Лариса Шкатула

Шпионка для тайных поручений

Пролог

Княжна Софья Астахова прибыла в Монпелье[1] 25 июня 1785 года и остановилась в гостинице «Золотая лилия», которая считалась лучшей в городе. Слава богу, что теперь у княжны было достаточно денег — она могла не стеснять себя в тратах.

Свою горничную Агриппину Софья оставила в небольшом французском селе близ города Дежансон, где бедняжка должна была поправить свое здоровье, изрядно пошатнувшееся после перенесенных девушкой жестоких потрясений. Испытала она их отчасти по вине своей госпожи. Хотя и вине невольной.

Княжна Астахова уехала из России во Францию после того, как ее мать умерла, а ее жених — граф Леонид Разумовский — вынужден был срочно отбыть в Швецию, так как убил на дуэли графа Воронцова.

Никто точно не знал, почему случилась эта дуэль. Поговаривали, что граф Воронцов оскорбил каким-то образом честь княжны Астаховой…

Вообще отношения обоих молодых людей с княжной Астаховой были окутаны тайной. Ходили слухи, что Софья однажды пропала, что брат искал ее по всему Петербургу и не нашел, а потом вроде она объявилась сама, но где была целых два дня, о том никому не известно.

Можно было предположить, что в ее исчезновении повинен покойный Воронцов, но подобное предположение большинством петербуржцев отрицалось по той причине, что графа считали человеком здравомыслящим, несмотря на его постоянное ерничанье и так называемые психологические опыты, которые он проводил над своими знакомыми. Не мог он пуститься в подобные авантюры еще и потому, что вовсе не был ни злодеем, ни романтиком, все его провинности и проступки были мелкие, высоких людей не задевающие и не выходящие за рамки приличий.

Граф Разумовский вынужден был уехать так быстро, что не успел даже проститься со своей невестой, княжной Софьей, которую горячо любил.

До поры до времени и княжне казалось, что она Разумовского любит. Но прошло всего два месяца, и вот уже образ жениха стал тускнеть в памяти Софьи Николаевны, вытесняясь постепенно человеком, который бескорыстно помог княжне выбраться из неприятной истории, приключившейся с ней во Франции.

Кроме того, она узнала, что этот достойный человек посвятил себя ремеслу необычайному — он выполнял секретные поручения Коллегии иностранных дел России.

Молодой чиновник Коллегии Григорий Тредиаковский, оказывается, уже не единожды рисковал жизнью, исполняя свои служебные обязанности.

Из близких родственников у Софьи остался лишь старший брат — князь Николай Николаевич Астахов.

Поскольку случившаяся дуэль не могла не коснуться его самого, он счел, что для блага семьи следует сестру немедленно выдать замуж. Естественно, за другого, а не за уехавшего из России жениха. И проявил завидное рвение, чтобы найти красавице Софье достойного супруга. Неважно, что внешность и возраст нового претендента на руку сестры, мягко говоря, оставляли желать лучшего. Главное, он соглашался вести ее под венец и тем самым прекратить всяческие пересуды о скандале, бросавшем тень на незапятнанное доныне имя князей Астаховых.

В Петербурге же распространилось мнение, что в состоявшейся дуэли и в смерти графа Воронцова виноват не столько граф Разумовский, сколько сама княжна Софья.

Прежде, мол, она одного за другим отвергала претендентов на ее руку и сердце, отчего дожила в девичестве до двадцати пяти лет; ее уже называли старой девой, а еще Мраморной девой, и вот теперь она наконец решилась выйти замуж. Но и здесь все обстоятельства были против Сони: в петербургских гостиных ходили слухи и сплетни, так как незадолго до того Разумовский собирался жениться совсем на другой барышне.

Получалось, что Софья Астахова не только расстроила предполагаемую свадьбу, отдав руку и сердце графу Леониду, но и не отвергла многолетние ухаживания Воронцова.

Понятное дело, молодые люди столкнулись на узкой дорожке, и один из них погиб.

Брат девицы, которая послужила для дуэлянтов камнем преткновения, князь Николай Астахов как раз накануне означенного события выгодно женился на дочери первой камеристки и наперсницы императрицы — Дашеньке Шарогородской, бывшей невесте Разумовского. Поговаривали, будто суровая теща сказала зятю:

— Сделай так, чтобы скандал нас не коснулся.

Что еще мог сделать князь Николай Николаевич, как не заняться поисками жениха для своей сестры?

Как говорится, ищущий да обрящет. Астахова не волновало, что генерал-аншеф Старовойтов, вдовец, был в три раза старше его сестры. Князь думал о своей репутации, искренне полагая, что заботится в первую очередь о Софье.

Однако последовавшие за его усилиями замять скандал события удивили не только самого князя Астахова, но и весь петербургский свет.

Княжна Софья Николаевна — девица весьма неглупая, знающая несколько иностранных языков, знакомая с произведениями Вольтера и Дидро, — в один прекрасный день просто уехала из Петербурга, не поставив в известность о своих намерениях никого. В том числе и брата.

Правда, сообщи она ему о своих намерениях, вряд ли ей удалось бы их осуществить.

Она больше не могла да и не хотела плыть по течению жизни, ибо поняла, что в силах изменить ее по своему разумению. И даже получать от этого немалую прибыль. А также, конечно, быть в обществе людей, приятных ей…

Дело в том, что любовь к истории, чтению всевозможных документов, рукописей помогла Соне однажды обнаружить в записях своего деда, князя Еремея Астахова, упоминание, что во Франции, в Дежансоне, должно существовать большое количество тайно произведенного неким маркизом Антуаном де Баррасом золота в слитках, половина из которого якобы принадлежала деду Софьи.

А до этого она совершенно случайно нашла тайную лабораторию деда, о которой никто из Астаховых и не подозревал, где находилась малая часть того самого золота, что все еще, возможно, оставалось во Франции.

Брат Сони князь Астахов, как само собой разумеющееся, прибрал найденное золото к рукам и, похоже, забыл, что именно благодаря сестре он получил в свои руки некоторые средства, коих прежде не имел. И что именно это дало ему возможность жениться на богатой и знатной Даше Шарогородской.

Соня не стала ему о том напоминать. Ничего не поделаешь, ежели благодарность перестала входить в число добродетелей брата Николая. Она здраво рассудила: найденного в лаборатории деда золота ей не видать, а потому решила отправиться во Францию и выяснить, известно ли о тамошнем золоте потомкам маркиза. А если известно, то не может ли она получить его по праву наследницы?

Поездка во Францию оказалась не напрасной. Соня в который раз убедилась, что исполнения всякого желания можно и нужно добиваться, под лежачий камень вода не течет, а дорогу осилит идущий…

Княжна Софья не только сумела раздобыть на поездку нужную сумму денег, но и отыскала знающего человека — весьма расторопную женщину, которая подготовила для нее необходимые документы на поездку, а также сохранила ее намерения в тайне от брата.

К своему удивлению, во Франции она еще застала в живых маркиза Антуана, довольно бодрого старика восьмидесяти девяти лет, которого некстати, как раз накануне ее приезда, свалил жестокий приступ подагры.

Маркиз де Баррас обрадовался приезду Сони. В подвале его замка действительно лежало золото из золотоносной руды, которое он когда-то получил собственноручно, построив по своим же чертежам оборудование для этого.

А закупить все необходимое для этого производства Антуан смог лишь благодаря деньгам, коими в свое время его щедро снабдил князь Еремей Астахов.

Русский друг маркиза погиб у себя на родине внезапно, не оставив насчет своей части золота никаких распоряжений. Потому маркиз все медлил, говорить об этом или не говорить единственному законнорожденному сыну, которого, впрочем, считал человеком недостойным, способным на отвратительные поступки. И, как впоследствии оказалось, самые худшие опасения старого маркиза оправдались…

Сын Антуана де Барраса — Флоримон — не знал, где отец прятал золото, но подозревал, что оно существует. То есть он не думал, что это именно золотые слитки, но в том, что отец богат, не сомневался.

Он упрекал отца в прижимистости и, случалось, нарочно провоцировал старого маркиза обращаться к своему тайнику, убеждая его в том, что еще чуть-чуть, и замок де Баррасов опишут за долги. Предчувствие его не подводило: деньги всякий раз появлялись, хотя пройдоха-батюшка тщательно скрывал свой тайник и не давал сыночку себя выследить.

Тогда Флоримон подстроил ловушку отцу и кстати приехавшей к нему из России княжне Астаховой. Под предлогом ремонта перевел заболевшего старика-маркиза в комнату, в которой имелся тайный глазок и устройство для подслушивания разговоров, ведущихся в ней.

Теперь Флоримон точно узнал: золото есть! Но то, как он приготовился его получить, говорило не только о непорядочности Флоримона, но и о его изощренно-жестокой фантазии.

Агриппину, горничную княжны, Флоримон и отдал своему слуге, поднаторевшему на насилии и укрощении строптивых девственниц, которых потом его господин продавал в публичные дома Европы и Востока.

Флоримон де Баррас пригрозил Софье, что то же самое может произойти с самой княжной, если она ему не покорится.

Негодяй решил не останавливаться на достигнутом и стал шантажировать своего отца. Перед Антуаном он поставил условие: ему покажут хранилище золота, а Софья Астахова согласится стать его женой — только тогда он не причинит ей никакого вреда.

Риска в таком шантаже для него не было, потому что Флоримон понимал: батюшка сделает все, чтобы защитить дочь своего покойного друга.

В действительности все случилось вовсе не так, как хотелось молодому негодяю. Маркизу Антуану де Баррасу и Софье удалось от Флоримона ускользнуть, но они понимали, что тот все равно на этом не успокоится.

Флоримон до нынешнего времени добывал себе средства к жизни именно тем, что занимался кражей и продажей в рабство молодых красивых девушек, которые приезжали на воды в Дежансон. Организованные им похищения в конце концов приняли такие размеры, что стали всерьез беспокоить короля Франции Людовика XVI. К нему все чаще стали обращаться правители других стран, в том числе и России.

Императрица Екатерина отправила даже одного из своих тайных агентов с наказом найти пропавшую дочь знатных родителей, вернуть ее семье, а похитителей передать в руки французского закона.

Как раз накануне происшедших с княжной событий ей довелось познакомиться с неким Григорием Тредиаковским. Григорий ехал вместе с Софьей из России во Францию в одной почтовой карете.

События сблизили молодых людей, и, несмотря на то, что Григорий оказался не слишком разговорчивым и не спешил посвящать Софью в свои планы, он все же обмолвился, что ему поручено высшей властью России принять меры к розыску и возвращению домой похищенной злоумышленниками юной Варвары Шаховской, единственной дочери аристократов старинного рода.

Тредиаковского снабдили немалыми деньгами. Король Людовик XVI, к которому от имени русской императрицы обратился за помощью посол России во Франции, выдал молодому человеку бумагу со своей печатью. В ней король требовал от всякого, к кому Григорий обратится, помогать ему всеми средствами.

Разрешалось также чрезвычайному агенту пользоваться услугами своих соотечественников, если в том настанет нужда. Таким образом, молодой человек вполне законно привлек к своему делу любознательную княжну Астахову.

Девушка владела несколькими европейскими языками и охотно согласилась обучаться таинствам своего нового занятия, неожиданно выявившего в ней тягу к авантюризму.

Правда, обучаться пока было некогда. Похищенную девушку Варвару Шаховскую увезли в Марсель, где нужно было во что бы то ни стало ее перехватить. В противном случае вряд ли удалось бы найти ее где-нибудь в Стамбуле или выкрасть из чьего-то гарема, ведь девушку везли на рынок рабов.

1

Городок Монпелье оказался небольшим, с узкими, не слишком чистыми улочками; здесь в это время года было жарко, как и во всех южных городах.

Зеленых насаждений в городке было крайне мало, потому приехавшие сюда тщетно искали какой-нибудь тени, кроме тени от домов, каковая не давала прохлады парков и рощ. Княжна готова была уже и вовсе разочароваться в сем городе, но, походя по его улочкам, она увидела несколько очень красивых домов, вызывавших у любого человека восхищение своей архитектурой. Дома эти тут же примирили ее с Монпелье.

Наверное, Соне пришлось бы нелегко в этой жаре — после прохладного лета Петербурга она тяжело привыкала к климату юга, но местные жители рассказали ей, что в Монпелье имелось живописнейшее местечко, называемое горожанами площадь Пейру. Туда она и не замедлила пойти, едва успев устроиться в гостинице и позавтракать. Здесь ежедневно прогуливался весь город, дыша желанной прохладой, которую давали насаженные на площади многочисленные деревья.

Площадь Пейру, расположенная на возвышенности, чистая, украшенная статуей Людовика XIV, удивляла взор новичка своим старинным акведуком, откуда вода шла в город. Соня в очередной раз могла убедиться в том, что и прежде люди понимали толк в прекрасном. А главное, умели это прекрасное создавать.

С площади открывался вид на Средиземное море. Местные жители рассказывали, что при восходе солнца отсюда можно разглядеть даже Испанию, но Соня еще не успела в том убедиться.

Документы у княжны были выправлены на имя баронессы Софи де Кастр, уроженки города Нанта. Ее наставник Григорий Тредиаковский считал, что Софья Астахова по выговору подлинная француженка. Имя ей оставили прежнее, на случай, ежели она лицом к лицу столкнется с кем-то из ее знакомых петербуржцев — трудно ведь найти на земле место, куда бы любопытные русские не заглядывали.

Впрочем, сейчас Соню — мадемуазель Софи — мало кто узнал бы! Высокая прическа, украшенная цветами, изменила ее больше, чем когда-то темный парик. Дорогая французская помада сделала губы яркими и блестящими. Но больше всего изменила Соню ее величественная осанка, а ведь ей пришлось этому учиться всего несколько часов! На большее просто не оказалось времени.

У прежней Софьи никогда не было такого надменного взгляда, такого поворота головы, таких небрежно-царственных жестов. Нет, такое не дается за один день. Конечно, сыграло свою роль и воспитание, полученное княжной в Петербурге, потому что стоило Соне на мгновение опустить плечи, как тут же внутренний голос напоминал ей: осанка! И она снова выпрямлялась.

С недоверием и затаенной радостью рассматривая в зеркале свой изменившийся облик, Софья думала, что, не встреть она Тредиаковского, так во всю жизнь могла и не узнать, на что она способна и какие силы в ней, оказывается, дремлют.

— Говорят, детей аристократов учат таким повадкам с детства! — восклицал Григорий с возмущением. — Ерунда это, дань модным романам. В жизни мы видим княжну, которая имеет спину скорее сутулую, чем прямую…

— Учили аристократку не тем повадкам! — пробормотала Соня; менторский тон Григория ее смешил.

— Именно не тем! — ничуть не сбившись с тона, продолжал ее мучитель. — Притом наша аристократка все время норовит опустить взор в землю, словно потеряла кошель с деньгами и теперь его ищет, или как крепостная девка, которая не смеет взглянуть на своего господина, а заодно и на все остальное человечество. Нет чтобы направить величественный взор на собеседника, чтобы он смущался от силы и уверенности в себе красивой женщины. Ежели, конечно, ее сиятельству нынче не нужно изображать деревенскую простушку…

Когда, забывшись, Соня начинала сутулиться — разве можно совершенно измениться за один день? — она вспоминала наказы мадам Эстеллы, ее жесткие пальцы на теле, указывающие:

— Спину держать! Живот держать! Шею держать!

По ее мнению, нельзя было давать себе спуску ни на минуту.

И сутулость, и неуверенность в себе княжны Софьи Астаховой можно было объяснить. Она выросла в семье не слишком богатой, если не сказать бедной, которая могла уповать лишь на знатность рода, пока случайно не разбогатела уже после смерти отца и накануне смерти матери.

Оттого Софья и не была уверена в себе, оттого и не держала осанку, потому что прежде не любила выходить в свет, блистать на балах. Ей казалось, что в таком случае она становится слишком уязвимой, беззащитной перед кем-то жестоким и безжалостным, который провозгласит на весь зал:

— Посмотрите, это княжна Астахова, бесприданница. У нее второй сезон одно и то же платье! А нос дерет, что твоя королева! Что еще остается делать беднякам!

Или что-нибудь в том же роде. Теперь Софья Астахова была богата. По крайней мере, она знала, где ее богатство лежит и как его взять, но это уже не было для нее главным, ибо на первое место в ее жизни вышло приключение.

Горячая кровь деда-авантюриста до поры до времени не давала о себе знать. Точнее сказать, прежде о таких своих наклонностях княжна даже не подозревала.

Но и тогда, оказывается, она осмеливалась бросать вызов свету, отвергая предложения и знатных, и богатых женихов. Но получилось как в поговорке: женихов много, да суженого нет. Бог наказал ее за гордыню… Ну да что теперь о том думать!

Раньше Соня жила чужими чувствами и впечатлениями, в огромных количествах поглощая книги на французском, реже — на английском языке, где эти самые приключения сплошь и рядом происходили с героями романов.

Она читала все подряд и поневоле заглушала тот голод к новым впечатлениям, который проснулся в ней теперь. А проснись он в ней прежде, на что Соня могла бы рассчитывать? Разве что на поездку в принадлежащее ей крохотное именьице, чудом не проданное матерью в трудные для семьи времена.

Нынче же ей мог принадлежать весь мир!

Итак, оставив свои вещи в гостинице и наскоро позавтракав, Соня теперь взирала с высоты площади Пейру на Средиземное море, к которому должна была выехать на следующий день. Впрочем, не ранее того, как в город приедет Григорий Тредиаковский. Ему еще зачем-то нужно было посетить Париж.

Соня не стала проявлять излишнее любопытство, что за дело его там ждало: захочет — расскажет. Сама она поневоле объехала главный город Франции стороной, успокаивая себя, что когда-нибудь она выберет время, чтобы обозреть не спеша сию столицу мира, как о ней отзывались путешественники.

Из Монпелье Соня должна была ехать в Марсель вместе с Григорием и, надо сказать, уже ждала его с нетерпением.

Она смотрела на великолепный вид, расстилавшийся перед нею, и жалела, что нет рядом горничной Агриппины, каковую с некоторых пор она могла бы называть компаньонкой. Можно было представить, как ахала бы эта девчонка и восторгалась красотами, открывавшимися с площади Пейру, в то время как ее госпожа, едва лишь взглянув, думает о предстоящей поездке в Марсель.

Соня не могла о ней не думать. Флоримон де Баррас успел переправить в Марсель ту самую русскую девушку — Варвару Шаховскую, родители которой просили императрицу о помощи, и государыня Екатерина им ее обещала.

Еще в Дежансоне Григорий узнал от одного из своих французских коллег, что скоро в Марсель прибудет судно турецкого султана. На нем должны увезти в эту чужую страну девять красивых девушек из разных стран Европы, которые станут наложницами сына султана. Ко дню рождения своего сиятельного отпрыска отец решил подарить ему небольшой гарем.

Агент-француз уверял, что одна из этих девяти девушек — Варенька Шаховская.

А Григорий Тредиаковский и теперь его помощница Софи де Кастр собирались сделать все для того, чтобы этого не допустить.

Собственно, Соня даже не представляла себе, чем она будет заниматься. Девушка успокаивала себя лишь тем, что со временем она всему научится, и, кто знает, может, ее умению позавидует сам Тредиаковский.

Пока же княжна могла только догадываться, почему задержался в Париже Григорий. Ему нужна была помощь французских властей.

План вызволения Вареньки, очевидно, у Григория имелся, а баронесса де Кастр вынуждена была болтаться без дела в Монпелье, изображая собой богатую праздную дуру!.. Это, конечно, Соня сказала о себе сгоряча: не думала же она, что Григорий будет посвящать ее во все подробности дел, толком еще не зная, на что она способна.

Софья не понимала, почему она так злится. В любом предприятии — это известно и ребенку — ничего не делается быстро.

— Быстро только кошки родятся! — сказала бы в этом случае покойная княгиня Астахова.

Пожалуй, Соне лучше сейчас думать о чем-нибудь другом. Например, вспоминать об оставшейся в Дежансоне Агриппине.

Несчастье, которое случилось с девушкой, побудило княжну Астахову ускорить обещанное вознаграждение — дать своей горничной, которая была ее крепостной, вольную. Сей документ она подписала в присутствии нотариуса, вдовы Фаншон и Григория Тредиаковского. Но и этого ей показалось мало.

Маркиз Антуан де Баррас потихоньку выздоравливал в доме своей давней знакомой — мадам Фаншон. Об отношениях с этой достойной женщиной, миловидной и веселой, он предпочитал не распространяться, но два ее сына-погодка удивительным образом походили на самого маркиза. Правда, только лицом, взяв крепость фигур и саженные плечи от предков по линии матери…

Сыновья вдовы относились к маркизу почтительно, как и подобает относиться простолюдинам к аристократу, называли «ваша милость» и целовали руку. Несколько раз, думая, что никто не видит, старый маркиз останавливал любящий взгляд на плечистых фигурах сыновей Фаншон, и в глазах его мелькала гордость. Или это Соне только казалось?

Княжна с легким сердцем оставила свою горничную Агриппину в этой дружной семье, уверенная, что о ней хорошо позаботятся. Самой горничной Соня дала двести рублей. Агриппина даже испугалась.

— Ваше сиятельство, вы хотите оставить меня здесь навсегда?

— Нет, дорогая, — ласково улыбнулась ей Соня. — Я непременно приеду за тобой, если ты хочешь по-прежнему быть рядом со мной. А пока привыкай к тому, что ты свободная женщина и можешь располагать собой, как пожелаешь. Мне нужно съездить в Нант к Луизе, а на обратном пути я заеду в Дежансон, и мы непременно увидимся. А потом поедем в Италию, в Англию или Шотландию…

Шотландия была мечтой Сони с детства, но пока обстоятельства складывались так, что поездку в страну Вальтера Скотта на время придется отложить.

Посвящать Агриппину в свои отношения с Тредиаковским она считала излишним, а на вопрос девушки о том, где теперь Григорий Васильевич, княжна пожала плечами и ответила:

— Говорил, вроде ему в Париж надобно… Зато Соня рассказала маркизу, как обошелся с девушкой его сын, и Антуан де Баррас был потрясен. Флоримон!.. В его жилах текла кровь древней династии Капетингов, чьи потомки не раз прославились в крестовых походах…

— Я должен загладить свою вину перед этой девушкой! — вне себя от горя твердил старый маркиз.

Когда Софья рассказала об этом пострадавшей горничной, та умилилась.

— Так и сказал — загладить вину? — повторяла она, недоверчиво покачивая головой, и признавалась своей госпоже: — Не правда ли, маркиз до сих пор красив! Сразу видно, что он знатный человек… Он так много знает!.. Он даже поцеловал мне руку!

Княжна про себя посмеивалась: кому бы в России пришло в голову поцеловать руку крепостной девке? Но соглашалась, что порода в маркизе видна до сих пор. Старость не обезобразила его лицо, а сделала еще величественней.

Вообще-то оставить Агриппину в Дежансоне посоветовал княжне Тредиаковский.

— Агриппина перенесла тяжелое потрясение, — сказал он. — Представьте, как бы вы чувствовали себя, окажись на ее месте. Она стесняется вас, стесняется окружающих. Девушку мучает стыд. Ей кажется, что все знают о ее позоре…

Соня представила. Вернее, попыталась представить. Картина показалась ужасной. У нее даже мурашки по коже побежали. Но вот сама Агриппина… Что-то Соня не видела у нее особых мучений.

