Барбара Картленд

Благоухающий Цветок

Глава первая

1880 год

— Мисс Азалия, сэндвичи для генерала готовы. Берроуз их отнесет его светлости. Сейчас посмотрю, нет ли его поблизости.

— Не беспокойтесь, миссис Берроуз, — ответила Азалия. — Я отнесу сама. Присядьте и отдохните.

— Ох, мисс Азалия, я так устала, что ног под собой не чую, а спина просто разламывается.

— Так присядьте же, — ласково уговаривала старушку Азалия. — Вы слишком переутомились.

Она видела, что пожилая домоправительница страшно устает, но говорить об этом тете, леди Осмунд, было бесполезно.

Азалии казалось просто бесчеловечным взваливать на столь престарелую чету, как Берроузы, все приготовления к званому обеду, который устраивали перед отъездом из Англии ее дядя, генерал Фредерик Осмунд, и его жена.

Берроузы верой и правдой служили отцу генерала до самой его кончины и сейчас находились в весьма преклонных летах. Долгие годы они вели хозяйство в Батлесдон-Хаусе, лондонском дворце Осмундов, и едва ли предполагали, что на старости лет им вновь придется много трудиться.

Однако за два месяца до отъезда в Гонконг генерал перебрался с женой, дочками-близнецами и осиротевшей племянницей в Лондон.

И тогда дворецкому Берроузу пришлось принять на себя командование нанятыми за самую низкую плату, плохо обученными лакеями, а миссис Берроуз, стоявшей на пороге восьмидесятилетия, вновь заниматься кухней.

Прожив много лет в Индии, леди Осмунд привыкла иметь дело со слугами, выполнявшими малейшие ее прихоти за мизерную плату и скудную пищу, и после возвращения в Англию не делала ни малейших усилий, чтобы приспособиться к здешним условиям.

Пока генерал жил в Олдершоте, небольшом городке под Кимберли в сорока милях от Лондона, где находилось несколько крупных военных лагерей, все обстояло проще. Прислугу в дом брали из солдат, а их жены, жившие в семейных казармах, с радостью принимались за любую работу, стараясь заработать хоть немного денег.

Впрочем, когда дело доходило до платы, леди Осмунд проявляла неимоверную скупость. Из-за этого в Лондоне удавалось нанимать только самых молодых и неопытных девушек, и миссис Берроуз постоянно сетовала, что они больше путаются под ногами, чем помогают.

Еще составляя списки гостей и рассылая приглашения, Азалия подумала, что ее в день бала непременно отправят на кухню на подмогу старой домоправительнице. Тем более что она имела неосторожность посетовать при леди Осмунд на только что нанятую нерадивую судомойку и нерасторопную горничную.

— Еще две поденщицы придут помогать с уборкой, — равнодушно ответила леди Осмунд.

— Но ведь придется готовить много блюд к торжественному обеду, да еще для ужина, который подадут во время бала, — напомнила Азалия.

Воцарилась пауза. Затем, с холодным огоньком во взгляде, слишком хорошо знакомым Азалии, леди Осмунд произнесла:

— Ты так беспокоишься за миссис Берроуз, Азалия. Не сомневаюсь, что тебе захочется ей помочь.

Помолчав, Азалия тихо спросила:

— Тетя Эмилия, вы не хотите, чтобы я… присутствовала… на балу?

— На мой взгляд, тебе совершенно необязательно там появляться, — ответила леди Осмунд. — Надеюсь, дядя дал тебе ясно понять, каково твое положение в этом доме… И когда мы приедем в Гонконг, оно не изменится, можешь не надеяться.

Азалия ничего не ответила, но ей стало больно от такой откровенной неприязни. Уже два года она испытывала ее на себе, и все-таки это до сих пор ранило душу.

Тем не менее она сдержалась и подавила протест, готовый сорваться с ее уст. Причина была простой: девушка опасалась, а верней, ужасно боялась, что тогда ее оставят в Англии.

А ей страстно хотелось вернуться на Восток, услышать певучую речь его жителей, ощутить тонкие ароматы пряностей и цветов, запах древесного дыма, прикосновение ласковых лучей солнца, а больше всего ей надоела лондонская промозглая погода.

Правда, в Гонконге все будет не так, как в Индии, но это тоже Восток. В сознании Азалии все земли, лежащие к востоку от Суэцкого канала, были озарены золотистым сиянием и казались солнечным раем.

С тех пор как ее, онемевшую от невыразимого горя после кончины отца и всех обрушившихся вслед за этим невзгод, увезли из Индии, прошло два года. Но девушке они казались целой вечностью. Ведь прежде жизнь ее была радостной и интересной. Полк, в котором служил отец, то и дело направляли в разные провинции страны, офицеры и их семьи жили в походных бунгало, и девушка заботилась об отце и выполняла после смерти матери роль хозяйки дома.

Больше всего Азалия любила бывать в северо-западных княжествах, где отец служил на границе. В месяцы затишья ей дозволялось сопровождать его, но, если среди местного населения вспыхивала смута, женщин и детей отправляли в безопасное место, а офицеры отсутствовали порой месяцами.

Впрочем, одиночество не тяготило ее, так как в доме оставались слуги из числа солдат, которых она знала с раннего детства. К тому же рядом находились жены и матери других офицеров полка, неизменно готовые прийти девочке на помощь, утешить и отвлечь, если им покажется, что она загрустила и скучает. По врожденной деликатности Азалия не противилась этому, хотя на деле никогда не ощущала себя одинокой. Дни ее проходили за хлопотами по хозяйству, к тому же она была любознательной и не упускала возможности получше узнать страну.

Она любила Индию — любила в ней все. Ее интересовала история этой древней земли, у различных учителей она брала уроки языка той или иной провинции, где в тот момент дислоцировался отцовский полк.

Разумеется, время от времени ей доводилось видеть своего дядю-генерала. Сэр Фредерик был намного старше отца и выше его по должности; и он, и его жена казались девушке высокомерными и слишком уж напыщенными.

Лишь позже она убедилась на собственном горьком опыте, как не похожи между собой родные братья.

Дерек Осмунд всегда был веселым и беззаботным, разумеется, если это не касалось военной службы. Отличала его и необычайная доброта. Дочь не могла припомнить и дня, чтобы он не хлопотал о ком-нибудь из своих солдат или несчастном семействе из местных жителей.

Нередко, когда он возвращался с занятий на плацу, его уже ждали индусы — взрослые и дети: они приходили к нему со своими болячками, уверенные, что «хороший господин» поможет им.

Конечно, медицинских навыков отцу не хватало, однако искреннее сочувствие, ободряющее слово рассеивали их страхи и давали надежду на выздоровление; они уходили от него наполненные счастьем, чего не смог бы дать ни один доктор.

Азалия часто напоминала себе, что отец умел озарять жизнь радостью. Так любила повторять и мать, когда они еще жили все вместе.

— Сегодня у папы выходной, — говорила она дочери. — Вот теперь мы повеселимся! Что, если нам устроить пикник?

Верхом на лошадях они отправлялись втроем на пикник — то к реке, то на гору, то в какую-нибудь древнюю пещеру, связанную так или иначе с историей Индии.

И теперь Азалии казалось, что в ее детстве не было ни дня, когда бы не сияло солнце, ни вечера, когда бы она не ложилась спать с улыбкой на устах.

А потом внезапно, как гром среди ясного неба, на нее обрушилось страшное несчастье!

«Как могло это случиться? Господи, как мог Ты допустить такое?» — так рыдала она ночами на корабле, увозившем ее из Индии в холод и, как она была уверена, в кромешную мглу Англии.

И вот даже теперь, спустя два года, порой ей хотелось себя убедить, что этот жуткий кошмар ей только снится, что на самом деле она вовсе не живет в семье дяди-генерала, где с ней обращаются как с парией! Но увы! Все это было печальной явью. Генерал не желал прощать своему младшему брату всего случившегося, того, как он погиб, и поэтому Азалию не любили, откровенно презирали и унижали как только возможно.

«Папа был прав! Абсолютно прав!» — постоянно убеждала себя Азалия. Ее так и подмывало прокричать эти слова в лицо дяде, особенно когда он восседал с самодовольным видом во главе стола, а с ней разговаривал таким тоном, каким не обратился бы и к собаке.

Прибыв в Англию два года назад, она явилась в рабочий кабинет сэра Фредерика и там услышала от него, на что может рассчитывать в будущем.

Переезд из Индии сопровождался мучениями не только душевными, но и физическими. Шел ноябрь, и из-за сильного шторма, разыгравшегося в Бискайском заливе, почти все пассажиры корабля очень страдали от сильной качки. Впрочем, Азалию донимал не ветер, швырявший судно как легкую щепку, не огромные волны — она страдала не от морской болезни, а от холода.

За годы, проведенные в Индии, она приспособилась к жаре. Вероятно, из-за текущей в ее венах русской крови зной индийских равнин не был для нее таким изнурительным, как для большинства чистокровных англичан.

Ее мать была русской, а родилась в Индии, что, как узнала Азалия, оказалось еще одним грехом, за который ей приходилось расплачиваться, поскольку дядя терпеть не мог чужеземцев и презирал даже англичан, которым довелось появиться на свет в Индии.

Когда сильно исхудавшая за дорогу — кожа да кости — племянница предстала перед дядей, выстукивая зубами дробь от холода, стоявшего в его кабинете, в ней мало что напоминало кареглазую красавицу, так похожую на мать. Потрясенная гибелью отца, она не могла проглотить ни кусочка, глаза распухли от слез, а темные волосы, прежде роскошные и блестящие, сделались безжизненными и тусклыми, как пакля.

Некрасивая и жалкая, она ничем не могла смягчить застывшую в глазах дяди суровость, и в его голосе явственно звучала неприязнь.

— Мы с тобой понимаем, Азалия, — заявил он, — что безответственное и предосудительное поведение твоего отца могло навлечь позор на весь наш род.

— Папа поступил правильно! — еле слышно произнесла девушка.

— Правильно? — прорычал генерал. — Правильно, что убил высшего по званию офицера?

— Вы ведь знаете, что папа не хотел убивать полковника, — возразила Азалия, — а произошел несчастный случай. Он просто пытался удержать полковника, ведь тот совершенно обезумел и жестоко избивал девушку.

— Туземную девку! — презрительно процедил сквозь зубы генерал. — Вне всяких сомнений, она заслуживала преподанного ей урока.

— Эта девушка не первая, с кем полковник так жестоко обращался, — не согласилась Азалия, поежившись от нахлынувших на нее воспоминаний. Извращенная жестокость этого человека была известна всем.

Но что могла она объяснить этому суровому, похожему на гранитного истукана человеку?.. Как рассказать об ужасных женских криках, внезапно нарушивших мягкую прелесть южной ночи? Какое-то время Дерек Осмунд выжидал, но крики, звучавшие из бунгало полковника, не утихали, а, наоборот, становились все отчаянней, и он вскочил на ноги.

— Негодяй! — воскликнул он. — Так больше не может продолжаться! Эта девушка еще совсем ребенок, к тому же она дочь нашего портного.

И тогда Азалия поняла, чей голос доносится до них. Кричала девочка лет тринадцати-четырнадцати, которая пришла в лагерь вместе со своим отцом, портным. Она помогала ему кроить и шить, а работали они на верандах у заказчиков. У девочки были ловкие руки, и за сутки они вдвоем могли сшить новое платье или рубашку, привести в порядок офицерский мундир.

Азалия часто разговаривала с девочкой, любуясь ее бархатными глазами с длинными черными ресницами. Если приближался мужчина, девочка всегда закрывала лицо сари, однако полковник, несмотря на свое беспробудное пьянство, видимо, разглядел нежный овал личика и округлости фигуры, которые не могла скрыть мягкая ткань.

Дерек Осмунд направился к бунгало полковника. Крики усилились, затем раздался гневный голос полковника, пронзительный вскрик. И наступила тишина.

Лишь впоследствии Азалия смогла воссоздать картину случившегося.

Отец увидел полураздетую дочку портного, стонущую под градом ударов, наносимых полковником.

Такова была обычная прелюдия перед актом насилия; все младшие офицеры знали, что полковник удовлетворял таким образом свои низменные желания.

— Какого дьявола тебе здесь нужно? — взревел полковник, увидев Дерека Осмунда.

— Сэр, вы не должны так обращаться с девушкой!

— Ты много себе позволяешь, Осмунд!

— Я просто хочу вам сказать, сэр, что ваше поведение предосудительно, негуманно и являет собой дурной пример для подчиненных.

Полковник в ярости сверкнул глазами.

— Убирайся из моего жилища и не лезь не в свои дела! — зарычал он.

— Это мое дело, — ответил Дерек Осмунд. — Долг всякого порядочного человека защитить слабого.

В ответ полковник лишь захохотал:

— Катись к чертям! Впрочем, если тебе интересно посмотреть, то можешь остаться.

Он крепче сжал в руке трость, схватил несчастную за волосы и швырнул на колени.

Ее спина уже вся покрылась вспухшими рубцами от полученных ударов, и, когда трость опустилась еще раз, она закричала. Крик был слабым, девушка уже теряла силы.

И тогда Дерек Осмунд размахнулся. Его кулак врезался в подбородок полковника, и тот, плохо державшийся на ногах после выпитого за обедом джина, упал навзничь и ударился затылком о железную ножку кровати.

Молодому и крепкому организму это падение не принесло бы особого вреда и, уж конечно, не могло быть роковым. Но полковой хирург, вскоре после этого явившийся в бунгало, констатировал смерть.

Что случилось потом, Азалия знала весьма смутно. Хирург привез сэра Фредерика, случайно оказавшегося неподалеку в гостях у губернатора провинции. Сэр Фредерик взял дело в свои руки, переговорил с братом наедине.

Домой Дерек Осмунд уже не вернулся. На следующее утро его нашли мертвым за пределами лагеря, и Азалии было сказано, что отец погиб на охоте, преследуя какого-то зверя.

Девушка понимала, что отцу грозил военный трибунал, и именно это подтолкнуло его к самоубийству. Дело решили замять, и официально полковой хирург заявил, что он уже не раз предупреждал полковника о плохом состоянии его сердца и что на этот раз физические усилия оказались для него фатальными.

За исключением сэра Фредерика, полкового хирурга и одного из старших офицеров подробности случившегося не знал больше ни один человек, если не считать, разумеется, Азалии.

— Безответственное поведение твоего отца едва не навлекло позор на наш род, на полк, в котором он служил, и на всю империю, — сказал тогда генерал. — Вот почему, Азалия, ты не должна говорить об этом никогда и никому. Надеюсь, тебе это ясно?

Вместо ответа последовало молчание. Наконец Азалия еле слышно произнесла:

— Конечно, я не скажу об этом никому из посторонних. Но ведь когда-нибудь я выйду замуж, и мой муж захочет знать всю правду.

— Ты никогда не выйдешь замуж.

В словах генерала прозвучала ледяная уверенность.

Азалия взглянула на дядю, широко раскрыв от изумления глаза.

— Почему не выйду? — еле слышно вымолвила она.

— Потому что, являясь твоим опекуном, я никогда не дам тебе на это разрешение, — заявил генерал. — Ты должна нести кару за грехи твоего отца и обо всем, что произошло в Индии, будешь молчать до самой могилы.

Какое-то время парализованный от изумления рассудок Азалии никак не мог усвоить смысл прозвучавших слов. А сэр Фредерик с презрением добавил:

— К тому же ты совершенно лишена привлекательности, как, впрочем, и богатого приданого, так что едва ли найдется ненормальный, готовый повести тебя под венец. И тем не менее, если это все же случится, ответ мой будет неизменен — нет, нет и еще раз нет!

Девушка затаила дыхание и на какое-то время лишилась дара речи. Прежде она даже не могла и помыслить о том, что такое возможно в ее жизни. В свои шестнадцать лет она еще не успела отдать кому-то свое сердце, но в глубине души никогда не сомневалась, что рано или поздно выйдет замуж, что у нее будут дети. А еще ей хотелось, чтобы ее муж тоже был военным, как и отец, и чтобы они по-прежнему жили в Индии.

Она выросла в среде военных, гордилась тем, как высоко ценил ее отец честь полка и личным примером вдохновлял своих подчиненных, любивших его за порядочность и заботу об их нуждах.

С полком были связаны все ее помыслы и дела; лошади, парады, передислокации, упаковка нехитрого домашнего скарба, семьи других офицеров, их жены и дети, бесчисленная армия туземцев, кормившихся возле военных и казавшихся такой же неотъемлемой частью полка, как и служившие в нем сипаи.

По утрам она просыпалась под звуки побудки, а вечерами, во время спуска флага, слушала сигнал отбоя, пронзительным эхом разносившийся по военному лагерю в надвигающихся сумерках.

Полк был для нее домом, частью жизни, и, когда ей вспоминались флажки, трепещущие на пиках кавалерии, и стройное пение занятых работой солдат, никогда не затихающая после гибели отца боль делалась еще острей.

Уезжая из Индии, она говорила себе, что непременно вернется, что не навсегда покидает эту древнюю страну.

И вот теперь дядя заявляет, что у нее нет иного будущего, чем жить в этом ненавистном доме и молча сносить каждый день унижения от своих родственников.

Не только за отцовский поступок приходилось ей нести наказание. И дядя, и тетка дали ясно понять, что их не устраивала и ее мать, потому что была русской.

— Ты никому не должна говорить о происхождении своей матери, — предостерег Азалию сэр Фредерик. — В свое время брат крайне неудачно выбрал себе спутницу жизни, и я не раз давал ему это понять.

— Почему вам это так не нравилось? — поинтересовалась девушка.

— Потому что смешивать расы всегда очень дурно, а ведь русских даже нельзя считать европейцами! Твоему отцу следовало взять в жены порядочную английскую девушку.

— Вы хотите сказать, что моя мать не была порядочной? — сердито спросила Азалия.

Сэр Фредерик поджал губы.

— Твоей матери нет в живых, поэтому я не стану говорить о ней то, что думаю. Но повторяю еще раз: тебе лучше не распространяться относительно ее русского происхождения. — Голос генерала сделался строже, и он продолжал: — В любой момент мы можем оказаться в состоянии войны с Россией, на этот раз на северо-западной границе. Но даже и без открытых военных акций русские баламутят индусов, проникают через наши рубежи, а их шпионов можно обнаружить где угодно. — Он с презрением взглянул на бледное лицо Азалии и резко добавил: — Весьма прискорбно, что я вынужден держать у себя в доме особу, в жилах которой течет дурная кровь! Находясь под моим кровом, ты никогда не должна упоминать имя своей матери.

Поначалу Азалия была слишком раздавлена горем, чтобы постичь все случившееся. Затем, год спустя, когда ей не разрешили продолжать образование, она осознала, что занимает в доме дяди положение где-то на уровне поденщицы или бесплатной служанки.

В семнадцать лет, когда ее кузины-близнецы Виолетта и Маргарита получили возможность бывать в высшем свете и непрестанно ездили с бала на бал и меняли наряды, из нее сделали горничную, секретаря, швею, экономку.

И вот теперь, спустя еще год, она с ужасом поняла, что жизнь ее так и пройдет в услужении семейству дяди-генерала, ведь надеяться ей не на что и остается только смириться с долгими годами, заполненными одной и той же нудной и однообразной работой.

И вдруг, словно чудо, приходит известие о том, что генерала переводят из Англии в Гонконг. Азалия даже не поверила такому счастью, к тому же поначалу она не сомневалась, что сэр Фредерик и его жена не захотят взять ее с собой.

Впрочем, вскоре она догадалась, что они стараются не оставлять ее без присмотра, ведь отцовская смерть по-прежнему является тайной генерала, и он боится, что племянница проговорится и случившееся с его братом приобретет скандальную огласку. Именно это, а также происхождение ее матери и заставляло суровых родственников держать ее подальше от общества и не выпускать из-под своего надзора. Отрицать, что она их племянница, они не могли, но уверяли всех, что Азалия замкнутая и нелюдимая.

— Азалия дикарка, она не танцует и избегает балов, — как-то заявила тетка своей приятельнице, несмело предложившей включить девушку в число приглашенных вместе с ее кузинами.

Азалии захотелось закричать, что это неправда, но она не сомневалась, что такой поступок лишь навлечет на нее дядин гнев и ничуть не изменит ее жалкого положения в этом доме.

Но Гонконг по крайней мере ближе к любезной ее сердцу Индии. И там ее будут окружать цветы и птицы, она будет купаться в солнечном свете и видеть улыбающиеся лица.

— Мисс Азалия, если вас не затруднит, отнесите эти сэндвичи в кабинет сэра Фредерика, — сказала миссис Берроуз, прервав размышления девушки. — В кладовой стоит графин виски. Генерал распорядился, чтобы его не выставляли до конца вечера, а то гости все выпьют. Он хочет, чтобы ему побольше досталось.

— Да, я знаю, — отозвалась Азалия, — я захвачу графин с собой. Пусть ваш муж немного отдохнет, ведь с ревматизмом не побегаешь по лестницам.

— Ах, добрая вы душа! Прямо не знаю, что бы я без вас делала, ведь с обедом и ужином столько хлопот!

И это было верно.

Азалия, сделавшаяся к тому времени умелой кухаркой, приготовила почти половину обеденных блюд и все блюда для ужина.

— Как я рада, что все уже позади, миссис Берроуз! — заметила она вслух, берясь за поднос с сэндвичами, украшенными петрушкой. — Вот я вернусь, и мы выпьем с вами по чашке чая.

— Вы это заслужили, дорогая, — ответила старушка.

Из просторной кухни с высоким потолком и кафельным полом, аккуратно расставленной посудой и начищенными до блеска кастрюлями Азалия направилась по коридору в кладовую.

На одном из боковых столиков старый Берроуз оставил серебряный поднос с массивным стеклянным графином, наполненным виски. Азалия переложила на поднос сэндвичи, взяла его и направилась в дядин кабинет.

Из большой гостиной, откуда вынесли почти всю мебель, освободив ее для танцев, доносилась музыка. Это была большая и красивая комната с французскими окнами до полу, открывающимися в сад. Впрочем, стояла зима, и окна были закрыты.

Азалия представила, как красиво здесь летом, можно выйти из тускло освещенной газом комнаты в благоухающий цветами сад, расположенный, как ей казалось, в самой верхней точке Лондона. Из окон гостиной виднелась зеленая долина, подобную которой не раз изображал Констебл на своих полотнах.

Впрочем, больше всего девушку интересовал сад. Она знала, что отец генерала был заядлым садовником и, уйдя в отставку, приложил много усилий, чтобы сделать свой сад не только красивым, но и пользующимся заслуженной славой среди любителей садоводства. Он сумел вырастить множество экзотических растений, невиданных прежде в Англии, выписывая их для этой цели из разных уголков мира.

Одержимый цветами, полковник Осмунд настоял на том, чтобы его внучки получили при крещении имена, совпадающие с названиями его любимых цветов.

— Весьма типично, — едко заметила по этому поводу леди Осмунд, — что твоя мать выбрала для тебя совершенно неподходящее имя.

Азалия готова была возразить, что имена Виолетта и Маргарита скучны и встречаются слишком часто, однако, успев прожить к этому времени в доме несколько месяцев, знала, что тетке лучше не перечить.

Генеральша не била ее, хотя девушка не сомневалась, что она вполне способна на это, однако завела обыкновение раздавать пощечины, и щипки ее, весьма болезненные, оставляли синяки на руках.

Это была крупная и сильная особа; Азалия ощущала себя рядом с ней хрупкой и маленькой. И перечить ей опасалась.

И вот теперь она торопливо несла в кабинет сэндвичи и виски — генерал имел обыкновение выпить рюмочку перед сном — и мечтала о том, как она в новом платье будет танцевать на балу вместе со всеми.

Приглашения гостям она рассылала сама и знала, что молодежи на приеме будет совсем немного и что это либо офицеры, либо сыновья и дочери из семейств, с которыми генеральша находила возможным общаться.

«Если бы прием устраивала я, — сказала себе Азалия, — то пригласила бы своих друзей… настоящих друзей».

И с горечью подумала, что едва ли сможет когда-нибудь позволить себе обзавестись друзьями.

Она вошла в кабинет, расположенный в дальнем конце дома, и увидела, что в камине уже ярко полыхает огонь: старый Берроуз не забыл его разжечь.

Газовая горелка неярко освещала комнату, скрадывая потертую обивку кресел и ветхость ковра. Впрочем, больше всего Азалию привлекала в этой комнате библиотека, и она, несмотря на недостаток времени, частенько украдкой брала книги, чтобы на досуге насладиться чтением.

И читала ночами, несмотря на холод в ее спальне.

В комнатах Виолетты и Маргариты, как и у самой генеральши, служанка разжигала утром камин и поддерживала огонь в течение всего дня.

Азалия же была лишена такой привилегии, и никакое количество одеял не могло согреть ее даже при закрытых окнах. Ее постоянно била дрожь, а нос все время был синим от холода.

Поставив виски и сэндвичи на столик, она повернулась к камину и протянула руки к пламени. И тут увидела в висевшем над камином зеркале свое отражение.

За два года она изменилась: фигура по-прежнему оставалась как у подростка, но ключицы уже не торчали из выреза платья.

Как и у матери, лицо ее было сердцевидным, чуть заостренным к подбородку, а карие глаза сделались еще больше и привлекали к себе внимание.

Неестественная бледность объяснялась тем, что она была перегружена работой по дому и редко получала возможность совершать прогулки на свежем воздухе. Впрочем, она и не стремилась подолгу гулять, напуганная холодными зимними ветрами.

Азалия вгляделась в свое отражение.

Она не могла решить, красивы ли ее темные волосы и расширенные словно от испуга глаза.

И в который раз пожалела, что отца нет рядом. Уж он-то сказал бы ей правду. Ее взгляд упал на фартук, в котором она стряпала весь день на кухне.

Под фартуком на ней было надето платье, принадлежавшее прежде то ли Виолетте, то ли Маргарите. Они всегда одевались почти одинаково и предпочитали неяркие тона — светло-голубой, бледно-розовый или бежевый. Ей же эти платья совершенно не шли.

Почему, она и сама не знала. Видимо, к тому времени, когда их отдавали ей, платья становились до того изношенными, застиранными и утратившими форму, что носить их было почти невозможно.

— Какая разница, как я одета, — успокоила она себя. — Кто меня сейчас видит?

Не успела она произнести эти слова, как услышала приближающиеся к двери шаги.

Она догадалась, что это не дядя — он едва ли оставит гостей, — и потихоньку скользнула за тяжелую бархатную штору, закрывавшую окно, не желая встречаться с посторонними.

Едва она успела спрятаться, как дверь отворилась.

— Здесь никого нет, — произнес мужской бас. — Давай-ка посидим тут немного, Джордж. Мы свое дело определенно сделали.

— Ты сделал, Мервин, — ответил другой голос.

Рассылавшая собственноручно все приглашения, Азалия сразу же догадалась, кому принадлежат голоса.

Среди гостей лишь один человек носил такое необычное имя — Мервин, это был лорд Шелдон. Получив приглашение, он поинтересовался, нельзя ли ему прийти с другом, гостившим в то время у него, капитаном Джорджем Уидкомбом.

Азалия прекрасно знала, что леди Осмунд, радовавшаяся возможности заполучить такого именитого гостя, согласилась.

Пригласить на вечер лорда предложил генерал, поскольку до того, как принять свой титул, лорд Шелдон служил в Индии в Семнадцатом гусарском полку и встречался там с генералом.

— Весьма неглупый молодой человек, — ворчливо заметил лорд Осмунд, — хотя мне никогда особенно не нравился. Впрочем, полковник высокого о нем мнения, к тому же он тоже едет в Гонконг.

— И он там будет в одно время с нами? — спросила леди Осмунд, и в ее жестких глазах вспыхнула искорка хищного интереса.

— Будет, — сухо ответил генерал, и Азалия поняла, что по какой-то причине ее дядю не слишком радует такая перспектива.

И теперь она услышала, как капитан Уидкомб сказал:

— Скажи на милость, Мервин, как тебя угораздило попасть на это ужасное сборище? Ведь у тебя вся каминная полка засыпана приглашениями, одно другого интересней. Право, я весьма удивлен!

— Ты еще не слышал самого страшного, Джордж, — ответил лорд Шелдон.

— Что может быть страшнее? — фыркнул капитан Уидкомб. — Кстати, я вижу тут виски. Давай-ка выпьем, шампанское подали отвратительное!

— Армейские нравы, приятель! Генералы всегда стараются выгадать на мелочах!

— Охотно верю, — ответил капитан Уидкомб. — Хотя у нас в гвардии царят другие обычаи.

— Не будь таким снобом, Джордж, — с упреком сказал лорд Шелдон. — И признаюсь, я тоже предпочитаю что-нибудь покрепче, а не ту шипучую гадость, которой нас потчевали.

— Должен заметить, что ты меня не порадовал, Мервин. Надо же! Притащил сюда в первый же вечер, не успел я приехать в Лондон.

— Хотел дать тебе почувствовать, каково мне будет во время поездки в Гонконг.

— Боже, Мервин! Неужели там тебе придется общаться со всей этой компанией?

— Ты не поверишь, но главнокомандующий припер меня к стенке и заявил, что, поскольку генерал плывет на флагманском корабле, а я на «Ориссе», он будет весьма признателен, если я возьму под свою опеку леди Осмунд и ее дочерей-близнецов! Что я мог поделать?

— Дорогой друг, я посмотрел уже на эту даму и приношу тебе свои самые глубокие и искренние соболезнования!

— Я-то надеялся поработать во время плавания, — с горечью заметил лорд Шелдон. — Столько было планов, и надо же! Свалились мне на голову.

— Почему же тебе так не повезло?

— Главнокомандующий знает, с какой целью Министерство колоний направляет меня в Гонконг, а генерал — один из его любимчиков. Кстати, именно благодаря этому он и получил такую должность.

— И согласился ее принять, — язвительно заметил капитан Уидкомб. — Не сомневаюсь, что генеральша рассчитывает навязать своих бело-розовых идиоток-дочек ничего не подозревающей колонии!

— Она уже устроила мне допрос с пристрастием, на кого из местных знаменитостей можно науськать своих крошек.

— Вероятно, ей хотелось узнать, ждут ли их там какие-нибудь завидные женихи, — заметил капитан Уидкомб.

— Разумеется, — подтвердил лорд Шелдон. — Что еще так интересует полковых мамаш, как холостые офицеры!

— Да, на Гонконг нагрянет целая рыболовецкая флотилия, — съязвил капитан.

— Точно! Только должен тебе заметить, дружище, что я уже достаточно повидал этих девиц из Англии: они не ловят рыбу. Эти хватают когтями и немедленно пожирают свою жертву. — Он презрительно фыркнул. — Это настоящие тигрицы, кровожадные охотницы за женихами, любая из них. Должен тебе сказать, что у меня сердце обливается кровью, как только подумаю о безусом юнце, которого закогтит одна из этих прелестниц и потащит под венец. Все, жизнь бедняги, считай, загублена до конца его дней!

— Да, Мервин, безрадостную ты нарисовал картину.

— Я достаточно нагляделся в колониях, — ответил лорд Шелдон. — Ты еще не служил за пределами острова, мой мальчик, хотя, похоже, очень скоро окажешься в Индии и будешь воевать там с русскими.

— Думаешь, скоро начнется война? — спросил капитан Уидкомб.

— Ее можно было бы избежать, — ответил лорд Шелдон, — но наши умники решили подстраховаться и увеличить численность гарнизона в Гонконге на случай, если китайцы зашевелятся, пока наши основные силы будут действовать в других регионах.

— Так вот почему ты туда отправляешься?

— Хотелось бы мне, чтобы это была единственная причина моей поездки!

— А что же еще?

— Ты мне не поверишь, дружище, — ответил лорд Шелдон, — но в настоящий момент в Гонконге разыгралась настоящая драма местного значения.

— Что такое?

— Нелепые и смешные дрязги между армией, то есть гарнизоном Гонконга под командованием генерала Донована, и губернатором. — Он немного помолчал и продолжил: — Все мелко и страшно глупо, но тем не менее приобрело такие масштабы, что меня направляют туда Министерство колоний и Военное министерство, чтобы я развел по углам этих забияк и строго-настрого наказал им хорошо себя вести.

Капитан Уидкомб запрокинул голову и расхохотался:

— Просто невозможно поверить! Боже, Мервин, неужели тебе, боевому офицеру, не раз бывавшему в опасных переделках, предназначили роль няньки?

— Да еще рассыльного у леди Осмунд и ее девиц, охотящихся за мужьями, во время всего плавания! — с горечью добавил лорд Шелдон.

— Что же представляет собой губернатор Гонконга? — поинтересовался капитан Уидкомб уже более серьезным тоном.

— Его имя Поуп-Хеннеси. Посвящен в рыцарское звание совсем недавно. Очевидно, он крайне бестактен, что заставило генерала Донована написать на него десятки жалоб в Военное министерство. — Лорд Шелдон издал невеселый смешок. — Ты не поверишь, Джордж, но двадцать шестого мая, в день именин королевы, когда по традиции гарнизонный оркестр должен играть в доме губернатора, обстановка так накалилась, что это чуть не привело к скандалу.

— Что ж, вполне разумная традиция, — кивнул капитан Уидкомб.

— Это тебе так кажется, — ответил лорд Шелдон. — Однако генерал Донован отказался отпустить оркестр и устроил торжества в честь королевы у себя в гарнизоне.

Капитан Уидкомб оглушительно захохотал:

— Просто не могу поверить! И теперь тебе придется улаживать эту запутанную и опасную проблему.

— Не только, — унылым голосом произнес лорд Шелдон. — Сэр Джон Поуп-Хеннеси получил там прозвище Китайский Политик. Он произвел реформу тюрем, отменил публичную порку и смертную казнь через повешение.

— Видно, это и вызвало недовольство! — воскликнул капитан Уидкомб.

— Ты угадал, — признал его друг. — Более того, он разрешил китайцам строить здания там, где им вздумается, да еще к тому же — что самое возмутительное — приглашает индусов, малайцев и китайцев на разные официальные церемонии и завел среди них друзей!

— Какой ужас! — воскликнул капитан Уидкомб. — Да он просто настоящий революционер.

— Что-то очень близкое к этому, — признал лорд Шелдон. — Ну что, теперь ты понимаешь мои трудности?

— А что думает по этому поводу Военное министерство?

— Ты еще спрашиваешь? — удивился лорд Шелдон. — Туземцы должны знать свое место. Нам надлежит непрестанно демонстрировать им превосходство белой расы, иначе это бог весть к чему приведет.

— Ну что ж, я тебе не завидую! — воскликнул капитан Уидкомб. — Нет, лучше я буду охранять Букингемский дворец. Не нужен мне никакой Восток.

— Ты невыносим, Джордж, и очень заблуждаешься! — ответил лорд Шелдон. — Если бы тебя отправили куда-нибудь в отдаленную точку империи, чтобы ты на себе почувствовал тяжкое бремя белого человека, это пошло бы тебе на пользу. Возможно, твой кругозор тогда бы немного расширился — разумеется, если бы при этом тебе удалось выжить.

— Я отнюдь не испытываю потребности расширять свой кругозор, — фыркнул капитан Уидкомб. — Разве что меня отправят туда против воли.

Тут Азалия услышала, как они поднялись с места.

— Пошли, Мервин, отряхнем со своих ног прах этого мавзолея и повеселимся где-нибудь в другом месте. Мне рассказали про новый клуб с прехорошенькими пташками. Большинство из них француженки, а они, на мой взгляд, гораздо веселей и занятней, чем английская разновидность этих птичек.

— Что ж, охотно верю, — ответил лорд Шелдон. — Однако предпочитаю вернуться домой. У меня слишком много работы. Я не могу сейчас тратить время, гоняясь за прелестницами, как бы это ни было приятно и заманчиво.

— Мервин, какая жалость, что ты становишься слишком серьезным! Если забудешь про осторожность, то вскоре обнаружишь, что тебя уже ведет к алтарю какое-нибудь эфирное создание с железными коготками.

— Джордж, как тебе могло прийти такое в голову? — воскликнул лорд Шелдон. — Я вовсе не собираюсь жениться. Ты дружишь со мной уже много лет и должен знать, что я люблю срывать только-только распустившиеся бутончики.

— А как насчет того цветка, с которым я видел тебя в последний мой приезд в Лондон? — поинтересовался капитан Уидкомб. — Редкостной красоты, ничего не скажешь. Думаю, во всем ресторане не нашлось мужчины, который бы не завидовал тебе.

— Благодарю, — ответил лорд Шелдон. — Я рад, что ты одобряешь мой вкус, Джордж.

— Никто в нем и не сомневается, — засмеялся капитан Уидкомб.

Азалия услышала, как оба джентльмена поставили бокалы и направились к двери, продолжая разговаривать.

Она с облегчением вздохнула, постояла еще немного для верности, а потом медленно опустилась на корточки.

При этом легком движении деревянная половица, не застланная у окна ковром, предательски скрипнула.

Она затаила дыхание, однако разговор не прервался, и она решила, что шум остался незамеченным.

Азалия снова застыла и еле дождалась, когда закроется дверь.

Поднявшись на ноги, вся продрогшая от проникающего в оконные щели мартовского ветра, она отодвинула штору в сторону, намереваясь наконец-то погреться у огня.

И застыла от ужаса.

Один из джентльменов остался в комнате. Он стоял, прислонившись спиной к дверному косяку, и смотрел на нее. По ее предположениям, это мог быть лорд Шелдон.

Поначалу она не в силах была даже пошевелиться, затем, когда ее расширившиеся от испуга глаза встретились с его глазами, он сделал шаг в ее сторону.

— Маленькая шпионка, надеюсь, вам показалось интересным все, что вы подслушали? Не сочтите за нескромность, если я спрошу, что заставило вас притаиться в комнате?

Азалия отошла от окна, при этом штора за ее спиной чуть колыхнулась. Девушка замерла в испуге.

— Я… я вовсе не… собиралась… подслушивать, — еле слышно произнесла она. — Просто… спряталась, когда услышала… шаги.

— Зачем? — Вопрос прозвучал резко и раздраженно.

— Мне не хотелось, чтобы меня… кто-то увидел.

— Интересно знать, почему?

Азалия слабо всплеснула руками:

— Я не одета для бала.

— Верно, не одеты. Это заметно, — ответил лорд Шелдон, окинув взглядом ее фигуру в фартуке. — Какое же положение вы занимаете в этом доме?

Азалия промолчала, и он чуть погодя произнес, словно рассуждая сам с собой:

— Для служанки вы говорите слишком правильно. Для экономки чересчур молоды. Видимо, вы компаньонка и вас привлекли к подготовке бала.

Азалия и на это ничего не ответила, и лорд Шелдон добавил:

— Я могу показаться вам слишком навязчивым, но уверяю вас, что моя должность состоит в том, чтобы подозревать всех на свете, тем более привлекательных девушек, прячущихся за занавесями и подслушивающих конфиденциальные разговоры двух мужчин.

Азалия молчала, и он, еще раз взглянув на ее лицо, поинтересовался:

— Вы не походите на англичанку. Кто вы по национальности?

По его слегка раздраженному тону и встревоженному взгляду девушка поняла, что он заподозрил ее в каких-то низменных мотивах, заставивших ее спрятаться и подслушать разговор приятелей. От такой догадки в ее душе закипело возмущение.

— Уверяю вас, милорд, — спокойным голосом сказала она, — мне абсолютно не интересно ничего из того, что было вами сказано.

— Как я могу быть в этом уверен? — прищурился лорд Шелдон.

— Вам, вероятно, придется поверить мне… на слово.

— Что ж, иного выхода у меня нет, — ответил он. — Но в то же время я, пожалуй, был слишком неосмотрителен во время этого сугубо личного разговора. Поэтому мне, конечно, было бы интересно узнать вашу реакцию.

Что-то в его тоне вызвало у девушки раздражение.

Он явно делал из мухи слона. Слов нет, с ее стороны нехорошо прятаться и подслушивать чужой разговор. И в то же время она решила, что если бы он вел себя как настоящий джентльмен, то просто бы посмеялся над этим небольшим недоразумением и сказал ей, что все случившееся не имеет ровно никакого значения.

Она пригляделась к лорду Шелдону повнимательнее. Он был хорош собой и держался очень властно, что трудно было предположить по его голосу.

