверена, что может найти здесь место, где не будет того ужаса, который они только что прошли, и сумеет определить зону, где они будут хотя бы на время в безопасности.

В отличие от прошлого раза она не видела тварей, которые бы клубились огромным, несметным, едва ли не космическим косяком. Скорее всего, они как-то миновали его, хотя и не заметили, как это произошло. Она просто старалась доставить свою машину, и людей в ней, и соседнюю машину – в место, которого еще никто из них не видел и о котором никто ничего не мог что-то знать.

Гюльнара вдруг почувствовала, что слабеет. Воля и решимость уходили из нее, как вода из разрубленного бурдюка. Она едва не умирала, но почему-то знала, что сумеет эту смерть в себе превозмочь. И вдруг…

«Мы здесь, Гюль, с тобой», – подумала Наташа Виноградова. И действительно, они были здесь. Вот только еще бы понимать, где находится это самое «здесь»? Но затем… Затем Виноградова умерла.

По-настоящему и безо всяких видимых, заметных причин. И даже без боли. Она попросту скончалась, ушла в тот свет, который их окружал, полностью, целиком растворилась в нем, без остатка. Как вода вдруг испаряется из не очень глубокой плошки на солнышке в самый горячий полдень.

«Наташа!» – позвал ее Блез, он был почти спокоен, даже не напряжен, хотя потерял своего суггестора, и система пси вокруг его машины резко изменилась, обнажилась, сделалась щербатой, неполной… Он пробовал силой уже своего пси вернуть ее, снова сделать живой, думающей, дышащей и отвечающей на его запросы… Но это было бесполезно. И невозможно, как бы он ни старался.

А затем Гюльнара нашла то самое слепое пятно, где оранжевый свет почти не действовал на них. Она нашла и вошла в это пространство, оно показалось ей чем-то вроде облака, в которое вдруг влетает самолетик, чтобы повисеть в нем, даже продолжая свой полет. Застывать в нем Гюльнара не собиралась, жаль было набранного хода, но даже вся инерция их полета представлялась сейчас для них всего лишь застывшим, как в янтаре, покоем.

Они вошли, оба их экипажа. И Гюльнара сразу же почувствовала, как связь с другими иномерниками восстановилась. Она вновь поняла и расстроенность Блеза Катр-Бра, и ужас, смешанный с отчаянием, Чолгана, и слабость Янека Врубеля, и какую-то мокнувшую, словно газета под сильным дождем, решимость Костомарова, и странную, тихую обреченность Тойво. Он что-то заметил в Виноградовой незадолго до ее смерти, и это его сломало. Он тоже был готов вот так же истаять в оранжевом свете, через который им следовало теперь возвращаться, он был готов умереть, как бы дико это ни звучало.

А еще Гюльнара почувствовала, что в уходе Наташи было что-то необъяснимое. Словно бы она что-то сказала, и приходилось вчитываться в эти ее предсмертные ощущения, чтобы понять ее, ведь это было очень важно. Она смотрела, если так можно сказать, вслед Виноградовой и ждала, ей казалось, что она найдет эти слова, которые то ли прозвучали, то ли почудились ей… Она ждала и не могла их постигнуть.

Зато она вдруг поняла, что уход Наташи не был окончательным, она оставила здесь, в их маленьком человеческом мирке, какой-то очень странный след, словно огромный сгусток какого-то сложного, очень сложного состава пси. И из него можно было черпать, будто из озера, чистейшую воду, черпать энергию, силу, даже мужество и достоинство. Она и приложилась к этой… воде? Сначала осторожно, будто одними губами, как легкий поцелуй, которым провожают друга.

И эта очень разреженная, распыленная энергия напоила ее. Она снова была почти сильной. Насколько можно быть сильной после смерти. «Я вас вытащу», – решила она и сама не понимала, что думает и о чем хочет известить других, всех других, которые еще были с ней рядом. Она вдруг обрела уверенность, что на самом деле справится, спасет их и машины, спасет, чего бы ей это ни стоило.

Она и не заметила, как перетащила всю энергию, все чувства и пси этих людей на себя, она стала командиром в этом их положении. «Идем, сначала тихонько», – приказала она, и обе машины двинулись по ее приказу. И под ее управлением.

Никто ничего не мог понять, но сейчас она управляла и собственным параскафом, и машиной второго экипажа, будто тот был марионеткой, ведомой опытным кукловодом. Она действительно не понимала, насколько искусной и умелой сейчас оказалась.

Машины поползли назад. Сначала под испепеляющим оранжевым светом, потом быстрее, но по-прежнему так, словно бы они не имели ни теней от этого света, ни даже присутствия в нем, хотя это было очень странное и страшное чувство – не быть телесным, привычно физическим объектом, присутствующим в мире.

Гюльнара понимала, что будут еще смерти, что другие ребята так же непонятно истаивали, как Наташа, пусть и не чувствовали этого, зато она чувствовала… И это было очень плохое ощущение, она бы с радостью от него избавилась, вот только выбора у нее не было, ей следовало лишь работать до конца и, быть может, до своего конца тоже. Да, попросту приходилось тащить эти две машины на каком-то невидимом своем пси, непонятно как воедино увязав их, и надеяться, что она все же сделает это.

Силенок у нее оставалось уже немного, но она все еще почему-то черпала силу умершей Наташи и понимала: когда умрет еще кто-то, ей тоже достанется пси следующей смерти. Чем больше она испивала пси Наташи, тем настойчивее ей в голову приходила странная идея, что Наташа ей за что-то благодарна. Хотя за что же тут благодарить?

Она вела машины, которые, несмотря на все мыслимые и немыслимые пределы ее, Гюльнары, сил и выносливость ходовых резонаторов, достигая почти неопределимой скорости, которую даже приборы уже не были способны фиксировать, все равно едва-едва двигались… А еще она думала, отвлекаясь от своего прямого дела, зато думала, и чувствовала все вокруг, и даже понимала, черт побери! И наконец, уже перед входом в лабиринт, который она тоже скорее почувствовала, чем увидела… она поняла, что хотела ей передать Наташа – суггестор второго экипажа: она просто сделала так, чтобы они сумели вернуться, умерла, чтобы до конца исполнить свою работу.

Перед лабиринтом ушел Чолган, он умирал не так, как Наташа, не тихо, наоборот, его жизнь выплеснулась, и он оставил после себя очень нехорошую ауру. Но это было неважно, его энергия, уже не пси, а то, что стояло за этой невидимой энергией человека, тоже подпитала Гюль, она даже захлебнулась немного, когда… Да, когда восприняла ее, сила эта была раскаленной, злой, едва ли не ядовитой, но все еще человеческой. И сила эта помогала ей сейчас.

«Катр», – обратилась Гюльнара к капитану второго экипажа, договорить или додумать она уже не могла. «Да, знаю, он не превратился, он сумел не превратиться». Капитан все понимал. Гюльнара почти обрадовалась и решила продолжить этот редкостный момент понимания. «Если у вас все подохнут, я не удержу ваш параскаф».

Почему она подумала так грубо – «подохнут», – она и сама не понимала. А может, она сейчас пыталась таким образом презирать смерть… Хотя в том, как погибали ее друзья-люди-иномерники, не было и не могло быть ничего, что она презирала бы на самом деле.

«Гюль, ты иди прямо через стены», – приказал ей Костомаров. Остаток его мысли они тоже угадали, хотя он не был додуман. Он хотел еще предложить ей, мол, ты иди, а если еще кто-то умрет, он тоже поможет. В этом было что-то от той жертвенности, которую должен понимать и принимать солдат, когда поднимается в атаку на врага.

Параскаф сейчас представлял собой едва десять-двенадцать процентов присутствия в этом мире, все еще залитом оранжевым, смертоносным светом. В этом аду с таким набором реала он едва ли мог проходить через стены, это было ясно всем, но… Гюль решила, что попытаться стоит. Если представить, что она начнет сейчас возиться со вторым параскафом на пси-связи, маневрировать по всем этим бесчисленным и бесконечным ходам-переходам-перегибам-разворотам, – они непременно запутаются. Вернее, она, Гюльнара Сабирова, запутается. И она вошла в стены лабиринта, почти не сомневаясь, что вот сейчас машины разлетятся на кусочки, будто стакан, брошенный с огромной высоты на каменную равнину.

Но они не разбились, лишь кто-то закричал, кажется, беззвучно, чтобы не отвлекать ее. А кричали сразу двое, Тойво и Янек. Они тоже ушли. И их сила была так велика и так вовремя пришла Гюльнаре в помощь, что она даже удивилась… Хотя чему здесь было удивляться? Не своей же кровожадности? Этого не было, нет, ни за что… Это было просто ощущение преодоления того, что ранее, еще миг назад, представлялось непреодолимым. Они неслись через все эти переходы и стены, временами чуть затемняясь, а иногда блестя полированными боками машин… Они летели, едва не теряя управление, когда проходили сквозь стены, и сознание грозило вот-вот померкнуть, а потом – снова испытывая странный восторг, когда преграда оставалась позади.

Это была огромная сила, которую она бросала сейчас в машины. Она уже не пыталась пропустить ее через себя, как в начале этого безумного рейда, когда пробовала загружать себя пси от ушедшей Виноградовой, она просто направляла остаток умерших друзей в резонаторы, и те… творили что-то необычное, магическое, чего и представить было невозможно.

А потом она осталась одна, нет, она чувствовала, что Блез и Костомаров – не ушли, но они настолько ослабели, что исчезли из присутствия через приборы, из всех ее ощущений. А она продолжала гнать машины, хотя те все же чуть-чуть, но теперь при каждом прохождении сквозь стены лабиринта теряли скорость. Она знала, что сунулась куда-то не туда, где не должна быть, но все еще надеялась, что выйдет в Чистилище.

Автоматика по-прежнему была отменно синхронизирована. И заметив это, она вдруг стала ощущать техподдержку откуда-то издали, должно быть, от башни их живого, работающего Центра… Это было как спасительный маяк для кораблика в бурную, смертельную ночь, и она все еще могла управлять обеими машинами.

Почему так выходило, она не понимала, а разбираться в этом у нее не оставалось внимания, желания, сил и способности к сосредоточенности. Ее делом сейчас было вытащить их, и она тащила.

Она уже не думала, кого и что она привезет домой, может, останки друзей, а могло оказаться, что и чудовищ… Хотя это вряд ли, потому что и в Аду, и в Чистилище все происходило почти спокойно. И она стала надеяться, что и ее тоже сейчас не сожрут, на этот раз – не сумеют.

Чистилище встретило ее молочной белизной привычной уже мути и сворой жутких монстров, они пробовали закрыть ей выход в эту вьюгу, ведущую к жизни. Она не могла бы от них отстреливаться, и некому было ей помочь. Поэтому она просто попробовала поднажать… Пусть уже и нечем было разгоняться, набирать эту фиктивную, едва ли существующую в физических представлениях скорость.

Она поднажала и тут же осознала, что управляет машинами не с растерянностью и ужасом, как было еще недавно. Теперь она была почти уверена, что вторая машина тоже выйдет за ней из Чистилища. Теперь она справится, решила Гюльнара, ведь оставались пустяки, всего-то – вынырнуть домой. На такие обыденные, привычные места в машинном зале.

9

Нельзя было бы сказать, что Ромка засел за пульты для этого похода совсем уж в растрепанных чувствах, но и трудно утверждать, что он хорошо подготовился к необходимым действиям. Он уже привык, что главное тут – не он, не его готовность или неготовность, а что-то иное, например, то самое, что все с легкой руки генерала называли «погодой» в Чистилище. То есть разные, порой трудноуловимые, обстоятельства, господствующие в том непомерном пространстве или даже вселенской мерности, куда машины с людьми на борту уходили.

На этот раз «погода» была в самый раз. Он попробовал заглянуть в будущее, что и почему там с ребятами произойдет в ближайшие часы, разумеется, ничего не увидел в том месиве ощущений и обрывков представлений, которые его при таком настроении одолевали. Тем более что самому ему думать и тонуть в чувствах не полагалось, его дело – следить за тем, что происходит там с пилотами-паралетчиками, и по мере сил своих способствовать аппаратуре, которая могла удерживать их в зоне слежения. Частенько теряя их, но потом и восстанавливая контакт.

И еще он мог слегка корректировать приходящие сигналы, чтобы правильно фиксировать их, записывать в различных видах, раскладывать для последующего анализа и общего рассмотрения. И это у него сначала получалось не очень хорошо, он просто болтался среди пси и реальных наводок и ничего значимого поделать не мог ни за какие коврижки.

Первый-второй экипажи вошли в Чистилище чисто, а потом стали пропадать. Никакого особого сигнала от них не приходило по длительным, очень растянутым для приборов минутам. Четвертый-пятый работали гораздо лучше, они даже слегка бравировали, как Ромке показалось, своей неослабевающей связью, пригоняя к ним на башню, в техподдержку такие точные и ясные данные, что приборы почти захлебывались, чтобы в полном объеме их переваривать. Да, приборы работали как часы, но все же… Их не хватало, что вызывало легкие, но все же заметные возмущения прибориста Симоро Ноко. Он шипел, порой давал эмоциональные прорывы даже в его, Ромкину, зону внимания, и приходилось ему внушать, чтобы он держал себя в руках, не баловался.

Японец не понимал, хотя должен был. Но вот в этих условиях реального «нырка» он вдруг поплыл, стал нервным и даже неустойчивым. «Шустерман был лучше», – подумал Ромка, и тут же устыдился, потому что этот Симоро попал сразу в очень сложную ситуацию, в которой даже Шустерман неизвестно как бы себя повел, а значит, Роман несправедлив к новичку. Наконец он решил, что если бы и Шустерман был таким вот импульсивным, его пришлось бы усиливать, разумеется, с разрешения начальства. Тогда бы у этих двоих все неплохо получалось, почти так, как Ромке хотелось бы… На этой мысли он окончательно отвлекся от прибориста, потому что в четвертой-пятой паре дисколетов происходило нечто в высшей степени интересное. Они попали туда, куда прежде никогда не заходили.

Собственный канал приборного зрения у Ромки уже давно просел, отключился, у него перед глазами плавала обычная муть Чистилища, но он довольно неплохо оставался в пси-контактах с ребятами, которые легко, едва ли не играючи, прошли ангелов и теперь видели то, что было за этим рубежом. Он хорошо улавливал их зрение и различал даже, кто и как смотрит на то, что происходило там. Это было довольно необычно, но отмечать эту особенность нынешнего похода как явление устойчивое Ромка не торопился, зрительные образы, которые могли наблюдать четвертый-пятый экипажи, как-то вперемежку, но довольно явственно возникали у него в сознании. Он смотрел сейчас на мир, который они открывали, уже не просто их зрением, а пожалуй, что и их сознаниями, групповым, общим восприятием.

Он усмехнулся, потому что, если бы эту фразу кто-либо произнес по-русски, для обычного человека она бы показалась полным бредом, лишенным какого-либо смысла, вовсе неразумной невнятицей.

Вот только совсем уж поддаваться юмористически окрашенным эмоциям ему не следовало. Ему нужно было следить, смотреть, чувствовать, помогать электронике и ждать, что из всего, что удавалось подглядеть, могло получиться.

Он и ждал. В какой-то момент, не в силах совсем уж отключить мозги, Роман выстроил какую-то идею о том, что он похож на невидимого паралетчикам божка, хотя… Не такого уж невидимого, они его хорошенько ощущали, даже подбрасывали ему какие-то свои, особые, как им казалось, импульсы и сигналы, они его почти приняли в свои команды. Это было бы здорово, если бы Ромка не был уверен: от ребят это ни в коем случае не зависит, это был какой-то допуск, который Чистилище как бы выписало ему, а следовательно, нужно было ждать чего-то еще более необычного. И оказалось, что он не зря сидел настороженный, будто охотник в засаде на крупного зверя, потому что…

Что-то разом пошло не так, изменилось неуловимо и продолжало меняться весьма болезненно. Валя Веселкина даже запричитала и подняла действенность своих фильтров, чтобы не ощущать эти уколы какого-то дикого перенапряжения, едва ли не удары в сознание, в форме очень отчетливых и жестоких образов, несущих с собой еще и жуткое напряжение пси, будто она, а не машины, должна была своими нервами их воспринимать.

И он, вместо того чтобы загрубить фильтры, опустил их защитные способности пониже, куда ниже, чем это было безопасно. И сразу же почувствовал, что его выносливость, способность удерживать в сознании действия пилотов сделалась размытой, как цель у плохо видящего стрелка или у снайпера, у которого размазалась грязь по оптическому прицелу, как мышление у пьяницы, который дорвался до бутылки и не может остановиться, опрокидывая одну рюмку за другой… Он все же пытался понять, что происходит.

А происходило нечто довольно простое и ужасное одновременно. Первый-второй экипажи, поддерживая друг друга так, как им прежде никогда не удавалось, вдруг затребовали участия в его приборных каналах, вытягивали на себя чрезмерную, небывалую прежде часть действующей аппаратуры. И вот, когда он все же решил следить еще и за первой парой параскафов и пилотов, он… стал ослабевать с такой скоростью, будто свалился в глубокую шахту, хотя еще миг назад шел по ровной дорожке, мощенной надежной тротуарной плиткой…

Первая пара зашла в адскую зону очень далеко, куда дальше, чем им удавалось. И шли дальше, бойко и уверенно. Они почему-то ничего не боялись.

Тогда и Ромка решил, что не следует бояться, а то вдруг экипажи Костомарова и Катр-Бра поймают его страхи и сами поддадутся им? Он попытался успокоиться, но у него осталось так мало сил, что он делал это скорее по привычке, а не целенаправленно, как обычно получалось у него. И Виноградова слабо ему помогала, потому что почти стену выстроила между его мыслечувствами и своими. А японец и вовсе куда-то исчезал, тоже ослабев и волей, и пониманием происходящего, и даже способностью присутствовать в приборном виртуале.

Сам Ад не оказался для Ромки неожиданностью, он уже давно ощутил и как-то измерил состояние первой пары машин и экипажей, уже знал, что на этот раз они пробьются в Ад, выйдут в него, только не совсем понимал, что с ними будет потом… А эти ребята – вот ведь молодцы! – нашли некую точку в этом скоплении ужаса и смерти, греха и порока, смешении невиданных чудовищ и очень сложного устройства этого пространства, если это вообще было пространством, а не чем-то иным… И они в этой точке зависли, вполне осознанно и умело, даже – мастерски зависли, чтобы немного передохнуть.

И тогда на каких-то странных обрывках их впечатлений, которые они, впрочем, и сами не вполне осознавали, он, Роман Вересаев… увидел нечто, чего там, в Аду, быть не могло и все же – было. Он увидел довольно сложную конструкцию и, воспарив над ней, воспринял ее как длинную, бесконечную, пролегающую через всю Вселенную… или даже уходящую в другие Вселенные нить, струну, тетиву, на которой, как бусины, величиной с галактики, не меньше, висели некие… миры?

Увидел это всего-то на миг, а может быть, и не увидел, а просто представил в уже слабеющем сознании, и эта идея как-то впечаталась в его представление обо всем, что он через приборные свои надстройки к собственному пси сейчас осознавал… Он различил «ожерелье миров», как он решил это назвать… И с этим названием смирился.

Но при этом попытался от этой идеи оттолкнуться, как тонущий моряк почему-то отказывается от спасательного круга, случайно оказавшегося поблизости среди грозных, опасных, крутых волн… Хотя и понятно, почему оттолкнулся, ведь если подобрать круг, тогда придется бороться за жизнь, тогда инстинкт выживания уже не позволит его бросить, не позволит разжать руки. А если от него отказаться, не будет мук медленного умирания в соленой, жгучей воде, не будет его выжигать солнце до раскаленной жажды, когда вода плещется рядом, а ведь – не напьешься, и о воде в сознании пойдут воспоминания о ручьях, реках, водопадах, озерах… способных утолить жажду. Если держаться за спасательный круг… Если от него не отказаться вовремя, когда еще остается выбор, пусть жалкий, безнадежный, губительный, но все же выбор.

Но потом он все же принял этот образ, слабоват уже был или не мог действовать сильно и решительно, потому что многовато пси растратил на другую пару машин, слишком далеко с ними зашел в сторону голубизны и чрезмерно долго любовался их замечательным открытием какой-то другой Земли. Он принял эту струну-тетиву-ожерелье миров, и тогда…

Он различал сейчас, где-то очень глубоко в своем сознании, как в болоте, в котором утонул, но в котором еще не умер, эти разные бусины. Некоторые были красными, другие огромно-оранжевыми, и их было чуть больше других. А еще попадались зеленые… Но была одна, лишь одна, синяя почти до черноты, и в то же время в ней, как искра в хорошо ограненном алмазе, светящемся собственным лучиком, блистало нечто голубое, как небо, как отражение хорошего зеркала из благородного стекла, как иногда светится вода, чистая и пресная, ясная и живительная, будто волшебство жизни.

В этот момент ему и почудилось окончательно, что он умирает. И это оказалось не так уж неприятно, он перешел за край своей пси-выносливости и даже не пытался разобраться, насколько его еще хватит. А ведь при этом почему-то был уверен, что силы ему еще понадобятся, хотя… Какие уж тут силы, какую помощь он мог подать Костомарову и Катр-Бра? Вот тогда-то он скорее догадался, чем осознанно понял, что параскафы пошли назад. Они шли и шли, и он не очень-то понимал, как им это удается… А вот смерть Наташи Виноградовой он воспринял отчетливо. Настолько, что даже принялся ругаться про себя, потому что по впечатлениям, которые на редкость точно сейчас читались в приборах, Гюльнара и другие ребята из экипажей эту смерть чуть ли не приветствовали.

Он не понял, не принял этого, а потом в своем полубредовом, вернее, на девять десятых бредовом состоянии вообразил, что все они умерли. Все вместе отошли куда-то, и это означает только свободу и правильность мироустройства. Он сам не хотел так думать, но так уж получалось… Тогда он принялся рассуждать о смерти, чтобы найти хоть небольшую лазейку и ускользнуть, выжить на этот раз.

Это были такие сложные и громоздкие рассуждения, что становилось ясно – его мозги не справляются, он сам как бы сделался немного мертвым. А может, и не немного, а вполне весомо. Тогда он принялся вычислять смерть, как вычисляют орбиты разных объектов вокруг Солнца, но он был сейчас так не силен в солнечно-планетарной астрономии и в сферической геометрии, что у него ничего не выходило.

Почти вслух он приказал выключить сектор приборов, который был настроен на Виноградову. И удивительное дело, японец это понял! Не сразу, а после геологических эпох ожидания, за которые он сообразил, что скорость его мышления не слишком замедлилась, как ему только что казалось, а наоборот – протекает со страшной, почти световой скоростью, сектор Наташи погас. Он даже уловил, как гаснут прежние сигналы, еще остающиеся в приборах от нее, и вместо них возникают со все большей силой сигналы, приходящие от Гюльнары. Это было странно, неправильно, раньше он никогда не чувствовал, чтобы приборы работали с такой составляющей времени, с такой, почти инерцией в своих переключениях.

Затем пришел черед Чолгана. Этот парень, очень сильный анимал, бустер, какого поискать, Ромке никогда по-настоящему не нравился, но он отдавал Чолгану должное, как на редкость сильному иномернику. И вот… Он, уже не слишком пробуя оставаться внятным и распорядительным, приказал убрать и его сектор. Нет, не убрать, а перевести его на Гюльнару. На этот раз приборную перестройку затеяла Валентина. У нее это действие получалось очень долгим и каким-то неверным, он даже прикрикнул, чтобы ей помог Ноко, именно так значилось в его сознании – не фамильный клан, а имя. Японец доделал что следовало и притих. Он боялся сейчас чего-то, чего Ромка не мог понять. Возможно, переживал за ребят, которые еще не ушли.