Княжна знала, что и в простом народе девушки не меньше заботились о своей невинности, чем девицы знатного рода. А уж потерять девственность через насилие! Многие накладывали на себя руки от горя. По крайней мере, так всегда считала Соня, так она читала об этом в романах. Агриппина же порыдала денек, повздыхала, а потом философски заметила:

— Что же делать, девичество не вернуть. Видать, мне на роду написано остаться незамужней, хотя теперь и вольной. Господь награждает нас за муки и терпение. Если я стану работать, то со временем смогу накопить денег и, например, открыть какую-нибудь лавочку, где стану торговать благовониями или цветами. Я еще не решила…

Софья была разочарована: это и все горе? А потом подивилась планам восемнадцатилетней девушки: первое, о чем та стала размышлять, — как выжить, как обеспечить себя средствами. Пожалуй, и княжне стоило поучиться у горничной стойкости и практическому отношению к жизни. Потому, наверное, она и усомнилась в словах Григория о потрясении Агриппины и о том, что ей надо дать время прийти в себя.

Для себя Соня объяснила: высокие чувства девушкам из простого народа недоступны. И, потеряв честь, руки на себя они вовсе не накладывают.

Накануне ее отъезда в Монпелье маркиз Антуан почувствовал себя гораздо лучше. Он мог уже понемногу ходить, что и делал, опираясь на руку Агриппины. Он подолгу что-то рассказывал девушке, а та согласно кивала.

Это несказанно удивляло княжну: что может быть общего у такого старого, образованного человека, как маркиз, со служанкой, которая едва научилась читать и писать? Уж ей ли не знать, как простовата Агриппина, как примитивно судит она о жизни… Или маркиза де Барраса всю жизнь тянет к простолюдинам?

Как бы то ни было, о своей бывшей крепостной она могла не беспокоиться. Маркиз был достаточно богат, чтобы позаботиться об Агриппине ежели не самому, то посредством своих денег.

С Софьей Агриппина расставалась без слез и, кажется, без сожалений, что, надо сказать, княжну задело. Может, и вправду лучше оставить ее насовсем во Франции? Но оказалось, что Агриппина лишь поверила прежним обещаниям Софьи. Теперь она только повторила:

— Ваше сиятельство обижены на меня за то, что пришлось дать вольную той, у которой вся родня — крепостные? Вы поэтому оставляете меня здесь?

— Но тебе больше ничто не угрожает, — удивленная ее горячностью, проговорила Софья. — Кроме того, если ты захочешь выйти замуж, я дам тебе неплохое приданое. Тебе достаточно будет лишь сказать о том маркизу Антуану, мы с ним обо всем договорились.

— Так-то оно так — задумчиво сказала Агриппина. — Да только скучно тут жить… Вы увидите море, а я тоже всегда мечтала на него посмотреть…

С Агриппины мысли Сони перекинулись на Альфонсину де Шовиньи. Альфонсина — пособница Флоримона де Барраса, контрабандиста и работорговца, занималась тем, что сообщала Флоримону о красивых женщинах, которые приезжали в Дежансон. По ее наводке те в некий момент исчезали из города, и больше старуха их не видела. Потом она присваивала себе вещи и деньги своих постоялиц. До сих пор ни одна из девушек, попавших в лапы преступника Флоримона, обратно не возвращалась.

Теперь, скорее всего, остаток жизни старая Альфонсина проведет в тюрьме, она будет наказана по всей строгости закона.

Соня тогда с восторгом говорила Григорию об умелой французской полиции. Она чуть ли не прославляла французских служителей закона, которые строго карают порок.

Правда, Тредиаковский эти ее горячие восторги быстро охладил.

— И в этой стране, как во всех других странах, закон представляет собой паутину для мелких мух, — усмехнулся Григорий в ответ на ее замечание. — Крупные мухи минуют ее с завидной легкостью…

И Соня продолжала размышлять о превратностях судьбы, о том, чем ей предстоит заниматься в недалеком будущем. Она узнала, что Тредиаковский — тайный агент некоего чиновника Коллегии иностранных дел.

Чего греха таить, до настоящего времени княжна Астахова относилась без уважения к Коллегии, после того как узнала, что ее чиновники не только позволяли себе перлюстрировать письма граждан, но некоторые из них вообще не доставлялись адресатам, тем самым порой лишая людей очень многого. Например, как в случае с ее семейством…

Кто знает, получи семья Астаховых в свое время письмо маркиза Антуана де Барраса с сообщением о находящемся в его распоряжении золоте, половина из которого принадлежала Еремею Астахову, может, его сын князь Астахов Николай Еремеевич поехал бы во Францию, откуда вернулся бы уже богатым человеком. И, может, тогда маменька, княгиня Мария Владиславовна, не умерла бы слишком рано от горя и беспокойства за судьбу своих детей…

И вот теперь так странно складывалась жизнь, что Софья стала служить ведомству, которое прежде не уважала.

А что Григорий скомандует ей, когда приедет? Может, скажет: «Немедленно выезжаем!» И она должна будет слушаться беспрекословно, потому что первым и непременным условием их совместной работы в будущем господин тайный агент поставил именно это: выполнять без возражений все, что он прикажет, безо всяких женских штучек — то бишь истерик и капризов.

Соня про себя обиделась: она вроде никогда не была истеричкой, но вслух ничего не сказала. Разве что подумала: скорей всего, Тредиаковский попросту не разбирается в женском характере. Ни одна женщина доселе как следует не увлекла его, вот он и смотрит на весь прекрасный пол со снисхождением: мол, от него в жизни мало пользы. Только для продолжения рода и годится!

Равнодушие Григория — или его умелое притворство — всерьез задевало Соню.

Григорий не высказал никакого восторга в ответ на ее предложение вместе с ним найти и доставить в Петербург похищенную злоумышленниками Вареньку Шаховскую. Просто согласился, и все. Словно сама по себе княжна Софья Астахова не могла представлять интереса для него… Неужели ей так важно внимание мужчины? Раньше подобные мысли к ней не приходили… Поздновато вы созреваете как женщина, Софья Николаевна! Как бы то ни было, а на работу княжну взяли и указание ей дал новый начальник сухо и коротко: «Приехать в Монпелье, остановиться в гостинице и ждать моего приезда». Это и все? А что Соне можно и чего нельзя? Например, можно ли знакомиться с кем-нибудь? А если можно, то о чем с ними говорить? Мог бы господин Тредиаковский и поподробнее рассказать Софье о ее будущей работе и о том, как она должна вести себя с окружающими!

2

Обслуживание богатых постояльцев в гостинице было заведено на таком высоком уровне, что Соня смогла обходиться без собственной горничной. Достаточно ей было дернуть за сонетку, как являлась гостиничная служанка и помогала красавице-баронессе приготовиться ко сну, а завтрак или ужин, как, например, нынче, по ее желанию накрывали в номере.

Соня объяснила, что ее горничная заболела и осталась в Дежансоне. Не везло ей на собственных горничных, уж очень они у Сони оказывались болезненными…

По совету той же служанки, которая прониклась бедами баронессы, Соня заказала ростбиф, который в этом отеле готовили превосходно. Права оказалась Ортанс: еда была вкусной, и княжна предалась греху чревоугодия.

На столе даже стояла бутылка прекрасного вина, которую Соня не заказывала. Как пояснила Ортанс, это прислал своей постоялице хозяин.

— За счет заведения, — уточнила девушка. Соня не успела еще закончить ужин, как в дверь постучали. Поскольку в этот момент Ортанс рядом с нею не было, княжне пришлось идти и самой открывать дверь. Перед нею стояли двое мужчин, один из которых был ей знаком и прозывался Григорием Тредиаковским.

— Вы позволите войти, баронесса? — невинно поинтересовался у нее Григорий.

— Пожалуйста, конечно, входите! — скороговоркой произнесла Софья, пятясь в глубь номера.

— Вы словно бы мне не рады! — укоризненно покачал он головой, в то время как другой, Соне незнакомый, некоторое время просто пожирал ее глазами и только потом прошел в номер вслед за Григорием. — А ведь я привез вам вашего мужа!

— Какого мужа? — хрипло прошептала Соня: нет, до того, как она станет настоящим тайным агентом и научится подобные новости воспринимать хотя бы внешне спокойно, пройдет, по-видимому, немало времени.

— Вы меня удивляете, баронесса! — продолжал выговаривать Соне ее начальник. — Вашего мужа! Барона Себастьяна де Кастра. Поздоровайтесь с ним, не будьте так жестоки!

Соня подала руку незнакомцу, и тот благоговейно ее поцеловал.

— Ну что, барон, нравится вам ваша жена? — Тредиаковский пальцем, совсем по-мальчишески, ткнул товарища в бок.

— Очень нравится! — несколько смутился тот, но одобрительного взгляда от Сони не отвел.

— По-моему, вы ей тоже пришлись по вкусу! — кивнул Григорий и поинтересовался у Сони: — Ваши вещи сложены?

Она кивнула.

— Вот и славно. Вызовите гостиничного слугу, пусть снесет их вниз. Сейчас мы отправляемся.

— Пусть мадемуазель Софи доест свой ужин, — заступился за Соню мнимый барон. Или он был настоящим?

— На ночь много есть вредно, — не согласился Тредиаковский, подцепляя вилкой отрезанный Соней кусок мяса и отправляя себе в рот. — Что вы тут едите? О, это вкусно! Себастьян, не желаете попробовать?

— Спасибо, я сыт! — холодно ответил тот.

— Ох уж эти мне французы! — притворно вздохнул Григорий. — Не вы ли совсем недавно сами торопили меня, уверяя, что мы можем опоздать и наших подопечных увезут в Стамбул? А теперь вам уже жалко, что мы оторвали княжну от ужина… Ладно, не хмурьтесь. Кое-что мы сможем взять с собой, если завернуть вот в этот пакет.

Он ловко и быстро собрал со стола еду, которая и вправду могла пригодиться в дороге. Кивнул появившемуся на звонок слуге на чемоданы и церемонно предложил Соне руку.

— Вы, друг Себастьян, муж этой очаровательной женщины, а я буду ее престарелым дядюшкой.

Соня, не выдержав, тихонько засмеялась.

У дверей гостиницы их ждала карета и кучер в ливрее.

При виде их кучер соскочил вниз, распахнул перед Соней дверцу и со стуком опустил подножку. Барон подал ей руку.

Во все время их краткого знакомства Софья смогла лишь украдкой рассматривать своего «мужа». Что уж Тредиаковскому так нравится представлять ее перед другими замужней женщиной?.. Однако манеры у барона великолепные. Или и его кто-то заставлял, как Соню, «держать спину», чтобы выглядеть настоящим аристократом?

— Барон — подлинный! — шепнул ей Григорий, а когда Соня удивленно взглянула на него из кареты, обычным голосом пояснил: — По вашему лицу, как всегда, можно читать, будто по открытой книге.

— Женщина открытая — это прекрасно, — вступился за нее барон.

— Когда она выходит замуж, живет в богатом доме, принимает гостей, воспитывает детей — возможно. Но когда нужно скрывать при других свои чувства, такая открытость есть порок, который выкорчевывать надо с корнем, — не согласился Тредиаковский.

Он разговаривал с французом так, будто Соня не княжна, а его крепостная девка! Словно он ее хозяин и сейчас выпорет кнутом за ослушание. Если уж на то пошло, говорить о женщине в третьем лице в ее присутствии вообще дурной тон! Ей бы сейчас нужно обидеться, выйти из кареты и возвращаться в Дежансон. Нанять повозку, отвезти золото… Да что там нанять! На такие деньги эту самую повозку можно купить. И не одну. И кучера купить…

Ишь как она широко размахнулась! Да можно ли быть уверенной в том, что у нее хватит ума и силы, чтобы найти для себя верных людей, а потом держать их крепкой рукой, чтобы слушались ее беспрекословно! Она вполне может не разобраться, нанять каких-нибудь разбойников вроде Флоримона, которые могут ограбить ее и убить…

Соня думала об этом с ожесточением, смакуя детали, словно и вправду собиралась уйти от Григория. Увы, это был всего лишь тихий бунт. Мысленный.

К тому же как вывезти золото через несколько границ? Ей, которая не имеет ни житейского опыта, ни простейшей хитрости. Кроме Агриппины, ей и положиться-то не на кого. Эта девчонка по сравнению с Софьей знала о жизни гораздо больше.

Оба мужчины сели на сиденье напротив Сони, и карета тронулась.

— Что это вы, Софья Николаевна, так тихи и немногословны? Только «да» и «нет» изволите пробурчать. У вас плохое настроение оттого, что мы не дали вам доужинать?

— Вы, Грегор, обидели мадемуазель Софи, — вступился за нее барон.

— Ах, какие мы нежные! — фыркнул тот. Соня не могла понять, что с ним случилось.

Тредиаковский прежде относился к ней со всем уважением и не позволял подобных высказываний. Наверное, с его стороны это была всего лишь игра. «Или он ревнует тебя к барону!» — подсказал внутренний голос.

Словно повинуясь ему, Соня внимательно посмотрела на Тредиаковского, и он вдруг смутился под ее взглядом. Но упорно продолжал изображать из себя строгого наставника.

— Обижаться нам некогда, — проговорил он, скосив глаз на Себастьяна. — Боюсь, с самого утра придется приняться за работу. По крайней мере, для начала выяснить, где Мустафа, доверенный султана, держит девушек?

— Грегор, я не успел еще вам сказать… — Барон посмотрел на Софью, но Григорий кивнул: мол, говори при ней, не стесняйся. — Дело в том, что, к нашему счастью, девушек завтра не станут отправлять. Мой человек в Марселе сообщил, что две красавицы, предназначенные для гарема, заболели какой-то странной болезнью, и Мустафа сейчас в растерянности: ждать торга рабов или заменить девушек-европеек мулатками, а то и китаянками…

— К счастью для нас эта задержка или к несчастью, — задумчиво проговорил Тредиаковский, — а только нам все равно надо спешить. Мы не можем полагаться на сведения кого бы то ни было, потому что в любом случае турки могут передумать и докупить недостающих рабынь где-нибудь по дороге.

На несколько мгновений в карете воцарилось молчание.

— А могу я задать вопрос барону? — все-таки не выдержала Соня; сообщение Тредиаковского о том, что барон подлинный, удивило ее.

— Можете, — склонил голову тот.

Григорий тоже согласно кивнул.

Соня подумала, не слишком ли она покорно принимает его изменившееся настроение? В своей будущей работе она, возможно, ничего и не смыслит, но она не перестала быть женщиной. Могла же она прежде подолгу непринужденно болтать с Тредиаковским о чем угодно, а теперь…

— Скажите, Себастьян, что заставляет вас беспокоиться об освобождении русской девушки? Или вы состоите на службе?

Григорий хмыкнул: мол, ничего не могла сказать умнее, а барон де Кастр явно удивился.

— Я не состою на службе. И согласился участвовать в планах мсье Тредиаковского лишь по одной причине: среди девяти похищенных девушек есть одна француженка…

— Подозреваю, что не одна, — заметил Григорий.

Соня бросила на него досадливый взгляд, но продолжала допытываться:

— Ваша знакомая?

— Моя сестра, — выдохнул он дрогнувшим голосом.

— Простите! — Соня покаянно умолкла — теперь все стало на свои места, а то она уж подумала, что барона привлекла к делу лишь склонность к авантюризму, которой последовала она сама.

Соня рассматривала барона де Кастра не без интереса. Вьющиеся рыжеватые волосы до плеч. Необыкновенного фиалкового цвета глаза. Если они с сестрой похожи, то недаром сестра барона заинтересовала похитителей. Но все же в нем чего-то недоставало. Какой-то твердости, что ли? Внутреннего стержня, присущего тому же Тредиаковскому. Он напоминал избалованного ребенка, которому достаточно небольших усилий, чтобы добиться того, чего он хочет. А потом можно опять расслабиться в полной уверенности, что ему тотчас дадут все необходимое.

А барон между тем счел должным прояснить ситуацию, потому что до того, видимо, ждал, что это сделает Тредиаковский.

— Вчера в Марсель отправился мой дворецкий Валентен, который снимет для нас с вами дом вблизи порта.

— Для нас с вами? — повторила Соня.

— Конечно, раз вы моя жена, — он обернулся к Григорию. — Мадемуазель Софи ведь знает об этом?

— Только то, что я успел сказать баронессе при вас, — пробормотал тот. — Вы же сами видели, у нас не было времени.

— Тогда, может быть, лучше рассказать обо всем мне? — полуутвердительно произнес Себастьян, на что Тредиаковский опять только кивнул.

— Грегор сказал, что вы молоды и красивы, — начал он, обратясь к Соне, — но я, признаться, не ожидал, что вы настолько красивы!

— Спасибо за комплимент! — пробормотала Соня.

— Откровенно говоря, я хотел бы иметь такую жену, как вы… Умную, образованную… Правда, я ни за что не позволил бы ей рисковать и участвовать в предприятиях, которые могут быть столь опасны!.. Простите, если я отвлекаюсь. Так вот, я предлагаю распустить по городу слух, что в Марсель приехал барон де Кастр с женой — молодой женщиной редкой красоты. Если у Мустафы не будет другого выхода и одну девушку он найдет, а другую нет — это можно попробовать устроить, — он невольно обратит взгляд на мадемуазель Софи. Конечно, мы бы ни на минуту не спускали с вас глаз, это на самом деле ничуть не опасно, но позволило бы нашим врагам задержаться и предоставить тот самый единственный шанс, которого мы все ждем.

— Что? Опять мне играть роль живца? — возмущенно крикнула Софья.

Себастьян удивленно обернулся на Тредиаковского. Тот усмехнулся.

— Не только живца, но и разведчика. Разве не об этом вы мечтали, Софья Николаевна? Если случится так, как задумал барон, вы проникнете — вернее, вас приведут — к остальным пленным девушкам и, с нашей помощью, конечно, вы поможете им бежать.

— Я ничего не понимаю, — прошептала она, — барон только что сказал, что с меня не будут спускать глаз, а теперь вы говорите…

— Ну да, следя за тем, куда вас повезут, мы сможем обнаружить тайник работорговцев…

Соня попробовала себе представить, как она будет организовывать побег девушек, и растерялась. Та домашняя ученая девица, которой совсем недавно она была, да что там, не просто была, другой она себя и не представляла, — вознамерилась теперь стать чуть ли не девой-освободительницей.

Побег — это наверняка передвижение с большой скоростью, возможно, преодоление всяческих преград, а она… даже бегать толком не умеет, не говоря уже о том, чтобы, например, плавать!

— Что такое, ваше сиятельство? — заставил ее прийти в себя голос Тредиаковского. — Уж не испугались ли вы дела, к которому еще и не приступили?

— Нет. Просто я подумала… раньше мне не приходило в голову, что я не умею плавать.

— Будем надеяться, такое умение вам и не понадобится. А что еще вас беспокоит?

— Больше ничего, — твердо сказала Соня. Снисходительная улыбка Григория вывела ее из себя. Он по-прежнему продолжает сомневаться в ее способностях… Правда, она и сама не знает, есть ли они у нее? Но она ему покажет, чего при желании могут добиться женщины рода Астаховых!

Во время своей мысленной тирады она перехватила устремленный на нее взгляд барона и смутилась: что он так смотрит-то, с жалостью? Не такие женщины, наверное, могут приглянуться сему изнеженному красавцу.

— Теперь я думаю, что был не прав, — вдруг вымолвил барон. — Не должно быть так, чтобы мужчины прятались за спиной женщины! Мне стыдно, что такая мысль вообще пришла мне в голову. Простите меня, ваше сиятельство!

— А вот это уже пусть вас не волнует! — усмехнулся Тредиаковский. — Я хочу напомнить, дорогой барон, что мадемуазель Софи работает у меня, и я за нее отвечаю, а ваша жена она всего лишь по документам, которые могут и не понадобиться, ибо никто не знает, как в Марселе станут происходить события.

Барон де Кастр обиженно замолк.

— Не надо делать такого сурового вида, Софья Николаевна. — Теперь Тредиаковский смотрел на нее безо всякой улыбки. — Неужели вы серьезно могли подумать, будто я отправлю вас в вертеп разбойников?

— Подумала, — растерянно подтвердила Соня. — Я как раз и подумала, что наша с вами работа прежде всего опасна…

— Что ж, я поздравляю себя с выбором, — вдруг привычно улыбнулся ей Тредиаковский. — Главное, вы не трусиха, а если в какой-то момент вам и было страшно, вы справились со своим страхом и, по моему мнению, сделали шаг вперед. Собственно, моя бы воля… Для чего-то же ваша судьба устраивает вам эти испытания. В противном случае теперь вы сидели бы в Петербурге, в богатом особняке, генеральской женой…

Соня покраснела. Барон де Кастр лишь украдкой переводил взгляд с одного на другого. Если он и был удивлен, то старался не показывать виду.

Карета катила по проселочной дороге почти бесшумно. Видимо, кучер Себастьяна не раз ездил этим путем.

3

Приехали путешественники в Марсель под утро. Софья даже успела подремать. Проснулась она оттого, что карета остановилась, под ее головой оказался плащ барона, которым он пожертвовал, видимо, потому, что во сне она невольно билась головой о высокую спинку сиденья.

Она смущенно поблагодарила Себастьяна, но тот пробормотал, что это слишком незначительная услуга и что он будет счастлив служить ей и в дальнейшем.

Он вышел из кареты первый и подал руку Соне, а вот Тредиаковский вылез последним, не делая попыток хоть как-то за нею поухаживать.

Первое, что княжна почувствовала, это запах соленой воды и водорослей — ей случалось бывать на Балтийском море. Наверное, оно очень отличалось от Средиземного, но одно было несомненно — воздух был именно морской.

Теперь она заметила стоящего несколько поодаль немолодого, но подтянутого человека, который что-то быстро шептал барону де Кастру.

«Дворецкий Валентен!» — поняла Соня.

Себастьян повернулся к ней и предложил руку, кивая на видневшийся за кованым металлическим забором двухэтажный особняк.

— Валентен снял этот дом вчера, и я вынужден просить прощения у баронессы: ему удалось привести в порядок всего две комнаты. Дом оказался слишком запущенным.

— Послушайте, мсье Себастьян, а не стоит ли нам наедине обращаться друг к другу как обычно? Я ведь на самом деле никакая не баронесса…

— Понятно, Грегор пояснил мне, что мадемуазель Софи — княжна, но если мы привыкнем общаться в подобной манере, то можем нечаянно проговориться при незнакомых людях.

— В чем дело, Софья Николаевна?

Это подоспевший Тредиаковский услышал последние слова барона. И все понял.

— Ну уж нет, голубушка! — проговорил он гневно. — Взялся за гуж — не говори, что не дюж! Этого я и боялся. Вот что значит связаться с женщиной. Мне впредь наука будет! Еще и до дела не дошло, а вы уже капризничаете?

Таким суровым Соня Тредиаковского еще не видела.

— Не вижу раскаяния на вашем челе, одно лишь упрямство. Вы отказываетесь мне подчиняться, хотите вернуться в Россию?

— Нет, не хочу, — пролепетала Соня. — Простите, больше этого не повторится.

— Хорошо. Кто это перед вами?

— Барон Себастьян де Кастр. Мой муж.

— Ну так пожелайте ему спокойной ночи, и пусть дворецкий вас проводит.

— Спокойной ночи, дорогой! — покорно выговорила Соня.

— Подойдите и поцелуйте Себастьяна.

Вот так Софью Астахову прямо по ходу дела обучают искусству мгновенно приспосабливаться к обстоятельствам и не показывать, что тебе это неприятно, или непривычно, или, вот как теперь, стыдно. Что может подумать Себастьян? Что Григорий имеет на нее какие-то права?

В то же время она понимала, что никакая наука не дастся ей прежде, чем она научится преодолевать себя.

Соня подошла к Себастьяну, коснулась его щеки губами и повторила:

— Спокойной ночи, дорогой!

Барон де Кастр покраснел, смутился и излишне громко позвал:

— Валентен! Проводи баронессу в ее комнату. У дворецкого не дрогнул ни один мускул на лице. Он взял со столика канделябр и поклонился Соне:

— Прошу вас, мадам!