Во взгляде его серых глаз было что-то колючее, неприятное, и это вызывало в ее душе желание противоречить, чего не случалось с ней прежде по отношению к малознакомым людям.

Она гордо вскинула голову.

— Вам это и вправду интересно?

Это был уже вызов. Лорд Шелдон если и почувствовал его, то не подал вида. Он ответил с ноткой сарказма в голосе:

— Разумеется! Найдется ли у вас достаточно искренности — или храбрости, — чтобы сказать мне правду?

Такой ответ вызвал у Азалии еще большее раздражение.

Она всегда гордилась именно своей решительностью и теперь без малейших раздумий заявила:

— Что ж, прекрасно. Я скажу вам. Ваши замечания насчет женщин показались мне нетерпимыми, самонадеянными и глупыми. Что же касается Гонконга, то подобных слов я могла бы ожидать от любого ограниченного англичанина, уверенного в том, что превосходство над теми, кто был покорен силой оружия, можно удержать лишь путем дальнейшего насилия и унижения! — Она увидела, что удивление, вызванное ее словами, отразилось на лице высокомерного лорда. Но она уже не думала о последствиях своих слов и продолжала: — Вам никогда не приходило в голову, насколько все изменилось бы к лучшему, если бы мы как нация относились к народам других стран с милосердием, тактом и пониманием? — И, переведя дух, закончила: — Я кое-что читала про Гонконг и знаю, что три года назад лорд Рональд Гоуэр был шокирован высокомерием и презрением, с каким молодые офицеры Семьдесят четвертого полка относятся к уроженцам Востока.

Лорд Шелдон молчал. Выражение его лица в тот момент показалось Азалии не менее высокомерным, и она сердито выпалила:

— Лорд Гоуэр тогда писал: «Нет ничего удивительного, что нас, англичан, недолюбливают везде, где бы мы ни появлялись. Для людей других наций нет ничего более отвратительного, чем самодовольный англичанин. Бóльшую ненависть способен вызвать лишь англичанин в военном мундире!» — Азалия беспомощно всплеснула руками. — Вам эти слова ничего не говорят? — поинтересовалась она. — Впрочем, что я спрашиваю! У меня нет сомнений, что если вы и слышали об этом заявлении лорда Рональда, то просто отмахнулись от него, назвав слишком гуманным. Чтобы вам, с вашим презрительным отношением ко всем остальным нациям, обращать на это внимание!..

— Что ж, жесткие слова! — сказал лорд Шелдон, когда Азалия замолчала, переводя дыхание. — Очень жесткие, и я мог бы ответить на них не менее твердо. Но вместо этого процитирую вам одну китайскую поговорку.

Он говорил очень спокойно, и Азалия почувствовала, как ее злость начинает улетучиваться.

— Поговорка гласит: «Лаской можно добиться большего, чем плеткой».

Когда он это произнес, на губах его появилась улыбка. Потом, к изумлению девушки, он неожиданно обнял ее и привлек к себе.

— Мне понравилась ваша храбрость, — совсем другим тоном сказал он. — А сейчас я хочу посмотреть, не убедительней ли будет… ласка.

Не успела Азалия ничего ответить, даже просто пошевелиться, как он взял ее за подбородок и повернул лицом к себе. И потом, удивленная и сбитая с толку, она почувствовала его губы на своих губах.

На миг Азалия остолбенела от замешательства. Но тут же спохватилась и уперлась ладонями ему в грудь, отталкивая от себя, хотя прикосновение его губ вызвало в ее душе странное смятение.

Такого она не испытывала еще ни разу в жизни — что-то теплое и нежное окутало все ее тело, поднялось к горлу и замерло на губах, невольно ответивших на поцелуй.

Она и представить себе не могла, не догадывалась, что подобное существует. Что-то чудесное, неизвестное ей доселе, вдруг пробудилось в душе и мгновенно стало частью всего ее существа.

Она не понимала, что происходит, не верила, что такое возможно, но не могла пошевелиться, не могла оторвать свои губы от его губ.

Руки мужчины крепче обняли ее, а она все никак не могла оттолкнуть его прочь.

Казалось, к ней вернулись яркие краски Индии, ее дивная музыка, теплое солнце, по которым она так тосковала в дождливой, промозглой, скучной Англии.

Все присутствовало там, в блаженстве и обаянии этих мгновений, и все благодаря этому мужчине, чьи губы показались ей такими… волшебными.

Когда он поднял голову, Азалия заглянула в его глаза и поняла, что он заворожил ее и что собственный разум уже больше не принадлежит ей, а сделался, как и губы, его собственностью.

Внезапно очнувшись от этого наваждения, она слабо вскрикнула и бросилась прочь из комнаты, охваченная паникой…

Глава вторая

«Зачем только я позволила ему это? Зачем?» — Азалия не находила себе покоя и в последующие после бала дни тысячу раз задавала себе этот вопрос.

Впрочем, времени на размышления у нее почти не оставалось. Дни проходили за упаковкой вещей перед отъездом в Гонконг, однако в глубине сознания вопрос всплывал вновь и вновь, и тут же она говорила себе: «Ненавижу его! Как я его ненавижу!»

Лорд Шелдон воплощал собой, на ее взгляд, то, что было больше всего ненавистно и отцу, и ей: спесь, надменность англичанина, презирающего весь мир и все народы, кроме собственного.

Она понимала, что злиться на него бесполезно, но когда вспоминала его слова, которые подслушала, стоя за шторой, то злость вновь поднималась в ее душе, подобно океанскому приливу.

В тот вечер, когда он практически обвинил ее в том, что она за ним шпионила, самообладание ее покинуло, и слова, срывавшиеся с ее уст, были уже неподвластны контролю.

Теперь она раскаивалась в том, что повторила мнение, высказанное лордом Рональдом Гоуэром.

О нем она прочла в папке, переданной генералу в Военном министерстве после его назначения в Гонконг.

Азалия понимала, что не имеет права даже прикасаться к этим бумагам, не то что читать, тем более что на папке стояла надпись «Гонконг — строго секретно».

Но когда после возвращения в Олдершот генерал случайно оставил ее на своем письменном столе, она не устояла против искушения и заглянула внутрь.

Увидев же, о чем там речь, она не сумела совладать с любопытством и не успокоилась, пока не прочла все донесения до конца.

Ей удалось это сделать, так как она упаковывала имущество генерала перед переездом в Лондон и вновь распаковывала, когда семейство обосновалось в Батлесдон-Хаусе, принадлежавшем прежде ее родному деду.

Каждый день Азалии приходилось вытирать пыль и наводить порядок в кабинете генерала, и постепенно она читала все новые и новые записки и сообщения, лежавшие в папке с надписью «Гонконг».

Бóльшая часть корреспонденции была от генерала Донована, жаловавшегося на новую политику губернатора; если верить его словам, она не только приводила в ярость военные власти в колонии, но и вызывала тревогу и беспокойство у всех европейцев.

Фактически поведение военных критиковал лишь лорд Рональд Гоуэр.

Его высказывания были доведены до сведения военного ведомства, поскольку он отказался ехать в Японию с группой офицеров Семьдесят четвертого полка, где они намеревались провести отпуск, возмущенный их, как он выразился, «деревенской надменностью».

Азалия не сомневалась, что дядя направляется в Гонконг с твердым намерением установить там жесткий порядок, за который так настойчиво ратовал генерал Донован.

— Донован мыслит правильно, — заявил он как-то жене за обедом, на котором присутствовала и Азалия. — Я буду придерживаться его методов, чтобы держать в узде бунтовщиков. Пусть знают, что их ждет в случае непослушания. Программа «милосердия», проводимая в жизнь губернатором, оказалась совершенно несостоятельной.

— Почему же, дорогой? — поинтересовалась леди Осмунд, но по голосу тетки Азалия поняла, что эта тема не слишком ее интересует.

— Разбой, убийства и случаи поджогов все учащаются. Ведь губернатор показал населению, что он слаб и сентиментален.

— А что за преступления они совершают? — не удержавшись, спросила Азалия.

— Грабежи, разумеется, наиболее «доходные», если можно так выразиться, из всех преступлений, — ответил ей дядя. — Китайцы, всегда отличавшиеся большой изобретательностью, через водостоки под землей пробираются в подвалы банков, ювелирных лавок и на склады богатых торговцев.

— Боже! — с ужасом воскликнула леди Осмунд. — Так они заберутся и в нашу резиденцию!

— Нет нужды беспокоиться об этом, дорогая, — ответил генерал. — Наша резиденция находится под надежной охраной. Кстати, когда в Западной Индии грабители проникли в хранилища Центрального банка, их добычей стали тысячи долларов банкнотами и золотые слитки стоимостью в одиннадцать тысяч фунтов.

— Какие ловкачи! — непроизвольно вырвалось у Азалии.

Дядя смерил ее своим обычным презрительным взглядом.

— Ловкачи? Я не стал бы применять такое слово к преступникам, — холодно заметил он. — После вступления в должность я немедленно возобновлю публичную порку и казни, а также позабочусь о том, чтобы в «гуманных тюрьмах», устроенных губернатором, негодяи чувствовали себя как можно неуютней.

— Неужели вы и вправду верите, что такие жестокие методы помогут обуздать преступность? — удивилась Азалия.

— Я позабочусь об этом, — зловещим тоном ответил генерал.

Леди Осмунд не проявила никакого интереса к разговору. Она была занята другим — покупкой элегантных платьев для дочерей и для себя, ибо не намеревалась отказываться от приемов в доме губернатора, как бы сурово ее супруг ни отзывался о его хозяине.

В каждой британской колонии дом губернатора являлся средоточием светской жизни, и леди Осмунд не сомневалась, что только там Виолетта и Маргарита смогут встретить достойных молодых людей, которые станут в дальнейшем богатыми и почтенными супругами.

Однако, вернувшись как-то раз в Батлесдон-Хаус с чаепития у вдовы одного из бывших командующих гарнизоном, она выглядела немного встревоженной.

— Знаешь, Фредерик, что сказала мне леди Кеннеди? — спросила она генерала, как только вошла в дом.

— Не имею представления, — ответил муж.

— Она сказала, что китайцы там пытались убить всех англичан, примешивая яд в хлеб, подававшийся им на завтрак! Это верно?

Генерал чуть поколебался, а потом ответил:

— Такое действительно случилось, но очень давно, в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году.

— Но я поняла, что леди Боуринг, чей муж был в то время губернатором колонии, потеряла рассудок и была вынуждена вернуться в Англию, где вскоре и умерла.

— Полагаю, что это весьма спорный вопрос — вызвана ли смерть леди Боуринг действием яда, — ответил генерал. — На самом деле донесения, поступавшие в Военное министерство, не подтверждали, что следствием заговора стала чья-либо смерть, хотя некоторые считали, что их здоровье пострадало.

— Но, Фредерик, как мы можем ехать вместе с девочками в такое ужасное место, где рискуем быть отравленными?

— Уверяю тебя, Эмилия, история сильно преувеличена. Только в одной пекарне, которую европейские хозяйки считали лучшей, обнаружили более-менее значительные количества яда в черном и белом хлебе.

— Какой ужас! Даже подумать об этом страшно! — воскликнула леди Осмунд.

— Согласен, что существует определенный риск, — признал генерал. — Впрочем, тот заговор был организован мандаринами, китайскими чиновниками из Кантона, как своего рода «война нервов», и строгое наказание, которое понесли зачинщики, является надежной гарантией того, что подобные мысли больше никому не придут в голову.

— Я в это не верю! — заявила леди Осмунд. — И вообще, Фредерик, я не намерена подвергать риску жизнь своих детей, а также свою собственную и ехать к этим ужасным китайцам!

— Эмилия, поверь мне! Сейчас нет оснований для таких страхов. Ты все преувеличиваешь, — попытался успокоить ее супруг.

— А пираты? — не унималась генеральша. — По словам леди Кеннеди, они постоянно угрожают всем судам, появляющимся в их водах.

— Это верно, — вынужден был признать генерал.

— Тогда почему же власти колонии никак не могут покончить с подобными безобразиями?

— Потому что нам не известно ни где укрываются пираты, орудующие в окрестностях Гонконга, ни кто их снаряжает, хотя мы и подозреваем, что это где-то возле Кантона.

— Но ведь наш флот может что-то сделать?

— В гавани и вдоль берега патрулируют канонерские лодки, а еще мы создали специальный суд, разбирающий случаи пиратства, и запретили китайским джонкам перевозить оружие и боеприпасы.

— Но всех этих мер оказалось недостаточно! — воскликнула леди Осмунд.

— Пираты представляют собой меньшую угрозу, чем разбой и грабежи, совершаемые вооруженными бандами на суше, — возразил генерал.

— Вооруженными? — Голос леди Осмунд поднялся уже до визга.

— Их, безусловно, поощряет мягкая политика нынешнего губернатора.

— Тогда ты должен все изменить!

— Именно это я и намерен сделать, — сурово ответил генерал.

— Что ж, пока ты не наведешь в Гонконге порядок, ноги моей там не будет!

Генералу пришлось приложить немалые усилия, чтобы успокоить разволновавшуюся супругу. Леди Осмунд вновь и вновь повторяла, что боится ехать в Гонконг.

У Азалии от страха сжималось сердце. Если генеральша продолжит упорствовать, то плавание на «Ориссе» будет отменено и ей тоже придется остаться вместе с ними в ненавистной промозглой Англии.

К счастью, весьма солидная должность, которую предстояло занять генералу в Гонконге, пересилила страхи, и наконец, после немного преувеличенной демонстрации своих опасений, тетка согласилась на переезд.

Азалия уже прочла про «заговор отравителей» и могла понять ужас, охвативший живших в Гонконге европейцев, когда однажды январским утром едва не за каждым столом раздались крики «Хлеб отравлен!».

Донесение об этом происшествии тоже лежало в генеральской папке. Из него она узнала, что доктора, сами страдающие от болей в желудке, выполняя свой долг, ездили из дома в дом и раздавали нуждающимся в помощи лекарства и противоядие.

Впрочем, Азалию интересовали не только трудности, с которыми сталкивались европейцы в Гонконге.

Она была любознательным ребенком. Еще в детстве ее буквально завораживали огромные пространства Китая, об этой стране и ее тайнах она слышала множество самых противоречивых рассказов.

Мать говорила ей, что китайцы великолепные ремесленники, от нее Азалия немного узнала и об их обычаях, культуре, познакомилась с конфуцианством.

Ее дед, Иван Хорьков, был писателем и философом, что побудило его к изучению восточных религий.

Он жил на юге России, где и люди, и климат отличаются мягкостью и благожелательностью. Еще сравнительно молодым отправился в Индию, увлекшись индуизмом, в особенности йогой.

А там поселился в предгорьях Гималаев, где и продолжил свой писательский труд и знакомство с различными восточными философскими течениями.

Приехав в Лахор, Иван Хорьков повстречался с дочерью русского посланника.

Он влюбился, безумно и страстно, и после свадьбы молодые решили навсегда остаться в Индии, стране, которую оба обожали.

Мать Азалии, Надежда, их единственный ребенок, была красива, обаятельна и умна, чего и можно было ожидать от дочери таких необыкновенных родителей.

Ее яркая красота сразу же привлекла внимание Дерека Осмунда, когда в дни отпуска он отправился посмотреть индийские древности.

Он часто говорил дочери:

— Я влюбился в твою мать с первого же взгляда. Она была самой красивой девушкой, какую я только встречал в своей жизни.

Потом Азалия поняла, что он любил в жене не только красоту, но и ее ум, и способность к пониманию и сочувствию, и даже ее странный мистический настрой.

Далеко не всякому европейцу удалось бы понять ее стремление к духовному. Впрочем, с Дереком Осмундом они жили необычайно счастливо, и Азалия не могла припомнить ни одной ссоры, которая бы случилась у отца с матерью.

Они оба любили людей, старались делать окружающим добро. Азалия часто вспоминала об этом, оставаясь одна.

Именно мать научила ее видеть красоту не только в природе — цветах, птицах, снежных вершинах, но и в пестрых многоголосых базарах, в непрерывном калейдоскопе людей, приезжавших из всех княжеств Индии, а также в вере тех, кто совершал омовения в священной реке Ганг.

Мама умела видеть красоту повсюду, часто вспоминала впоследствии девушка. И после грустных раздумий она пыталась примириться с холодным неуютным домом, с резкими голосами дяди и тетки, их презрительными взглядами и словами.

Все это было так ужасно, и все же она старалась, правда без всякого успеха, хоть как-то оправдать и дядину напыщенность, и мелочную придирчивость леди Осмунд, так как не сомневалась, что ее мать смогла бы это сделать.

В ее памяти навсегда запечатлелись рассказы матери о прекрасном камне жадеите, из которого китайцы научились вырезать фигурки давным-давно, тысячи лет назад, и об их живописи, более искусной и тонкой, чем произведения европейских художников.

А еще она рассказывала дочери, что китайцы наделены исключительным чувством чести и очень щепетильны в вопросах порядочности: и то и другое — неотъемлемая часть их национального характера. И это так противоречило рассказам дяди о китайцах из Гонконга.

«Как замечательно, что я смогу увидеть все своими глазами, — подумала Азалия, — и составить собственное мнение».

И все же ее не оставлял страх, что из-за какой-нибудь случайности либо теткиного каприза, а то и по приказу Военного министерства их поездку в последний момент отменят.

Генерал уже отбыл два дня назад на военном транспорте, перевозившем в колонию подкрепление.

Но даже после этого Азалия боялась, что болезнь либо какое-нибудь непредвиденное происшествие помешают им добраться до Тилбери. К счастью, ее опасения не оправдались!

Когда они сошли с поезда и увидели стоящий у причала корабль, сердце Азалии забилось от восторга, какого она не испытывала с тех пор, как уехала из Индии.

В последние пару дней леди Осмунд была еще более придирчивой, чем всегда, и Азалии порой начинало казаться, что она ничего не умеет делать правильно.

Ей приходилось распаковывать уже подготовленные к отправке сундуки. Вещи, которые генеральша поначалу распорядилась оставить дома, внезапно оказывались жизненно необходимыми в Гонконге, а дорожные платья для Виолетты и Маргариты менялись раз десять.

В самый последний момент от портного прибыли новые наряды; потерявшийся зонтик внезапно нашелся на кухне, хотя никто не мог объяснить, как он туда попал.

Когда они наконец отъехали от Батлесдон-Хауса, Азалия была настолько измучена, что боялась заснуть еще до того, как они доберутся до железнодорожного вокзала.

Генеральша принялась расспрашивать ее про десятки разных предметов, уже упакованных в сундуки и чемоданы. Она почему-то была уверена, что их забыли взять.

К счастью, память у Азалии была хорошая.

— Шляпки кузин в сундуке с выпуклой крышкой… — отвечала она. — Нюхательная соль в большом кожаном саквояже… Шкатулка с украшениями в кованом сундуке… Зонтики от солнца в коричневом чемодане…

У нее был готов ответ на любой вопрос, и тетка в конце концов успокоилась.

Близнецы всю дорогу молчали, хотя порой о чем-то перешептывались и хихикали.

Это были красивые девушки, почти неотличимые друг от друга; светловолосые и голубоглазые, белокожие и розовощекие, они являли собой превосходный образец настоящих англичанок. Но при этом отличались непроходимой глупостью, хотя это мало кто замечал.

Казалось, их не интересовало ничего на свете, кроме них самих. Даже молодые люди, которых заманивала для них генеральша, строго следившая, чтобы те обладали достаточно громким именем и внушительным состоянием, слышали от барышень Осмунд только односложные ответы и бесконечные девичьи смешки.

Однажды Азалия случайно услышала, как одна дама, считавшаяся приятельницей генеральши, ядовито заметила:

— У них один умишко на двоих, при этом совсем крошечный!

Девушка не могла не признать справедливость этого высказывания. И все-таки она любила своих кузин, да и они всегда хорошо к ней относились.

В новых дорожных платьях розового цвета, весьма элегантных, а также в отороченных мехом жакетах и капорах с завязанными под подбородком атласными лентами они выглядели необычайно привлекательно.

Рядом с ними Азалия особенно остро сознавала собственный жалкий вид.

Из старых платьев Виолетты и Маргариты не нашлось ничего подходящего, что она могла бы надеть в дорогу, и леди Осмунд, всегда старавшаяся экономить на племяннице, отдала ей собственное дорожное платье и жакет, которые ей чем-то не нравились.

Они были коричневого цвета, наспех подогнаны по тонкой фигурке девушки пришедшей на дом портнихой, и, хотя Азалия исправила небрежную работу своими искусными руками, что можно было поделать с унылым, землистым цветом? Из-за него лицо ее казалось нездоровым, а фигура бесформенной.

«До чего же оно безобразное! — ужаснулась Азалия, увидев платье перед отправлением. — Как я его ненавижу!»

Ей до боли захотелось иметь собственные красивые платья. Она с тоской вспомнила свои яркие наряды из нежного шелка и прозрачные газовые шарфы, какие любила носить и ее мать.

В них Азалия выглядела совсем по-другому: кожа сияла нежным светом, подобно слоновой кости, в волосах мерцали синие и лиловые огоньки, вечерами казавшиеся порождением лунного света.

А сейчас у Азалии было лишь это нелепое коричневое одеяние. Подниматься на борт корабля при мартовском ветре и дожде в одном из тех тонких линялых платьев, что достались ей от Виолетты или Маргариты, было просто немыслимо.

«Все равно никто на меня не посмотрит, — рассудила Азалия, — к тому же я буду постоянно занята».

Но она не могла предвидеть, что предстояло ей в дороге.

Леди Осмунд ясно дала понять, что если она хочет ехать вместе с ними, то должна будет исполнять обязанности горничной для всех троих.

— Мне следовало бы отправить тебя в каюте второго класса на нижней палубе, — заявила она племяннице, — но тогда ты не сможешь приходить к нам. Так что, считай, тебе невероятно повезло, раз ты можешь ехать первым классом.

— Спасибо, тетя Эмилия, — ответила Азалия, зная, что от нее ждут именно этого.

Однако, когда она увидела свою каюту, чувство благодарности мгновенно пропало.

Каюты леди Осмунд и ее дочерей выходили на палубу первого класса. Просторные и светлые, они были и обставлены приличествующим для важных особ образом.

А в очень тесной каюте Азалии даже не оказалось иллюминатора. Эта каморка явно предназначалась для прислуги либо, если судно не было заполнено пассажирами, для хранения припасов.

Но она спокойно сказала себе, что все это не имеет значения, поскольку безобразная «Орисса» со своими двумя чуть наклонными трубами, придающими ей нелепый вид, рассекает своим тупым носом волны и везет ее в Гонконг.

Азалия недавно убедилась, что пароходство гордится своими судами и всячески их рекламирует. На столе у дяди как-то раз появилась брошюра, из которой девушка узнала, что двигатели работают «настолько плавно и неслышно, что трудно даже поверить, что корабль движется».

А еще на борту имелся орган, картинная галерея и библиотека из трехсот томов!

Вот туда, сказала себе Азалия, она сходит в первую очередь, как только представится возможность.

Леди Осмунд горделиво прошествовала по сходням «Ориссы» с таким видом, будто являлась самой важной персоной на судне.

Она важно сообщила помощнику капитана, что готова осмотреть предназначенные для нее каюты и надеется, что они ее устроят.

Далее леди Осмунд поинтересовалась, находится ли на борту лорд Шелдон, и была весьма раздосадована, обнаружив, что он еще не прибыл.

— Сам главнокомандующий поручил его светлости заботиться о нас, — сообщила она помощнику капитана. — Попросите лорда Шелдона заглянуть ко мне, как только он поднимется на борт.

— Непременно, миледи, — ответил тот.

Он осведомился о прочих пожеланиях леди Осмунд в такой почтительной и вежливой манере, что ее светлость в конце концов снизошла и без возражений приняла предназначенные для семейства каюты.

Как только багаж был поднят на борт, Азалия, понимая, что от нее требуется, сняла жакет и капор и принялась распаковывать вещи.

Прежде всего она извлекла наряды генеральши и повесила их в гардероб, затем разложила на откидном столике черепаховый туалетный набор, украшенный золочеными вензелями.

После чего, вызвав стюарда и попросив его убрать пустые сундуки, стала распаковывать чемоданы кузин. Все это отняло у нее много времени.

Близнецы же вышли на палубу смотреть на отправление корабля, и вскоре стук двигателя заглушили свистки, звяканье гонгов и звуки оркестра, после чего судно медленно отчалило от пристани и поплыло по реке.

Азалия тоже была не прочь подняться на палубу, но сказала себе, что такой ее поступок, несомненно, вызовет у тетки раздражение и что уж лучше она поскорей развесит вечерние наряды сестер.

«Потом у меня еще появится время осмотреть корабль, — подумала она. — Интересно, что за книги в судовой библиотеке?»

В Батлесдон-Хаусе Азалия обшарила весь генеральский кабинет и обнаружила лишь одну-единственную тонкую книжицу, посвященную искусству Китая. Девушка положила ее в свой чемодан, надеясь, что ей удастся прочесть эту книжку во время плавания.

Из Индии в Англию Азалия плыла целых двадцать четыре дня. Но тогда горе поглотило ее целиком, и она ни о чем не могла думать, кроме смерти отца и предстоящей жизни в доме дяди, которого невероятно боялась.

Теперь же она не сомневалась, что все ее время уйдет на то, чтобы обслуживать семейство генеральши.

И все-таки Азалия радовалась, что возвращается к солнцу и теплу, снова плывет на Восток, который навсегда останется для нее настоящим домом, а чтобы как следует понять и оценить Гонконг, ей предстоит много узнать и прочесть.

Еще ей нужно будет заняться изучением иностранных языков.

С матерью она разговаривала по-русски, в детстве засыпала под русские колыбельные. Говорила и писала по-французски. Со слугами с самого раннего детства общалась на урду.

Ее отца нередко критиковали в полку за то, что он разговаривал с сипаями и кули на их языке.

— Пускай они учатся говорить по-английски, — говорили его сослуживцы, но Дерек Осмунд не обращал на их слова внимания.

Кроме того, что было совсем нетипично для англичанина, ему нравилось разговаривать на иностранных языках.

«Я должна выучить китайский», — сказала себе Азалия.

Правда, она не совсем понимала, как ей удастся осуществить свои намерения, к тому же не сомневалась, что тетка запретит ей это, если узнает.

Когда Азалия распаковала последний сундук, в каюту вернулась леди Осмунд с дочерями; они явно пребывали в хорошем расположении духа.

— Какой прелестный корабль, Азалия! — воскликнула Виолетта. — И на борту столько интересных молодых людей.

— Я бы не стала делать поспешных выводов, дочка, — с укором заявила генеральша. — Впрочем, среди пассажиров находится лорд Шелдон, и вы обе должны быть с ним особенно любезными.

Сестры захихикали, а Азалия поспешила отвернуться, чтобы тетка не заметила предательскую краску, залившую ее щеки.

Она не решалась задать себе вопрос, что ей делать, когда она снова встретится с лордом Шелдоном.

Как он смел в их первую встречу поцеловать ее? И как она могла оставаться в его объятиях, почему не сопротивлялась, не позвала на помощь?

Вероятно, он каким-то образом околдовал ее. «Быть может, это гипноз?» — предположила Азалия. И ей припомнилось то странное, сладкое и непостижимое чувство, которое пробудил в ней его поцелуй.

И теперь ей достаточно было лишь подумать об этом, как удивительное ощущение вновь наполняло ее тело и губы начинали гореть.

«Все это мне просто почудилось… у меня богатое воображение!» — строго сказала себе она.

Но испытанное ею чувство было таким сладостным, что, как ни убеждала теперь себя Азалия, как ни пыталась все отрицать, ей хотелось пережить его еще раз.

«Он высокомерный, спесивый, надменный и вообще ужасный!» — повторяла она себе.

И все-таки этот «вообще ужасный» человек с неодолимой силой притягивал ее к себе.

Азалия старалась вспомнить, читала ли когда-нибудь в книгах о таких сложных и запутанных чувствах.

Неужели возможно ненавидеть и презирать мужчину и все же испытывать к нему притяжение? Причем не только физическое, но и душевное?

«Я просто наивная, неопытная дурочка и совсем запуталась», — говорила себе Азалия, но ей все же хватало ума, чтобы понять собственное лукавство.

— Обед в ресторане подают в семь часов, — объявила леди Осмунд.

Ее резкий голос заставил Азалию встрепенуться и оторваться от раздумий.

— А я… буду… обедать вместе с вами, тетя Эмилия? — робко спросила она.

— Думаю, да, — проворчала леди Осмунд, — но, я надеюсь, ты не станешь злоупотреблять этим! Впрочем, тебя едва ли кто-нибудь заметит. — Она замолчала и смерила племянницу недобрым взглядом. — В конце концов, мы ведь не можем скрывать свое родство с тобой, хотя гордиться нам абсолютно нечем! — едко заявила она. — А бедной родственнице приличествует вести себя скромно и услужливо; так что даже и не пытайся встревать в разговор и помалкивай, пока тебя не спросят.

— Хорошо, тетя Эмилия.

Понимая, что не должна обнаруживать свое недовольство, Азалия спокойно вышла из каюты и принялась за собственный чемодан.

Сейчас у нее было больше платьев, чем прежде, так как Виолетта и Маргарита полностью обновили свой гардероб. К тому же в хорошем состоянии и сравнительно новых и модных.

Правда, слишком пышные от бесчисленных оборок, они, на взгляд Азалии, не очень подходили к ее стройной фигурке. Девушка намеревалась убрать часть рюшей, бахромы и бантов, делавших все платья похожими на рождественскую елку, но с бледной расцветкой, которая была ей совсем не к лицу, приходилось мириться.

«Впрочем, тетя Эмилия права, — убеждала она себя. — На меня все равно никто не захочет смотреть».

И все-таки она выбрала для выхода к обеду платье, казавшееся ей самым красивым, памятуя при этом слова матери о том, что первое впечатление, которое мы производим на окружающих, чаще всего оказывается решающим.

В глубине сознания брезжила еще некая мысль, но признаться в ней она не решалась.

Лорд Шелдон, перед тем как поцеловать ее самым бесстыдным образом, поинтересовался, какое положение она занимает в доме генерала.

Он нашел ее слишком образованной для горничной, однако ни на миг не подумал о том, что она может быть благородного рода.

Что ж, тем лучше! Пусть удивится, когда узнает, кто она такая. Интересно, как он поведет себя, обнаружив, что она не только настоящая леди, но еще и генеральская племянница.

Сама Азалия не придавала этому особого значения, однако на лорда Шелдона, с его банальным и косным мышлением, дядя Фредерик и его должность, несомненно, должны производить впечатление.

Укладывая волосы, Азалия сегодня провозилась немного дольше, чем всегда. Обычно она скручивала их в толстый пучок на затылке и скрепляла шпильками, но на этот раз сделала себе чуть более затейливую прическу, понимая, что рискует услышать от тети Эмилии саркастические замечания.

Закончив, Азалия взглянула на себя в зеркало и улыбнулась. Пусть она выглядит не слишком привлекательно, но уж определенно теперь ее не примут за начитанную горничную или слишком молодую экономку.

Любопытно, промелькнет ли в глазах лорда Шелдона хоть малейшее удивление?

Из ее памяти не выходил его пристальный взгляд, каким он смотрел на нее, расспрашивая о том, зачем ей понадобилось подслушивать его разговор с приятелем.

— Как он смел меня подозревать! — воскликнула вслух Азалия.

Она пыталась убедить себя, что ненавидит его настолько сильно, что будет рада, если его ранят или если даже он упадет за борт и утонет.

Но при этом ей вспомнилось странное, требовательное тепло его губ, и она поскорей направилась к двери.

Прежде чем идти в кают-компанию, ей еще предстояло зашнуровать на тетке платье, застегнуть пуговицы на нарядах близнецов и вплести в их прически ленты.

Леди Осмунд возглавила процессию, а дочери шли следом, словно волны за кораблем, шурша многочисленными оборками и рюшами на платьях. Как всегда, они держались за руки, переглядывались и над чем-то хихикали. Последней шла Азалия.

Обеденный салон первого класса поражал своей пышностью. Пассажиров ожидали небольшие столики, накрытые накрахмаленными белыми скатертями и изящно сервированные, а вокруг толпилась целая армия стюардов в белой униформе.

По углам салона и возле капитанского стола, за которым находились самые почетные гости, среди которых, разумеется, была и леди Осмунд со своей свитой, стояли в кадках комнатные растения, а поскольку это был первый обед, все столики украшали композиции из цветов и зеленых листьев.

Леди Осмунд уселась по правую руку от капитана, хотя в тот вечер он отсутствовал, по традиции находясь на капитанском мостике, чтобы благополучно вывести судно в открытое море. Рядом с матерью сели близнецы, возле них Азалия. Стул, стоявший справа от нее, до сих пор оставался незанятым.

За капитанским столом было десять мест. Почти все занимали пассажиры, которых леди Осмунд либо знала еще до поездки, либо успела познакомиться с ними днем, уже на борту «Ориссы».

Когда они рассаживались, мужчины встали со своих мест, а дамы с легким поклоном улыбнулись.

Генерал — всегда фигура значительная, тем более если он носит рыцарский титул. Гонконг же является для Британской империи важной стратегической точкой. Поэтому льстиво улыбавшиеся леди Осмунд попутчики прикидывали про себя, насколько полезным окажется в будущем знакомство с супругой генерала, командующего военным гарнизоном в порту назначения, ведь Гонконг всегда считался трамплином на ключевые государственные должности империи.

Стюард метнулся к генеральше и почтительно протянул ей меню. Леди Осмунд заказала блюда, даже не потрудившись посоветоваться с близнецами и Азалией. Сама она пила вино, а девушкам подали воду.

Уже принесли первое блюдо, когда пустовавшее возле Азалии место обрело своего хозяина.

Азалия подняла глаза, чтобы посмотреть на нового соседа, и почувствовала, как бешено застучало ее сердце.

Стул рядом с ней занял лорд Шелдон, и, когда она поспешно отвела в сторону взор, в ее голове промелькнула мысль, что он, вероятно, заметил краску, залившую ее щеки.

Впрочем, если она и была смущена, то лорд Шелдон держал себя с полнейшей непринужденностью.

— Добрый вечер, мисс Осмунд, — произнес он. — Надеюсь, вы полны предвкушений и рассчитываете на то, что наше путешествие будет интересным?

Говоря это, он пробегал глазами строки меню, протянутого ему стюардом, ожидая, казалось, ответа от Азалии.

Впрочем, какое-то время разговаривать им было некогда. Лорд Шелдон заказал себе блюда, затем повернулся к метрдотелю, вручившему ему винную карту в кожаной папке. Наконец лорд взглянул на Азалию:

— Вы хорошо переносите плавание?

— Пожалуй, да, — выдавила из себя она, стараясь изо всех сил, чтобы ее голос звучал спокойно. — Однажды я уже провела почти месяц на корабле.

— Давно?

Азалия, которая никак не могла овладеть собой, чувствовала себя не в состоянии отвечать даже на столь безобидные вопросы. Девушка испытывала такое смущение, сердце ее билось так неистово, что ей трудно было говорить.

— Два года назад… я плыла тогда из Индии.

Ей показалось, что на лице лорда промелькнуло удивление, когда он уточнил:

— Из Индии? Так вам знакома эта страна?

— Это моя родина. — Азалия невольно произнесла эти слова с легким вызовом.

— Каким образом?

Вопрос прозвучал кратко, однако она почувствовала, что он заинтересовался.

— Там жили мои родители — отец служил в том же полку, что и дядя.

Произнося это, Азалия опасалась сказать что-нибудь лишнее. Но тут же успокоила себя. Ведь ее дядя не может скрывать, что его брат служил в традиционном для их рода полку, где до них несли службу их отец и дед.

И вообще, ей нечего умалчивать, кроме тех обстоятельств, при которых ушел из жизни ее отец.

Девушка понимала, что рано или поздно ей все равно пришлось бы давать ответы на подобные вопросы, и все-таки слегка растерялась, так как за последние два года, проведенные в изоляции, совсем отвыкла от общения.

Ведь по милости генерала и его жены Азалия не бывала ни на приемах, ни на балах, и, почувствовав к себе внимание со стороны такого блестящего человека, как лорд Шелдон, она совсем смутилась и с трудом пыталась поддерживать светский разговор.

— Значит, какое-то время ваш отец жил и в Лахоре? — с любопытством взглянул на нее сосед по столу.

— Да.

Азалия решила, что лучше всего отвечать односложно. Так ей меньше грозит опасность попасть впросак.

Пускай она покажется ему скучной и глуповатой; во всяком случае, она не даст ему повода заподозрить, что хочет поймать его на удочку, у него не будет оснований назвать ее «хищницей, охотницей за женихами».

Стюард налил его светлости вина.

— Лахор всегда казался мне самым красивым городом Индии, — задумчиво произнес лорд Шелдон, поднося к губам бокал. — Город роз.

Азалия не смогла ответить, так как воспоминания о лахорских розах пробудили в ее душе внезапную и невыносимо острую тоску по родителям.

Перед ее глазами возник образ матери, возвращающейся из сада с большой охапкой роз. Азалия почти ощутила их благоухание и поняла, что красота жива, что она продолжает жить в ее памяти и даже более реальна, чем все, что происходило с ней за последние два года.

— Где вы еще побывали в Индии? — поинтересовался лорд Шелдон.

— Во многих местах, — коротко ответила она, надеясь, что он догадается по ее кратким репликам о нежелании продолжать разговор.

— Я не сомневаюсь, что вам приходилось видеть и ваших тезок, растущих у подножия Гималаев. Думаю, вряд ли на свете найдется что-либо прекрасней, чем цветущая азалия на фоне снежных вершин.

Лорд Шелдон произнес эти слова спокойным тоном, но они снова пробудили в ней нестерпимую боль от воспоминаний.

Если бы он только знал, с тоской подумала девушка, сколько бессонных ночей провела она, вспоминая азалии — золотистые и красные, пурпурные, розовые и белые — и мечтая снова их увидеть.

Однажды она спросила свою мать:

— Мама, почему вы назвали меня Азалией?

Мать мягко улыбнулась ей:

— Разве можно найти более красивое имя? Твой дед просил дать всем его внучкам имена цветов, и, когда ты родилась, я увидела в окне радугу, упавшую с небес на землю. «Как мы ее назовем?» — спросил меня твой отец. Я улыбнулась ему с постели. «Разве у нас большой выбор?» Он посмотрел в окно и засмеялся. «Конечно! — воскликнул он. — Мы назовем ее Азалия! И пусть она вырастет такой же прекрасной, как этот цветок — и как ее мама!»

— Вы не ответили на мой вопрос, — напомнил ей лорд Шелдон, вырвав из плена воспоминаний.

— Да… я видела там весной цветущие азалии, — медленно ответила она, и голос ее дрогнул.

Сидевший по соседству с лордом мужчина о чем-то с ним заговорил, и Азалия немного перевела дух, надеясь, что волнение постепенно уляжется.

Разве могла она предположить, что из всех пассажиров ее соседом по столу окажется мужчина, поцеловавший ее в дядином кабинете и поначалу принявший за шпионку, а потом за служанку?

Бросив взгляд на генеральшу, Азалия поняла, что та раздражена вниманием к ней лорда Шелдона.

Леди Осмунд поманила ее пальцем, и Азалия послушно поднялась и направилась к ней.

— Поменяйся местами с Виолеттой, — резко распорядилась тетка. — Девочек нужно разъединить, они уже не маленькие, не обязательно им сидеть вместе.

Это был повод, чтобы удалить ее от лорда, Азалия прекрасно это поняла. И хотя она утешила себя тем, что хотя бы избавится от дальнейших расспросов, все равно в душе невольно огорчилась, поскольку ей хотелось еще хоть немного поговорить об Индии.

Впрочем, он все равно не понимает эту удивительную страну и ее людей, сказала она себе. Наверняка он покрикивал на слуг-индийцев и все свое время тратил на то, чтобы немилосердно, на самой жаре, муштровать солдат.

Правда, когда лорд Шелдон заговорил про азалии, в его голосе появились мягкие нотки, удивившие ее. Было заметно, что красота этих цветов тронула его душу, что она много для него значит.