А затем пара машин стала прорываться через стены лабиринта. И каждый раз, когда они проходили преграду, Ромка ощущал, как из него вырывают то ли кусок плоти, то ли часть сознания… Но он держался, вернее, уже не мог держаться сам, его удерживала мысль о том, что Гюльнару следует выдернуть из Чистилища, когда она прорвется в мутную, враждебную среду, хотя следовало признать, куда менее враждебную, чем Ад, из которого они возвращались. Для Гюльнары Чистилище сейчас представлялось безопасным, словно колыбель для младенца…

Когда Гюльнара, каким-то противоестественным, но довольно эффективным способом управляя парой дисколетов посредством своего пси, вышла в Чистилище, и он, Вересаев Ромка, обозначил ей выход в их привычный и не слишком опасный мир… Когда он это совершил и Гюльнара отозвалась ему горячей благодарностью, он вдруг подумал, на миг, но все-таки подумал… что, может быть, он вытаскивает сюда уже чудовищ, хотя по приборам ребята были еще людьми.

Глава 4

Тест на разумность

1

Кубики льда таяли в стакане, позвякивая. Ромка лежал в шезлонге на краю огромного бассейна с искусственно-голубой водой, пробовал жариться на позднем летнем солнце. Оно здесь, на казахском берегу Каспия, в рекреационно-лечебном пансионате-курорте, с которым у их исследовательского Центра был долговременный договор, пылало. Это был хороший пансионат, сюда посылали технарей вроде Ромки и еще, разумеется, пилотов-иномерников.

Здешняя обслуга, молодые парни и казашки в огромном количестве, вычищали свое заведение до нестерпимого блеска, такой чистоты Ром не видел и в их Центре, где все было на редкость организованно, как во всякой хорошей казарме. И это было понятно, в мире оставалось не так уж много работы, где бы применялся ручной труд.

Он лежал, надвинув почти сварочные очки не то что на глаза, но даже до середины скул, это были новомодные очки, со шторками и изменяемой геометрией стекол, чем он сейчас и пользовался. Мысли текли лениво, было скучно. Лечиться от нервного истощения, как ему наказали здешние лечилы разнообразных специальностей, предстояло еще месяца два, не считая почти трех, которые он уже тут проволынил.

И что это были за месяцы! Будили строго по расписанию, но к этому он привык во время службы в школе, это как раз получалось без проблем. Потом гнали на очень необязательную гимнастику, после строгих физкультур, к которым он тоже, как выяснилось, привык, это была даже не гимнастика, а издевательская пародия на нее. В первое время он бегал в тренажерный зал, где задавал себе жару… Вот и к этому остыл через месяц. Теперь он только плавал в бассейне, хотя вода отчетливо отдавала химией, чрезмерной солью и трудно было упросить смотрителя создавать настоящую волну. Он один любил эту волну, остальные лечебно-отдыхающие уходили от нее в водные закутки, где сотворяли себе простое пробулькивание с разными запахами, от лечебного сероводорода до благоухания цветочными парами.

Завтрак бывал всегда строго диетический. А он любил яичницу с куриными крылышками или хотя бы свиными ребрышками. Потом его по многу часов мучили на всяких процедурах. Обмазывали грязью, парили в саунах, заставляли валяться во влажно-горячих простынях под огромными приборами, которые что-то делали с его вегетососудистым, или сердечным, или соматическим, а то и с нервным или еще с какими-то из устройств тела.

После обеда разрешали выпить коктейль у бассейна. Как правило, джин с тоником, только следовало договориться с барменом Гейдаром, чтобы джина в стакан вбухали до половины, а то пойло выходило вовсе безвкусным. Порой Гейдар разживался неплохим пивом и можно было обменять коктейль на три кружки холодненького пивка, что казалось предпочтительным, только не всегда получалось.

Потом следовал полдник, еще процедуры, ужин, второй коктейль и до сна объявлялись всякие увеселения. От такой жизни можно было повеситься. Иногда устраивали турпоездки, но скажите на милость, на безжизненном берегу Каспия, где даже декоративные пальмы были скрещены с северными березами методами генной инженерии, можно ли было найти хоть что-то интересное, ради чего стоило несколько часов висеть в воздухе на аэротакси?

В итоге Ромке понравились Самарканд и Дербент, а еще его заинтересовали поездки в Баку и куда-то на Иранский берег. Но это четыре раза за три месяца! Есть от чего полезть на стенку.

Конечно, Ромка понимал, что в жизни ему повезло. У него было дело, которое он, несомненно, любил, и кажется, умел делать… Кажется. Вот только мысли, что его могут очень даже просто уволить из их Аркаима, его не оставляли. Вот вылечат и сразу же уволят, и что тогда?

Куда пойдет, как он устроится в мире, где более восьмидесяти процентов народа не могут найти себе настоящее дело? Для производства всего, что человечеству требовалось после антипотребительской революции, была задействована пятая часть из ныне живущих. Все остальное служило скорее развлечением, чем подлинной работой. Артистизм всякий, живопись, журналистика и интернет-блоггерство, многоперсонажные театральные постановки, в которых зрителей оказывалось в разы меньше, чем участников, литературно-выспренные союзы, конвенты, конференции… Социально-исследовательские и псевдонаучные объединения, туча волонтерских занятий по клубному принципу… Всякие административно-общественные корпусы, псевдочиновные союзы и президиумы… Все это было необязательным, служило лишь для замены людям настоящей работы, в таком количестве они оказывались никому не нужны. И тех, кто занимался настоящим делом, это не привлекало. Это не было и не могло быть занятием в высоком смысле, ради которого следовало бы существовать на свете.

От таких соображений не хотелось даже купаться. И как спасение, на столик у его шезлонга опустился еще один стакан. Он открыл глаза. Это была Зейнаб, очень красивая девушка из обслуги, которая бродила вокруг немногих пансионеров-пациентов в таких немыслимых купальниках-халатиках-передничках, что это наводило… Только наводило, то есть с кокетством здесь, в пансионате, все было в порядке, но не более. Потому что здесь все-таки была Азия, европейской свободой женских нравов тут и не пахло.

– Гейдар разрешил этот подпольный коктейль, – Зейнаб нависала над Ромкой на редкость симпатичной тенью. – Только вы стакан поскорее осушите, мне его унести придется, чтобы никто не увидел.

– Зей, – Ромка улыбнулся, быстро допил, передал девице стакан, который она тут же спрятала под передничек, взял в руки тот, что она принесла, – а давай я и второй допью, а ты потом еще принесешь? А то жарко сегодня.

– Вам не жарко, вы приуныли, Олегович.

– Верно.

– Вы скучаете так, что… – Девушка прыснула в свободный от стакана кулачок. – Вам компания будет в самый раз.

– Компания? – Ромка не понял.

– Вас искала женщина, хорошо сложенная. Тренированная. Только что заехала к нам, о вас спрашивала. Скоро подойдет сюда.

С выговором у Зейнаб все было отлично, вот только отрывистость фраз выдавала в ней нерусскость. Она опять непонятно рассмеялась в кулачок и исчезла, посчитав объяснения завершенными.

Ромка поднялся на ноги и увидел… Это была Гюльнара, крепенькая, как желудь. С растрепанными и еще влажными после купания волосами, в довольно вызывающем для данной местности купальнике, но ничуть этого не смущающаяся, потому что… Потому что была пилотом-иномерником и бывшим курсантом-антигравитором, которой приходилось мыться в общем душе, которой многое уже приходилось… даже проникать в мысли коллег-мужчин, и потому потрясающе уверенная в себе.

Она пробовала вытираться местным необъятным полотенцем, волочащимся за ней по разноцветным керамическим плиткам, выложенным вдоль бассейна. И улыбалась, глядя на него. Еще издали объявила:

– А ты тут загорел, молодец.

Подтащила еще шезлонг к столику, возле которого валялся Ромка, плюхнулась в него всем телом и радостно пояснила:

– Направили сюда отдыхать на две недели, представляешь? Буду валяться на солнышке и… Красота! – Последнее слово она почти отчеканила по слогам.

– Гюль, молодец, что приехала. А то я здесь совсем закис.

– Это не я приехала, меня начальство отправило, как было сказано, для восстановления сил. – Она рассмеялась. – А чего тут киснуть?

Ромка тоже улегся на свое место, глотнул свежеледяного коктейля.

– Вот поживешь тут с мое, тогда…

– С твое не получится. Я же говорю, прибыла на две недели, и только. А тебе сколько осталось? – собственно, ответ ее не интересовал. – Как тут с процедурами, по-прежнему? Я бывала тут пару раз. – Она непонятно усмехнулась. – В Дербент еще пускают экскурсии?

– Лучше расскажи, что в нашем Аркаиме делается? – больше всего на свете Ром хотел услышать новости.

Но Гюльнарка, вот ведь вредная девица, стала нудно, долго и очень по-женски рассказывать, что был у нее где-то здесь дружок, то бишь любовничек. И какой он был по-местному глупый, зато нежный и ласковый…

– Гюлька, я тебя прошу… – а вот дальше он и сказать ничего не сумел.

Потому что она уже разогналась в своих мыслях и предложила:

– Знаешь, ты посиди, а я схожу узнаю, куда мой дружок запропастился.

Решительно поднялась из шезлонга, набросила полотенце пособлазнительней на плечи и пошла к бару, местность она знала, направление было самым верным – через кусты и к стойке.

– Тогда возьми у Гейдара якобы и себе коктейль… Потом мне отдашь. Иначе мне без тебя не справиться, – отпустил ей в спину Ромка.

Стал ждать, пробуя разобраться, почему Гюльнаре, обычно не склонной вредничать в разговорах о работе, пришло на ум уворачиваться от его расспросов, уж не выгнали ли его из Аркаима? Может, она не хочет быть вестником этого печального сообщения?

Спустя четверть часа она вернулась, и радость ее заметно поблекла. Поставила бокал для Ромки на столик и процедила обреченно:

– А любовничек-то – тю-тю, – она вздохнула, – женился, и говорят, что счастлив. Терпеть этого не могу на курортах.

– То есть?.. – спросил Ромка с надеждой, пробуя окончательно выяснить, можно ли теперь переходить к новостям в Центре?

– А ты не веселись, а то сама бокал прикончу.

Ромка решил рубить с плеча:

– Слушай, мне эти ваши бабские поцелуйчики-соития – по барабану. Мне нужно знать, что у нас происходит, понимаешь? Меня что же, уволили?

– Да ну?! Не нужны… гы, – она почти непристойно ухмыльнулась, – поцелуйчики-соития?.. Впервые такое слышу. Впрочем, наши считают, это у тебя от излишнего ума. Чрезмерно умный ты, так многие считают… Гы… – Она почти посерьезнела. Лишь в самых уголках ее прищуренных восточных глаз еще блуждала дружеская насмешка. – Для справки, я так не считаю, ну, что ты – чрезмерно. По-моему, так в самый раз, не больше, чем нужно.

– Гюльнара Расуловна, последний раз прошу по-человечески, не заставляй бросать тебя в бассейн, чтобы остудить. – Шутка вышла не слишком умной, хотя заявка на решительность была понята.

– А ты сумеешь? – она все еще дурачилась, но уже и притормозила. – Ладно, значит, так. Тебя не уволили, посчитали, что ты еще пригодишься. А вот меня…

Лишь тогда Роман понял, что не собиралась она его дразнить, а просто не хотела признаться, что с ней что-то не в порядке. Ему даже стало ее жаль. И он машинально, будто уселся в свое командирское кресло техподдержки, попробовал на нее настроиться. Возможно, это было ошибкой.

– Слушай, а у тебя какая клемма болит сильнее прочих? Вот у меня – затылочная. – Она почесала встроенную в череп пластинку над переносьем.

У Ромки были только две височные клеммы, ему как инструктору, в тяжелые и длительные состояния изменения сознания не ходившему, лобная и затылочная пластины не были нужны по технологиям, принятым в русской школе пси-антигравитоники. Вот европейцы ставили все четыре. Амеры, как он слышал, делали то ли восемь, то ли даже девять клемм, и это способствовало более мощным возможностям даже у инструкторов. Зато это быстро сажало мозги почти до нуля, вырабатывало личностные ресурсы пси, и тогда… Их списывали, наверное, потому что нет ничего более бессмысленного, чем растратившийся антигравитор.

В России принято было людей все-таки щадить. Предусматривалось, что потом, когда такой служака выработается, он должен будет как-то жить. Но и платили в России за эти изменения мозгов меньше, и страховые выплаты за психические расстройства оказывались куда ниже, то есть жить на них было возможно, но… непросто, всем приходилось даже в отставке как-либо подрабатывать. На вопрос Гюльнары Ромка ответил таким взглядом, что она потупилась.

– Я забыла, м-да… Значит, так.

Она стала рассказывать, Ромка слушал ее и очень хорошо понимал. Потому что пусть Гюльнара бывала врединой иногда, но вот пустопорожней болтушкой не считалась. Говорила точно, чуть злобно, но и очень ясно. Она была сейчас такой, какой Ромка привык ее видеть-чувствовать в тренингах – сосредоточенной, ответственной, доказательной и умной.

Она рассказывала так, что Ромка почти отчетливо представлял себе и проблемы, которые стояли перед Центром, и задачи, которые следовало решить, и даже возможности каждого из экипажей. В какой-то момент, когда Гюль, кажется, стала подбираться к концу перечисления всего, что знала, что слышала от других, о чем порой и сама передумала за время, пока ее не пускали в Чистилище, Ромке показалось… В общем, это было странно.

Он словно погрузился в обычное для них приборно-психическое единство, будто за их шезлонгами находились нагромождения тонкой пси-аппаратуры, позволяющей мыслеобразы перегонять без задержки, в их самом чистом, полнообъемном качестве. Когда Гюльнара это поняла, то взвизгнула, вскочила на ноги и с подозрением уставилась на Ромку.

– Ты это чего?! – она подышала, успокаивая сердцебиение. – Я не знала, что ты так умеешь. Знаешь, ты – перестань!

– Я – ничего, Гюльнарчик, – вяловато, все еще думая о ситуации, которую ему только что изложили, отозвался Роман. – Я-то подумал, что это ты так умеешь… Пси-связь устанавливать безо всяких наших ментосканеров, усилителей, фильтров, фиксаторов… Ты, – он встряхнулся, тоже поднялся из шезлонга, – очень толково все разложила. Вот само собой и получилось… – Уже уходя, он бросил через плечо: – Мы оба слишком долго облучали мозги разными пси-операторами. Вот и запрограммировались на общность мышления.

Он так извинялся, а на самом деле думал, что уже почти здоров. И болтаться тут еще два месяца, или сколько ему осталось по расписанию, не намерен. Следовало возвращаться в Центр и все узнать из первых рук, от начальства, чего бы это ни стоило, пусть даже пометки в личном деле о вопиющей недисциплинированности. Пусть даже с суровым выговором от генерала. Но лететь нужно было, это он решил, что называется, намертво.

2

Секретаршу в приемной генерала Желобова Роман не знал, только видел в коридорах, когда она куда-то торопилась с канцелярской папочкой в руке, но даже не раскланивался. Генерал во исполнение секретности пользовался бумажками, а не пересылал документы по внутренней, хорошо защищеной сети, со смехом отмечали многие, всем казалось, что у них в Центре секретить нечего.

Но пришлось признать ее главенство, когда она усадила Ромку ждать, пока генерал освободится и примет его. Ромка ждал, а что еще оставалось? Да он, собственно, и знал, что придется ждать.

Из пансионата он добрался до Магнитогорска быстро, даже немного недоспал в аэросамолетике, который тарахтел моторами, шумел другими частями конструкции, но благополучно доставил его по назначению. В салоне на дюжину пассажиров летело многочисленное семейство почтенных казахов – пожилая пара с невесткой сына этой пары и четырьмя ребятишками, беспокойными и любопытными, которые отвлекали Ромку, пробуя говорить с ним по-русски. Говорили они с таким чудным акцентом, что мамаше приходилось переводить с извиняющейся улыбкой. Она тоже пыталась объяснить Ромке, что учиться со временем эта ребятня, конечно же, поедет в Челябинск как минимум, и после традиционного обеда он достал планшетник и сделал вид, что работает, тогда даже дети понемногу отстали.

Ему и впрямь хотелось подумать, как он объяснит начальству свое прерванное лечение-отдых-безделье, за которое пансионату уже заплатили, и какие вопросы следует генералу задать. Если, разумеется, тот его вообще примет. А потом прикорнул, хотя и недоспал. Он немного злился на себя за несвежую голову, ведь мог бы, если бы меньше приглядывался к казахской семейке, получше обдумать возможные подходы к генералу.

От Магнитогорска никто из таксистов ехать до их Центра не хотел, вымогая две ставки, туда и обратно. Таксисты, как везде, не изменились за все годы существования этого сервиса со дня его изобретения. Он даже подумывал найти какой-нибудь отельчик, чтобы переспать там, а к Аркаиму поутру двинуть автобусом, но какой-то пожилой татарин, который служил, как потом, уже в поездке, выяснилось, инструктором молодых водителей, подхватил его, усадил еще троих своих учеников, и этот молодняк с инструктором, попеременно сменяясь в пути, довез его до Центра, пусть и медленнее, чем хотелось бы, но все же доставил. По дороге инструктор объяснял Ромке:

– Так нам же, хрясь на все двадцать… все одно куда ехать. Вот и тебя отвезем, не сомневайся, молодец, хрясь ее двадцать.

Это дурацкое словосочетание он проговаривал все время, должно быть, заменяя им в педагогических целях более крепкие выражения. Как подметил Ромка, этой присказкой старого инструктора величали между собой и молодые. А что, кликуха была вполне определенная и точная.

В Центре на проходной выяснилось, что Ромке требовался новый допуск, и его оформляли почти четверть часа. Но таксист с командой уже укатил, деваться ему было некуда, поэтому он не сомневался, что его в конце концов пустят в каюту, которую, конечно же, никто не должен был занять в его отсутствие, разумеется, если его не уволили.

Его не уволили, он быстренько освежился в душе, натянул парадную форму и явился к начальству. Вот только имя секретарши не догадался у кого-нибудь по дороге на начальственный этаж спросить.

Сначала секретарша что-то бодренько выстукивала на клавиатуре настольного компа, кстати, мощнее, чем требовалось для инструкций-распоряжений-приказов. Потом надернула беспроводную гарнитурку и стала негромко советоваться о каком-то указании Веселовского. Затем еще раз доложила генералу, что Ромка сидит в приемной.

Кажется, она докладывала о нем и раньше, едва он появился. Но могла его и промурыжить в приемной эти почти три четверти часа по своей вредности и лишь тогда доложить. Статус Ромки не был настолько значимым, чтобы о нем по-секретарски заботиться. Он даже приуныл слегка.

Потом она сходила в кабинет генерала, чуть не на десять минут ушла к Веселовскому, а может, к Маслякову, Ромка этот момент не очень-то понял, а затем… снова уселась за стол, подвинула клавиатуру и небрежно пояснила через плечо:

– Генерал просил подождать еще, он скоро вас примет.

– А все же почему так долго?

И вдруг девушка ответила ему вполне человеческой, а не служебной улыбкой.

– Вы появились неожиданно, вот генерал… что-то вроде консилиума собирает, чтобы вас принять. Не все, с кем он связывается, могут отозваться сразу. Если бы вы с дороги просили вас принять, вышло бы быстро.

«Вот оно как, – подумал Ромка, – значит, не таким уж мелким был его статус, если для разговора с ним генерал кого-то созывает. Кстати, почему секретарша онлайн-совещание назвала медицинским термином? Может, это что-то значит, или он уже на самом деле свихнутый?» Ромка размышлял над этим, пока его наконец не пригласили.

Три экрана по стенам кабинета светились, на одном был виден некий горный пик, острый и красивый. Не составляло труда догадаться, что присутствующий за этой картинкой человек показываться не собирался, впрочем, это могла оказаться бутафорская игрушка, которую генерал не выключал, демонстрируя занятость. Ох, все же не любил его Ромка, даже слегка опасался. И ведь было отчего, не так ли?

На втором экране присутствовал… Ромка чуть глаза не протер от изумления, потому что там определенно за домашним столом, уставленным вазочками с вареньями-мармеладами-желе-сладостями, сидел сам Русанов, именно Константин Яковлевич. Собственно, изобретатель и теоретик этого рода техники.

С третьей из включенных панелей выглядывал Масляков, как это частенько у него случалось – взъерошенный и беспокойный, даже суетливый. Сидя в своем кабинете, он перекладывал на столе какие-то бумажки, видно, и от него генерал требовал соблюдать секретность… Но нет, Ромка пригляделся, это были диаграммы и пси-схемы, он и сам такими пользовался, старомодными, на бумажных лентах, выписанными гелиевыми стрелочными наконечниками. Если принять во внимание, когда Масляков обучался и к какой технике ему приходилось привыкать в начале карьеры, вряд ли этому стоило удивляться.

– Входите, Вересаев, здравствуй! – бодро, в своей грубовато-громогласной манере приветствовал его Желобов. – Садись, Олег… Можно мне для краткости называть тебя по имени? – Генерал даже пробовал улыбаться. Как Ромке показалось, так бы мог улыбаться крокодил, только что заглотивший целую антилопу.

– Вообще-то я Роман Олегович. Если не возражаете, конечно, Вадим Николаич.

– Ох, извини… У меня друг был замечательный, Олегом звали. Вот я и путаю. – Он вдруг задумался, у него даже глаза куда-то вбок поползли, словно у студента на трудном экзамене, но он взял себя в руки. – И отчество твое… Олегович, сам понимаешь. Так с чем пожаловал?

Следовало признать, что начало вышло невдохновляющим, удручающим даже.

– Докладываю, что здоров и вернулся на службу. – Ромка вспомнил опасения по поводу увольнения и добавил уж совсем по-дурацки: – Если не возражаете.

– Вообще-то медицина говорит, что с вами, нервно-расстроенными ребятами, нужно осторожно… Долго вы восстанавливаетесь. Тебе кажется, что здоров, а на самом деле… – Генерал живописно покрутил пальцами в воздухе.

– Потому-то мне нужно ваше подтверждение, господин генерал, чтобы приступить к работе, чтобы остальные знали, что я не нервно-расстроенный, а здоров.

– И что собираешься делать? – хитренько поинтересовался Желобов.

Ромка не знал, как вести этот разговор.

– Ну давай, Вересаев, покажи класс. Какие идеи привез? – генерал вопросительно посмотрел на экран Маслякова, кажется, ему тоже было нелегко разговаривать, не один Ромка тут напрягался.

– Мне трудно вот так, с бухты-барахты, еще не вник в то, что происходило без меня.

А Масляков, оказалось, не просто так сидел у себя в кабинете, он не только слушал, но и собирался гнуть этот разговор в своих интересах:

– Мы следили за вами, Роман Олегович. Вы пробовали писать некоторые вещи… Деталей я не понял, вы комменты нечасто ставите, обходитесь формулами. Но идея, кажется, у вас созрела.

– Вы что же, мониторили мой комп? – изумился Ромка.

– Конечно. – Генерал взял очки, нацепил на нос, вздохнул, снял и осторожно положил на исписанные листы. – Вы поймите, Роман… – Снова обратился к экранам, теперь ко всем трем, приглашая к участию. – Наверное, ему нужно сказать, да?

– Может быть, генерал. Но решать вам, – это был голос с закрытого изображением горы экрана. И принадлежал он, без сомнения, Пачату Дахмиджиру, тому тибетцу, о котором Ромка вспоминал с некоторым чувством незаконченности их разговора в коридоре, когда он предложил Ромке набираться гуманности, не становиться специфическим технарем.