Вот у кого нужно было учиться умению владеть собой! Уж он-то наверняка знал, что эта незнакомая ему женщина не баронесса де Кастр, но, раз господин сказал, что это так, он даже не стал напрягать свой ум в попытках усомниться, так ли это на самом деле.

Покои, в которые проводил ее Валентен, были приготовлены если и не для нее, то уж точно для женщины. Небольшая, но чистенькая комната. Кровать с балдахином и нарядным, в кружевах покрывалом. Она, конечно, не думала, что ей придется делить с бароном одну спальню на двоих, но с некоторых пор опасалась, что Григорий ради дела может подвергнуть ее и такому испытанию.

Но нет, она зря волновалась. И отметила про себя цветы в вазах, фрукты и сладости, оставленную на столе, будто невзначай открытую книгу.

Слуга зажег еще один стоящий в комнате канделябр, показал Соне умывальные принадлежности.

— Если будет угодно баронессе, завтра приедет горничная, но сегодня в вашем распоряжении только я, — проговорил он бесстрастно.

— Спасибо, Валентен, вы можете идти, — благодарно проговорила она.

Слуга вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь, а Соня подумала, что по причине своей прежней бедности Астаховы не могли пользоваться услугами вот таких отлично вышколенных слуг, которые не теряются ни при каких обстоятельствах.

Соня вынула из саквояжа легкую ночную сорочку.

В голове ее теснилась уйма мыслей. Сплошные «почему» да «зачем», которые она хотела бы задать Тредиаковскому или хотя бы Себастьяну. Но Соня так устала от дороги и впечатлений, от сомнений, которые вдруг стали ее одолевать: а прилично ли девушке из княжеского рода быть помощницей у тайного агента, были ли и прежде в истории такие случаи или Софья первая — как славно, если бы это было так!

Она решила, что завтра непременно спросит об этом у всезнающего Тредиаковского. Уж вроде здесь не должно быть никакой тайны, и он перестанет хранить многозначительное молчание, которое, надо признаться, очень задевает княжну.

С тем она и уснула.

Утром ее разбудил осторожный стук в дверь. Не будь ее сон на исходе — Соня дремала и решала про себя, пора просыпаться или нет, — она бы этот стук и не услышала.

— Войдите! — крикнула она по-французски, с некоторых пор русский язык для общения ей пришлось оставить. Григорий упорно говорил с нею только по-французски.

Вошла молоденькая девушка в белом кружевном чепчике и таком же передничке, такая свеженькая и хорошенькая, такая улыбчивая, что Соня невольно потянулась навстречу ее улыбке.

— Могу я одеть и причесать мадам? — проговорила она, слегка приседая в поклоне.

Однако при всем внешнем простодушии и некоторой кажущейся наивности Соня чувствовала, что девушка внимательно следит за выражением ее лица. Не выкажет ли госпожа раздражение ее ранним приходом, не проснулась ли она в дурном расположении духа и не набросится ли потому на бедную служанку?

То ли она получила самый строгий наказ от дворецкого ей угождать, то ли девушка была уже опытной горничной, несмотря на свою юность. И, надо сказать, Соне нравилась ее готовность услужить.

Видимо, на всякий случай девушка поспешила уточнить:

— Господин барон наказал мне уведомить мадам, что завтрак уже накрыт в гостиной и он нижайше просит вас поторопиться.

Девушка помолчала, но, не дождавшись ни гнева, ни раздражения госпожи, заговорщицки прошептала:

— Если мадам плохо себя чувствует, я могу сообщить об этом господину барону и принести мадам завтрак в постель.

— Нет, этого не надо! — заторопилась Соня. Будет она разлеживаться в постели, когда бедная девушка… бедные девушки находятся в плену и каждая минута пребывания в заточении для них кажется часом. — Помоги мне только умыться, одеться и сделать прическу попроще.

— Как будет угодно мадам! — заторопилась было девушка и тут же остановилась. — А почему попроще? Я могу сделать любую прическу…

— А как звать тебя, девица-красавица? — Соня образовала эту фразу на русский манер, но служанка расцвела от ее мимолетной похвалы.

— Флоранс, с вашего позволения, мадам. Соня рассмеялась, потихоньку приходя в хорошее настроение.

— Это имя очень тебе подходит, потому что ты и вправду похожа на цветок.

Девушка сноровисто одела и причесала Соню, не переставая восхищаться то цветом ее волос, то нежностью кожи, то глазами, похожими на изумруды.

— С таким веселым нравом и умением угождать ты могла бы прислуживать и при дворе самой королевы, — пошутила Соня.

Но девушка приняла ее слова за чистую монету.

— Ах, если бы ваше сиятельство взяли меня с собой, — она посмотрела на княжну влюбленными глазами, — вы бы никогда о том не пожалели!

— Я подумаю об этом, — сказала Соня, несколько смущаясь оттого, что поневоле обманывает девушку.

Ей даже пришлось в последний момент ухватить за руку горничную, которая уже приготовилась упасть к ее ногам.

А почему, собственно, обманывает? Такая ловкая, сообразительная девушка вполне может пригодиться Соне когда-нибудь…

Оба мужчины — Тредиаковский и Себастьян де Кастр — ждали ее прихода, сидя за накрытым столом. Григорий от нетерпения барабанил пальцами по столу и, когда Соня подошла и поздоровалась, буркнул что-то себе под нос. Княжна услышала конец фразы о неженках, которые слишком долго спят.

Рыцарем оказался барон. Он вскочил, поклонился и придвинул Соне стул.

— Говорят, голодные мужчины почти не обращают внимания на этикет, — словно между прочим заметила она и улыбнулась Себастьяну: — А вот о вас, Себастьян, этого не скажешь.

— Все французы служат одной богине — Венере, — ответил улыбкой на улыбку барон.

Соня села за стол и лучезарно улыбнулась Тредиаковскому:

— Как бы ни настаивал Грегор, вначале я позавтракаю, а потом стану вникать в то, чем мне предстоит сегодня заниматься.

— Можете есть, ваше обжорство, целый час! — буркнул Григорий.

Они все время старались побольнее задеть друг друга. Княжна отвечала на уколы Григория по принципу: как аукнется, так и откликнется, решив про себя, что она ежели и стала его подчиненной, то не перестала быть женщиной.

Валентен по знаку Сони налил ей кофе и придвинул блюдо со свежими булочками.

— Мы ждем одного… м-м… человека, — решил пояснить ей обстоятельства дела барон, — который пообещал свести нас с похитителями девушек. И его, кажется, устраивает обещанная нами сумма.

— Вы хотите заплатить за них выкуп? — изумилась Соня. — И похитители не понесут никакого наказания?

— У барона лишние деньги, — раздраженно бросил Тредиаковский.

Очевидно, такое решение было результатом долгих споров. Возможно, до утра — вон у обоих красные глаза, не выспались. Теперь уже де Кастр не выглядел растерянным, позволявшим Григорию увлекать его за собой. Было видно, что он принял решение и будет следовать ему до конца.

— Никакие деньги, — спокойно проговорил он, — не стоят человеческой жизни, каковая представляется мне бесценной. И уж тем более мужчины не должны во имя достижения своей цели рисковать безопасностью женщины… Да-да, Грегор, и не смотрите на меня зверем! Я понимаю, вы не хотите платить деньги разбойнику… Ничего, разбойника вы еще покараете. Разве рано или поздно даже самая хитрая лиса не попадается в зубы гончей собаки?

Пока мужчины таким образом общались между собой — барон полушутя-полусерьезно уговаривал Тредиаковского не переживать, а тот нехотя отвечал ему, — Соня даже перестала есть, задумавшись. Конечно, спасибо барону, он настоящий рыцарь, пытается уберечь женщину от неприятностей, но тогда ей при Тредиаковском нечего будет делать, а он сам сможет лишь ходить на переговоры да торговаться с разбойниками насчет суммы выкупа…

Она была разочарована, ибо уже представляла себе, как ее похищают, завернув, к примеру, в ковер, и приносят туда, где содержатся остальные похищенные девушки. Как она разговаривает с Варенькой Шаховской, обещая ей долгожданную свободу… Ах да, там же еще сестра барона де Кастра. Соня даже не спросила, как ее звать.

— Софья Николаевна, что же это вы совсем перестали есть, хотя перед тем требовали не отвлекать вас от еды. О чем вы сейчас думали? Отвечайте мне быстро, не отводите глаз!

— Грегор! — попробовал было вмешаться барон.

— Не мешай, это мое дело! — движением руки остановил его Тредиаковский. — Я жду, княжна, вашего откровенного ответа.

— Я подумала, что вы не до конца честны со мной, — ответила Соня, устремив на него пристальный взгляд и мысленно радуясь промелькнувшему в его глазах смущению. Так-то! Ишь, захотел ее мысли узнать. Вот и получай. — Чего-то вы недоговариваете, как говорила моя нянька, тянете кота за хвост, хотя вам все равно придется мне все сказать!

И, довольная собой, она принялась за прерванный завтрак.

Как раз в это самое время послышался стук дверного молотка, а чуть позже в гостиную вошел Валентен. Он неслышно приблизился к барону и что-то шепнул ему на ухо. Тот с шумом вскочил, опрокинув стул.

— Минуточку! Я сейчас приду! — сказал Себастьян и почти выбежал из комнаты.

Григорий поспешил следом за ним, взглядом приказав Соне оставаться на месте.

Она не знала, что и думать. Случилось что-то хорошее или плохое? Отчего эта суета, в которой ей не разрешено участвовать?

Но вот оба мужчины появились на пороге гостиной. Лица их были задумчивы.

Они уселись на свои места и погрузились в молчание.

— Нет, я — против, — сказал наконец Григорий, покосившись в сторону княжны. — Чтобы гнусный работорговец ставил нам свои условия…

— Я тоже не могу на это пойти, хотя у него в руках моя сестра! — тоскливо сказал Себастьян и тоже посмотрел на Соню.

— Да что происходит? — разозлившись на их недомолвки, спросила Соня. — Почему вы не расскажете мне, что случилось?.. Впрочем, я и так могу догадаться: дело каким-то образом повернулось так, что без моего участия вам не обойтись. Так кто же здесь был?

— Обычный портовый мальчишка, которому дали десять су, чтобы он господам кое-что сообщил. Кто его попросил об этом, неизвестно. Мой человек говорит, что лицо работорговца всегда до глаз закрыто черным платком, под которым он якобы прячет идущий через всю правую щеку шрам, — проговорил Себастьян, отчего-то не в силах смотреть ей в глаза. — Наверное, это так и есть, иначе почему те, кто с ним сталкивался, дали ему кличку Меченый? Так вот, он согласился на предложенную нами сумму выкупа и пообещал отпустить обеих девушек при условии, что деньги ему принесете вы.

— Я?! — не поверила Соня.

— Именно вы! Меченый так и сказал: деньги пусть принесет баронесса де Кастр. Придет одна, без сопровождения.

— Но ведь Григорий Васильевич отчего-то возражает? — сказала Соня, обращаясь к барону, а не к Тредиаковскому: она все еще сердилась на то, как он ведет себя по отношению к ней.

Княжна с некоторой тоской вспоминала дни, когда они вместе с Григорием ехали из России в почтовой карете. Как на станциях он ухаживал за нею, как объяснял все увиденные непонятности и как тепло было ей подле него прежде. Что случилось, отчего он так изменился к ней, она не понимала.

Впрочем, нет. Вчера он приоткрылся, на некоторое время вернулся к прежнему общению, но только на время.

— Возражает, — между тем со вздохом согласился барон.

— Я возражаю, потому что не понимаю, зачем ему это надо, — раздраженно отозвался Тредиаковский, — а все, что непонятно, мне подозрительно.

— Как я понимаю, самое страшное, что может произойти, — это Меченый заберет деньги и меня, а девушек не отпустит? — высказала свое мнение Соня. — Но какой смысл ему похищать замужнюю женщину? Да-да, я и в первый раз усомнилась в вашем плане. Насколько я знаю, на Востоке в гаремы владык берут только девственниц…

Нет, девушке не идет на пользу постоянное общение с мужчинами. Кажется, изменяется сам склад ее ума. Княжна смутилась.

Но мужчины не заметили ее смущения, потому что обсуждали куда более важный момент.

— Тогда, может быть, он захочет получить еще один выкуп, — предположил барон, — но уже за баронессу де Кастр. И он опять получит деньги, не нарушая договора и своего слова. Мы ведь не успели потребовать от него безопасности нашего посредника — то есть мадемуазель Софи.

— Вы беспокоитесь, что на меня денег может не хватить?

Это Соня обратилась к Григорию.

— Да бог с ними, с деньгами! — яростно поднялся тот со стула. — Больше всего я беспокоюсь за вас, дура вы этакая!

Он выпалил свой монолог по-русски, чего прежде себе не позволял.

— Дура? — растерянно повторила Соня; она не знала, плакать ей или смеяться — такой, как ей казалось, выдержанный и суровый начальник, не слишком переживающий за ее безопасность, ради своего желания добиться успеха любой ценой не останавливающийся перед тем, чтобы делать из нее «живца», вдруг о чем-то там беспокоится! Неужели Софья ему небезразлична?

Барон де Кастр, естественно, ничего не понимал. Однако он понял, что между его русскими друзьями возникло некое раздражение, потому деликатно попытался повернуть разговор в нужное русло.

— Давайте решим, что мы ответим Меченому. Ведь до встречи с ним, — он щелкнул крышкой своих часов, — осталось всего сорок минут.

Тредиаковский с силой потер лоб.

— Не знаю, что ему ответить. Не нравится мне все это. Какое-то во всем нашем предприятии, простите, барон, французское легкомыслие. Что будет, мол, то и будет. Обычно я стараюсь не плыть по течению, а просчитывать свои действия, но Меченый, кажется, не дает мне времени.

— Мне тоже все небезразлично, — обиделся де Кастр, — и я тоже беспокоюсь за мадам Софи, но надо же что-то делать. Меченый предупредил, что более ни на какие переговоры не пойдет.

— Тогда о чем раздумывать? — сказала Соня. — На чаше весов жизнь двух девушек. О Вареньке Шаховской горюют отец с матерью, для коих она единственный ребенок, смысл их жизни, о сестре заботится брат, который заменил ей родителей. Если уж на то пошло, немного людей пожалеет о моей пропаже…

Только произнеся это вслух, Соня осознала свое одиночество и невольно вздрогнула. В гостиной же после ее слов повисла тишина. Так получилось, что княжна поневоле поставила под сомнение порядочность обоих мужчин в отношении ее.

Теперь она пыталась что-то срочно придумать, чтобы убедить их не отменять первоначальный план. Потому постаралась сказать как можно мягче:

— Мне кажется, нет ничего странного в том, что разбойник требует, чтобы в качестве посредника деньги ему принесла женщина, жена барона. Он заботится прежде всего о своей безопасности. И в самом деле, его требование беспроигрышно. Себастьян не захочет рисковать жизнью жены, потому не станет обращаться к властям, не будет следить за Меченым, а тем более устраивать ему засаду…

— А если он захватит вас, ваше сиятельство? — мрачно проговорил Тредиаковский.

— Но ведь у нас нет другого выхода! Или есть? Молчите? Значит, нет. Тогда можно послать вслед за мной какого-нибудь опытного, сметливого человека, который хорошо знаком с Марселем и сможет проследить, куда направится разбойник, если он и его люди все-таки решат меня захватить. А вы сможете потом напасть на это разбойничье гнездо и освободить меня. Тем более, насколько я знаю, Григорий Васильевич вполне может обратиться за помощью к марсельской полиции, и никто ему не посмеет отказать.

— Иными словами, мы станем воплощать в жизнь авантюрный роман, главной героиней которого станет княжна Софья.

— Перестаньте, Гриша, — мягко сказала ему княжна, сама удивляясь новому для нее обращению. — Ничего у нас без риска не получится. Будем думать, что все обойдется, и не надо рвать попусту свое сердце.

В глазах Григория мелькнула подлинная мука, но, когда барон вопросительно взглянул на него, тот лишь нехотя кивнул.

Себастьян, опять взглянув на часы, поспешно вышел из комнаты, а Григорий за ним не последовал.

— Откровенно говоря, Софья Николаевна, я уже жалею, что втянул вас в это дело, — после некоторой паузы заговорил Тредиаковскии и впервые за утро прямо посмотрел ей в глаза. Как-то непривычно ласково. — Вы просто глупая девчонка, которая засиделась в четырех стенах и думала, что работа тайного агента всего лишь захватывающее приключение. Кто знает, что может сделать с вами этот разбойник! Вы будете бессильны перед ним, ведь вы и сами знаете, что не умеете ни бегать, ни прыгать с высоты… да и хладнокровия вам вряд ли надолго хватит. Одно дело, если бы вы случайно услышали нечто интересное в светском разговоре, сообщили мне, тем самым оказав настоящую помощь, и совсем другое — оставаться с глазу на глаз с опасным преступником… Дорого же мне придется заплатить за свободу Вареньки!

— Ах, Григорий Васильевич, иной раз можно пожертвовать жизнью одного человека, чтобы спасти жизнь другого. Мне же выпадает счастье вернуть свободу сразу двоим. Так давайте отдадимся на волю провидения…

— Софья Николаевна, Соня, опомнитесь, что вы говорите? Это вам не любовный роман! Воля провидения… Чего только не придумают эти женщины! Считать Меченого провидением — да вы просто безбожница!

Тредиаковский казался по-настоящему рассерженным.

— А вы можете придумать для освобождения девушек что-нибудь другое? — тихо спросила она.

В это время в комнату вернулся барон, и Григорий опять перешел на французский.

— Мне нужно подумать, — буркнул он, вышел из комнаты, да и из дома тоже, оставив своих товарищей лишь молча переглядываться между собой.

На всякий случай Соня решила закончить свой завтрак, ведь неизвестно, как сложатся обстоятельства и когда ей удастся поесть в следующий раз…

Себастьян, извинившись, опять покинул ее некоторое время спустя.

В гостиную заглянула Флоранс.

— Мадам, я разобрала ваш гардероб. Вы не желаете переодеться?

Соня подумала, что, пока Григорий ходит где-то и размышляет, она вполне может приготовиться к прогулке с мешком денег. Тем более что ей надоело сидеть одной в гостиной и ждать неизвестно чего. Мужчины прикидывали, крутили вопрос и так и этак, но действовать все равно придется ей самой.

Руки у Флоранс оказались проворными. Не прошло и получаса, а она уже помогла мнимой баронессе одеться и соорудила ей прическу, уверяя, что ее сиятельство очень хороша. По совету Флоранс Соня надела светло-зеленую шляпку с золотистым пером в тон своему зеленому полотняному платью с богатой вышивкой.

Она поблагодарила горничную и пошла к выходу, надеясь встретить кого-либо из мужчин и сообщить им, что она готова исполнить роль курьера и передать разбойнику деньги. Тем более что до назначенной им встречи оставалось теперь уже пятнадцать минут.

4

Оба мужчины стояли на крыльце дома, вглядываясь в синеющую морскую даль. Что они там надеялись разглядеть, непонятно…

Вышла княжна из дома в сопровождении Григория Тредиаковского и барона Себастьяна де Кастра и пошла с ними по улочке, ведущей к морю. Порыв ветра взметнул ее юбки, и она придержала их рукой.

Все трое молчали. Да и о чем было говорить, когда уже все сказано?

В свете солнечного утра Соне хорошо был виден порт со стоящими на рейде парусными судами. На небе не было ни облачка, порт шумел и гудел, словно пчелиный улей. Где-то пели песню под гитару, и над всем этим разноголосьем ощутимо витал запах свежей рыбы.

Троица шла в стороне от портовой суеты, но ничто не мешало Соне отмечать про себя увиденное, пока они опять не свернули в какую-то улочку. Деньги — выкуп за двух похищенных девушек — были сложены в ковровый саквояж с удобными деревянными ручками. Подумать только — целое состояние…

Соня шла, слегка поддерживая подол платья. Неизвестно почему она решила его надеть, это платье, самое лучшее из ее гардероба. Соня купила его в Дежансоне за такую сумму, за которую можно было купить пять модных, но не слишком дорогих платьев. Наверное, разумная девушка, идя на встречу с разбойником, постаралась бы одеться попроще, но Соня так часто вынуждена была отказываться от нравящихся ей нарядов по причине отсутствия денег, что теперь пыталась хоть частично вознаградить себя за перенесенные ограничения. Григорий тоже одобрил ее выбор — он заметил, что светло-зеленое платье очень идет к ее пшеничным волосам и зеленым глазам.

Впрочем, Тредиаковский добавил, что это платье достаточно светлое, а потому за ним легко будет наблюдать и не потерять из виду на фоне грязно-серых камней и пыльной листвы. Дальше княжне предстояло идти одной.

Соня медленно поднималась по тропинке на пригорок, где лежал огромный круглый валун, неизвестно как сюда попавший. Возле него похититель и назначил встречу с посредником, то есть баронессой де Кастр.

Понятное дело, что ни ту, ни другую пленницу она прежде не видела, но у Тредиаковского с собой был медальон с написанной миниатюрой Варвары Шаховской, а у Себастьяна де Кастра — небольшой портрет его сестры Габриэлы. Обе девушки были очень красивы, с запоминающейся внешностью, хотя вряд ли Соне попытались бы подсунуть каких-то других пленниц. Таких красавиц природа во множестве не производит.

Соня дала себе слово: если она благополучно выберется из этой передряги, непременно научится фехтовать, стрелять, плавать и что еще там нужно делать, чтобы о ней можно было сказать: «Эта девушка невредимой пройдет через огонь и воду!»

Соня запыхалась, не так уж и много пройдя по тропинке, которая, после того как город остался позади, вела теперь на пустынный пригорок.

Она не сразу поняла, что наконец добралась до места, потому что последние шаги делала как усталый мул — уперев взгляд в землю.

Раздавшийся рядом с нею мужской голос заставил Соню вздрогнуть от неожиданности. Так и есть, разбойник по кличке Меченый. Лицо почти полностью прикрыто черным платком.

Этот мужчина возник перед нею на тропе, держа в одной руке ружье, а другой, свободной, рукой он делал знак, который чуть позже пояснил словами.

— Поднимите вуаль! — приказал он глухо. Голос мужчины, хоть и измененный, показался Соне знакомым, но тот не стал больше ничего говорить, а всего лишь удовольствовался взглядом на ее открытое лицо. Все, мол, в порядке. Нырнул на мгновение за валун и вывел на тропинку двух девушек, связанных между собой веревками, точно козы.

Пожалуй, разбойник и в самом деле не собирался их обманывать и привел тех девушек, за кого Соня принесла ему выкуп.

— Как вас зовут? — спросила она сначала одну девушку, темноволосую.

— Ва… Варвара Шаховская.

Девушка смотрела на Соню, едва сдерживая волнение от предчувствия долгожданной свободы.

— А вас? — Соня перевела взгляд на светловолосую.

— Габриэла де Кастр.

— Вот. Можете пересчитать, — предложила Соня, поставив саквояж у ног разбойника.

Меченый бросил веревку, которая связывала девушек между собой, на землю и опять проговорил явно измененным голосом:

— Передайте тем, кто вас ждет: мы с мадам Софи будем пересчитывать деньги. И пусть они не торопятся. Я проверю все до последнего су! Только после этого баронесса сможет вернуться.

Девушки стали медленно отступать в том направлении, откуда только что пришла Софья, а потом, посмотрев на нее одинаково жалеющим взглядом, сбросили с рук веревку и припустили по тропинке бегом.

— Пойдем, красавица-беглянка! — все так же глухо проговорил мужчина, цепко хватая ее за руку.

И тут Соня вдруг поняла, кто этот таинственный разбойник. Будь она повнимательнее, сразу узнала бы этот пронзительный взгляд черных глаз. Она уже приготовилась позвать на помощь, но почувствовала, как острое лезвие кинжала чувствительно ткнуло ее в бок.