Способен ли человек, спросила себя Азалия, любоваться прекрасными цветами и не мечтать увидеть их вновь? Даже такой лишенный воображения сухарь, как лорд Шелдон?

Она поменялась местами с Виолеттой и села между близнецами.

Лорд Шелдон был занят разговором со своим соседом, но у нее появилось ощущение, хотя она и не могла бы его как следует объяснить, что он внимательно наблюдает за происходящим и отметил поведение генеральши.

Азалия подумала, что трудно вообразить себе более нелепое и унылое зрелище, чем три девицы, сидящие в ряд и погруженные в молчание, и заговорила с Маргаритой.

Но пробудившиеся воспоминания продолжали будоражить душу.

— Тебе нужно научиться поддерживать разговор и выслушивать собеседника, — наставляла ее в свое время мать, когда девочке впервые позволили присутствовать в столовой на званом обеде. — Нет ничего скучней, чем женщина, какой бы красавицей она ни была, которой нечего сказать и которая невнимательно слушает, что ей говорят другие.

— А как нужно себя вести? — спросила тогда Азалия.

В то время она была еще совсем юной и жаждала узнать обо всем.

— Нужно проявлять искренний интерес к другим людям, их заботам, бедам или радостям, — ответила мать. — Когда начинаешь относиться к человеку с неподдельной искренностью, это становится первым шагом к дружбе. А дружба, Азалия, возникает в том случае, если ты отдаешь часть своей души другому человеку.

Азалия никогда не забывала этих слов матери, и, хотя временами ей было нелегко считать простоватых офицеров и их болтливых жен похожими на себя, она всячески пыталась проявлять к ним симпатию и добросовестно выслушивала все их сплетни.

Однажды отец довольно язвительно и сердито отозвался о жене одного офицера, постоянно скандалившей с другими женщинами из гарнизона.

— Неприятная особа, — сказал он. — Ни души, ни сердца, сплошная злоба.

— Мне жаль ее, — тихо произнесла мать.

— Ты жалеешь эту женщину? — удивленно воскликнул Дерек Осмунд. — Почему?

— Потому что она, должно быть, ужасно несчастная, — ответила ему жена. — Раз она не способна дать окружающим ничего, кроме яда и злобы, подумай, что творится у нее внутри и что ей приходится переносить, когда она остается наедине с собой.

Азалия вспомнила, что отец сначала устремил на мать недоверчивый взгляд, а потом обнял ее.

— Ты найдешь оправдание даже для самого дьявола, дорогая!

— А почему бы и нет? — спросила миссис Осмунд. — Ведь ему, в конце концов, приходится постоянно пребывать в аду.

Отец рассмеялся, но Азалия навсегда запомнила материнские слова.

Иногда она даже убеждала себя, что ее тетка такая недобрая, ожесточенная и бессердечная потому, что много страдает, хотя девушке трудно было поверить, что генеральше не доставляет удовольствия делать несчастными всех окружающих — и себя в том числе.

Возможно, когда генерал оставался наедине с собой, он сбрасывал с себя маску напыщенности и чванливого превосходства над миром, возможно, он просто боялся, что стареет и что его заменят более молодым.

«Как мне знать, — рассуждала про себя Азалия, — что думают и чувствуют эти люди, раз у меня нет возможности с ними поговорить».

Да и вообще, сможет ли она когда-нибудь доверительно побеседовать с теткой или дядей? Это так маловероятно!

Обед, состоявший из большого числа блюд, ни одно из которых не отличалось особенным вкусом, подошел к концу.

Леди Осмунд встала из-за стола, подав знак сопровождавшим ее девушкам следовать за собой.

Проходя мимо лорда Шелдона, она остановилась, и он поднялся со своего места.

— Надеюсь, мы увидимся в салоне за кофе, — любезно произнесла леди Осмонд.

— Вы должны простить меня, миледи, — ответил он. — К сожалению, мне придется весь вечер заниматься весьма важными и неотложными делами.

— В таком случае пожелаю вам доброй ночи.

— Доброй ночи, леди Осмунд.

Он склонил голову в легком поклоне, и генеральша направилась дальше.

Близнецы прошли мимо него, как всегда хихикая и перемигиваясь друг с другом. Его взгляд остановился на Азалии.

Она сказала себе, что не станет смотреть на него, но почему-то, словно ее что-то подтолкнуло, невольно подняла на него глаза, когда поравнялась с ним.

Увидев странное выражение на его лице, она оробела и смутилась.

— Доброй ночи, мисс Азалия, — спокойно сказал он.

Она хотела ответить, но слова застряли в горле.

Поспешно, с грацией испуганной нимфы, Азалия повернулась и бросилась догонять кузин.

Ей хотелось оглянуться, но она не осмеливалась.

Только оказавшись на верху трапа, что вел из кают-компании, она почувствовала, как постепенно успокаивается сердцебиение и возвращается способность нормально дышать.

Глава третья

Широко расставляя ноги, чтобы сохранять равновесие во время сильной качки, лорд Шелдон прошел через просторную кают-компанию и обнаружил, что за капитанским столом, кроме него, никого из пассажиров нет.

Еще за несколькими столиками сидели человек десять. Лица у всех были зеленоватого оттенка, и несчастные отказывались от большинства блюд, предлагаемых стюардами. В основном же салон пустовал.

Ничего удивительного в этом не было, если учесть, что «Ориссу», с тех пор как она покинула Англию, преследовала штормовая погода.

— Что поделаешь, милорд, тут некого винить! — сказал стюард, явившийся утром в каюту лорда Шелдона.

Не успел он договорить, как его швырнуло в сторону с такой силой, что бедняга едва успел ухватиться за дверь.

— Могу себе представить, как недовольны поездкой большинство пассажиров, — заметил лорд.

— Почти все лежат в совершеннейшем изнеможении, милорд, — подтвердил его слова стюард. — Мы просто сбились с ног, ваша светлость.

Впрочем, сам лорд Шелдон не доставлял корабельной обслуге почти никаких хлопот.

Он любил море и считал себя бывалым мореходом. Когда он выходил на пустынную, промытую волнами палубу, чтобы на свежем воздухе записать кое-какие пришедшие в голову мысли, шторм служил прекрасным оправданием для его и в обычных условиях не слишком хорошего почерка.

Слов нет, писать при самом невероятном крене палубы было неудобно; к тому же приходилось следить, чтобы не пролились чернила из чернильницы, но это было все же лучше, чем необходимость выслушивать бесконечную женскую болтовню.

Дамы преследовали его повсюду, наивно считая, что делают это в ненавязчивой манере. Лорд томился и ужасно скучал от подобных атак.

Теперь же молодой вельможа с удовлетворением подумал, что леди Осмунд со своими дочками едва ли явится в кают-компанию при такой качке, и неторопливо выбрал из меню несколько блюд.

Генеральша принадлежала к тому типу армейских жен, который он особенно невзлюбил. И сейчас ему невольно припомнились язвительные слова Джорджа Уидкомба насчет железной хватки и охоты за женихами, что в нынешней ситуации было вполне очевидно.

Он заранее испытывал жалость к любому бедолаге, который рано или поздно попадется в матримониальные сети, раскинутые генеральшей, и станет супругом любой из ее близняшек.

Мало того что девицы Осмунд, похоже, вовсе не обладали хоть какими-то умственными способностями, а тем более индивидуальностью, их будущим мужьям грозила неизбежная опасность навсегда попасть под чугунную пяту леди Осмунд и ее супруга-генерала.

Как странно, размышлял лорд Шелдон, что у таких скучных и посредственных людей — хотя он не ставит сейчас под сомнение военные таланты генерала — оказалась такая племянница, как Азалия.

Он не видел ее с того первого обеда на борту «Ориссы» и предполагал, что она, как и остальные дамы, наверняка лежит пластом у себя в каюте, страдая от приступа морской болезни.

Когда стюард, с трудом сохраняя равновесие, принес лорду Шелдону первое из заказанных им блюд, его светлость заметил:

— Судя по всему, я оказался выносливее других пассажиров.

— Да, милорд, сейчас за капитанским столом почти некого обслуживать, — ответил стюард. — Капитан так и не уходил со своего поста на мостике, с тех пор как мы покинули порт, и еще ни разу не пообедал. Вы и мисс Осмунд единственные пассажиры, кого мы имеем удовольствие обслуживать.

— Мисс Осмунд? — с недоумением переспросил лорд Шелдон.

— Да, милорд, но только она приходит раньше вас и к завтраку, и к обеду. Не слишком общительная молодая леди, если мне будет позволено заметить.

Лорд Шелдон ничего не ответил, размышляя над словами стюарда.

Теперь он вспомнил, что накануне днем, как ему показалось, он видел Азалию. Но он сказал себе, что, вероятно, ошибся. Ведь это было на палубе второго класса.

У него мелькнуло тогда предположение, что она могла навещать кого-то из знакомых, кто ехал другим классом.

Заказывая билет, лорд Шелдон сразу же ознакомился со списком пассажиров. Такова была его неизменная привычка. Контора пароходства обязательно присылала ему вместе с билетом список, чтобы он заранее мог знать, с кем ему придется общаться во время дальних и нередко утомительных морских путешествий.

И вот, прочитав имена будущих попутчиков, он понял, кто такая Азалия.

Главнокомандующий просил его присматривать за леди Осмунд и ее дочерями.

Когда он увидел три этих имени, а после них «мисс Азалия Осмунд», ему стало ясно, что его поведение в генеральском кабинете в Батлесдон-Хаусе было, мягко говоря, неосмотрительным.

И тут же он спросил себя, как могло случиться, что леди Осмунд и генерал произвели на свет дочь, столь непохожую на своих сестер?

Впрочем, едва он поднялся на борт «Ориссы», как ему все разъяснил помощник капитана.

— Леди Осмунд спрашивала про вас, милорд. Она будет признательна, если вы милостиво известите ее о своем прибытии.

Помощник капитана показал ему план с расположением кают.

— Леди Осмунд занимает каюту Б, — сказал он. — Мисс Виолетта и мисс Маргарита Осмунд поселились в каюте В, а мисс Азалия — по другую сторону коридора в каюте Л.

Лорд Шелдон удивленно посмотрел на план, и помощник капитана, угадав его невысказанный вопрос, ответил:

— Мисс Азалия всего лишь племянница, милорд.

Пусть она «всего лишь племянница», как выразился морской офицер, но это все же не объясняет, почему девушка не присутствовала на прощальном балу, который генерал давал в Батлесдон-Хаусе, и почему на ней был фартук служанки, когда он столкнулся с ней в кабинете хозяина дома.

Это оставалось тайной, а лорд Шелдон всю жизнь любил разгадывать тайны.

Ведь, по сути, находясь на военной службе в Индии, он был не только образцовым армейским офицером.

Те, кто был знаком с этой страной, а также с трудностями и испытаниями, выпадавшими на долю британских войск, прекрасно знали, что колониальные власти наладили четко работающую систему шпионажа, простиравшуюся от северных перевалов Гималаев до южной оконечности страны.

Самые разные люди сообщали информацию властям, и никто из них не знал, что за человек скрыт под условным шифром.

Лорд Шелдон был известен как С-27, и, когда он общался с неким торговцем лошадьми из Пенджаба, М-4, получаемая от него информация могла направляться к Р-19, банкиру из Пешавара, или к Н-46, мусульманину из Джайпура.

Система эта, известная под названием «Большая игра»[1], была одним из самых поразительных, сложных и замечательных феноменов в английской политике, и лорд Шелдон добился в ней значительного положения.

Инструкторы неустанно повторяли ему, что малейшая ошибка, тем более легкомысленность могут привести к чьей-нибудь гибели, не исключено, что и его самого.

Естественно, что он держался поэтому настороже и с особым вниманием относился ко всему, что так или иначе вызывало подозрение. Азалия, какой бы невинной она ни выглядела, подслушала их разговор с капитаном, и так ловко, что он не мог просто отмахнуться от этого.

Кроме того, лорд Шелдон прекрасно знал источник, откуда она почерпнула свою информацию о Рональде Гоуэре.

Он и сам читал гонконгскую папку, после того как получил инструкции от графа Кимберли, государственного секретаря по делам колоний, и имел конфиденциальный разговор с главой кадрового управления Военного министерства.

Он никогда не считал сэра Фредерика Осмунда излишне разговорчивым, не похоже было также, что генерал способен обсуждать государственные тайны с девушкой, даже если она и его собственная племянница.

Лорд Шелдон не сомневался, что Азалия, явно читавшая материалы из секретной папки, сделала это без ведома генерала.

«Но для чего? — спрашивал себя лорд. — С какой целью?»

И почему ее внешность так необычна для англичанки, что особенно бросалось в глаза рядом с ее белокожими розовощекими кузинами?

После встречи за обеденным столом ему и впрямь хотелось узнать побольше о причинах странного поведения мисс Азалии Осмунд.

«Успею все разузнать во время плавания», — сказал он себе. И хотя лорд Шелдон не рассчитывал, что девушка появится раньше, чем их судно войдет в Средиземное море, он твердо намеревался продолжать свое расследование до самого Гонконга.

И теперь, после слов стюарда, лорд Шелдон подумал, не слишком ли он благодушно относится к тому, что постороннему человеку стали известны некоторые военные секреты.

Вспоминая содержание конфиденциальной папки по Гонконгу, он не увидел ничего особенно важного в пространных посланиях генерала Донована, донесениях о военном положении, о непопулярности губернатора и его методах изменения местных порядков.

И в то же время секретный доклад не предназначался для посторонних глаз и определенно содержал кое-какую информацию, которая могла быть использована вражескими агентами.

Лорд Шелдон исполнился решимости разобраться в этой истории до конца, но, как всегда, намеревался сделать это осторожно и незаметно, без всякой спешки и напора.

К тому же ему не верилось, что Азалия, даже если она и шпионка, настолько опытна и хладнокровна, чтобы успешно вести свои дела.

Тогда, в кабинете генерала, он услышал скрип половицы, на которую она нечаянно наступила, чего не допустил бы ни один тренированный агент.

Кроме того, о ее неопытности говорил страх, появившийся в ее глазах, когда девушка вышла из-за шторы и обнаружила, что он остался в кабинете, и явная паника, охватившая ее, когда она бросилась прочь после его поцелуя.

Лорд Шелдон не мог объяснить, почему он так поступил. Это получилось импульсивно. Впрочем, он, поразмыслив, вовсе не жалел о случившемся.

Покончив с едой, лорд Шелдон решил спуститься на палубу третьего класса, чтобы справиться там о жене одного ротного сержанта, ехавшей в Гонконг к мужу.

Сержант Фэйвл служил вместе с лордом Шелдоном в Индии. Жена не смогла отправиться с мужем на военном транспорте, поскольку только что перенесла роды, и он явился на поклон к своему бывшему командиру.

— Откуда вам известно, что я еду в Гонконг? — поинтересовался лорд, когда сержант прибыл из Олдершота в его квартиру в Сент-Джеймсе.

— Об этом сообщали газеты, милорд, и я, как только прочел, тут же понял, что вы плывете на одном корабле с моей женой. Я ужасно беспокоюсь, как она управится там одна с детьми. К тому же она плохо переносит качку и всегда ужасно мучается от морской болезни.

Лорд Шелдон улыбнулся про себя, подумав, сколько там плывет солдатских жен, но ответил:

— Хорошо, сержант, я присмотрю за вашей женой. Могу лишь надеяться, что погода не будет к нам слишком безжалостной.

— Я тоже на это надеюсь, милорд. Я и сам плохо переношу морские путешествия.

Они поговорили о прежних временах, а потом сержант Фэйвл сказал:

— Нам не хватает вас, милорд. Все, кто был с вами в Индии, не прочь туда вернуться, хотя временами там бывало чертовски жарко!

— Я чувствую то же самое, — с улыбкой ответил лорд Шелдон.

— Вы скучаете по нашему полку, милорд? Мне очень странно и непривычно видеть вас в штатской одежде.

— Я скучаю сильнее, чем могу сказать, — ответил лорд с ноткой искренности в голосе, — и скучаю по Индии. Боюсь, что Гонконг вам покажется слишком тесным. Колония там совсем маленькая.

— Я тоже об этом подумал, милорд, — ответил сержант. — Но надеюсь, что долго это не продлится и что там будут находиться и индийские части. А с ними мы почувствуем себя почти как дома.

— Да, это так.

Он знал, что некоторые части индийских формирований направляются в Гонконг на поддержку местного гарнизона и что командовать ими будут офицеры и сержанты, служившие прежде в Индии.

Как и предполагал сержант Фэйвл, его жена тотчас же слегла от приступа морской болезни, и, хотя лорд присылал ей разные лекарства, присматривавшая за ней горничная говорила, что лучше ей не становится.

И теперь, спустившись не без трудностей, вызванных сильной качкой, на палубу третьего класса, лорд Шелдон прошел по узкому коридору в каюту, где разместились миссис Фэйвл и ее дети.

Каюты третьего класса на «Ориссе» были удобней, чем на других кораблях, и все-таки пассажиры находились там в слишком большом стеснении.

Там внизу, в корабельном трюме, явно не хватало свежего воздуха и стоял невыносимый запах нефти и гнилой трюмной воды. Лишь чувство долга заставляло лорда Шелдона лично спускаться каждый день вниз и справляться о состоянии миссис Фэйвл у горничной, женщины средних лет с усталым и немного раздраженным лицом.

Она вышла из каюты с тазом, от которого лорд поспешил отвести взгляд.

— Я сейчас вернусь, милорд, — произнесла горничная и скрылась за дверью, из-за которой тотчас же донесся шум льющейся воды.

Она тут же вернулась, вытирая руки и приветливо улыбаясь.

Женщины любого возраста и социального положения непременно улыбались лорду Шелдону. Он был не просто красив, но обладал каким-то неуловимым обаянием, делавшим его неотразимым для представительниц прекрасного пола.

— Как ваша подопечная?

— Сегодня чуть получше, милорд, и очень благодарна вам за присланную бутылку бренди.

— Надеюсь, это помогает ей справляться с приступами морской болезни.

— Я всегда считала, что бренди лучшее лекарство от дурноты, — заметила горничная, — но, к несчастью, милорд, на этой палубе мало кто может себе такое позволить.

— Дайте мне знать, когда миссис Фэйвл потребуется еще что-нибудь, — сказал лорд Шелдон, — и передайте ей, что я справлялся о ее самочувствии.

— Она будет весьма польщена, милорд. Она всегда повторяет, что ее муж боготворит вашу светлость.

— Благодарю вас, — сказал Шелдон. — Может, еще что-нибудь нужно?

— Ничего, благодарю вас, милорд. Разве что молиться вместе с нами, чтобы корабль поскорей оказался в более спокойных водах. Такого долгого шторма я даже и не припомню.

— Подозреваю, что вы так говорите во время каждой непогоды, — заметил лорд Шелдон.

Горничная рассмеялась.

— Пожалуй, вы правы, милорд. Слава богу, неприятности быстро забываются!

Она произнесла эти слова с таким задором, что лорд Шелдон тоже улыбнулся и уже повернулся, чтобы уйти, но задержался еще немного.

— Кстати, как себя чувствуют ее дети?

Задав этот вопрос, он в первый раз обратил внимание на то, что коридор совершенно пуст.

Во время его предыдущих посещений тут бегали дети, шумели, визжали так пронзительно, что их голоса перекрывали стук машин и грохот штормовых волн.

— С малышом все в порядке, милорд, — ответила женщина, — а за двумя остальными присматривает одна молодая добрая леди. Она для нас словно ангел, скажу я вам.

— Что за добрая леди? — поинтересовался лорд Шелдон.

— Я не знаю ее имени, — ответила горничная. — Она путешествует первым классом и на несколько часов в день берет на себя заботу о детях. И это для нас спасение. Маленькие чертенята просто замучили всех. Родители их лежат и не могут подняться, а они носятся повсюду и так кричат, что голова идет кругом.

— И где же они сейчас? — спросил лорд Шелдон с нескрываемым любопытством.

— В комнате отдыха, где обычно пишут письма, на палубе второго класса, — ответила женщина. — Правда, это нарушение правил, милорд, но кто захочет писать письма в такую погоду?

— И правда! — согласился лорд Шелдон.

Тут из одной каюты раздался крик: «Горничная!» — и женщина поспешила к двери.

— Ну вот, опять! — воскликнула она и с тазом в руках исчезла в каюте.

Поднявшись по трапу на палубу второго класса, лорд Шелдон на мгновение заколебался, каким путем идти, затем повернул в ту сторону, где находился салон.

На этой палубе было тесней, чем в первом классе.

В салоне второго класса пассажирам приходилось сидеть за длинными столами близко друг от друга.

Мебель была тут вполне сносная, однако диваны и кресла стояли почти вплотную, и за ними находилось маленькое помещение для отдыха, редко использовавшееся, разве что кто-то присядет там написать письмо либо сыграть в карты в тишине, не нарушаемой болтовней других пассажиров.

Лорд Шелдон прошел через салон и уже протянул руку к дверной ручке, как вдруг услышал женский голос, нарочито грубый:

— Кто спал на моей кровати?

Потом более мягким тоном:

— А медведица закричала: «Кто спал на моей кровати?»

И после недолгой паузы тоненький голосок произнес:

— А маленький медвежонок завизжал: «Кто спал на моей кровати?.. Ах, вот она, вот!»

Раздались восторженные крики детей, и рассказчица закончила:

— Тогда Златовласка вскочила с кровати, выбежала вон и помчалась так быстро, как только могла. И спаслась от медведей. А дома ее ждала мама.

Дети радостно засмеялись; лорд Шелдон осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

На полу сидела Азалия, держа на руках маленького китайчонка. Ребенок заснул, и его темные ресницы чуть вздрагивали, полумесяцем отбрасывая тени на спокойное личико.

Вокруг нее, скрестив ноги или полулежа, расположились еще более десяти детей.

Дети были совсем еще маленькими, некоторые очень бедно одеты, но вид у всех был счастливый, и, хотя девушка уже закончила свою историю, малыши сидели будто завороженные и никто из них не шевелился.

— Ну, чем мы займемся теперь? — спросила Азалия своим мелодичным голосом.

— Споем ту песню, где нужно хлопать в ладоши, — предложил один мальчик.

— Хорошо, — согласилась Азалия. — Давайте споем. Только у меня на руках спит Цзянь Цинь, и я сама не могу хлопать. Но я буду поднимать одну руку, и тогда вы все хлопайте в ладоши. Хорошо?

Дети закивали головами.

— Ну, тогда начнем, — сказала Азалия. — Итак, я поднимаю руку — и вы хлопаете в ладоши!

Лорд Шелдон улыбнулся, увидев, с какой готовностью детишки были рады сделать все, что она скажет.

Он притворил дверь так же тихо, как и открыл.

Меньше всего ему хотелось помешать Азалии и детям, но, отойдя от салона, он вдруг резко остановился.

Азалия запела, и ее голос звучал звонко и весело. Он тотчас же понял, что это народная песня, но пела она по-русски!

Мысль заниматься с детьми пришла в голову самой Азалии.

Когда начался шторм, она ожидала, что ей придется непрестанно находиться возле тетки, однако корабельный доктор уже привык к тому, что в Бискайском заливе судно обязательно настигает непогода и большинство пассажиров нуждаются в его помощи.

Как только леди Осмунд стала жаловаться на нездоровье, он снабдил ее своим «успокоительным сиропом», после двух чайных ложек которого генеральша крепко спала, почти не просыпаясь.

Близнецы же после жестоких приступов морской болезни охотно целыми днями лежали в постели, болтая друг с другом, и не проявляли никакого желания вставать.

В услугах Азалии они не нуждались, и, кроме того что она стирала и гладила их ночные рубашки, больше ей делать было нечего.

Поэтому, услышав от горничной о том, сколько на нее обрушилось хлопот, она вызвалась помочь.

— Мы не можем позволить вам это делать, мисс, — посетовала горничная. — Вы едете первым классом, и помощника капитана хватит удар, если он решит, что это мы вас так нагрузили.

— Да что вы, ничего страшного, — заверила ее девушка. — Дома я постоянно что-то делаю.

— Вы ведь не получаете за это деньги, — возразила горничная, — а здесь, на «Ориссе», раз вы едете первым классом, вам положено отдыхать и развлекаться.

— И все же я могла бы вам чем-то помочь, — настаивала Азалия.

Горничная заколебалась.

— Вам что-то пришло в голову?

— Зря я вам это говорю, мисс. У меня наверняка будут неприятности — это уж точно!

— Обещаю вам, никто ничего не узнает, — успокоила ее Азалия. — Только позвольте мне вам помочь.

— Ну, видите ли, с нами едет вторым классом китайская госпожа. Она такая милая, мисс, я даже и не предполагала, что они бывают такими, и сейчас она серьезно больна, а с ней маленький мальчик.

— Я помогу вам за ним присматривать, — тут же заявила девушка без малейших колебаний.

— Если бы несчастная могла поспать днем хотя бы часок, ей стало бы лучше, — посетовала горничная. — Но вы ведь знаете, что такое годовалый ребенок! Ползает по каюте, просит пить, капризничает. Ни минуты покоя!

— А она едет одна? — поинтересовалась Азалия.

— Нет, с ней муж, но он такой важный! Одно слово — китаец! Китайцы не заботятся о своих женах, а требуют, чтобы те заботились о них!

— Да, я часто слышу об этом, — с улыбкой согласилась Азалия. — Давайте я навещу ее.

— Не знаю, стоит ли вам это делать, — засомневалась горничная.

Наконец Азалии удалось убедить сердобольную женщину, и она навестила госпожу Чан, обнаружив, к своему удивлению, что та еще моложе, чем она сама.

Несмотря на скверное самочувствие, госпожа Чан оказалась одной из самых милых женщин, каких девушка встречала в своей жизни.

С иссиня-черными волосами, гладко зачесанными назад от овального лба, с черными как вороново крыло бровями и ресницами, раскосыми глазами и красивым изгибом губ, напоминающих лук Купидона, она обладала экзотической красотой одалиски.

Цзянь Цинь был прелестным младенцем.

Наряженный в длинные атласные штанишки и такую же курточку с рядом перламутровых пуговиц, он напоминал Азалии куклу, и, даже когда сидел у нее на коленях, ей с трудом верилось, что он настоящий живой малыш.

Госпожа Чан неплохо говорила по-английски, и в то время как Азалия, сидя на полу, играла с Цзянь Цинем, они разговаривали, и девушка узнала, что господин Чан намного старше жены и что он — крупный торговец из Гонконга.

По обстановке в каюте госпожи Чан и по ее многочисленным украшениям Азалия догадалась, что китаец очень богат. Просто по заведенному на британских судах порядку китайцы не имели права путешествовать первым классом.

Впрочем, господин Чан занимал на судне три каюты. Одна служила ему вместо кабинета — здесь он и находился по большей части в одиночестве, пока болела жена, другая, двухместная, — спальней.

Когда Азалия предложила посидеть с Цзянь Цинем в кабинете, чтобы молодая женщина могла немного поспать, госпожа Чан ужаснулась.

— Цзянь Цинь может потревожить досточтимого супруга, — сказала она. — Нельзя шуметь, когда он работает.

Азалия подумала, что господин Чан неплохо устроился, но она слышала, что китаянки покорны и раболепны и что все, касающееся покоя и комфорта мужа, для них важней, чем они сами и их дети.

И девушка решила пойти с Цзянь Цинем в салон, чтобы поиграть с ним там.

Направляясь в комнату, причем идти приходилось медленно, потому что палуба ускользала из-под ног, Азалия обратила внимание на других детишек, шумно играющих в коридоре.

Они носились сломя голову, кричали, визжали и дрались между собой.

Девушка заговорила с ними, а когда все собрались вокруг нее, рассказала им сказку. Дети примолкли и слушали с живым интересом.

Мимо прошла одна из горничных.

— А я-то удивляюсь, что это они притихли, — заметила она.

— Боюсь, здесь мы никому не дадим проходу, — отозвалась Азалия. — Тут найдется какое-нибудь помещение, где можно устроиться?

В конце концов горничная решила, что вполне подойдет комната для отдыха на палубе второго класса, хоть это и было нарушением правил, запрещавших пассажирам третьего класса появляться наверху.

— Вы ведь не станете никому рассказывать об этом, верно, мисс? — спросила женщина.

— Конечно нет, — ответила Азалия и добавила: — И надеюсь, что никто из вас не скажет моей тетке, чем я тут занималась.

О том же самом она попросила и горничную со своей палубы.

— Не сомневайтесь, мисс, из-за нас у вас не будет неприятностей, — пообещала женщина. — Благодаря доктору и успокоительному сиропу ее светлость все время такая сонная, что не станет беспокоиться, даже если вы окажетесь на капитанском мостике рядом с капитаном!

— Уверяю вас, что этого не произойдет! — улыбнулась Азалия.

Она почему-то подумала о лорде Шелдоне. Скорее всего, такой человек, как он, не должен страдать от морской болезни, как большинство пассажиров «Ориссы».

Как-то раз Азалия выглянула на палубу, чтобы глотнуть свежего воздуха, и увидела, что он стоит на носу корабля и смотрит на бурные волны.

Девушка поскорей ушла, сказав себе, что у нее нет никакого желания с ним встречаться. И все-таки, вспоминая о нем, сознавала свое лукавство, ведь ее мысли все время возвращались к их встрече в кабинете дяди, к тому единственному поцелую, который, казалось, до сих пор пылал на ее губах.

«Почему я так глупо себя вела?» — ужасалась она, лежа на узкой корабельной койке в своей крошечной каюте.

Глупо или нет, но забыть про случившееся и про то волнение, которое вызвал в ней поцелуй лорда, она была не в силах.

Кроме того, Азалия не могла не признать, что он — один из самых красивых и обаятельных мужчин, каких ей приходилось встречать.

В полку отца служило много статных офицеров, и, хотя она была в то время слишком юной, чтобы привлечь их внимание, она невольно любовалась их выправкой на параде и осанкой при верховой езде.

Ее отец был тоже хорош собой, и, когда он появлялся в неотразимом полковом мундире, в глазах матери неизменно зажигался огонек восхищения.

— Как ты привлекателен, дорогой, — услышала как-то раз девочка слова матери. — С тобой не сравнится никакой другой мужчина.

— Ты мне льстишь, радость моя, — ответил отец. — А уж что я думаю о твоей внешности, ты знаешь сама.

Он нежно поцеловал мать, а когда ушел, Азалия услышала подавленный материнский вздох, словно ей сразу же стало без него одиноко.

«Может, и я когда-нибудь влюблюсь?» — размышляла девушка, когда «Ориссу» швыряло с борта на борт.

Не успела она задать себе этот вопрос, как в ее сознании всплыли слова дяди: «Ты никогда не выйдешь замуж!»

Они прозвучали два года назад. Интересно, неужели он и до сих пор считает племянницу настолько непривлекательной, что уверен в ее печальной участи старой девы?

Азалия знала, что изменилась. Она не была такой красивой, как мать, — да это и невозможно! Но, несмотря на свою кожу, смуглую, а не нежно-розовую, как у близнецов-кузин, ей не верилось, что на свете не найдется человека, который ее полюбит.

Быть может, рано или поздно она встретит его, и тогда вместе они бросят вызов дяде.

Но одна лишь мысль об этом вызывала у Азалии панический ужас.

Сэр Фредерик был способен устрашить кого угодно, и она сознавала, что если он, как ее законный опекун, решил воспрепятствовать ее замужеству, то можно не сомневаться, что так оно и будет.

«А ведь мама всегда мечтала, что я буду счастлива», — с грустью подумалось ей.

Они иногда говорили о семейной жизни.

— Ты ведь очень сильно любишь папу, верно, мамочка? — спрашивала дочь.

— Я люблю его всем сердцем и всей душой, моя радость, — отвечала мать. — Когда-нибудь ты тоже полюбишь, и тогда поймешь, что ни деньги, ни положение в обществе не играют ровно никакой роли, если любишь по-настоящему.

В голосе матери, в появившейся на ее губах улыбке было нечто такое, отчего у Азалии затрепетало сердце. Она поняла, что матери удивительно повезло в жизни.

«Любовь — это красота, — говорила она себе сейчас, — красота, по которой я так тоскую, красота, которую я потеряла после того, как покинула Индию».

Азалия играла с детьми днем, а иногда спускалась в салон и по утрам. Постепенно море начало успокаиваться, воздух потеплел; корабль миновал Гибралтар и теперь уже плыл по Средиземному морю.

Страдавшие от морской болезни пассажиры постепенно стали приходить в себя, и как-то раз горничная сообщила Азалии, что они больше не могут позволять детям из третьего класса приходить в салон, расположенный на второй палубе.

После этого девушка все больше времени проводила в каюте у госпожи Чан. Они подружились.

— Как мне отблагодарить вас за доброту ко мне и к Цзянь Циню? — спросила как-то раз китаянка.

— Это вы добры ко мне, — ответила Азалия. — Я чувствовала бы себя такой одинокой во время плавания, если бы не навещала вас. — Помолчав, она нерешительно спросила: — Впрочем, мне все же хочется попросить вас об одном одолжении.

— Я буду рада сделать для вас все, что угодно! — с готовностью воскликнула госпожа Чан.

— Я мечтаю выучить китайский язык, — сказала Азалия, — только не знаю, с чего начать, и боюсь, что он окажется для меня слишком сложным.

— Я буду вас учить, — предложила госпожа Чан. — Уверена, что вы прекрасно справитесь.

— Нет, что вы! Я не это имела в виду! — торопливо ответила Азалия. — Мне вовсе не хочется вас затруднять. Просто я подумала, что, может, у вас найдется какая-нибудь книга или что-то вроде учебника, чтобы я смогла научиться хоть немного понимать язык.

— Я поговорю с господином Чаном. Подождите.

Госпожа Чан оставила Азалию с Цзянь Цинем и вскоре вернулась и радостно сказала:

— Пойдемте! Я вас познакомлю со своим супругом.

Азалия очень охотно направилась за ней. Ей давно хотелось посмотреть на господина Чана, узнать, что это за человек.

Госпожа Чан провела ее в кабинет мужа, находившийся между двумя спальнями.

Там в удобном кресле восседал китайский торговец. Выглядел он в общем-то так, как девушка и ожидала.

В национальном китайском халате из дорогой ткани, на ногах удобные туфли без задника. На голове маленькая круглая шапочка, а падавшая на спину косичка была довольно толстой и почти такой же белой, как и борода.

Азалия также отметила тонкие черты его лица, но не успела она бегло оглядеть господина Чана, как тут же смутилась, поскольку его супруга опустилась перед ним на колени и склонила голову на руки.

— Досточтимый супруг, — сказала она по-английски, — смеет ли твоя скромная смиренная супруга представить тебе милостивую и благородную английскую леди?

Господин Чан поднялся и отвесил поклон, спрятав руки в широкие рукава. Азалия сделала реверанс, хоть и сознавала, что тетка не одобрила бы такой вежливости по отношению к китайцу.

— Из слов моей супруги я понял, что она и мой сын Цзянь Цинь в большом долгу перед вами, мисс Осмунд, — произнес он на почти безупречном английском языке.

— Господин Чан, для меня было большой радостью помочь немного вашей супруге, когда она занемогла.

— Женщины — плохие мореходы, — изрек господин Чан. — Не соизволите ли присесть, мисс Осмунд, на это жалкое и недостойное вас кресло?

Азалия понимала, что китайский этикет требует преуменьшения достоинств собственности говорящего, но улыбнулась про себя при мысли о том, как недовольны были бы владельцы «Ориссы», услышав такой отзыв об их роскошных мягких креслах.

Она села в указанное ей кресло, а госпожа Чан поднялась с пола и пристроилась на низенькой скамеечке.

— Моя жена сообщила мне, что вы желаете выучить наш трудный язык, — произнес господин Чан.

В его тоне прозвучало нечто, заставившее Азалию предположить, что он считает ее намерения весьма и весьма странными.

— Мне хочется научиться читать, а также разговаривать с жителями Гонконга, — ответила Азалия. — Я наполовину русская, жила долгое время в Индии, так что надеюсь, что китайский покажется мне менее трудным, поскольку я уже знаю несколько языков.

— Все равно это будет для вас нелегко, — важно сказал господин Чан. — Существует много диалектов китайского. В Гонконге чаще всего говорят на кантонском.

— Тогда я хочу выучить кантонский диалект, — заявила Азалия.

— В Китае письменность иероглифическая, как в Древнем Египте.

— Ваши иероглифы очень красивые, — с жаром произнесла девушка, и, хотя лицо китайца не изменилось, ей показалось, что он польщен ее словами.

— Мисс Осмунд учит меня правильно говорить по-английски, — робко произнесла госпожа Чан. — Я стану учить ее китайскому, если позволит досточтимый супруг.

— Я позволяю, — спокойно изрек господин Чан.

Вот после этого-то разговора Азалия украдкой два или три раза в день спускалась на палубу второго класса и навещала госпожу Чан в ее каюте.

Она узнала, что ее зовут Кай Инь и она третья жена господина Чана. Кай Инь оказалась большой мастерицей, она искусно вышивала и рисовала по шелку.

Изящные китайские иероглифы так и текли из-под ее руки, когда она быстро-быстро писала справа налево на плотном пергаменте, который ее супруг предоставил для их занятий.

Она смеялась как ребенок над ошибками, которые делала Азалия, порой находя их настолько смешными, что от смеха у нее на глазах выступали слезы.

Ошибиться в китайском языке было легко, поскольку каждый слог имел несколько различных значений, в зависимости от интонации.

Азалия узнала, что одно только слово «hsing» имеет множество значений — просыпаться, бесстрастный, гнев, подниматься, наказывать, абрикос, фигура и еще свистеть! «Hsing» также означает секс.

К счастью, как Азалия и ожидала, китайский язык давался ей не так уж трудно. К тому же она обладала прекрасным музыкальным слухом, что тоже облегчало задачу.

Когда «Орисса» плыла по спокойному в то время Средиземному морю, леди Осмунд уже оправилась и снова была на ногах.

Прописанный доктором успокоительный сироп она больше не принимала, и у нее находились десятки поручений для Азалии.

Впрочем, она не принуждала Азалию сопровождать Виолетту и Маргариту, когда те прогуливались по залитой солнцем палубе, или сидеть в салоне, где проводили время, по большей части за сплетнями, пассажиры, которых леди Осмунд ставила весьма высоко в светском обществе.

— Я ненадолго, — говорила Азалия госпоже Чан. — Тетя велела мне починить платье и подрубить несколько новых платков. Если я задержусь у вас, то до вечера ничего не успею сделать.

— Давайте я помогу, — предложила госпожа Чан.

— Да что вы, я не могу затруднять вас, — запротестовала Азалия.

— Мы будем шить и одновременно заниматься языком, — настаивала госпожа Чан.

И шитье превратилось после этого из скучной повинности в увлекательное занятие. Ко всему прочему в каюте Азалии было так темно, что от работы у нее болели глаза. К тому же там было очень жарко и душно.

Иногда у госпожи Чан накапливалось столько вопросов про Англию, а Азалии хотелось так много ей рассказать, что удобней было разговаривать по-английски, но в других случаях госпожа Чан была строгой учительницей.

— Скажите это по-китайски, — строго приказывала она.

И тут же начинала хохотать, если Азалия произносила что-либо, по словам госпожи Чан, совершенно неприличное.

— Ты явно стала лучше вышивать, — заметила как-то вечером леди Осмунд.

Азалию настолько поразила похвала тетки, что на мгновение она онемела и не знала, что сказать.

— Я намеревалась по приезде в Гонконг отдать тебя на обучение тонкому шитью и вышивке, поскольку это будет дешевле, чем платить китайцам, — сказала леди Осмунд, — но теперь я начинаю сомневаться, может, тебе это и не требуется.

С этими словами она передала Азалии несколько платьев и нижних юбок, которые требовалось либо вышить, либо украсить аппликацией, и Азалия почти с отчаянием подумала, сумеет ли она справиться с работой хотя бы отчасти так же хорошо, как госпожа Чан.

Отправляясь в кают-компанию на обед, леди Осмунд как-то раз недвусмысленно дала понять, что Азалия не должна садиться рядом с лордом Шелдоном.

Теперь возле него сидели либо Виолетта, либо Маргарита, но он являлся к столу все позже и позже, так что обычно они справлялись с десертом еще до того, как он появлялся в салоне-ресторане.