– Роман, ты у нас – один из генераторов идей, следует признать. – Генерал потер переносье, будто очки за пару мгновений натерли кожу. Этот был жест, который Желобов, вероятнее всего, у кого-то заимствовал, не сознавая, что выглядит это чистой воды фикцией. – Может быть, даже главный генератор, потому что у тебя многое получалось. Не так, как… у других.

– Я не очень понимаю, – признался Ромка.

– Сейчас поймешь. Ты бунтарь, тебе нужно обязательно конфликтовать с начальством. Такие, как ты, лучше всего работают, когда на них давят. Когда их прессуют начальственным неудовольствием и все такое. Теперь понимаешь?

– Я с этим не согласен.

– А не нужно соглашаться… Так и есть, и это, в общем, неплохо. Первым это заметил Пачат, подхватила Колбри, наша, м-да… Она придумала легкую интригу – заставлять тебя тащить воз там, где никто другой не хотел бы. Она психолог, перечитала тонны твоих психограмм и решила, что ты будешь ударным исполнителем, если тебя внешне придерживать.

Ромка подумал, потом еще подумал.

– Допустим. И что из этого следует?

– А следует, молодой человек, – начал еще с какими-то печеньями на зубах объяснять Русанов, – что ты видишь ситуацию иначе, чем остальные. И как справедливо замечено, у тебя многое получалось. Начать с того, что именно тобою подготовленная группа открыла иномерности. Мы-то, то бишь некоторые теоретики, – Русанов коварно усмехнулся, вспомнив что-то, о чем Ромка и не догадывался, – ожидали, что нечто подобное должно произойти. Только не ожидали, что это произойдет так, как получилось. Конечно, мы кое-что вам подсунули по ходу ваших обычных, тренерских еще работ… То есть когда вы еще были инструктором в школе антигравиторов. Мы только испытывали кое-какие моменты, а вы уже нырнули в Чистилище. Это был великолепный прорыв, изумительное достижение. Чтобы его осмыслить, переварить, мы возились на таком уровне пси-математики и приборной психотехники, какой вам и не снился, можете мне поверить, молодой человек. Даже Шустермана вам подсунули как обычного техника, а он был гением и доктором по трем психометрическим специализациям. – Русанов опустил глаза, приуныв. – Потеря его невосполнима, жаль его, очень. Но он сидел на трех каналах связи, и с его гибелью мы поняли, вычислили, какие каналы не должны быть протянуты в Чистилище. Так что погиб он не зря.

Старый ученый окончательно расстроился и стал искать следующую печенюшку на столе перед собой. Ромка растерянно протянул:

– Мы-то полагали, что произошел какой-то сбой. Или разветвление в программах… Знаете, когда программа работает не так, как задумано, а привлекает еще посторонние возможности. Про технику ни я, ни Веселкина и не подозревали…

– Шустерман знал, что техника ваша уже куда как нетренировочная, и этого было достаточно. – Голос Русанова погрустнел. – Да, отличный был парень, очень толковый.

– Потом мы многое в том исполнении приборов и машин, из-за которых произошел с ним сбой, изменили, – сказал Масляков. Он определенно отставал от темпа разговора, заданного Русановым.

– Это был не сбой, уважаемый Никита Палыч, – поправил его Пачат Дахмиджир. – Это была авария. Даже можно сказать – катастрофа, но никак не сбой.

– Согласен, прошу извинить меня, – быстро отозвался Масляков.

– А Колбри со своим новеньким японцем это дело продолжила. Никто больше не смог бы, даже ты на пару с Веселкиной, – сказал генерал Ромке, как всегда у него выходило – прямо, грубовато, зато вполне доходчиво.

– Симоро Ноко его зовут, – уточнил Масляков.

– Ну да, я просто не был уверен, что Ол… Роман его помнит, они же почти не работали вместе. Черт, – генерал натурально расстроился. – Ты извини меня, но мне почему-то на самом деле все время хочется называть тебя Олегом.

– Пока вы подлечивались, – продолжил, прихлебывая чай, Русанов, – мы явственно уперлись в тупик. То есть была идея создать на подходах к голубым горизонтам что-то подобное время-иномерному форту. Выстроить некую базу для изучения тамошнего мира. Сейчас можно считать уже доказанным, что та ветвь иномерности – зеркало Земли, с другой историей человечества и с изменениями некоторых физических констант. Поэтому конструкцию, которую мы проектировали, следует называть не просто иномерным фортом, а время-иномерным, там интереснейшие флуктуации происходят, можно сказать, что машину времени можно опробовать, если в научных комиссиях почешутся, а не будут просто осваивать средства.

– Проектировали? – удивился Ромка. – То бишь сейчас уже не проектируете? Почему?

– Не выходит по многим причинам, – вздохнул генерал. – Можете поверить, проблемы едва ли не фундаментального уровня.

– Как сказать… – встрял неожиданно Масляков. – Есть предположения, что трудности преодолимы.

Русанов решительно отодвинул от себя чашку и поерзал в кресле.

– Прошу извинить меня, привык с давних времен сложные обсуждения проводить в неформальной обстановке, помогает сосредоточиться… Так вот, молодые люди, меры реальностей нашего там присутствия не превышают десятой части. Лишь однажды добились двенадцати процентов, а для строительства базы, мы уже знаем, конструкции выдерживают при тридцати восьми процентах, хотя лучше добиться хотя бы процентов сорока, не меньше. Лишь тогда можно исследовать это зеркало Земли с удовлетворительной точностью. – Старик определенно набрал обороты, как на лекции.

– А другие зеркала, если они есть? – не надеясь на ответ, спросил Ромка.

– Пробовали, Роман, но есть две закавыки. Первая, мы плохо представляем себе ветвление иномерностей, не знаем, как надежно переходить в новые зеркала. Понимаешь, ветвление это происходит не одновременно, пучком, так сказать, а по ходу, по мере продвижения вдоль основного, доступного нам ствола реальности. Вот это первое зеркало, которые вы открыли, лежит близко, остальные гораздо дальше. И было принято решение закрепиться в первом из попавшихся нам ино-миров. В первом зеркале, так сказать, попутно выяснить, как наши технологии там работают. И работают ли вообще.

– И вторая, гм… закавыка, Константин Яковлевич? – влез с наводящим вопросом Масляков.

– Не хуже меня знаешь, мог бы и сам рассказать… – проворчал старый ученый. Но это было от старческой брюзгливости, на самом деле ему нравилось давать пояснения Роману. – Как было уже сказано, реализованность наша там требует сорока процентов, иначе придется оттуда убраться. И искать другие ветвления. Но вот что интересно… У нас есть версия, гипотеза – так будет точнее, что нас не пускают… ангелы. Они не позволяют нам поднять эту вероятность присутствия, реализованность нашу до приемлемой величины. Они нас за что-то сильно не уважают. Вот.

– А разве уровень нашей реализованности там не физическая константа, разве кто-то может ее поднимать или опускать? – спросил Ромка. – То есть я понимаю, мы и сами замечали во время наших «нырков» в иномерность, что это не бывает строго заданной величиной, но… Но чтобы она менялась в зависимости от участия ангелов или тамошних чудовищ?..

– Пока неизвестно, но определено, что это совсем не константа, – высказался Дахмиджир. – И если мы не поймем функционалы этих величин, не научимся правильно с ними работать, авария неизбежна, как бы мы крепко предполагаемый время-иномерный форт там ни строили.

– Так вот, вторая закавыка. У наших интеллигентных духовных коллег, – Русанов куда-то вбок поклонился, вероятно, у него там располагался монитор видеосвязи с тибетским монахом, – возникло предположение, что… нас не пускают, потому что мы пропустили какой-то тест на разумность, не совершили некоторого достижения… Кстати, термин этот – «тест на разумность» – можешь считать, Роман, вполне утвердившимся. Так вот… Да. – Он уже определенно устал. – Соответственно, мы в тупике, потому что не получили, сформулируем так, допуск от горних сил к изучению этого зеркала.

– Что теперь скажешь? – спросил генерал Ромку, снова прибирая разговор к рукам.

Кое-какие идеи у Ромки были, он не зря сидел в пансионате, поэтому молчал недолго. И чуть подрагивающим голосом отозвался:

– Господа, а вам не кажется, что развитие и продолжение этих исследований возможно только в том случае, если… если мы пойдем и в другую сторону, если они, исследования, вообще, в принципе, возможны. То есть обе стороны связаны между собой, как… подобно механике коромысла. Если нет работы и силы на одном конце этого… да, коромысла, то невозможно продвижение и на другом?

– Не понимаю, – признался генерал заинтересованно.

– А если пойти не только в первое зеркало, как вы это назвали, Константин Яковлевич, но и в сторону Ада. Ведь там…

И Роман стал рассказывать сбивчиво, ошибаясь, но и поправляясь, как он увидел ожерелье миров и потому думает, что если направиться к зеленой планетке, то им, то есть какому-то специально подготовленному экипажу, откроют для этого «кротовую нору»… Возможно, они попадут в какой-нибудь другой иномир. Хотя сама фраза была довольно абсурдной. Но она у него вырвалась, и его поняли. Когда он умолк, Русанов веско объявил:

– Ну что же, господа начальники, вижу, вы не зря возились с этим молодым человеком, у него есть идеи, и ваша интрига против него, возможно, оказалась не напрасной. Конечно, многое еще следует обмозговать, подрассчитать, потверже определиться с нашими возможностями, а для руководства – получше сформулировать аргументы… Но соображаете вы, Роман, вроде бы правильно.

– К тому же других идей все равно нет, – пробурчал Масляков.

– И приоритет нашего Центра в изучении иномерностей в мире по-прежнему будет незыблем, – веско уронил генерал. – А это отлично выглядит, как ни крути, если вы понимаете, о чем я.

– Принцип коромысла, – задумчиво промурлыкал Дахмиджир, – а знаете, Роман, совсем неплохо. Немного неожиданно… Но очень неплохо. Перспективно.

– Если подтвердится, – вздохнул Ромка. – В любом случае работать есть над чем. Точнее, есть куда двигаться.

3

Но все оказалось гораздо сложнее, когда Ромка стал вникать в детали. Мира, которой он подробно пересказал разговор с начальством, хмурясь и весьма удивляясь своим же словам, спросила его:

– Ты хочешь управлять этими экспериментами из башни? Не выйдет, тебе придется самому сунуться хотя бы в Чистилище.

– Мисс Колбри, – Ромка никак не умел подобрать правильного обращения к ней, особенно в официальной обстановке, – я бы в самый Ад пошел, если бы это способствовало делу.

– Может, и придется, – с хитрой, прямо ленински-иезуитской улыбочкой отозвалась Мира. – Давай тебя на пси-тестах погоняем. Ты же показывал какую-то положительную динамику, хотя бы в некоторых компонентах… А вдруг удастся слить компоненты воедино и у тебя появится шанс туда запуститься?

– Сомневаюсь, – бурнул Ромка, – но попробовать стоит, мы же ничего не теряем…

И что-то защемило у него неподалеку от сердца, возможно, страшновато ему стало. Они попробовали, и когда Ромка, измочаленный, усталый, потный и чем-то сильно раздраженный, выполз из камеры, где его гоняли по пси и ментопрограммам, Мира ему объявила почти с торжеством:

– Не слишком-то ты, Ром, силен по части пси… Нет в тебе настоящей силы, сойдет лишь для начала.

– Что? – не поверил Ромка.

– Говорю же, кое-что можно с тобой придумать. – Мира смотрела серьезно, понимая, что, скорее всего, меняет жизнь этого человека, который стоял перед ней почти навытяжку, навсегда и бесповоротно. – Вставим еще пару клемм, может, придется всобачить в твои мозги еще и пятую, уже для тебя лично, на темени, а затем… Я тебя так сумею выдрессировать, что ты будешь не хуже тех антигравиторов, с кем мы начинали.

– Я смогу послужить и антигравитором?

– На это не надейся, мы тебя будем на иномерника тестировать и программить. – И чтобы он не стал слишком вдаваться в перспективу, быстренько добавила: – Представь возможность управлять ситуацией оттуда, из Чистилища. Сам же говорил, что для дела на все согласен. Я прямо сейчас пойду по начальству, буду их на эту авантюру подбивать.

Сил протестовать у Ромки не хватило, а Мирка, хитрая девица, действительно прошлась по начальникам, даже по тем, кого Ромка и не знал толком, которые появились в Центре в его отсутствие, и со всеми в той или иной форме договорилась. И получила «добро».

Это было необходимо, потому что сами операции вживления внешних надчерепных контактов стоили дорого, и проводить их должны были врачи высоченной квалификации, и отнюдь не у них в Центре. Успешнее прочих этим занимались хирурги-операторы в клинике Вишневского при участии спецов из Института Бехтерева в Москве. Поэтому без командиров было не обойтись.

Свои начальники, таким образом, дали согласие быстро, правда, генерал вызвал к себе Ромку и долго объяснял, что теперь он становится не просто тренером, а играющим тренером, будто Роман сам не понимал. Но так уж повелось, если начальство считалось неизбежным злом, следовало мириться, что зло это еще и нудное. Эти сидящие в больших кабинетах люди привыкли с серьезным видом излагать, как им казалось, незыблемые истины, не смущаясь тривиальностью подобных наставлений.

Но затем идею о подсоединении к Ромкиным мозгам еще трех клемм проталкивать пришлось уже труднее. Министерство науки, а затем и прочие ученые организации против такого поворота дел стали заметно протестовать. Позже Ромка догадался, что слишком многим хотелось принять участие в этих планируемых Центром испытаниях. Это обещало существенный выигрыш: субсидии, авторитет, докторские степени, околонаучный туризм на всякие симпозиумы, как это с давних пор называлось, прямые контакты с ответственными персонами научных администраций, возможно, связи с государственными мужами… Это обещало так много, в случае хотя бы и неявного успеха, что тут возникли даже некие интриги. По этой части взялся работать генерал.

У него стало что-то получаться, когда неожиданно в Аркаим приехал какой-то консультант и крупный чин из Европейского научного бюро, которого пригласил барон фон Мюффлинг, месье Доминик Брюн и старик Русанов. Эта непомерная комиссия побродила по Центру, позаседала, а затем…

В Центр, опять же на правах консультанта без определенной должности, приехал Андрон Томазович Мзареулов. Он выглядел худым, каким его никто не помнил, с напряженным лицом, и опирался он на палочку с замысловатым крючком, хотя порою и размахивал ею в воздухе. Что он должен был сделать, осталось, в общем-то, непонятно, но Русанов за него ратовал, и возникло предположение, что его определили представителем самого могучего научного старца. Русанов эти разговоры быстренько узнал, потому что даже обедать ходил в общую столовую к группе Вересаева, возможно, ему сама же Веселкина и рассказала или кто-то из действующих иномерников. Но он на это лишь с хитрой улыбочкой покивал, и все как бы само собой успокоилось.

А Мзареулов некоторое время не давал о себе знать ни одним отзвуком, ни одним мнением. Работал в выделенном кабинетике, но его присутствие все же чувствовалось, генерал сделался сдержанней и спокойней. В отношениях с Ромкой это несильно проявлялось, все уже было у них обговорено, прояснено. А вот прочие какие-то административно-организационные ходы все же последовали, и стало понятно, что Центр действительно готовится к чему-то грандиозному, а может, в недалеком уже будущем вообще сделается головной организацией, которой будут подчинены многие иные ведомства.

Сначала им подчинили несколько технически-производственных и научно-технологических предприятий. Эти ребята принялись создавать новые корабли, со многими совсем уж неожиданными функциями, будто и впрямь где-то там, в иных мерностях, собирались строить долговременные, почти космические по режимам автономности станции. Потом в Центр частенько стали заглядывать чистые научники, которые ничего тяжелее карандаша в руках сроду не держали. Ну, может, еще блоки компьютеров порой переставлять им приходилось, если уж никого из техперсонала они припахать не успевали, но не более. Эти ребята пробовали что-то обсуждать с Ромкой, Колбри и Кондратом Беспризоровым, но главным образом с ними возился Симоро Ноко, потому что интересовали их очень уж специфические проблемы, понимать которые никто, кроме японца, даже не пытался.

Наконец, вся эта возня закончилась тем, что однажды за завтраком, который Ромка себе в последнее время устраивал в одиночестве и весьма поздно относительно общего расписания Центра, к нему подсели хмурая, дерганая Колбри и Веселкина с кружкой кофе в нервных руках.

– Все, Ром, – заявила Мира веско. – Тыловая поддержка подошла к естественному концу.

– Что это значит? – не понял Ромка, едва не подавившись от такой формулировки салатом.

– Административные согласования завершились. Сегодня тебя повезут в Москву, на операции. Ты должен зайти в кадры. Тебя куча бумажек ждет, чтобы ты потом не очень-то жаловался по судам, если дело не выгорит и твой богосозданный организм зря изуродуют хирургическим вмешательством, – пояснила Валентина.

– Так я и раньше не был против, – Ромка заметно для других и для себя тоже напрягся.

– Одно дело – ты говорил и совсем другое – правовые разрешения на эксперимент, – высказалась Мира. – Так уж получается, что без этого никак.

– И учти, с тобой еще начальство будет говорить, – опять решила добавить Валентина. – Они тебя замучают, они тобой так теперь озабочены, что лучше подумай еще раз, пока можно дать обратный ход. Потом-то уже не удастся.

– Обратный ход давать, – Мира посмотрела на Веселкину осуждающе, – лучше уже не пытаться. Начальство и Русанов за тебя бились как тигры. Знаешь, сколько желающих было вместо тебя в иномерность рвануть? И с куда лучшими стартовыми характеристиками. – Мира вздохнула. – Я тоже, памятуя нашу дружбу, высказывалась, обещала, что сделаю из тебя классного спеца всего-то за считаные недели. – Она помолчала. – Больше, чем до Нового года, мне времени все равно не дали бы. Понимаешь, машина, предназначенная для этого прыжка в Ад, будет готова и опробована как раз к Новому году. И мы должны сформировать экипаж.

Что-то запищало в комбезе Веселкиной, она засмущалась и покраснела. Виновато поглядев на Ромку, выволокла из кармана миниатюрный планшетник. Вот тогда Ромка и увидел: аппаратик был включен, следовательно, их разговор куда-то передавался… Когда Валентина нажала кнопочку, заговорил Мзареулов, его легко было узнать по голосу и выговору:

– Вы вот еще о чем подумайте, Роман. У Центра будет всего одна попытка. Другую нам, скорее всего, не разрешат. Переведут тему целиком куда-нибудь еще, в более продвинутое, как считает начальство, и научно подготовленное заведение. Практически это будет означать отстранение нашего Аркаима от работы. – Мзареулов на том конце связи вздохнул. – В последнее время мы накопили большой груз ошибок и неудач, вернуть наше лидерское положение в этих изысканиях не так-то просто.

– А Русанов? – спросил Ромка. – Ведь он, кажется, выступал за нас довольно серьезно и убежденно?

– Старику интересно, что из всего нами придуманного получится. Но если исполнителем назначат кого-то другого, возражать будет недолго. Да и вес его у наших научных организаторов не слишком велик, его по-прежнему считают тяжеловесом, но он же почти двадцать лет в формальной отставке… Вот и подрастерял былое могущество.

– Да, я согласен, был согласен и таким остался, – высказал Ромка, забыв, собственно, что хотел позавтракать.

– Тогда сходите в кадры, подпишите бумаги, а вот… – Мзареулов помялся. – А от напутственных визитов к начальству я вас, так и быть, избавлю. Все, ребята, конец связи.

Когда Веселкина выключила аппаратик и все еще смущенно поглядела на Ромку, тот кивнул ей, чтобы она не слишком себя казнила за шпионство.

– А все же отчего они так во мне разуверились?

– Не разуверились, а опасаются, что из программы их попросят на выход, – отозвалась Колбри. – А еще они, когда тебя терзали по моей идее, ну, чтобы ты лучше думал и изобретал… В общем, теперь они в тебе на самозаданностях изрядно разуверились. Не все, ох как не все могут кого-то и поругивать, и одновременно уважать… Вот это им и мешает.

– А ты на самом деле всего лишь хотела Ромку подстегнуть? – спросила ее Веселкина с интересом. – Или думала его подсидеть, вытеснить, избавиться от него?

– Какая теперь разница, – вздохнула Мира Колбри, гражданка Северо-Американских Соединенных Штатов. – Были у меня тогда разные идеи. Зато теперь, когда выясняется, что билет на этот испытательный поход в Ад выдается только в один конец, я даже рада, что все так сложилось. Я в тебя теперь поверила, Роман Олегович.

– В один конец? – переспросил Ромка. Что-то он такое слышал, но надеялся на лучшее. – Значит?..

– Да, точно, – кивнула Колбри. – У нас вряд ли получится сделать такую машину, чтобы дойти до твоей зеленой планетки и вернуться своим ходом. Скорее всего, ничего такого не выйдет. Придется тебе, Роман, идти туда… без возврата. А тебе не говорили? Странно… – Мира перевела взгляд с Ромки на Валю. – Так вот для чего должны были служить начальственные напутствия…

Они посидели молча. Ромка стал разглядывать искусственный садик по ту сторону окна. Ох, и захотелось же ему сейчас, чтобы не эти дурацкие пальмы за окном стояли, а прежние североуральские сосенки и елочки.

– Это какое-то высокотехнологичное самоубийство получается, – промямлила наконец Веселкина.

– Не стоит так-то… Расчеты не завершены, может, что-нибудь и выйдет более надежное, чем сейчас, – жестковато надавила на нее Колбри. – К тому же, если он боится, – она кивнула на Ромку, – мы с тобой это первыми увидим по психограммам во время тренировок. И тогда от похода придется его отстранить.

– Придется отстранить, если он не будет… – начала было Валентина, но на этот раз ее прервал Ромка.

– Тест на разумность, говорите? – он помолчал. – Опасная штука – разумность, оказывается. Действительно, смахивает на самоубийство, – он снова помолчал. – Опять же, как всегда, как было у всяких Кюри-Курчатовых физиков, которые критическую массу урана вычисляли, вручную эти стержни сдвигая… М-да, как ни крути, а хреновато получается. Нужно было в биологи идти, у них не так опасно.

– А прививку оспы ты на себе стал бы испытывать? – без улыбки заметила Веселкина, которая поняла его лучше, чем Колбри. – Или переливание крови устраивать, не имея даже тени теории совместимости по группам?

– Тоже верно, – Ромка отодвинул недоеденный салат. – Если даже в биологии нет спокойной жизни, пойду-ка я в кадры, юридическое согласие подписывать. А о трудностях потом подумаю. Вдруг все не так безнадежно сложится, как вы тут мне расписали.

– Скорее всего, дело обернется еще худшей бякой, – бросила ему в спину беспощадная Колбри.

4

Ромка приоткрыл глаза. Голова болела ужасно, он даже не знал, что так бывает. Вернее, он помнил что-то подобное после первого вживления клемм, тренинговых, височных. Тогда у него тоже голова раскалывалась, но не так же! У него слезы выступили на глазах, когда он попробовал проморгаться. В глазах скрипели не одна-две песчинки, а барханы, пустыни песка…

Над ним склонились три лица, два он узнал… Одно принадлежало врачу, который его опекал, второй оказалась Мира Колбри, его мучительница на недавних тестах, с которых его сняли, потому что ментальные обезболиватели уже не действовали, а накачивать его любой химией не полагалось, лекарства сбивали пси-настройки, которые Мире были необходимы, ради которых она, собственно, и проводила испытания. А вот третье лицо он не мог вспомнить… Лишь спустя минуту он с облегчением подумал, что мог и не знать этого человека никогда, да и странненький он был какой-то.