— Только попробуйте крикнуть, ваше сиятельство, и я проткну эту восхитительную нежную кожу до самых печенок! — дохнул ей в самое ухо Флоримон де Баррас, а это был именно он.

— Вы не станете пересчитывать деньги? — спросила Соня, чтобы хоть такой обыденной фразой успокоить себя.

— Кто станет пересчитывать серебро, имея в руках золотые слитки? Я же не меняла! — сказал Флоримон и засмеялся при виде ее страха. — Назад, в Дежансон, моя беглая птичка! Ваша золотая клетка ждет вас… Что вы все оглядываетесь? Никто не бросится вас спасать. Ваш соотечественник получил то, за чем он так долго гонялся. Барон тем более не станет вас выручать — ведь это он согласился отдать мне вас в обмен на свою сестрицу…

— Это неправда, — немеющими губами прошептала Софья.

— Ох уж эти женщины! — с притворным сожалением произнес Флоримон. — Всему верят, что ни скажи! Да, Себастьян сам меня нашел, сам предложил деньги за сестру, но, когда я выдвинул условие, чтобы принесли их вы, согласился, хотя и понимал, что обратно вы не вернетесь!

— Не может такого быть! — воскликнула пораженная Софья. — Зачем же тогда нужно было представлять нас семейной парой?

— А ему какая разница? — довольно хмыкнул Флоримон. — Небось это ваш прежний «муж» придумал, а барон и не стал возражать. Ему бы только сестру домой вернуть. Кто вы для него такие? Иностранцы! А вот у меня с юности в подельниках кого только не было — и турки, и португальцы, и англичане — да разве всех перечислишь! Вот и вас я взял бы в жены безо всяких обманов, с венчанием в церкви и обетом быть рядом в горе и радости…

— Вы хотите сказать, что Григорий… тот русский не знал о вашем сговоре?

— Понятное дело, не знал. Мы все обстряпали с Себастьяном шито-крыто… Все-таки вы, русские, люди не слишком острого ума. Вцепитесь во что-нибудь одно и ничего больше вокруг не видите. Его зачем послали, вашего Грегора? Найти девушку. Вот он ее и нашел! Этим-то он наконец и утешится.

— Думаете, он не станет меня разыскивать?

— Думаю, не станет! — Флоримон оскалился в хищной улыбке. — Да и где искать-то? С этих пор Меченый в Марселе больше не появится, пусть весь город хоть вверх дном перевернут. Мы с вами, княжна, отправимся к нашему золоту. Я, знаете ли, ему уже и применение нашел. Мне на него пару кораблей построят, и возьму я все дело в свои руки. А то в последнее время моряки что-то слишком дорого стали брать за свои перевозки. К тому же условия… В таких условиях мой хрупкий товар доходит к покупателю частенько в попорченном виде… Нет, я свое дело разверну совсем иначе…

— И вы хотите всерьез заниматься работорговлей? — спросила Соня.

— А почему бы и нет? Если быть точным, я этим давненько занимаюсь и могу вам признаться: торговля людьми — очень прибыльное дело. О, я здорово поднаторел в подобных сделках. И я не отношусь к ним так бездарно, как это делают некоторые пираты. Или скряги. Перевозят рабов целыми сотнями, а потом продают почти за бесценок. Нет, мои рабы — а точнее, рабыни! — стоят очень дорого. И пусть их совсем немного, но это лучшие из лучших. Жемчужины в людском море. Достойные ублажать правителей: султанов, королей, императоров. Поэтому и придется потратиться. Не перевозить же эти хрупкие цветки в каком-нибудь вонючем трюме или тесном кубрике. Значит, будущие суда необходимо отделывать со всевозможной роскошью. Представляете, моя дорогая, сколько денег на это понадобится?..

Внезапно его взгляд переместился Соне за спину. Она почувствовала присутствие кого-то сзади, хотела обернуться, но не успела. Что-то сильно сдавило ее горло, и княжна потеряла сознание.

Пришла Софья в себя оттого, что ей было холодно. К своему ужасу, она обнаружила, что… полностью обнажена! Причем лежала на каком-то возвышении в странной комнате с высоким потолком, с которого свисала на цепи старинная лампа, и было здесь довольно прохладно, даже сыро, и немудрено, что княжна вся покрылась пупырышками гусиной кожи.

Она попыталась пошевелиться, но не смогла, потому что на ноги и на руки ее были накинуты ременные петли, поддерживающие ее в распятом положении.

Чуть поодаль она услышала мужские голоса — несомненно, Флоримона де Барраса и незнакомого мужчины, который ему что-то доказывал, а Флоримон с ним не соглашался.

— Это хорошо, что она девственна. Честно говоря, я побаивался, что после всех ее приключений княжну можно будет использовать лишь для немецкого заказа. Теперь же… Султан будто ее описывал: золотоволосая, зеленоглазая, аристократка. Вот только возраст… И почему она до сих пор не вышла замуж?! В ее возрасте многие женщины имеют уже по нескольку детей…

От осознания положения, в котором она оказалась, Соня еще плотнее смежила веки, будто создаваемая ими темнота закрывала ее от нескромных взглядов мужчин.

— Посмотри, Леон, какая прелестная у нее грудь!

Кто-то из мужчин взял ее за сосок и довольно крякнул.

— Она даже в беспамятстве откликается на мужскую ласку. Тот, кто разбудит в ней женщину, будет многократно вознагражден.

— Что же делать с ее возрастом? Такой бриллиант — не хотелось бы продешевить.

— Ты меня удивляешь, Флоримон! — сказал второй, незнакомый Соне мужчина. — Можно подумать, тебе никогда не приходилось подделывать документы. Лет семь ты смело можешь убрать, никто и не догадается.

— Спасибо тебе, дружище Леон! Кажется, ты прав, со всеми этими передрягами даже моя природная сообразительность от страха куда-то спряталась.

Они засмеялись.

— Оставляю тебя наедине с твоей прекрасной пленницей, — сказал тот, кого звали Леоном, и вскоре Соня услышала, как отворилась дверь, громко заскрипели петли и дверь со стуком захлопнулась.

— Довольно, ваше сиятельство, притворяться! — громко сказал Флоримон у самого ее уха. — Вы уже давно пришли в себя, так что пора нам поговорить о наших делах насущных.

Соня открыла глаза и покраснела. Что может быть унизительней, чем лежать обнаженной под насмешливым взглядом мужчины в таком вот положении, не в силах хоть как-то прикрыть свою наготу!

— Развяжите меня, — сказала она.

— Э нет, — не согласился Флоримон. — Я вовсе не собираюсь уравнивать наши шансы. Тогда вместо переговоров мне останется лишь торговаться с вами.

— Ну хотя бы прикройте меня, — жалобно попросила Соня, а поскольку Флоримон медлил, она твердо сказала: — Или я больше и рта не открою!

— Вы мне угрожаете? — изумился де Баррас. — Да я кликну сюда Рауля, и он сделает с вами то же, что и с вашей горничной. Помните? Правда, я не смогу выполнить заказ султана. Но это пока. Найдутся и кроме вас золотоволосые да зеленоглазые.

Но, посмотрев на ее закаменевшее в упорстве лицо, закушенную губу, неохотно пробурчал:

— Хорошо, хорошо, пойду вам навстречу.

Он прикрыл ее мягким шерстяным пледом. Неужели Флоримон настолько сообразителен и коварен, что предвидел даже такое развитие их переговоров?

— Понятное дело, предвидел, — кивнул он, с насмешкой наблюдая ее попытки осмыслить свое положение и предвосхитить его поступки.

Ах, вот оно что! Флоримон де Баррас придумал и разыграл спектакль для русской княжны Софьи Астаховой. Какая девица не испугалась бы на ее месте после такого жестокого урока? Теперь Флоримон небось ждет, что Соня станет умолять его о снисхождении и согласится на все его условия.

А все условия — наверняка все золото.

— Кажется, моя жизнь ценится очень дорого, — медленно произнесла она. — Сколько же вы хотите золота?

Но нет, он слишком умен, этот негодяй! Вслух он не собирался признаваться, что намерен отобрать у нее все. Решил, что спугнет свою жертву раньше времени.

— Как и договаривались, половину, — сказал он, сладко улыбаясь.

— А что или кто будет порукой нашей предстоящей договоренности? — спросила она. — Я осталась одна, без всякой защиты, и пока вы не знаете, где золото, можно надеяться, не причините мне значительного вреда. А когда узнаете место, где оно лежит, что помешает вам избавиться от меня?

— Ничто не помешает, — ехидно ощерился он. — Однако вы непременно хотите услышать от меня какую-нибудь клятву? В этом, милочка, вы неоригинальны. Сколько мужчин ежедневно дает женщинам всяческие обещания… Какая вы, право, упрямая! Неужели вам достаточно будет моего честного слова?

— Конечно, нет! — возмутилась она. — Придется вам подумать, как вам вашу жертву убедить в добрых намерениях… Теперь развяжите меня. Вы можете быть довольны: я ужасно напугана! К переговорам готова. Дело за небольшим: как провернуть все так, чтобы и волки были сыты, и овцы целы.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Вы куда, мсье Флоримон? — окликнула его Соня.

— Я пришлю кого-нибудь из женщин. Они помогут вам одеться. Вряд ли мадемуазель Софи доставит удовольствие моя помощь!.. Или нам пора привыкать друг к другу?

Он гнусно хихикнул.

— Вы не могли бы прислать ко мне Мари? — попросила Соня.

От неожиданности у Флоримона даже лицо вытянулось.

— Мари? Вам понравилась эта крокодилица? Или вы понравились друг другу?

Опять пошлая улыбка.

Софье не хотелось бросать ни малейшего подозрения на женщину, которая, наверное, ни у кого не вызывала симпатии и которую ей отчего-то было ужасно жаль.

— У нее красивое тело, — выпалила Соня и сама удивилась своим словам. Когда это прежде она с мужчиной могла обсуждать достоинства женщины?

Однако Флоримон не усмотрел в ее словах ничего странного.

— Что есть, то есть. Господь ошибся. Тело ангела он отдал дьяволице. Вынужден огорчить вас, ваше сиятельство, Мари к вам я прислать не могу… Странно, что вы о ней вспомнили. Но вы, наверное, думаете, что мы с вами в Дежансоне?

— А разве нет?

— Мы бы не успели доехать до него так быстро. Это всего лишь одно из моих многочисленных убежищ. Так что, если бы даже ваш нежный друг Грегор, имеющий такие большие связи в полиции, знал о них всех, и тогда вряд ли сумел бы меня поймать!.. Впрочем, зачем я вам это говорю? Все равно вы с ним больше не увидитесь.

Он вышел, закрыв за собой дверь, и даже загремел замком, словно Соня смогла бы самостоятельно освободить руки и ноги, а потом выйти в дверь.

Бедная княжна лежала на дурацком столе и размышляла — что ей еще оставалось? Как это ни смешно звучит, она одержала первую победу: захотела узнать, где она находится, и почти узнала! Какая разница, кто развяжет ее — Мари или какая другая несчастная, но она обманула Флоримона, и он на ее обман купился. Значит, можно что-то пытаться делать даже в самых на первый взгляд безвыходных ситуациях?! Почему прежде она об этом не задумывалась? Почему раньше позволяла обстоятельствам распоряжаться ею без всякого сопротивления?

Надо прикинуть, с чем она осталась. Получается, ей на помощь никто не придет. Значит, надо постоянно быть настороже и искать возможность улизнуть. Для начала у нее есть два выхода.

«Два выхода! Ха-ха, ни одного!» — попробовал было лишить ее последней надежды дрожащий внутренний голос. Молчи, подлый, не мешай думать!

Итак, у нее есть два выхода: первый — покориться и выполнять все требования Флоримона де Барраса; второй — придумать, как отсюда выбраться…

«Это невозможно! — опять прорвался несчастный голос. — Что можешь ты, слабая женщина!..»

Понятно, кое-что Софья все-таки умеет делать. Значит, нужно думать… Осмотреться вначале, а потом уже паниковать! Не всегда же она будет вот так привязана. А кроме того, они еще в Дежансон не приехали, а там… Не зная плана, по подземельям замка можно бродить очень долго, но так и не найти выхода наружу… Несмотря на все золото!..

5

— Никто из девушек не болел! — откровенно веселился Флоримон де Баррас, отвечая на вопросы Софьи. — Это мы так с бароном решили сказать, но потом… Посланник султана стал торопить нас, хотя ему сразу сообщили, будто две девушки умерли. В конце концов он согласился, что не так важно, из Европы пленницы или из Азии. Снеслись с пиратами, и Питер Бич уступил нам пару китаянок, тоже очень красивых. Как говорят художники, для колорита… Знаете, ваше сиятельство, сколько я заработал на этом выкупе? Семерых девушек я продал вдвое дешевле, чем этих двоих. Это к вопросу о работорговле. Будь я глуп, как большинство работорговцев, я мог бы вполне удовлетвориться этой суммой. Но для меня это ничего не стоит — особенно когда можешь получить в сотни, да что там, в тысячи раз больше… А теперь у меня есть возможность наслаждаться вашим прекрасным обществом. Причем, заметьте, я ни в чем не нарушил данного вашим друзьям слова. Я обещал отпустить пленниц за выкуп? Я их отпустил. А насчет вас, моя дорогая, никаких договоренностей не было.

Флоримон с каким-то особым мстительным удовольствием возвращался к обстоятельствам ее пленения, доказывая, что мужчины Соню всего лишь использовали и не станут ничего предпринимать для ее освобождения.

— А кто такой Питер Бич? — спросила Соня.

— О, Питер — самый гнусный из пиратов, каких я видел. Жертвы его, которым по воле провидения удалось выжить, называли его исчадием ада. Мне довелось как-то, сидя с ним в портовом кабачке, выслушивать его хвастливые речи. «Если я за два-три дня не убью кого-нибудь, — говорил он, — ко мне потеряют уважение!» Люди послабее духом при одном виде его цепенели от ужаса и покорно подставляли свои шеи под его нож, точно овцы.

— Неужели человек может бояться до такой степени? — дрогнувшим голосом спросила Соня, мысленно уверяя себя, что Флоримон рассказывает ей все это, чтобы еще больше напугать.

— Еще как может! — усмехнулся Флоримон. — Я, конечно, не Питер Бич, но видел страх и в своих… овцах!

Карета, в которой Флоримон сидел рядом с Соней, ехала, по его словам, в Дежансон. Княжне опять связали руки и ноги.

— Береженого бог бережет! — ухмыляясь, сказал негодяй.

Правда, путы ее не давили, потому что охватывали запястья и щиколотки широкими ремнями из кожи, после которых вряд ли останутся следы. Все-то у них предусмотрено!

Надо сказать, что как бы Соня ни храбрилась перед этим преступником и перед самой собой, но с каждым часом ей становилось все труднее справляться с унынием.

То, над чем она в Петербурге, читая, проливала слезы, то, что до сих пор помнила наизусть, теперь казалось ей всего лишь сказками для взрослых, неизвестно для чего написанными. Как все же отличается тот выдуманный мир, в котором она прежде существовала, от действительности!

Она горько заплакала.

Плачь не плачь, а не думать о будущем возможно ли? Она окинула взглядом безмятежное лицо де Барраса. Вот кто не испытывает угрызений совести, не страдает от собственного злодейства.

Заметив, что она плачет, Флоримон достал надушенный платок и смахнул с ее лица слезы. Промолвил с усмешкой:

— Женские слезы — всего лишь вода. Однако от них краснеют и опухают глаза. Не будьте глупы. Красивая женщина, явись у нее желание, так может устроить свою жизнь, как иной мужчина и не мечтает.

— И что вы мне посоветуете? — нарочито смиренно спросила Соня, моментально придя в себя от его язвительного тона: и правда, стоит ли показывать врагу свою слабость!

— Вы могли бы помогать мне…

Глядя на ее изумленное лицо, Флоримон решил, что она не понимает, о чем он говорит, хотя Соня удивлялась, как вообще ему могло прийти в голову, будто она станет подручной бандита.

— Красивые девушки больше склонны доверять своим сверстницам, чем, к примеру, той же Альфонсине.

— Говорят, ее посадили в тюрьму? — позлорадствовала Соня.

— Я мог бы выкупить у казны ее дом и поселить вас там. О, перед нами открылись бы такие возможности!

— Послушайте, мсье Флоримон! Но зачем вам такое опасное дело? Рано или поздно вы попадетесь, а в подземелье вашего замка столько золота, что хватит вашим внукам и правнукам!

Флоримон с сожалением посмотрел на нее.

— И что вы предлагаете мне делать? В тридцать лет сидеть в своем замке, проедая это самое золото, и умирать со скуки?

— Но есть на свете много интересных дел. Наука…

— О нет, я никогда не был прилежным учеником. Над книгами я зеваю. Возможно, лет через сорок такое времяпрепровождение меня бы и увлекло…

— Вы могли бы жениться. Завести детей…

— А если у меня родятся такие же сыновья, как я сам? Потом жалеть, отчего не удушил их в колыбели?

— Как вы жестоки! — тихо сказала княжна. — Но, может, будь рядом с вами кроткая, добрая супруга, она повлияла бы на вас благоприятным образом.

— Вы считаете, что меня еще можно исправить? — откровенно развеселился он. — Тогда не займетесь ли вы этим, моя милая наставница?

— Я говорила это серьезно.

— Я тоже, — кивнул он. — У вас есть прекрасная возможность сделать дело, угодное богу. Обратить к добру и милосердию отщепенца и злодея. Сделать его примерным семьянином и любящим отцом. Выходите за меня замуж. Я делаю вам предложение руки и сердца.

В какой-то момент она поддалась на прозвучавшую в голосе Флоримона искренность. Не смогла просто сказать «нет», а стала чуть ли не оправдываться перед ним.

— Но я люблю другого человека!

А кстати, кого именно? Леонида Разумовского? Григория Тредиаковского? Ведь именно с этими мужчинами столкнула ее судьба в последние три месяца. До того она жила себе спокойно в мире книг и грез, но вовсе не о любви и семейной жизни грезила, а о чем-то возвышенном, недоступном… Но в то же время она вовсе не помышляла ни о каких авантюрах. Она считала их уделом людей низких.

Флоримон посмотрел на нее, как на ребенка. «Люблю»! Правильнее было бы сказать — «любила». Странно, но наивность русской княжны даже умилила его. До чего все-таки доверчива эта нация! Одно плохо — уж больно русские упрямы. Если такая девушка что-нибудь заберет в свою прелестную головку, никакой Рауль ее с пути не собьет!

Как жалко возвращать это дитя в жестокую действительность! У них, говорят, необозримые просторы, сплошь покрытые снегом, а в лесах уйма медведей, на которых они ходят с рогатиной и с ножом. Понятное дело, откуда взяться в их характере хитрости и изворотливости, изяществу, с которым француз обделывает свои самые неблаговидные, на взгляд простодушного человека, дела.

— Вам, Софья Николаевна, лучше позабыть о том, что с вами прежде было. Вы любили — вас любили. Все это прошло навеки. Теперь я ваш судья, ваша фортуна, ваш господин. Как решу, так и будет. Покоритесь неизбежному, и судьба, возможно, обратит к вам свой изменчивый лик!

Соня отвернулась от него и сделала вид, что дремлет, А пока она так притворялась, де Баррас заснул по-настоящему — с открытым ртом, храпя и посвистывая. Она еще не видела, чтобы так смешно спали, и какое-то время с интересом смотрела на совсем некрасивое лицо спящего.

Однако это зрелище пленнице быстро наскучило, она стала машинально блуждать взглядом по его одежде и вдруг увидела, что из кармана у него торчит кусочек белого конверта.

Спроси Соню в этот момент кто-нибудь, зачем ей это письмо, княжна, наверное, не сразу нашлась бы, что ответить. Но поскольку она не знала, что собирался сделать с нею Флоримон де Баррас, то Соня легко оправдала несвойственное ей любопытство чрезвычайными обстоятельствами, в которых она оказалась. Но как достать письмо?

Встать она сможет и даже осторожно вытащит двумя связанными впереди руками этот конверт, ну а вдруг карету качнет? Тогда она просто упадет на Флоримона, разбудит его своим падением, и это будет для него лишним поводом впредь не спускать с нее глаз.

Прежде всего она осторожно подвинулась на сиденье, чтобы очутиться точно напротив его кармана. Потом постаралась потверже поставить ноги на пол, приподнялась и, упираясь локтями в собственные согнутые колени, осторожно потянула к себе письмо.

Никогда, наверное, она так горячо не молилась богу, чтобы он помог ей: не дал карете качнуться, не дал Флоримону проснуться… Оп-ля! Письмо удалось вытащить гораздо быстрее, чем княжна к этому готовилась.

Хорошо, что печать была сломана, конверт открыт, но каково же было удивление Софьи, когда она прочла собственное имя, написанное на конверте и отправленное в отель Дежансона «Золотой лев». Значит, она украла у Флоримона де Барраса письмо, адресованное ей?! И ясно, кто его написал, — уж княжне ли не знать почерка своей ученицы Агриппины!

Она вдруг поймала себя на том, что с удовольствием думает о себе: «Я украла письмо!» И ее это ничуть не смущает. Неужели у нее в крови есть еще и преступные наклонности?

Права народная мудрость: в тихом омуте черти водятся!

Она спрятала конверт в складках платья, но письмо, казалось, жгло ее: что там написала Сонина служанка? Наверное, теперь уже бывшая, но не желающая вовсе расставаться со своей госпожой.

Княжна потихоньку, вершок за вершком, стала подвигаться к дверце кареты. Там, у окошка, было достаточно света, чтобы Соня могла прочитать письмо своей горничной.

— Уж не собираетесь ли вы, ваше сиятельство, выпрыгнуть из кареты на ходу? — не открывая глаз, спросил ее Флоримон; Соня даже вздрогнула от его холодного, сурового тона.

— Куда же я могу выпрыгнуть, ежели с этой стороны бездонная пропасть! — дерзко возразила девушка.

— Вот и я о том же. Вдруг вам жить надоело, решили: ни себе, ни мне…

— Я просто хотела посмотреть на пейзаж, — мирно проговорила она. — Не любоваться же мне всю дорогу вашим открытым ртом!

— Это пожалуйста, я не возражаю, — усмехнулся Флоримон. Вытащил из-под сиденья какой-то тюк, положил себе под голову и, устроившись как следует, крепко заснул.

Теперь Соня смогла, усевшись почти вплотную к дверце и делая вид, что смотрит в окно, вытащить письмо и прочитать его.

«Ваше сиятельство, княжна миленькая, Софья Николаевна! Пишет вам маркиза Агриппина де Баррас…»

«Что? — Соня даже головой затрясла. Наверное, оттого, что через крохотное оконце проникает мало света, ей мерещится всякая ерунда. — Какая маркиза?!»

«Случилось так, что мы с мосье Антуаном гуляли в саду, и слово за слово я поведала ему ужасную историю моего насилия, каковое совершил его сын Флоримон, позволив своему слуге Раулю надругаться над беззащитной девушкой…»

«Чего это вдруг Агриппина стала рассказывать свою историю „слово за слово“? Маркиз Антуан де Баррас и так знал ее из уст Сони, разве что без душераздирающих подробностей. Можно представить, как долго повествовала Агриппина, любившая поговорить… Но как же они общались, ежели ее служанка почти ничего не знала по-французски, а старый маркиз давно уже, вероятно, забыл русский?»

«…Я поведала ему, как ужасная туча бед моих закрыла для меня солнце жизни…»

— Если бы вы перевели для меня это письмо, я, пожалуй, мог бы отдать его вам, — совсем не сонным голосом проговорил Флоримон де Баррас.