Иногда Азалии казалось, что поступал он так из-за того, что с близнецами не о чем разговаривать, а другой сосед лорда Шелдона был явным занудой.

Как-то вечером, сделав вид, что пошла спать, Азалия вместо этого проскользнула на палубу.

Она хорошо понимала, что тетка сочла бы ее поступок предосудительным, но вечер был таким теплым, а все небо сияло звездами!

Азалии захотелось почувствовать на щеках мягкий и влажный ветер, дувший непрестанно с тех пор, как судно вошло в Красное море.

В Александрии они сошли на берег и совершили прогулку, а потом, когда «Орисса» взяла курс на Порт-Саид, лорд Шелдон все реже и реже появлялся в их обществе.

Азалия не сомневалась, что он намеренно избегает леди Осмунд и сопровождавших ее девиц. К несчастью, тетка тоже так считала и немилосердно гоняла дочерей.

— Почему вы не можете себя вести как светские барышни? — упрекала она их. — Виолетта, лорд Шелдон в последний раз сидел рядом с тобой, и я заметила, что ты не сделала ни единой попытки с ним побеседовать. Почему ты не расспросила его про Гонконг или Индию, где он встречался с вашим отцом?

— А что мне нужно было говорить, мама? — растерянно спросила Виолетта.

— Попросила бы его рассказать о городах, где он бывал, — раздраженным тоном поучала дочь леди Осмунд. — И вообще, зачем я трачу такие бешеные деньги на ваши наряды, если вы только и знаете, что хихикаете друг с другом? — Она поглядела на их хорошенькие и глупые лица и прищурила глаза. — Если так будет продолжаться и дальше, то кого-то из вас я отправлю обратно в Англию.

Близнецы ошеломленно застыли, а потом разом закричали:

— Нет, нет, мама! Только не это! Не разлучай нас!

— Я уверена, что это самое разумное решение, — отрезала леди Осмунд. — Вот приедем в Гонконг, и я поговорю об этом с вашим отцом.

Она стремительно вышла из каюты, оставив Виолетту и Маргариту в унынии.

— Мы не можем жить друг без друга — не можем! — воскликнули они в один голос и повернулись к Азалии, словно ища у нее защиты.

— Мама ведь так не сделает, верно? — с надеждой спросила Виолетта.

Азалия сочувствовала им, понимая, как трудно будет им, никогда не разлучавшимся, друг без друга.

— Вы должны научиться улыбаться и любезничать со всеми молодыми людьми, с которыми вас знакомит ваша мать.

— Да я не против, — сказала Маргарита, — только вот лорд Шелдон наводит на меня ужас! Он такой серьезный, да к тому же еще и старый!

— По-моему, ему двадцать девять лет, — заметила Азалия. — Или тридцать. Это еще не так много, Маргарита.

— Для меня много, — фыркнула Маргарита, и Азалия невольно с ней согласилась.

И теперь, поднявшись на палубу, она с облегчением увидела, что здесь никого нет. Все, кто еще не лег спать, находились либо в салоне и играли там в карты, либо в курительной, где к тому же был бар.

Леди Осмунд никогда в баре не появлялась, но Азалия, проходя мимо, слышала из открытой двери смех и громкие голоса. Тут было самое веселое место на «Ориссе».

Она подошла к борту и перегнулась через перила, любуясь фосфоресцирующими струями воды, разрезаемой темным корпусом корабля.

Потом она поглядела вверх на звезды и залюбовалась бездонным и бесконечным небом; здесь, в этих широтах, оно было черней и в нем появилась загадочность, какой она никогда не замечала в Англии.

Вдруг она услышала за спиной шаги и, не поворачивая головы, уже догадалась, кто это.

— Вы просто неуловимы, мисс Осмунд, — произнес мужской голос, и ей показалось, что в нем прозвучала насмешка.

Она повернулась медленно из-за овладевшей вдруг ею робости.

В лунном свете она очень отчетливо видела его лицо. Лорд Шелдон смотрел на нее все так же странно и испытующе, как и всегда, когда они встречались.

— Создается впечатление, что вы прячетесь от меня, — заметил он. — Неужели это так? Мне хотелось бы услышать от вас ответ на мой вопрос.

— Почему вам это интересно? — спросила Азалия.

— Неужели я должен объяснять, почему я интересуюсь особой, которая прячется за шторами в кабинете генерала и умеет говорить по-русски?

Азалия притихла.

— Откуда… вы это знаете? — спросила она через некоторое время.

— Пожалуй, мне следовало сказать, что вы умеете петь по-русски.

Азалия догадалась, что он знает о ее занятиях с детишками.

Она не стала вникать в подробности и лишь сказала:

— Я знаю только эту песню. Там все дети должны хлопать в ладоши.

— Горничные просто не нахвалятся вами.

— Они очень уставали во время шторма.

— А вы хорошо переносите качку?

— Как видите.

— Мне кажется, вы очень необычная особа, мисс Осмунд. Что же еще вас интересует, кроме информации о Гонконге, занятий с детьми и китайского языка?

Азалия испугалась:

— Как… вы… узнали об этом?

— Обычно я нахожу способы узнать то, что меня интересует, — ответил лорд Шелдон.

Азалия уже собиралась заявить ему, что ее жизнь его не касается, но спохватилась. Если он сообщит о ее занятиях китайским языком тетке, та поднимет невероятный скандал.

И она робко попросила:

— Прошу вас… ничего не говорите об этом… тете Эмилии… Она не одобрит… Она очень… рассердится и запретит мне спускаться на вторую палубу.

— Вы так ее боитесь? Почему?

— Мои родители умерли. Дядя взял меня в свой… дом… но они не любят… меня…

Лорд Шелдон положил руки на перила и взглянул на волны.

— Тяжело чувствовать себя лишней в доме? — неожиданно мягко спросил он.

— Когда тебя терпят из милости и не любят, это оскорбительно.

Азалия выпалила правду, не думая, в чем признается почти незнакомому человеку. Но потом спохватилась и с мольбой посмотрела на лорда.

— Знайте, что я никогда не сделаю ничего, что могло бы вам повредить, — заверил ее лорд, — но разве сами вы не рискуете?

Азалия подумала, что он намекает на ее уроки китайского языка.

— Папа всегда считал, что с людьми лучше общаться на их родном языке, — пояснила она. — Сам он всегда разговаривал с индусами на урду или на других наречиях. Поэтому они шли к нему со своими бедами, а он старался им помочь.

— А вы тоже намерены помогать местным жителям? — спросил лорд Шелдон.

— Мне хочется узнать о них как можно больше, чтобы понимать, что они думают и чувствуют.

И тут Азалия снова спохватилась и пожалела о своей неосторожности.

Разве она не слышала собственными ушами, что говорил лорд Шелдон о туземцах капитану Уидкомбу?

Видимо, сейчас она ведет себя так неосторожно, потому что устала за день и ему удалось застать ее врасплох.

Азалия постаралась поскорей загладить свой промах.

— Я… я имела в виду… чтение иероглифов, — сбивчиво сказала она. — Едва ли у меня появится возможность… говорить с китайцами, разве что со… слугами.

Лорд Шелдон посмотрел на нее.

— Не нужно меня бояться, — спокойно сказал он.

— Я и не боюсь! — поспешно ответила Азалия.

Но сказала неправду. На самом деле она боялась его, он не походил ни на одного из мужчин, которых девушка знала прежде; к тому же она постоянно убеждала себя, что он ей неприятен; и все-таки однажды ему удалось пробудить в ней самые удивительные чувства, какие она когда-либо испытывала.

— Прошу вас… пожалуйста, — нерешительно заговорила она, глядя на него расширенными от застывшей в них мольбы глазами, — забудьте о том, что я вам сейчас наговорила. Я сама не знаю, что болтаю… мысли какие-то неясные. В голову лезут всякие глупости…

— Если вы честный человек, то должны признаться, что сказали мне правду, — перебил лорд Шелдон, — а ее-то мне и хотелось от вас услышать.

— Иногда бывает нелегко понять, где же правда, — возразила Азалия, имея в виду его. — То видишь ее в одном, то в чем-то другом.

— Вероятно, вы, подобно китайцам, ищете, как они говорят, «за одним миром другой», — сказал лорд Шелдон.

Он увидел в глазах Азалии невысказанный вопрос и продолжал:

— За словом мысль, за поступком мотив. Все это китайцы умели различать еще на заре своей цивилизации.

— Они пытались передать это в живописи, — тихо добавила Азалия.

— А также в резьбе по камню, в мыслях, чувствах и образе жизни, — сказал лорд Шелдон. — Это удивительный народ.

Азалия с изумлением взглянула на него:

— И вы можете говорить такие слова? Ведь тогда вы…

Она уже собралась повторить фразу из разговора лорда с капитаном Уидкомбом. Но, вспомнив его слова, она впервые поняла — когда он говорил о «демонстрации превосходства белой расы», это было ответом на вопрос капитана о том, что думает Военное министерство.

Какая же она глупая и недогадливая!

Лорд Шелдон говорил об этом с насмешкой в голосе, а она и не почувствовала тогда его сарказма.

Боясь снова ошибиться, она нерешительно заметила:

— Вы говорите так, словно вы… ну, как будто сочувствуете китайцам.

— Я восхищаюсь ими, — ответил лорд Шелдон. — Вы можете себе представить, что они уже печатали бумажные деньги, когда мы в Англии еще ходили в звериных шкурах? — Он помолчал, а затем продолжил: — Большинство китайцев отличаются высокими моральными принципами, независимым характером и высоким чувством чести.

Азалия всплеснула руками.

— Так говорила мне и мама, но я думала…

— Понимаю, что вы думали… мисс Осмунд, — сказал с улыбкой лорд Шелдон. — Вы дали мне это ясно понять при первой же встрече.

— Я очень сожалею, — пробормотала Азалия. — С моей стороны… это было грубо…

Он не ответил, и она, помолчав, добавила:

— Я вела себя глупо… так скоропалительно сделав выводы. Но я презираю обычай… некоторых людей… с презрением смотреть на людей с другим цветом кожи.

— Согласен с вами, — спокойно произнес лорд Шелдон.

— Тогда я могу только… извиниться за то… что превратно поняла ваши слова… и вообще… что подслушала тот разговор…

— Ваши слова звучат обезоруживающе, мисс Осмунд, — заметил лорд Шелдон. — Но у меня осталось к вам еще очень много вопросов, на которые мне бы хотелось получить ответ.

— Каких… вопросов? — удивленно спросила Азалия.

Тут ей внезапно пришло в голову, что он собирается спросить ее о том, как погиб ее отец.

Ведь лорд Шелдон был в Индии, где сплетни насчет полковой жизни передаются от солдата к солдату, от базара к базару. Вероятно, он услышал нечто такое, что показалось ему подозрительным.

И она не должна сообщать ему то, что мог бы не одобрить ее дядя.

Сэр Фредерик ясно сказал ей, что тайна смерти отца должна уйти с ней в могилу. А если он еще узнает, что ее разоблачили, что лорд Шелдон слышал, как она пела песню по-русски, то придет в страшную ярость.

На темном небе ярко сияли звезды.

Азалия взглянула прямо в глаза лорда.

Он всматривался в ее лицо тем же странным, необъяснимым взглядом, что и прежде, и на миг ей показалось, что он заслонил собой весь мир.

Он стоял так близко. Девушка подумала, что вот сейчас он обнимет ее и поцелует.

Если он это сделает, если он снова поцелует ее… она готова будет рассказать ему все, о чем бы он ее ни спросил.

Даже теперь, когда они просто разговаривали, ее сердце бешено колотилось в груди, а все тело охватила странная слабость. И все из-за того, что он находился рядом.

Тут Азалия осознала всю опасность этого.

Она поняла, что лорд Шелдон и так уже знает о ней очень много. И ничто не помешает ему узнать еще больше.

И все же его глаза словно заворожили ее, приковали к месту, так что она даже не могла убежать. Потом ей показалось, что он протянул к ней руку…

Она сделала над собой усилие, и не успел он ничего сказать, как Азалия бросилась прочь, так же, как и в прошлый раз в доме генерала.

Каблуки застучали по палубе, решительно щелкнула захлопнувшаяся дверь, и лорд Шелдон остался один.

Глава четвертая

Лорд Шелдон недоумевал: как может Азалия быть такой неуловимой в замкнутом пространстве судна?

Он хотел поговорить с ней — хотел прояснить тайну, которая пряталась в глубине ее темных глаз, но он нигде не мог ее найти.

С тех пор как она убежала от него после разговора на палубе, девушка как будто исчезла.

Лорду Шелдону приходилось путешествовать на многих судах, и он знал, что на них почти невозможно скрыться от навязчивых дам, жаждавших его общества. На этих кораблях, где просто негде укрыться, кроме как в собственной каюте, чувствуешь себя загнанной дичью.

Но Азалия, видимо, исхитрилась и нашла способ его избегать.

От стюарда, обслуживающего салон-ресторан, он знал, что она приходит к обеду в разное время, поэтому застать ее за столом было практически невозможно. Порой же и вовсе просит, чтобы ей приносили еду в каюту.

Лорд Шелдон и не догадывался, что леди Осмунд дала племяннице много работы, чтобы она реже бывала в обеденном салоне. Генеральша надеялась таким образом заставить лорда уделять больше внимания ее дочерям.

Жаркими и влажными ночами, когда над водной гладью раскрывалась панорама звездного неба, а корабль медленно разрезал тихие воды Красного моря, а потом и Индийского океана, лорд Шелдон расхаживал по палубе, надеясь встретить Азалию. Но все напрасно.

Когда погода улучшилась и у пассажиров прошла морская болезнь, Азалия перестала появляться в салоне второго класса, чтобы заниматься с детьми.

И все-таки лорд Шелдон часто заглядывал туда, но видел только играющих в вист стариков либо старых дев с поджатыми губами, которые строчили письма, подробно излагая домашним все свои переживания на борту корабля.

Наконец, когда до Гонконга осталось всего лишь сорок восемь часов пути, лорд Шелдон подавил в себе гордость и написал Азалии записку.

Она была очень короткой, и, когда девушка развернула ее, в ней оказалось всего четыре слова:

Я должен вас видеть!

Ш.

Лорд Шелдон подсунул записку под дверь каюты Азалии, когда все ушли на обед.

Как обычно, за капитанским столом ее не было, и он обратил внимание на то, что ее незанятый стул убран.

В своей жизни лорду случалось быть и добычей, и охотником.

Его часто осаждали женщины, не представлявшие для него ни малейшего интереса, но когда в нем самом пробуждались желания, он преследовал предмет своей страсти с настойчивостью и расчетом, которые неизбежно приводили его к успеху.

Но на этот раз он не знал, каким будет исход его охоты.

Он ждал ответа Азалии на свою записку с нетерпением и, хотя и не признавался себе в этом, с тревогой.

Он заглянул в свою каюту после ужина. Ответа не было. Ночью он гулял по палубе и долго стоял в том месте, где однажды они с Азалией разговаривали, а после возвращения увидел на полу каюты маленький листок бумаги.

На нем было только одно слово:

Нет!

Он стоял и смотрел на листок бумаги. Затем его губы плотно сжались.

Сдаваться лорд Шелдон не привык, не собирался он этого делать и в этот раз.

Лорд Шелдон, выслеживавший русских шпионов в Индии, преодолевавший бесчисленные опасности во время рискованных экспедиций, включая переход через заснеженные перевалы афганских гор, не был намерен признавать себя побежденным маленькой темноглазой девочкой, неожиданно пробудившей его интерес.

— Проклятье! — пробормотал он. — Я доберусь до сути этой истории, раскрою ее тайну, чего бы мне это ни стоило.

А Гонконг все приближался, и у него имелись нешуточные подозрения, что леди Осмунд, прибыв на место, пресечет всякую возможность общения с племянницей.

В последний вечер перед прибытием в порт лорд Шелдон спустился на палубу третьего класса, чтобы попрощаться с миссис Фэйвл.

Жена сержанта была безмерно благодарна ему за помощь и внимание.

— Я надеюсь, что мне никогда больше не придется плавать на корабле, милорд, — сказала она, — а если моего благоверного снова направят в эти языческие края, я с ним не поеду, это точно!

— Миссис Фэйвл, что вы говорите! — воскликнул лорд Шелдон. — Вы знаете не хуже меня, что сержант не может без вас жить, да и дети будут скучать, не видя отца.

Миссис Фэйвл стала протестовать, хотя и без всякого энтузиазма, и лорд Шелдон не сомневался, что верная жена никогда не оставит мужа одного и поедет за ним хоть на край света.

Он дал ей денег на подарки детям, после чего поднялся по узкому трапу на вторую палубу.

Он уже поставил ногу на ступеньку, намереваясь сразу же отправиться в свою каюту, когда увидел в дальнем конце коридора знакомую фигурку, только что вышедшую из какой-то каюты и направлявшуюся в его сторону.

Подождав немного, он удостоверился, что это Азалия, и пошел ей навстречу.

Понурив голову, девушка шла, глубоко погрузившись в раздумья, так что не замечала его до тех пор, пока он не встал на ее пути.

Она тихонько ахнула от удивления.

— Я пытался увидеться с вами.

— Я… была… очень занята.

— Почему вы избегаете меня?

Она собиралась было сказать, что это не так, однако ложь замерла на ее устах, когда она взглянула в глаза лорда Шелдона.

— Нам нужно очень многое сказать друг другу, Азалия, — спокойно произнес он, а она даже не заметила, что он впервые назвал ее по имени.

— Я… должна… упаковывать вещи.

— Не сомневаюсь, что вы все уже сделали, — ответил лорд Шелдон, — впрочем, это неважно. Как я смогу вас увидеть, когда мы прибудем в Гонконг?

— Это невозможно! — воскликнула она. — Тетка не позволит, да… и вообще, я не хочу… видеться с вами.

— Это правда? — спросил он.

Несмотря на свои старания избегать его взгляда, Азалия тем не менее помимо воли взглянула ему в глаза.

И снова на нее нахлынула странная слабость, потому что он был рядом, потому что он был большой и сильный, и убежать она не могла.

Она с ужасом поймала себя на том, что ей вовсе и не хочется от него бежать.

Тогда она сурово сказала себе, что это безумие, что ей нужно быть одной. И все-таки не могла пошевелиться, и даже дышать ей было трудно.

Его глаза неотрывно смотрели на нее, и вновь она поняла, что он гипнотизирует ее, притягивает к себе. Лорд Шелдон стоял совершенно неподвижно.

И вдруг руки его сомкнулись на ее талии… и все куда-то поплыло, и она растаяла и растворилась в нем. Казалось, что все происходит против воли обоих, что они оба не в состоянии объяснить свои поступки, она прильнула к его груди, и губы их слились в поцелуе.

Он целовал ее так же нежно, как и тогда, в кабинете генерала, и все же теперь его губы стали более настойчивыми, нетерпеливыми, так что Азалии показалось, что он завладел ею целиком, она перестала быть сама собой, а сделалась лишь частью его.

Когда он поцеловал ее в первый раз, она почувствовала, как от ее сердца к груди, а оттуда к горлу устремилась теплая волна. А сейчас… Это был огонь, вспышка молнии, пожар, пылавший в ее груди и на губах.

Долго ли они стояли так, Азалия не помнила.

Весь мир вокруг словно бы растворился. Не слышно было даже стука корабельных машин — лишь музыка, льющаяся откуда-то из недр ее души и одновременно пронизывающая весь мир.

Больше не существовало ничего, больше ничего не осталось, только чудо, которое он пробудил в ней, экстаз, истинное блаженство.

Он обнял ее еще крепче, но тут послышался шум голосов, мужской смех, и из салона появилась шумная компания пассажиров.

Медленно и неохотно, словно ему было невыносимо отпускать ее, лорд Шелдон отошел от Азалии, да и то лишь тогда, когда проходящие поравнялись с ними.

Они отступили по разные стороны коридора, давая компании проход, а мужчины и дамы с любопытством поглядывали на лорда Шелдона и его юную спутницу.

Пока лорд Шелдон приветствовал знакомых, проходящих мимо, Азалия исчезла, воспользовавшись удобным моментом.

Лорд Шелдон лишь успел увидеть мелькнувший край ее платья, когда она взбегала вверх по ступенькам, ведущим на палубу первого класса. Он рванулся вслед за ней, но было ясно, что ее уже не догнать.

«Орисса» вошла в порт Виктория ранним утром, и глазам Азалии впервые предстал Гонконг.

Она уже много знала о нем от миссис Чан, а также из книги по истории Китая, обнаруженной ею в судовой библиотеке. Кроме того, ее дядя порой снисходил до нее и отвечал на ее вопросы.

Она знала, что Гонконг впервые был занят британскими войсками в 1841 году, а через два года передан китайским императором Британии в долгосрочное пользование.

Лорд Пальмерстон, в те годы секретарь по иностранным делам, считал занятие Гонконга «крайне преждевременным». И вообще он отзывался о Гонконге как о «бесплодной и почти безлюдной земле».

Королева Виктория, однако, сочла это за шутку. Она писала своему дяде, бельгийскому королю Леопольду:

Альберта позабавило то, что я присоединила к империи остров Гонконг, и теперь мы считаем, что Виктория, помимо титула наследной принцессы, должна именоваться «принцесса Гонконгская».

В книге, которую читала Азалия, история Опиумной войны с Китаем, длившейся восемнадцать лет, излагалась со всеми подробностями, но довольно сухо и казалась девушке неинтересной. Там речь шла главным образом о трудностях, с которыми сталкивались британские колониальные власти.

Но ничто из прочитанного и слышанного не могло подготовить Азалию к красоте острова, который дядя-генерал презрительно называл «прыщом на заднице у Китая».

«Орисса» медленно подходила к якорной стоянке, и девушка поняла, почему город назвали Гонконгом, что в переводе означает «благоухающая гавань».

На искрящемся золотым сиянием море скопились бесчисленные китайские джонки, от довольно больших до совсем маленьких, их бурые паруса трепетали, словно крылья летучей мыши. Кроме них, тут были также одномачтовые суда доу, паромы, рыбацкие шхуны и торговые корабли со всего света.

Здания, построенные на набережной, слегка напоминали итальянские, что было присуще всем европейским поселениям Китая.

Цвета бледной охры, они казались нарисованными карандашом, как и возвышающаяся над ними желтовато-бурая гора, а вот ниже начиналось такое буйство красок, что у Азалии перехватило дух.

По описаниям миссис Чан она узнала деревья плюмерии с их восковыми крупными цветами, а под ними сияли красотой ярко-розовые, пурпурные и золотые азалии.

Лишь только «Орисса» встала на якорь, за леди Осмунд и ее свитой с берега прибыл военный баркас.

Адъютант, ослепительно красивый в своем белом мундире, почтительно представился и с большой важностью проводил их на баркас.

Они направились к берегу под завистливыми взглядами высыпавших на палубы пассажиров.

— Генерал передает глубочайшие извинения, миледи, что не смог лично вас встретить, — почтительно произнес адъютант, — однако, как вы понимаете, после приезда он непрестанно занят.

— Могу себе представить, — милостиво ответила леди Осмунд. — Где же сэр Фредерик находится в данный момент?

— Полагаю, что он у губернатора, сэра Джона Поуп-Хеннеси, — ответил адъютант. — Они проводят серию встреч, и генерал занят с утра до позднего вечера.

— Я уверена, что моему супругу предстоит обсудить с сэром Джоном массу проблем, — изрекла леди Осмунд.

На набережной Азалия увидела живописную толпу китайцев в широких шляпах, а ниже, на волнах, расходившихся от баркаса, покачивались бесчисленные маленькие сампаны, служившие беднякам домами, в которых, как она знала, рождались, жили и умирали целые поколения.

Их ждал экипаж, запряженный парой лошадей. Азалия не могла отвести глаза от рикш. Она вслушивалась в странный, какой-то прыгающий говор, где слышались кантонский диалект и пиджин-инглиш, некий англо-китайский гибрид, с отсутствующей буквой «р». Мальчишки, зазывая клиентов к рикшам, кричали:

— Ликша! Ликша!

Когда они отъехали от причала, городские улицы оказались такими узкими и были так забиты людьми, что казалось немыслимым, как лошади еще могут пробивать себе дорогу.

В толпе мелькало множество солдат и моряков, встречались португальские священники в длинных черных сутанах и монахини. Девушка увидела паланкин с ярко-красными занавесями, покачивающийся на плечах четверки дюжих молодцов.

Еще она увидела нескольких богатых китайских чиновников, мандаринов, которых везли куда-то рикши. Она узнала их по жадеитовым пуговицам и роскошным халатам из блестящего атласа, расшитым золотой нитью.

В этой пестрой толпе шныряли оборванные детишки, глядевшие голодными глазами на уличных торговцев и на какого-то китайца, пристроившегося у обочины для «шик-ан-чана». Азалия знала, что это слово означает дневной прием пищи.

С крыш торговых домиков живописно свисали вниз головой рыбы с открытыми ртами и выпученными глазами. Красные рифовые окуни, пойманные где-нибудь возле Хайнаня, морские лещи с красным наростом между глаз, зубастые рыбы, похожие на ящериц, камбала и огромные гладкие щуки с острыми зубами-кинжалами.

Госпожа Чан рассказывала Азалии про них, а также про птиц Гонконга, многие из которых продавались на улицах в позолоченных клетках.

У мелких торговцев излюбленным товаром были желто-зеленые южнокитайские белоглазки.

— Веселая птичка, развеселит кого угодно, — сказала госпожа Чан.

— И что же, торговцы держат их в клетках, чтобы развлекать покупателей? — поинтересовалась Азалия.

— В хорошем настроении покупатели охотней берут товар, — ответила госпожа Чан.

Но больше всего Азалии хотелось посмотреть на китайскую лазоревую сороку. Госпожа Чан подробно описала ее и даже нарисовала ярко-синие крылья и хвост сороки, кораллово-красный клюв и лапы.

— У нас верят, что если увидишь синюю птицу, то это принесет счастье, — объяснила Азалия.

— У нас очень много лазоревых сорок — так что счастье вам обеспечено! — улыбнулась китаянка.

— Будем надеяться! — с тоской произнесла Азалия, в душе сильно сомневаясь в этом.

Девушка подозревала, что, оказавшись в новом доме генерала, она снова превратится в бесплатную прислугу и вновь ей придется терпеть бесконечные придирки тетки.

Людские толпы заполняли все улицы. Азалия и не предполагала, что так много народу может уместиться на таком маленьком пространстве.

Дома, казалось, как муравейники, были набиты жильцами.

Воздух наполняли крики и пронзительные голоса, ритмичный стук деревянной обуви и ароматы пряной пищи.

«Все так, как я и ожидала увидеть», — думала Азалия.

Улицы выглядели нарядными благодаря длинным и узким разноцветным вымпелам и флагам, свисающим с высоких домов.

В богатых кварталах балконы украшали вьющиеся растения. Они спускались к портикам, окружая колоннады, и создавали ощущение прохлады внутри дома, несмотря на жгучее солнце, сиявшее с почти пурпурного неба.

— Какая тут вонь! — вдруг прозвучал голос леди Осмунд, оторвав Азалию от созерцания улиц. Они проезжали мимо причудливого сооружения, похожего на большую коляску, где китаец готовил одновременно несколько блюд.

Никто ей не ответил, и через минуту полная решимости генеральша, способная видеть только недостатки, заявила:

— Кули выглядят смешно и нелепо в своих огромных шляпах, напоминающих перевернутый таз.

Азалию так и подмывало возразить ей, что именно кули и придают Востоку его неповторимый колорит. Но она знала, что тетка ответит лишь презрительным фырканьем, и поэтому удержалась и промолчала.

Дом под флагом, как называли резиденцию командующего военным гарнизоном Гонконга, показался ей похожим на все прочие британские резиденции. Множество их она видела в Индии. Казалось, их кроили по одному образцу.

Массивные и внушительные, они были воплощением английского духа, а внутренние помещения даже в мелочах напоминали Кимберли, Олдершот, Челтнем либо Борнмут.

Те же стулья из полированного красного дерева и приспущенные шторы из вощеного ситца на окнах, те же скверно выполненные олеографии королевы и принца-консорта, те же второсортные персидские ковры, а снаружи те же попытки воссоздать подобие английского сада.

На крошечных клумбах росли анютины глазки, ноготки, астры и незабудки. Их повсюду сажали генеральские жены в память об оставленном в Англии доме.

— Теперь, Азалия, — резким тоном приказала леди Осмунд, — присмотри за тем, как будут распаковывать вещи.

— Миледи, в доме есть прислуга из китайцев, — поспешно сказал адъютант. — Можно нанять и еще, если вы сочтете нужным.

— За ними будет следить моя племянница, — ответила леди Осмунд. — Это ее обязанность, ей ведь нужно чем-то заниматься.

По тону, каким тетка произнесла эту фразу, Азалии стало ясно, что она и впредь не намерена оставлять ее в покое, несмотря на то что в Доме под флагом было достаточно прислуги.

К счастью, как только леди Осмунд более-менее устроилась и отдохнула с дороги, она обнаружила, что ей требуется купить множество самых разных вещей. Сама она ходить за покупками не собиралась и отправила по магазинам Азалию.

Поскольку девушка не являлась важной персоной, в проводники ей дали немолодого китайца, которого, как и прочих, по традиции именовали «бой».

Азалия спросила, как его имя. «А Ок», — назвался он.

Конечно, барышни Осмунд выехали бы в город в экипаже и в сопровождении адъютанта. Впрочем, ее вполне устраивало, что они с А Оком едут на двух рикшах.

И вообще, так ей казалось даже лучше.

Они отправились в путь, и Азалия поняла, что А Ок везет ее в лавки на Олд-Прайя, где всем заправляли англичане.

На своем ломаном китайском она объяснила, что ей требуется, и широкий рот А Ока растянулся в ухмылке. Он велел рикшам везти их дальше в город.

Вскоре Азалия настояла на том, чтобы они отпустили рикш и отправились пешком по улицам, очень узким, с таким количеством разных вывесок и флажков на домах, что здесь царил полумрак. Потом они поднялись по крутым ступенькам и оказались в настоящих китайских кварталах, о которых рассказывала госпожа Чан.

Здесь находились маленькие пекарни, торговавшие свежайшими и вкусными «е се мин бао» — рулетами, начиненными сладким кокосом.

Повсюду множество лотков с фруктами, уложенными красочной пирамидой. Мастер Минь Янь предлагал детям крошечные разноцветные игрушки — тигров, кошек, собак и уток — из обыкновенного клейстера.

Крики уличных разносчиков и торговцев, расхваливавших на разные лады свой товар: соленую рыбу, метлы, благовония и кровяное желе, — звучали в ее ушах. А Ок объяснил, что все они обязаны купить за пятьдесят центов деревянный жетон, дававший им право, громко выкрикивая, рекламировать свой товар.

Кое-кто таскал с собой большие и плоские ротанговые клетки, в которых сидели «ум чун» — маленькие бурые птички, похожие на перепелок. Другие торговцы кричали: «Ум чун дон!» — расхваливая маленькие перепелиные яйца — излюбленную приправу для китайского супа.

На одной из улиц, где, как и повсюду, было полно детей, Азалия увидела слепых музыкантов, которые пели, аккомпанируя себе сами. Один играл на цзинху — скрипке с очень большой декой, второй в одной руке держал трещотку, а другой перебирал струны гуцинь, китайской цитры.

— Очень старая музыка, — объяснил А Ок. — Династия Сун.

Все купленное Азалией было подсчитано на деревянном абаке, счетах, которые тысячу лет назад изобрел Чи Вовэнь, металлург. Так было написано в путеводителе.

Тонкие пальцы китайца двигали деревянные костяшки взад и вперед с такой молниеносной быстротой, что результат сложился словно по волшебству.

Но что поразило Азалию, так это аптечные лавки с рядами квадратных бутылок, в которых были такие экзотические снадобья, как сушеный морской конек или медвежья желчь с тибетских плоскогорий.

— Гадюки из джунглей, — показал пальцем А Ок. — А вот оленьи панты из маньчжурских лесов.

Азалия уже знала от госпожи Чан, что они способствуют долголетию и поддержанию мужской силы, поэтому и ценятся не меньше, чем дикорастущий женьшень, много веков считающийся лекарством от всех болезней.

— Некоторым травам по пять тысяч лет, — гордо сказал по-китайски А Ок, и владелец лавки с готовностью закивал головой и показал Азалии травы для «направления жара в нужное место» и для «очищения огня».

Азалия читала, что китайцы различают в природе два противоположных принципа, Инь и Ян. Они считают, что болезни возникают вследствие нарушения их равновесия в теле, а здоровье — показатель гармонии.

Хозяин лавки это подтвердил.

— Сердце — супруг, — сказал он, — легкие — супруга.

— Он говолит, — пояснил А Ок, — что если между ними нет галмонии, тогда бывает зло.

Азалии показали также знаменитые китайские тоники, в состав которых входили частички сталактитов, сушеная шкура ящериц, пятнистых и красных, собачье мясо, женское молоко, зубы дракона и чешуя с носорожьего рога.

Хотя ей и трудно было поверить в действенность таких лекарств, все казалось невероятно интересным, и она с большой неохотой позволила А Оку увезти ее назад в резиденцию.

— Спасибо, А Ок, огромное спасибо, — сказала она после возвращения.

— Это была большая честь для меня, благолодная леди, — искренне произнес А Ок, и Азалия поняла, что обрела нового друга.

Но как ни захватывающ был новый, открывшийся перед ней мир, она мысленно постоянно возвращалась к лорду Шелдону.

Покинув борт «Ориссы», Азалия просто не знала, что ей теперь о нем думать.

Ее смутила и испугала собственная реакция на их второй поцелуй, и она поскорей убежала и закрылась в своей каюте, после чего бросилась на постель, вся дрожа от неведомых прежде чувств.

«Почему он поцеловал меня? Что ему от меня нужно?» — спрашивала она себя и не находила ответа.

Ей никак не верилось, что он в ней мог что-то найти. Разве это возможно?

Когда они встретились впервые, да еще при таких странных обстоятельствах, она понимала, насколько ужасно выглядит в одежде с чужого плеча, в поношенном, стареньком платье кузины.

Но какая магия таилась в его губах, оказавшихся такими волшебными! Его поцелуй унес ее в чудесный и прекрасный мир. Вот только ей никак не верилось, что и он мог испытывать то же самое.

Разве такое возможно? Кто она? Юная, неискушенная, бедная девушка-сирота. И он, опытный сердцеед, знатный лорд, занимающий важное положение в свете, сделавший блестящую карьеру!

Азалия прекрасно понимала — даже если бы и не слышала его разговора с капитаном Уидкомбом, — что любой офицер, если он, конечно, не был полнейшим уродом, пользовался повышенным вниманием дам.

Если же он, подобно лорду Шелдону, носил громкое имя, ему достаточно было пошевелить пальцем, и все женщины падали к его ногам.

Так почему же он тогда ее поцеловал?

Она не находила этому объяснения.

Лежа в темной каюте, она призналась себе, что он дал ей нечто такое, о чем она будет вспоминать всю жизнь.

По крайней мере, теперь она узнала, что такое поцелуй, а если мысль о пережитом блаженстве вызвала в ней желание испытать его еще раз, совершенно, как ей казалось, неисполнимое, — что ж, всегда приходится платить за пережитое счастье.

Ее мать не раз говорила ей об этом.

— Ничего не дается просто так, даром, дочка, — сказала она как-то раз Азалии. — Если что-то получаешь, то нужно и что-то отдавать, так или иначе, но за все приходится платить — порой сердечной болью!

Азалия знала, что мать имела в виду не себя, а некоторых жен полковых офицеров, в слезах прибегавших к ней пожаловаться на неверность мужей.

С этой стороной любви Азалия надеялась никогда не столкнуться, но теперь не была в этом уверена.

Что ж, хорошо, рассуждала она, что лорд Шелдон поцеловал ее и теперь она узнала радость и чудо поцелуя. Это лучше, чем прожить жизнь, уготованную ей дядей, не ведая о восторге, который испытываешь в мужских объятиях.

И все же как трудно ей было смириться с мыслью о том, что она никогда его больше не увидит!

Она знала, что он явится в Дом под флагом на следующий же день после приезда, вот только встретиться с ним она не сможет.

Леди Осмунд ясно дала ей понять, что ее место будет рядом со слугами.

Но даже при звуке его имени в ее душе что-то оживало.

На второй день, во время завтрака, когда не было никого из посторонних, дядя заметил:

— Я разочаровался в Шелдоне!

— Разочаровался? — с изумлением переспросила тетка. — Отчего же?

— Я надеялся, что он едет сюда, чтобы помочь поправить дела, которые тут наворотил губернатор, а теперь вижу, что он вовсе и не собирается вмешиваться.

— Что ты имеешь в виду?

— Я начинаю подозревать, — хмуро заметил генерал, — что он занимает скорее сторону сэра Джона.

— Не могу поверить! — воскликнула леди Осмунд. — Ты, наверное, ошибаешься!

Генерал хмурился, видимо вспоминая встречу с губернатором.

— Почему ты думаешь, что лорд Шелдон симпатизирует губернатору? — не унималась леди Осмунд.

— Сегодня на утреннем совещании мы обсуждали существующий среди китайской общины Гонконга обычай покупать и продавать девушек-служанок.

— Очень разумный обычай! — заметила леди Осмунд.

— Я тоже так считаю, — ответил генерал, — но губернатор борется против него.

— Это просто смешно! Почему ему понадобилось вмешиваться? — спросила леди Осмунд.

— Он предполагает, и, я думаю, ошибочно, что в последнее время участились случаи похищения китаянок с целью их продажи в Калифорнии и Австралии.

— А у него есть доказательства?

— Он убедил главного судью, что нет разницы между продажей девушек для службы в домах и их экспортом с аморальными целями.

— Я уверена, что это чепуха! — воскликнула леди Осмунд.

— Так заявил и генерал Донован. Однако главный судья повторил прошлогоднее заявление губернатора, что в Гонконге насчитывается от десяти до двадцати тысяч женщин-рабынь и что подобная форма рабства процветает лишь при попустительстве правительственных чиновников, не пытающихся проводить в жизнь принятые законы.

— Мне все это кажется сильным преувеличением, — заметила леди Осмунд.

— Именно так я и сказал, — согласился генерал. — И еще попросил представить мне доклады по этой проблеме, поскольку она касается не только полиции, но и военных. Но даже трудно поверить, что содержание нашего диспута будет передано в Англию.

— По чьей инициативе? — поинтересовалась леди Осмунд.

— Ты еще спрашиваешь! — сердито воскликнул генерал. — Настоял губернатор при поддержке лорда Шелдона.

— Не может быть! — воскликнула леди Осмунд.

— Как тебе прекрасно известно, — продолжал генерал, — мы получили инструкции вести себя как можно осторожней и не вмешиваться в обычаи и порядки китайцев, а эта проблема с покупкой служанок тесно связана с их традициями и уходит корнями в глубокую древность.

— Может, тебе лучше переговорить с лордом Шелдоном с глазу на глаз? — предложила леди Осмунд. — Он молод, и к тому же я слышала, что губернатор наделен способностью убеждать всех в справедливости своих бредовых идей. Ведь должен же он сознавать, что подобное поведение угрожает миру и спокойствию в колонии.

— Я высказывался на эту тему совершенно недвусмысленно, — ответил генерал. — Убежден, что главный судья сильно преувеличивает, а губернатор склонен искажать все, до чего ни коснется.

— Лично я нахожу его очень обаятельным, — заметила леди Осмунд.

— Он может быть таким, когда это ему удобно. И в то же время, уверяю тебя, моя дорогая, он баламут. Он никогда не успокаивается и рано или поздно оказывается на ножах со всеми и каждым, с кем ему приходилось работать. — Генерал помолчал, а потом презрительно добавил: — Шелдон скоро поймет, что ставит не на ту лошадь!

— Все равно, Фредерик, я думаю, мы должны пригласить лорда Шелдона отобедать у нас на этой неделе. Мне показалось, что вчера он был особенно внимателен к Маргарите, когда заходил к нам.

— Если ты видишь в нем потенциального зятя, — изрек генерал, поднимаясь из-за стола, — то совершенно напрасно.

— Почему же, Фредерик? Что дает тебе повод так говорить? — воскликнула леди Осмунд.