– Парень в сознании, – сказал доктор. – Но боли, судя по мониторам, сильные. И я ничего не могу поделать.

– Сколько пальцев? – спросила Колбри, выдвинув вперед руку с четырьмя пальцами, поджимая большой.

– Звери, садисты, пытатели, палачи рода человеческого, – прошептал Ромка. Как выяснилось, в горле тоже был песок, и ругаться было нелегко.

– Отлично, – восхитился врач.

Что это значило, он не пояснил, потому что незнакомец с ним сразу же согласился.

– Да, неплохо. Мы таких операций на взрослом мозге уже не делаем, перерос он возраст безопасного вживления электродов и датчиков.

– И Авдотья, и Генриетта Генриховна проходили вживления, когда им едва не сорок стукнуло.

– У женщин другая выживаемость, – высказался незнакомец в медицинской маске.

И тогда Ромка вспомнил: это же Симоро Ноко, японец с кучей дипломов и специализаций.

– Где мы? – спросил Роман.

– Ты снова в Центре, дорогуша, – отозвалась Мира. – Тебя, как драгоценную вазу, перевезли на самом мягком антиграве, какой только имеется.

«Все осталось позади, – решил Ромка, – по медицинской части, только…»

– Доктор, я забыл, как тебя зовут.

– Зови доктором, – отозвался врач. Маска сидела на нем как-то… удобнее, чем у остальных. – Меня скоро отзовут, много дел в Москве и еще кое-где. Останешься ты, друже, на попечении здешних врачевателей.

– А как же разные проверки памяти? – поинтересовался Ромка и закрыл глаза.

Почувствовал укол в руку и тут же провалился в мерзкий, медикаментозный сон, даже липкая боль больше не терзала нервы.

Когда пришел в себя в следующий раз, был уже почти нормален, песка в глазах не замечал, хотя голова болела дико и совершенно целиком, то есть не было в ней ни единой клеточки, которая бы не посылала сигналы муки, надорванности и ушибленности. Он не мог говорить, но попробовал:

– Мира, ты возилась со мной все эти… Сколько времени прошло?

– Операцию сделали месяц тому назад. Ты трудно восстанавливаешься, тебя решили подержать в коме. Мы за тебя слегка волновались, уж очень неправильно ты выздоравливаешь.

– Так что, все зря? – спросил Роман. – Не гожусь я, чтобы… продолжать работу?

– Годишься, успокойся, нужно только время. Вот поправишься, погоняем тебя на тренажерах, и станешь ты лучше прежнего. – Она чуть нахмурилась. – По крайней мере, мы рассчитываем, что лучше. А возможности твои никуда подеваться не могли, операцию сделали виртуозно, я там была и даже кое-что понимала. Врачей нам дали великолепных, лучше бы и у нас, в Штатах, не проделали то, что они с тобой устроили.

Ромка чуть заволновался.

– И что же они эдакое виртуозное устроили?

– На тренажеры сядешь, сам поймешь.

Он вдруг вспомнил о сроках.

– Ты обмолвилась, прежде чем мы полетели в Москву, что нужно успеть до Нового года. А сейчас что?

– Октябрь, – вздохнула Колбри. – Не так быстро с тобой выходит, как рассчитывали. Но ты помнишь прежние разговоры, это хорошо. Обнадеживает.

– Что я – не овощ с обмотанной бинтами черепушкой?

– Дурень, – спокойно отозвалась Мира. – Привыкай себя обслуживать, это ускорит восстановление.

Учиться пришлось не то что в сортир ходить, но и ложку ко рту подносить. Как бы Мира ни восхищалась операцией, что-то с общей моторикой у него стало неладно. Он то очень резко подносил чашку с чаем к губам, то, наоборот, настолько медленно, что сам уставал от ожиданий. Еще, как выяснилось, он в таком же рваном темпе начинал говорить – то быстро, то медленно и неумело.

Как ни удивительно, с ним стал частенько сидеть Ноко, японец этот малопонятный. Оказалось, одну из работ он написал как раз по восстановлению после вживления пси-ментальных клемм. Он терпеливо сидел у Ромкиной кровати и следил за аппаратами, которые выдавали только ему, японцу, понятные диаграммы. И еще он разговаривал. Иногда, как думал Ромка, переходил на совершенно абстрактные темы.

– У нас есть один храм, неподалеку от Фудзи, кстати, вы помните, что в Японии есть такая гора, Роман-сан? Там очень спокойно, и место благотворно влияет на тех, кто хочет восстановить нервы и выздороветь. Наши старики-пилоты любят там ловить рыбу, разговаривать, писать… Но рыбу ту кушать нельзя, она не очень чистая, потому что озеро там хоть и прекрасное, но уже с не совсем правильной водой.

– Ноко-сан, у нас озер, чтобы измененные люди не волновались, в стране нет. У нас комиссуют таких, а дальше они живут, как им заблагорассудится.

– Какое замечательное слово – заблагорассуждаться, – восхитился японец. – Это значит – рассуждать за благо, очень хорошее слово. Я бы передал его… Жаль, что вы не знаете иероглифов, я бы вам показал это слово, мы бы могли обсудить мой почерк. Может, попробуем программно обучить вас хотя бы полутора тысячам наших знаков? – И в завершение приводил совсем уж нелепый довод в пользу изучения японской письменности: – Ведь вы читаете прикладные и прочие диаграммы, как мне сказывали, совершенно свободно, и значит, иероглифы для вас не будут затруднительными.

И как, скажите на милость, говорить с таким человеком? А еще он погодой восхищался. Иногда даже утомляя Романа описанием травы, что росла под осенними, редкими тут, в южных предгорьях Урала, дождями. Звучало это примерно так:

– Роман-сан, тонкие стебли стоят крепко, совсем не поникают от дождя, их сила только полнится. Представляете? Но и крупные травы, которые поникают, настолько замечательно украшают землю, что по ней ходить страшно, кажется, нечто живое растаптываешь.

– Никогда о наших окрестностях в таком ключе не думал, – признавался Ромка. – Давай лучше про деревья, Симоро-сан?

– Да, я заметил, русские не очень понимают низкую растительность. Я правильно говорю это по-русски, так можно? – он вздыхал. – Ну что ж, можно и про деревья говорить. Они у вас тоже очень красивые. Особенно мне нравится, насколько красная кора у ваших сосен… У нас есть специальный лак, им покрывают только самые благородные сорта дерева. Ваши сосны тут отливают именно этим цветом лака. Очень восхитительно может быть, только свет должен упадать правильно.

– У нас говорят – правильно падает свет, а не упадает.

– Да что вы? А я полагал, что «упадать» – это редкое и прекрасное слово, отмеченное большой глубиной впечатления смотрящего. Но поскольку вы правы… нужно запомнить.

В общем, разговоры могли привести к такой тоске, что выть хотелось, но вот какая штука. Через недельку этих бесед в палату ворвалась Колбри с Веселкиной, которая, впрочем, держалась скромненько, что было на нее не похоже. Валентина через всю палату пробовала Ромке усиленно улыбаться.

– Так, Олегыч, показывай себя вживую, а не в электронной записи.

Ноко-сан при появлении женщин поднялся и сдержанно произнес:

– Это я должен показывать результаты за последнее время.

– Давай ты, – хмуро согласилась Мира. – Тогда лежи, Роман, лежи себе, а мы тут поколдуем.

Они принялись возиться с приборами, половину из них Ромка уже понимал, снимали с него показания дистанционно, без подключений и проводов. Пока Колбри с Ноко-сан о чем-то переговаривалась по-английски, лицо ее разглаживалось. Веселкина осмелела и подошла посмотреть на приборы из-за их спин, тоже вначале хмурилась, а потом улыбнулась Ромке уже по-настоящему, не настороженно, а даже чуть восторженно. И беззвучно прошептала, но Ромка ее понял:

– Отлично!

– Невероятно, – проговорила наконец-то Колбри по-русски. – Просто невероятно. Я думала, что ваша пси-логотерапия – это шаманство, а оказалось… Нужно будет этой проблемкой подзаняться, иначе можно упустить. – Она повернулась. – Он сделал с тобой, Олегович, почти чудо. Не все разом проясняет, но мы уже со следующего дня начнем потихоньку входить в рабочий режим.

– И как ты себе это представляешь? – Ромка был озадачен, что такая простая штука, как восторженные разговоры Ноко-сан, что-то в его состоянии изменили, но и обрадован, конечно. Закончился срок его заточения, он выздоравливал. На всякий случай он сказал:

– Мы разговаривали о погоде.

– Если бы кто-нибудь из вашей цивилизации, уважаемый Роман-сан, с тобой о погоде разговаривал, ты бы лежал, лишь ожидая здоровья, – пояснил Ноко, почему-то его акцент стал заметен более, чем обычно, и он не придуривался. – Но так как с тобой разговаривал я, ты стал заметно мудрее, а мудрость дает здоровье…

– Почему? – спросила Валя.

– Ты все же скажи – что это за техника такая? – решила настоять Мира.

– У нас есть старинное умение – наше название вам ничем не поможет, но иероглифы можно перевести так: «Индуцирование ясности». – Ноко чуть победно посмотрел на всех. – Я не слишком большой знаток этого мастерства, но… подумайте, как вы выпрямляетесь, если смотрите, допустим, на ребенка? А ведь дети – очень ясные, они выходят прямо из пальцев Бога.

– Восточные штучки… – Мира повернулась к Веселкиной, приглашая ее поучаствовать в разговоре.

– Пожалуй, мне пора на сцену, – хмыкнула в своей манере Валентина. – Знаешь, Ром, нам позавчера притащили новую машину, не из тех, что ты уже знаешь, а пятиместную. С такой техникой на борту, что ты ее в неделю для Чистилища освоишь. Великолепная машина. – Губы Ромки покривились, уж слишком много он превосходных степеней выслушал за последние минуты. А Веселкина продолжала: – В ней тебя пассажиром решено в Рай свозить, не совсем понимаю, зачем это нужно… Может, чтобы испытать на прохождение в Чистилище и дальше, а еще чтобы тебя в Раю показать.

– Ч-чего? – стал заикаться Ромка. – Кому меня показывать? Что я, экспонат какой-то?

– Успокойся, – приказным тоном высказалась Колбри. – До этого далеко. Тебя следует на тренажерах обкатать, чтобы ты научился новыми способностями пользоваться в Чистилище и дальше, как выразилась наша Веселкина.

Как бы ловко Ноко ни обошелся с Ромкой своим таинственным лингвистическим программированием, но он еще долго приходил в себя, главным образом потому, что пластины – лобная и затылочная и пятая, теменная, – очень неуютно изменяли мир вокруг. То есть он был по-прежнему самим собой, Ромкой Вересаевым, но слишком уж много нового из-за клемм открывалось вокруг. Он словно бы получал новые импульсы, и его мозги, пробуя в них разобраться, – а куда было деваться? – едва не перегревались от напряжения, переводя эти самые сигналы во что-то, с чем можно было бы жить.

Он по-другому стал воспринимать цвета, розовый теперь казался ему отвратительным, синие и холодновато-серые представлялись глубоко насыщенными, самыми сильными. Он даже стал понимать, почему у Пикассо был «голубой период», если бы он сам был художником, то дальше и не стал бы двигаться, остался в этой цветовой гамме, лишь серости бы добавил. Зеленый цвет. Раскраска листьев, травы и лесов теперь его угнетала, казалась однообразной. На это он пожаловался Мире, а потом и Ноко. Оба откровенно обеспокоились, но ненадолго.

Мира заботливо спрашивала, не давят ли ему пластины, когда происходит изменение цвета, а он возьми и ляпни, мол, давит, смещает голову. Тогда она стала планировать еще одну операцию, называя ее корректировочной. Но тут с ней заспорил Ноко и почему-то оказался более разумным, а может, у него была более точная и выверенная школа по этим самым мозговым подводкам. Так или иначе, но операцию отменили, и Ромка вздохнул спокойнее, в конце концов, с чуть другими, переливчатыми цветами можно было мириться.

А еще слишком открытое и сдавливающее ощущение клемм мешало спать. Он частенько просыпался с таким чувством, будто его голову, словно в давнем фильме про первого Терминатора, заложили под пресс. И бывали дни, когда он почему-то ощущал себя едва ли не голым, причем не из-за одежды, а именно из-за своих видоизмененных мозгов. Они будто бы проглядывали сквозь череп, когда он ходил или разговаривал с другими людьми. Тогда ему представлялось, что люди читают все его даже потаенные мысли, и он тоже угадывает их соображения раньше, чем они ему что-либо высказывали… Это было ужасно – думать и чувствовать чрезмерно открыто.

Но, должно быть, врачи и Мира с Ноко о чем-то доложили ламе Пачату, потому что он неожиданно прислал Ромке е-мейл, в котором нудно, подробно и в преувеличенно вежливых словах рассказывал, что в давние времена у некоторых школ буддистов был обычай просверливать черепные кости и заращивать их только кожей. И эти отцы их веры, со сверлеными черепами, обретали необычные и разнообразные способности. В конце своего послания лама Пачат опять же объяснял, что делать такую штуку можно только духовно зрелым людям, иначе в этих сверленых может поселиться демон.

В общем, обнадеживающим это письмо для Ромки не стало, но он и сам научился как-то справляться, стал отвлекаться от переизбытка ощущений и мыслей. Особенно это приобрело актуальность, когда Мира решила, что он уже довольно окреп и его пора сажать на тренажеры. Начали с самого простого.

В кресле-ложементе требовалось одними кончиками пальцев исполнять основные тесты по управлению антигравом. Он сам обучал этому ребят, еще в Северо-Уральской школе, но выяснилось, что для этого нужен какой-то навык, то есть не представлять, как это раньше у него получалось, что с машиной должно происходить, когда выбираешь тот или иной маневр, а механически исполнять собственное действие и чувствовать, с какой силой нагнетаешь пси в резонаторы. Сначала это казалось трудным делом, потом – просто неудобным, но вот однажды Ромка понял, что делает все, что требовалось, едва ли не естественнее дыхания или, допустим, способности разглядывать мир. Произошло это быстро, с курсантами порой приходилось возиться дольше, как призналась Веселкина, но Романа это не слишком удивило, все-таки у него была теоретическая подготовка, он и должен был справиться с этими тестами быстрее всех прочих.

Потом его стали обучать стрельбе по разным чудищам, которых иномерники встречали в Чистилище. Это оказалось уже сложнее, он слишком много вкладывал в эти игрушки сил, растрачивался так, что от усталости опять стала словно тисками сжиматься голова. Но с этими спазмами сосудов Мира легко расправилась с помощью каких-то таблеток. Затем его стали программировать по глубинным установкам пси-реакций на другие раздражители, которые могли встретиться в иномире. Это были и стены лабиринта перед Адом, который открыл первый экипаж. И каплевидные ангелы, и даже кое-что из того, что удалось подсмотреть, когда эти самые ангелы пропускали людей за голубой горизонт. Кстати, теперь Раем эту область в стороне от Чистилища никто не величал, называли или зеркалом, или именно голубым горизонтом.

Называть ту местность квази-Землей, по негласному правилу, соблюдаемому совершенно всеми, никто не решался, считалось, что так можно будет говорить лишь после того, как проработается надежная технология походов туда, и не ранее.

А когда Роман и с этим освоился, когда записи всех иномерников во время походов, которые ему предложили просмотреть, и даже не один раз, – от видео до подробных ментограмм, – уже не вызывали у него растерянности, когда он даже стал видеть отчетливые ошибки того или иного пилота-иномерника в реакциях и действиях, когда он стал уже соображать, что сделал бы кое-что по-другому, его решили ввести в «состояние Ада», как это назвала Веселкина, которая становилась у него теперь главным инструктором.

Валентина хмуро заправила его в новый комбинезон, не сетчатый, как прежде, с антигравиторами, а полотняный, но прошитый блестящими металлическими нитями-датчиками-пси-контактами. Этой хмурости, как заметил Ромка, она обучилась у Колбри, заимствовала подобную манеру поведения, вот только непонятно было – зачем.

– Наконец-то будем ожерелье миров рассматривать, да? – спросил он.

– И не надейся, оранжевому свету тебя придется специально учить, на него почти все очень плохо реагируют. Он же изменяет пилота и порой даже убивает. Да ты и сам поймешь, когда мы дойдем до этих тестов… – Она отвернулась. – Если дойдем.

– У меня есть проблемы? Я могу с этим не справиться?

– Мы на середине пути или даже… еще раньше, Ром. Об этом и говорить рано, не то чтобы пробовать и испытывать тебя.

Ответ Веселкиной ничего толком не объяснил, но когда он стал вникать в записи, которые почти целиком состояли из пси-режимов, снятых с Гюльнары Сабировой, тогда вроде бы стал догадываться. Загвоздка была в том, что она отчетливо не воспринимала этот оранжевый свет как среду, как опасное свойство Ада. Она думала о нем, как о пространственной особенности, ну, вроде обычного освещения, и не вникала в его давление и способность менять ощущения, мысли и даже душу пилота.

На первый взгляд казалось, что именно эта особенность отношения Гюльнары к оранжевому свету и спасла ее, позволила выжить. К такому же выводу пришли и теоретики, которые подготавливали для Ромки все эти тесты по Аду. Потому-то его обучение пока и не учитывало Ад как таковой, потому-то его и гоняли по большей части именно по стороне голубого горизонта. Видимо, кто-то решил, что это позволит ему подойти к оранжевому свету более равнодушным, воспринять его обыденно и предохраниться хоть немного в отношении всего, что там происходило или могло произойти.

Да и внутренне с Адом у Ромки отношения не складывались, то есть умом-то он понимал, что именно для этой работы его и тренируют, потому-то с ним возятся и для этого готовят, но вот мыслями и чувствами ему откровенно хотелось послать весь этот Ад подальше и отправиться к голубому горизонту. Он об этом даже на тренингах думал, и это прочитали те, кто за ним следил. Не только Веселкина, но и Колбри, и Симоро Ноко-сан, и даже еще кто-то, кто не показывался Ромке на глаза, не имел с ним личностных контактов, но, как оказалось, тоже участвовал в его подготовке.

Вот тогда-то в его каюту однажды пришла Гюльнара. Она была чем-то расстроена, может быть, предстоящим разговором. И разговор не получился, вернее, вышел слишком коротким. Она заговорила, едва уселась на единственный в каюте стул у стола, а Ромка решил устроить чаепитие и возился с кипятильником.

– Роман, я тут, понимаешь, официально. – Она потерла лоб, поправила прядку волос на затылке. – В общем, так, твои тренировки забуксовали, ты не прибавляешь в пси, поэтому решили… – Она поправила комбинезон на коленях, выдавая смущение. – Дело висит на волоске. Если ты не сумеешь развиваться, в поход нас не пустят.

– Нас – это значит тебя и меня?

– Меня, конечно. Я ведь могу пережить оранжевый свет. По крайней мере, однажды с ним справилась.

– А вот интересно, я смогу?

– Заранее этого никто не знает. Это из области экспериментальных проверок.

– И что же нужно, чтобы я развивался, прибавлял в пси?

– Мне почему-то кажется… Думай об Аде больше, чем о голубом горизонте. Тем более о зеркалах Земли.

– Но ведь там очень интересные работы намечаются. И мне чуть не весь комплекс подготовки только на походах к голубизне устроили…

– В Аду будет не меньше… интересного.

И все. Гюльнара встала. У двери обернулась и добавила неожиданно:

– Думаешь, мне не хочется в Рай? Но наша работа состоит в другом. И я не позволяю себе… необдуманно желать.

Чаевничать Ромке пришлось в одиночестве. Допивая третью чашку, он решил, что Гюльнара права. И как человек, привыкший делать свою работу хорошо, стал дисциплинированно думать об Аде. Про голубой горизонт решил забыть вовсе. И не сразу, но дней через несколько это ему удалось. По крайней мере, никто больше не ругал его за то, что он волынит и не прибавляет в своих пси-способностях.

«Следовательно, как ни короток был разговор с Гюльнарой, а оказался он действенным. В чем-то даже слишком», – иногда думал Ромка, потому что теперь его настрой явственно нарушал принцип коромысла, который он некогда так удачно придумал.

5

К машине в ангаре Ромка пришел раньше всех, даже общий свет еще не включили. Огромное помещение было тихим, темным, пустынно-безлюдным, и довольно остро пахло пересушенной бетонной пылью. На застекленном балкончике техподдержки тоже горели лишь аварийные светильники, судя по всему, там ничего любопытного не происходило. Хотя какие-то тени уже едва заметно мелькали по стеклу и стенам, должно быть, кто-то возился с аппаратурой. Ромка отлично понимал, что происходит в помещениях на втором этаже, а вот каково будет тут, внизу, с этими машинами, даже не предполагал.

В полумраке машины выглядели мощными, сложными, прекрасными и пугающими. Таких он еще не видел, у них было пять пандусов, и он знал, что один предназначен для него. Как предназначено для него и одно из кресел. Самое удивительное, что вторая машина тоже была пятиместной. Кто будет пассажиром в том экипаже, он не знал. Потому что он не пошел на инструктаж, рассудил, что и так все понятно, а слушать заунывные и лживо-ободряющие лозунги было выше его сил.

Дурацкая идея «показать» его Раю или иномерной Земле на одном из этих кораблей, дальноходящих, вооруженных превыше прежних схем и очень выносливых, обрела наконец свое материальное воплощение. Теперь оставалось только подождать, и тогда он увидит Чистилище своими глазами. А если повезет, то и зеркало Земли увидит, подсмотрит одно из вероятностных ответвлений материнской планеты в другом исполнении, скорее всего, с другой историей или даже с другим человечеством. Ведь это только узколобым идиотам кажется, что мир мог состояться только таким, каким мы его знаем, на самом-то деле он мог сделаться совсем иным, с другими идеями в головах тамошних, а не здешних гениев, с иной последовательностью важных цивилизационных ходов, с другими открытиями, событиями, случайностями, которые сыграли в точках разветвления существенную, определяющую роль в развитии тамошних обществ.

Вот с такими смутными, но вполне различимыми мыслишками он стоял у одного из кораблей и трогал его руками. На полированной титановой броне машины проступили капельки, словно бы тут, в ангаре, прошел настоящий дождик. Но, конечно, это был простой конденсат проникшей сюда влаги.

Машина от этого казалось более живой, чем ей бы полагалось. Кажется, он был несколько романтически или даже героически настроен. Такого не стоило допускать, но и избавляться от этого не хотелось.

– Любуешься? – раздался голос Гюльнары.

Она выступила из полумрака в сетчатом комбинезоне, почти обнаженная и даже еще более голая, чем если бы появилась совсем без комбеза. Вокруг ее чресел некрасиво болтался гигиенический пояс с отводами, которые следовало присоединять уже в машине, в кресле пилотов. Как-то бесстыдно это выглядело, хотя Ромка был в таком же комбинезоне и с таким же поясом. Он засмущался, хотя сверху, еще когда числился и работал в службе техподдержки, почитай, всех пилотов видел в таком наряде, практически в голом виде.

– Ага, – она уловила его настроение, должно быть, по глазам, – стесняешься! Ха, как нас разглядывать – так ничего, да? А как самому почти голышом по ангару расхаживать, так этого мы стесняемся. – Она раздраженно хмыкнула. Потом взяла себя в руки, стала посерьезней и поспокойней. – Голова очень болит?

– Не очень. – Он проглотил слюну, почему-то набежавшую на язык. – Значит, тебя тоже туда отправляют?