«Ну да, он наверняка хотел узнать, что в письме написано, но не подумал, что Агриппина не знает французского языка. Для него адресованное мне письмо — набор иероглифов, а отдать кому-нибудь для перевода дело хлопотное. Да и не хотелось Флоримону посвящать в свои дела посторонних!»

— Чего вдруг я стану переводить вам письмо, адресованное лично мне? Разве у вас во Франции принято читать чужие письма?

— Могли бы догадаться, мадемуазель Софи, что я крайне редко делаю то, что принято, — усмехнулся де Баррас и неожиданно выхватил у нее из рук конверт. — Вот уж не ожидал, что у княжны могут быть воровские замашки. Только что на меня изливались потоки благородного гнева — некая девица учила меня вести себя по-христиански, — и вот она сама крадет чужое письмо!

— У нас в России в таком случае сказали бы: вор у вора дубинку украл. Разве это письмо адресовано вам?

— Но вы-то этого не знали! Нет, милая моя, вам прямая дорога ко мне в союзницы. Вам осталось преодолеть совсем немного — какие-то предрассудки… А насчет адресованного вам письма… Согласитесь, любой на моем месте захотел бы узнать, каким образом она смогла притащить этого старого дурака, моего папашу, к алтарю? Смешно сказать, у меня появилась мачеха чуть ли не вдвое моложе меня… Так что насчет перевода?

— Зачем он вам, если вы и так все знаете? Моя служанка попросту словоохотлива. Или вы непременно хотите знать про черную тучу, закрывшую солнце ее жизни?

Маркиз нарочито равнодушно повертел в руках конверт.

— Ладно, бог с вами, держите свое письмо. Про черную тучу мне неинтересно.

Они помолчали.

— Скажите, — первой не выдержала Соня, — а почему вы не узнаете про вход в подземелье у своего отца?.. Ах да, вы же не знаете, где он.

— До чего женщины все-таки наивны! Неужели вы верите в то, что я ничего не знаю про мадам Фаншон, чей дом стоит в четверти лье от нашего замка и куда папаша таскался, будучи помоложе, во всякую минуту?.. Ладно, бог с ним, каждый по-своему с ума сходит. В этой ситуации меня радовало одно: мы, мужчины де Баррас, оказывается, сохраняем мужские силы до глубокой старости… Но хватит обо мне, поговорим лучше о вас…

— Вы хотите узнать что-нибудь из моего прошлого?

— Зачем мне это? — пожал он плечами. — Меня гораздо больше интересует сиюминутное. Ведь я нарочно спрятал письмо так, чтобы вы видели его краешек.

Соня смутилась и опять покраснела. И разозлилась на себя за это. Неужели она всю жизнь так и будет выдавать свое смущение тогда, когда, наоборот, его надо прятать! Нет, она и вправду засиделась в девицах, ибо настоящая женщина отличается от девочки именно умением владеть собой в трудных ситуациях.

А вот Флоримон ее смущением наслаждался.

— Прежде я считал вас девицей чопорной и пресной, как и многие перезревшие особы… Думал продать вас польскому королю. Он, говорят, любит умных женщин. Или одному англичанину, безродному, но безмерно богатому, который мечтает жениться на аристократке. Мало ли куда можно было бы вас пристроить… Но после того, как вы так мастерски выкрали у меня конверт… Заметьте, я ведь ждал этого, но почти не уловил момент, когда вы это проделали. В воровских шайках новичков такому трюку обучают специально, тратят на это немало времени, а тут — природная хватка! У вас, моя дорогая, воровской талант. Парочка уроков — у меня есть прекрасный вор-карманник, — и вы сможете незаметно изъять откуда нужно любую небольшую вещицу или документ…

— Думаете, я стану воровкой?

— Фу, зачем так грубо! Воровкой! Знатная дама! Нет, мы выведем вас в свет. Найдем вам мужа-аристократа, который умрет, едва вы с ним обвенчаетесь…

Соня вздрогнула.

— Хотите сказать, вы его убьете?

— Что вам все мерещатся всяческие ужасы! Если хотите знать, я вовсе не сторонник убийств. Человека, который вам мешает, можно убрать другим способом. Везде нужны рабы, и прежде, чем умереть, любой человек может поработать на благо другого человека… Но я отвлекся.

Он вытащил из-за пояса большой, блеснувший золотом пистолет, и Соня невольно отшатнулась, но, заметив, что Флоримон за нею наблюдает, опять смутилась.

— Скажите, мадемуазель Софи, почему вы испугались? Вы боитесь оружия? Мне не показалось, что вы такая уж трусиха.

— Нет, — она взяла себя в руки и спокойно пояснила: — Просто я в какой-то момент подумала, что вы хотите в меня выстрелить.

— А-а, ну это другое дело. Отблеск металла вы приняли за жажду убийства. Наверное, любое оружие в руках человека придает ему зловещий вид… И как вам этот пистолет? — Он положил оружие на ладонь и позволил Софье его как следует рассмотреть.

Хотя княжна и не разбиралась в оружии, оно ее почему-то завораживало. Как и в самый первый раз, когда она взяла в руки пистолет Григория. Этот был гораздо больше и, как она решила, красивей. На рукоятке из полированного дерева была узорная золотая насечка. Ствол длинный, слегка конический.

— Это английский пистолет, — горделиво пояснил Флоримон, так, будто он сам соорудил это оружие. — Скажите честно, какие мысли он у вас вызывает?

— Мне хочется взять его в руки и пальцем нажать вот на эту штучку, — она показала на курок.

— Так возьмите и нажмите, — разрешил Флоримон.

— Вы позволяете? — оживилась Соня; Флоримон, к своему сожалению, считал, что она прежде оружия в руках не держала, и не представлял, что она знает, как взвести курок.

Флоримон не развязал или хотя бы ослабил путы на ее руках, предоставляя Соне неловко взять пистолет двумя руками. Как только оружие оказалось в ее руке, княжна сразу почувствовала себя увереннее: вот тот самый случай, о коем она размышляла совсем недавно.

Эх, если бы она могла вот так прямо выстрелить в его лицо! Сейчас он уже готов забрать пистолет из ее рук, сожалея о своем поступке, но боится сделать неосторожное движение, чтобы ее не испугать, — он знает, что может натворить женщина с перепугу!

Увы, как, оказывается, сложно выстрелить в человека, который к тому же сидит так близко!..

Чтобы не поддаться искушению, которое чуть ли не толкало ее под руку — нажми на курок! нажми на курок! — она перевела ствол на окно и выстрелила в него.

И в то же мгновение началось невообразимое. Карету занесло в сторону, раздался треск, скрежет — сидящих внутри Софью и Флоримона сильно качнуло, потом бросило друг на друга, и повозка остановилась.

— О мой бог! — прошептал побледневший Флоримон. — Карету могло сбросить в пропасть.

Он попытался открыть дверцу — не тут-то было! Оказалось, что его карета зацепилась колесами за колеса мчавшегося навстречу экипажа. Причем в первый момент, не разобравшись, в чем дело, кучеры обеих карет стали стегать своих лошадей, чем еще больше усугубили положение. Лошади, хрипя, тянули экипажи в разные стороны, еще крепче цепляя их друг за друга.

Соня услышала, как снаружи громко закричал какой-то мужчина:

— Помогите, мсье Флоримон, спасите, меня бьют!!

Флоримон, чертыхаясь, стал бочком выбираться из кареты. Вскоре княжна услышала его оправдывающийся голос и надменный женский, негромко отдающий какие-то приказания.

Софья поняла, что, если сейчас она не попытается освободиться, подобная возможность ей может больше не представиться. Она просунула свои связанные ноги в заклинившуюся, но приоткрытую дверцу кареты. Очевидно, встречный экипаж сильно прижал ее своим боком.

Совсем рядом фыркали лошади. Кажется, их решили для удобства выпрячь из карет.

Соня продолжала протискиваться, потихоньку опуская вниз ноги. Она уже коснулась ими земли, как вдруг карета дернулась и Соня кулем свалилась на землю. Прямо к ногам красивой, роскошно одетой женщины.

6

— Если бы вы знали, дружище Себастьян, как мне погано! — проговорил Григорий Тредиаковский барону де Кастру, машинально вцепившись в стакан с вином, который подал им Валентен. — Никогда до сей поры никто не мог обвинить меня в предательстве или что я бросил кого-то в беде. А теперь… Почему бедная девушка должна была заплатить своей свободой за свободу пусть и двоих, но совершенно незнакомых ей людей? Согласитесь, Себастьян, мы поневоле спрятались за ее спину, вместо того чтобы заслонить собой… Мы ухватились за первое же предложение ничтожного человека, преступника, не придумав ничего своего, не приняв никаких контрмер, отдались на его злую волю, а ведь он почти был в наших руках!

Оба молодых мужчины вроде бы достигли своей цели. То, за чем они стремились в Марсель, сделано. Но они не хотели расставаться, как если бы нечаянно вдвоем совершили преступление и теперь оказались повязаны между собой кровью.

Работорговец по кличке Меченый не обманул их: обеих девушек, которых они разыскивали, за свободу которых заплатили целое состояние, он отпустил, как и обещал, и бывшие пленницы ехали теперь домой под надежной охраной.

Григорий о деньгах не печалился. Он знал, что императрица не станет упрекать его за столь великую, по его мнению, трату. Это было делом чести. Государыня обещала Шаховским во что бы то ни стало вернуть их дочь. Григорий выполнил ее обещание и теперь мог ждать от нее награды, а вовсе не упреков в расточительности. Однако ожидание почестей больше не вызывало радости у молодого человека.

Сестра барона — Габриэла де Кастр — ехала до Парижа вместе с Варенькой. Девушки за время плена сдружились и теперь направлялись в замок де Кастр недалеко от Парижа, где Варя должна была пробыть несколько дней, пока русское посольство обеспечит девушке безопасное возвращение домой.

Промедли Григорий с Себастьяном хотя бы еще день, и судно с девушками ушло бы в Стамбул, где пленницы попали бы в гарем, откуда извлечь их уже не представлялось возможным.

Вот только отчего оба молодых человека были так грустны, если не сказать подавлены, и который час сидели за столом, думая все об одном и том же? Оттого, что человек, посланный по следу Меченого, потерял его.

— И что сказал ваш посланец? — опять нарушил молчание Тредиаковский. Он уже спрашивал об этом барона, но тот покорно ответил:

— Сказал, Меченый как в воду канул. Он и прежде любил напускать на себя таинственность: неожиданно появлялся, неожиданно исчезал. Но на этот раз бандит, кажется, превзошел сам себя. Исчез бесследно, как привидение…

— Думаю, зачем-то ему понадобилась именно Софья.

— Мой слуга согласен с этим. Среди работорговцев бытует мнение, что Меченый продал представителю султана девушек не торгуясь, сколько предложил покупатель, хотя Меченый обычно запрашивал за живой товар очень дорого. Говорят, среди оставшихся семи девушек была юная англичанка — настоящая жемчужина, но разбойник не потребовал за нее ни единого су сверх предложенной цены…

— Да, странно мне все это, очень странно, — повторил Григорий, едва не раздавливая в мощных руках стакан с вином. — Что-то здесь не то, не по правилам… Но я разберусь, вот увидите, Себастьян. А пока… пока я отчего-то чувствую, что меня провели, как мальчишку. Ежели я найду этого человека… Этого мошенника, который меня обманул…

— И что вы с ним сделаете? — как-то очень спокойно спросил его барон.

— Убью! — твердо пообещал Григорий.

— Тогда делайте это теперь же! — воскликнул Себастьян де Кастр, вскочил со стула и рванул на груди рубашку с кружевным жабо.

— Полноте! — удивленно воззрился на него Тредиаковский. — Я видел, что и вас не оставили равнодушным чары нашей княжны, но за такое у нас людей не убивают…

— Вы не поняли меня, — барон упал на стул и горестно обхватил голову руками. — Я и есть тот самый негодяй, кто своими действиями способствовал похищению мадемуазель Софи.

— Так это не пустая болтовня? — сразу насторожился Григорий. — Не истерика? Ну-ка, поведайте нам свою историю, мсье барон, что вы такое натворили за моей спиной, и, уверен, вам сразу станет легче.

Де Кастр почувствовал насмешку в голосе товарища, с коим судьба свела его при таких необычных обстоятельствах, но он был слишком удручен, чтобы как-то отвечать на его издевку.

— Помните, я уходил для встречи со своим человеком? По сути дела, это мой управляющий, который ведет переговоры с теми, кто хочет перевезти какой-либо груз на моем судне. Он такой пройдоха! Знает, кажется, всех марсельцев. Умеет найти любой товар. Везде у него если не родственник, так друг детства…

— Но я не пойму, какое отношение это имеет к нашему делу? — спросил Григорий.

— Сейчас вы все поймете, — успокоил его барон. — Так вот, едва я вышел из дома, как нос к носу столкнулся с одним своим старым приятелем. Когда-то, в юности, мы немало покутили с ним в кабачках Парижа. Оказывается, у нас нашлись общие знакомые в Марселе, я поведал ему свою историю, и Флоримон сказал мне…

— Что, Флоримон?! — закричал Тредиаковский так громко, так яростно, что рассказчик в испуге отшатнулся от него. — Говорите немедленно имя своего приятеля!

— Флоримон де Баррас, — проговорил барон, озадаченный его внезапной горячностью.

Вскочивший было на ноги Тредиаковский снова сел на стул и обхватил голову руками.

— Я догадывался, да что там, был уверен, что этот мошенник так просто от золота не откажется. На старика-отца надежды мало: упрется и ни слова не скажет, хоть пытай его. Иное дело молодая женщина. Ее и припугнуть можно, и сотворить с нею непотребство какое.

Свой обличающий монолог Григорий отчего-то произнес по-русски, потому Себастьян ничего не понял и загрустил еще больше. Собственно, и вина его лишь в том, что он никому не сказал о своей встрече с Флоримоном. Друг его об этом попросил. И Себастьян не увидел в его просьбе ничего странного. Ему казалось, что главное — достичь результата, к которому они стремились, а кто будет этому способствовать, не так уж и важно.

Если Грегор не доверяет ему настолько, что не говорит по-французски, значит, дело совсем плохо. Барон залпом выпил вино и приготовился к самому худшему. Ему отчего-то казалось, что русский приятель вызовет его на дуэль, а именно теперь, когда нашлась сестра и они еще не насладились обществом друг друга, Себастьяну вовсе не хотелось по-глупому умереть. Он был фаталистом и верил, что в радости люди должны быть особенно осторожными, потому что за хорошее всегда приходится дорого платить…

— И что сказал тебе Флоримон? — спокойно проговорил его новый приятель, видимо, в запале обращаясь к барону де Кастру на «ты».

— Я рассказал ему свою беду, и он успокоил меня, что нет никакой необходимости в других действиях, кроме тех, что может предложить он. Поскольку Флоримон лично знал Меченого…

— И тебя не удивило, что аристократ знаком с разбойником?

— Не удивило, — несколько растерянно пояснил Себастьян, — Флоримон и в юности знался с людьми, мягко говоря, не слишком благородными. Мы подшучивали над ним, но у каждого из нас были свои слабости, другим не всегда понятные. Вот я и подумал, почему бы Флоримону не знать Меченого…

— Вот именно, почему бы ему не знать сего разбойника, — усмехнулся Тредиаковский, — ежели он сам этот Меченый и есть!

— Что вы такое говорите, Грегор! — замахал на него руками Себастьян. — Лицо Меченого изуродовано шрамом, об этом всякий знает, а лицо Флоримона чистое и благородное. Он ни в коей мере не похож на разбойника.

— Тебе-то, понятно, неведомо, что большинство разбойников имеют самую обычную внешность. А если они и походят на злодеев, то делается это специально, чтобы наводить тем самым ужас на будущие жертвы. Это, дорогой барон, относится к головорезам. Иное дело мошенники. У самого хитрого шарлатана, коего я знал, был лик человека весьма благородного, с ясными, честными глазами, глядя в которые каждый проникался доверием к этой чистой душе… Ну да это я так, мыслю вслух. А насчет шрама, будто бы пересекающего все лицо Меченого, так откуда это всем известно, ежели кроме как в платке, которым он всегда свою личину закрывает, его в другом виде никто не зрел? Как, оказывается, просто обмануть даже не одного человека, а очень многих, пустив всего лишь нужный тебе слух!.. Опять я прервал твое повествование, Себастьян. Какие же условия выдвинул наш приятель?

— А никаких, — пожал плечами барон. — Сказал, что он лично снесется с разбойником и предложит ему выкуп от нашего имени. Разве по дороге в Марсель вы не говорили мне, что в крайнем случае согласны заплатить выкуп за освобождение мадемуазель Барбары?

— Говорил, — согласился Тредиаковский.

— Вот именно, а Флоримон к тому же уверял, что турецкое судно через три часа уходит из Марселя и мы не успеем ничего сделать за такое короткое время.

— Это все?

— Нет. Он взял с меня слово чести согласиться на требования разбойника, какими бы нелепыми они нам ни показались, и выполнить их в точности, если мы хотим добиться свободы для девушек. Он, мол, поручится своим именем, что мы люди порядочные и что с нами можно вести переговоры… А когда прибыл посланник от Меченого, я ничего плохого не заподозрил…

— Не заподозрил он! — Григорий резко поднялся из-за стола. — Скажи уж честно: хотел во что бы то ни стало вызволить из плена сестру!

— Хотел! — выкрикнул барон и тоже вскочил со стула. — А ты не хотел вызволить из плена Барбару?

Некоторое время они так и стояли друг против друга со сжатыми кулаками и суровыми лицами, но Григорий первый безнадежно махнул рукой и снова опустился на стул.

— Простите, барон, — виновато вымолвил он, — таков человек: не хочется ему чувствовать себя виноватым, вот он и ищет, на кого бы свою вину свалить. Как ни крути, а я один во всем виноват. Нам, мужчинам, на роду написано рисковать собой, спасая женщин, но Сонюшке-то за что такое?..

Он осекся, пытаясь справиться с рыданиями, клокотавшими в его горле.

— Я не имел права подставлять ее под удар… Но вот какие в этом деле странности. Ежели бы ты мне сказал про Флоримона, я бы, понятное дело, не стал связываться с Меченым, и судно с пленницами ушло бы в Турцию. Лови потом его в море! У нас, русских, в таком случае говорят: не было бы счастья, да несчастье помогло. Одно утешает: в ближайшее время вряд ли Флоримон куда-нибудь княжну продаст. Нет, сейчас она ему самому нужна. А в таком случае у меня есть время. Может, и совсем мало, но есть!

— У нас есть, — поправил его Себастьян. — Я тоже чувствую себя виноватым. Да что там, моя вина в ее пропаже самая непосредственная. Каюсь, я не подумал в тот момент о ней. Близкая возможность спасти сестру, о которой я обещал матушке на смертном одре заботиться, как и должно любящему брату… Теперь же, пока мы не вызволим мадемуазель Софи, я не смогу жить спокойно… У тебя есть предположение, куда Флоримон — если ты уверен, что это именно он, — мог увезти княжну?

— Есть. Думаю, он везет Софью в свой замок в Дежансоне.

— Значит, и мы поедем в Дежансон!

— Понятное дело. Я другого пути для себя не вижу. Флоримон мне не приятель, я с ним по кабакам не шатался, потому, встретив, поступлю с ним без всякого снисхождения. Он пожалеет о том, что стал на моем пути! И не дай бог, хоть один волосок упадет с головы княжны Софьи!

Он вздохнул поглубже, стараясь себя успокоить, и сказал барону:

— Говоришь, решил в Дежансон поехать вместе со мной? Не возражаю. Но перед дорогой хочу тебя предупредить: если в тебе есть сомнения, если ты хотел бы вернуться в свой замок и зажить прежней жизнью, то сделай это теперь же, я не буду осуждать тебя. Кроме того, кто знает, как наша поездка сложится. Твой бывший приятель занимается таким делом, в котором понятия жалость, честь, сострадание выбрасываются за ненадобностью. Потому Флоримон, загнанный в угол, может быть смертельно опасен.

— Я не стану обижаться на тебя, друг Грегор, — улыбнулся Себастьян, — хотя ты и усомнился в моей храбрости и решительности. Я последую за тобой, куда бы ты ни поехал. У немцев обычай есть — они в таких случаях пьют, как говорят, на Bruderschaft[2]. Может, стоит и нам ему последовать и впредь считать себя друзьями, забыв о титулах и прочем.

— Знаю и я такой обычай, — кивнул Григорий.

Они поднялись, одновременно выпили, поцеловались и с этого момента обращались друг к другу на «ты», что прежде срывалось с их уст лишь в минуты напряжения.

А в это самое время та, о которой они горевали, как раз вывалилась из кареты Флоримона на землю с криком: «Помогите!»

По знаку дамы, к чьим ногам она так неожиданно упала, двое молодых мужчин в форме гвардейцев короля подняли Соню с земли, и один из них ловко перерезал ее путы.

Софья поблагодарила свою избавительницу, склонившись перед нею в глубоком реверансе.

— Кто вы, дитя мое? — участливо спросила дама, по виду приближающаяся к сорока годам.

— Княжна Софья Астахова. Я из Петербурга.

— Но как вы оказались в столь ужасном положении?

Соня хотела указать на человека, который упорно пытался лишить ее свободы и прилагал к тому немалые усилия. Но как раз в это время раздался чей-то крик и конский топот.

— Мадам! Мужчина из этой кареты украл вашу лошадь и ускакал! Прикажете догнать?

Странно, что спасительница Сони не выказала никакой спешки или даже обеспокоенности. Она обратила свой ясный взгляд на княжну и спросила:

— Дитя мое, вы знаете имя этого человека?

— Знаю, — сказала Соня. — Это мсье Флоримон де Баррас из Дежансона.

— Кажется, у него был кучер? — спросила красавица у офицера.

— Был, — подтвердил тот, — но пройдоха, видимо, под стать хозяину: почувствовал, что дело плохо, и скрылся под шумок.

— Не надо никакой погони, — между тем сказала гвардейцу женщина. — Дело идет к вечеру, а нам в таком случае придется ждать вашего нескорого возвращения. Им займется королевская полиция. Я доложу о случившемся королеве. Возьмите лошадь из его упряжки, а карету де Барраса один из вас пусть доставит во дворец.

Офицер кинулся исполнять ее приказание. Дама с интересом посмотрела на Соню.

— Представляю, как удивится моему рассказу ее величество королева. Она любит, когда я рассказываю ей всяческие необыкновенные истории. Вы ведь поведаете мне, княжна, что с вами случилось?

— Вы хотите рассказать обо мне ее величеству королеве? — растерянно спросила Соня. — Значит, вы свободно общаетесь с королевой Марией-Антуанеттой? Но тогда кто вы? Как я должна к вам обращаться?

— Зовите меня Иоланда, дитя мое. Я — герцогиня Иоланда де Полиньяк, гувернантка королевских детей.

Неизвестно почему Соню вдруг начала бить крупная дрожь. Она сцепила зубы, но и губы у нее все равно дрожали. Герцогиня заметила это и ласково взяла ее за руку.

— Вы перенервничали, Софи. Могу я вас так называть? Сейчас Мишель принесет одеяло, а я дам вам глоток лекарства, которое у меня всегда с собой.

Один из гвардейцев подсадил Соню в карету, которая внутри оказалась обитой бархатом с золотым шитьем.

Соню завернули в невесомое — наверное, на лебяжьем пуху, — но удивительно теплое одеяло, а Иоланда заставила ее сделать изрядный глоток из серебряной, отделанной драгоценными камнями фляжки. Напиток оказался очень крепким, Соня от неожиданности закашлялась.

— Ничего, это сейчас пройдет, — улыбнулась ее избавительница, — и вы сразу почувствуете себя лучше.