— Потому что, как я уже говорил, Шелдон поддерживает губернатора в том самом вопросе, по которому у нас с ним особенно непримиримые разногласия.

— В чем именно? — спросила леди Осмунд.

— В его решимости обращаться с китайцами как с равными, на что у них нет никаких оснований.

— Как с равными? — отозвалась леди Осмунд, возвысив голос.

— О чем я и говорю, — твердо сказал генерал. — Кстати, ты знаешь, как китайцы зовут губернатора? — Он не стал дожидаться ответа жены, а желчно процитировал: — «Добрый друг номер один»! Это говорит о многом. Сразу видно, что он за человек.

Генерал покинул столовую, а Азалия, направляясь за леди Осмунд, чувствовала, как кружится у нее голова.

Ей следовало бы догадаться, думала она, что лорд Шелдон вовсе не такой, каким показался ей вначале.

Будь он плохим, разве смог бы он пробудить в ее душе те чудесные, волшебные чувства, что нахлынули на нее после его поцелуя?

«До чего же я глупа!» — думала Азалия.

Она вспыхнула, вспомнив те обвинения, которые бросала ему в лицо. Вспомнила, как уговаривала себя, что ненавидит и презирает лорда Шелдона, хоть и знала, что это не так.

В ту ночь она не спала и все думала, будет ли у нее когда-нибудь возможность сказать ему еще раз, как она жалеет, что превратно поняла их разговор с капитаном Уидкомбом.

Ему-то, конечно, все равно, что она о нем думает. И в то же время обидно сознавать, как сильно она ошибалась и какой была глупой.

Слова дяди настолько расстроили ее и вывели из душевного равновесия, что ей никак не удавалось сосредоточиться на шитье, которым она занялась после того, как леди Осмунд уехала с дочерями в губернаторский дом.

Губернатор устроил прием в своем саду. Ожидались все мало-мальски значимые лица Гонконга.

Генеральша со своей свитой уселась в карету, не сказав Азалии ни слова, и девушка в некоторой растерянности осталась стоять в обширном вестибюле, заметив, что адъютант, сопровождавший леди Осмунд, поглядывал на нее чуть смущенно.

Прислуживающие в резиденции уже поняли к этому времени ее положение в доме генерала и то, что даже малейшие попытки с их стороны быть вежливыми с девушкой вызывали раздражение сэра Фредерика и его супруги.

Азалия поднялась наверх в свою спальню и с минуту стояла у окна, глядя на видневшуюся за верхушками деревьев синюю воду пролива и маячившие за ним холмы полуострова Коулун.

Солнце окрашивало золотом гребни ласковых волн, и все же в душе девушки царила такая непроглядная тьма, что она даже не радовалась долгожданному теплу.

И тут ей пришла в голову одна мысль.

Она обещала госпоже Чан приехать к ней в гости, и сейчас у нее как раз появилась возможность не только повидать приятного ей человека, но и получить еще один урок китайского языка.

— Приезжайте в любое время! — пригласила ее еще на корабле госпожа Чан. — Вы всегда желанная гостья в доме моего супруга.

Набравшись храбрости, поскольку знала, что тетка придет в ярость, если узнает об этом, Азалия надела шляпку и, взяв с собой зонтик с кружевной каймой, принадлежавший прежде одной из кузин, спустилась вниз и попросила найти рикшу.

Слуга подозвал к дверям одного из китайских мальчишек, слонявшихся у резиденции, она уселась в коляску, и рикша быстро помчался по дороге.

Мальчишка был босой, в рваной одежде. Но на бегу он напевал какую-то мелодию, и Азалия чувствовала, что, несмотря на бедность, он по-своему счастлив.

Дом господина Чана стоял на склоне горы, чуть выше элегантных белых домов европейцев.

Подъехав к дому, девушка с восторгом увидела, что он построен полностью в китайском стиле — с зеленой черепицей и загнутыми краями крыши, украшенной фарфоровыми драконами.

Она отпустила рикшу, поскольку не могла заплатить ему за то, чтобы он ее дождался, и вошла в дом.

Внутри находилось, по китайскому обычаю, несколько внутренних двориков. Даже для богатого торговца дом был роскошным и поражал воображение.

Кай Инь Чан пришла в восторг, увидев гостью.

— Какая высокая честь для нас, — воскликнула она, кланяясь почти до земли, и, тут же забыв про церемонии, захлопала в ладоши и радостно засмеялась. — Я все время надеялась, что вы приедете! Мне нужно вам так много сказать! Как я рада!

Азалия окинула взглядом ее покои и подумала, что могла бы часами смотреть на длинные живописные свитки на стенах, на фарфор, очень старый, как она догадалась, и на изысканные завитки жадеитовых фигурок.

Она прежде и не подозревала, что жадеит бывает разных цветов и оттенков — от чистейшего белого до изумрудного и темно-зеленого, почти черного.

В комнате стояло и нефритовое блюдо с вырезанными на нем изысканными кошачьими силуэтами.

— Династия Чжоу, — сообщила ей госпожа Чан. — А вот изделие династии Цинь.

Лотос в цвету, белый и бледно-зеленый, казался настолько нежным и живым, что Азалии даже показалось, что его лепестки слабо трепещут.

Поразил Азалию и белый жадеитовый сосуд, украшенный рубинами и изумрудами в золотой оправе, но все-таки самое большое впечатление произвела на нее резьба по кораллу с изображением бога Ван Шу, скачущего над облаками[2].

— Почтенный супруг утверждает, что жадеит спустился прямо с небес, он лечит тело и дает бессмертие, — по-китайски произнесла госпожа Чан.

— Я не уверена, что хочу жить вечно, — заметила Азалия. — Но вот иметь у себя хотя бы крошечную фигурку из этого камня мне бы хотелось.

— Жадеит, кроме того, прогоняет злые мысли, — продолжала госпожа Чан. — И приносит счастье.

— Значит, мне нужно обязательно купить… хотя бы горошину, — грустно сказала Азалия. Она вновь бросила взгляд на жадеит, почти поверив, что он может ей помочь. — Ах, какую удивительную коллекцию собрал господин Чан! — воскликнула она.

— Мой супруг все время покупает новые и новые камни, некоторые продает, другие оставляет. А самыми красивыми пополняет коллекцию.

Азалия не сомневалась в ее словах, но поняла, что Кай Инь Чан на деле знает совсем мало о коллекции и ее ценности. Ей просто нравилось, как всякой женщине, находиться среди красивых вещиц.

Вскоре нянька принесла Цзянь Циня, хорошенького, словно кукла. Азалия поцеловала ребенка в пухленькую смуглую щечку, и нянька снова унесла его укладывать спать.

— Чем мы займемся? — спросила Кай Инь Чан.

— Прошу вас, покажите мне еще что-нибудь из ваших вещей, — попросила Азалия. — Я просто в восторге от них.

— Я покажу вам свои наряды, — ответила Кай Инь Чан.

Она достала из шкафов и комодов рубашки с удивительно искусной вышивкой. К ним полагались широкие штаны из атласной ткани разных расцветок, а в зимнее время и куртки, украшенные соболем и другими дорогими мехами.

Сама Кай Инь Чан носила рубашку темно-изумрудного цвета и оранжевые атласные шаровары. Выходя из дома или по случаю какого-нибудь торжества она надевала, кроме того, разрезанную по бокам юбку с прямоугольным орнаментом спереди и сзади. Вышивка была такая же богатая, как и на одежде мандаринов.

— А что вы носите под рубашкой? — полюбопытствовала Азалия.

— Почти ничего! Наденьте, и вы почувствуете, как это удобно.

Азалия заколебалась, но женское любопытство и желание примерить такой красивый наряд пересилили робость.

Кай Инь Чан выбрала для нее темно-розовую рубашку, украшенную вышитыми цветами.

По горлу и внизу по краю разрезов шла отделка бледно-зеленым кантом, и, едва надев этот наряд и увидев себя в зеркале, Азалия поняла, как он ей идет. Глубокий, насыщенный цвет подчеркивал свежесть ее кожи и игру света в волосах.

Только теперь она окончательно убедилась, что пастельные тона, так оживлявшие Виолетту и Маргариту, не вязались с ее смуглой от природы кожей и делали лицо бледным и некрасивым.

После некоторых колебаний она надела розовые атласные брюки, украшенные таким же кантом, что и рубашка.

Вот только ее ноги казались в таком наряде чрезмерно большими по сравнению с крошечными ножками Кай Инь Чан. Той, как и всем китайским женщинам, в детстве туго бинтовали ступни, чтобы замедлить их рост.

Кай Инь Чан рассказывала об этом еще на «Ориссе» во время плавания.

— Ноги не бинтуют только рабыням, — говорила она.

Азалия с ужасом выслушала подробности. В восьмилетнем возрасте, когда кости на ступне девочки становятся достаточно крепкими, чтобы выдерживать непрерывное давление, начинается эта экзекуция.

Девочки терпят страшные муки, невыносимую боль, ведь ступня должна оставаться такой маленькой, чтобы могла влезть в обувь длиной в два-три дюйма.

— Я кричала, плакала целыми днями и ночами, — почти с гордостью говорила Кай Инь Чан.

— Когда же боль прекращается?

— Через три-четыре года! — ответила госпожа Чан. — Впрочем, почтенный супруг находит мои ноги красивыми.

— У вас очень сильная воля! — восхитилась Азалия.

Но Кай Инь Чан только улыбнулась.

— Сделайте такую же прическу, как у меня, — сказала она, меняя тему.

Распустив длинные волосы Азалии, она перевязала их розовой лентой и украсила шпильками с резными зелеными головками.

— Вы очень красивая! — воскликнула она. — Сейчас я дам вам серьги.

Наряжаться само по себе было забавным, и Азалия не особенно отдавала себе отчет, как разительно она преобразилась в китайской одежде.

— Яркие цвета вам идут больше, чем бледные, — сказала Кай Инь Чан, и обе засмеялись.

Поднявшись на ноги, Азалия обнаружила, что они с Кай Инь Чан очень похожи.

— Две китайские девушки! — воскликнула Кай Инь Чан, словно угадав мысли гостьи. — Никто и не подумает, что вы англичанка.

— Я просто счастлива, что могу какое-то время побыть китаянкой, — улыбнулась Азалия.

В глазах госпожи Чан внезапно зажегся озорной огонек.

— Сейчас мы разыграем господина Чана, — заявила она. — Я представлю вас как свою китайскую подругу.

— Нет! Не стоит! — испуганно возразила Азалия.

Но было уже поздно.

Кай Инь Чан выбежала из комнаты. Вернувшись, она сказала:

— Слуги говорят, что почтенный супруг сидит в своем кабинете. Пойдемте, устроим ему сюрприз!

Она потащила Азалию за руку, и та, не желая огорчать хозяйку, покорно пошла за ней.

Пройдя через дворик, они оказались в другой части дома, в которой, как убедилась Азалия, находилось еще больше сокровищ, чем в покоях госпожи Чан.

У двери кабинета из черного ореха, украшенной великолепными золотыми узорами, стоял слуга.

Он распахнул ее, и Кай Инь Чан вошла, потянув за собой Азалию.

— Делайте все так же, как я, — шепнула она гостье.

Оказавшись в комнате, она опустилась на колени и дотронулась головой до вытянутых рук. Азалия сделала то же самое.

— Почтенный супруг, я прошу позволения представить вам мою благородную подругу, — услышала Азалия слова госпожи Чан.

— Позволяю, супруга, — ответил господин Чан.

Азалия покосилась уголком глаза на Кай Инь Чан.

Госпожа Чан подняла голову, выпрямилась, все еще не поднимаясь с коленей.

Азалия последовала ее примеру.

Затем, немного робко взглянув на господина Чана и гадая, заметит ли он ее маскарад и как скоро это произойдет, она вдруг увидела, что он не один.

Возле него в резном кресле из слоновой кости сидел лорд Шелдон!

Глава пятая

Сначала Азалия застыла от ужаса, потом в ее душе зашевелилась надежда, что лорд Шелдон ее не узнает.

Однако господин Чан сразу же распознал устроенный женой розыгрыш.

Он поднялся с кресла и поклонился Азалии.

— Какая честь для меня видеть вас в моем скромном доме, — сказал он. — Вы всегда здесь желанная гостья, и как мисс Осмунд, и как Благоухающий Цветок, Хён Фа.

Азалия вдруг застыдилась своего китайского наряда, тем более что лорд Шелдон смотрел на нее своим проницательным взглядом, неизменно повергавшим ее в трепет и заставлявшим краснеть.

Не успела она ничего сказать, как Кай Инь Чан воскликнула с наигранным отчаянием:

— Вы догадались! Вы догадались, кто она на самом деле! Почтенный супруг слишком умен, чтобы его можно было обмануть. — И совсем по-детски добавила: — Какая досада!

Смущенная Азалия уже хотела ускользнуть из комнаты, но не успела она повернуться и шагнуть к двери, как лорд Шелдон сказал господину Чану:

— Вы не позволите мне поговорить наедине с мисс Осмунд?

— Разумеется, милорд, — ответил господин Чан. — Считайте мой дом своим.

— Я уверен, что мисс Осмунд будет приятно полюбоваться вашим чудесным садом, — сказал лорд Шелдон. — Да и мне тоже. Я слышал, что он принадлежит к числу достопримечательностей Гонконга.

— Вы мне льстите, — ответил господин Чан.

Пройдя вперед, он жестом пригласил Азалию последовать за ним.

Ей ничего не оставалось, как подчиниться. Но как же ей хотелось убежать, спрятаться, переодеться в свое платье, а пуще всего избежать разговора с лордом Шелдоном.

Но она слишком ясно понимала, что если станет спорить и протестовать, то и сама предстанет в смешном свете, и унизит лорда в глазах господина Чана и его супруги.

Поэтому она прошла вслед за хозяином дома через второй прекрасный дворик, а потом по коридору в самую дальнюю часть дворца.

Господин Чан распахнул дверь, ведущую в сад, и Азалия с лордом Шелдоном вышли на веранду.

Своим появлением они спугнули стайку птиц, что-то искавших в траве. Они вспорхнули, и взору предстало поразительное зрелище — сверкание синих перьев.

— Лазоревые сороки! — воскликнула Азалия.

— Будем надеяться, что они принесут нам счастье и удачу, — произнес лорд Шелдон.

Азалия улыбнулась, вспомнив, что она говорила на корабле госпоже Чан то же самое. И ответила еле слышно:

— Мне очень нужна удача.

Они шли рядом по извилистой тропе в благоухании сладких ароматов.

Азалии приходилось читать, что китайские сады поражают глаз европейца своим своеобразным расположением на местности.

Ей говорили, что даже маленький и невзрачный кусок земли китайцы ухитряются сделать красивым и придать ему вид обширного пространства. Но здесь, на достаточно большой площади, господину Чану удалось создать настоящую поэму, вызывающую невольный восторг у любого зрителя.

Над прудами, полными цветущих лилий, изгибались высокие мостики, между живописно разбросанными каменными глыбами струились прозрачные ручьи, падая бурными каскадами, рассыпающими мириады сверкающих капель.

Цветы и кустарники сменяли друг друга в неописуемой гармонии цвета и формы.

Розы, гортензии, пионы и азалии, а также их карликовые разновидности красочным ковром устилали землю, вьющиеся растения всех оттенков зеленого свисали с загнутых краев крыш изысканных маленьких павильонов.

Цветущие абрикосы, персики и апельсины придавали саду сказочный вид, а магнолии сияли своей чистой белизной на фоне синего неба.

— Изумительно! — воскликнула Азалия. — Я никогда еще не видела подобной красоты.

Они прошли чуть дальше и остановились, любуясь бело-розовыми водяными лилиями, цветущими на серебристом зеркале пруда.

— Сад очень красив, — согласился лорд Шелдон, — как и вы в этом китайском наряде.

Она удивленно посмотрела на него, так как вовсе не ожидала услышать от него комплимент; но, увидев направленный на нее пристальный, немигающий взгляд, быстро отвела глаза.

Ее внезапно забила дрожь.

— Мне нужно было с вами встретиться, Азалия, — сказал лорд Шелдон. — Вы должны это понять.

— Но зачем? Это… невозможно.

— Почему же? Почему вы продолжаете делать вид, что между нами ничего не произошло?

— Между нами ничего и не может быть!

— Но почему? Почему? Азалия, с тех пор как мы встретились, вы постоянно ставите меня перед неразрешимыми проблемами, перед вопросами, на которые я не нахожу ответа. Так продолжаться не может.

На миг наступило молчание. Азалия, сцепив пальцы, смотрела на лилии.

— Ваша кожа такая же чистая и нежная, как лепестки магнолии, — сказал лорд Шелдон. — Теперь я понял, что меня всегда поражало в вас.

Он замолчал. Молчала и Азалия.

— Блеклые платья, которые вы носите, убивают природные краски вашего лица, — продолжал он. — А благодаря этому насыщенному цвету в ваших волосах заиграли огоньки и кожа выглядит такой прекрасной. Вы как цветок.

— Не говорите мне… такие вещи, — тихо сказала Азалия.

— Почему? — спросил он. — Почему мне нельзя говорить то, что сказал бы любой другой мужчина на моем месте?

— Потому что я не должна… слушать. Вы ведь знаете, что мои дядя с теткой это не одобрят.

— Я абсолютно уверен, что еще больше они не одобрят то, что вы находитесь здесь, в саду китайского торговца, и наедине со мной, — заметил лорд Шелдон с лукавой смешинкой в голосе.

— Это мои друзья, — с вызовом ответила Азалия.

— Вы сделали очень удачный выбор, — ответил лорд. — Господин Чан весьма незаурядная личность. Я слышал о нем еще в Англии, и здесь, в Гонконге, он был одним из первых, кого я намеревался посетить. Однако познакомился я с ним еще на «Ориссе».

— А почему вам хотелось с ним познакомиться? — полюбопытствовала Азалия.

— Меня интересовало его мнение о делах в колонии, — ответил лорд Шелдон, — о реформах, которые власти пытаются здесь проводить. Однако прежде всего я нуждался в его личной помощи. — Он заметил промелькнувшее в глазах Азалии удивление и улыбнулся. — Вы не единственная, кто восхищен красотой китайского искусства. Мне хотелось добавить к своей коллекции живописи еще и фарфор с жадеитом. А здесь трудно найти большего знатока, чем господин Чан.

— Я видела часть его сокровищ в покоях госпожи Чан. Они еще восхитительней, чем я ожидала.

— Попросите мистера Чана рассказать вам историю некоторых из принадлежащих ему шедевров, — сказал лорд Шелдон. — А возможно, когда-нибудь я смогу рассказать вам и про мою коллекцию.

В его голосе прозвучало нечто такое, отчего Азалия вновь задрожала, словно отозвавшись на вибрации странной музыки. Но тут же она возразила, запинаясь:

— Этого… никогда не… произойдет. Я должна быть искренней с вами, милорд… и еще, мы… никогда не… сможем даже… быть друзьями.

— Почему?

Вопрос прозвучал резко.

— Потому что моя тетка никогда этого не допустит, к тому же вы уже оскорбили дядю, открыто поддержав губернатора. — Она беспомощно развела руками. — Конечно, все это неважно, но должна вам сказать, что по ряду причин, о которых я не могу говорить, мне нельзя общаться ни с кем из… мужчин… тем более с вами.

— Почему тем более?

— Потому что вы слишком… важная персона. Но если бы даже это было и не так… меня все равно бы… держали подальше от вас. Как вы уже, вероятно, поняли, мне не позволяется принимать участие… в светской жизни… тетки.

— Я уже это заметил, — кивнул лорд Шелдон. — Я достаточно ясно сказал секретарю губернатора, чтобы вам прислали приглашение на сегодняшний прием в саду. Когда же леди Осмунд сообщила о вашем отказе приехать, то догадался, что вы воспользуетесь этой возможностью, чтобы навестить вашу подругу госпожу Чан.

— Так вы специально приехали, чтобы встретиться со мной? — удивленно воскликнула Азалия.

— Это была одна из причин, самая важная, почему я приехал к господину Чану во второй раз за эти дни.

Азалия промолчала, и лорд Шелдон сказал:

— Посмотрите на меня, Азалия!

Это прозвучало как приказ, она хотела ослушаться и не смогла.

Азалия повернула лицо и взглянула на него, но увидела лишь его силуэт на фоне розовых цветов миндаля. И он показался ей похожим на мага.

Она подумала, что лорд Шелдон чем-то отличается от всех остальных мужчин.

Но чем?

Дело не в его красивой внешности и не в уверенной осанке человека, занимающего высокий пост. Тут было что-то другое, что, как она знала, могли бы определить китайцы, наделенные даром видеть суть, скрытую в глубине.

— Азалия, неужели вы хотите сказать, — спросил своим низким голосом лорд Шелдон, — что мы можем вот так просто разойтись в разные стороны и забыть о том, что наши губы сказали друг другу не словами, а поцелуем?

Азалия почувствовала, как кровь прихлынула к ее щекам, но не могла оторвать от него взгляд.

— Именно это… мы… и должны сделать, — прошептала она.

— Скажите мне почему. Скажите мне правду, Азалия.

— Не могу. Это не моя… тайна.

— Тайны! Тайны! — Лорд Шелдон воскликнул это со злостью в голосе. — Вы окружили себя ими, но я тем не менее убежден, что они вам не нужны. Разве встретишь более невинные и чистые глаза? Разве в них может прятаться какая-то постыдная тайна?

Азалия лишь вздохнула.

Он схватил ее за плечи.

— Скажите мне, что вы скрываете. Я должен знать.

— Об этом я не смею говорить никогда… никому, и уж тем более… вам.

— Неужели вы думаете, что сможете и дальше хранить от меня свой секрет после таких слов? — спросил лорд Шелдон. — Я все равно узнаю правду, Азалия.

— Нет! — воскликнула она и, вырвавшись из его рук, порывисто сказала: — Оставьте меня! Вы все равно ничего не сможете узнать… ничего. Ничего! Уходите и забудьте меня.

— И вы тоже меня забудете?

Она хотела ответить резко, но не смогла. Слова застряли у нее в горле. Ей было ясно, что она никогда его не забудет.

Ее сердце снова бешено колотилось, а все тело охватила слабость, и все из-за того, что он находился рядом. А еще ей ужасно хотелось, чтобы его губы опять прильнули к ее губам.

У нее даже промелькнула безумная мысль попросить его поцеловать ее, и уж потом пускай он исчезнет из ее жизни навсегда, так же внезапно, как и появился.

Но она знала, что если он ее обнимет, то она прильнет к нему, ее тело устремится к нему, а возникшая между ними магическая связь лишит ее остатков здравого смысла.

«Ты нужен мне! Я хочу быть с тобой!» Ей так хотелось выкрикнуть эти слова.

И тут она подумала — он никогда не поймет, что с ней творится, что от его близости напрягается каждый нерв в ее теле.

Вдруг она испуганно ахнула:

— Мне пора возвращаться! Уже поздно! Если они вернутся раньше и увидят, что меня нет дома, начнутся расспросы.

Лорд Шелдон достал из кармана золотые часы, взглянул на циферблат.

Увидев, что час действительно поздний, он спокойно сказал:

— Я отвезу вас домой.

— Зачем… — запротестовала было Азалия.

— Я высажу вас неподалеку от резиденции, и до дома вы дойдете пешком. Думаю, что ваша тетя едва ли уедет с приема так рано. Хотя… кто знает!

— Мне нужно переодеться! — воскликнула Азалия.

Она почти бежала по саду, радуясь, что ее ноги не бинтовали в детстве, как госпоже Чан, и поэтому она может быстро ходить.

Кай Инь Чан ждала ее у двери дома.

— Вы довольны разговором? — спросила она.

— Уже так поздно! — воскликнула Азалия, не отвечая на вопрос китаянки. — Мне нужно поскорей переодеться и возвращаться домой. Если тетя обнаружит, что я уезжала, то будет очень сердиться.

— Она ведь не узнает, куда вы ездили, — успокоила ее госпожа Чан.

В спальне Азалия сбросила с себя прекрасный розовый китайский костюм, надела тугой корсет и юбку, казавшиеся по сравнению с китайской одеждой нелепыми и тесными.

— Когда вы навестите меня снова? — спросила Кай Инь Чан.

— Как только удастся выбраться из дома.

И тут же радостно вскрикнула.

— Что такое? — спросила госпожа Чан.

— Я только сейчас вспомнила, что завтра дядя собирался отвезти тетю и дочерей на завтрак в залив. Они уедут рано утром и, поскольку днем ему предстоит инспектировать войска, вернутся домой лишь вечером.

— Как хорошо! — воскликнула госпожа Чан. — Вот и приезжайте сюда. — Немного поразмыслив, она добавила: — Я вот что придумала. Лучше мы прогуляемся по заливу на джонке почтенного супруга. Там очень красиво! Мы съездим на острова.

— А это возможно? — спросила Азалия.

Она уже слышала про острова и про то, какие они красивые, поэтому обрадовалась возможности взглянуть на них из китайской джонки.

Еще она знала, что богатые торговцы держат особые, роскошные джонки, специально предназначенные для прогулок, подобно тому как в Англии состоятельные джентльмены заводят собственные яхты.

— Вы приедете сюда или отправитесь прямо на пристань? — спросила госпожа Чан.

Азалия задумалась.

И то и другое было опасно. Она понимала, что ей нельзя уезжать из дома одной без сопровождающего, да к тому же на рикше.

Если она скажет, что отправилась за покупками, это будет более приемлемым, чем поездка в дом китайца.

— Я приду на пристань.

— Мы будем ждать вас возле больших джонок.

Азалия уже переоделась в то платье, в котором приехала.

Надев шляпку, она поцеловала Кай Инь Чан в нежную щечку.

— Благодарю вас. Вы так добры.

— Это вы добры ко мне, — ответила госпожа Чан, и Азалия поняла, что китаянка тронута таким проявлением сердечности.

Лорд Шелдон ждал ее у входной двери.

Азалия поблагодарила господина Чана и села в коляску.

Лакеи были в ливреях губернаторского дома, а упряжь поражала своей роскошью, однако девушка ничего не замечала. Ее душа устремлялась к сидящему возле нее лорду Шелдону.

Когда коляска тронулась, он взял ее за руку.

— Я намерен увидеть вас снова, Азалия, — произнес он. — И вы не сможете избежать этого. Так что перестаньте воевать со мной и предоставьте мне самому справиться с вашими родственниками.

— Нет… прошу вас, — взмолилась Азалия, — пожалуйста, не говорите им ничего.

Он не ответил ей, а она заметила, как сжались его губы и желваки заиграли на скулах, и с отчаянием поняла, что он вовсе не намерен прислушиваться к ее мольбам.

— Вашу просьбу я выполню лишь при одном условии, — сказал он после недолгого молчания, — если вы расскажете мне, что это за тайна, из-за которой, как вы уверены, вам не позволят общаться со мной.

— Мне очень хотелось бы рассказать вам обо всем, — ответила Азалия, — но я не могу! Это невозможно! — Она замолчала, нерешительно пролепетала: — Вообще-то… там нет… ничего особенного, но все равно…

— И вы думаете, что меня устроит такой ответ? — спросил лорд Шелдон.

— Но вы должны его принять! — горячо возразила Азалия. — И кроме того…

Ей так хотелось его убедить, что ее пальцы невольно сжали его руку, но слова замерли на устах.

— Никаких «кроме того», — перебил ее лорд Шелдон, — есть только мы, Азалия, — вы и я. И вы знаете не хуже меня, что нам нужно так много узнать друг о друге, о многом поговорить, что тех скудных минут, когда все время приходится смотреть на часы, явно недостаточно.

Едва он произнес эти слова, как лошади, резво бежавшие под горку, остановились, и Азалия узнала стену, окружающую территорию Дома под флагом. В сорока метрах ниже находились ворота.

— Мы скоро увидимся, — спокойно произнес лорд Шелдон. — Предоставьте все мне.

Когда лакей спрыгнул на землю, лорд Шелдон поднес к губам ее руку.

Одеваясь в спешке, Азалия не надела перчатки, и теперь кожей ощутила жар его губ.

По ее телу пробежала дрожь восторга, но тут лакей распахнул дверцу, и ей пришлось шагнуть вниз.

Ей хотелось многое сказать лорду Шелдону, и все же дело было не в этом. Она понимала, что ей трудно расставаться с ним.

Она собиралась просить его исчезнуть из ее жизни, а в душе хотела, чтобы он остался.

Он не вышел из экипажа вслед за ней, а просто приподнял шляпу. Лакей занял свое место, и лошади тронулись.

Азалия долго смотрела на удалявшуюся коляску.

Идя под горку к воротам дома, она уже знала, что любит его.

На следующее утро Азалия пробудилась с ощущением необъяснимого восторга.

Она не ошиблась, предположив, что тетка и близнецы уезжают рано утром вместе с генералом.

Завтракали они в половине восьмого, а из дома выехали в девятом часу в сопровождении четырех верховых солдат и еще одной кареты, в которой ехали два офицера штаба и адъютант.

Накануне вечером леди Осмунд вернулась с губернаторского приема в хорошем расположении духа.

Виолетта и Маргарита пользовались успехом не только среди живущих в Гонконге европейцев, но и среди полковых офицеров.

Все нашли невероятно привлекательными их свежие бело-розовые лица, да и вообще новые дамы непременно вызывали к себе в полку повышенный интерес.

Леди Осмунд была также в восторге от внимания, оказанного ей сэром Джоном Поуп-Хеннеси.

— Ах, Фредерик, что бы ты ни говорил, но он душка.

— Он умеет произвести впечатление, если захочет, — признал генерал. — И в то же время, Эмилия, я уже тебе говорил, что он успел со всеми перессориться. В городе не осталось ни одного штатского чиновника, который скажет о нем доброе слово, а мои подчиненные возмущены его выпадами против генерала Донована. — Лорд Осмунд помолчал и жестко добавил: — Лично я не собираюсь терпеть подобный стиль поведения!

— Я уверена, что сэр Джон уважает тебя, — сказала леди Осмунд.

— Один служащий из Министерства колоний рассказывал мне, что сэру Джону были направлены тридцать девять депеш, ни на одну из которых он так и не ответил, — продолжал генерал. — Он также утверждал, что сэр Джон повсюду оставлял после себя полнейшую неразбериху в финансах, во всех колониях, где он был губернатором.

— И все-таки я прошу тебя не ссориться с ним, Фредерик, — твердо заявила леди Осмунд. — Гонконг слишком мал, чтобы стать прибежищем враждующих партий, и, честно говоря, я с удовольствием побывала на приеме у губернатора. Послезавтра мы приглашены к нему на обед.

— Очень рад, Эмилия, что ты взяла на себя обязанности бывать в свете, — эта сторона нашей здешней жизни очень важна, — ответил генерал. — Но я вовсе не намерен уступать губернатору принципиальные позиции в вопросах законности и правопорядка.

— Уверена, что у вас все уладится, — произнесла леди Осмунд примирительно.

Впрочем, Азалия поняла, что ее эти вопросы совершенно не интересуют.

— Мы очень мило провели время, Азалия, — сообщила ей Маргарита, когда они оказались одни, так что генеральша не могла их слышать, — а офицеры говорили нам столько комплиментов, что мы с Виолеттой непрестанно смеялись.

— В пятницу вечером будет бал, — сообщила Виолетта, — и представь, мы будем танцевать под открытым небом! Просто прелесть! — Она помолчала, а потом, будучи доброй девушкой, добавила: — Мне кажется, что мама не права. Почему она не позволяет тебе ездить с нами? Я этого просто не понимаю.

— Видимо, у нее есть для этого основания, — ответила Азалия, а сама невольно подумала, как замечательно было бы потанцевать на этом балу под открытым небом с лордом Шелдоном.

Она не сомневалась, что он хороший танцор. Впрочем, в любом случае они могли стать чудесной парой.

В темноте ночи она призналась себе, что любит его с того самого первого поцелуя.

В самом деле, невозможно, чтобы ласки и поцелуи какого-нибудь мужчины могли пробудить в ней такой чудесный и глубокий отклик, если бы она была к нему равнодушна.

А для нее, истосковавшейся за последние два года после приезда в Англию по доброте и нежности, было важно уже то, что он просто ее заметил.

— Я люблю его! Я люблю! — шептала она в подушку, ощущая, как эти слова обжигают ее губы волшебным огнем.

Она пыталась не вспоминать о том, как едва не растаяла в его объятиях, когда они встретились на палубе второго класса «Ориссы».

Ей было стыдно, что она даже не пыталась сопротивляться, убежать, но она знала, что он притягивает ее к себе, словно магнитом, более сильным, чем ее собственная воля.

«Мы созданы друг для друга!» — мысленно воскликнула Азалия.

И тут же в отчаянии подумала о том, что он скоро вернется в Англию и они никогда больше не встретятся.

Возможно, он и вправду хочет ее видеть. И даже уверен, что может все устроить, но ведь дядя слишком боится разглашения тайны смерти ее отца и поэтому не допустит даже их знакомства, не говоря уж о дружбе.

И теперь она думала, как глупо поступала, избегая лорда Шелдона во время плавания на «Ориссе», когда у них были прекрасные возможности для встреч.

Должно быть, инстинктивно она пыталась оградить себя от страданий.

Теперь ей стало ясно, что после их первого поцелуя в кабинете дяди она обречена любить его и вместе с тем обречена на страдания, ведь в недалеком будущем их ждет неминуемая разлука и невыносимая боль от прощальных слов.

На «Ориссе» она пыталась уберечь себя от этого, но не смогла и теперь понимает, что влюблена, отчаянно и безнадежно. Всем своим существом она тоскует по нему, тоскует с такой силой, что это вызывает в ее душе боязнь.

Азалия понимала, что в ней говорит эмоциональность матери; способность русских к глубоким чувствам, которую никогда не смогут понять сдержанные англичане.

Огонь, который горел в сердце ее матери, теперь загорелся и в ее собственном. При мысли о лорде Шелдоне она чувствует, как жар разливается по венам и заставляет ее трепетать от предвкушения чего-то прекрасного.

«Я люблю его!» — говорила она себе и сознавала, что, если он прикажет ей босой пуститься в путь хоть до самой Индии, она без звука подчинится.

Но всегда, подобно ангелу возмездия с огненным мечом[3], довлела над ней память о смерти отца и о том позоре, что падет на семью и полк, если тайна эта раскроется.

Британские аристократы невероятно гордятся честью своего рода, и лорд Шелдон не составляет исключения.

Азалия не сомневалась — если бы стало известно что-либо скандальное из его прошлого или если бы до тети дошли хотя бы самые безобидные сплетни, то они непременно прозвучали бы за обеденным столом.

Девушка подозревала, что даже генерал в душе невольно восхищается молодым лордом, хоть и обижен тем, что тот поддерживает реформы губернатора.

Азалия даже в мыслях боялась произнести слово «свадьба», хотя ей и без того было ясно, что если каким-то чудом лорд Шелдон и влюбился в нее, то он все равно никогда не сделает ей предложения стать его женой.

Так какой же смысл, спрашивала она себя, накликать на себя несчастье, влюбляясь все сильней и сильней, если заранее ясно, что у них все равно ничего не получится и они никогда не смогут принадлежать друг другу?

В отчаянии Азалия убеждала себя, что они всего лишь два корабля, встретившиеся случайно в ночи и уплывшие каждый своим курсом.

Она ненадолго привлекла его внимание, сначала ошеломив тем, что подслушивала. Он, вероятно, просто решил ее проучить, а потом, на борту «Ориссы», у нее почти не было конкуренток. И он ухаживал за ней от скуки.

Другие дамы не представляли для него интереса, к тому же большинство из них путешествовали с мужьями и детьми.

Она озадачила его, и поэтому он преследовал ее, чего не случилось бы при других обстоятельствах.

Эти доводы звучали вполне убедительно — и все-таки она знала, что на деле все гораздо запутанней.

Между ними что-то произошло, а что — объяснить невозможно, как ни пытайся. Словами это не выразить.

Когда уехали тетя с дядей, Азалия принесла в спальню записную книжку, где содержался длинный перечень оставленных наказов.

В основном они могли подождать и до завтра. Срочности в них не было, тетя придумала их для того, чтобы как можно больше занять ее в свое отсутствие.

На этот раз она решила ослушаться.

Схватив шляпку и перекинув через руку легкую накидку, она сбежала по лестнице в вестибюль.

Внизу, к ее радости, сидел А Ок. Она попросила его позвать рикшу.

— Вы желаете, чтобы я поехал с вами, мисс? — осведомился он на кантонском диалекте.

Если в доме находились дядя и тетя, они должны были говорить только по-английски, но А Ок догадывался о желании девушки говорить на кантонском диалекте, и, когда рядом не было посторонних ушей, они переходили на китайский.

— Я хочу побывать в тех лавках, что на набережной, — сказала Азалия. — Скажите мальчику-рикше, куда меня отвезти. Заплачу я ему на месте. А когда стану возвращаться, найду себе другого рикшу.

— Очень хорошо, мисс.

Если китайца и удивила такая самостоятельность Азалии, то сказать об этом он не посмел.

Он просто выполнил то, о чем его просили, и через несколько минут Азалия уже ехала вниз по дороге, а мальчишка-рикша показывал ей, на что способны его быстрые ноги.

Они миновали площадку для крикета, внушительное здание гонконгского клуба и направились вниз по Олд-Прайя к той части набережной, где находились джонки.

Азалии пришлось направить мальчишку чуть дальше, чем договаривался с ним А Ок. Наконец она увидела несколько очень больших джонок и велела рикше остановиться.

Девушка расплатилась, и тут же возле нее появился слуга.

— Почтенная гостья господина Чана? — спросил он.

Азалия кивнула, и он повел ее по пристани, где у одного из причалов стояла самая большая и роскошная джонка.

Она была красного цвета, с позолоченной резьбой, а ее паруса, похожие на крылья летучей мыши, уже наполнял ветер. Поднявшуюся на борт Азалию встретила госпожа Чан.

— Вы приехали! Вы приехали! — в восторге воскликнула она. — А я боялась, что вам что-нибудь помешает.

— Нет, я здесь, — ответила Азалия, с восхищением оглядываясь вокруг. Кай Инь, взяв за руку, потянула ее за собой.

Там находился просторный салон с удобными кушетками, шелковыми подушками и скамейками, застеленными вышитыми покрывалами.

— Почтенный супруг считает, — сказала Кай Инь, — что вам разумней было бы одеться как китаянка.

Сначала Азалия удивилась, но тут же поняла почему.

— Иначе все будут удивляться, что я делаю на джонке? — спросила она.

— Английские леди не плавают с китайцами, — объяснила Кай Инь, хотя и так все было ясно.

— Ах, верно. Я как-то не подумала об этом, — улыбнулась Азалия.

— Я захватила с собой одежду, чтобы вы выглядели так же, как я.

Она прошла, семеня своими крошечными ножками, из салона в спальню.

Безупречный вкус господина Чана сказался и здесь: обшитые деревом нежно-желтого цвета стены, мебель с резными уголками, длинные живописные свитки, развешанные по стенам, — все это делало джонку неповторимо прекрасной.

Азалия быстро сняла платье и натянула на себя удобную китайскую рубашку.

На этот раз красную, оттенка пиона, с окантовкой того же цвета и вышитую по всему полю бело-розовыми цветами яблони, с пуговицами из розового кварца на вороте и рукавах.

Широкие штаны тоже были розовые с пионово-красной отделкой, а еще Кай Инь привезла для Азалии не только шпильки с головками из розового кварца, но и такие же серьги и браслет.

— Как мило! — воскликнула Азалия, любуясь одновременно рубашкой жадеитово-зеленого цвета, расшитой желтыми и оранжевыми узорами, которая была на Кай Инь.

Когда она закончила возиться с прической, Кай Инь достала из туалетного столика щеточку и черный угольный карандаш.

Она подкрасила Азалии глаза, слегка загнув кверху линии в уголках.

— Ну, теперь вас не отличить от китаянки, — улыбнулась она.

Поглядевшись в зеркало, Азалия и впрямь не узнала себя.

Она приобрела таинственный и загадочный вид. Если бы ее сейчас увидел лорд Шелдон, то нашел бы еще более непостижимой, чем обычно.

— Ваша почтенная тетя, если бы увидела вас сейчас, никогда бы не узнала! — радостно воскликнула Кай Инь.