– Решено, что меня тоже следует познакомить с ангелами, представляешь?

– А как ты к этому относишься?

– Я выполняю, – вздохнула Гюльнара. – Хотя можно было бы и обойтись. – Помолчала. – Зря ты на инструктаж не явился. Там высказали со всей определенностью: если ты будешь молодцом, в Ад полетим мы с тобой, вдвоем.

– Вдвоем мы, пожалуй, и в Чистилище не вырвемся. Ведь можно считать доказанным, что только в полном, так сказать, букете способностей четырех иномерников возможно…

– Мы в костомаровском экипаже ходили втроем. И потом… – Она снова помолчала. – Сейчас на этих машинах установлены совершенно новые агрегаты, что-то вроде аккумуляторов разнообразных пси. Их можно в полете задействовать, и они будут… чем-то вроде заменителя нормальной палитры общего, требуемого по всему спектру пси-напряжения.

– М-да? Начинаю сожалеть, что не явился на инструктаж.

– А это не на инструктаже было, это нам раньше говорили, и не один раз.

– Когда?

– Какая разница? При всяком удобном случае говорили… Твое-то дело – диффузорить, разглядывать все, что попадется, и фиксировать. На это тебя и натаскивали. А про аккумуляторы ты не думай, они нужны тому, кто тебя туда повезет.

– Тебе?

– Если я сегодня справлюсь, тогда – да, мне.

– Так вот, значит, что они на самом деле испытывают, аккумуляторы эти… Вообще-то о них давно уже по аппаратной части разговоры ходили. И статьи теоретические были, и математику этих процессов разрабатывали… Даже, как я слышал, чего-то добились, только очень ненадежно все выходит, вроде бы процентов на двадцать от нормального обученного антигравитора.

– Эти побольше держат, почти до половины нормальной потребности. – Она снова умолкла, поглядела на темные силуэты новых параскафов. – А еще, я думаю, они хотят, чтобы ты… Ну, если ты ожерелье миров увидел, может, ты на зеркале тоже что-нибудь эдакое разглядишь. Если у тебя такой дар – видеть необычное, грешно было бы не попробовать и тамошний мир рассмотреть твоими глазами, верно ведь? Вдруг ты даже дерево вероятностей разглядишь? – Она едва заметно вздохнула. – Тогда нам и в Ад этот клятый идти не придется.

– Боишься? – спросил он, но ответить она не успела.

В ангаре загорелся свет, он стал вспыхивать последовательными полосами, как всегда бывает в больших помещениях. Из дальней двери появились экипажи для двух машин. Ромка почти с интересом посмотрел на них, очень уж любопытно было, с кем предстоит лететь. Но интерес продлился недолго, к машине, около которой он стоял, приближался экипаж Авдотьи Коломиец, с Амиран и Бертой-Марией, вот только Зузы Освальда с ними не было. Вместо него, позади, чуть прячась от возможных взглядов на ее наготу, выступала Данута Клозель. Новенькая девушка, ее совсем недавно, как знал Ромка, стали пускать в походы вместо Зузы, она еще не разучилась стесняться.

К машине, у которой стояла Гюльнара, вышагивал экипаж Паши Преснякова, как всегда, чуть нахмуренного и угловато-жесткого. За ним, о чем-то легко переговариваясь, шли Андрис Пачулис и Генриетта Правда. А вот Тоня Латуш тоже чуть приотстала, она о чем-то не очень громко, но с жестикуляцией выговаривала Дануте. Судя по жестам, объясняла, что поясной ремень нужно затягивать не слишком туго, иначе гигиенический пояс будет мешать работать в кресле. У нее получалось весьма выразительно и немного даже сексапильно. Ромка отвел глаза.

– Ага, – буркнул Пресняков, непонятно к кому обращаясь, скорее всего к Гюльнаре. – А мы-то думаем, куда ты подевалась? Ведь сидела с нами с начала разговоров, а потом…

– Ты разговорами инструктаж называешь? – хмыкнула Гюльнара. – Не слишком почтительно.

– Ладно, – резковато и громко отозвался Пресняков. – Все обговорено, обсказано, все понятно. Полезайте в машины, ребята. Там будет видно, что и как делать.

«А ведь они тоже новых машин немного опасаются», – подумал Ромка, теперь уже забывая о своем не слишком приглядном виде и начиная вникать в рабочую ситуацию. Хотя, может, и нет, просто Паша не очень хочет тащить в Рай именно Гюльнару, она ведь не сумеет удержаться, чтобы не вмешаться в работу экипажа. А такой мощный пси-иномерник не может не изменить привычную работу… «Хотя нужно в этом еще убедиться, – решил он, – все же Гюль – очень дисциплинированная и умелая девица, должна с собой справиться, сдерживаться, оставаться, так же как он, пассажиром, и не более того».

На свои места забрались торопливо, пожалуй, даже суетливо, чего раньше никогда за этими ребятами не замечалось. Ромка стал застегиваться чуть медленнее, когда осознал эту нервозность. В ножные сапожки-ложементы он влез, чуть оцарапавшись в лодыжке, ремни застегивал и подгонял вообще дольше всех. Паша Пресняков, который, кажется, командовал их парой машин, по крайней мере, на первом этапе поиска, даже запросил по слуховой связи:

– Долго еще? Почему копаетесь, Коломиец?

– А ты, командир, не пришпоривай. Никто за нами не гонится.

– Все равно долго, – прошептала Данута. Но ее услышали все.

Потом Паша и Авдотья стали вхолостую прогонять машину, кто-то принялся отрабатывать приборы. Ромка еще не понимал, кто же этим занялся. Обычно это делала группа техподдержки. В общем, Авдотья оказалась права, они подготовились даже раньше, чем требовалось. Лишь спустя едва ли не пять минут ожидания в наушниках шлема, опять же по звуковой связи, прорезался голос Миры Колбри:

– Так понимаю, что экипажи готовы. Что-то вы сегодня… Ладно, забудем. – Она пощелкала техникой записи и проговорила уже официально: – Группа техподдержки в составе Колбри, Симоро, Веселкиной и Беспризорова готова к запуску основных систем. – Потом фыркнула: – Паш, а Даша Жигалова твоя сегодня будет на подхвате, пятым нашим номером.

– Что это значит? – раздался далекий, серьезно заглушенный голос кого-то из начальства.

– Мне говорили, у них любовь, – добавил кто-то, тоже из начальства, но меньше склонный к официозу.

– Всем посерьезней! – приказал первый начальственный голос, вот только после этого Ромка узнал фон Мюффлинга.

А во втором голосе он с изумлением вдруг обнаружил интонации генерала. Оказывается, тот и живым мог иногда казаться.

А еще он подумал, что вот про любовь в их Центре он ничего не слышал, даже не подозревал, что у кого-то из этих ребят, которых он знает уже более полугода, может такое обычное, житейское происшествие случиться.

На этих мыслях его и застал момент, когда включили приборы. Они оказались чуть не в балансе для его нынешнего, сегодняшнего настроения. Чтобы не оглохнуть от пси-давления одних и не потерять контакта с другими, пришлось движки срочно выстраивать по-новому. В техподдержке, где приборов была тьма-тьмущая, многие условия таких режимов выставлялись заранее и с автоматическим слежением. Но вот в параскафах, где ценился каждый килограмм, все ставилось вручную, как говорили иногда сами иномерники – врукопашную.

Когда пси стало устойчивым и сильным и он добился контакта с экипажем, эту мысль кто-то без труда прочитал. И почти тут же последовало разъяснение, которое ему оттранслировала Берта-Мария Панвальд: «На настроения каждого дня приборы не отладишь, приходится подгонять уже после включения». – «Берта, прекрати, создаешь помехи». Кажется, это был всем недовольный сегодня Пресняков. «Так ведь надо было пояснить новичку…» – «Молчать, я сказал. Башня, у меня общий баланс не пляшет, за красную линию вылетает, болтается и никак не успокоится».

И тогда послышался спокойный, специально чуть замедленный сигнал от Гюльнары: «Кажется, это я фоню… Помехи навожу, не смогла удержаться, чтобы самой не включиться. Прошу извинить». – «Вот этого я и не хотел», – буркнул Пресняков, но уже, судя по тону, уверенней, наверное, он поймал свои недостающие настройки.

– Тогда так, – вслух начала командовать Колбри, – начальству – помалкивать. Что бы ни случилось, сейчас ваши мнения-наблюдения-распоряжения в счет не идут. – А дальше она перешла на ментальную связь: «Паш, ты дай отмашку, когда… Чтобы все прошло гладко». – «Понял, башня, не беспокойся, я только вначале нервничал».

На какое-то время установилась мирная, очень спокойная тишина, ее можно было даже назвать мертвой, вот только не хотелось, перед походом за такие шутки могли запросто надавать по шее, и не только фигурально. И ведь правильно надавали бы.

«Все, мы в порядке, я побежал по пятому экипажу». Спустя каких-то две-три секунды он снова высказался: «Давай старт, Колбри».

Она еще немного чем-то пошуровала на своем балкончике, а потом дала обратный отсчет, чего Ромка почти никогда не делал, он даже призадумался: почему у него не выработалось такой привычки? Решил, что для серьезных заданий, а не для обычных для него тренировок должна существовать уже другая, более сложная техника запуска.

«Пять… четыре, три, два, оди…» Сначала Ромка даже не понял, что произошло. Он ожидал знакомого толчка, вспышки, потери управления, о чем тысячи раз читал в докладах, что испытывал на тренажерах, записанных по материалам чужих полетов. Но опять же, как было и с включением аппаратуры здесь, в машине, а не на башне… все вышло иначе. Последнюю букву «н», произнесенную Колбри, он поймал уже совсем краем сознания. Потому что время растянулось… Ему не было конца-края, оно выкручивалось безразмерной спиралью, а когда закончилось, вышло так, будто пережатая пружина лопнула, впрочем, удар оказался не так силен, как Ромка ожидал. Он даже порадовался, мол, какой он крепкий оказался после всех тренировок-подготовок! А потом присмотрелся к ребятам…

Вот им-то было по-настоящему жарко. Авдотья пыталась выставить на норму резко возросший, а потом непонятно почему так же толчком упавший общий модус пси, Амиран рулила, настолько вжавшись в кресло, будто ее одолевала перегрузка на пять-шесть «же», не меньше, а Данута ничего не могла поделать, связь с пространством вокруг она потеряла напрочь. Почему так получалось, сказать Ромка не мог, даже не догадывался о причинах, ведь не могли же устройства новых параскафов так повлиять на опытных пилотов? Его тоже наконец-то отрубило от окружения. И он увидел вспышку перехода в иномерность…

Кажется, он даже чуть «размазался», как на жаргоне антигравиторов назывался момент, когда суммарная мощь машинной пси превосходит психические силы пилота и он в буквальном смысле попадает под лавину чуждого давления, которое немногим отличается от пресса тонн в пятьдесят. Выныривать из этого состояния должен был уметь каждый сам по себе, потому что другие никакой помощи оказать терпящему бедствие товарищу не могли, все были заняты до предела, а может, и превосходя допустимые пределы. «Кажется, понятно, почему антигравиторы раньше всех стареют», – подумал Ромка и как-то сумел вынырнуть после этой мысли, эхом отозвавшейся у него в сознании, в свое почти нормальное состояние.

Перед ним было Чистилище, уже не в пси-записи, а по-настоящему. Оно плескалось за тонкой титаново-стальной обшивкой их параскафа, и это было в высшей степени реально. «А момент потери управления я пропустил», – подумал он. И тут же получил приказ Авдотьи: «Вересаев, ты хороший человек, но сейчас – пожалуйста, заткнись!»

Должно быть, на этих новых массивных, тяжелых машинах они вошли в Чистилище не слишком ловко. Их крутило и куда-то несло. Зато связь с экипажем Преснякова установилась довольно надежная. Ромка уловил их внутренние переговоры, которые сейчас приходили и к ним, в их команду: «…как ты будешь еще более тугую машину выводить сюда, ума не приложу», – это была Генриетта. «А я не буду, вы меня будете сюда выстреливать», – отозвалась пассажирка четвертого экипажа Гюльнара. «Как это?» – поинтересовалась Антонина. «Идея в том, что вы нашу машину выведете в Чистилище, а потом еще, пока возможно, пока сумеете, будете вести меня до Ада. Лишь у лабиринта нас сбросите, и я дальше попробую сама…» – «Ужас какой-то, а разве это возможно?» – снова Тоня Латуш. «Такая вот идея брезжит у начальства. Ничего не поделаешь». – «Трудно будет», – это уже подумала Амиран Макойты, тоже, как Гюльнара, бустер-пилот.

«А вот хотелось бы знать, почему эйфории не было?» – спросил Ромка.

«Тебя так плющило, что ты ничего и не мог заметить», – отозвался суровый Пресняков. «Его не плющило, он просто более впечатлительный, чем вы, вот и промахнулся мимо… кайфа», – отозвалась издали Колбри. Или Веселкина, нет, скорее Мира. «Ты держись, Вересаев, на тебя много надежд навешали», – поддержала его и Авдотья.

«Вы как хотите, а я полагаю, слабакам здесь не место», – отозвалась Данута. Она была непроста по общему своему ментально-эмоциональному спектру. Ромка вспомнил, что у нее отчетливо прослеживались русофобские метки на всех диаграммах.

«Хватит болтать! Команда – всем, идем тесным строем, Авдотья, держись поближе и экономь силы своих… В общем, всех своих пока экономь». Паша все еще чего-то опасался. Но вот прочитать, что с ним не так, в нынешней приборной конфигурации Ромка не сумел. Он привык к более отчетливым и очищенным сигналам, а здесь было слишком много постороннего.

Ощущение скорости тут было намного сильнее, чем в любых записях, которые Ромке доставались даже на тренажерах. Его словно пронизывали какие-то токи пространства и той мути, которая их окружала. Его тело и все ему присущее… чуть не каждую его способность чувствовать, понимать и разбираться в нюансах, словно песок в пустыне, сейчас сдувало куда-то назад и вбок. И он должен был, ему приходилось внимательно следить за собой, чтобы не позволить этому давлению снова себя размазать.

6

«Вот они», – оповестил всех Пресняков, и все тоже увидели ангелов.

«А лихо дошли на этот раз», – заметила Данута, она вообще была разговорчивой, должно быть, от нервов. Но ее не очень-то осаживали, понимали, что ей это необходимо. На каком-то втором плане общего мышления кто-то отчетливо транслировал, мол, обкатается, походит побольше – научится вести себя сдержанней и точнее. Это было, вообще-то, важно – не мешать остальным работать в полную силу.

Всем хватало уже того, что в четвертом экипаже сидела Гюльнара, ее возможности пси были примерно так же ощутимы едва ли не всеми, может, кроме Ромки, как скала размером с хороший небоскреб, свалившаяся поперек дороги. Но она была отличнейшей выучки иномерником, пожалуй, поболе всех остальных, а потому не вмешивалась слишком явно, больше следила за тем, как работают Пачулис и Макойты – пилоты обоих машин. Она им ничего не подавала из своего пси, лишь чуть… тикала, вроде часов в пустой и гулкой комнате, что перестаешь замечать спустя пару минут присутствия там… По крайней мере, Ромка на это надеялся.

А еще он думал так: «Надолго ли хватит ее выдержки?» Его тоже прочитали, естественно. И это мешало.

Ангелы висели в пространстве прозрачным занавесом из капель. Ромка раньше видел такое в записях походов-поисков-«нырков», но сейчас… Это выбивало из состояния разумности, из понимания мира, становилось чем-то вроде газовой атаки, когда нет противогаза, только, опять же, для сознания, а не для дыхания. Он поймал себя на том, что не дышит.

«Вересаев, спокойнее», – подсигналила ему Авдотья. И сразу же пошел приказ от Преснякова: «Гюльнара, мы попробуем углубиться в эту фалангу, можешь помогать Латуш, она все ж слабее тебя». – «Не слабее, просто я вас тащила сюда, нагружала резонаторы, а она отдыхала». «Сильнее, – усмехнулась Гюльнара, – вот только у тебя равномерности подачи нет, ты немного пульсируешь, когда движки грузишь».

Они врезались в ряды ангелов, прошли пару рядов, потом ощущение скорости стало падать. На этот раз обе машины словно заворачивали их во что-то, похожее на силовой кокон или даже на искусственную гравитацию, создаваемую внутри параскафов.

«А вот давят они сегодня не по-детски», – скрипнула Коломиец. Ее огорчение можно было понять, ведь ее-то не должны были так останавливать, ей следовало пробиваться дальше. Она поднажала, ее поддержал экипаж, Макойты стала чуть острее налегать на управление, а Панвальд выдала такой ослепительный поток пси на ходовые установки, что Ромка даже глаза прикрыл, это было похоже на истечение горячей лавы из подводной расщелины, вокруг все даже закипело, так ему привиделось. И они перестали сбавлять ход. Ангелы их удерживали, но они двигались вперед. Конечно, долго работать так девушки не смогли бы, но пока у них получалось. Коломиец их подбодрила: «Делаем их, старушки, долго они нас держать не будут, пройдем…»

Они прошли, почти… Но в какой-то момент выдохлись. Ромка повертел головой: где же четвертый экипаж? Забыв, что в шлеме – все и всегда строго перед глазами… Оказалось, четвертые давно отстали, но сделали по-умному, пусть их связали-затормозили-затоптали ангелы, но избыточную энергию экипаж Преснякова по пси-связи неведомым для Ромки образом переправлял сюда, в машину Авдотьи.

«Классно ребята работают». – «Этот трюк мы давно выучили, – пояснила Авдотья. – С Гюльнарой это получается… чище». «Она молодец, – признала Панвальд, – ее только за устройство этого канала стоило сюда тащить». Кто-то хмыкнул ехидненько: «А ты, Верес, как будешь с ней обращаться, когда в свой поиск пойдешь? Она же тебя сожрет…» – «Да, – подтвердил кто-то из четвертой команды, – темпераментно». – «А я-то вам, – отозвалась Гюльнара, – аккумуляторы модерирую».

«Девушка, – отозвался Пачулис, – ты не модерируешь, ты почти заменила все аккумуляторы, даже те, что на машине Авдотьи». «А ведь точно, ты связь с Колбри не утратила, – добавил Пресняков, – а мы обычно теряем контакт еще перед ангелами».

Ромка с удивлением обнаружил, что примерно этого и ожидал. Или надеялся, что так будет. Почему-то ему представлялось, что для Ада потребуется куда больше мощности и силы, чем здесь, у голубого горизонта. Или они уже частично вошли в Рай? Этого он не понимал, дурацкая его расхлябанность, неумение ориентироваться тут продолжали играть с ним злые шутки. Втайне, не позволяя себе думать об этом отчетливо, он даже полагал, что просто не справляется. И это тем более заметно, поскольку Гюльнара, оказывается, поддерживает связь с техподдержкой, с башней, с Колбри. «Уж там-то все видят, – мрачно думал он, – определенно видят».

«Кто мешает? – спросила вдруг Авдотья. – Кто мурлычет какую-то музыку?» И действительно, кто-то определенно напевал нечто похожее на симфонию, многоголосо, с очень хорошо поставленным звуком разных инструментов и довольно странными переливами… Так бывает, если музыкально образованный человек, а таких в обоих экипажах было трое, а то и четверо, начинал внутренне озвучивать что-нибудь из музыкальных своих воспоминаний, тогда это становилось похоже на работу пусть и небольшого, но все же организованного оркестрика.

Ромка прислушался. И непроизвольно добавил свои музыкальные интонации. Только его тема определенно прозвучала флейтой или даже переливчатой свирелью… Но явно не кларнет, звук этого инструмента он бы узнал, пусть все тут было искажено, как-то переиначено, хотя получалось, в общем-то, неплохо, для любительского исполнения, конечно. «Прекратить!» – рявкнула почти в голос Авдотья.

«Так это же не мы, тут само звучит», – попыталась оправдаться Генриетта, ее сигнал сейчас читался слабовато на оркестровом фоне. Тогда Авдотья взяла себя в руки: «Мы и так почти потеряли направление и скорость…»

А вот договорить она не успела, потому что сдерживающее их построение ангелов вдруг пропало, разом, будто их и не было. И машину выплюнуло… в другое пространство. Это было похоже, как если бы они пробовали совершить субатмосферный антигравитационный полет у себя, над привычной Землей. Ромка даже звезды какие-то различил в стороне. Тогда он огляделся по всей сфере, которую демонстрировали в его шлем камеры, установленные по всей внешней броне их параскафа. Точно, ангелов не было, они пропали, а вот звезды… Они были привычными, и пусть он не был продвинутым знатоком астрономии, но все же узнал созвездия Лебедя, Волосы Вероники и обоих Псов.

А внизу засветилось зеркало здешней Земли. Оно сначала мерцало, потом налилось почти привычной голубизной, потом… стало окончательно узнаваемым. Хотя до него, до этого зеркала их материнской планеты, было далеко, очень далеко. А вот Луну он почему-то мог рассмотреть лишь как очень неясный и смутный объект, немного отличающийся от размазанного и далекого костерка над речкой или… или на морском берегу. Да, почему-то понимание морского берега было тут сильнее, должно быть, в этом пространстве не ощущалось движения, не было течения воды, которое подразумевалось даже в солидных речных водохранилищах, лишь чуть уступающих морям.

«А вот дальше мы продвинуться сегодня вряд ли сможем», – отчетливо подумала Данута. Как это она определила, было непонятно. Тогда и Ромка попытался смотреть внимательнее, потому что для этого его сюда и притащили, для этого он тут и оказался.

Хотя, вообще-то, было не совсем понятно, сама Данута так подумала или это каким-то образом придумали все, а она лишь сформулировала. В общем, это было непросто, с этим следовало разбираться, как он привык раньше – строить модели, проверять их по пси-записям, сопоставлять, подбирать варианты даже не основных поведенческих моделей, а их нюансы, выделывать эдакий узор, каким и было общее пси-поведение всех иномерников, включая даже Колбри. Когда-то у него это отлично получалось, вот и теперь он отчего-то решил, что так, как это выходило у него, Мире не суметь. Может, потому-то они так далеко и продвинулись, в общем-то, за короткое, не очень долгое время?

Но теперь следовало все делать иначе, ему надо было смотреть и… сопоставлять иные модели, иные варианты и совсем иную реальность, вовсе не пси, а почти миропорядок, который был им, людям, ныне постижим. Смотреть ему было неприятно, даже больно, только это была не физическая боль, а какая-то иная, может быть, душевная? «И почему продвигаться вперед, завоевывать нечто прежде неизвестное всегда больно», – подумал он, но ответа, разумеется, не ждал. Не надеялся, что к нему придет хотя бы намек на ответ.

Понемногу боль улеглась или стала менее заметной. Лишь тогда он обратил внимание, мельком, особенно уже не фиксируя, – как говаривал когда-то один из его тренеров, что оба экипажа, а может, и вся техподдержка следит за ним. Фигурально выражаясь, ребята дыхание затаили, пробуя понять, что и как протекает в его восприятии. Это могло быть любопытным – отслеживать их поглощенность его скромной персоной, но все же… следовало заниматься другим.

Он стал смотреть по-настоящему, в полную силу. Мир виделся таким, каким предстает из близкоорбитального космоса. Планета наблюдалась не вся, а лишь краем, да и то весьма расплываясь во мраке, словно бы видимая ее часть была лишь мороком, миражом, а прочего всего и вовсе не было… Кстати, уж не приходят ли к нам миражи из других измерений? Ведь есть же, как считают парапсихологи разные, хрономиражи? Но опять же, снова и уже в который раз, следовало думать о другом.