Крепкий напиток весело побежал по Сониным жилам, но вместо просветления, как она ожидала, княжна вдруг почувствовала в теле такую истому, что ее сразу стало клонить в сон. Она попыталась бороться со своим странным состоянием, но герцогиня сочувственно кивнула ей, и Соня не заметила, как закрыла глаза и сладко заснула.

Глядя с улыбкой на успокоившееся наконец лицо Сони, герцогиня думала: «Бедная девочка, как видно, перенесла большое потрясение, так что самое лучшее лекарство для нее сейчас сон. Надо же, ее везли в карете, связанную по рукам и ногам. В наше просвещенное время и такое варварство! Надеюсь, завтра перенесенные страдания больше не будут казаться ей такими уж страшными. И, надо думать, эта красавица позабавит нас какой-нибудь удивительной историей».

Соня проснулась в темноте и потому никак не могла понять, где она находится. Руки-ноги не связаны. Уж не стала ли она к этому привыкать! Итак, она одета в ночную сорочку — на ощупь всю в кружевах и наверняка дорогую.

Значит, знатная дама, герцогиня Иоланда де Полиньяк ей не приснилась? И сейчас Соня лежит в кровати, принадлежащей этой доброй отзывчивой женщине, которая поверила ей на слово — ведь у Сони не было с собой ни документов, ни денег… Ни вещей…

В тот момент она не подумала о том, что герцогине достаточно было одного взгляда на ее бледно-зеленое платье, то самое дорогое, хотя и несколько помятое и запыленное…

Теперь, лежа в темноте, Соня потихоньку вспоминала роскошные залы дворца, по которым ее, сонную, нес какой-то высокий сильный гвардеец. И как она в конце концов запротестовала, сообщив, что уже проснулась. И герцогиня, смеясь, проговорила:

— Опустите девушку наземь, княжна и в самом деле уже пришла в себя.

Сейчас, мысленно возвращаясь к тому моменту, Софья вспомнила, как она замешкалась перед украшенной золотым вензелем и золотой ручкой дверью, а ее благодетельница проговорила:

— Смелее, дитя мое, это всего лишь мои апартаменты.

Но тогда, выходит, ей приснилось, что она ехала в карете Флоримона де Барраса, связанная по рукам и ногам? Соня прислушалась к себе: коленки, на которые она упала, вываливаясь из кареты, до сих пор болели. Соня постеснялась сказать об этом герцогине, когда та спросила, все ли с ней в порядке, увидев, как княжна невольно поморщилась.

Значит, и Флоримон ей не приснился. И опять судьба, словно играя, выхватила Соню у него из рук. Оставит он ее теперь в покое или будет ходить вокруг да около, как дикий зверь?

7

— Признайтесь, Софи, что вам хочется задать мне вопрос, но вы стесняетесь.

Герцогиня лукаво улыбнулась и поведала ошеломленной Софье:

— Я не только гувернантка королевских детей, но и доверенное лицо ее величества королевы Марии-Антуанетты. Боюсь показаться нескромной, уверяя, что я ее ближайшая подруга, смею лишь на это надеяться…

Насладившись произведенным на свою молодую гостью впечатлением, Иоланда продолжила:

— Сегодня в полдень королева непременно желает видеть вас. Каюсь, я слишком живо описала ей обстоятельства, при которых мы встретились, и ее величество хочет услышать рассказ от вас во всех подробностях… Хорошо, что у нас есть достаточно времени, чтобы я предупредила вас о том, что можно говорить королеве, а чего нельзя, и какая тема вообще считается у нас запретной.

Соня зябко поежилась. Она даже представить себе не могла, что когда-нибудь очутится в Версале и будет говорить с подругой королевы! А уж тем более удостоится чести быть представленной самой Марии-Антуанетте!

— Наверное, я не смогу чувствовать себя непринужденно… Мне никогда прежде не приходилось разговаривать с королевами!

Иоланда засмеялась:

— Вы так непосредственны, дитя мое! Но вы напрасно беспокоитесь, королева — веселая молодая женщина, у которой так мало настоящих друзей и так много скучных, обременительных обязанностей, что она с удовольствием отвлечется от них. Думаю, некоторое время, проведенное в вашем обществе, станет для нее глотком свежего воздуха.

Иоланда де Полиньяк была по-настоящему предана королеве.

— На Марию-Антуанетту оказывали давление с самого ее приезда во Францию. Ей все время повторяли, что она должна то-то, обязана то-то, ей нельзя плакать, нельзя веселиться, нельзя тратить много денег, нельзя наряжаться, нельзя развлекаться… Когда она стала королевой, ее тотчас принялись винить в разорении страны, в пристрастии к карточным играм, даже в отсутствии детей, хотя в этом была лишь…

Герцогиня осеклась, словно чуть было не проговорилась о чем-то. Ее взгляд пытливо скользнул по спокойному лицу Сони.

— Но ведь позже королева родила, — сказала девушка.

— Своего первенца ее величество произвела на свет уже после нескольких лет замужества! Впрочем, это вам неинтересно.

Она была не права, Соне все было весьма интересно. Как бы наивно, по мнению Иоланды, ни выглядела княжна, она уже успела услышать и про Большой Трианон, и про Малый Трианон, и про карточные игры, порой тянувшиеся до рассвета, а суммы, которые при этом проигрывались, вызывали у парижан благоговейный ужас…

— Но тогда, может быть, не стоит рассказывать королеве о работорговле?

— О работорговле? — изумилась герцогиня де Полиньяк и даже не сразу поняла, что русская княжна говорит об этом в связи с недавними событиями, которые произошли с нею самой.

Она не хотела первой расспрашивать Соню о случившемся, предоставляя такое право своей госпоже — королева любила слушать рассказы о необычных событиях, которые происходили с другими людьми, чтобы хоть таким образом насытить врожденную непоседливость и страсть к авантюрам.

Однако теперь Иоланда решила, что все же стоит узнать историю девушки хотя бы в общих чертах.

— Я думала, вы догадались, отчего я ехала в карете Флоримона де Барраса связанная.

Герцогиня смутилась: до чего же эта девушка прямолинейна, но в этом, пожалуй, есть и своя прелесть. Придворные льстецы порой изрядно надоедают.

— Мой грех, Софи, я подумала совсем о другом. Может, вы морочили голову бедному влюбленному, не соглашались на его предложение руки и сердца. Вот он и похитил вас у родителей, чтобы обвенчаться с вами. Видимо, оттого, что все произошло так быстро, я не придумала ничего лучше… Но я с удовольствием послушаю, что произошло с вами на самом деле…

И Соня, несколько спотыкаясь от избытка впечатлений и событий, которые произошли с нею, рассказала главное. Оказывается, и в голове у нее самой все случившееся не расставлено по порядку.

— А на самом деле я помогала одному нашему… чиновнику, приехавшему сюда с секретной миссией — вызволить из плена похищенную Флоримоном де Баррасом дочь известных в России аристократов. Ее собирались продать в гарем сына турецкого султана.

— Вы хотите сказать, княжна Софи, что во Франции похищают знатных иностранцев, чтобы продать их в рабство? Под боком у короля, в самом Париже!..

— Насчет Парижа ничего сказать не могу, не знаю, а в том, что такое происходит в Дежансоне, сама убедилась. Насколько я осведомлена, среди похищенных девушек были и француженки. Мне случайно удалось перемолвиться словом с одной из них.

— Представляю, как огорчится ее величество.

— Тогда, может, лучше умолчать о подробностях нашего с вами знакомства? Король Людовик о сем прискорбном случае наверняка наслышан. Вот только французским полицейским было неизвестно имя главаря этих работорговцев, а теперь мы… я смогу его назвать.

Иоланда встала и отошла к окну. Что-то в рассказе Сони ее взволновало, но что, княжна не могла понять.

— Жалко, конечно, что я не послала за ним в погоню гвардейцев, — задумчиво проговорила герцогиня. — Но посудите сами, дитя мое, их было так мало, а мы с вами могли вовсе остаться без охраны, посреди дороги… Нет уж, пусть преступников ловят ажаны, а не слабые женщины… Я доложу королеве. В двух словах. Однако, если она захочет подробностей, тогда придется вам все ей рассказать.

— Но если король не счел нужным этого делать…

— Скорее всего, его величество просто не придал значения этому вопросу. К тому же мы стараемся, чтобы ее величество огорчались как можно меньше. Возможно, по этой причине венценосный супруг и не рассказал ее величеству о работорговле, наложницах. Завтра я представлю вас королеве, и, думаю, аудиенция пройдет наилучшим образом.

— Видите ли, в чем дело, — замялась Соня, — весь мой багаж и деньги остались в Марселе, и я не могу выглядеть должным образом перед ее величеством.

— Ну, оказать вам такую помощь в моих силах, — весело проговорила герцогиня. — Если бы все наши проблемы можно было решить так просто! Отдыхайте, гуляйте, княжна, я пришлю фрейлину — она все вам покажет и расскажет.

Вскоре к ней в комнату вошла особа лет восемнадцати, одетая по последней моде, с высоченной прической.

«Вот это да!» — чуть было не воскликнула княжна; она сдержалась, чтобы не выглядеть совсем уж законченной провинциалкой.

— Я Жозефина д’Аламбер, — произнесла надменно аристократка, едва кивая, и многозначительно замолкла.

Соня от неожиданности помедлила.

— Княжна Софья Астахова, — отчего-то нерешительно проговорила наконец она и тут же на себя за это озлилась, потому что Жозефина едва заметно поморщилась: мол, кто это такая?

Жозефина своим видом заставила Соню почувствовать себя ниже заносчивой француженки. Наверняка Жозефина получила от мадам де Полиньяк определенные наставления, но решила по своему разумению разобраться с этой иностранкой.

— Ее светлость герцогиня Иоланда говорила, вы не замужем? — вроде невзначай спросила она.

— Не замужем, — подтвердила Соня.

— Простите за нескромный вопрос, а вы богаты?

Подумать только, заносчивая француженка не знает элементарных правил приличия, а еще нос дерет! Как можно так бесцеремонно спрашивать человека, беден он или богат! Соню так и подмывало сказать: бедна, а вместо этого у нее вырвалось совсем другое:

— Мое состояние оценивается в пятьсот тысяч ливров, — не моргнув глазом, проговорила княжна.

Кто бы оценил причитающееся ей золото, лежащее в подземелье замка де Баррас! Она просто произнесла первое, что пришло ей в голову. Неужели она не сможет выручить за слитки подобную сумму?

При этом княжна подумала вдруг, что о принадлежащем ей золоте не стоит говорить никому, даже королеве. «Особенно королеве!» — усмехнулся внутренний голос, и Соня вспомнила мимолетное замечание Тредиаковского о том, что государственные финансы Франции трещат якобы от ее неразумных трат. Понятное дело, что герцогиня де Полиньяк не могла обсуждать такие вопросы с посторонним человеком, потому рассказала о расходах королевы по-своему: ее величество скучает! Потому и покупает себе немыслимо дорогие украшения. Потому и проигрывает за ночь целые состояния.

Уйдя в свои размышления, она и не заметила, что в апартаментах повисло молчание. Жозефина д’Аламбер что-то сосредоточенно прикидывала, старательно морща свой безукоризненно гладкий, но небольшой лобик.

— Пятьсот тысяч ливров! — ошарашенно повторяла она. — Простите, княжна, мне надо ненадолго вас покинуть. О, я все знаю — ваши вещи остались где-то далеко и вам не во что переодеться, но герцогиня прислала вам подходящий туалет, и моя горничная поможет вам одеться!

Она шмыгнула за дверь, в которую вскоре внесли большой короб, и опрятная, средних лет женщина стала помогать Соне одеваться. А потом пришел парикмахер и соорудил ей такую прическу, с которой она прежде просто не рискнула бы выйти на люди.

Однако, как говорила покойная маменька, нечего со своим уставом в чужой монастырь ходить! Сейчас от этих людей, с коими свела княжну судьба, зависит слишком многое. Например, возможность передвигаться по стране, чтобы без помех добраться до Дежансона.

Там уж Соня раздобудет себе средства для того, чтобы поехать в Нант, где живет ее бывшая гувернантка Луиза, которая давно ждет ее, или, в крайнем случае, вернуться в Россию. Впрочем, с этим пока можно подождать.

Едва парикмахер, присланный Иоландой, успел закончить сооружение Сониной прически, как в дверь постучали и почти тут же возникла слегка запыхавшаяся Жозефина.

— Мадемуазель Софи, если вы позволите вас так называть, мы готовы показать вам Версаль!

— Кто это — вы? — подивилась Софья. — Вы говорите о себе?

— О себе и о своем брате. Он будет рядом, и никто не посмеет причинить нам с вами хоть какой-то вред.

Соня пыталась понять, что хочет от нее Жозефина д’Аламбер, но пока это ей не удавалось.

— Вообще-то я хотела бы поехать в Париж, — медленно проговорила она. — Герцогиня уверила меня, что я смогу посмотреть все, что захочу…

— Моя дорогая! — вскричала Жозефина. — Париж так Париж! Никто не знает его лучше моего брата…

— Ее светлость ничего не говорила о вашем брате.

— Ах, милочка, не будьте такой скучной! — почти фамильярно прервала ее юная Жозефина. — Уж не знаю, чем вы пленили герцогиню де Полиньяк, но она готова исполнять любые ваши прихоти. Она дала в ваше распоряжение даже свою карету! Вы же не станете требовать, чтобы в ней сидели только мы с вами, если к нам может присоединиться красивый и умный молодой человек, который знает все…

— Все? — изумленно переспросила Соня.

— Все! — твердо повторила Жозефина. Жозефина д’Аламбер была так возбуждена, что едва не приплясывала на месте. И как только они с Софьей вышли из комнаты, так она тут же подтолкнула княжну к богато одетому франту, который с поклоном приветствовал ее.

— Познакомьтесь, — торжественно проговорила Жозефина. — Это мой брат граф Жюль д’Аламбер!

Соня немного растерялась. Она никак не ожидала, что ей придется проводить время в таком обществе. Во-первых, Соня не одета так, как, например, та же Жозефина, а во-вторых, с некоторых пор она решила обходиться без томных взглядов, вздохов и прочих принадлежностей любовных игр. А Жюль как раз именно к этому и был расположен.

Наверное, Софье на роду написано быть старой девой, и поэтому мужчины, их внимание вызывали у нее чаще всего лишь досаду.

«Совсем недавно ты вовсе так не думала, — напомнил ей настырный внутренний голос. — Не кокетничай. Ты уже привыкла, что на тебя обращают внимание, что в тебя влюбляются, и тебе вовсе не так уж нравится быть от этого в стороне…»

Ладно, голос прав, эти мысли так не идут Соне нынешней. Ее чувства так обогатились, ее взгляд на многие вещи так изменился… Бог с ним, с этим Жюлем, пусть будет рядом. Кажется, он не так напыщен, как его сестра.

— Мне приятно с вами познакомиться, — вслух сказала она, в то время как граф д’Аламбер с тревогой наблюдал смену чувств, отражавшихся на ее лице. — Ваша сестра уверяет, что лучше вас Парижа никто не знает. У меня есть возможность в этом убедиться.

— Располагайте мной! — с жаром воскликнул граф и подал ей руку.

Жозефина обрадованно поспешила следом.

Герцогиня и вправду выделила им для поездки свою карету, и Соня заметила, что брат и сестра д’Аламбер размещались в карете с каким-то особым удовольствием, в то время как она сама не испытывала перед роскошью обивки, позолоты и прочего никакого восторга: карета и карета!

Наверное, старой деве так вести себя и положено. Это Соня сама про себя так пошутила.

Слышно было, как кучер щелкнул кнутом, и карета тронулась в путь. Но так как до Парижа было целых четыре лье, как тут же сообщил Соне словоохотливый Жюль д’Аламбер, брат с сестрой принялись сплетничать о придворных, рассказывать русской княжне, как живет французский двор.

Что она, бедняжка, может об этом знать в своей Сибири, которая только и славится разве что медведями. Ну, еще и мехами.

Соня слушала вполуха. Молодой граф тарахтел, не переставая.

Соня не могла сказать, что он глуп, но все его суждения были настолько легковесны, что с ними можно было бы и поспорить… если бы он дал ей возможность вставить хоть слово. Ага, карету на ухабе тряхнуло, и Софья спросила будто невзначай:

— Скажите, а вам приходилось бывать в Марселе?

Брат с сестрой переглянулись, и Жозефина сморщила нос:

— Я была однажды. Мне не понравилось. Там все провоняло рыбой. Жуткая вонь!

— Париж, однако, тоже не славится чистым воздухом, — заметил ее брат. — Вы сами убедитесь, моя дорогая… княжна! Это самое причудливое смешение богатства и нищеты, благоухания и откровенной вони. Но тем не менее Париж остается городом мира. Его обаяние и очарование будут вечно вдохновлять поэтов и писателей всех времен и народов…

Завелся! Наверное, нет на свете вопроса, который был бы неведом словоохотливому графу и по коему он не имел бы своего мнения.

— А меня Марсель поразил! — она прервала его вдохновенную речь и улыбнулась про себя досаде Жюля. — О нем мне рассказали такие таинственные истории. Военные и торговые суда, утлые лодчонки, смешение языков и разыгрывающиеся вдали от людских глаз трагедии…

— Вот видите, и там смешение, как везде! — тут же подхватил граф. — Мы вынуждены жить бок о бок с теми, кто доедает последний кусок хлеба и не имеет ни единого су, или с теми, кто потерял счет своим луидорам…

Нет, всякие попытки Сони вывести беседу в нужное русло оказывались тщетными. Ей попался весьма распространенный тип оратора, а не собеседника: он предпочитал говорить один и слушать только самого себя. А между тем… Соня хотела подтолкнуть его к разговору о том, что волновало ее: не пропадали ли совсем недавно без вести молодые женщины, бывшие прежде при дворе?

Когда она оказалась пленницей Флоримона в одном из его тайных убежищ, Флоримон, как и обещал, прислал к ней молодую женщину. Та обрезала ножом путы, помогла Соне одеться и, поминутно оглядываясь на дверь, прошептала:

— Если вы сможете отсюда вырваться — что-то подсказывает мне, что вас вместе с нами не повезут, — передайте моей матушке, что я жива… Она живет в Париже. Оплакивает меня. Все думают, будто я утонула, катаясь на лодке. А это все подстроили люди Меченого! Если бы она знала, то, наверное, постаралась бы выкупить меня. Правда, мы не очень богаты. После смерти батюшки…

В это время за дверью раздался звук шагов, и она испуганно замолчала.

— Имя! Вы не сказали ваше имя! — затеребила ее Соня. Судьба этой девушки напомнила Соне ее собственную судьбу: Астаховы тоже стали особенно бедствовать после смерти Сониного отца.

Но девушка вся превратилась в слух, дрожа и не двигаясь с места. Что же сделали с нею эти негодяи? Какому изощренному «обучению» подвергли?

— Как зовут вашу матушку? — чуть ли не крикнула ей Соня в самое ухо.

— Маркиза Фредерик де…

Она не успела сказать, за нею пришли, и Соня имени так и не узнала. Она хотела подвести к нужному ей разговору д’Аламбера, подозревая, что брат и сестра в курсе всех дел, происходящих в Париже.

— …Представьте себе, княжна Софи, — рассказывал между тем граф д’Аламбер, — один барельеф над воротами дома…

— Мы подъезжаем к Парижу! — бесцеремонно прервала брата Жозефина. — Пусть теперь княжна сама рассмотрит его красоты. Пока мы не очутились среди обещанных тобою вони и нищеты!

Она хихикнула, подколов брата. Похоже, они относились друг к другу без особой любви, но с тем, что Соня назвала бы чувством клана. Иными словами, любой из родственников был бы не прочь способствовать возвышению или обогащению другого, подразумевая, что и собственное положение или состояние вместе с этим упрочится…

Соня поймала себя на этих мыслях и посмеялась: она становится философом… и человеком, который лучше узнает натуры других людей благодаря собственной внимательности и умению делать выводы из увиденного.

А может, княжна просто быстро взрослела, приходя в соответствие своему возрасту как отношением к жизни, так и жизненным опытом. Скорее всего, тому способствовало обилие впечатлений, которых она прежде была лишена.

8

На обратном пути в Версаль Соня уже не обращала внимания на болтовню графа д’Аламбера, хотя во время прогулки по Парижу готова была как следует треснуть его по голове, чтобы он хоть немного помолчал.

Жозефина, впрочем, особой деликатностью не отличалась. По крайней мере, в отношении своего брата. Она буквально простонала:

— Помолчи, Жюль! Никакие тяготы поездки не могут утомить так, как твои бесконечные разговоры.

На миг Соне даже стало жалко словоохотливого графа, который после отповеди сестры сразу прикусил язык, но такое состояние было для него мучительно. Он поискал глазами глаза Сони и, уловив в них сочувствие, взбодрился. Не захотел остаться в долгу у сестры.

— Понятное дело, тебя, как всякую глупышку, утомляют умные речи. Еще бы, ты ведь едва связываешь фразу из трех слов.

— Зато я не надоедаю окружающим! — отрезала та. — Знаешь, как называют тебя при дворе?

Она даже набрала в грудь воздуха, чтобы выпалить в лицо брату, конечно же, обидное прозвище, но вовремя опомнилась. Искоса взглянула на Соню и пробормотала:

— Лучше не задевай меня. Тебе же будет хуже.

Пока брат с сестрой препирались, Соня откинула голову на спинку сиденья и предалась своим мыслям.

Полностью осмотреть Париж у них попросту не хватило времени, но граф показал богатой иностранке все лучшее.

Соню восхищали парижские лавчонки, где продавались самые удивительные и экзотические духи, помада, пудра — все, что нужно женщине. У нее не было денег, но Жозефина покупала все, на что падал взгляд Сони, пояснив, что это побеспокоилась о ней герцогиня де Полиньяк. Мимоходом княжна подумала, что деньги могли бы отдать и ей, но юной Жозефине, видно, было приятнее покупать ей безделушки как бы из своих рук.

Брат с сестрой привели ее в небольшую кофейню, такую чистенькую и уютную, что Соня пришла в совершенный восторг.

Но самое большое удовольствие она получила от посещения сада Тюильри. Тенистые аллеи старых могучих деревьев, высокие террасы, которые простирались по обе стороны сада, почему-то наводили на мысль о Древней Греции. Соня уговорила своих сопровождающих взобраться на одну из них и долго любовалась открывшимся изумительным видом дворцов, храмов, мостов Сены… Благословенна Франция!

Однако стоило ей так подумать, как тут же словно что-то кольнуло ее в сердце. Разве менее красива родина княжны Софьи Астаховой, разве не на ее просторах жил и процветал старинный род князей славных, отмеченных необычайными способностями, одаренных и неуемных?

Странно, что именно в момент искреннего восхищения Францией к Соне впервые пришла мысль о том, правильно ли она поступила, сбежав из России только потому, что ее якобы притеснял брат. Разве не хотел он сделать как лучше? В его разумении, конечно. Ее единственный близкий родственник, коего она отвергла, думая лишь о себе. Словно Николя был не ее кровным братом, а кровным врагом…

Между тем карета уже въезжала в Версаль.

Едва Соня вошла в отведенные ей апартаменты, как перед нею появилась сама герцогиня, весьма взволнованная.

— Дитя мое, я вас жду не дождусь! Королева весьма заинтересовалась вашими похождениями, так что сразу потребовала у меня подробностей. К сожалению, я не смогла ничего к своему краткому рассказу прибавить, потому что хотела сделать ее величество первой вашей слушательницей. Королева была очень тронута и пожелала видеть вас немедленно. Предвидя вашу задержку, я приказала заложить другую карету, чтобы ехать тотчас же.

— Ехать? — удивилась Соня. — Но разве королева находится не в Версале?

— Нет! — улыбнулась Иоланда. — Ее величество королева Мария-Антуанетта ждет нас с вами в Трианоне!