Азалия лишь улыбнулась в ответ. Вместе они поднялись на палубу и обнаружили, что джонка уже покинула порт.

Они проплыли мимо нескольких английских канонерских лодок и даже одного линкора, и, хотя моряки с любопытством таращили на них глаза, Азалия была вполне уверена, что никто из них не узнал в ней соотечественницу.

Впрочем, больше, чем английские суда, величественные джонки и неуклюжие одномачтовые доу, ее занимали сампаны с живущими на них семьями.

Некоторые женщины, свесившись с борта, полоскали белье, одна кормила ребенка, сидя на носу, другая ощипывала курицу. Сбоку сампана виднелась большая клетка с курами.

Все было необычайно интересно, к тому же Кай Инь заставляла ее говорить по-китайски, когда она задавала вопросы или показывала на заинтересовавшие ее вещи.

Вскоре порт остался позади, а слева от них тянулся полуостров Коулун.

Дул свежий ветер, наполняя паруса, и джонка быстро плыла вперед.

На горизонте вырисовывались высокие горы Китая, некоторые вершины скрывались за облаками. Солнце немилосердно палило, и Азалия была рада, что на палубе для них натянули тенты.

Когда господин Чан, оставив мостик, где он находился все время, пока джонка выходила из гавани, присоединился к ним, Азалия наконец-то воспользовалась случаем, чтобы расспросить его о сокровищах коллекции.

Он рассказал ей про небесных коней[4], про надгробные фигурки, кубки из лакированного дерева эпохи Хань с ручками в виде крыльев, а также про керамические изображения буддийских божеств.

Кроме того, он рассказал Азалии легенды о китайских божествах. О Тянь-Хоу, которая была небесной императрицей. При ее рождении небо озарилось необычным сиянием, а покои наполнились чудесным ароматом. Одному сунскому императору удалось спастись от бури в Желтом море, потому что только на его корабле хранился образ богини.

А еще о Гуань-Инь, богине милосердия, которой молится почти каждый китаец.

Гуань-Инь — добрая и милосердная богиня, женщины возносят ей мольбы о рождении сына, богиня любит белые и бледно-розовые цветы лотоса, бывшие, как узнала Азалия, также любимыми цветами Будды.

Господин Чан оказался замечательным рассказчиком. Он объяснял не только доходчиво, но и так занимательно, что его хотелось слушать до бесконечности.

Азалия начинала понимать, что любой китаец воспринимает историю как нечто личное и видит в ней особый, эзотерический смысл.

И еще ей подумалось, что китайским беднякам, живущим на сампанах, где умещаются все их пожитки, хочется верить в помощь богов, обитающих, по их поверью, на вершинах великих гор, видных глазу, но недосягаемых.

Азалия поделилась мыслями об этом с господином Чаном, и тот ответил:

— Вы правы! Китайцы верят, что Гуань-Инь смотрит на них с вершины горы и слышит их мольбы и слезы.

Они плыли довольно долго. В полдень им подали восхитительные кушанья, и Азалия в первый раз попробовала настоящую китайскую кухню.

На круглом столике, установленном слугами, лежали палочки для еды и стояло несколько небольших тарелок с устрицами, соевыми бобами, томатным соусом и уксусом.

На подносе подали горячие, влажные полотенца, намоченные в розовой воде. Азалия подняла свое полотенце серебряными щипцами.

Трапеза началась с маленькой круглой чашки китайского чая с жасмином. За ним последовали мелкие моллюски под соусом, ломтики морского гребешка, куски имбиря, креветки и фаршированные оливки.

Затем подали уток и цыплят, запеченных с семенами лотоса, каштанами и грецкими орехами; фрикадельки, завернутые в тесто, легкие как пух; птенцов с крошечными грибами; молочного поросенка, чуть крупней кролика, с тонкой и хрустящей корочкой.

Азалия уже чувствовала, что объелась, но Кай Инь сказала ей, что суп сварен из плавника акулы и что это нечто необыкновенное.

— На больших приемах, — сказала она Азалии по-китайски, — за супом вы обращаетесь к хозяину и говорите: «Ям сен».

Слегка смутившись, Азалия подняла суповую чашку и обратилась к господину Чану:

— Ям сен!

— Благодарю вас, почтенная Хён Фа, — ответил господин Чан.

Азалия удивилась, и Кай Инь объяснила ей, что на кантонском диалекте это означает «благоухающий цветок».

Последовало рыбное блюдо — карп, политый кисло-сладким соусом, — после чего подали несколько сортов засахаренных фруктов. Затем тонкие ломтики апельсинов в сиропе опустили в охлажденную воду, и получился прекрасный десерт.

За обедом подавали сладкое теплое вино, которое делают из риса и пьют из фарфоровых чашечек.

Разговор продолжился и за столом, и Азалия узнала, что существует еще множество богов и богинь, которым поклоняются китайцы.

Это Тай-И, верховное небесное божество, Лэй-Гун, обладающий властью над погодой, которую он получил от Девяти Драконов Куньлуня[5].

— Он вызывает тайфун, бросая горсти гороха в воздух, и тушит огонь чашкой воды, — произнесла Кай Инь, но в глазах ее промелькнул веселый огонек, и Азалии показалось, что она не слишком верит в сказанное.

— В честь Лэй-Гуна обычно устраивают пиры, — продолжал господин Чан, — мы пируем, приносим в жертву жареных поросят, танцуем с масками льва, но самое главное, нужно взять в храме ароматические палочки, принести их домой еще дымящимися и бросить туда, где стоят фигурки домашних богов.

В покоях Кай Инь Азалия видела маленькое святилище с фигурками богов и уже знала, что палочки лучше класть по три, а свечи по две.

— Мы считаем очень важным, — сказал ей господин Чан, — хранить изображения Цзао-Вана, бога кухонного очага. Его можно встретить в каждом китайском доме, а святилище бога обычно находится в нише возле очага — золотые иероглифы на красной дощечке.

— Так, значит, это благодаря Цзао-Вану мы едим такие роскошные кушанья, — улыбнулась Азалия. — Я готова зажечь сколько угодно палочек в его честь.

— Считается, что он очень толстый и веселый, потому что хорошо живет, — сказал господин Чан, — но еще и очень важный, ведь он в конце года отправляется к Юй-Ди[6], «нефритовому государю», и сообщает ему о всех делах, происшедших в доме, и о проступках каждого члена семьи.

Азалия рассмеялась.

— Это ужасно. Неужели он перечисляет все проступки до единого?

— Это очень пугает, — заметил господин Чан, — и поэтому в канун Нового года, когда Цзао-Ван собирается отправиться в путь, семья устраивает в его честь пир. Кроме разнообразных кушаний, подается большое количество меда, — господин Чан лукаво улыбнулся, — чтобы заклеить его уста или хотя бы заставить произносить только сладкие слова.

— Надеюсь, что мед вам помогает! — воскликнула Азалия.

— Еще стреляют шутихами, прогоняющими прочь злых духов, — продолжал господин Чан. — Через четыре дня Цзао-Ван возвращается. И тогда семья встречает его множеством угощений, а на домашнем алтаре с поклонами и воскурением благовоний ставится его изображение или дощечка с его именем.

Все было для Азалии новым и непривычным; одна беда — когда трапеза подошла к концу, девушка поняла, что ужасно объелась!

Господин Чан отправился на палубу, а Азалия и Кай Инь прилегли на кушетках и стали разговаривать, пока Азалия, не выспавшаяся ночью из-за своих раздумий о лорде Шелдоне, не задремала.

Проснувшись, она обнаружила, что джонка привязана к пристани какого-то острова.

— Мы сойдем на берег? — поинтересовалась она.

Кай Инь покачала головой:

— Нет. Почтенный супруг говорит, что мы будем ждать здесь, пока переносят груз.

Азалия удивилась, а потом, взглянув за борт, увидела, что кули переносят на голове ящики, поднимаясь на борт джонки по узкому деревянному трапу.

Она не была уверена, но почему-то подумала, что в ящиках содержится опиум.

Азалия уже знала, что в Гонконг на Олд-Прайя каждую неделю тысячами поступают большие квадратные тюки с индийским опиумом весом в центнер каждый. Это опиум-сырец.

Торговлей опиумом, а также его приготовлением, как рассказал ей адъютант, в основном занимаются парсы, которые носят высокие, неуклюжие черные шапки.

Азалию так и подмывало поинтересоваться у господина Чана, действительно ли он берет на борт опиум, но, поскольку сам он не стал ей объяснять, что это за груз, она побоялась показаться излишне любопытной.

Вскоре погрузка закончилась и джонка легла на обратный курс. У Азалии немного испортилось настроение, когда она подумала о том, что этот замечательный день близится к концу.

Ей так хотелось побольше увидеть и узнать о Китае! Она надеялась, что господин Чан спустится в каюту и у нее появится возможность задать ему новые вопросы.

Азалия стояла на палубе и смотрела, как тают вдали маленькие острова, а впереди открывается новый вид на высокие китайские горы. Паруса джонок, словно крылья больших птиц, трепетали на синих волнах моря.

По-прежнему стояла невыносимая жара, так что вскоре Кай Инь предложила ей спуститься в салон, и Азалия с неохотой последовала за ней.

— Когда мы подплывем к Гонконгу, мне все же хотелось бы выйти на палубу, — сказала она. — Мне интересно посмотреть на порт и корабли. Зрелище очень романтическое. Да еще эта большая гора, возвышающаяся над городом.

— Я рада, что вам нравится Гонконг, — сказала Кай Инь, — это самое замечательное место на земле. Я рада, что здесь живу.

Азалия собралась было ответить ей, что она так же красива, как и ее город, как раздалась ружейная стрельба. Потом послышались крики и снова выстрелы.

Азалия вскочила.

— Что происходит? — спросила она и уже едва не побежала к двери.

Но Кай Инь успела ее задержать.

— Нет! Нет! — закричала она. — Это опасно!

— Но в чем дело? Что происходит? — спросила Азалия.

— Пираты! — ответила Кай Инь.

Она насильно посадила Азалию на кушетку, и они так и замерли, обнявшись и вслушиваясь в раздающиеся над головой звуки.

Ружейная стрельба прекратилась, слышались лишь хриплые и отрывистые крики, похожие на команду.

Дрожа, они ждали, казалось, целую вечность.

Затем дверь каюты резко распахнулась, Азалия увидела каких-то людей и сразу узнала в них пиратов.

На них была обычная для китайцев одежда, однако вокруг талии они носили широкие кожаные пояса с заткнутыми за них пистолетами и ножами.

Выглядели они довольно свирепо, и Азалия, чуть не вскрикнув, отшатнулась.

Главарь, за которым следовала группа в шесть-семь человек, с удивлением уставился на Азалию и Кай Инь.

Затем он отдал через плечо какой-то приказ. Двое прошли через салон и распахнули дверь, ведущую в спальню.

Азалия смотрела в ту сторону и вскрикнула от неожиданности, когда ее грубо схватил один из пиратов.

Девушка пыталась сопротивляться, но он перекинул ее через плечо, так что ее голова свесилась вниз, и поднялся по трапу на палубу. Другой пират нес Кай Инь.

На палубе Азалия увидела страшный разгром.

Одна из мачт упала, и паруса частично накрыли капитанский мостик.

На палубе лежал человек с красным пятном на груди, и она подумала, что он, вероятно, убит.

Руки моряков были связаны за спиной, но господина Чана среди них Азалия не увидела.

И вообще, трудно было что-то разглядеть, так как она не могла поднять голову.

Обеих женщин перенесли через борт джонки в другое, меньшее судно, пришвартованное к ее борту. Утешением было лишь то, что Кай Инь находилась рядом.

Азалия бросила быстрый взгляд на палубу судна, куда складывали все то, что сняли с джонки, включая и ящики, взятые на борт на острове, а также другие предметы — ведра, щетки, кухонные принадлежности и прочее. Все это громоздилось вокруг центральной мачты.

Затем Азалию отнесли по узкому трапу вниз, в очень маленькую и грязную каюту, где было почти темно.

Ее грубо швырнули на груду пустых мешков, и не успела она прийти в себя, как рядом оказалась Кай Инь.

Мужчины поглядели на них, как показалось Азалии, совершенно бесстрастно. Затем они вышли, закрыв за собой дверь. Лязгнул засов.

Азалия в отчаянии повернулась к Кай Инь.

— Что происходит? Куда нас отвезут? — спросила китаянка.

Кай Инь закрыла лицо руками, и Азалия поняла, что она рыдает.

— Они убили почтенного супруга, — причитала она. — Я не видела его. Я уверена, что он мертв!

Азалия обняла подругу.

— Мы не знаем этого наверняка.

— А нас продадут! — приговаривала Кай Инь.

— Продадут? — воскликнула Азалия. — Что вы хотите этим сказать?

И тут она вспомнила о разговоре за завтраком, когда дядя рассказывал о том, что женщин похищают, а затем продают или в качестве домашних рабынь, или — что еще ужасней — для «аморальных целей».

«Этого не может быть!» — подумала она.

Все происходящее казалось ей кошмаром, и все-таки ни она, ни Кай Инь ничего не могли предпринять.

Глава шестая

На мгновение Азалии показалось, что рассудок ее помутился и она лишилась способности думать.

Она сознавала лишь одно — ей по-прежнему трудно дышать.

Тут она увидела, что Кай Инь все еще неудержимо рыдает, и поняла, что должна как-нибудь успокоить подругу.

— Господин Чан, вероятно, жив, — сказала она. — Они могли просто взять его в плен.

— Если он пленник, то я увидела бы его на палубе, — ответила Кай Инь, продолжая рыдать на плече у Азалии.

— А я думала, что пиратов уже нет, — минуту спустя произнесла Азалия, словно разговаривая сама с собой.

— Пираты будут всегда, — сквозь слезы пробормотала Кай Инь.

Азалия попыталась вспомнить, что она читала про пиратов в книге о Гонконге, обнаруженной ею в корабельной библиотеке «Ориссы».

Там излагалась вся история этой колонии, и девушка узнала много интересного.

Например, в книге говорилось об огромном ущербе, который пираты наносили в начале британского владычества торговым судам. Но до этого дня Азалия не сомневалась, что все уже в прошлом и что военные суда покончили со злодеями.

Она обладала хорошей памятью и теперь припомнила, что в начале 1850-х годов мирным джонкам приходилось вооружаться до зубов, так как пираты поджидали их уже при выходе из порта.

Власти колонии поняли, что пираты сделали Гонконг своей базой и что туземные торговцы не только снабжают их оружием, но и помогают сбывать добычу.

Кроме того, возникли подозрения, что за немалую плату осведомители из числа служащих торговых контор и правительственные чиновники передают им информацию, касающуюся транспортировки ценных грузов и, что еще более важно, передвижения полиции и британских канонерских лодок.

Азалия припомнила еще, что между британскими моряками и шестьюдесятью четырьмя пиратскими джонками, на которых находилось свыше трех тысяч человек, произошло настоящее сражение. Большинство пиратов были уничтожены.

В заливе, расположенном неподалеку от Виктории, пиратские джонки завязали перестрелку с восемью канонерскими лодками.

Одно из дел, слушавшихся в суде Гонконга в 1852 году, было особенно громким и ужасающим: речь шла об убийстве капитана, офицеров и всех пассажиров британского парохода.

— По-моему, в книге говорилось, что теперь дела обстоят намного лучше, — пробормотала Азалия себе под нос.

Она вспомнила, что в одном из сражений британские военные корабли сожгли двадцать три пиратские джонки и убили тысячу двести человек, при этом сами потеряли капитана и еще девятнадцать человек получили ранения.

«Возможно, мы ошибаемся, — сказала она себе, — и эти пираты уже не убивают людей, как в прежние времена».

Но тут ей невольно вспомнились выстрелы и лежавший на палубе человек с красным кровавым пятном на груди, и она должна была признать, несмотря на свою попытку смотреть на вещи с оптимизмом, что при захвате джонки все-таки были человеческие жертвы.

Под продолжающиеся рыдания подруги Азалия пыталась вспомнить, что же еще говорилось в книге о морских разбойниках.

К сожалению, на «Ориссе» ее больше интересовали описания красот Гонконга, китайские обычаи и история колонии, и она не уделила особого внимания страницам, рассказывавшим про пиратов.

И все же она была почти уверена, что там речь шла о существенном улучшении ситуации при губернаторе Ричарде Макдоннелле.

Он изменил отношения между полицией и властями порта, после чего в метрополию поступило сообщение:

В течение 1869 и 1870 годов в колонии не слушалось ни одного дела о пиратстве.

Впрочем, как бы утешительно ни звучали такие утверждения, джонка господина Чана все же подверглась нападению, и поводом к этому, скорее всего, послужил груз, принятый ею на борт на острове.

Было ясно, что пираты не ожидали встретить на борту судна женщин, однако опасения Кай Инь, что их могут продать в рабство, показались Азалии настолько оправданными, что девушка задрожала при этой мысли.

Надо во что бы то ни стало убежать от пиратов! И вообще, где они находятся?

Азалия чувствовала, что атласная ткань ее рубашки намокла от слез Кай Инь, но подруга рыдала уже не так неистово, как поначалу.

— Не падайте духом, еще не все потеряно, — попыталась Азалия утешить Кай Инь. — Я хочу, чтобы вы рассказали мне все, что вам известно про похищение женщин. Надо знать заранее, что может нас ожидать, чтобы не пугаться, когда это случится.

Кай Инь подняла голову с плеча Азалии и вытерла глаза шелковым носовым платочком, который достала из широкого рукава рубашки.

Хотя она и казалась типичной китаянкой, покорной и беспомощной, ума ей было не занимать.

Азалия не сразу поняла, что говорит подруга, тем более что та была слишком взбудоражена и могла говорить только по-китайски.

Но постепенно она уяснила картину похищений девушек и женщин, приведших в последнее время к острому конфликту между британскими законами и китайскими обычаями.

По утверждениям Кай Инь, число похитителей, предстающих перед судом, растет с каждым годом, а случаи похищений происходят все чаще и чаще, так как девушек охотно покупают для продажи за океаном, где их цена достигает порой 350 фунтов стерлингов.

— А в Гонконге бедняжек продают всего за сорок пять фунтов, — горько усмехнулась Кай Инь.

Нередко девушек заманивают в Гонконг лживыми посулами хорошей жизни.

Однако, как сказал генерал, попытки властей воспрепятствовать похищениям противоречили глубоко укоренившемуся китайскому обычаю покупать детей для усыновления и удочерения, а также девушек для работы по дому.

Этот обычай именовался «муй цай».

Власти настолько беспокоило положение дел, что они намеревались основать совместное англо-китайское общество противников похищений, так слышала Кай Инь от супруга.

Его предполагалось назвать Обществом по защите добродетели.

— Почтенный супруг считал это прекрасной идеей, — сказала Кай Инь. — Он поддержал англичан и сказал губернатору, что выделит на это деньги.

Как жаль, что общество еще не создано, хотелось сказать Азалии, однако она хорошо сознавала, что ей не стоит слишком явно обнаруживать свой страх, иначе Кай Инь снова примется рыдать.

— Как вы считаете, мне стоит сообщить пиратам, что я англичанка? — спросила Азалия.

Кай Инь испуганно закричала:

— Нет, что вы! Очень опасно! Некоторые пираты щадят китайцев, но убивают англичан. Вы должны притвориться китаянкой.

Подруга явно права, подумала Азалия, но побоялась, что не сможет долго поддерживать обман, ведь она плохо знала язык и нередко произносила не те слова.

— Говорить стану я, — заявила Кай Инь, — а вы молчите.

Однако пока у них не было возможности поговорить с пиратами.

Корабль, сделавшийся их тюрьмой, теперь плыл неизвестно куда. В каюте было полутемно, сквозь крошечный иллюминатор, находившийся на боку джонки, почти не проникал свет.

Но когда сквозь грязное с налипшей морской солью стекло проник солнечный луч, Азалия поднялась на ноги и выглянула наружу. И из ее груди вырвался крик ужаса.

— В чем дело? Что случилось? — воскликнула Кай Инь. — Что вы там увидели?

Азалия помедлила с ответом, а потом и вовсе решила не говорить Кай Инь правду.

Они находились примерно в пятидесяти ярдах от джонки господина Чана. Она пылала. Пираты подожгли ее.

Пламя уже подбиралось к парусам, а из салона валил густой черный дым.

Теперь она вспомнила, что пираты, ограбив судно, сжигают его, чтобы против них не оставалось никаких улик.

Такое варварское уничтожение судна показалось ей особенно ужасным, потому что джонка господина Чана совсем недавно поразила ее своей красотой и изысканным интерьером. Но еще больше девушку тревожила судьба оставшихся на борту людей, возможно, еще живых.

Впрочем, никакого движения там не наблюдалось, и Азалия невольно вспомнила про моряков со связанными за спиной руками. Что с ними сделали пираты?

Их могли бросить за борт, ведь они не смогут плыть и утонут. Либо бросить в трюм, где они сгорят заживо вместе с судном.

— Что вы там видите? — снова спросила Кай Инь.

Азалия повернулась к ней и спокойно ответила:

— Ничего. Просто я огорчилась, потому что мы плывем в другую сторону от Гонконга.

А сама подумала, что они все равно ничего не смогут предпринять, так что какой смысл расстраивать Кай Инь? Муж ее, скорее всего, убит, и его тело сгорит вместе с джонкой.

Она снова уселась на груду мешковины и сказала:

— Мы должны держаться храбро. Истерика и слезы нам все равно не помогут. Как вы думаете, куда нас везут?

Кай Инь пожала плечами:

— Есть множество мест, где заплатят большие деньги за красивых молодых китаянок. Это товар высшего качества.

— Они поймут, что я не могу претендовать на высшее качество, когда увидят мои ноги, — сказала Азалия.

— Тогда вас сделают служанкой, — ответила Кай Инь.

Азалия подумала, что это, пожалуй, лучше, чем стать наложницей, но не сказала об этом вслух.

Оставалось только молиться, чтобы дело не приняло слишком дурной оборот, как она того опасалась.

Между тем на судне поднялся страшный грохот и стук. Видимо, груз, снятый с джонки, переносили в трюм и сбрасывали возле их каюты.

Громкие голоса и отрывистые команды смолкли. И наступившая тишина, прерываемая лишь треском падающих ящиков, показалась пленницам еще более страшной, чем крики и отборные ругательства.

Азалия слышала над головой топот босых ног — звук, совершенно не похожий на грохот башмаков европейских моряков. Теперь, когда корабль плыл, слышался скрип мачт, шлепанье парусов и плеск волн о деревянный корпус.

Несколько минут Кай Инь молчала, а затем произнесла спокойным и твердым голосом:

— Ни один мужчина не коснется жены почтенного супруга — я умру!

Азалия с ужасом посмотрела на нее:

— Вы не сделаете этого!

— Я убью себя! — твердо заявила Кай Инь. — Гораздо хуже оказаться опозоренной, униженной, обесчещенной!

— Какой тут может быть позор, — сказала Азалия, понимая, как это важно для китайцев. — Это будет означать, что вы оставили надежду на спасение. В Англии существует поговорка: «Пока живу — надеюсь».

— Никакой надежды, — решительно повторила Кай Инь. — Я супруга почтенного человека — господин Чан сам пожелал бы моей смерти, если бы знал, в каком я оказалась положении.

— Разве можно быть в этом уверенной, — запротестовала Азалия.

Но она вдруг поняла, как страшен для китайцев позор и что сохранить честь для них важнее, чем сохранить жизнь.

Она слышала множество историй про людей, готовых скорее умереть с голоду, чем взяться за работу, которая, как им казалось, могла их унизить. Другие китайцы перерезали себе горло, потерпев поражение в каком-нибудь малозначащем диспуте.

Ей до сих пор казалось, что это все легенды. Ведь китайцы всегда считались загадочным народом.

Но теперь она начинала в этом сомневаться.

В облике Кай Инь появилось достоинство, незаметное прежде. Впрочем, некоторые ее реакции и раньше нелегко было понять, поскольку она всегда сохраняла бесстрастное выражение лица.

Кай Инь сидела, гордо выпрямив спину, а ее глаза превратились в узкие щелочки.

— Прошу вас, Кай Инь, — взмолилась Азалия, — не нужно думать о таких ужасных вещах. И потом, вы ведь не оставите меня! Без вас мне будет очень страшно!

— Нас все равно разлучат, когда продадут, — ответила Кай Инь. — Надо будет раздобыть нож. От ножа умереть легко.

— Нет, нет! — взмолилась Азалия. — Не нужно так говорить! Так нельзя — да и грех лишать себя жизни.

— Китайские боги не рассердятся, — ответила Кай Инь. — Они добрые. Они поймут.

Азалия исчерпала все аргументы, какие только могла привести.

Ей даже стало казаться, что Кай Инь внезапно выросла. Из нежной, ласковой и избалованной юной жены немолодого мужа она превратилась в женщину с принципами, с твердыми взглядами на честь и достоинство.

С отчаянием Азалия поняла — раз уж китаянка сказала, что убьет себя, то так она и сделает.

В Китае жизнь всегда ценилась дешево, тем более если это жизнь женщины. Девочкам-китаянкам везло, если им удавалось дожить до взрослых лет.

Азалия даже слышала, что в Китае можно порой встретить на окраинах городов такие таблички: «Здесь девочек топить запрещено».

Слишком большое число девочек в семье грозило финансовой катастрофой, и поэтому младенцев часто оставляли умирать на солнцепеке или, что более милосердно, — как ужасно это ни звучит — ударяли головой и поскорей зарывали, чтобы никто не заметил постигшего семью позора — рождения еще одной дочери.

Азалии было страшно подумать, что Кай Инь, прожившая всего лишь семнадцать лет, умрет, покончив с собой. И все-таки она невольно думала о том, не лучший ли это выход, если впереди их ждут только унижения.

Сможет ли сама она выдержать, если ее продадут китайскому хозяину и тот станет обращаться с ней как с рабыней? Либо, что еще страшней, принудит к греховной связи, суть которой она, впрочем, не вполне понимала.

Азалия была невинной, как и все английские девушки в ее возрасте. Но в то же время она много читала, и, кроме того, она родилась и выросла на Востоке.

Она понимала, что хотел сделать с дочкой портного полковник Стюарт, которого убил ее отец.

Такое происходило в бунгало полковника не раз и не два, и слухи о его поступках доходили до Азалии, несмотря на попытки матери оградить от них дочь.

А из разговоров с индийскими служанками она знала, что любовь — это прекрасное чувство, дар богов.

Они обожествляли акт зачатия; она знала, что означают фаллические символы на храмах и в маленьких молельнях у дорог, где крестьянские женщины оставляли трогательные жертвы в виде цветов и риса.

Прожив бóльшую часть своей короткой жизни в Индии, она соединяла в своем сознании любовь с красотой Кришны, бога любви. Она знала, что любящие мужчина и женщина принадлежат друг другу и сливаются в одно целое.

Индусы были глубоко нравственными людьми; их женщины обитали на своей половине жилища, а чистота семейной жизни соблюдалась индусами как закон.

Именно это Азалия надеялась обрести когда-нибудь в браке.

Теперь же ей грозило, если верить Кай Инь, нечто, далекое от этой чистоты, грязное и низкое, и трудно было даже вообразить глубину грозящих ей унижений.

«Кай Инь права, — сказала она себе, — я тоже должна умереть».

Ее передернуло при этой мысли. И тогда она поняла, что, если ее поцелует какой-нибудь мужчина, кроме лорда Шелдона, она почувствует себя оскверненной.

Она любила его с той самой минуты, когда он внезапно ее обнял, а она была не в состоянии ни пошевелиться, ни вырваться из его рук и убежать.

Вероятно, это называется любовью, если ты принадлежишь мужчине не только телом, но и душой. Любовь — это непостижимое для определения мистическое состояние, когда мужчину и женщину притягивает друг к другу так, словно прежде, в прошлой жизни, они были единым существом с одной душой на двоих.

«Когда-то я принадлежала ему, — сказала себе Азалия, — и поэтому я никогда не смогу быть с кем-то другим».

Они с Кай Инь молча сидели на мешковине, погруженные в раздумья о том, как им лучше умереть.

— А вдруг я только раню себя? — спросила Азалия.

Тут ей пришло в голову, что она не сможет лишить себя жизни тем же способом, что и подруга.

Китайцы — большие знатоки самоубийств. Кай Инь наверняка известно нужное место на теле, куда следует вонзить нож, чтобы смерть наступила мгновенно. А вот Азалия поступит по-другому.

Когда ее выведут на палубу, она бросится в море и постарается, чтобы ее не смогли спасти.

Большинство китайцев не умеет плавать, а среди моряков всех национальностей существует убеждение, что, если корабль идет ко дну, лучше быстро утонуть, чем продлевать мучения, пытаясь держаться на поверхности.

«Я брошусь за борт, — решила Азалия. — Пока пираты сообразят, что происходит, я уже успею утонуть!»

Плавать она не умела. Ее дядя пришел бы в ужас от одной только мысли о том, что его дочерям или племяннице придется раздеваться при посторонних.

В Индии же было небезопасно купаться в больших искусственных водоемах, находившихся возле каждой деревни.

«Все кончится очень быстро!» — сказала себе Азалия и постаралась утешить себя мыслью, что, хотя она и не увидит больше лорда Шелдона, он будет вспоминать ее.

«Вы прекрасны!» — сказал он ей в саду, — не верилось, что это происходило только вчера! — и вновь по ее телу пробежала дрожь при воспоминании об этом.

«Неужели вы думаете, — сказал он, — что мы можем разойтись в разные стороны и забыть о том, что наши губы сказали друг другу не словами, а поцелуем?»

Пока жива, она будет помнить об этом; и он вспомнит о ней когда-нибудь, когда окажется в другом саду, таком же красивом, как сад господина Чана, или когда увидит лазоревую сороку, летящую под ярким солнцем.

«Будем надеяться, что они принесут нам счастье и удачу!» — произнес он.

Но счастья уже не будет, подумала Азалия, во всяком случае для нее. Впереди только смерть; зеленые волны сомкнутся над ее головой, и она погрузится на морское дно.

Не в силах перенести такие мысли, она начала беспокойно расхаживать по каюте, а затем подошла к иллюминатору.

Она хотела бросить последний взгляд на пылающую джонку, но теперь пиратский корабль лавировал, пытаясь поймать попутный ветер, и почти ничего не было видно, если не считать очертаний далекого острова.

Он был зеленый и гористый. Вот только где он находился?

Пираты могли, подумала Азалия, сменить курс и направиться в сторону Китая, но, возможно, это один из множества островов, рассеянных у выхода в океан.

Кай Инь молчала, и Азалия решила, что подруга, скорее всего, молится Гуань-Инь, богине милосердия.

«Господи, помоги нам, — молилась и сама Азалия, — еще не поздно, ты еще можешь нас спасти от того, что нас ждет…»

Ей показалось, что ее молитва слишком робкая. И тут она вспомнила слова матери, всегда говорившей ей о том, что молитвы, идущие от сердца, обязательно будут услышаны.

Как-то они с матерью зашли в индуистский храм, и Азалия, тогда еще совсем девочка, с любопытством смотрела, как женщины в красочных сари молятся Ганеше — богу с головой слона.

— Почему они думают, что этот смешной бог их слышит? — спросила она у матери.

— Самое главное — молитва, дочка, — ответила мать. — Если молитва идет от сердца, Тот, к кому она обращена, всегда услышит. Тот, кто слишком велик, чтобы мы могли Его постичь. Но Он там! Хотя у разных народов Он носит различный облик, Бог всегда придет к каждому человеку.

Тогда Азалия была еще слишком маленькая, чтобы постичь смысл сказанного матерью.

Однако потом она подросла и стала лучше понимать слова матери, а также смысл приношений, совершаемых индуистами, мусульманами и буддистами.

И теперь она не сомневалась, что Гуань-Инь, богиня милосердия, которой молилась Кай Инь, и Бог, к которому обращалась она сама, по сути своей одно и то же.

«Прошу… молю… помоги нам», — взывала она снова и снова, мысленно представляя, как молитва возносится к синему небу, словно ее несут крылья синей птицы.

И тут внезапно раздался взрыв, настолько сильный, что все судно содрогнулось.

Азалия вскрикнула и обхватила руками Кай Инь, словно желая защитить подругу. Китаянка прижалась к ней.

— Что… это было? — спросила она испуганным шепотом.

Но если бы Азалия и ответила, ее слова утонули бы в оглушительном грохоте выстрела, раздавшегося с палубы прямо над их головами.

Снова прозвучал взрыв, и Азалия уже поняла, что это разорвался снаряд, выпущенный из большой пушки с атаковавшего их судна.

Снаряд не попал в корабль, а взорвался в воде возле борта. Большая волна захлестнула палубу, попала в иллюминатор.

Отпустив Кай Инь, Азалия бросилась к отверстию.

Заглянув в него, она издала пронзительный крик:

— Корабль! Британский корабль!

С минуту Кай Инь смотрела на подругу, словно не могла понять смысла ее слов.

— Я вижу белое знамя! — воскликнула Азалия. — Мы спасены! Кай Инь… мы спасены!

— Они убьют нас! — сказала Кай Инь. — Они убьют нас, прежде чем английские моряки попадут на наше судно.

В ее голосе прозвучал ужас, убедивший Азалию в правоте подруги.

И в самом деле, это весьма вероятно. Пиратов станут судить за пиратство, но если к этому добавится еще и обвинение в похищении людей, то наказание ужесточится многократно.

Только она об этом подумала, как раздался топот спускавшихся по трапу людей. Идут на ними!

В каюте имелся засов, хотя и не слишком прочный, просто деревянная палка, вставлявшаяся в отверстие в стене.

Азалия поскорей его задвинула.

И почти одновременно услышала звук отодвигаемого с той стороны двери засова. Дверь задрожала, когда кто-то попытался ее открыть.

Азалия всем телом прижалась к деревянным доскам.

Разумеется, сил у нее было намного меньше, чем у человека, пытавшегося до них добраться. И все-таки она надеялась продержаться хотя бы немного.

Шум над головой все нарастал и сделался оглушительным. После недолгой ружейной перестрелки до нее донеслись слова приказа, произнесенные на кантонском диалекте, но с сильным английским акцентом.

Находившийся за дверью пират тряс ее с неистовой силой.

Он попытался высадить дверь плечом, засов хоть и затрещал, но выдержал удар. Неожиданно пират оставил свои попытки и побежал прочь.

И сразу же заскрипел трап от тяжелой поступи, и мужской голос на чистом английском языке произнес:

— Здесь груз! Вероятно, опиум!

Азалия без сил сползла по двери на пол.

Ведь даже после того, как убежал пират, она продолжала изо всех сил удерживать деревянную дверь, опасаясь, что в последнюю секунду засов сломается и негодяй ворвется к ним.

Она не сомневалась, что в руке он держал длинный кривой нож, какие пираты носят за поясом.

Кай Инь даже не пошевелилась.

Она по-прежнему неподвижно сидела на мешковине, похожая в своей яркой рубашке на цветок, а ее лицо покрывала смертельная бледность, словно она все еще не могла понять, что они спасены, и продолжала готовиться к той минуте, когда ей придется себя убить.

— Убери отсюда этот хлам, — раздался снаружи чей-то голос. — Да посмотри, нет ли кого в тех каютах.

Дрожащей рукой Азалия отодвинула засов и открыла дверь.

Чуть в отдалении офицер в белом мундире глядел на груду ящиков, украденных с джонки господина Чана.

Рядом стояли матросы в белых блузах, синих брюках и круглых шапочках с белым верхом.

Все они повернулись и увидели Азалию. В это время вниз по трапу спускался кто-то еще.

Азалия повернулась в ту сторону.

И на миг застыла, словно парализованная.

— Азалия!

Она бросилась вперед и почувствовала, как ее обняли сильные руки. Тут она поняла, что ее молитва услышана. Наконец-то она в безопасности.

Когда английский военный корабль «Гром» плыл к Гонконгу, Азалия, сидя в каюте у лорда Шелдона, слушала его рассказ о том, как развивались события.

В соседней каюте Кай Инь сидела возле лежащего с забинтованной рукой господина Чана.

Азалии, видевшей подожженную пиратами, разграбленную до основания джонку, казалось просто невероятным, что ему удалось уцелеть.

— Прежде всего мы увидели горящую джонку, — рассказывал лорд Шелдон. — Это заметил один из матросов, и капитан Мариотт тут же заподозрил, что там поработали пираты. «Они грабят и поджигают, — сообщил он мне, — и если нам не удается увидеть горящее судно, то у нас не находится достаточных улик, чтобы доказать преступление». На полном ходу мы устремились к горящей джонке, — продолжал лорд Шелдон, — а когда приблизились, капитан Мариотт сказал: «По-моему, эта джонка принадлежит господину Чану. Я всегда восхищался ею. На мой взгляд, она одна из самых красивых в порту Виктория!» — Лорд Шелдон крепче обнял Азалию и сказал: — И вот тогда-то и мне стало страшно.

— Вы думали, что я могла оказаться на борту?

— Вы способны на такие непредсказуемые поступки, что я бы ничему не удивился! — ответил он. — И еще я подозревал, что рано или поздно вы не сможете устоять перед искушением и захотите полюбоваться красотой островов.

— А почему вы оказались на этом военном корабле?

— Несколько дней назад я получил приказ произвести выборочную инспекцию британских военных кораблей. Губернатор поручил капитану Мариотту сопровождать меня. Мы позавтракали на линкоре, посетили две канонерские лодки и уже возвращались в порт… Слава богу, что я вас вовремя увидел!

Азалия прижалась лицом к его плечу.

— Кай Инь сказала, что пираты… нас продадут, — прошептала она.

— Забудьте о том, что могло случиться, — спокойно произнес лорд Шелдон. — Такое бывает раз в жизни. Последние несколько лет наши корабли успешно борются с пиратством, и сегодня за завтраком я даже выслушивал сетования на то, что теперь у канонерских лодок совсем мало работы.

— Пираты очень… страшные.

— Они нарочно наводят страх, — объяснил лорд Шелдон. — Из-за этого китайцы не сопротивляются и делают все, что от них требуют.

— Но они застрелили матросов с джонки господина Чана.

— Они убили одного матроса и понесут за это наказание.

— Почему они ранили господина Чана?

— Он оказал им сопротивление, вот они и выстрелили в него. Впрочем, пуля лишь ранила его в плечо. У господина Чана хватило сообразительности притвориться мертвым. Он рухнул на палубу и закрыл глаза. После этого они уже не обращали на «покойника» никакого внимания.

— Слава богу! — воскликнула Азалия, вспоминая горестные рыдания Кай Инь.

— Когда пираты уплыли, господин Чан попытался здоровой рукой бороться с огнем, — продолжал рассказ лорд Шелдон.

— Какое мужество!

— Да, он держался очень мужественно! Благодаря тому что господин Чан остался жив и рассказал нам о случившемся, мы бросились преследовать пиратов с такой поспешностью, чтобы спасти вас и госпожу Чан.

— А что произошло с остальным экипажем? — поинтересовалась Азалия.

— Мы нашли их связанными на палубе пиратского корабля. Большинство, полагаю, присоединились бы к пиратам, ведь тем всегда нужны умелые моряки. Отказавшиеся же редко получают возможность поведать свою историю.

Азалия содрогнулась.

— Приключение у вас было не из приятных, — заметил лорд Шелдон. — Но вы должны вести себя разумно и выбросить все из головы. Как я уже сказал, такого с вами больше не повторится и пираты понесут наказание за свои бесчинства.

— А похищать людей будут по-прежнему, — заметила Азалия.

— Верно, — согласился лорд Шелдон, — однако губернатор намерен покончить с этим, и я оказываю ему всяческую поддержку. — Он улыбнулся и ласково произнес: — Теперь у меня появились личные мотивы для борьбы с морскими разбойниками, похищающими людей.

Сказав это, он посмотрел на Азалию, затем взял ее за подбородок и повернул к себе лицом.

— Вы никогда не поймете, что я пережил, когда узнал, что с вами произошло. Пираты не успели вас… обидеть?

— Нет, — ответила Азалия. — Они отнесли нас в каюту и заперли. — Помолчав, она добавила: — Страшней всего были последние мгновения. Кай Инь сказала, что они убьют нас до того, как вы взойдете на борт. Какой-то мужчина пытался открыть дверь, но я заперла ее изнутри на засов.