В общем, он почти успокоился. Вот только сделался немного иным, словно бы и незнакомым себе же… Скорее всего, он вошел в состояние измененного сознания и теперь мог что-то увидеть на самом деле, ведь не зря же его везли сюда с таким трудом…

И все-таки он не совсем настроился, еще ощущал кое-что постороннее… Например, Гюльнара отличалась от членов обоих экипажей, примерно как маяк отличается от бликов заходящего солнца, не вполне отчетливо, но была в ней некая направленность, строгость и осмысленность луча… Он послал ей мысленную улыбку, своей неимоверной пси-силой она поддержала его, вот ведь молодец!

Вот тогда-то он, что называется, и поплыл, то есть совсем утратил контроль над способностью думать целенаправленно. Ему стало нравиться в этом мире, он довел себя до какого-то необъяснимого состояния внутреннего опьянения, словно от пары хороших стаканчиков очень крепкой водки, не меньше. «Да еще и без закуски», – подумал он и краем соображения решил, что перебарщивать не стоит, с него-то взятки гладки, а ребятам придется еще возвращаться… И что они могут подцепить из-за его квазиопьянения? И что тогда может случиться?.. Да ведь все что угодно может случиться!»

Итак, Рай ему нравится. Но он начинал понимать, что здесь они не смогут удержаться, даже если выстроят убежище глубоко под землей. С их присутствием в этом мире процентов на пятнадцать, не больше, этого не хватало для практической работы. Зато, может, в связи с неожиданной, если не сказать дурацкой, идеей об иномерности миражей, у него возникла уверенность, что они могут появляться тут, прикатывать на каких-нибудь новых, более мощных, чем сейчас у них имелись, параскафах. И сумеют исследовать этот мир, научатся подсматривать за тем, как живут здешние обитатели, иномерные аборигены… Довольно неожиданно в его мышление прорезался чей-то голос, именно голос, а не ментальное послание.

Он прислушался: слова были русскими, без сомнения, но общий смысл ускользал, вероятно, далеко он ушел от обычной манеры думать, слишком уж отодвинулся от нормальных мыслей… И лишь когда ему кто-то повторил это соображение раза три или даже больше, он понял, что у начальства зреет предположение, что они могут наблюдать за тем, что здесь поделывают местные, некими зондами точечного наблюдения вроде шаровых молний… Он спросил, должно быть, вслух:

– Управляемые зонды?

«Самопишущие. Иначе – бессмысленно», – отозвался кто-то, кого он теперь все еще едва понимал.

«Если зонды не будут встроены в здешнюю систему времени, ничего не выйдет», – решил он поспорить.

На этот раз ему никто не ответил. Кажется, этот канал связи некто более сильный, чем тот, кто подавал эту мысль, решительно и резко оборвал, чтобы не мешать ему вникать в здешнее устройство мира.

Ромка попытался вернуться в прежнее состояние, но правильное настроение больше не приходило, его спугнули неуместным замечанием, сделанным так не вовремя… Зато он увидел… что время протекает тут не параллельно, идет совсем не так, как привыкли рисовать, изображая точки бифуркации, раздвоение осей общего течения событий по двум или по множеству каналов, как река растекается в своем эстуарии перед тем, как впадает в море. Все было куда сложнее.

Это соображение можно было описать лишь какими-то формулами, да и формулы эти он, с его едва ли не средненькой математической подготовкой, вряд ли мог правильно изобразить… Лишь в самом общем виде. Почти непригодном для действенных выводов.

По новому представлению время оказывалось похожим на матрешку, оно было вложено одними событиями в другие варианты, заменяло и измеряло себя именно разными и другими происходящими событиями… Иначе он объяснить это не мог, не умел.

Не было никаких совсем уж параллельных времен, каждый из отрезков вдруг переливался во что-то другое, не всегда последовательное, а случалось, что и в бывшее ранее, а люди останавливались в жизни, замирали, как на фотографии, чтобы ждать, пока наступит следующий, более подходящий для них отрезок времени, когда они смогут дышать, жить, совершать разные телодвижения и станут происходить всякие прочие события – дальше!

Переходов между этими отрезками времени не было ни для чего, кроме как для живых существ. Зачем это было нужно, Ромка, разумеется, сообразить не мог, но твердо был теперь уверен, что это понадобилось для какого-то необходимого исполнения едва ли не вселенского значения законов. Он снова сосредоточился, чтобы понять это увиденное им, можно сказать, корпускулярное строение времен… Которых, если принять эту гипотезу за истинную, было, разумеется, великое множество.

«Итак, – решил он, – обдумаем это снова. Время перебивается одним течением, одним неким развитием событий, если события вообще способны развиваться, а не просто длиться… Перебивается другим, и они вложены как-то в третье… Все сложно». И вот тогда он вдруг подумал, что от этой идеи, в общем-то, не слишком уж и чрезмерной, если ее каким-то образом можно рассмотреть, он сам становится старше и даже превращается за несколько минут в старика… Он действительно ощущал себя, будто старел сразу и резко, когда думал об этом. И потому почти испугался, хотя еще совсем недавно не предполагал, что пришедшее в голову чисто теоретическое соображение способно его напугать.

Но если подумать, именно мысли и являются самым страшным, что нам приходится в жизни испытывать, например, сны… Но это, опять же, была уже лишняя идея.

Он попробовал не бояться своего мышления, представил себе, что не испугается ничего, что могло бы оказаться в поле его представлений. А вот тогда его соображение рванулось еще раз, и касалось оно неимоверно далеких вещей… Оказывалось в его представлении, что гуру Пачат был прав, нужно очень много доброты, или даже так… гуманности, сопереживания миру, чтобы увидеть что-то такое, чего другие увидеть не сумеют. И следовало, может быть, сосредоточиться на какой-то проблемке – неужто он научился этому?

«Наверное, нет, – решил он по здравом размышлении, – но если он это понимает, значит… все не так уж нелепо, не такие уж глупенькие соображения его тут, в пределах голубого горизонта, одолевают».

Тогда он еще разок прогнал в сознании все, что напридумывал до сих пор, как запись каких-либо событий в ускоренной перемотке. И ему от этого становилось то легко и жарко, то снова очень опасливо… Потому что за такой дар – понимать эти штуки, возможно, нужно было дорого заплатить, скорее всего, какой-то потерей, допустим, способностью защищаться… Эту мысль он уже не понимал, но она тоже теперь в нем была, вот только что с ней делать, было неясно. И выводы из всего придуманного тоже оставались неясными… Может, проблема заключалась в том, что эта доброта, гуманность, как ее определил гуру, которую он нашел, обрел таким вот странным образом, требовала иной жизни, иной формы сознания? В общем, думать следовало иначе, а вот как? Этого он не знал.

Потому что его запас энергии, позволяющей соображать и сосредотачиваться, завершился. Он мог сейчас лишь с трудом удерживать себя в этом мире, чтобы совсем не терять способность хоть что-то понимать, помнить, представлять.

…Возвращались они очень трудно, на грани сознания Ромка даже слышал мнение, которое почти все поддержали, что такого трудного возвращения у них еще не было. Кто-то сравнил это движение с попыткой пробиваться через злую метель, кто-то оповестил всех, что чувствует себя так, будто его побил град размером с бейсбольные мячи… Но все-таки ребята возвращались. На остатках способности чувствовать Ромка знал, что ведут они себя правильно.

Через строй ангелов пришлось едва ли не оружием пробиваться, чего прежде никогда не бывало. Они должны были отстреливаться от каплевидных сущностей, чтобы те их пропустили через свой непомерно огромный, плотный, едва преодолимый косяк. И ангелы вели себя на редкость агрессивно, к тому же, в отличие от хищников-чудовищ из лабиринта и Ада, на выстрелы почти не реагировали, словно вовсе не боялись ни боли, ни попаданий в них самых мощных зарядов.

Потом пошло легче, они миновали какой-то порог, невидимый, лишь непонятно как воспринимаемый их обоими диффузорами – Генриеттой Правдой и Данутой Клозель. Ангелы начали их почти выталкивать из своей области… Выталкивать силой, и настолько крепко, что кто-то почти выкрикнул:

«Сколько же их тут?! Ведь они безмерное космическое пространство перекрывают!» На что последовал холодноватый отзвук, кажется, кого-то из командиров экипажей: «Пока даже зачатков теории об этом пространстве нет». А еще кто-то добавил: «Мы не в космосе, следует это понимать…»

И из Чистилища выходили они непросто, такого не было много месяцев, чтобы случалось промахиваться, не находить выхода в наш мир. Да настолько, что у Гюльнары, которая вздумала помогать суггесторам, пошла кровь, она почти ослепла и оглохла от этого в своем шлеме… А ведь они пробовали убраться оттуда и другой раз, и третий… Лишь с четвертой попытки все-таки выскочили.

Но даже то, что они выскочили, не все почувствовали. Потому что нечем было чувствовать, нервы и сами способности к пси-восприятиям у некоторых из них – пока было непонятно, у кого именно, – словно обгорели до полной нечувствительности. Но кто-то все же управлял машинами, и потому они вернулись. И в этот раз им удалось.

7

Тренажеров осталось всего-то три, один – на отстрел чудовищ, его Ромка не слишком любил, у него плоховато получалось. То есть никак не получалось, он только с завистью смотрел, как Гюль ловко и очень точно работает прицелами, огнем самых разнообразных пушек, и как великолепно она уворачивается от всевозможных чудовищ, тут у нее сказывалось умение управлять кораблем. Второй тренажер был как раз на управление, гораздо интереснее, и имитатор был что надо, в нем даже перегрузки поддавливали, разумеется, в тех пределах, в каких они влияют на пилотов при внутрикорабельной щадящей антигравитации. А вот третий был на упражнения по пси, что давалось Ромке хуже всего.

Он и так себя настраивал, и эдак, и внутренние упражнения себе выдумывал, а все равно толком Гюльнаре помогать не мог. Она от его помощи отказывалась, сама всеми машинами управляла, ему лишь оставалось после завершения испытания жаловаться Мирке Колбри:

– Она не пускает поучаствовать в пилотировании.

– Ты не справился, – сурово выговаривала Колбри и вздыхала, так что становилось понятно: он не готов.

Ромка и с Гюльнарой пробовал поговорить, выходило примерно так:

– Гюльнара Расуловна…

– Опять решил подлизываться?

– Да послушай же! Ты должна меня пускать в управление, хоть бы понемножку.

– Понемножку машина тебя слушать не станет, а хорошенько тебя выдрессировать для пилотирования не удастся. Времени нет, и… еще чего-то в тебе нет.

– Чего же во мне нет? Да я этими железяками еще в прежней-то школе…

– Ты «железяки» эти не любишь, презираешь, – она его откровенно дразнила. – А параскаф и антигравы послушны лишь тому, кто их чувствует, ну… как собственную скрипку, как пси-математические твои формулы, как гидролюди любят свои аквастаты, когда на серьезные глубины погружаются. Они же там сидят, под водой, на своих придонных фермах или в геологодобыче, и твердо знают, если с их обожаемым костюмом хоть что-то случится, тогда – все, каюк. И сам же будешь виноват.

В последнее время она увлекалась аквастатом, погружалась в воду на час, полтора, возилась в единственном институтском бассейне, будто действительно решила стать гидровумен. Ее, как слышал Ромка, даже врачи за это поругивали, потому что она явно перегружалась в этом своем увлечении. Почему у нее так получилось, не объясняла. И никто из психологов этого не понимал.

Ромка пару раз забирался с ней в воду и обнаружил, что она там пробовала развести коралловый садик с рыбами и красивыми водорослями. Это было необычно даже для самых больших оригиналов. Однажды он ее спросил:

– Зачем это тебе? Ты только по-человечески попробуй ответить, я же не для протокола спрашиваю, а от желания разобраться.

– Не знаю толком, даже если по-человечески… Иногда думаю, что вода похожа на Чистилище. Так же ограничено зрение, дышать трудновато, действовать приходится с нагрузкой, в общем, как-то так. Больше ничего объяснить не могу.

Выходило, что она готовится именно к Чистилищу, к рывку в Ад. А дело это, несмотря на не очень веселые показатели при тренировках, с них не снимали. Пожалуй, даже наоборот.

Ромку пару раз таскали по начальству, разговаривали со всей административной вежливостью, но и с таким же… тактом, какой проявляла старинная пушка тяжелого калибра. Особенно в этом бывал силен генерал.

– Вересаев, знаешь, дело предстоит опасное. Вы туда попадаете и рассчитываете на то, что мы в конце концов вас вернем, вытащим назад. А если – нет? Ты что по этому поводу думаешь? На что надеешься?

– Вам, наверное, трудно, господин генерал, отправлять нас с Гюльнарой туда… А вот нам-то, знаете, легко. Ну просто безо всяких сложностей жизнь сложилась, без проблем, совершенно.

– Я тебя не люблю, Вересаев, за то, что ты ерничаешь, когда ответить не хочешь.

– Да что вы, Вадим Николаич, как могли подумать такое?

– Ерничаешь даже сейчас. Ты что же, хочешь, чтобы тебя таким вот… клоуном и запомнили?

– Это уж как получится.

Тогда подключился фон Мюффлинг, его высказывание стоило большего внимания.

– Сижу я здесь у вас, забывать родной язык стал, даже сны снятся по-русски, а все же не понимаю русских. Вот скажите мне, Роман Олегович, на что вы надеетесь? Или вы просто решили упереться в какой-то фатализм и на этом поставить точку?

Тогда Ромка начинал уже в который раз объяснять, какие он придумал следствия из своего замечания по матрешечному строению времени. И как это может на их эксперимент повлиять. Барон кивал, вежливо постукивал пальцем, чтобы Ромка побыстрее закруглялся, а генерал грозно хмурился, он не понимал, кажется, ни одного слова, ни одного из допущений, которые ему приводились.

– Нет, не могу постичь Россию. Никого из моих, даже самых отпетых, фанатов науки на такой эксперимент не удалось бы уговорить. А вы идете туда легко, словно… и впрямь на свои выводы надеетесь. – Кажется, барон даже начинал горячиться. – Да вы учтите, Вересаев, что все, что вы тут нам втемяшиваете, еще нуждается в проверках и перепроверках. И теории ваших… построений нет, не существует она. – Фон Мюффлинг пробовал взять себя в руки. – Конечно, ваше сообщение после похода к зеркалу Земли передано в теоретические институты, они там работают, но все же…

И генерал включался, не мог он надолго оставаться лишь свидетелем разговора:

– С теми ресурсами, которые вы с Сабировой потащите с собой, даже если найдете на том конце экзопланету, у вас останется срок жизни всего-то года два. Только если вы попадете уж совсем на подобие Земли, тогда сумеете… – Внезапно в его глазах заблестела искра понимания. – Или думаешь, что ты и Гюльнара станете кем-то вроде Адама и Евы для нового человечества? Немыслимо, Вересаев! Ты же ученый, должен понимать, что такого не бывает.

– Я не знаю, что там получится. Но рассчитываю, что мы совершим эксперимент, сдадим этот чертов тест на разумность.

– Значит, все-таки уверен в своей теории? – с тяжким подозрением в голосе спросил генерал. – Надеешься сходить туда, не знаю куда, и даже вернуться, да?

От такого разговора Ромка уставал, пожалуй, побольше, чем от иного, пусть и самого трудного тренажера.

– Не знаю, как вам еще объяснить, просто… Попробую вот что. «Плавать по морю необходимо, сохранить жизнь не так уж необходимо». Забыл, как это звучит на средневековой латыни, но это и не важно. А важно, что поговорка эта возникла еще лет за сто до Магеллана, при Генрихе Португальском, Мореплавателе, в незапамятные времена. И я думаю, что это не просто фраза, в этом утверждении – суть людей, наше общее свойство. И залог нашего возможного успеха. – Он помолчал. – Уж извините за пафос. Пожалуй, я пойду… дальше готовиться.

Когда он подошел к двери, генерал закричал ему в спину, словно обнаружил что-то важное:

– Понял, почему мне с тобой так… В общем, ты слишком много философствуешь!

Ром лишь мысленно поблагодарил конструкторов, придумавших двери, которые за ним мягко и плотно сами собой закрылись, иначе, не исключено, он бы дверью хлопнул, а это было лишнее. За такие срывы матерых пилотов, бывало, снимали с задания, а что, спрашивается, сделали бы с ним?

Так или иначе, после этого разговора тренинги стали жестокими, порой он после них к себе в каюту шел по стеночке, чуть не падая на каждом шагу. А еще у него стало плохо с пониманием, чего же от него хотят. Иной раз Мира Колбри вытаскивала его из имитаторского кресла и безжалостно брякала:

– Вересаев, я же тебе предлагала сделать вот что… А ты натворил – вот так! Ты совсем одурел, а?

– Давай еще попробуем, – слабо отбивался он. Но почти неизменно после всех этих дурацких упражнений он получал в ответ:

– Стоп, дальше не пойдем… Убивать мне тебя еще рано. Следующий раз подготовься получше. Иначе все пойдет насмарку, запретят нам выпускать тебя… туда.

– А ты не докладывай начальству.

– Это моя работа – дать согласие на старт. Поэтому, прошу, соберись, Вересаев, иначе…

Что должно было случиться, если произойдет это «иначе», было понятно. Но вот однажды Колбри, мрачно глядя на него, напоминая в своем белом лабораторном халате взъерошенную курицу, окруженная Симоро Ноко, скромной Дашей Жигаловой и неизменным Кондратом Беспризоровым, проговорила совсем уж подавленно:

– Все, Роман, большего от тебя добиться я не могу. Ты… – Она растерянно посмотрела на всех своих подручных по очереди, и те определенно прятали от нее глаза, отворачивались. – Ты конченый человек, если с такими данными собираешься сунуться в Ад. Это будет убийство.

– Запрещаешь? – спросил Ромка. Но при этом за собой заметил, что вовсе не волнуется.

– Не запрещаю, но тренинги закрываю. Отдохни пару дней, а потом… Пусть кто-нибудь еще решает, я – не могу. – Она неожиданно криво усмехнулась, чего за ней раньше не наблюдалось, наверное, научилась у Веселкиной. – Кстати, в ангар доставили новый параскаф, на котором ты должен… Хотя, может быть, еще и не полетишь.

И как бы он ни устал, каким бы измотанным ни был, а все же потащился в ангар. Не в прежний, как оказалось, с прежним постом техподдержки на застекленном балкончике, а в новый, о котором он раньше и не подозревал. Кажется, его построили, пока он в Москву на операцию отбывал.

Там было тихо. Лишь горели малые светильнички, у самого входа в ангар в непонятной тесноте проступали блестящие бока двух параскафов, очень похожих на машины, на которых они ходили к голубому горизонту, к зеркалу Земли, но это были уже измененные машины, с четырьмя лепестками-пандусами.

В полумраке Ромка не мог понять, где же затаилась новая машина, предназначенная для него с Гюльнарой. И тогда услышал шепот:

– Ромка, сюда топай, тут… – Это была так же, как и в прошлый раз, Гюльнара. Чистенькая, свеженькая, почти розовая, несмотря на суровый серо-стальной костюмчик, в который сегодня почему-то нарядилась. – Привет. Тоже пришел посмотреть?

– Мне только что Колбри сказала, что нашу машину доставили.

– Она над тобой изрядно поиздевалась, как посмотрю. Любит она это, хлебом не корми, дай Вересаева пытать. – Гюльнара протянула руку, пожатие ее было крепким, мужским, да и не все парни так ладони сдавливали. – Я сама уже часа два тут околачиваюсь, все любуюсь.

Ромка снова огляделся. Все-таки туповат он от всех этих пси-тестов сделался, ничего не видел.

– А где?..

– Ты что? – Гюльнара заглянула ему в глаза, но ничего при таком освещении разглядеть не сумела. – Мы же под ней стоим!

И тогда он понял. Они действительно стояли под… под чем-то, что едва уместилось в этот ангар. Машина была не просто огромной, она была циклопической и даже колоссальной. Она была раза… Нет, во много раз больше легких тарелочек, которые еще недавно казались такими большими по сравнению с прежними дисколетами, на которых они разведывали Чистилище, ну и все остальное. Она достигала потолка своими верхними надстройками, она была – невероятной!

Три ее ноги упирались в бетон ангара так же, как, вероятно, могли быть выставлены колонны какого-нибудь небоскреба. Темные и холодные пушки, навешенные на днище дискообразной машины – и те нависали над Ромкой на высоте едва не в два его роста. Даже если бы он мог подпрыгнуть, он едва ли достал бы до них.

– Что же они туда напихали?

– Все что нужно, – хмыкнула Гюльнара. – Вот только жилых помещений маловато, нам с тобой придется тесниться… ближе некуда. Даже в сортир ходить будем практически на глазах друг у друга.

– А как же психосовместимость? Вдруг ты меня через пару дней каким-нибудь молотком прихлопнешь, чтобы не мельтешил перед глазами. Или не мешал тебе… ну, в сортире заседать?

– Дурак, – спокойно отозвалась она. – Это проверено-перепроверено не десятки, а сотни раз. Похоже на то, что мы с тобой не подеремся.

– А как тут… внутрь?

– В центре есть лесенка. Пойдем, покажу.

Гулко и звонко топая по дюралевым ступенькам, они поднялись в круглый люк. Гюльнара буркнула:

– Обрати внимание, лестницу мы оставим здесь. Поэтому, если придется где нибудь там высаживаться, воспользуемся складной конструкцией. Вот она, видишь?

Действительно, в небольшой нише, сбоку от главного люка, тесного, будто канализационная труба, слабо поблескивали перекладинки едва шире ступни, связанные по бокам цепочками. А дальше им пришлось вползать – именно так – по винтообразному какому-то пандусу, и было это непросто. То есть для него непросто, Гюльнара проскользнула, как змея.

Главный пост их машины был довольно просторным. Полетные кресла стояли спинками одно к другому, перед ними двумя полукружьями располагались пульты, Ромка с удивлением понял, что знает и понимает это расположение так же, как почти все приборы, которыми эти пульты были оборудованы. Кстати, свой пульт он знал лучше, чем агрегат, который обводил кресло Гюльнары. Протиснуться к креслам можно было только в двух проходах между этими полукружьями.

– Смотри, чтобы откинуться до положения лежа, нам придется едва ли не плечами касаться. Ты будешь видеть меня слева от себя, а я… Получается, что я тоже тебя слева найду. – Да, кресло опрокидывалось строго мимо другого такого же. – Еще вот что скажу: я прямо в нетерпении, когда мне позволят наконец поиграть с этой игрушкой.

– Ты серьезно?

– Серьезней некуда. Я как только увидела эту штуковину, так и… влюбилась в нее. Это же чудо! Смотри, какие тут аккумуляторы по пси. Я такой зарядить собой смогу лишь часов за двадцать, а то и больше. Обычные-то у меня на стендах перегорали минут за сорок, если я бывала в средних своих кондициях, а если хорошо себя чувствовала, тогда… в общем, почти сразу перегружались. Ну, ты сам знаешь.

– Не-а, не знаю, я с пси-аккумуляторными устройствами почти не работал. А с тобой тем более.

Она пощелкала тумблерами на своем пульте, на одном из трех полунаклонных мониторов перед ее креслом засветилась, подрагивая, схема из зеленых линий и темно-красных сигнальных огоньков. Сбоку от нее заплясали какие-то цифры.

Ромка в неверном свете разглядел огромные экраны внешних мониторов, которыми были облиты все стены по кругу. Под ними на высоте его поясницы можно было разглядеть четыре темных провала.