Могла ли еще полгода назад Софья Астахова даже мечтать о том, что удостоится такой чести! Воистину, под лежачий камень вода не течет. Стоило только сдвинуться с места, как ее подхватил поток приключений…

Покачиваясь в карете с сидящей напротив нее герцогиней, Соня старалась привести в порядок свои мысли, чтобы представить на суд королевы более-менее стройный рассказ, а не бессвязный лепет…

Когда же перед ними открылся Трианон, как она себя ни готовила, первые впечатления Софья воспринимала будто сквозь туман. Она видела гвардейцев у входа во дворец, но, сколько их было, не могла бы сказать.

Не запомнила она и количество переходов, дверей. Кто-то идущий навстречу кланялся. Скорее не ей, а герцогине, но княжна на всякий случай тоже раскланивалась со всеми.

Впрочем, она отметила спокойное величие Трианона без утомительной, на взгляд Сони, подавляющей роскоши.

Здесь все было подчеркнуто просто, что нравилось Соне куда больше помпезности Версаля, ибо эта простота отличалась особым изяществом. Королева была величественно прекрасна. Впоследствии Соня поняла, что немалую роль в этом первом впечатлении играла вычурная прическа, украшенная бриллиантами, расшитое золотом и драгоценными камнями платье, которое, должно быть, немало весило, а уж стоило столько, что одна попытка осмыслить это захватывала дух, но Мария-Антуанетта все равно двигалась с легкой природной грацией.

Но больше всего запал в душу Софье взгляд королевы. Временами лихорадочно-отрешенный, временами царственно-холодный, но иногда откуда-то изнутри на нее вдруг лукаво взглядывала веселая, жизнерадостная девушка.

Эта молодая женщина — княжна знала, что Мария-Антуанетта всего на пять лет старше ее, — даже в своем дворце жила словно не своей жизнью, а выполняла обязанности, которые были ей в тягость.

Соня склонилась в глубоком реверансе перед властительницей Франции.

— Здравствуйте, душечка, — улыбнулась королева и приказала ей сесть на диван рядом с нею, чем повергла княжну в изумление и трепет. — Давайте обойдемся без церемоний. Мне бы хотелось побеседовать с вами в дружеской обстановке. Надеюсь, Иоланда сумела расположить вас к себе — дети ее очень любят, — так что никто не помешает нам провести время в задушевной беседе. Я распорядилась подать сладости — все юные девушки любят сладкое, не так ли?

Она мило улыбнулась Соне. Та смутилась.

— Пожалуй, я уже не очень юна. В Петербурге меня называли старой девой…

— Какая глупость! — всплеснула руками королева. — Не верьте, моя дорогая, вы ничуть не похожи на старых дев, невыносимо скучных и пресных.

Слуга внес поднос со сладостями и всевозможными напитками.

— Садимся поудобнее, — хлопнула в ладоши Мария-Антуанетта. — Ничто не должно нам мешать или стеснять. Рассказ княжны наверняка увлекателен…

— Боюсь разочаровать ваше величество, но мое повествование может оказаться вовсе не таким увлекательным, как вы ожидаете, ибо оно местами печально, а местами… — Соня запнулась, пытаясь подобрать нужное слово, — не слишком добропорядочно!

— Это ничего, — проговорила герцогиня, переглянувшись с королевой, — думаю, нас с ее величеством трудно чем-либо удивить.

— Княжна может не так истолковать твои слова, Иоланда, — заметила королева.

— Что вы! — горячо воскликнула Соня. — Разве посмела бы я… Ваше величество слишком высоко от нас, грешных, слишком недоступно, как существо, богом избранное…

— Ах, дитя мое, я такая же женщина, как и многие другие. Вы, наверное, удивились бы, узнав о моих мечтах, которым никогда не суждено уже сбыться…

Княжна взяла предложенную герцогиней засахаренную дыню, откусила кусочек и проговорила:

— Чтобы вам был понятен мой рассказ, придется начать его с моего дедушки, князя Еремея Астахова.

— А ваш дедушка был красив собой? — тут же поинтересовалась Иоланда, наверное, для того, чтобы придать повествованию Сони легкий, непринужденный характер. Впрочем, та и не хотела говорить на серьезные темы. Ей от Марии-Антуанетты ничего не было нужно. Это, конечно, не значило, что Соне ничего не было нужно вообще, но она думала, что небольшую помощь ей может оказать герцогиня де Полиньяк. Королеве же, судя по всему, хватает и своих трудностей…

— К сожалению, у нас не сохранилось его портрета, потому что он умер молодым… то есть совсем не старым человеком. Ему исполнилось только тридцать шесть лет…

«Всего на девять лет больше, чем мне», — с каким-то внутренним холодком подумала она. Что это Соня в последнее время все считает, кому сколько лет! — попеняла себе княжна и торопливо продолжила:

— …Но по свидетельству женщины, которая его близко знала, она была фрейлиной императрицы и любовницей моего деда… один день, дед был красив и очень галантен…

— Один день! Надо же! — удивленно воскликнула королева. — Точнее, одну ночь, не так ли, душенька? Ну, не краснейте, ведь такова человеческая природа. Мужчину и женщину тянет друг к другу не только для духовного общения, как бы это ни отрицали наши святые отцы…

Она сказала это с каким-то странным волнением, но, поймав удивленный взгляд Софьи, быстро справилась с собой.

— Должно быть, он и вправду был хорош, если спустя столько лет… Сколько прошло лет?

— Шестьдесят один год.

— Вот я и говорю: шестьдесят лет уже старая женщина помнит своего возлюбленного, который подарил ей всего лишь одну, но незабываемую ночь!

— Это немудрено, после того как он оставил память о себе не только в ее душе, но и на лице, — улыбнулась Соня.

— Вы хотите сказать, у нее остался какой-то шрам? С любовниками произошел несчастный случай? — высказала догадку герцогиня. — Или это знак горячей страсти?

Соня была раздосадована: она только начала свой рассказ, а слушательницы уже засыпали ее вопросами. Причем совсем не теми, каких она ждала. Хочешь не хочешь, а о дедовых молодильных мазях рассказать придется! И кто ее тянул за язык!

— Что вы! — Соня отринула такое предположение; она относилась к деду с особым уважением. — Я лишь собиралась сказать, что он изготовил для баронессы — по понятной причине не могу назвать ее имени — некую мазь, благодаря которой вот уже больше шестидесяти лет ее лицо не старится…

— Вы хотите сказать, душечка, что ваш дедушка владел рецептом вечной молодости? — ахнула королева.

— Наверное, из меня получился скверный рассказчик, — вздохнула Соня, потихоньку смиряясь с мыслью, что ей еще долго придется отвечать на вопросы о деде и его мазях. — Возможно, у него и был такой рецепт, но только в голове. Он сделал совсем чуть-чуть и, кажется, опробовал мазь как раз на Татьяне… то есть, я хотела сказать, на той самой баронессе. А потом изготовил некий эликсир, тоже в небольшом количестве, который подарил своему другу, французу, маркизу Антуану де Баррасу.

— О господи, Софи, неужели эликсир бессмертия сейчас во Франции? — затаив дыхание, спросила герцогиня.

— Что вы, Иоланда, — пожурила ее королева, — шестьдесят лет прошло. Вы любите сказки совсем как маленькая девочка. Видно, такие чувства передаются вам от ваших воспитанников.

— Что поделаешь, ваше величество! — с придыханием ответила та. — Одно дело — читать сказки или их рассказывать, и совсем другое, когда сказку… можно потрогать рукой!

— Погодите, Иоланда! Выпейте пока шербета и успокойтесь — пусть Софи расскажет до конца. Мы ее все время перебиваем. По себе знаю, рассказчика это нервирует.

— Я не могу утверждать, что этот напиток — эликсир бессмертия, — покачала головой Соня. — Дедушка назвал его «эликсиром для поддержания жизненных сил». Как раз при мне маркиз де Баррас допил последнюю каплю. Думаю, эликсир не давал бессмертия, но помогал сохранить здоровье. Друг деда долгие годы по каплям пил из заветной фляжки и чувствовал себя бодрым и здоровым. Для своих восьмидесяти девяти лет.

— Да, если бы ваш дедушка не умер, — мечтательно протянула герцогиня, — возможно, ему и удалось бы осуществить мечту человечества. Пусть бы мы и умирали, но до того жили долго-долго…

— И не старели бы так быстро, — грустно докончила королева. — Не знаю, нужен ли королям подобный эликсир, если они и так очень редко доживают до старости. Обязательно найдется либо обойденный судьбою претендент на престол, либо какой-нибудь фанатик, либо народ, подогреваемый бунтовщиками начнет винить во всех своих бедах короля, либо на королевскую фамилию нападет какая-нибудь неизлечимая болезнь, которая в одночасье выкосит всех наследников престола…

— Не будем о грустном, ваше величество, — мягко предложила Иоланда де Полиньяк.

В соседней комнате часы пробили два раза.

— О Пресвятая Дева! — вскричала Мария-Антуанетта. — Как быстро пролетело время. Я должна уйти. Увы, моя душечка, — пожаловалась она Соне, — у королевы так много обязанностей! Кстати, прескучнейших, скажу я вам!.. Но завтра… завтра, Иоланда, непременно привезите княжну снова. В это же время, слышите?

— Обязательно привезу, ваше величество. Обе женщины склонились перед королевой.

— Дитя мое, вы понравились ее величеству, — с довольной улыбкой повернулась к Соне герцогиня. — Но вы выглядите утомленной — Жозефина замучила вас поездкой?

— Скорее это я замучила ее своим любопытством, — призналась княжна. — А если кто нас и замучил, так это ее брат Жюль своей беспрерывной болтовней…

— Жюль? — удивилась Иоланда. — Но Жозефина не говорила, что хочет взять его с собой. Чего вдруг д’Аламбер согласился на эту поездку? Насколько я знаю, он ничего не делает просто так.

— Наверное, я сама в этом виновата, — проговорила Соня. — Жозефина отчего-то решила, что я очень богата…

Тут Соня слукавила, но герцогиню это не слишком волновало. Она лишь посмеялась:

— А, тогда все понятно. Брат и сестра д’Аламбер продолжают поиски богатых супругов.

Они не спеша шли по дворцу к выходу, и два гвардейца неслышными тенями двигались следом за женщинами. Иоланда слушала Соню о ее впечатлениях, едва заметно кивая. И между прочим заметила:

— Эта парочка родственников при дворе — притча во языцех. Интересно, что в обычное время они ссорятся друг с другом и едва ли не ненавидят, но когда у них общая цель… Между братом и сестрой существует договоренность: он старается подобрать Жозефине богатого жениха, а она Жюлю — богатую невесту… Надо же, я и помыслить не могла, что Жозефина возьмет братца с собой. Простите, ради бога, княжна, если он вам досаждал. Придется приструнить Жозефину — кажется, она не понимает, что ее взяли во дворец из уважения к памяти покойного отца!

— Нет, нет! — испугалась Соня; ей вовсе не хотелось чувствовать себя наушницей. — Меня это не слишком обременяло. Так, мелкая помеха.

Теперь они возвращались в карете герцогини в Версаль. Собственно, они могли бы пройтись до Трианона и обратно пешком, но, раз ее сажали в карету, Соне приходилось подчиняться.

— Теперь я вынуждена буду вас оставить одну, — посетовала Иоланда, когда они прибыли в Версаль. — Впрочем, почему одну? Я пришлю к вам кого-нибудь из фрейлин…

— Если можно, я с удовольствием побуду одна, — поспешно сказала Соня. — Мне бы хотелось отдохнуть.

— Пожалуйста, тогда я скажу, чтобы вас не беспокоили. Нет ли у вас каких-нибудь личных просьб ко мне?

— Есть, — Соня почувствовала смущение, но взгляд не отвела. — Даже целых две. Вы не могли бы распорядиться, чтобы мне принесли пару книжек? Хотелось бы из тех, что вызвали наибольший интерес у читателей.

— Пришлю, это выполнить несложно, — кивнула герцогиня. — А какова вторая просьба?

— Не могли бы вы дать мне взаймы тысячу луидоров?

Брови герцогини Полиньяк удивленно взметнулись вверх.

— Мне казалось, что графиня д’Аламбер… она получила указание покупать вам все, что захочется. Это было не так?

— Так. Поверьте, ваша светлость, я очень благодарна вам за заботу, но я не привыкла… есть из чужих рук, понимаете? Если только мне будет позволено съездить за своими вещами в Марсель или в Дежансон, я тотчас верну вам долг.

— Вы сможете поехать, — как бы раздумывая, проговорила герцогиня, — но не раньше, чем ее величество полностью удовлетворит свое любопытство в отношении вас… А насчет денег — конечно же, я одолжу вам сколько нужно, потому что и сама не люблю есть из чужих рук.

Женщины обменялись понимающими взглядами, что без слов сказало о взаимной их симпатии друг к другу.

— Если вам что-нибудь понадобится, вот сонетка, вы дернете за шнурок, и явится слуга. Я распоряжусь, чтобы выполняли все ваши просьбы.

— Думаю, до утра я буду крепко спать, и, кроме книжки, мне больше ничего не понадобится.

Она сумела прочесть в романе, автора которого не запомнила, всего две страницы, а потом веки ее смежились, и Соня спала крепким сном до позднего утра.

9

Григорий Тредиаковский и Себастьян де Кастр отправились в Дежансон в карете барона, прихватив с собой на всякий случай и вещи Софьи.

— А если она вернется в Марсель? — предположил Себастьян.

— Хорошо бы в самом деле так случилось, пусть даже наша с тобою поездка окажется напрасной. Но в доме ведь остается Валентен. Дай ему самый строгий наказ: ежели объявится княжна или кто-то с письмом от нее, пусть посодействует. Кажется, ты уверял, будто он сообразительный малый.

— Валентен способен выполнить любое самое деликатное поручение. У него прекрасный вкус, и я даже поручаю ему пополнять мой гардероб в соответствии с требованиями моды. Он умеет держать язык за зубами, мастерски владеет шпагой. И самое главное — разделяет мои взгляды. Впрочем, тебе это неинтересно…

— Друг мой, и тебе не жалко, что такой человек вынужден жить у тебя в прислугах?

— Но я плачу ему хорошие деньги. И я доволен, что у меня честный и сообразительный слуга. В конце концов, это его дело — быть слугой или кем-то еще.

— Ладно, — пожал плечами Григорий. — У нас другое можно чаще видеть: полно дураков среди знатных да богатых!..

Вскоре карета остановилась у придорожного трактира. Настало время путешественникам подумать о ночлеге и ужине.

Комнатка, правда, нашлась только одна, на втором этаже. Их временное жилье оказалось хоть и скромно обставленным, но чистым. Хозяйка с гордостью продемонстрировала им постельное белье, благоухающее лавандой.

— Кто из господ путешественников у меня один раз побывает, непременно и потом будет останавливаться. Потому что я всегда первым делом об удобстве постояльцев пекусь…

Расчувствовавшийся от речей хозяйки Себастьян сунул ей в руки серебряную монету. За обходительность, как объяснил он впоследствии.

Сняв с себя дорожное платье, товарищи спустились к ужину. Сели за свободный стол и заказали себе жареной форели и вина под нее.

В это время в другом конце обеденной залы кто-то громко расхохотался и воскликнул по-русски:

— До чего же ты, братец, хитер! Говоришь, тебя на мякине не проведешь? А вот ежели я, к примеру, задам тебе такую задачу…

Барон де Кастр не обратил на этот возглас никакого внимания.

Но тут за соседним столиком кто-то из мужчин сказал по-французски:

— Вы посмотрите, и здесь русские! Скоро они станут считать Францию своей родиной, а нас — своими крепостными. Верите ли, недавно к сестре в Грае ездил, так по пути во всех гостиницах русских встречал. И везде они пьют без меры, громко разговаривают и чуть что — драться лезут!

— Холодно им в своей Сибири, — поддержал его сосед, — вот они к нам и едут. Мало мы их учили.

— Это когда же, скажите на милость, вы нас учили? — встал из-за стола один из только что смеявшихся мужчин.

Надо сказать, на сидевших в трактире он произвел впечатление человека физически сильного и в драке явно опасного. Но задира-француз был из тех, кто большой силой и сноровкой не отличается, однако, чувствуя за спиной поддержку толпы, готов задираться с любым противником в уверенности, что как раз ему-то самому и не придется драться.

Подошедший к его столу русский, мужчина лет тридцати, с пышной гривой золотисто-русых волос и голубыми глазами, опушенными светлыми ресницами, был не столько красив, сколько первобытно грозен. Этим он очень отличался от остальных находящихся в трактире людей. Задира струхнул: а ну как товарищи его не поддержат и этот медведь заломает его, подобно настоящему зверю?

Но сегодня то ли солнце пекло сверх обычного, то ли вино оказалось чересчур крепким, но только воинственность присутствующих в трактире французов взяла верх над сдержанностью и рассудительностью.

Не успели оглянуться, как из-за стола вскочил сосед задиры со шпагой в руках. Русский, не имеющий при себе оружия, обернулся к своему товарищу, и тот через стол бросил ему свою шпагу.

Встал еще один француз, тоже со шпагой в руке.

Но вот из-за стола поднялся и второй русский. Увы, у него уже не было шпаги.

— Держи, приятель, — по-французски крикнул Тредиаковский, не желая до срока себя выдавать, и бросил ему свою шпагу.

Задира и его товарищи негодующе закричали, но и только. У тех, кого они собирались придавить числом, неожиданно обнаружились защитники. Неизвестно, кто эти люди, но они явно на стороне русских.

Первые же выпады дерущихся показали, что русский и один играючи справился бы с ними обоими. Выправка «медведя» была явно военной, в то время как французы скорее всего когда-то ограничились двумя-тремя уроками фехтования, которые помогали теперь разве что правильно держать шпагу.

К счастью, пыл у фехтовальщиков с обеих сторон быстро угас. Французы поняли, что они имеют дело с умелым противником, который им явно не по зубам. Русские, напротив, убедились, что их противников вряд ли можно назвать серьезными, а следовательно, они вовсе не покроют себя славой, справившись с теми, кто их слабее.

— Все, хватит смешить народ! — вполголоса проговорил по-русски тот, что решил помочь товарищу.

— Пусть извинится! — впрочем, не слишком настойчиво потребовал золотоволосый гигант.

Тот русский, что оказался сдержаннее и мудрее, спросил у двух французов, по-прежнему ли они считают, что русских им следует учить.

Те изрядно смутились, пробормотали, что опять попались на удочку Мишеля, который вечно всех стравливает, а потом сидит и наблюдает, как другие вместо него дерутся.

Наконец один из французов предложил:

— Не посчитают ли мсье достаточным, если в качестве извинения мы угостим их неплохим бордо? Оно в этом трактире, пожалуй, получше, чем где-либо в другом месте, потому мы всегда и захаживаем к дядюшке Прюмелю…

— Вот это разговор достойных людей! — обрадовался русский гигант. — У нас в России говорят: плохой мир лучше хорошей драки…

Французы подвинулись, освобождая место для двоих чужестранцев, к коим в одночасье почувствовали симпатию.

— Момент! — сказал товарищ золотоволосого и подошел к Григорию, возвращая ему шпагу.

— К сожалению, вместо поединка получился ярмарочный фарс, но будь ситуация другой, — тут он отвесил поклон Тредиаковскому, — ваш своевременный жест спас бы мне жизнь. Позвольте выразить вам свою благодарность и представиться: я граф Леонид Разумовский.

10

— Будь вы, душенька, мужчиной, я бы посоветовала вам писать романы, — проговорила королева Мария-Антуанетта, опять, как вчера, усаживая рядом с собой Соню, на этот раз на банкетку.

— Но разве нет на свете женщин-писательниц?

— О, моя дорогая! Их так мало, к ним с таким нездоровым любопытством относятся мужчины, что надо, кроме писательского дара, иметь еще сугубо житейскую хитрость и изворотливость, уметь прикидываться дурочкой и на все лады прославлять сильных и благородных мужчин, а также славить добродетельных жен, которые скорее последуют за мужем в могилу, чем позволят себе в случае его кончины посмотреть благосклонно на кого-нибудь другого. Не всем это удается, потому на женщин-писательниц смотрят с брезгливым удивлением, словно они вышли на люди в неглиже. Их писательство рассматривают тщательнее, чем ученый-зоолог разглядывает под лупой неизвестную науке бабочку. Иное дело, когда мы то же самое мужчинам рассказываем, не пытаясь это записать, а тем более выпустить в свет… Вспомните, какую рассказчицу много веков знает и помнит мир.

— Шахерезаду?

— Именно, душечка, именно ее и помнят!.. Но мы отвлеклись. Признаюсь вам, личность вашего дедушки весьма меня заинтриговала. В своих исследованиях он достиг таких высот… Не знаю, приблизился ли к ним хоть кто-нибудь из наших современников?.. Кстати, я забыла спросить в прошлый раз: что привело вас во Францию?

Соня вздохнула, словно собираясь прыгать в прорубь, — уж чего она не любила, так это лгать, — но принялась вдохновенно рассказывать:

— Мысль о поездке в Дежансон — не помню, говорила ли я вам об этом городе? — подала мне как раз та самая фрейлина Екатерины Первой, которая однажды посетила меня, чтобы предложить деньги… очень большую сумму… за то, что я постараюсь разыскать записи своего деда. Она была уверена, что где-то остались его рецепты… тех мазей, которые он составлял…

— Омолаживающих? — оживленно подхватила герцогиня.

— Будем считать таких, хотя из молодых женщин того времени, которые пользовались его мазями, осталась, пожалуй, одна Вечная Татьяна… — Соня смутилась. — Я говорю о той самой баронессе.

— Я поняла, продолжайте, — кивнула королева.

— Но сколько ни искала, таких записей деда я не нашла, зато однажды весьма странным образом ко мне попало письмо, адресованное князю Еремею Астахову маркизом Антуаном де Баррасом, в котором он говорил о какой-то их совместной деятельности…

— И вы подумали, что у маркиза могли остаться какие-то записи вашего дедушки? — попыталась догадаться Мария-Антуанетта.

— Я подумала: а вдруг он расскажет мне о дедушке что-нибудь новое, то, что мы, его потомки, не знаем? К тому же я получила письмо из Нанта от своей… подруги, которая звала меня погостить. Вот я и решила по дороге к ней ненадолго заехать в Дежансон, но обстоятельства сложились так, что до Нанта я все никак не доеду…

«Однако как тяжело жить на свете лгунам, — подумала Соня. — Мало того, что приходится выдумывать нечто, похожее на правду, надо, чтобы это выглядело связным рассказом и не вызывало недоверия. Нет, лгать вовсе не так просто, как кажется некоторым. Те, которые лгут правдиво и убедительно, люди талантливые».

— …Я надеялась, что смогу увидеться с кем-нибудь из родственников маркиза де Барраса, а встретила его самого… Маркиз Антуан де Баррас честен и порядочен, но, как часто бывает в жизни, нельзя сказать того же о его сыне. Именно из-за него моя поездка превратилась в кошмар, лишивший меня моей горничной и приведший к ногам герцогини де Полиньяк, которая оказалась моей спасительницей, так что я даже не знаю, как смогу отблагодарить ее за это. Иоланда говорила вам, ваше величество, как я вывалилась из кареты?

— Да, — улыбнулась Мария-Антуанетта, — только чтобы заинтриговать меня, и ей это удалось… Но мне все же хочется спросить, дорогая моя, все ли вы мне рассказали? Так ли уж заинтересовал вас маркиз де Баррас, что вы осмелились выехать из России во Францию почти без сопровождения?

Софья побледнела. Неужели королеве стало известно о золоте двух друзей, которое шесть десятков лет пролежало в подземелье замка?

Но королева, как выяснилось, истолковала волнение княжны по-своему.