— Вы очень храбро себя вели, моя дорогая, — произнес лорд Шелдон.

Он наклонил голову, и его губы коснулись губ Азалии.

Он целовал ее страстно, но как-то иначе, чем прежде.

Вероятно, это из-за того, что он переволновался за нее, решила девушка. Впрочем, связно думать она не могла — от его близости все ее мысли смешались, а по телу пробежала волна блаженной дрожи.

На этот раз его поцелуи сделались более настойчивыми, жаркими, и огонь, пылавший внутри ее, казалось, рванулся навстречу огню, пылавшему в нем.

— Я люблю вас! Господи, как я вас люблю! — воскликнул лорд Шелдон.

Неистовыми поцелуями он покрывал ее лоб, глаза, щеки, нежную шею над высоким воротником рубашки, затем снова прильнул к губам.

Китайская одежда не сковывала ее тело жестким корсетом, и оно сделалось гибким и податливым.

Он прижимал ее к себе все крепче и крепче, пока девушке не стало казаться, что их сердца уже коснулись друг друга и слились в одно.

— Я люблю вас! — сказал он снова.

Глядя на ее лицо, на глаза, на слабый румянец на щеках, на нежные полуоткрытые губы, лорд Шелдон ласково произнес:

— Когда вы станете моей женой, Азалия?

Эти слова отрезвили девушку, словно ее облили холодной водой. Она застыла, после чего слегка отодвинулась и уперлась руками в его грудь.

— Я не могу… стать… вашей женой!

— Почему? В чем дело? Я ведь вижу — вы меня любите! Я вижу это!

— Я действительно… люблю вас, — ответила Азалия, — я люблю вас каждой частицей своего существа… всем сердцем… всей душой… ради вас я готова на все… но я никогда не буду… вашей женой… этого мне не позволят!

— Какая чепуха! — начал было лорд Шелдон и тут же нахмурился: — Снова вы со своими секретами? Неужели они значат для вас больше, чем наша любовь? Ведь вы же моя, вы принадлежите мне!

— От них я никуда не денусь, — ответила Азалия, — потому что я не могу рассказать вам, в чем состоит мой секрет… к тому же мой дядя никогда… не позволит мне… выйти за вас замуж!

— Я сам поговорю с генералом!

— Это бесполезно!

— Тогда я женюсь на вас без его согласия! — решительно заявил лорд Шелдон.

— Он мой опекун, — ответила Азалия.

Они оба знали, что от опекуна зависит как разрешить свадьбу, так и воспрепятствовать ей.

По закону девушка находилась целиком во власти своего опекуна, как прежде в родительской власти.

Более того, Азалия была несовершеннолетней. Но даже если бы ей и исполнился уже двадцать один год, все равно генерал имел право отказать любому поклоннику, даже не спросив девушку.

Лорд Шелдон помолчал. Затем сказал:

— Азалия, я впервые в жизни попросил женщину выйти за меня замуж. Вообще, женитьба не входила в мои планы, и, хотя я должен признаться, что в моей жизни были любовные приключения, я еще никогда никого по-настоящему не любил.

Лорд Шелдон заглянул ей в глаза, легко коснулся губами ее губ.

И снова, как в кабинете генерала и потом на «Ориссе», целуя эти дивные губы, он верил, что познает нечто настолько драгоценное и совершенное, что поневоле он поражался этому чуду.

— Мне вспоминается вечер, когда я впервые вас поцеловал, — продолжал лорд Шелдон. — Тогда я понял, что со мной случилось нечто прекрасное и неповторимое. Я не мог забыть ваших губ, не мог выбросить из памяти те странные, необыкновенные чувства, которые пробудил в нас обоих тот поцелуй. — Помолчав, он тихо добавил: — Я не ошибся, сказав, что вы испытали то же самое?

— Это было чудесно, настолько чудесно, что я не смогла помешать вам… хоть и понимала, что должна… а потом мне не верилось, что все это не сон. Все было так… волшебно… что я не могла признаться в этом… даже самой себе.

— Вы нашли подходящее слово. Это и вправду было волшебно, хоть я и сказал себе тогда, что, вероятно, ошибся, что виски в кабинете у генерала слишком крепкое.

— А… когда вы увидели меня снова… — напомнила Азалия.

— Я понял, что вы та самая женщина, которую я искал всю жизнь. Поначалу я не признался себе в этом, даже себе самому я не хотел признаться, что готов на вас жениться. И все же теперь я понимаю, что наши сердца принадлежали друг другу с самой первой минуты, хотя разум никак не мог избавиться от присущего ему скептицизма.

Он печально улыбнулся:

— Ты удивляла и забавляла меня; впрочем, продолжаешь удивлять и до сих пор. Тебе еще предстоит объяснить мне, зачем ты читала секретную папку твоего дяди о Гонконге. Откуда ты знаешь русский язык и почему старалась избегать меня на корабле, в чем весьма преуспела.

Он снова взял Азалию за подбородок и, повернув к себе, сердито произнес:

— И зачем ты зря тратила столько времени на «Ориссе», я мог и там обнимать и целовать тебя…

Произнося последнее слово, он уже приник губами к ее устам, и она снова ощутила нарастающее внутри желание, огонь и блаженство, притягивающие их друг к другу с такой силой, что захватывало дух.

— Я хочу быть с тобой! — произнес лорд Шелдон низким хрипловатым голосом. — Я хочу быть с тобой сейчас и буду хотеть всегда. Ты моя, Азалия! Ты должна принадлежать мне!

— Я знаю, — ответила девушка, — и я знаю, что мы… принадлежали друг другу в… прошлой жизни.

— Уверен в этом, — согласился он. — Я достаточно долго прожил в Индии, чтобы понимать, что не найти другого разумного объяснения для людских стремлений. Мое счастье находится рядом с твоим!

— А мое с… твоим, — прошептала Азалия.

— Вот мы и вернулись к тому, с чего начали, — с улыбкой заметил лорд Шелдон. — Когда ты выйдешь за меня замуж?

— Как ты не понимаешь, — с жалким видом произнесла Азалия, — тут я ничего… не могу поделать… могу лишь сказать, что буду любить тебя всю свою жизнь и потом… после нее тоже… но мне никогда не позволят быть твоей женой.

— Никаких «после»! — в ярости воскликнул лорд Шелдон. — Меня интересует только настоящее! Я люблю тебя, Азалия, и добьюсь своего! Уверяю тебя, что я так просто не отказываюсь от своих намерений.

Она хотела что-то возразить, но его губы снова заставили ее замолчать.

Он целовал ее до тех пор, пока у нее не закружилась голова; она забыла обо всем, остался лишь неистовый огонь, исходящий от его губ и, пульсируя, разбегающийся по всему ее телу.

Он обнимал ее все крепче и крепче, и, лишь когда на палубе раздались голоса команды, они поняли, что корабль вошел в порт.

Сердце Азалии упало, когда она вспомнила о том, что ей придется вернуться в Дом под флагом.

Предстояли объяснения по поводу того, где она была и почему оказалась в китайском наряде.

Она рванулась из объятий лорда Шелдона, мысли о предстоящих неприятностях одолевали ее не хуже, чем пираты.

Они стали уже так близки, что ей не требовалось облекать свои опасения в слова.

— Я все объясню сам, — ласково заверил Азалию лорд Шелдон. — Самое главное, что ты в безопасности, и это я попытаюсь втолковать твоему дяде.

Азалия вздрогнула.

— Может… они еще не вернулись, — пролепетала она, хотя сама не верила своим словам.

Солнце уже садилось, и хотя она не знала, который час, но явно было далеко за шесть. Генерал всегда старался в это время быть дома.

— Предоставь все мне! — повторил лорд Шелдон и нежно поцеловал Азалию в лоб.

Как бы Азалия ни стремилась поскорей вернуться домой, она понимала, что прежде должна убедиться в том, что господина Чана благополучно перенесли на берег.

К счастью, на набережной ждала его собственная карета. Раненого понесли на носилках, госпожа Чан следовала за ним.

Азалия поцеловала на прощание Кай Инь.

— Поскорей приезжайте ко мне в гости, — попросила китаянка.

— Как только смогу, — ответила Азалия, — но ведь сейчас вы будете заняты. Придется ухаживать за господином Чаном.

— Жизнь почтенного супруга — самое главное! — воскликнула Кай Инь со слезами на глазах.

Азалия поцеловала подругу еще раз.

Слегка смущенная своим внешним видом, Азалия попрощалась с капитаном Мариоттом и поблагодарила его. Затем вместе с лордом Шелдоном в закрытом экипаже отправилась в Дом под флагом.

Полная дурных предчувствий, она держала его за руку, ощущая тепло сильных пальцев. Они утешали и вселяли мужество.

— Ты не должна бояться, — сказал он. — Доверься мне, Азалия. Я всегда добиваюсь своего!

— Мне хочется тебе верить, — ответила она. — Ты ведь это знаешь.

— Тогда не нужно так тревожиться, моя дорогая, — сказал он. — Таких красивых глаз, как твои, я еще не встречал, только прогони из них тревогу. Мне хочется, чтобы ты выглядела счастливой, юной и беззаботной, и я добьюсь этого, во что бы то ни стало добьюсь.

Азалия прижалась на миг щекой к его плечу.

— Когда я с тобой, мне больше ничего не надо и я невероятно счастлива. Мне было так плохо последние годы, после того как папа умер, теперь я словно вышла из темного тоннеля на солнечный свет.

— А как умер твой отец? — спросил лорд Шелдон.

Азалия окаменела. Она не ожидала такого вопроса и не сразу нашлась с ответом.

Пальцы ее невольно сжали руку лорда Шелдона. Затем, осознав, что он ждет ответа на вопрос, она, заикаясь, пробормотала:

— Т-тиф… он ум-мер от тифа!

Лорд Шелдон пристально посмотрел на нее, и в глазах его появилось странное выражение. Если бы она в этот момент не отвернулась, то заметила бы его.

Тем временем экипаж приближался к дому, и впереди уже виднелись стоящие у ворот часовые.

— Я хочу, чтобы ты отправилась спать, как только вернешься, — сказал лорд Шелдон. — Ты сегодня много пережила и устала. С дядей я поговорю сам. Ступай сразу наверх и ложись в постель. Завтра все уладится.

Она не ответила, но он понимал, что ей страшно.

Внутренним чутьем он уже догадывался, что тайна Азалии имеет какое-то отношение к ее отцу.

В своей полной приключений и нередко чрезвычайно опасной жизни лорд Шелдон привык доверять внутреннему чутью, и оно еще ни разу его не подводило.

Если ему казалось, что все идет вкривь и вкось, что перед ним неразрешимая проблема, он всегда умел собраться и не отступать от задуманного.

И теперь лорд Шелдон не сомневался, что сумеет разгадать тайну Азалии и развеять ее страхи.

Он был уверен как никогда в жизни, что она станет его женой, потому что они много значат друг для друга.

Экипаж подъехал к дому, и, когда лакей спрыгнул на землю и открыл дверцу, лорд Шелдон снова повторил:

— Азалия, сделай так, как я тебе сказал. Сразу ступай наверх, в свою комнату.

Она подняла на него потемневшие, испуганные глаза.

— Я люблю тебя! — шепнула она, повернулась и выскочила из экипажа.

Глава седьмая

Азалия торопливо прошла через вестибюль и взбежала по широкой лестнице. Слуги провожали ее удивленными взглядами. Видел ее и один из адъютантов, вышедший в этот момент из гостиной.

Она прекрасно сознавала, насколько странно выглядит в китайской одежде.

Ей оставалось лишь надеяться, что лорд Шелдон найдет какое-либо приемлемое объяснение и что оно не вызовет у генерала еще больший гнев, чем известие о том, что она оказалась на китайской джонке.

Добравшись до спальни, она заперла дверь в надежде обрести защиту от назревающей внизу грозы.

Последствия ее легкомысленного поступка наверняка не замедлят обрушиться на нее со всей силой.

Ей еще предстояло придумать какие-то объяснения, и она уже заранее дрожала при мысли о том, что скажут дядя и тетя, узнав про ее дружбу с господином Чаном и его женой и про поездку на острова.

Но еще больше, чем гнев родственников, Азалию тревожили ее отношения с лордом Шелдоном.

Теперь, одна у себя в спальне, она начинала сомневаться, что он и в самом деле мог сделать ей предложение.

Правда, где-то в глубине души — слепо и без всякой надежды — она всегда мечтала, чтобы он обратил на нее внимание, ведь она так безумно его любила.

И тем не менее она ни разу не усомнилась, что он никогда не захочет взять в жены такую неинтересную, как ей казалось, особу, как она, к тому же отягощенную тайной, принимавшей с течением времени все более зловещие размеры.

Разве может мужчина, занимающий блестящее положение в обществе, выбрать себе в жены девушку, живущую под покровом темной тайны, которая даже не смеет объяснить ему причину своего молчания?

Но он и вправду просил ее стать его женой, и при воспоминании об этом она затрепетала от счастья, хоть и сознавала, что все ее надежды бесплодны и напрасны.

Но ведь он утверждает, что никогда еще не знал поражения и всегда добивался своего!

Азалия подошла к окну и поверх деревьев устремила взор вдаль, где с одной стороны синело море, а с другой — виднелись темно-зеленые горные склоны Коулуна.

И за ними, на самой кромке горизонта, освещенные багрянцем и золотом заходящего солнца, возвышались горы Китая. В своем величии они казались самым подходящим местом для обитания бесчисленных богов и богинь.

Их вершины дышали красотой и величием.

И внезапно Азалия ощутила прилив небывалого мужества и стойкости.

Почему, спросила она себя, ее лишают всего прекрасного, что есть в ее жизни? Почему она должна подчиниться дядиному диктату и смириться с его жестоким решением — навсегда остаться старой девой?

Ведь мать и отец больше всего на свете хотели видеть ее счастливой.

Еще она знала, что мама, будь она на ее месте, никогда бы не позволила генералу оскорблять и притеснять себя.

Азалия хорошо помнила, как мать смеялась над помпезностью и чванством местных крупных чиновников и их жен, считавших себя слишком важными персонами, чтобы снисходить до общения с женами младших офицеров и даже с самими офицерами.

Она комично передразнивала их манеру говорить, горделивый вид, с каким они появлялись повсюду, словно были особами королевского рода, а не женами генерала или губернатора провинции, чья важность длилась ровно пять лет, пока муж занимал пост. Азалия и ее отец забавлялись, глядя на нее.

— Они напоминают священных коров! — как-то раз заметила мать. — Нас обманывает важность, какую они напускают на себя, и мы забываем, что, вернувшись в Англию, они превратятся в ничтожных стариков и старух и там никто не станет слушать их длинную и трескучую болтовню про Индию!

— Ты права, дорогая, — согласился отец, — но, если будешь произносить эти крамольные речи слишком громко, меня уволят из полка за дерзость.

— И тогда мы уедем в Гималаи! — засмеялась мать. — Будем там беседовать с мудрыми садху, йогами и факирами и узнаем множество по-настоящему важных вещей.

— Что до меня, то самая важная в жизни вещь, на мой взгляд, — это то, что я тебя люблю, — ответил отец. — Что бы ни делали люди за стенами нашего дома, они не могут причинить нам зла.

Но как он ошибался!

Из-за жестокости полковника Стюарта отец был вынужден лишить себя жизни, а еще раньше умерла от холеры мать, ухаживавшая за заболевшей служанкой.

«Мама не стала бы подчиняться дяде Фредерику!» — сказала себе Азалия.

Ей стало ясно — она не должна сдаваться из-за собственной трусости. Она не позволит дяде разлучить ее с лордом Шелдоном, она никому не уступит прекрасное чудо своей любви.

Девушка отошла от окна и, вспомнив совет лорда, разделась и легла спать.

Лишь когда ее щека коснулась подушки, она почувствовала смертельную усталость.

К ней вернулись все дневные страхи — нападение пиратов на джонку, похищение, опасность быть проданной в рабство. Ей казалось, что теперь она уже не в силах ни бояться, ни радоваться.

И все же словно звездочка засияла у нее над головой, когда она вспомнила слова лорда Шелдона: «Когда вы станете моей женой?»

При мысли об этом по телу Азалии пробежала дрожь восторга. Закрыв глаза, она вообразила, что он держит ее в своих объятиях, ищет ее губы.

— Я люблю его! Люблю! — прошептала она.

Теперь она знала, что любит его сильно и глубоко и что ее сердце принадлежит ему навсегда и нераздельно.

«Если даже мне не суждено больше его увидеть, — сказала она себе, — то другие мужчины все равно ничего не будут значить в моей жизни».

Она знала, что мать, с ее странным русским мистицизмом, любила отца точно так же.

Такая любовь бывает лишь один раз в жизни.

«Я похожа на маму, — подумала Азалия. — И стану любить его до самой смерти, только его одного».

Она почти уже спала, когда в дверь постучали.

Сначала ей показалось, что стук она слышала во сне, но вскоре он повторился.

— Кто там? — спросила она, вспомнив, что дверь заперта.

— Азалия, я должен с тобой поговорить.

Дядин голос звучал еще жестче, чем обычно. Азалия моментально стряхнула с себя сон. Во рту у нее пересохло, а сердце бешено колотилось.

— Я… я… уже легла спать… дядя Фредерик, — не сразу ответила она.

— Открой дверь!

Это был приказ, и, затаив дыхание, Азалия медленно поднялась с постели. Набросила лежавший на стуле легкий хлопковый халат, завязала пояс на тонкой талии.

Медленно, с трудом передвигая ноги, она подошла к двери и повернула ключ.

В военном мундире, с медалями на груди, генерал казался огромным и важным, его золоченые позументы сверкали в лучах заходящего солнца.

Он вошел в комнату и закрыл за собой дверь.

Азалия попятилась и застыла в напряженном ожидании. Тогда он сказал:

— Полагаю, что бесполезно спрашивать у тебя объяснений твоего предосудительного поведения.

— Я… сожалею о случившемся… дядя Фредерик.

Ее голос прозвучал очень спокойно и тихо в сравнении с взвинченным тоном лорда Осмунда.

— Сожалеешь? Это все, что ты можешь сказать? — спросил дядя. — Да как ты смеешь, живя в моем доме, якшаться с китайцами? Где ты познакомилась с этими людьми?

— На борту… «Ориссы».

— И ты бывала у них, прекрасно зная, что я не одобряю таких вещей?

— Они… мои друзья.

— Друзья! — зарычал генерал. — Какие друзья, если они китайцы, тем более здесь, в Гонконге? Ты ведь знаешь, какой пост я занимаю и как я отношусь к попыткам губернатора заигрывать с туземцами?

— Я… с ним… согласна, — ответила Азалия.

Она побледнела, но глаза смело смотрели в лицо дяде, и ничто не выдавало нервного напряжения.

— Да как ты смеешь разговаривать со мной таким тоном? — взревел генерал.

Он размахнулся и ударил племянницу по щеке.

Она пошатнулась, невольно вскрикнула и прижала ладони к лицу.

— И это после всего, что я для тебя сделал! — бушевал генерал. — Взял в свой дом, признал своей племянницей, хоть и стыдился недостойного поведения твоего отца и русской крови твоей матери. — Помолчав, он добавил: — Хотя, разумеется, следовало ожидать, что дитя от такого брака станет якшаться с цветным сбродом и опустится до того, что наденет их одежду и вовлечет меня в скандальное происшествие, которое непременно станет известным даже в Лондоне!

Генерал замолк, переводя дыхание, но гнев продолжал клокотать в нем, когда он заговорил вновь:

— Ты соображаешь, что будут говорить в колонии, когда поползут слухи, что моя племянница, живущая в моем доме, тайком отправилась кататься на какой-то грязной китайской джонке и попала к пиратам? И что, к несчастью, ее спас английский военный корабль? — Он подчеркнул слово «к несчастью». Затем, словно отвечая на вопрос Азалии, продолжил: — Да, я сказал «к несчастью»! Было бы лучше, намного лучше, если бы пираты утопили тебя, узнав, что ты англичанка, либо продали в рабство. Ты этого заслуживаешь!

Генерал говорил с бешеной злобой, он буквально выстреливал в нее словами, словно пулями, и Азалия невольно сделала шаг назад.

Но дядя не унимался:

— Мало того что ты поставила меня в идиотское положение, но еще и осмелилась нарушить условия, продиктованные мной, когда ты явилась из Индии. Ты помнишь, что я говорил?

Азалия попыталась ответить, но губы ее не слушались.

Щека горела от дядиной пощечины, ее била дрожь, но она надеялась, что генерал этого не видит.

— Я сказал тогда, — продолжал генерал, — что тебе никогда не будет позволено выйти замуж, что я никогда не дам своего согласия ни одному мужчине. И все-таки ты посмела — со свойственным тебе бесстыдством — кокетничать с лордом Шелдоном!

В первый раз за их разговор Азалия опустила глаза.

Ей было невыносимо смотреть на красное лицо дяди, искаженное злобой, и выслушивать слова, которые она знала наперед.

— Неужели ты думаешь, — спросил он, — что я отступлю от своей решимости сохранить тайну о преступлении твоего отца? Нет! Она уйдет с тобой в могилу! — Он почти кричал. — Никогда этого не будет, Азалия! Никогда и никому я не позволю узнать про это пятно на чести нашей семьи! А я-то был уверен — и напрасно, как вынужден теперь заявить, — что ты поняла, почему должна подчиниться моей воле.

Азалия обрела наконец дар речи:

— Н-но я… хочу стать женой лорда Шелдона. Я люблю его, а он… меня.

Генерал издал короткий и язвительный смешок.

— Любовь? Что ты знаешь о любви? — спросил он. — Что же касается Шелдона, то он просто умирает от любви к тебе! Как же! Хорошо еще, что ты моя племянница и что, будучи твоим дядей и опекуном, я уже отказал раз и навсегда твоему легкомысленному любовнику!

— Нет! Нет! — воскликнула Азалия. — Я не позволяю вам это делать! Я хочу стать его женой.

— Вероятно, Господь затмил его разум, раз он собрался взять тебя в жены, — насмешливо произнес генерал. — Но уверяю тебя, Азалия, этому никогда не бывать!

— Почему не бывать?! Почему вы препятствуете моему счастью? — воскликнула Азалия, почувствовав внезапный прилив храбрости. — Это несправедливо! Папа уже заплатил своей жизнью за то злосчастное происшествие. Почему я должна нести наказание за то, в чем совершенно не виновата? Я имею право выйти замуж… как всякая другая девушка… за человека… которого люблю!

В словах Азалии звучала решимость, какую она не обнаруживала прежде. Она понимала, что борется не только за собственное счастье, но и за счастье лорда Шелдона.

— Вот как! Ты решила бросить мне вызов? — произнес генерал.

Теперь его голос сделался тише, но в нем стала явственней зловещая нотка.

— Я хочу выйти замуж за лорда Шелдона!

Он пристально поглядел на нее и поджал губы.

— Я уже объяснил Шелдону, что никогда этого не допущу, — сказал генерал, — но он ничего не желает слушать. Поэтому ты сейчас сядешь за стол, Азалия, и напишешь ему письмо, что ты отказываешься от его предложения и не желаешь больше с ним видеться.

— И вы хотите, чтобы я… написала… такое письмо? — с ужасом и недоверием переспросила девушка.

— Я приказываю тебе это сделать!

— Никогда! Я не стану писать ложь, даже ради того, чтобы вам угодить! Я хочу стать его женой… Я хочу увидеть его снова… я люблю его!

— А я заставлю тебя подчиниться, — твердо заявил генерал. — Или ты напишешь письмо добровольно, Азалия, или я заставлю тебя это сделать.

Азалия гордо вскинула голову.

— Вы никогда в жизни меня не заставите, — ответила она с вызовом.

— Прекрасно, — заявил генерал, — раз ты не желаешь подчиниться по-хорошему, то я добьюсь от тебя послушания другими методами!

Сказав это, он сделал шаг к ней, и Азалия вдруг увидела, что в левой руке он держит длинный и тонкий стек для верховой езды.

Он всегда стегал им лошадей.

Не веря своим глазам, Азалия посмотрела на него. И все же в ее взгляде читался вопрос, который она была не в силах облечь в слова.

— Я ни разу не бил своих дочерей, — сказал генерал, — поскольку не видел в этом необходимости. Но если бы пришлось, рука моя не дрогнула бы. Я бы выпорол их, как пороли меня в детстве и как я порол бы своего сына, будь он у меня. — Он переложил стек в правую руку и строго сказал: — Спрашиваю тебя в последний раз: ты сама напишешь письмо или я заставлю тебя это сделать?

— Я никогда… не напишу подобного письма, как бы вы… ни заставляли! — ответила Азалия.

И тут же вскрикнула, так как генерал внезапно схватил ее за шею и швырнул на постель лицом вниз.

В ее голове промелькнула мысль: «Невероятно! Этого не может быть!» И тут же стек обжег ее спину, словно острый нож, и она снова открыла рот, готовая закричать.

Однако нечеловеческим усилием воли Азалия сжала зубы.

Она никогда не подаст вида, что ей больно! Никогда не сдастся, что бы он ни делал!

Удары все сыпались и сыпались, обжигая кожу сквозь тонкий халат и муслиновую ночную рубашку.

Они совсем не защищали ее, и с каждым разом, когда генерал обрушивал на нее гибкое и жесткое орудие пытки, боль становилась все более невыносимой.

Азалии начинало казаться, что вся ее воля и даже она сама куда-то испаряются.

Она больше не была самой собой. Она не могла больше думать. Лишь вздрагивала от боли при очередном ударе и со страхом ожидала следующего.

Казалось, все ее тело растворилось в боли; боль росла и росла. В конце концов она услышала чей-то крик и удивилась, кто это мог быть.

Тогда боль прекратилась, и откуда-то издалека до нее донесся дядин голос:

— Теперь ты будешь делать то, что я тебе велю?

Не в силах разжать губы, она молчала, и через минуту он произнес суровым тоном:

— Ты напишешь письмо, или я буду продолжать тебя бить. Выбирай, Азалия.

Ей хотелось ответить, что этому не бывать, как бы он ни истязал ее, но не могла произнести ни слова; к тому же в голове все плыло, и она уже плохо понимала, о каком письме идет речь и кому она должна написать.

Стек просвистел снова, и на этот раз удар сопровождался ее пронзительным криком.

— Ты напишешь письмо?

Азалии вдруг почудилось, что удары рано или поздно рассекут ее тело на кусочки.

— Да… я… напишу.

Слова слетали с ее губ, потому что она понимала, что не выдержит дальнейших истязаний.

Все тело казалось ей одной сплошной открытой раной, а боль, когда она попыталась подняться, была непереносимой.

Дядя грубо схватил ее за руку и сдернул с кровати.

— Ступай к письменному столу.

Шатаясь, цепляясь за мебель, чтобы не упасть, Азалия добралась до стола, стоявшего у окна.

Кое-как она пристроилась на стуле и тупо уставилась на чернильницу, руки ее дрожали, лицо стало мокрым от слез, хотя она и не замечала, что плачет.

Генерал раздраженно снял крышку с чернильницы и положил перед ней листок бумаги. Затем обмакнул кончик пера в чернила и вложил ручку в ее пальцы.

— Пиши то, что я продиктую.

Пальцы Азалии дрожали так сильно, что трудно было держать ручку.

— Дорогой лорд Шелдон, — произнес дядя.

Мозг Азалии отказывался работать, а жизнь, казалось, покинула тело.

Она покорно написала эти три слова.

— Я не намерена принимать ваше предложение вступить в брак… — продиктовал сэр Фредерик, дождался, когда Азалия напишет, и закончил: — …и больше не хочу вас видеть.

Азалия отложила ручку.

— Нет! — заявила она с дрожью в голосе. — Я не могу… написать такое! Это… неправда. Я… я хочу… выйти за него замуж. Я… хочу… его видеть.

Вместо ответа генерал яростно ударил стеком, который все еще держал в руке, по столу.

Чернильница подпрыгнула и едва не опрокинулась.

— Ты хочешь, чтобы тебя били и дальше? — спросил он. — Не заблуждайся, Азалия, у меня рука не дрогнет, и я буду бить тебя не один, а много раз в день, пока ты не напишешь это письмо. И до этого ты не получишь ни крошки пищи, ни капли воды. — Он взглянул с высоты своего роста на ее залитое слезами лицо и дрожащие руки. — И сколько ты еще будешь упорствовать? — с презрением поинтересовался он.

Азалия поняла, что ничего не сможет сделать.

Она сжалась от ужаса при мысли о дальнейших истязаниях.

Рубцы на спине страшно болели, и даже двигать рукой было мучительно трудно. Она потерпела поражение и отчетливо сознавала это.

Азалия взяла ручку и медленно, прыгающим почерком написала все, что требовал лорд Осмунд.

— Подпиши! — велел генерал.

Она подписала, и он взял бумагу со стола.

Не говоря больше ни слова, генерал взял стек и направился к двери. Там он вынул ключ из замочной скважины и вышел.

Азалия услышала, как щелкнул замок. Как загнанный зверек, она забралась в постель и уткнулась лицом в подушку.

Боль в спине не давала Азалии заснуть до самого рассвета, когда ранняя заря рассеяла мрак в ее комнате.

Потом она, вероятно, задремала, поскольку внезапно проснулась от звука открывающейся двери.

Она с ужасом подняла голову, опасаясь, что это снова пришел дядя.

Но посреди комнаты стояла немолодая китаянка, много лет прислуживавшая в Доме под флагом, где за это время сменилось несколько генералов.

— Миледи говолить мисси вставать быстло, — произнесла она своим вибрирующим голосом.

— Вставать? — удивленно спросила Азалия. — А который час?

— Пять часов, мисси.

— Почему я должна вставать так рано?

— Мисси уехать, — ответила китаянка. — Я собилать немного вещи для мисси.

Азалия попыталась сесть и застонала от боли в спине.

— Я ничего не понимаю, — помолчав, сказала она.

— Мисси лучше вставать, — посоветовала служанка, — миледи очень селдитая.

Азалия поняла, что китаянка больше ничего не может ей сказать.

В то же время она удивилась, что тетка поднимает ее так рано. Интересно, куда ее хотят послать?

Вероятно, ей предстоит вернуться в Англию, предположила девушка. В таком случае она непременно попытается отыскать там лорда Шелдона.

Азалия не сомневалась, что он не поверит письму и поймет, что она писала его не по своей воле.

Но девушка подумала и о том, что дядя постарается всячески очернить ее в глазах лорда и, возможно, не без успеха.

Тогда она сказала себе, что он любит ее так же сильно, как и она его, и поэтому не поверит ничему дурному.

Она не сомневалась в его любви.

С трудом, поскольку любое движение вызывало мучительную боль, Азалия оделась, обнаружив, что тугой корсет превратился в орудие пытки. Но она не рискнула навлекать на себя гнев тетки и надела его.

Рубцы, оставшиеся на талии от ударов дядиного хлыста, невыносимо горели под тугим поясом нижней юбки, к ним даже прикасаться было невозможно, но девушка терпела, пока китаянка застегивала пуговицы.

Она уложила волосы в тугой пучок и, поскольку догадывалась, что генеральша ждет этого, надела скромную шляпку, завязывающуюся под подбородком лентой.

Пока она одевалась, китаянка уложила в маленький чемодан немного нижнего белья, щетки и гребни, принадлежности для умывания, халат и шлепанцы.

— А платья? — спросила Азалия.

Служанка покачала головой:

— Миледи говолить, только эти вещи. И все.

Азалия была поражена.

Неужели тетя хочет посадить ее на корабль в единственном платье?

И если она не едет в Англию, куда еще ее могут отправить?

Пока Азалия надевала перчатки и брала сумочку, служанка вышла из комнаты и сразу же вернулась.

— Идти! Миледи ждать!

Недоумевая, что же происходит, Азалия пошла по коридору и увидела тетку возле ее спальни.

Одного взгляда на ее лицо было достаточно, чтобы понять, что генеральша страшно сердита.

— Куда мы едем, тетя Эмилия?

— Ты узнаешь об этом на месте, — сухо ответила леди Осмунд. — Я не желаю с тобой говорить, Азалия. Меня возмущает твое поведение, и раз уж я вынуждена сопровождать тебя, то предпочитаю делать это молча.

— Хорошо, тетя Эмилия, — сказала Азалия. — Однако…

Генеральша не дала ей договорить, она отвернулась и стала спускаться вниз по лестнице.

На улице их ждала закрытая карета.

Внезапно Азалии стало страшно. Происходило нечто такое, чего она не могла понять. Куда ее везут? И как ее сможет найти лорд Шелдон?

Ей вдруг захотелось броситься прочь, отказаться ехать, убежать к Чанам и попросить у них убежища.

Однако она понимала, что дядя имеет полное право вернуть ее назад и что он не задумываясь пойдет на что угодно.

Она не могла навлекать на господина Чана неприятности, к тому же ей было ясно, что туда ей просто не добраться, что слуги получат приказ перехватить ее по дороге и вернуть в Дом под флагом.

О таком унижении ей не хотелось и думать, не говоря уж о том, что из-за боли в спине она бы и не смогла далеко убежать.

Тетка подошла к карете.

Возле нее стояли слуги-китайцы. Тут Азалия увидела, что дверцу кареты держит А Ок.

Она сразу же поняла, что для нее это единственная возможность подать о себе весточку лорду Шелдону.

Но что она могла ему сказать? О чем сообщить?

Подойдя ближе, Азалия увидела на подножке кареты синее пятнышко.

Из-за раннего часа карету еще не успели помыть, как делали каждое утро, и перо лазоревой сороки, должно быть, упало, когда птица пролетала над домом.

Азалия наклонилась и подняла его.

Тетка уже сидела внутри, и Азалия, вложив перо в руку А Ока, судорожно пыталась вспомнить, как будет на кантонском диалекте слово «дворянин».

Так и не вспомнив, она шепнула:

— Отдай английскому мандарину.

Рука А Ока схватила перышко, и он молча кивнул.

Азалия произнесла эти слова чуть слышно, однако, когда она устраивалась в карете, леди Осмунд спросила:

— Что ты сказала этому слуге?

Дверца кареты захлопнулась, и они поехали вниз по дороге.

— Я… я сказала… до свидания, — нерешительно ответила Азалия.

— По-китайски? — спросила тетка. В руке она держала веер и ударила им Азалию по лицу. — Ты не имеешь права разговаривать со слугами ни на каком языке, кроме английского! — прошипела она. — Разве дядя недостаточно наказал тебя за то, что ты водишь дружбу с китайцами?

Азалия не ответила. Тетка ударила ее зонтиком по спине, и она едва не вскрикнула от резкой боли.

Леди Осмунд не произнесла больше ни слова.

Карета катилась под гору, и Азалия поняла, что они приближаются к морю, но только путь их лежит в другую сторону от Олд-Прайя.

Впереди виднелся причал для военных баркасов. Их и ожидал баркас. На сходнях стояли моряки в белой форме.

Леди Осмунд выбралась из кареты, Азалия прошла вслед за ней на палубу судна.

Девушке бросилось в глаза, и она не сомневалась, что сделано это специально, — на баркасе не было ни одного англичанина, только китайцы.

— Куда меня везут? Куда мы плывем? — с тревогой спросила она.

Трап убрали, машины заработали, и баркас поплыл по синим водам порта.

Азалия поняла, что они держат курс на запад, и, когда баркас миновал несколько островов, ей ужасно захотелось спросить, куда же ее везут, но она не решилась прервать ледяное молчание тетки.

Леди Осмунд смотрела вперед с каменным лицом, не обращая внимания на изумительную красоту морского пейзажа. Одна ее рука крепко сжимала изящную ручку зонтика.

Время от времени она обмахивалась веером, но большей частью сидела неподвижно и молчала. Уверенная, что тетка все равно ничего не ответит, Азалия ни о чем ее больше не спрашивала.

Впрочем, она вслушивалась в разговоры моряков, и ей удавалось понять некоторые слова.

Ей показалось, что один из них что-то сказал про «четыре часа».

Если им предстоит плыть четыре часа, куда же они прибудут?

Из дома они уехали в половине шестого, а значит, прикинула Азалия, на место они прибудут где-то в половине десятого.

И тут она услышала знакомое слово и сразу все поняла.

Макао!

Она читала про португальскую колонию Макао, находившуюся на западном берегу реки Сицзян, в самом ее устье.

Она вспомнила, что колония расположена в сорока милях от Гонконга и что это старейший европейский форпост на побережье Китая с португальским городком и римской католической епархией.

Это было одно из мест, где Азалии хотелось побывать, живя в Гонконге, потому что в книге по истории Китая описывалось множество красивых зданий, построенных в Макао.

Но до сих пор ей казалось, что у нее не будет такой возможности, так как у дяди там едва ли найдутся какие-либо официальные дела, а тетку такие вещи совершенно не интересовали.

Впрочем, зачем они все-таки туда плывут?

Она отчаянно пыталась вспомнить что-либо еще из прочитанного. Кажется, в Макао процветает игорный бизнес, но к ней он явно не имеет отношения.

«Что же там есть еще?» — спрашивала она себя и не находила ответа.

Солнце поднималось все выше. Становилось жарко.

Тетка яростно обмахивала себя веером, и Азалия пожалела, что свой оставила в Гонконге.

И все-таки ее не утомляла жара; вот только щека болела от удара да боль в спине становилась все сильнее с каждым часом.

Затем вода приобрела желтоватый оттенок — они уже плыли по сильно заиленной реке Сицзян, чьи бурые воды отличались от чистого и глубокого моря, омывающего Гонконг.

Баркас слегка покачивало на волнах, почти незаметно, однако леди Осмунд извлекла из сумочки бутылку с ароматической солью, и Азалия поняла, что у тетки начинается морская болезнь.

Впереди виднелся небольшой порт, а за ним появились башенки церквей. Перед красивыми барочными домами португальцев росли цветущие деревья.

Баркас причалил к пристани, и леди Осмунд сошла на берег, не удостоив Азалию взглядом.

Девушка поплелась за теткой. «Как собака», — промелькнуло у нее в голове.

Их ожидала закрытая карета. Едва они уселись, как лошади тронули с места, и Азалия спросила с отчаянной ноткой в голосе:

— Тетя Эмилия, вы должны мне сказать, зачем мы сюда приехали! Я хочу знать!

Леди Осмунд молчала, но Азалия, внезапно испугавшись, не унималась:

— Если вы мне не скажете, я выпрыгну из кареты и убегу.

— И не думай, — произнесла наконец леди Осмунд, нарушив четырехчасовое молчание.

— Тогда скажите, куда мы едем? — настаивала Азалия.

— Мы едем в такое место, где тебя научат вести себя подобающим образом, поскольку мне этого сделать не удалось, — презрительно произнесла леди Осмунд.

— Но что это за место?

— Мы с дядей решили, что так будет лучше для тебя и для нас, — ответила генеральша. — Мы пытались исполнить свой долг, Азалия, но ты отплатила нам черной неблагодарностью. И теперь мы вынуждены предпринять решительные шаги, чтобы вчерашний случай не повторился.

— Но вы так и не ответили на мой вопрос, — упрямо возразила Азалия. — Где я буду жить и почему вы выбрали именно Макао?

Генеральша снова замолчала. Тем временем карета, взбиравшаяся на холм, остановилась.

Азалия, смотревшая на тетку в ожидании ответа, повернулась и выглянула в оконце.

Она увидела высокую стену, громадные ворота с обитой железом дверью, а в двери решетку.

Поначалу ей показалось, что это церковь. Пока она вглядывалась, пытаясь хоть что-то понять, леди Осмунд сказала:

— Это, Азалия, монастырь Кающихся Сестер Девы Марии.

— Монастырь? — воскликнула Азалия.

Она онемела от неожиданности.

Леди Осмунд молча вылезла из кареты.

Их явно ждали: не успел прозвенеть колокольчик, как дверь открыла монахиня.

— Мне нужно поговорить с матерью настоятельницей, — сказала леди Осмунд.

— Она ожидает вас, — ответила монахиня на ломаном английском.

Азалия подумала, не убежать ли ей, но не успела ни на что решиться, как уже за ними закрылась тяжелая дверь и они направились по длинному, мощенному камнем коридору вслед за монахиней.

Монахиня была весьма преклонных лет и, судя по внешности и голосу, португалка.