– А это, – продолжила свою «экскурсию» Гюль, – входы. Один в твой кубрик, ну, там только кровать, и не выпрямишься толком. Второй – мой. Третий вход в тренажерный зал, если эту кладовку можно так назвать… Четвертый, естественно, пост санобработки. Вот только я не понимаю, почему они туда кибермед впихнули, ведь как-то неловко делать, допустим, операцию рядом с унитазом. Уж лучше бы они его со спорткомплексом совместили. Кстати, там есть отличная штуковина, виртуальный баскетбол, говорят, есть еще теннис, имитация леса возле беговой дорожки и складная силовая качалка. Пружинная, разумеется, ведь каждый килограмм веса, который мы потащим, будет нас ограничивать.

– Гюль, заткнись, пожалуйста… То есть я хотел спросить: почему ты туда идешь?

Девушка сразу призадумалась и стала далекой, непонятной и даже для него, психоинженера, труднообъяснимой. Она обошла пульт, провела по его поверхности пальцем, будто искала пыль, которой тут быть не могло.

– Понимаешь, я ведь женщина, а они всегда идут следом за… Вот и я – за тобой.

– Не дури, отвечай серьезно. – Но она не собиралась отвечать. Поэтому он спросил по-другому: – Мне твое объяснение, что тебе хочется добраться до этой машины, как до игрушки, не показалось убедительным.

– Ты тоже туда идешь, – тихо отозвалась она, отвернувшись от него.

– Со мной – понятно, у меня, видишь ли, оказались какие-то возможности что-то там заметить, что-то подсмотреть… Словно у диффузора, только в каком-то ином спектре возможностей. Кроме меня, у нас больше никого с такими особенностями нет.

– А я иду туда, потому что только я смогу тебя туда доставить. С наибольшей вероятностью – успешно. Другие точно не смогут.

– А если откровенно?

– Я откровенна.

– Еще откровенней, – попросил он. – Мне это нужно, чтобы и в себе чуть лучше разобраться.

– Это даже не как с Гагариным. – Она тихонько вздохнула. – Это, скорее, как плыть с Колумбом. Мы с тобой… навсегда станем первыми. Ради этого не жалко… В общем, не жалко.

– Два года на переработанной из наших же отходов воде и пище, на воздухе, который мы выдыхали миллионы раз, почти без надежды вернуться обратно в иномерность, чтобы найти Чистилище и попробовать возвратиться домой через тот же Ад… Мы, может быть, будем там просто медленно умирать, даже если доберемся до той… зелено-голубой бусины.

– Это единственная возможность совершить настоящий подвиг. Другой возможности у меня не будет, просто не дается в жизни второй такой шанс человеку. Я хочу быть первой, это здорово, мне для этого ничего не жалко. – Она чуть растерянно улыбнулась. – К тому же я буду не одна, а с тобой, и стану о тебе заботиться. Это тоже… немало. Я уже внутренне примирилась, что буду тебе женой и… если придется там умирать, как ты выразился, я позабочусь, чтобы ты умирал счастливо и беззаботно. Да, это совсем неплохо.

– У тебя очень сильны настроения самопожертвования, – такого ответа, какой дала она, Ромка бы и в горячечном бреду не придумал. Кажется, на такие слова, настроения и мотивы способны только женщины. – Ты же не любишь меня, у нас ничего не было и, возможно, не будет…

– Будет, вот увидишь, – убежденно ответила Гюльнара. Лицо ее стало тверже, в нем уже не было дурной расплывчатости. – А почему ты согласился лететь со мной? Не значит ли это, что я тебе небезразлична, пусть у нас прежде ничего не было?

– Вот женщина! – с чувством отозвался он. – Мы почти на верную гибель собираемся, а ты – давай чувства выяснять!

– Мне с тобой интересно, – сказала тогда Гюльнара, – и чувства выяснять увлекательно. Да и знаю я тебя. Когда ты в техподдержке нас сопровождал своим пси, я тебя узнала получше, чем иной бабешке за всю жизнь удается мужа постигнуть. Так что ты не ерепенься. Я еще не люблю тебя, но готова полюбить. – Теперь она улыбалась открыто и по-настоящему, без напряжения. – Знаешь, как это приятно – называть мужчину своим?

8

В душе он задержался, Гюльнара его подождала, чтобы выйти к машине вместе. Определенно она решила его опекать. Он ее решимости побаивался, никогда не был посвящен в женские хитрости, сначала был молод, потом учился, потом стало не до романчиков. Девицы бывали, конечно, но такого толка, что при воспоминании о них хотелось мыться долго и тщательно. Когда он натянул гигиенический пояс, Гюльнара хлопнула его по плечу. Они прошли привычными и чуть менее привычными коридорами в ангар с их изумительной машиной.

Народу тут было немало, но все стояли сбоку, у стеночки. Костомаров опирался на костыль, после последнего похода у него возникло что-то психосоматическое, пока вылечить его не удавалось. Похоже, этой своей физической ущербностью он защищался, чтобы больше не садиться в машину, даже в простой антиграв. Блез Катр-Бра тоже подпирал стенку, засунув руки в карманы обычных, штатских, совершенно не форменных брюк. Голова у него отливала светло-серыми прядями, он после похода в Ад как-то быстро поседел.

Начальники негромко переговаривались, генерал, барон, Венциславский и Масляков пробовали возражать Мзареулову.

– Ты не подходи к ним, лучше прямо шагай, – в приказном тоне предложила Гюльнара. – А то расстроишься или разозлишься, успокаивай тебя потом. – Они так и пошли, а она еще добавила: – Ты мне на старте свеженький нужен, как хрустящее яблочко.

Ромка поглядел, впрочем, на пост техподдержки. У самого стекла стояли Колбри с японцем. Совсем сбоку маячила Валя Веселкина, ей Ромка помахал рукой, она ответила, но приветствие вышло у нее печальным. Зато поклонился Симоро Ноко, он принял это приветствие и на свой счет. Мира лишь кивнула, вероятно, о чем-то усиленно думала.

У своих параскафов, кажущихся теперь маленькими и слабыми, стояли экипажи четвертый и пятый в полном составе. Авдотья еще издалека объявила:

– Мы решили пока в машины не загружаться, на вас посмотреть перед стартом.

Грубоватый Паша Пресняков уныло, как часто у него получалось, объявил:

– Все же на колумбов вы не слишком похожи. Скорее на парочку хулиганов, которые вдруг решились на что-то более крутое, чем подлом ларька с пивом.

Генриетта Правда несильно, но вполне по-свойски толкнула Ромку в плечо. Вот у нее глаза были печальны. Гюльнара махнула им рукой, но шага не сбавляла и направления не меняла. Ромка за ней едва поспевал. А Берта-Мария Панвальд отчетливо, так что даже некоторые из техников, возившихся возле их параскафа, оглянулись, прокричала чуть срывающимся голосом:

– Удачи вам, ребята!

– Хватит, – не выдержала Гюльнара, – наговоримся по связи еще.

– По связи не то, – уронила Данута Клозель, – по связи хорОшо не пожЕлаешь. – От волнения она делала ошибки в ударениях.

Один из техников в ярко-желтом комбезе сунулся было к Ромке, лихорадочно хлопая по карманам, пока не выволок ученический блокнотик и ручку, видимо, решил взять автограф. Но Гюль его так огрела взглядом, что он мгновенно завял, затих и даже блокнотика своего застеснялся.

В машину Ромка на этот раз забрался легче, чем прежде. Тем более что сзади его очень уверенно подталкивала Гюль. Но едва она втянулась в люк, как лесенку, по которой они поднялись, тут же убрали с металлическим звоном и жестяным царапаньем по бетону. Люк Гюльнара закрыла кнопкой, устроенной над цепной лестницей, оказывается, это можно было сделать и так, а не только с главного пульта. Но на то она и была пилотом, чтобы знать машину назубок, вероятно, ее на устройство машины долбили ментальным программированием так, что и Ромкины последние тесты-страдания показались бы милым пикничком в кругу друзей среди березок. Он ей об этом сказал, она отозвалась туманно:

– Меня не только… железякам учили, но и медпомощи, и многому другому, чего ты даже подозревать не можешь.

Устраиваться в своем кресле Ромке пришлось трудно, почему-то он никак не мог попасть в гигиенические присоски к его костюму. Гюль смотрела на него скептически, наконец сама уселась в кресло, у нее это вышло естественно, будто в родную раковину она скользнула и свернулась там в самой удобной для себя и правильной для работы позе.

Шлем Ромка пока не надевал, повключал все круговые обзоры, вывел их на правильные мощности, стал в последний раз рассматривать зал. Четвертый экипаж занял свои места, только пандусы еще не захлопывал. Пятые почему-то стояли возле Авдотьи, и она что-то им внушала, видимо, не хотела свои планы раскрывать по связи, чтобы группа Колбри и начальство об этом раньше времени не узнали. Гюльнара, оказывается, за ним как-то следила и прочитала его мысли.

– Ох, она своих девчонок натаскивает провожать нас как можно дальше… Только не выйдет у нее ничего, они к Аду не ходили никогда и толком ничего там не понимают.

Параскаф Преснякова захлопнулся, Авдотья заторопилась, но еще что-то выговаривала своим, лишь потом оглянулась на начальство, на балкончик башни и тогда все же полезла в машину. Ромка лениво спросил:

– А что это за новые машины?

– Обновленные, их неделю как разгрузили… Это генерал приказал, чтобы вся наша троица машин из одного зала стартовала и чтобы мы перед пуском друг на друга посмотрели. Он так свою начальственную поддержку нам оказывает.

– А не опасно на совсем новых параскафах в такой сложный поиск отправляться?

– Не волнуйся, их так прозванивали, так на испытательных стендах гоняли, что они, пожалуй, не хуже нашей лапочки будут.

– Какой лапочки?

– Нашей великанши… Я имела в виду наш параскаф.

Все же она была не совсем железная, тоже нервничала, теперь это становилось понятно. Ромка натянул шлем, подключил последовательно переговорники, ментальные контакты, правая височная клемма не совсем на место попадала, прямо как было с креслом. Оказывается, он тоже нервничал, и это у него так вот проявлялось. Едва он это сообразил, клемма включилась. Стоило ему поднажать на подлокотное управление пальцами и ладонями – и он оказался в машине, хотя на полную работу пси они еще не выходили.

«Устроился? – тут же почувствовал он вопрос Гюльнары. – Тогда запрашиваю башню на вывод мощности для прогрева».

Оказалось, что их параскаф следовало прогревать, как самый настоящий пароход, которому нужно поднять давление в машине, чтобы иметь возможность двигаться. С малыми дисколетами, с которых все начиналось, было легче, проще и быстрее.

Потом как-то незаметно они все слились воедино, и теперь он ощущал команду Авдотьи, всех вместе и каждую из девушек по отдельности, и чуть туманней различал присутствие экипажа Преснякова. Паша сделал так, что его и только его было отчетливо видно в общем облаке пси, его подчиненные присутствовали уже через его фильтры и восприятие. Зачем он это организовал, было непонятно, но ребята четвертого экипажа не бунтовали, мирились с диктатом конфузора-командира.

А потом сильно, резко и решительно, как обычно сам Ром никогда не делал, к ним присоединилась Мира. «Всем: дело свое вы знаете, ребята, план поиска обговорен до деталей… Поэтому стартуйте по готовности. А значит… счастливого пути и мирного возвращения!» – «Не удержалась все же», – брякнула во всеуслышанье Гюльнара. – Ведь просила ее – без помпы, спокойно нас отправить…» – «Ты что-то в заводе, девочка», – высказала ей Авдотья. «А она суеверная», – наябедничала Данута Клозель. «Ребята, всем утихнуть…» – начал было Пресняков, но его оборвала Панвальд. «Конфузор-четвертый, ты сегодня не командир, сегодня наша Гюлька всем правит, понятно?» У нее даже как-то зло получилось, видимо, Пашку она решила не слишком принимать в расчет. «Вообще-то, да, сегодня правлю я, – согласилась Гюльнара. – Но ведь было сказано стартовать по готовности, вот и действуйте».

Сама она находилась… в упоении, такой ее Ромка никогда прежде не чувствовал, она просто плавала в облаке восторгов перед возможностями машины, которые подчинялись ей волшебно, даже и приказывать ничего не нужно было. Все выходило само собой, это было – как дышать, как смотреть, как думать… Ну, для тех, кто умеет хоть немного думать.

Первым ушел четвертый экипаж Преснякова. Кажется, Павел был немного обижен резким выговором Берты-Марии. Второй старт взяла Авдотья. Она явно хотела уйти в Чистилище вместе с большой машиной Гюльнары, но это было слишком головоломно, и она рванула в иномерность чуть раньше, прочитав в сознании Гюли, что та тоже готова вот-вот… А потом пошли и они.

Ромка ожидал какого-то особенного эффекта, на такой-то машине, но оказалось наоборот – они пошли так мягко, что он даже пропустил начальный момент. Зато потом все рвануло, как по прописям, – удар, вспышка, потеря контроля, еще больше… Они зависли где-то, где ничего не было, но чуть замедленно мир к ним возвращался… И когда они снова слились с машиной, наступило блаженство… Только от него следовало поскорее избавляться.

«Чудо какое, наша… лапушка!» – объявила Гюльнара. Последнее слово она произнесла так, словно Ромка мог за такую ерунду ее обругать. «Действительно, – подумал он, – девушка уже как-то… обзамужилась, что ли? Признает за ним право на нее даже поругиваться, а ведь прежде и косо посмотреть на себя не позволяла, сразу же в бой кидалась». – «Ничего себе словечко – обзамужи…» Но договорить, плавая в гаснущих волнах эйфории, Гюльнара не успела, что-то пошло не так. Хотя и не хотелось в этом признаваться. Она сразу утратила игривость, в ней теперь была только решимость, точность и на самом донышке ее ощущений – немного злости. «Где четвертый, Авдотья, ты с ним связалась?»

Действительно, это было разумно, пятая Авдотьина машина вышла в Чистилище чуть раньше, у нее было больше времени, чтобы засечь и поймать сигналы от параскафа-четыре. «Нет», – в ощущениях Авдотьи определенно читалась растерянность. «Надо же, докомандовался, пся крев, черт эдакий!» – возмутилась Клозель.

Гюльнара обвела вниманием доступное пространство Чистилища, а сработать в этом плане на их «лапушке» она могла куда сильнее и эффективнее, чем когда-либо прежде. Но четвертый экипаж не отзывался. Гюльнара еще раз попробовала его найти.

Где-то в неимоверной дали Ромка засек через ее ощущения диких тварей, горящих мукой, жестокостью и чем-то похожим на голод, хотя настоящим голодом это, конечно, не было, тут такие примитивные сигналы-ощущения не работали, тут все было сложнее, и питались эти твари… чем-то иным, а не просто какими-то воплощениями энергий вроде мяса или планктона.

Наконец она призналась: «Найти не могу, он слишком много на себя каналов при старте перевел, вот и получилось, что… Диффузорность и анимальность его экипажа куда-то не туда сработали, не определяются. А может, пилот лажанул, все же Пачулис иногда не слишком уверенно ходит». – «Все тебе надо разжевать, все определить», – бурнула Амиран Макойты.

«Двинули без них, держитесь поближе, – решила Гюльнара. – Вы же еще не ходили к лабиринту, поэтому…» – «На тренажерах натаскались», – отозвалась опять Макойты. «Мы тебя не бросим», – твердо, будто железнодорожный костыль в шпалу забивала, отсигналила Авдотья.

Они двинули, как выразилась Гюль. Сначала не очень сильно, потом быстрее, пока кто-то из пятой команды не взмолился: «Гюлька, не торопись, мы за тобой не успеваем».

Ромка чувствовал все отлично, он не понимал – почему башня кажется такой далекой? Он заявил туда свой сигнал, но Гюльнара его оборвала: «Не лезь, мешаешь». И тогда для Ромки этот поиск стал… каким-то обыденным.

То есть он пробовал включиться в сложную и тонкую работу Гюльнары и пятого экипажа, пытался сделать что-то такое, чтобы они и его использовали, но не выходило у него. Не было его участия в их преодолении Чистилища, всей этой мути, всей сложности здешних состояний пространства. Он было расстроился, но Гюльнара и тут ему отсигналила: «Твои потуги потом станут ценными, а до… До оранжевого Ада я тебя везу».

Вот тогда стало ясно, что аккумуляторы и их силища, которой Гюльнара так неумеренно восхищалась, действительно помогают. То есть, разумеется, всю работу по пси исполняла она, но при этом она на них каким-то образом опиралась, словно бы они были неким вариантом моста с парой-тройкой хороших опор, на которых и возлежала ее способность тащить машину. Ромка не мог не восхититься, как здорово Колбри ее натаскала на тренажерах. Порой начинало казаться, что Гюльнара для этой машины подходит едва ли не больше, чем сам параскаф для того, чтобы рассекать по Чистилищу. Ребятам из Авдотьиного экипажа, какой бы новой ни была их машина, определенно приходилось нелегко.

И вдруг пространство изменилось, они оказались перед лабиринтом. Гюльнара что-то такое хитрое сделала, и из-под днища их машины отделился и, спокойно кувыркаясь и чуть поблескивая даже в этом неверном свете, который их окружал, пошел в сторону небольшой аппаратик. «Так, один из маркеров нашей трассы мы вывесили», – прокомментировала Гюльнара. «Видим, – тут же отозвалась и Авдотья, – а где же твари, которые должны…»

Договорить она не успела, потому что из неведомо как и почему размытых в здешнем тумане стен отделились сразу несколько чудовищ и пошли на экипаж Авдотьи. Ромка не выдержал. «Так они что же – приманка?» – почти воскликнул он. «Тише, теперь сиди и не пикай даже, сиди так тихо, чтобы я тебя не чувствовала», – потребовала Гюльнара и погнала машину дальше. Теперь она уже не стеснялась, скорость набрала такую, что даже Ромке стало понятно: они могут размазаться в этих коридорах-ответвлениях-поворотах не хуже, чем если бы пробовали на болиде первой формулы гоняться по канализации… Это было бы страшно, если бы Гюльнара не излучала уверенность, твердость и такую технику, что даже приборчик автозащиты, который был в их машину встроен, включался лишь через каждые минуты две-три, не чаще. Это было чудо вождения или пилотирования, это было почти за пределом человеческих возможностей, но у них как-то получалось.

Она прошла через скопление чудовищ, даже не потревожив некоторых. Те, конечно, в какой-то момент соображали, что нужно очнуться от спячки, или что у них там было, пока они висели на стенах, но чудо-машина уже уходила так, что догонять ее никто не пустился.

Но вот что странно: чувство малопонятной обыденности, почти равнодушие к тому, что с ними происходит, Ромку не покидало. Он по-прежнему оставался балластом, грузом, который следовало доставить из точки А в точку… в общем, туда, где они могли передохнуть, повиснув в относительно спокойной зоне оранжевого света.

«Молодец, пока все идет нормально», – пришел неожиданно пробившийся сигнал от техподдержки, а потом они окончательно пропали, в представлении Ромки. Он попробовал их искать, но поскольку Гюльнара скомандовала, чтобы он не высовывался, он делал это… каким-то совсем уж малопонятным даже для себя образом, будто бы краем глаза. На эти его упражнения Гюльнара внимания не обратила, была слишком занята гонкой или же стала уставать… А вот когда они вывалились в Ад, с мучительным отсветом, который заливал тут всю открывшуюся безмерность, он показался Ромке знакомым.

Гюль чуть расслабилась, прошептала Ромке будто на ухо: «Отлично Авдотья сработала, всех тварей на себя вытянула, вот только им теперь худо приходится». – «Я не чувствую». – «Я чувствую… Надеюсь, справятся, дойдут домой, сумеют вернуться». А потом снова, как было уже, в общем пси-состоянии их машины возникла какая-то пауза, какой Ромка прежде никогда не наблюдал, какой не было на тренажерах. Он словно один и без скафандра завис тут, окруженный лишь этим оранжевым светом и далекими, угрожающими, опасными, но и апатичными скоплениями тварей где-то, в безмерной дали и в то же время – неподалеку.

Скорость у них возросла, но как будто бы упала, настолько медленно относительно этих расстояний они ползли. Ромка воспользовался этой передышкой и попробовал снять пси-состояние Гюльнары. Оно было скверным, практически она выдохлась и теперь подгоняла машину и себя тоже лишь одной волей, несгибаемой и все еще сильной, будто бы она… была не человеком уже, а одной из тех демониц, которые тут и только тут могли существовать.

В общем, это было бы даже страшновато, если бы Ромка был способен пугаться. Кстати, его апатия оказалась штукой интересной, о ней следовало подумать. Но ничего не выходило, лишь показалось, что эта отключенность в нем как-то программно обеспечена некоторыми из манипуляций Миры Колбри с его сознанием. «Если вернусь, обязательно выясню, что же она со мной сделала», – решил он. И тут же получил сигнал от Гюльнары: «Когда – именно, когда вернемся, мил друг… Так вот, когда вернемся, можешь делать что хочешь. Но кажется, тебе не захочется… Потому что будем мы битыми неудачниками, провалившимися и ни на что не претендующими». К сожалению, это могло оказаться правдой.

Гюльнара отстрелила еще один из маркеров их пути. «Впрочем, это бесполезно, его-то тут обязательно сожрут эти… Ну, ты понимаешь». Действительно, тварей вокруг копошилось слишком много, они должны были добраться до этого маркера-бакена-подвески-маячка, и тогда… «Да, раздерут в клочья», – согласился он. Потому что ничего из их мира тут существовать не могло, и тем более – заряженного хоть долей человеческого пси.

«А ты молодец, как погляжу, оранжевый свет тебя не убьет». – «Зачем меня убивать?» – не понял Ромка. И лишь тогда вспомнил, как погибали ребята из первого и второго экипажей, оказавшись здесь. «А почему оранжевый свет на тебя не действует?» – спросил он Гюльнару. «Действует, просто тебе этого видеть не положено, вот я и возвела между нами стенку, все фильтры сейчас тебя защищают».

Ромка посмотрел: приборно все выглядело тихо-мирно, пожалуй, даже слишком мирно. Это доказывало, что Гюль не врет, его защищали сейчас чуть не все возможности чудо-машины. Кстати, и врать-то сейчас было невозможно, как бы машинные пси-комплексы его ни прикрывали, он читал Гюльнару изнутри, словно они оба одно целое.

«Потерпи еще немного, мы до лагуны спокойствия в этом свете скоро дойдем. Тогда тебе придется поработать, все фильтры я сниму, сам почувствуешь…» Что он должен был почувствовать, он сначала даже не сообразил. Потому стал приглядываться, что она определила лагуной… Вероятно, они подходили к той точке, из которой он по пси-связи с первым экипажем увидел ожерелье миров… Сейчас это название казалось надуманным и неточным. Вблизи эта штука, чем бы она ни была, казалась лишь продолжением Ада.

Гюльнара прочитала его мысли, усмехнулась. «Неужто все зря? А в общем, может, и хорошо, что зря. Значит, умирать необязательно, вернемся и еще поживем на белом свете».

Они вошли в зону спокойствия, в лагуну эту, где ему предстояло сдавать тест на разумность. Хотя сейчас и это определение казалось вычурным и глупым. Но хоть как-то следовало же называть его видения и все то, с чем ему теперь предстояло работать?

9

Висеть в этом месте было уютно, Ромка даже заулыбался про себя, вот только Гюлька его оборвала:

– Ром, ты не расслабляйся, хоть тебя оранжевый свет и не убивает, все же… Лишнее время тут находиться, наверное, не следует, – сказала она вслух, Ромка даже удивился: зачем это?

И лишь тогда понял: она сейчас тщательнейшим образом разгружала его способности в пси-построениях, даже ментальную связь заглушила и общалась словами, будто светила горящей лучиной.