Они шли достаточно долго, шаги их гулко раздавались под безмолвными сводами.

Миновали дворик, полный зеленой растительности, затем снова шли по коридорам, на этот раз беленым.

Наконец монахиня остановилась перед высокой дверью и постучала.

Ей ответили по-португальски, и дверь открылась.

В квадратной комнате, где стояло лишь несколько стульев с высокими спинками, простой дубовый стол, а на стене висело огромное распятие, сидела немолодая монахиня, одетая в белое, с четками на поясе.

— Вы мать настоятельница? — по-английски спросила генеральша.

— Да, леди Осмунд, — ответила монахиня на том же языке. — Не желает ли ваша светлость присесть?

Леди Осмунд села у стола.

Монахиня махнула рукой Азалии, и та присела тоже.

— Вы получили письмо от генерала Осмунда? — спросила тетка.

— Оно прибыло после полуночи, — ответила настоятельница. — Дежурившая в то время сестра поняла его срочность и принесла прямо ко мне.

— Оно и впрямь было срочное, — подтвердила леди Осмунд. — Надеюсь, сэр Фредерик ясно написал, что нам нужно?

— Как я поняла из его письма, — сказала настоятельница, — вы желаете, чтобы ваша племянница после соответствующей подготовки приняла обет.

— Да, таково наше желание, — твердо заявила генеральша.

— Нет! — закричала Азалия. — Если вы уготовили мне это, то я не согласна! Тетя Эмилия, я не хочу становиться монахиней!

Пугающим было то, что ни настоятельница, ни леди Осмунд не обратили внимания на ее крики. Они даже не удостоили ее взглядом.

— Как, вероятно, объяснил сэр Фредерик, — продолжала леди Осмунд, — другого выхода у нас нет. Я уверена, что он написал о недостойном поведении племянницы. И в самом деле, она просто отбилась от рук и ничего не желает слушать.

— Сэр Фредерик написал обо всем достаточно подробно, — ответила настоятельница.

— Я чувствую, что могу оставить ее на ваше попечение, — сказала генеральша. — Как я слышала, вы славитесь своим умением направлять заблудшие молодые души на путь истинный.

— На нашем счету много успешных примеров, — согласилась настоятельница.

— Хочу сказать вам, что мы с супругом весьма признательны за согласие взять эту девицу под свое крыло. И надеемся, что вам удастся сделать из нее порядочную особу, чего, к сожалению, не смогли добиться мы.

— В свою очередь благодарю вас, — ответила настоятельница, — за прилагаемое сэром Фредериком приданое. Оно пойдет на благо ордену.

— Как вы понимаете, — сказала леди Осмунд, — мы не желаем больше слышать об этой девице. И я полагаю, что нет необходимости сохранять ее собственное имя и записывать его в ваш регистр.

— Вы правы, — ответила настоятельница. — Наш орден закрытый. Ваша племянница будет крещена в католическую веру под тем именем, которое мы ей дадим. С этого момента ее имени больше не существует. Отныне она будет зваться по-новому.

Азалия во время этого короткого диалога переводила взгляд с одной женщины на другую.

Она не верила своим ушам. Невероятно! Они решали вместо нее, каким быть ее будущему, всей ее жизни, и все за несколько минут!

Она вскочила на ноги и уже готова была побежать к двери, когда настоятельница произнесла властным голосом:

— Если попробуешь бежать, мы тебя свяжем.

Азалия остановилась и повернулась к монахине. Лицо ее побледнело, а глаза сделались огромными.

— Я не могу здесь оставаться! — воскликнула Азалия. — Я не хочу становиться монахиней! Это невозможно! Я не стану принимать католичество!

— Господь и твои опекуны знают, что для тебя лучше.

— Но здесь мне не лучше, — возразила Азалия. — Я не хочу здесь оставаться.

Леди Осмунд встала со стула.

— Слышать все это мне неприятно и не нужно, — заявила она. — Мы с моим супругом свой долг выполнили. Больше, к сожалению, ничего сделать мы не в силах. Поэтому я оставляю у вас эту испорченную девицу.

— Понимаю, — ответила настоятельница, — и обещаю, что мы будем молиться за нее и за вас, миледи.

— Благодарю вас, — важно ответила генеральша.

Она направилась к двери, даже не взглянув на племянницу.

Дверь открылась прежде, чем она дотронулась до нее. Азалия поняла, что стоявшая снаружи монахиня дожидалась леди Осмунд.

Девушка повернулась к настоятельнице.

— Прошу вас, выслушайте меня, — взмолилась она, — позвольте мне объяснить вам, что произошло и почему меня… привезли сюда.

— У нас будет много времени, я тебя выслушаю потом, — ответила настоятельница. — А теперь ступай за мной.

Она встала и направилась прочь из комнаты, Азалии ничего не оставалось, как последовать за ней.

В коридоре стояло несколько монахинь, и Азалия решила, что их позвали для того, чтобы они помешали ей бежать, если она вдруг сделает такую попытку, и заставили подчиниться воле настоятельницы.

И вновь они шли по длинным и пустым коридорам, пока не оказались перед рядом дверей, в каждой из которых посередине виднелась решетка. Азалия была уверена, что это кельи монахинь.

Сестра со связкой ключей в руках поспешила вперед и открыла одну из дверей.

Комнатка оказалась совсем крошечной!

Окно было так высоко, что сквозь него виднелось только небо. В келье стояли деревянная кровать и жесткий стул, на столе кувшин и таз. На стене висело распятие.

— Вот твоя келья, — сказала настоятельница.

— Но я хотела сказать… — начала Азалия.

— Я слышала о твоем поведении, — прервала ее настоятельница, — и вижу, как сильно ты огорчила людей, пытавшихся делать тебе добро. И теперь я хочу дать тебе время подумать о своих грехах и искупить их. Шесть дней ты проведешь в одиночестве, ни с кем не общаясь. — Строго посмотрев на девушку, она продолжала: — Еду тебе будут приносить сюда. Раз в день полагается выходить во двор на прогулку, после которой ты продолжишь раздумья над собственными грехами и своей бессмертной душой. Потом я поговорю с тобой еще раз.

Сказав это, настоятельница вышла из кельи, и дверь за ней захлопнулась.

В замке повернулся ключ, и вскоре звук шагов затих вдалеке.

Азалия долго прислушивалась к тишине монастыря.

Она была настолько глубокой, что девушка слышала, как учащенно бьется ее сердце. Ей даже почудилось, что оно вот-вот выпрыгнет из груди и разобьется на кусочки.

Глава восьмая

«Я нахожусь здесь уже пять дней», — сказала сама себе Азалия, когда солнце заглянуло в келью и озарило ее золотыми лучами.

Впрочем, с таким же успехом могло пройти уже пять месяцев, пять лет и даже пять столетий.

Ей казалось, что жизнь закончилась и отныне она обречена витать в пустоте, где нет ни времени, ни будущего.

В первую ночь, когда ее оставили одну в келье, она горько рыдала, не только испугавшись, но и утратив надежду.

Спасется ли она когда-нибудь из этого узилища, более неприступного и ужасного, чем обычная тюрьма?

Ей было известно, что монахини, вступая в закрытый орден, навсегда отказываются от мирской жизни, и если уж входят в ворота монастыря, то все контакты послушниц с родственниками и друзьями прекращаются до самой их кончины.

Дядя и тетка поступили очень ловко, отправив ее из Гонконга в Макао на рассвете.

Она почти не сомневалась, что лорд Шелдон не сможет ее здесь отыскать.

Даже если он не поверит письму, которое ее вынудили написать, даже если А Ок передаст ему перышко лазоревой сороки, все равно он окажется перед непроницаемой стеной молчания.

Азалия была уверена, что монахини никогда не сплетничают и не болтают.

Настоятельница постарается лишить ее имени, как того желают дядя с теткой, и девушка отчаянно боялась, что рано или поздно ее упорство будет сломлено и у нее не останется иного выбора, как принять католичество и стать монахиней.

Первый ее день в заточении начался в пять часов, когда в монастыре зазвонил колокол, отзываясь гулким эхом в пустых коридорах.

Она услышала, как монахини торопливо направлялись к заутрене.

Их голоса, произносившие нараспев слова молитв, доносились откуда-то издалека.

В шесть часов открылась дверь, и пожилая монахиня принесла щетку и ведро с водой для уборки кельи.

Монахиня с ней не разговаривала, лишь показала знаками, что нужно делать, и Азалия поняла, что ей придется каждый день вставать на колени и дочиста выскабливать голые доски.

Тогда же эта самая монахиня забрала ее одежду, а вместо нее оставила черное хлопчатобумажное одеяние, бесформенное и уродливое.

Нижнее белье, сшитое из небеленой миткалевой ткани, оказалось очень грубым, при каждом движении оно больно терло израненную и распухшую спину.

Ночная сорочка, которую ей выдали, была из того же материала. Вечером, промучившись целый час, Азалия в конце концов сняла ее и залезла под одеяло голой.

Наряд завершали толстые бумажные чулки и прочные кожаные башмаки. Платок послушницы из тонкой черной ткани покрывал волосы и завязывался сзади.

Поскольку в келье отсутствовало зеркало, Азалия не могла себя видеть; однако она вполне представляла, как теперь выглядит, и чуть ли не со слезами подумала о том, что теперь никто не назовет ее Хён Фа — Благоухающий Цветок.

Пожилая монахиня жестами велела ей завязать волосы на затылке в тугой узел. Азалия покорно выполнила это приказание и тут же вспомнила, что после принятия обета ей сначала остригут волосы, а затем обреют голову.

При мысли об этом в ней восстало все ее женское естество!

Когда монахине показалось, что в келье достаточно чисто, она поставила возле двери тарелку с едой, и узница осталась одна.

Поначалу она решила отказываться от пищи, приносившейся с однообразной регулярностью, но потом не выдержала голода и сдалась.

На завтрак Азалия получала грубый черный хлеб, какой в Европе обычно едят крестьяне. Она знала, что он питательный. К нему прилагался тонкий ломоть козьего сыра и несколько черных маслин.

В десять часов монахини посещали очередную мессу, и Азалия долго вслушивалась в их пение.

В одиннадцать наступало время прогулки; девушку выводили из кельи во дворик.

С двух сторон двора поднимались высокие стены. По их гребню шли острые стеклянные зубцы, сверкающие на солнце словно бриллианты, но очень опасные для любого, кто попытался бы их одолеть.

Стены казались неприступными, и рядом с ними не росло ни одного дерева.

Рассмотрев их как следует, узница сделала вывод, что перелезть через стену не сможет даже самый ловкий акробат.

Цветы во дворе не росли, но было несколько пышных цветущих кустов, какие она видела в Гонконге.

Цвели они мелкими белыми кистями, напоминавшими сирень и источавшими тонкий аромат. В остальном же двор был аскетичным и довольно некрасивым; трава, несмотря на начало лета, уже успела пожелтеть под жарким солнцем.

Азалии невольно пришло в голову, что ее специально лишили красоты как части суетной мирской жизни и что безобразное окружение тоже должно служить ей наказанием.

Ровно в половине двенадцатого ее снова уводили в келью и запирали. Делать там было нечего, оставалось лишь ждать второй трапезы, подаваемой в полдень.

Она состояла из супа, иногда с куском рыбы, но чаще с какими-то незнакомыми овощами, и маленькой чашки риса.

То же самое приносили и в шесть часов вечера. Время между обедом и ужином тянулось до бесконечности.

Вот если бы ей позволили читать книги, думала Азалия, тогда она могла бы отвлечься и не думать о своей несчастной жизни.

Впрочем, она понимала, что все происходит по плану. Ведь настоятельница велела ей размышлять о своих грехах и о покаянии.

Слабые угольки непокорности еще тлели в ее душе, и Азалия сказала себе, что никогда не раскается в своей любви к лорду Шелдону.

И все эти дни она будет неотрывно думать о нем, будет посылать к нему свои мысли, словно легкокрылых птиц.

Вот они летят через морской простор от Макао до Гонконга, и лорд, разбуженный ими, думает о ней, тоскуя и не зная, куда ее спрятали и смогут ли они встретиться когда-нибудь еще.

По ночам Азалия воображала, что его руки обнимают ее, а их губы сливаются в страстном поцелуе.

Временами она ощущала, как тот огонь, который он зажег в ней, вновь разгорается в ее груди. И тотчас же спохватывалась и с горечью думала, что только эти воспоминания и остались у нее и с ними ей придется коротать долгие-долгие годы. И тогда ей хотелось лишь одного — умереть.

Кай Инь Чан была готова убить себя, чтобы избежать позора. А вот Азалия беспомощно думала, что сама она не сможет последовать примеру подруги.

К тому же ей невольно приходили на ум ее собственные слова, когда в плену у пиратов она пыталась убедить Кай Инь, что лишать себя жизни нельзя, ибо это страшный грех, и что англичане всегда неколебимо верят в лучшее и никогда не теряют надежды.

Когда же ночь казалась ей особенно нескончаемой и темной, она придумывала истории о том, как лорд Шелдон перелезает через стену монастыря и увозит ее отсюда прочь.

Но тут же ее практичный разум говорил, что это невозможно осуществить.

А еще она не сомневалась, что, если даже сумеет влезть на стену по веревке и благополучно избежит острых стеклянных зубцов, обязательно кто-нибудь выглянет в это время из окон монастыря и заметит ее.

— Господи, спаси меня! — молилась Азалия день за днем и ночь за ночью. — Ты уже спас меня однажды, когда казалось, что все потеряно. Ты привел лорда Шелдона мне на помощь. Так спаси же меня и теперь от жизни, которая будет… хуже… чем смерть!

Порой на нее нападало желание кричать, бить кулаками в дверь кельи. В эти минуты ей чудилось, что стены смыкаются вокруг нее и душат.

Она говорила себе, что это бунтует в ней русская кровь, что из-за нее она такая бешеная и необузданная.

Ее отец всегда прекрасно владел собой, кроме того случая, когда был вынужден защитить девочку от жестокой выходки полковника Стюарта; ему были присущи сдержанность и гордость, не позволявшие проявлять сильные эмоции.

— Ты поступил храбро, папа! — произнесла вслух Азалия, лежа без сна на своем жестком ложе. — Ты пытался остановить человека, который вел себя как дикий зверь. — Она тихонько всхлипнула и шепотом продолжала говорить с отцом: — Еще у тебя хватило мужества выстрелить в себя, потому что этого требовали твои представления о чести. — И она закричала в темноту, охваченная невыносимым отчаянием: — Помоги мне, папа! Помоги мне! Я этого не вынесу… не вынесу!

Через три или четыре дня рубцы от побоев стали заживать, и она уже могла засыпать на спине.

Дядя избил ее не только в наказание за проступок; им двигала также неприязнь к ее отцу и боязнь огласки и громкого скандала.

А вот если бы она продолжала упорствовать, стал бы он бить ее каждый день, как грозил в тот вечер? Пожалуй, стал бы, ведь он твердо вознамерился добиться своего.

Хотя она и презирала себя за то, что так легко сдалась, но ведь это все равно бы случилось рано или поздно. Она не выдержала бы бесконечных побоев и сломалась физически и морально.

После таких раздумий пленница вскакивала и беспокойно ходила от стены к стене. Тревога и отчаяние терзали ее душу, от этого ей не сиделось и не лежалось.

«Я заперта, как зверь в клетке! — говорила она себе. — И надежды на свободу нет никакой».

Она вспомнила, что звери в неволе, даже самые свирепые, постепенно делаются покорными, ручными, и в конце концов ими овладевает апатия.

«Сколько же пройдет времени, пока я смирюсь со своей долей?» — спрашивала она себя.

Впрочем, у нее не было сомнений, что мысль о лорде Шелдоне будет всегда вызывать в ней острую, как от удара кинжалом, боль в сердце и мучительную тоску в душе.

— Я люблю его! — шептала она. — Люблю!

И тут же задумывалась, не настанет ли когда-нибудь день, когда она равнодушно произнесет эти слова? Когда поблекнут и канут в прошлое все воспоминания об их кратких встречах?

Молчание и одиночество вызывали у Азалии смертельную тоску, и все-таки помимо них ее терзали самые скверные предчувствия. Она подозревала, что ее беды только начинаются и, когда подойдет к концу эта неделя, жить ей станет еще трудней.

Вскоре начнутся наставления в католической вере, сомневаться тут не приходилось. Постепенно они сломят ее волю и способность критически мыслить, она начнет безропотно принимать все, что бы ей ни говорили, и превратится в послушную куклу…

В десять часов утра пришла монахиня со щеткой и ведром, Азалия апатично навела порядок в келье, а после ухода монахини уныло пережидала полчаса до начала прогулки.

Ей хотелось вновь оказаться на свежем воздухе и хоть немного постоять под жарким солнцем.

За монастырскими стенами плескалось синее море, высились зеленые горы, но девушка с отчаянием сознавала, что она их, скорее всего, никогда не увидит.

Из всего огромного мира, всегда казавшегося ей таким прекрасным, осталось только небо — то голубое и ласковое, то угрюмое и затянутое тучами, а в это утро сияющее золотом солнечных лучей и предвещающее жаркий день.

Выйдя на прогулку, она подняла голову в надежде увидеть какую-нибудь пролетающую птицу, но небо было пустым, и ей пришла в голову невеселая мысль, что и птиц ее тоже лишили в наказание за непокорность.

Она вспомнила желто-зеленых резвых птичек — южнокитайских белоглазок, — которых владельцы лавок держат в клетках, чтобы те веселили покупателей, вспомнила и полет лазоревых сорок, вспорхнувших в саду господина Чана, когда она и лорд Шелдон вышли на веранду.

«Я думала, что они принесут мне счастье!» — горько вздохнула Азалия.

И вдруг увидела на зеленой траве у стены ярко-синее пятнышко.

Удивившись, она направилась туда, решив, что во двор упала мертвая лазоревая сорока.

Она наклонилась и увидела, что рядом с цветущим кустом лежит маленькая связка синих перьев.

И тут чей-то голос прошептал:

— Хён Фа! Хён Фа!

Она вздрогнула, решив, что ей это почудилось. Позвать ее никто не мог. А потом заметила за кустом у стены манившую ее руку.

На миг она застыла. Казалось, рука выросла из темноты почти у самой земли.

И снова голос, скорее даже шепот, позвал ее:

— Иди, Хён Фа! Иди быстло!

Не раздумывая больше, Азалия залезла под куст. Рука манила ее из дыры в земле, находившейся прямо под стеной.

Она наклонилась, рука начала удаляться.

— Иди! Иди! — настойчиво повторял голос.

Азалия поползла куда-то в темноте, пахнувшей свежевырытой землей.

Лаз сделался немного шире, и Азалия поняла, что это, скорее всего, подземный ход, прорытый под монастырской стеной.

И вот уже ее сердце учащенно билось от радостного возбуждения, и хотя она ничего не могла разглядеть, но отчетливо слышала, как впереди кто-то тоже ползет.

Должно быть, она заколебалась и остановилась; тут же рука опять дотронулась до нее, и вновь раздался шепот:

— Иди быстло! Иди!

Она спешила изо всех сил. Ей мешали складки неуклюжей одежды и тяжелые башмаки.

Протянув руку, она ощупала стену лаза. Стена была укреплена деревянными подпорками. Азалия пригнула голову пониже.

— Тепель — дленажная тлуба, — послышался шепот, и девушка поняла, что лаз кончился, она оказалась в круглой и довольно тесной трубе.

Места тут было только-только, чтобы пролезть, да и то ее плечи касались стенок трубы. Будь она чуть крупней, как средняя англичанка, то уже не смогла бы проползти тут вслед за миниатюрным китайцем.

Темнота была непроницаемой, и проводник то и дело дотрагивался до рук Азалии, словно подбадривая ее и сообщая, что он рядом. Она догадалась, что он ползет вперед ногами. И она, подбадривая себя, следовала за ним.

Девушке было жутковато, даже страшно лезть по такой узкой трубе, но задача облегчалась тем, что они все время двигались вниз, под гору.

Впрочем, временами ей приходилось буквально протискиваться вперед из-за стеснявших движение юбок, но она все равно не останавливалась, а труба уходила вниз все круче и круче.

Ей уже стало казаться, что прошла целая вечность, а труба все не кончалась. Воздуха не хватало. Она начала задыхаться. В сердце закрадывалась паника.

Вдруг она задохнется? Вдруг застрянет в трубе и не сможет выбраться?

Назад она лезть не может! Это исключено! Трубе же, казалось, нет конца.

Сопровождавший ее китаец молчал. Азалия догадалась, что их голоса могли вызвать эхо — как тихо ни говори, звук здесь многократно усиливается.

В трубе стоял запах дождевой воды и гниющих листьев, и девушке внезапно сделалось невыносимо жарко.

«Мне нечем дышать!» — хотелось ей крикнуть своему проводнику.

Но она постаралась убедить себя, что в дренажных трубах все же достаточно воздуха, только нужно правильно дышать — медленно и глубоко.

Сделав дважды глубокий вдох и выдох, она с новыми силами поползла дальше.

И вдруг в ноздри ей ударил запах моря — чудесный соленый запах водорослей! Дышать сразу стало намного легче.

Почти одновременно она поняла, что за темной головой ползущего впереди нее мужчины замерцал свет.

Наконец-то труба заканчивается, и скоро она увидит солнце! Ей захотелось плакать, но она строго сказала себе, что не время проявлять слабость.

Свободной она еще не стала. Ее отсутствие, скорее всего, уже обнаружили. Рано или поздно найдут и подкоп, и тогда монахини или их подручные будут ждать ее у выхода на поверхность.

Ее проводник тоже почувствовал необходимость поторапливаться, он гибким ужом стремительно скользил вперед, и Азалия изо всех сил старалась не отставать.

Внезапно ее ослепил солнечный свет, и она увидела мерцание и блеск моря.

Девушка выглянула из дренажной трубы. Отверстие находилось в каменной стене чуть выше морской поверхности.

Внизу в сампане стоял китаец, вероятно, тот самый ее проводник.

Он взял Азалию за руки и потянул на себя, а другой китаец обхватил ее за талию, и они вытащили ее из трубы прямо в лодку.

На носу сампана находился и третий, державшийся за укрепленное весло, при помощи которого он управлял суденышком. Когда Азалия уселась, они тронулись в путь.

Один из китайцев надел ей на голову широкополую шляпу, какие носят кули; другой накинул на плечи кусок линялой голубой хлопчатобумажной ткани.

Азалия поняла, что так нужно, ведь осторожность не помешает. Их могут заметить с берега. Оглянувшись назад, она увидела монастырь — угрюмый, серый, пугающий; он стоял прямо над ними высоко на холме. И можно было разглядеть фигуры монашек.

Сампан некоторое время плыл мимо других таких же, подобных ему, рыбацких лодок, скопившихся у дамбы, а затем взял курс в открытое море.

Азалия увидела впереди пароход и поняла, что сампан направляется к нему.

Ее сердце подпрыгнуло от восторга, но одновременно с невыразимой радостью она вдруг встревожилась, не сочтет ли британский капитан делом чести вернуть ее дяде Фредерику.

Едва девушка подумала об этом, как увидела, что флаг на пароходе не британский.

На флагштоке развевался китайский флаг!

Судно было большим. Вскоре до слуха Азалии донесся стук машин.

С борта свисала веревочная лестница; взглянув на нее, она поняла, что иного способа подняться на борт нет.

Китайцы в сампане заулыбались, когда подплыли к борту парохода.

— Спасибо вам! — произнесла она на кантонском диалекте. — Я так вам признательна, что даже не могу выразить! Благодарю от всего сердца!

Оба китайца, посадившие Азалию в сампан, поклонились.

У того, кто вел ее по трубе, лицо, руки и одежда были испачканы землей. Опустив глаза, она увидела, что ее монашеская хламида не в лучшем состоянии.

Впрочем, беспокоиться о своем внешнем виде ей было недосуг! Она сняла шляпу и сбросила с плеч синюю ткань.

Китайцы помогли ей взобраться на веревочную лестницу. В неуклюжих башмаках она с трудом удерживала равновесие, тем более что и сампан внизу тоже раскачивался. Все же кое-как она начала карабкаться наверх, цепляясь в отчаянии за веревку.

Моряки перегнулись через борт и помогли Азалии взобраться на палубу.

Офицер жестом велел ей следовать за ним, и они быстро куда-то пошли.

Азалия знала, что это палуба первого класса; офицер, пройдя немного, открыл дверь одной из кают.

Азалия вошла. В каюте стоял лорд Шелдон.

Сначала она даже не поверила своим глазам, ей показалось, что все это лишь радостный сон.

Но вот дверь закрылась. Он протянул к ней руки. Она бросилась к нему и уткнулась в его плечо.

На глаза ее навернулись слезы и нескончаемыми ручьями побежали по щекам.

Душа ее пела от счастья, а слезы текли, и от рыданий сотрясалось все тело.

— Все хорошо, моя дорогая! Все хорошо! Ты в безопасности!

С этими словами лорд Шелдон снял черный платок с ее волос и бросил на пол.

— Я… я… такая грязная! — забормотала Азалия.

— Да будь ты с головы до ног в грязи, разве мог я не обнять тебя! — сказал лорд Шелдон. — Но догадываюсь, что тебе хочется помыться и переодеться. В соседней каюте ты найдешь все необходимое, а потом мы поговорим.

Она подняла к нему свое лицо. Щеки и глаза ее были мокрыми от слез, но губы улыбались.

— Я люблю тебя! — нежно сказал лорд Шелдон и повел ее через каюту к двери. — Поскорей возвращайся! — добавил он, когда Азалия выходила.

Каюта была обставлена в европейском стиле, но на стенах висели китайские живописные свитки.

У стены стоял туалетный столик с большим зеркалом. Заглянув в него, Азалия издала возглас ужаса.

Лицо перепачкано грязью, а о руках и говорить нечего. На черное одеяние налипли земля и сухие листья. Шпильки выскочили из прически, и темные волосы упали на плечи.

Девушка поскорей сняла ненавистную одежду, которая сама по себе уже была наказанием, и, обнаженная, прошла в ванную.

Пароход двинулся в путь, как только Азалия поднялась на борт. Макао и монастырь, где ей грозило провести всю жизнь, почти скрылись за горизонтом.

Вымывшись и вытершись полотенцем, Азалия оглядела каюту.

Лорд Шелдон сказал, что она найдет здесь все, что ей нужно.

Надеясь отыскать в гардеробе что-нибудь из одежды, она открыла дверцу и ахнула от удивления.

Там висели три платья, одно темно-розовое, с юбкой, украшенной множеством оборок из нежного крепа и большим атласным бантом того же цвета.

Другое платье было жадеитово-зеленым, и ей сразу вспомнились сокровища господина Чана. Третье же, вечернее — прекрасней она не видела в жизни, — было того же цвета, что и лазоревые сороки.

Там находилось и нижнее белье, настолько тонкое, что его можно было продеть сквозь кольцо, с вышивкой, выполненной искусными руками китайских мастериц.

Надев белье, Азалия уложила волосы и с радостью подумала, как удачно, что платок послушницы не дал им испачкаться, пока она ползла по трубе.

Потом она надела красивое розовое платье и обнаружила, что оно великолепно на ней сидит.

«Откуда он знал? Как он мог так точно угадать мой размер?» — удивилась Азалия.

Она предположила, что лорд Шелдон нашел на горящей джонке то платье, которое она сняла, нарядившись в китайскую одежду.

Покончив с переодеванием, она ненадолго остановилась перед зеркалом.

Темно-розовый цвет делал ее кожу похожей на цветок магнолии, а в волосах снова заиграли голубые и пурпурные огоньки.

Глаза ее сияли, словно звезды, да и вся она светилась счастьем, когда открыла дверь и вошла в каюту.

Лорд Шелдон стоял возле иллюминатора и смотрел, как исчезает вдалеке Макао.

Он повернулся и взглянул на Азалию. Глаза их встретились.

Некоторое время они стояли неподвижно, будто ноги у обоих приросли к полу.

Наконец Азалия нерешительно произнесла:

— Может… мне все снится?

Лорд Шелдон подошел к ней и обнял за плечи.

— Мне придется убедить тебя, что все это происходит на самом деле.

— Как же ты… нашел меня? Как ты узнал, где я нахожусь?

Он не ответил на вопрос. Просто наклонился и приник к ее губам.

Это был самый упоительный поцелуй!

Как она мечтала об этом — и как боялась, что никогда больше ей не суждено испытать такое счастье.

Она спасена! Она свободна!

Она любит его так сильно, что ей стало казаться, будто она сделалась частью его. Ее губы, ее руки, все ее тело принадлежали ему, как и ее сердце.

Лорд Шелдон поднял голову и вздохнул.

— Пожалуй, никогда в жизни я так не боялся, как в эти два часа. Я страшно волновался, удастся ли мне тебя похитить или в последний момент все придется менять, потому что ты не выйдешь на прогулку во двор, как делала все остальные дни.

— Откуда ты… знал? Как ты нашел меня?

Улыбнувшись, он потянул ее за руку, приглашая сесть на удобный диван.

— Нам нужно многое рассказать друг другу, — сказал он, — но прежде всего позволь мне сообщить, что я тебя люблю и мечтаю лишь об одном — как можно быстрей пойти с тобой под венец!

— Но как… мы это… сделаем?

Она вдруг задрожала от страха, испугавшись, что они вернутся в Гонконг и что лорд Шелдон вознамерился бросить вызов ее дяде.

Словно угадав ее мысли, он спокойно произнес:

— Мы направляемся в Сингапур, дорогая. И обвенчаемся сразу же по прибытии туда. Я не могу ждать дольше и хочу, чтобы ты принадлежала мне целиком!

— А как мы можем… обвенчаться? — испугалась Азалия. — Ведь мне требуется… разрешение опекуна?

— Епископ Сингапура — мой старый приятель, — ответил лорд Шелдон. — Ты ведь сирота, моя милая, и я не сомневаюсь, что он с готовностью обвенчает нас, когда я расскажу ему все, что с тобой произошло.

— Но как же дядя Фредерик… — залепетала Азалия.

Лорд Шелдон улыбнулся.

— Когда ты станешь моей женой, неужели ты думаешь, что генерал захочет вмешиваться и оспаривать наш брак? На каком основании? Если только он не решится заявить публично, что не считает тебя подходящей невестой из-за секрета, который он так тщательно скрывает.

Азалия задрожала и вцепилась в его руку.

— Секрет… — пробормотала она.

— Который уже давно не секрет, если речь идет обо мне, — ласково сказал он. — Я знаю, моя любимая крошка, как умер твой отец.

— Как… ты… узнал? — тихо спросила Азалия.

— Когда ты мне сказала, что он умер от тифа, я сразу заподозрил, что это неправда. — Улыбнувшись, он добавил: — Ты не умеешь убедительно лгать, любовь моя, и должен честно признаться, что я этому рад.

— Н-но каким образом… ты узнал… правду?

— Я полагаю, что и ты, и твой дядя забыли о том, как нелегко в Индии сохранить что-либо в тайне, — ответил лорд Шелдон. — С нами на «Ориссе» плыли жена и дети сержанта из моего полка. — Он помолчал, потом заговорил снова: — Четырехлетний мальчик и трехлетняя девочка были среди детей, с которыми ты занималась во время шторма.

— Я помню…

— Сержант Фэйвл в Индии служил в той же провинции, что и твой отец. Он-то мне и сообщил, что в Гонконге я могу встретиться с сипаем, служившим под началом майора Дерека Осмунда.

Азалия неотрывно смотрела на лорда Шелдона, а тот продолжал:

— Сипай поведал мне, что все в полку любили твоего отца. Еще он рассказал о безобразных выходках полковника Стюарта, о которых люди шептались на всех базарах. Кроме того, он находил странным, что майор Осмунд мог погибнуть во время охоты. Он сказал: «Майор любил животных, и никогда за все годы нашей совместной службы я не слышал, чтобы он застрелил хоть одного зверя».

Азалия тихо всхлипнула и прижалась к плечу лорда Шелдона.

— И мне было нетрудно, дорогая, вычислить, что же произошло, — сказал он. — Твой отец был, несомненно, очень достойным человеком. И генерал Осмунд не имеет абсолютно никакого права так с тобой обращаться.

Азалия услышала в его голосе гнев и, подняв голову, прошептала:

— Я все никак не могу поверить, что сбежала… из той жуткой… страшной тюрьмы!

— Ты должна благодарить не меня, — ответил лорд Шелдон, — а господина Чана.

— Господина Чана?

— Это он выяснил, что тебя увезли в монастырь в Макао, а после этого разыскал воришку, совершившего когда-то подкоп под его склад и сидевшего за это в тюрьме.

— Ах да, я вспомнила! — воскликнула Азалия. — Пока я ползла под землей, мне вспомнилось, как тетя Эмилия рассказывала, что китайские грабители ухитрялись проникать в подвалы банка и купеческие склады, пользуясь дренажными трубами!

— Господин Чан был уверен, что это единственный способ вызволить тебя из беды, — сказал лорд Шелдон. — Трудность состояла в том, как узнать время твоей прогулки во дворе монастыря.

— Как же вы это узнали?

— Никто не заметил китайчонка, притаившегося на крыше, — ответил он. — Мальчишка наблюдал за тобой два утра, и нам оставалось лишь надеяться, что место твоих прогулок не изменится и что ты будешь гулять одна.

— Как умно вы все устроили! — воскликнула Азалия. — Сначала я не поверила своим ушам, когда услышала, как меня окликает китаец. Как же ты запомнил, что Хён Фа означает Благоухающий Цветок?

— Любовь моя, для меня ты всегда будешь воплощением красоты и совершенства цветка, — ответил лорд Шелдон, и его голос дрогнул. — У тебя самое подходящее имя, дорогая, и мысленно я всегда буду называть тебя Благоухающий Цветок. Мой цветок! Мой отныне и навсегда!

В его глазах сверкнул огонь, а в голосе прозвучало столько нежности, что Азалия затрепетала. Тогда она сказала:

— Расскажи мне… остальное. Как ты догадался, какие платья мне понравятся и будут впору?

— Кай Инь сохранила твое платье с горящей джонки, — ответил лорд Шелдон. — Она помогла мне и выбрать цвета, которые были бы тебе к лицу, а также лучший китайский шелк, самый мягкий, самый нежный.

— Если бы ты только знал, как мне приятно было надеть его после грубой монашеской рубахи, — сказала Азалия. — В первую ночь, которую я провела в монастыре, она показалась мне орудием пытки. От нее страшно болела спина.

Она произнесла это не думая и тут же вспыхнула, увидев вопросительный взгляд лорда.

— Почему у тебя болела спина? — спросил он.

— Д-дядя Фредерик… бил меня, — неохотно ответила Азалия, — чтобы… заставить написать… то письмо.

— Проклятье! Его поведение просто нетерпимо! Оно переходит все границы! — взорвался лорд Шелдон. — Я догадывался, что ты написала письмо не по своей воле, но даже не подозревал, что генерал Осмунд способен на такое! Как мог он тебя бить!

— Я пыталась… не подчиниться ему, — сказала Азалия, — но потом… испугалась.

— Ты самая храбрая девушка, каких я только встречал, — возразил лорд Шелдон. — Я серьезно говорю, Азалия. Я не знаю ни одной женщины, которая вела бы себя так, как ты, когда вас захватили пираты, или сегодня: нужно иметь немало мужества, чтобы решиться пролезть по этой жуткой дренажной трубе.

Он поцеловал ее в нежную щеку и произнес:

— Все твои несчастья и беды позади. Я сделаю тебя счастливой, дорогая моя, и ты станешь такой, какой мне и хотелось тебя видеть, — беззаботной и веселой…

— А еще безумно… бесконечно счастливой! — договорила за него Азалия.

— Ты серьезно это говоришь? — Он вопросительно поднял бровь.

— Ты сам знаешь, что серьезно, — ответила она. — В монастыре мне хотелось умереть… но лишь из-за того, что я боялась больше никогда тебя не увидеть.

— Я люблю тебя так, как не любил никого и никогда! — сказал он. — И прежде даже не верил, что это возможно.

Он крепче обнял ее.

— Нам предстоит сделать вместе очень многое.

И, улыбнувшись, добавил:

— Ты согласна провести часть нашего медового месяца в Индии? Премьер-министр просил меня подготовить доклад о положении дел в разных ее провинциях.

Увидев, как радостно зажглись глаза девушки, лорд Шелдон с улыбкой продолжил:

— Правда, нам придется много общаться с магараджами, губернаторами и прочими важными персонами, но я думаю, что мы выкроим время и для себя. Мне хочется, чтобы ты посмотрела, как растет твоя тезка у подножия Гималаев. Ты согласна?

Азалия издала радостный возглас и обняла его за шею.

— С тобой мне все покажется чудесным и замечательным! — сказала она. — В Англии я постоянно мерзла и была такой несчастной. А теперь… Как это прекрасно — всегда видеть солнце… быть в безопасности… и с тобой!

— Со мной ты всегда будешь в безопасности, — заверил ее лорд Шелдон. — Вот почему, любовь моя, я с нетерпением жду, когда этот пароход прибудет в Сингапур и я смогу сделать тебя своей женой!

Его губы находились совсем рядом, и Азалии больше всего в жизни хотелось к ним прикоснуться.

И в то же время она внезапно оробела.

— Ты… уверен… ты точно уверен, что я в самом деле подхожу тебе? — спросила она. — Ведь ты… такая важная персона и такой умный… И я боюсь, что… буду делать что-нибудь не так, как нужно.

— Этого никогда не произойдет, любовь моя, — ответил он, — и вообще, вопроса о том, подходишь ты мне или нет, просто не существует. Ты моя, вся моя! Мы созданы друг для друга, Азалия, и я уверен, что мы оба это поняли еще в тот вечер, когда я тебя поцеловал в кабинете генерала.

— Этот поцелуй был самым… чудесным из того, что происходило со мной в жизни, — прошептала Азалия.

— И со мной, — ответил лорд Шелдон, — но я уверяю тебя, моя радость, что все только начинается. Нам предстоит еще многое узнать друг о друге, многое открыть для себя. Нам довелось обрести любовь, и она будет расти и шириться, пока не заполнит целый мир — твой и мой.

Азалия затаила дыхание.

Слова лорда Шелдона отзывались в ее душе; она сознавала, какой глубокий смысл кроется в сказанном; у китайцев это называется «мир позади мира».

На мгновение их глаза встретились, и потом она очень тихо прошептала:

— Я люблю тебя! И всю свою жизнь буду стараться стать такой… какой ты хочешь меня видеть!

— Я люблю тебя! — так же шепотом сказал лорд Шелдон. — И всю свою жизнь посвящу тому, чтобы сделать тебя счастливой, моя дорогая, мой драгоценный Благоухающий Цветок, который навсегда обрел место в моем сердце.

Он привлек ее к себе и поцеловал в губы.

Сначала поцелуй был нежным и осторожным. Но когда лорд Шелдон ощутил, как Азалия задрожала и прижалась к нему, огонь вспыхнул в них обоих, пробежал по жилам и коснулся их уст.

Это было блаженство, невыразимая и безграничная радость, восторг и волшебство.

Их счастью вторило ласковое море, синее небо и усталое солнце, уже коснувшееся своим пылающим краем одной из горных вершин.

Весь мир принадлежал им, а они были частью мироздания, воплощением его совершенства и чуда, именуемого волшебным словом — любовь.

Примечания

1

«Большая игра» — геополитическое соперничество между Российской империей и Великобританией за господство в Азии в XIX — начале XX века, в России получившее название «Турниры теней».

2

Ван Шу — в китайской мифологии небесный возничий, везущий Луну.

3

Имеется в виду библейский эпизод — изгнание из Рая после грехопадения: «И изгнал Адама, и поставил на востоке у сада Едемского Херувима и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни» (Быт. 3: 24).

4

«Небесные кони» — так в древности китайцы назвали особую породу лошадей — ферганских аргамаков, которых разводили в государстве Давань, красивых, выносливых и потеющих кровью, что якобы свидетельствовало об их небесном происхождении.

5

Горы Куньлунь — земная обитель богов.

6

Юй-хуан шан-ди — в китайской даосской и поздней народной мифологии Верховный владыка, которому подчинена вся вселенная: небеса, земля и подземный мир, а также все божества и духи.

Content

Барбара Картленд
Благоухающий Цветок

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Примечания