«Я настраиваюсь». – «Незаметно, какие-то глупости соображаешь, а дела нет». – «Предположим, когда в поиск собиралась, ты сама такие глупости передумала… Едва про детей не заговорила». – «Я до поиска, а ты – сейчас. Большая разница…» – и вдруг она рявкнула, как настоящий сержант на плацу: «Думай, черт тебя побери!.. Впрочем, ладно, просто думай, ну, пожалуйста».

Он попытался вспомнить, о чем соображал, когда увидел прошлый раз ожерелье миров. Ничего не вспомнил, мог бы обратиться к записям в их бортовом компе, кстати, они были в отличном качестве, с полноценной пси-дорожкой, но решил по-другому. Просто стал соображать, куда им двигать. Вот именно, куда? Не назад же, как Гюлька от измотанности предложила, следовало хоть что-то сотворить тут, раз уж вышло, что они сюда попали… Что-то тогда он правильное заметил, а может, расфилософствовался?.. Или следовало представить какие-нибудь законы мироздания, глядишь, и выйдет у него что-то, с чем и вернуться не грех, вернуться домой, на свою Землю…

Кстати, а почему до сих пор ни один из экипажей не заблудился настолько, чтобы… вовсе выйти в другую реальность? Мысли у него поплыли, а вот был ли в том виновен оранжевый свет или он сам каким-то образом выходил на возможность подсмотреть переход к ожерелью миров – это было непонятно. Словно бы издалека, как до него доходили сигналы группы техподдержки, он разобрал мнение Гюльнары:

– Ты бы не засыпал, друже… – оказывается, она опять говорила вслух. Или ему показалось?

И вдруг из марева, которое вокруг них устроили медленно плавающие, словно осенние листья с деревьев, блики оранжевого света, через их странную музыку, сложную и неожиданно знакомую, он стал что-то различать, будто ему полгалактики положили на ладонь. Это было очень необычное впечатление, но он действительно начинал видеть… Полуспираль их Млечного Пути приблизилась к нему, и в ее изогнутых рукавах, состоящих из мириадов миров, вдруг стали проступать какие-то… Нет, дорогами это невозможно было назвать. Но на изображение самих дорог на обычных человеческих географических картах это смахивало.

И откуда это приходило, кто наводил на него такое состояние… «Это же – иное пси-сообщение», – подумалось ему, и тогда он стал видеть… как можно по этим путям ходить, с такой скоростью, что их машинка, в общем-то с довольно слабой системой искусственной гравитации, могла не выдержать. И тогда их попросту раздавит в скорлупке, которой Гюльнара совсем недавно так по-детски восхищалась, если они отправятся в этот путь… Но это было, в принципе, возможно. И теперь он снова отчетливо мог различить – из той воронки пространства, в которой они оказались, которую кто-то из них назвал лагуной спокойствия, пролегал путь к целому ряду… звезд? Так это и есть – звезды?

И еще – планеты: оранжевые, пурпурные, голубые, синие до боли, до рези в глазах, и лишь одна из них голубенько-зеленая, и с белесыми разводами, как предстают на фотках из космоса большие скопления облаков. Всего одна. Сейчас в его странно соображающем сознании она стала, словно в телескопе, подниматься к его представлению, к его способности ее разглядеть, только не глазами, конечно, а другим способом, вроде как более глубоким органом, устроенным в его мозгах и совсем не похожим на глаза…

Он попробовал передать это Гюльнаре, чтобы она тоже увидела внутренним представлением своим, и чтобы никто его больше не считал выдумщиком, придумавшим, вообразившим это ожерелье миров, чтобы сделаться неким феноменом, уникальной личностью, способной на такое, что недоступно другим… Но этого и не требовалось, потому что Гюльнара все поняла.

Но она поняла это по-своему, как пилот параскафа. Она увидела, как можно войти в этот вихрь, в эту пространственную воронку, чтобы выйти с другого ее конца, поближе к зелено-голубой планетке у желтовато-охристой звезды… И она стала действовать. Заложила какой-то немыслимый рывок, потом тряхнула машину так, что, несмотря на защитную внутрикорабельную систему антигравитации, у него зубы заломило, ударило друг о друга, хотя это и трудновообразимо в теории… Да вот на практике, оказывается, бывает! Она совершила этот маневр еще раз, еще резче. Где-то в корпусе их кораблика завыли аварийные пищалки, они звуком пробивались под его шлем, и никакие наушники от этого стона-рева-грохота не спасали.

Половина экранов перед ним погасла, потом на его пультовом столе стало происходить что-то невероятное, будто бы деревья вырывались с корнем от ветра, так и его сигналы на экранчиках и даже обычные лампочки – все разом взбесились. Он поправил шлемное представление органов управления, вгляделся, пытаясь хоть что-нибудь понять, но ничего у него не выходило. А потом… Они вдруг стали двигаться очень быстро, вернее – так быстро, как не бывает никогда, как даже в теории относительности, утверждающей, что не могут материальные объекты обгонять свет… В общем – это было невозможно, но это так же, как стуканье зубов, было. И становилось еще сильнее… Эти ощущения начинали давить на мозги, на все устройство его нервов в теле, на саму способность представлять мир вокруг. Это было похоже, наверное, на смерть, хотя и непонятно, кто же его из этой смерти вернет назад, а может, никто и не вернет?!

Эта мысль и зависла у него в мозгах, как повторяющийся оборот с куском дурацкой, быстро надоедающей песенки на старых, играющих еще на виниловых дисках граммофонах.

Он приходил в сознание пару раз, чуть очухивался, может, на какие-то мгновения… чтобы снова отключиться. Но в памяти у него осталось присутствие все еще сознающей мир Гюльнары, она, словно огромное и страшное существо, почти неотличимое от чудовищ, одно из которых сожрало несчастного Шустермана, нависала над ним, вот только не хотела сожрать, а, кажется, пробовала вызволить из беспамятства, вернуть к жизни… Хотя, по ощущениям, уж лучше бы не возвращала, потому что жизнь была и болезненна, и кошмарна, и по-настоящему травмировала его, как бетонная плита неимоверной тяжести, которая на него свалилась. «Так чувствует себя муха, когда ее настигает мухобойка», – решил он.

Ромка снова пришел в себя, разбирая какие-то странные и, как ему казалось, бессистемные сигналы на пульте перед собой, шлема на нем не было, ему стало страшно. Но страшнее оказалось то, что Гюльнара болталась в своем кресле, как засохшее, неживое ядрышко орешка, сморщенное и бесплодное. Он потянулся к ней, чтобы помочь, хотя не представлял, как это сделать, и снова – все на этом его усилии оборвалось.

А потом… Выяснилось, что он может дышать. То есть смотреть он еще не мог и даже мысленно не мог ни в чем участвовать, но вот дышать у него уже получалось. Тогда он сообразил, что пережил эту воронку, которую наметила Гюльнара. В которую она же его практически и втянула, и это обещало хоть какое-то продолжение его ощущений-возможностей.

Повалявшись некоторое время, за которое он пробивался через какие-то немыслимые пласты боли, как когда-то Гюльнара, воспользовавшись малым присутствием в реальности ее параскафа, пробивалась через стены лабиринта, где-то позади, в Чистилище… Вот так же и он примерно выходил теперь на поверхность, приходил в сознание. И самое удивительное, что у него получилось, он вернулся в мир. Который был ему, похоже, совсем не рад, но это его сейчас не волновало. Он беспокоился о Гюльнаре.

Она тоже, как это ни удивительно, приходила в себя. Они оба пережили этот рывок. Рывок куда? В другое пространство? Нет, он совершенно точно был уверен, что здесь, в этом мире, они оба и вместе с машиной присутствуют почти со стопроцентной реальностью, они тут были – вполне настоящими, даже чуть больше, чем настоящими. Они тут были со всеми своими человеческими качествами. Хотя сейчас и еще довольно долго казалось, что главным из этих качеств было ощущение боли.

Но и это проходило. Через какое-то время он вдруг понял, что к нему возвращается способность задать Гюльнаре вопрос. Он и спросил, пусть медленно, неуверенно, но все же достаточно разумно, кажется – разумно: «Ты как?»

«Неужели кончилось? Мне казалось, мы уже никогда…» Что она хотела спросить, он сразу не понял. Но потом снова высказался, чтобы не молчать: «Мы, кажется, еще живы. Удивительно». – «Ага, удивительно… Тебе-то хорошо было, ты отключился еще на трети пути, а я… Как змея на сковородке тут извивалась, чтобы… Нет, даже сейчас не пойму, что же я делала». – «Если ты тоже валялась бездыханной, тогда ты не можешь судить, на трети пути я отключился или в самом начале. Нужно по приборам посмотреть, что с нами было». – «У меня сил нет. Смотри сам, если хочешь».

Он посмеялся над ней. Потом спросил уже веско, надежно так спросил, почти как разумный человек: «Кто у нас пилот? Ты и смотри, потому что…» – «Подожди, дай очухаться по-настоящему. Или хотя бы еще чуть…» Прошло столько времени, что могло показаться, будто они оба обратились в мумии. Но в конце концов она стала что-то посылать в машину, вызывая ее приборные пси-контуры. Машина отозвалась, даже словно бы обрадовалась, что люди все еще живы. Но это была уже ненормально эмоциональная, психически наведенная и совсем необязательная реакция.

«Та-ак, все вроде бы в порядке, – доложила Гюльнара, пилот их машины. – Сейчас включу обзор…» И она включила.

Это была, без сомнения, какая-то из звезд, раза в два, может, в два с половиной, побольше и помощнее их родного светила, их привычного Солнца. С хорошей, развитой планетной системой. Ромка тоже попробовал приподняться и посмотреть разумно.

Они висели почти без кинетики и вне плоскости эклиптики. До орбиты ближайшей планеты по перпендикуляру к плоскости, как предположил бортовой комп, было девять астрономических единиц, один и тридцать пять сотых тераметра.

Их бортовой телескоп не позволял сразу же рассмотреть имеющуюся планетную систему, потому что управлялся почти вручную. Поиск объектов через вычислительную машину был затруднен, но у них теперь было много времени, и они не торопились. Через локальные бортовые трое суток, за которые они даже немного привели себя в порядок, стало ясно, что они попали в ту же спираль их галактики, где и Земля находится, то есть они не очень далеко ушли от нее, но все же, как показали вычисления по астрономическим картам, на шестьдесят светолет. Они решили, что рывок у них получился приличный. Об этом Гюльнара высказалась так:

– Неслабо мы попутешествовали, не находишь?

Эпилог

После бортового душа, который создавал пусть не слишком определенное, но все же ощущение чистоты, она облачилась в простенький бумажный халатик и работала с телескопом, разглядывая космос по всем экранам подряд. Ромка тоже валялся в своем кресле в майке и шортах, зато без гигиенического пояса. Вместо него он повязался длинным купальным полотенцем, которое потом пойдет в переработку, и из него должны были изготовить новое, почти стерильное полотенце. А может, эту ткань машины превратят во что-нибудь другое, например в тарелки, из которых они станут есть ту самую витаминизированную бурду, которой им предстояло теперь кормиться.

– Ты как тут собираешься передвигаться? Объясни лопуху в астронавигации еще раз.

В принципе, они об этом уже говорили не раз, как и о многом другом – тоже, но Гюльнару эти разговоры успокаивали, и он решил, что лишний раз обратиться к ее рациональной части общего состояния будет полезно.

– Пси-аккумуляторы наши почти до донышка разряжены, одна я здесь серьезных скоростей развить по пространству не сумею. А от тебя помощи, как от козла молока. – Она постепенно воодушевлялась. – Поэтому попробую все-таки подзарядить их, и двинем… Куда прикажешь? Думаю, до эклиптики доберемся за три-четыре бортовых месяца, если по кратчайшему пути.

– А знаешь, пока ты спала сегодня, я посмотрел записи… Наш третий буй ты, как выясняется, отстрелила во время перехода. Прямо в «кротовой норе». Удивительно, как ты сообразила, как сумела?

– Меня тоже программили, как тебя, только для своей работы. И не помню, чтобы я это сделала, но, возможно, да, сделала. – Она нашла что-то заинтересовавшее ее в районе облака астероидов, которые кружили между орбитами планет четвертой и пятой, поэтому чуть помолчала. Со вздохом откинулась на спинку кресла. – Я тоже проверяла, едва очухалась. Бакена в креплениях нет, а значит, я его где-то пульнула, словно хлебную крошку, чтобы нас нашли и выручили. Кстати, ты молодец, начинаешь думать, это ободряет извозчика.

– Мы оба вроде стойких солдатиков, – он и сам чувствовал неотчетливость сравнения.

– Ерунда, мы такие спокойные, потому что нас Колбри обработала до самых глубоких пластов сознания, или даже подсознания, или сверхсознания, до которых могла дотянуться. Не мы такие вот непробиваемо-железно-стойкие, а просто программы работают. – Она подумала. – А может, мы уже не совсем люди, а вроде тех… чудищ. То есть для каждого из нас мы по-прежнему люди и для машины – люди еще, раз она нас слушается, а вот на взгляд незаинтересованного наблюдателя оба мы… Хотя, если соображать пошире, мы уже, конечно, не люди, если сюда забрались.

– Давай-ка действовать так: направляйся вон к той планетке, у которой что-то вроде большой Луны имеется. То есть к пятой планете. И уж конечно, сделай милость, выходи на нее с учетом орбитального движения.

– Сама понимаю, что и как тут следует… делать. – Она начала хлопать по клавишам маленького цифрового пультика, прикидывая в уме вычисления. – Корень из… девяноста, если в астрономических… Девять, сорок восемь шестьдесят восемь десятитысячных… Думаю, точность будет достаточная, учитываем снос от солнечного ветра, неравномерность гравитаций…

Ромка перевел ее цифирь и на свой экранчик тоже, прикинул порядки чисел. Все правильно. Она кивнула сама себе, еще раз взглянула на выбранную пятую планету.

– Близко здешняя луна от материнской планеты ходит, конечно, не как наша, подальше ее орбита отстоит, примерно в половине мегаметров… Но тоже – довольно близко, по космическим меркам. Даже по планетарным стандартам – совсем рядом, почти впритирку.

Ромка ее не слушал, в нем росло странное ощущение, в отношении которого ментопрограммы Миры Колбри не действовали, он словно бы снова мог видеть мир эмоционально окрашенным, цветным, хотя, к сожалению, только в этом секторе мышления. Описать это было непросто, но из него, из этого состояния следовал тот простой вывод, что все с ними будет хорошо. И эта идея медленно перерастала в уверенность… И вдруг он понял, что Гюльнара трясет его за плечо.

– Ты чего? – глаза ее были очень близко. Она увидела, что он приходит в себя, вздохнула, поправила волосы, отошла к своему пульту. – Странный ты все-таки, но я понимаю, задумался.

– Что ты спросила?

– Поинтересовалась, а почему именно к этой планете ты решил так определенно направиться?

Ромка на фоне своего прежнего ощущения удачи или чего-то подобного сообразил, что пояснять обычные вещи, пусть даже гипотезы, будет очень кстати. Это ведь приятно, попробовал он себя уговорить, – выглядеть умным, знающим и способным интересно рассказывать, разве нет?

– В общем-то, ничуть я не задумывался, просто у меня, что называется, в зобу дыханье сперло… от радости. Потому что все с нами теперь будет хорошо.

– В самом деле? – Она заметно помрачнела, их заброшенность и одиночество перед лицом безбрежного космоса определенно давили на ее психику, угнетали, несмотря на ту схему подкрепления, которой их накачали. – Поделись, если не жалко.

– Сейчас, только приду в себя, – но долго мучить ее теперь, когда он был уверен, что они все сделали правильно и поход сюда не был высокотехнологичным самоубийством, ему не хотелось. Поэтому он начал объяснять: – Только это довольно сложно и долго получится. Я сейчас как-то не во всем уверен, но… Значит, так. Есть довольно старая идея, что Луна человечеству дана не просто так. А кто-то очень сильный и мудрый, с совсем другими, чем у нас, возможностями, способный даже космические объекты планировать и настраивать, создал…

– Инопланетян мы так еще и не встретили, несмотря на все поиски, – веско уронила она.

– Это теперь, когда мы вышли в солнце-орбитальный космос, их нет, а прежде замечались объекты весьма странных возможностей. В двадцатом веке, например, зафиксированы сотни тысяч случаев, когда проявлялось что-то, о чем люди могли только гадать. И не только на Земле, но и на Луне, и у других наших планет… В общем, не сбивай, я сам собьюсь.

– Все, молчу.

– Итак, предположим, что существует космическая раса неких разумных, для которых возможны самые невероятные, по нашим сегодняшним представлениям, инженерные конструкции. В таком случае они, подразумевая, что мы когда-нибудь выйдем в космос, подставляют нам нашу Луну как вариант космодрома подскока. Чтобы мы не тратили неимоверно много ресурсов для космического выхода.

– Интересно, – суховато отозвалась Гюльнара.

– В таком случае вполне возможно допустить, что они и червоточину сделали для нас, к планете, которая нуждается уже в нашем участии, в нашей способности ее исследовать и, возможно, содействовать возникновению там расы разумных. То есть мы с тобой прибыли туда, куда нам следовало прибыть, чтобы по их плану опекать уже следующую расу.

– Ага, понимаю. Ты полагаешь, что если у нас есть наша Луна, то и здесь, у этой планеты, где тоже есть такая… такой вот космодром подскока, найдется кого опекать? Воспитывать даже нашими слабыми силенками тех, кто со временем станет следующим разумным человечеством, способным доразвиться до попытки покорения космоса? – она подумала. – А почему они сами, раз такие всемогущие, не могут их тут опекать? Зачем понадобились мы?

– Можно предположить, что сверхцивилизация, в принципе, утратила способность содействовать развитию примитивных аборигенов. Понимаешь, они отошли от них слишком далеко, слишком переродились в своей эволюции… А вот те, кто только-только выполз из дикости, как мы, как люди, способны на это. – Он вытер лицо, ему хотелось умыться, но и договорить Гюльнаре тоже хотелось. – И тогда следует, что Пачат-гуру был прав: только гуманность является ключом и пропуском в червоточине, иначе бы нас сюда попросту не выпустили, не разрешили бы пройти так, как нам удалось. Ведь одно дело изучать собственную Землю, пусть и в иных зеркалах, и совсем другое – вмешиваться в жизнь новых миров… Это возможно только с благими желаниями.

– Неожиданная идея, но ты всегда этим отличался… Сам придумал?

– У меня были кое-какие мысли, и кажется… В общем, возможно, мы угадали.

– Ты угадал или не угадал, – отозвалась она. И снова вздохнула. – А что будет с нами, с тобой, со мной? В этих условиях нас что же, эти всемогущие подсадят на свои космические машины и доставят домой? Или мы с тобой обречены тут играть роль местных божков? Так у нас нет для этого подготовки, и мы без связи с Землей на самом-то деле ничему их, этих местных, если они есть, научить не сумеем. Наоборот, мы сами должны будем учиться у них выживать…

– Ты правильно выразилась – без связи с Землей… Действительно, для такого дела, которое тут нам, людям, возможно, предстоит, нужны довольно значительные ресурсы. Институты нужны, целые исследовательские программы, многоходовые и отнюдь не самопальные. Нужны…

– Так что с нами?

– Есть еще одна идея. То, что мы сюда прорвались, делает нас участниками этого проекта. По крайней мере, я на это рассчитываю. – Роман снова обвел глазами экраны их параскафа. – Если наши в Чистилище теперь пойдут к голубому горизонту снова, их пропустят, они, возможно, научатся там работать и, вполне вероятно, даже покорят время… Теперь-то им это будет позволено. А потом они, если захотят, совершат скачок сюда и спасут нас. Вернут домой. – Он ненадолго задумался. – Только там будет уже совсем другой мир. Понимаешь, мы создали обратную петлю изобретений…

– Это еще что такое?

– Так, слушай внимательно. Человечество всегда развивалось последовательно, сначала палка для охоты, потом огонь, кремниевый нож, приручение животных… И лишь потом, допустим, волокуши, и затем – колесо. Иначе невозможно. Если изобретаешь колесо прежде одомашнивания тягловых животных, это ничего не даст.

– Допустим, таскать волокуши или даже тележку я могу заставить пленников каких-нибудь или всяких малоценных соплеменников… Но основную твою мысль я поняла. И что дальше, что это за петля открытий?

– А в нашем случае получается вот что. Мы не последовательно приобретаем способность изучать те зеркала Земли, которые лежат за голубым горизонтом, а сначала совершаем прорыв сюда, в эту звездную систему, и лишь потом начинаем изучать зеркала. То есть делаем открытие более высокого порядка, чтобы получить возможность использовать свои способности там. Это и есть ненормальная, ретроградная петля открытий. Ну ты же должна была в планетарной астрономии изучать ретроградные орбиты и циклы?!

– Ты об этом писал свою диссертацию? – подозрительно спросила она. – Ха, или даже три – ха-ха-ха! Кто тебе сказал, что прорыв сюда – открытие более высокого порядка, чем возможность выхода за пределы, ограниченные голубым горизонтом? Может быть, именно сейчас все и развивается последовательно?

– Не знаю, мне так показалось… Все-таки прорыв через червоточину, достижение других миров делает человечество космическим фактором. А изучение зеркал, как бы там ни было, какая-то местечковая возня.

– Тебе просто хочется, чтобы нас спасли, вот и напридумывал… – Она опять вздохнула. – Хотя мне тоже хочется.

Они посидели молча. Ромка перенаправил верньером какой-то из экранчиков на нее, рассмотрел ее лицо и вдруг удивился – она плакала.

И вот тогда… Словно откровение самого космоса, сначала очень издалека, неуверенно, слабо… не громче комариного писка, но бортовой комп каким-то образом, можно сказать – догадался, усилил звук. Они разобрали – на чистейшем русском языке:

– Параскаф из ожерелья миров, Роман Олегович… Гюльнара Сабирова, отзовитесь! Отзовитесь, вас вызывает спасательный модуль.

Оба затаили дыхание. Ромка даже попробовал привстать, но обессиленно опустился в кресло… Потому что этот голос продолжал:

– Вызываем вас. Мы почему-то вас не видим! – И после недолгой паузы, почти с упреком: – Мы тут уже неделю болтаемся, вас встречаем. Да отзовитесь же!

Голос теперь был сильный и ясный.

– Они прошли… Они научились там чему-то и явились сюда, чтобы спасти нас, – произнес Ромка, хотя мог бы этого и не говорить.

– Знаю, – только губами, беззвучно отозвалась Гюльнара. Теперь она плакала уже откровенно, не сдерживаясь. И лишь когда поняла, что он за ней наблюдает, попробовала вытереть эти слезы, по-детски, ладошкой. – А ты, Вересаев, молодец, не обманул.

– Я же тебе про эту обратную петлю открытий только что рассказал. – Он даже приободрился. – Я на это рассчитывал…

Но она уже его не слушала, она крутила поисковую антенну, чтобы найти в черном, безбрежном космосе, который, казалось, вливался к ним в машину через многие экраны… вызывавшую их крохотную точку, зернышко человеческого космического кораблика. А сама уже кричала:

– Мы здесь, мы вас еще не видим!.. Но мы – здесь! Мы подаем сигнал, чтобы вы подобрали нас поскорее! – Потом она вскочила, поцеловала Ромку крепко-крепко в губы и уже ему одному тихонько призналась: – Оказывается, я так соскучилась по Земле. А ты?

Content

Николай Басов
Иномерники

Глава 1 Открытие Чистилища

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава 2 Ужас иномерностей

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава 3 Новая параллельность

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава 4 Тест на разумность

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Эпилог