— У нас в России есть доверенный человек, — проговорила она, внимательно глядя на Софью, — который регулярно сообщает нам о событиях, происходящих в высшем свете Петербурга. Я редко читаю эти письма, но сегодня с утра я вызвала к себе Иоланду и попросила ее просмотреть, нет ли среди упоминаемых людей известной нам фамилии.

Герцогиня с сожалением взглянула на Соню, но сказала то, что от нее и ждали:

— Два месяца назад в Петербурге случилась дуэль между двумя молодыми людьми из аристократических семейств, которая окончилась смертью одного из дуэлянтов. Молодой человек, убивший соперника, вызвал своей персоной неудовольствие императрицы и вынужден был спешно уехать из страны. А через неделю девушка, из-за которой дуэль состоялась, тоже отбыла из России, по слухам, во Францию.

— Вы не собирались рассказывать нам об этом, не правда ли, душечка?

От взгляда королевы на Соню повеяло холодом. С одной стороны, она обрадовалась, что не выплыла история с золотом, но, с другой стороны, ей вовсе не хотелось терять расположение Марии-Антуанетты. Она поняла, что должна предстать перед королевой стороной неправедно обиженной, невинно пострадавшей. Собственно, так оно и было, ей и не понадобилось особенно выдумывать. Потому Соня поспешно проговорила:

— Умоляю, ваше величество, не судите меня слишком строго. Мои недомолвки имеют свои причины. Кто бы на моем месте захотел рассказывать эту историю, в которой я выгляжу кокеткой, подающей надежды и тому и другому мужчине, не думая о последствиях своего поведения? Петербургский свет единодушно осудил меня, не пытаясь разобраться, что было на самом деле. Кто-то из недоброжелателей даже посоветовал императрице отправить меня в монастырь. А я не могла разомкнуть уста, потому что, как говорили древние, de mortuis aut bene, aut nihil[3]. На самом деле все было не так, но это бросило бы тень на погибшего. Его родные и так были безутешны. Моя вина лишь в том, что я собиралась выйти замуж за человека, который сделал мне предложение руки и сердца, в то время как другой молодой человек, как выяснилось, этого не желал…

— Как его звали? — вдруг тихо спросила королева.

— Граф Дмитрий Воронцов.

— А что вы, моя дорогая, можете сказать о графе хорошего?

Вот так вопрос! Его задала герцогиня де Полиньяк. Понятное дело, если она воспитывает королевских детей, то первое, что приходит ей на ум — это воспитание чувств. Надо тщательно взвесить свой ответ, ибо по нему, как видно, решили судить о Сониных нравственных качествах.

А княжна прежде не задумывалась об этом, потому что достоинства Дмитрия ее особенно не интересовали. Он приходил к Астаховым в дом, ну и что же? Соня привыкла к его визитам так же, как и к редким визитам подруг матери. Или друзей брата… Соня воспринимала его как своего знакомого, к которому никаких особых чувств не испытывала. И она стала объяснять, подбирая слова:

— Говорили, он любил меня, но граф много лет приходил в наш дом и никогда со мной о любви не заговаривал. Наоборот, он всегда посмеивался надо мной. Знакомил меня с интересными людьми, снабжал модными романами. Договаривался с учителями, которые приходили к нам домой преподавать тот или иной предмет… И притом словно ждал чего-то. Может, моего объяснения в любви? Но этого я не могла ему дать. Не могла полюбить.

— А вашего жениха… вы любили? — Отчего-то королева спрашивала ее так, будто это для нее было очень важно.

— Он понравился мне с первого взгляда. Такое чувство к мужчине я почувствовала впервые в жизни. И когда он предложил мне выйти за него замуж, я согласилась. Я ни с кем не была связана никакими обещаниями. Мы собирались пожениться, но граф Воронцов задумал помешать этому. А потом случилась дуэль… Мой жених уехал из страны, а мой старший брат, чтобы замять скандал, решил выдать меня за другого человека.

— И потому вы бежали? — Королева посмотрела на Софью совсем другими, сочувственными глазами.

— Понимаете, ваше величество, после того как в моей жизни появился Леонид и я ощутила, как приятно общество мужчины молодого и интересного, я не хотела выходить замуж за старика. Даже очень богатого. Брат говорил, что это мой долг, но я так не считала, тем более что он сам очень любил свою молодую жену. Я решила, что это несправедливо.

— И тогда вы вспомнили о де Баррасе?

— Тогда я получила письмо от моей приятельницы из города Нанта, которая приглашала меня приехать к ней. Для того чтобы попасть в Дежансон, надо было сделать совсем небольшой крюк. Мне до последнего момента не верилось, что я в самом деле смогу увидеться с родственниками друга моего дедушки.

— А вместо этого…

— Мы попали в руки работорговца! — докончила за герцогиню Софья, думая про себя, что разговор надо перевести в несколько другое русло. — А точнее, попала моя горничная, крепостная девка Агриппина.

— У нее красивое имя, — заметила королева.

— Так называла ее моя маменька — имя Агафья, которое дали служанке при крещении, оскорбляло ее слух неблагозвучием.

— Однако, душенька, в вашем обществе время бежит так быстро! — опять спохватилась королева. — Но завтра или чуть позже, на днях, вас непременно привезут опять, и мы продолжим наше такое захватывающее общение.

Возвращалась Соня в Версаль вместе с герцогиней в ее карете, и та приказала свернуть к одной кофейне, где угостила ее своим любимым напитком и пирожными.

— Кондитер здесь хорош, — проговорила Иоланда, кивая Соне на тарелку с пирожными, — версальский кондитер ему весьма уступает.

— Отчего же тогда его не пригласят во дворец?

— Я пыталась это сделать, — произнесла герцогиня, — но он отказался. Сказал: «Лучше быть головой осла, чем хвостом лошади!» Мы такая веселая нация, что у нас шутят все, от короля до мусорщика. Но его можно понять. Увы, мы должны находиться на том месте, которое определил нам господь…

Едва они оказались во дворце, как к Иоланде подбежала юная фрейлина и, извинившись, шепнула ей что-то на ухо. Та не изменилась в лице, только стиснула рукой небольшой ридикюль на поясе так, что побелели пальцы.

— Я вынуждена покинуть вас, дорогое дитя, — проговорила она, — меня призывает мой долг. В ваше распоряжение я выделила камеристку. Можете вызывать ее в любое время дня и ночи.

И она быстро пошла прочь вместе с фрейлиной, которая теперь без умолку ей что-то рассказывала.

«Вот еще, стану я кого-то там вызывать!» — подумала Соня, представляя себе, как она окажется в выделенных ей апартаментах, как возьмет в руки книгу и будет читать до глубокой ночи!

Роман этот, написанный более полувека назад, заполучить в России Соне не удавалось. Она лишь слышала прежде о нем. Брат отказывался привезти ей книгу, утверждая, что не хочет развращать свою младшую сестру. К Воронцову, у которого книга наверняка имелась, она бы ни за что не обратилась, опасаясь насмешек. И вот теперь она может себе это позволить. Да здравствуют французы, которые не запрещают женщинам читать подобные романы!

Соня легла на небольшой диванчик, впрочем, достаточно удобный, чтобы читать на нем лежа. Рядом со спинкой дивана на высокой резной подставке стоял бронзовый канделябр с пятью свечами. День уже клонился к вечеру, но можно было обходиться пока естественным светом, падающим в комнату через узкое высокое окно.

Она открыла книгу «История кавалера де Грие и Манон Леско» и погрузилась в чтение.

Соня читала долго. У нее не было часов, да и время не имело для нее значения, так что в один прекрасный момент книга выпала у нее из рук и княжна заснула крепким, глубоким сном.

Проснулась она оттого, что кто-то невидимый в темноте расшнуровывал на ней корсет, который она поленилась расстегнуть сама и не захотела вызывать камеристку. Думала, что сделает это позже, перед сном, но сон застал ее в неурочное время.

Наверное, горничная решила помочь ей по собственной воле, и Соня даже застонала от удовольствия — за время сна ее тело, оказывается, изрядно затекло.

Руки, ее раздевавшие, были, безусловно, умелыми. И ловкими. Но что-то смущало Соню, все еще будто плавающую в полуяви, в полусне. Вот что поняла вдруг она: запах! Это были тяжелые, горьковатые и резкие мужские духи!

Вмиг сонной расслабленности, с какой она позволяла себя раздевать, словно не бывало.

— Кто здесь? — отчего-то шепотом спросила она.

Но ей не спешили отвечать, а, наоборот, удвоили усилия по освобождению княжны от платья.

Соня попыталась оттолкнуть от себя цепкие руки, но раздевавший ее как раз к этому моменту расшнуровал корсет. Она почувствовала на себе тяжесть мужского тела и губы, впившиеся в ее с облегчением вырвавшуюся из корсета грудь.

— Отпустите меня! — закричала она, только теперь по-настоящему испугавшись.

И тотчас надушенная, но жесткая и сильная рука закрыла ее рот, а вторая продолжала срывать с нее платье.

Но так, кажется, ее насильник испытывал некоторые неудобства. Потому он сел на ее ноги, одной рукой схватил кисти ее рук, а другой рукой запихнул в ее кричащий рот скомканный шелковый платок.

Потом он обстоятельно связал ее руки куском материи, который оторвал от чего-то. И связанные руки Сони заложил ей же под голову.

— Некоторые глупцы утверждают, будто женщину нельзя взять против ее воли! — довольно шепнул он Соне в ухо. — Хотел бы я призвать сюда своих оппонентов: что бы они сказали, увидев вас в таком вот беспомощном состоянии? Кто может помешать мне сделать с вами то, что я захочу? Согласитесь, я очень ловко освободил вас от этих тряпок. Минутку, я приму лишь кое-какие меры предосторожности, прежде чем зажгу свечу.

Через несколько мгновений и в самом деле у дивана с лежащей Соней появился мужчина в маске и со свечой в руке и некоторое время бесцеремонно ее разглядывал.

— Браво! — сказал он. — Мне повезло. У вас, моя дорогая, просто дивная кожа. Такая бело-розовая и бархатистая на ощупь. А эти изящные розовые пальчики!.. Ни одну женщину я не желал так страстно, как вас. Особенно в темноте, когда я еще не видел вашего лица, а лишь мысленно рисовал его себе… Но действительность превзошла все мои ожидания.

Он наклонился и один за другим стал целовать пальцы на ее ногах, впрочем, придерживая их за щиколотки, как если бы Соня могла ими ударить его.

Господи, когда это кончится? Неужели женщины на белом свете так беззащитны, что каждый может делать с ними все, что взбредет в голову! Подвергать унижению, насилию, даже здесь, в Версале, в покоях герцогини де Полиньяк! Разве этот человек никого не боится? Но нет, у него на лице маска. Значит, он всего лишь любитель острых ощущений.

Она попыталась вытолкнуть языком платок, но у нее ничего не вышло, тем более что мужчина тут же заботливо поправил его, сунув еще глубже.

— Вы хотели спросить, кто я, не так ли?

Ей ничего не оставалось, кроме как кивнуть.

— К сожалению, мы с вами незнакомы, и я не могу назвать вам свое имя. Пока. Зато я могу рассказать, как я о вас узнал. Этот идиот Жюль д’Аламбер как раз сегодня рассказывал нам, что в апартаментах герцогини де Полиньяк расположилась русская княжна. Богатая, как подчеркнул он. Жюль у нас известный охотник за состоятельными невестами.

Он присел на край постели и ласково провел по ее груди.

— Ах, какая жалость! Я попортил вашу нежную кожу, детка. На ней остались следы моих поцелуев… Вы правы, я набросился на вас, как хищник. Но если вы наденете платье с небольшим декольте, никто ничего не увидит… Что за черт, отчего вы так дрожите? Перестаньте. Одна моя знакомая негласно присвоила мне титул самого галантного любовника Версаля. Я не причиняю женщинам боль. Если позволите, я сниму с вас эту нижнюю юбку. Она нарушает целостность картины… О, ножки у вас божественны. Так же совершенны, как и все остальное.

Он сбросил юбку на пол, где уже лежала кучей Сонина одежда, и пожаловался ей:

— Самое интересное, я не спросил у графа д’Аламбера ваше имя. Но, может, это и к лучшему. Я придумаю имя вам, а вы — мне, и это станет нашей тайной. Как знать, где мы вдруг встретимся. Я незаметно подойду к вам и шепну на ухо… Гера! Ну да, царица богов, вам подходит это имя… Меня можете звать Зевсом… Для полного соответствия… Так, этого еще не хватало! Ну зачем вы плачете? Разве я урод, карлик какой-нибудь? Посмотрите, много ли во мне изъянов?

Он быстро разоблачился и предстал перед нею совершенно обнаженный, а Соня от изумления даже не сразу закрыла глаза.

Но и с закрытыми глазами она продолжала видеть мускулистую фигуру, черную дорожку волос, спускающуюся от груди до самого… ну, того места, откуда, точно удав из зарослей, выглядывал его орган, какового она прежде никогда не видела. Если, конечно, не считать скульптуру обнаженного Аполлона, где эта деталь была совсем небольшой и не пугала ее воображение.

— Я вам не понравился? — насмешливо спросил ее Зевс. — Вы смущены? Откройте ваши изумительные глаза. Посмотрите на меня, пусть даже и с ненавистью. А я буду смотреть в них и видеть, как меняется ваше отношение ко мне, когда я стану раз за разом брать вас, как в них появляется блаженство, истома, любовь… Ладно, не будем забегать вперед!

Он пристроил свечу несколько в стороне от кровати и опять присел рядом с нею.

— Ни к чему зажигать этот ужасный канделябр у вас в головах, он дает слишком много света. А нам больше подойдет полумрак, покров ночи, тайна… Подумать только, совсем недавно я смертельно скучал. Мне надоели все эти придворные блудницы, скачущие из постели в постель. Мне отчего-то нравятся женщины более… целомудренные, что ли. И меня не раздражает то, что вы закрыли глаза. Знатоки рассказывали, что русские женщины чрезвычайно стеснительны. Надеюсь, вы не жалеете об этом балаболке д’Аламбере? Он стал бы делать ради денег то, что я сделаю для вас совершенно бескорыстно!

11

— Простите, как вы сказали? — Григорий тоже поднялся из-за стола. — Вы Леонид Разумовский? Граф? И вы родом из Петербурга?

— Ну да, из Петербурга. Не пойму, что вас так удивляет? Вы, как я понимаю, тоже русский. Может быть, вы знали кого-нибудь из моих родственников?

— Я всего лишь хочу уточнить: нет ли в Петербурге еще одного Леонида Разумовского?

— Насколько я знаю, нет, — улыбнулся тот. — Среди Разумовских я единственный Леонид. Но что значит ваш странный вопрос? Я не похож на Леонида? Меня вам не таким описывали?

— Неисповедимы пути Господни! Простите, это произошло от растерянности, — проговорил Тредиаковский, представляясь графу, — я никогда не мог бы подумать, что здесь, вдали от России, встречу человека, о котором столько слышал…

— И мне кажется знакомой ваша фамилия, — задумчиво проговорил Разумовский, — хотя я готов поклясться, что никогда с вами прежде не встречался.

Он сделал знак товарищу, усевшемуся за стол к французам, с которыми только что собирался драться, а теперь на глазах становился им чуть ли не близким другом, чтобы не ждал его, и спросил у Тредиаковского:

— Если позволите, я присяду за ваш столик, и мы поговорим о том, кто мог вам во Франции рассказывать обо мне?

Тредиаковский задумчиво посмотрел на него и произнес:

— Вы непременно узнаете все, что захотите, только у меня есть предложение вначале послушать ваш рассказ: что привело вас во Францию из Стокгольма? Вы просто решили развеяться или вас привело сюда какое-то дело?

Разумовский помолчал, пытаясь осмыслить сказанное Григорием, и наконец произнес:

— Кажется, я понимаю, откуда вы наслышаны обо мне. Могу биться об заклад на что угодно, в Петербурге до сих пор рассказывают небылицы о причинах дуэли, в которой довелось мне участвовать. То есть вы, зная обо мне от лиц, наверняка не слишком осведомленных…

«Уж если считать таковой твою невесту!..» — мысленно усмехнулся Тредиаковский, но внешне не показал никаких чувств, только согласно кивнул.

— …вряд ли сможете отделить правду от вымысла, но и рассказанного вам кем-то вполне хватит, чтобы заподозрить в случившемся историю самого низменного характера. Я угадал?

— Угадали, — снова кивнул Григорий. — Хотите сказать, на самом деле все было не так?

Он нарочно дразнил Разумовского многозначительными недомолвками, всеми средствами подталкивая его к откровенности, и ждал, когда наступит такой момент. Как ни уговаривал себя Григорий относиться к графу снисходительно, в глубине души он определил его как человека не слишком порядочного и считал, что фортуна проявила к Соне благосклонность, избавив ее от этого сомнительного человека.

— Как ни странно это прозвучит, — между тем начал рассказывать Леонид, представленный также и барону де Кастру, правда, тот не знал, что граф имеет к княжне Астаховой самое непосредственное отношение, а Тредиаковский вовсе не собирался его в том просвещать, — я приехал во Францию в поисках своей исчезнувшей невесты. О, моя сентиментальная история могла бы исторгнуть слезы у иного романиста и подвигнуть его на создание моего жизнеописания. Подумать только, прожив на белом свете три десятка лет и не будучи всерьез увлечен ни одной женщиной, я чуть было не женился на девушке из богатой семьи, имел бы удачную карьеру — я военный, — если бы не встретил другую — необыкновенную девушку, которую полюбил всем сердцем.

— Начало повествования обнадеживающее, — проговорил барон.

— …С княжной мы встретились незадолго до моей объявленной свадьбы с Дашей. Так звали мою тогдашнюю невесту.

Поскольку Тредиаковский эту историю хорошо знал из рассказа Сони, наверное, он не смог изобразить на лице должного внимания, что весьма смутило Леонида.

— Не слишком ли подробно я рассказываю? — прервал он себя, обращаясь к сидящим с ним за столом мужчинам.

Тредиаковский ничего не сказал — он догадывался, о чем пойдет речь, а у барона де Кастра загорелись глаза от предвкушения тайны, которая откроется ему. Он даже поторопил Разумовского:

— Пожалуйста, граф, я чувствую, что ваша история захватит наше воображение. Именно поэтому в ней интересны всякие мелочи, или, как вы говорите, подробности.

— Извольте. Я рад встретить сочувствие в людях незнакомых. Как ни странно, мне легче рассказывать о случившемся вам, чем людям близким… Судьба за что-то наказала меня. Лишила осознания исключительности моей встречи с этой молодой женщиной. Лишь спустя некоторое время я понял, как много потеряю в жизни, если ее не найду…

Он помолчал, как если бы волнение перехватило ему горло, и Себастьян подвинул ему кружку с вином, которое Разумовский в волнении залпом выпил.

— Грешным делом, вначале я посчитал, что мое чувство к княжне — думаю, не стоит сообщать вам ее имя, которое все равно вам ничего не скажет, — не относится к разряду серьезных увлечений…

«А вот тут ты, братец, ошибся, — с насмешкой подумал Тредиаковский, — имя княжны нам очень многое скажет. Особенно Себастьяну, который и не догадывается, с кем столкнула его судьба. Нам обоим ее имя о многом скажет!»

— Но чем больше я узнавал княжну, тем больше понимал, какая она умная, честная, бескорыстная — таковые женщины мне прежде не встречались.

Он опять сделал глоток из кружки, и Григорий подумал, что, ежели граф станет прикладываться к вину так часто, окончания истории они могут и не услышать.

— Не странно ли, господа, что я стал размышлять об этом так подробно только теперь, а до этого я лишь шел на поводу у своих чувств? Словом, я сделал княжне предложение руки и сердца, не думая более ни о своей невесте, ни о свадьбе, которую готовили ее родители. Моя возлюбленная предложение приняла и даже помогла мне весьма достойно избежать предстоящего бракосочетания.

«А вот тут ты, братец, врешь! — с ожесточением подумал Григорий. — То, что вы проделали с Софьей, ни тебя, ни ее не красит. Она-то это осознала, а вот ты, похоже, нет! Обманом вы хотели соединиться, вот бог вас за это и покарал…»

— Тогда я лишь думал, что она будет мне хорошей и верной женой, не даст мне скучать так, как я непременно стал бы скучать с той, на которой собирался жениться прежде…

— Постойте, граф! — вскричал Себастьян, внимательно следивший за ходом рассказа. — Но вы и словом не обмолвились о том, каким образом вам удалось избегнуть женитьбы на той, которую вы назвали Даша!

Граф смутился, но махнул рукой: мол, рассказывать так рассказывать.

— Я хотел опустить эту часть своего повествования, потому что она существенно удлинит мой рассказ…

— Это ничего, — успокоил его барон де Кастр, — вечер только начинается, а раньше завтрашнего утра вы вряд ли продолжите свой путь. Насколько я знаю, по этим дорогам редко кто путешествует ночью, потому что в этих местах орудует банда некоего Глюка, которую жандармы не могут поймать и отправить на виселицу уже третий год.

Разумовский согласно кивнул. Тредиаковский слегка раздвинул в улыбке губы. Он более не произносил ни слова, но показывал своим видом, что и ему слушать небезынтересно.

— Если я правильно понял, — рассмеялся Разумовский, — вы предлагаете не торопиться, взять еще вина… Это позвольте сделать мне… И слушать меня, и чтобы я говорил, ничего не упуская?

— Именно, — подтвердил Себастьян опять же с молчаливого согласия Григория.

— Хорошо, я принимаю ваше предложение провести вечер вместе, слушая мою историю, где переплетается трагическое и смешное.

Леонид подозвал трактирного слугу и заказал вина сразу на два стола: на свой и на тот, за которым сидел его золотоволосый друг. Как только вино принесли соседям, они восторженно взревели и отсалютовали Разумовскому кружками. Он тоже поднял в знак приветствия руку и снова приступил к своему рассказу.

— Семья невесты встретила меня приветливо, ничего не скажу. Сама Даша тоже была мила и доброжелательна. Но как-то, знаете, без огня. Словно послушная девочка, которой маменька наказала: «Уделяй внимание, детка, этому молодому человеку. Мы с отцом выбрали его тебе в мужья». И дочь отвечает: «Хорошо, маменька, я сделаю так, как вы говорите!»

— Что ж в этом плохого? — наконец открыл рот Григорий. — Послушная дочь, послушная жена.

— Я понимаю вас, — приветливо улыбнулся Григорию рассказчик. — Когда я делал предложение Даше, и сам так считал. Потому и не сомневался в правильности своего выбора. Но когда я встретил Со… княжну, я испытал чувство, похожее на то, как если бы застоявшийся, покрытый ряской пруд вдруг спустили в некое русло, и он по воле случая превратился в ручей, чтобы, набирая скорость, мчаться куда-то вперед. Может, в океан.

— Мсье Разумовский — вы поэт! — с жаром воскликнул Себастьян.

— Наверное, я в то время и впрямь стал думать не прозой, а стихами — так разгорелась моя кровь! Даша, увы, ни о чем не подозревала. Она поехала в имение родителей и собиралась вернуться накануне свадьбы, а я уже готовился к тому, чтобы объясниться с нею, разорвать нашу помолвку и прекратить приготовления к свадьбе…

— Теперь вы увлеклись рассказом о невесте и не сказали нам, как вы познакомились с княжной. Это было романтично?

Себастьян все ждал необычайных происшествий в таком многообещающем рассказе.

— Надо сказать, что, увидев княжну впервые — она была сестрой моего полкового товарища, — я не испытал никаких предчувствий, волнения, озарения — знаете, когда люди ощущают, что вот они встретили свою судьбу. Разве что отметил ее нелепый наряд — она куда-то бежала и едва не сбила меня с ног — да ее необычно зеленые глаза, изумруды, и только! Но подумал я об этом как-то отстраненно: мол, а у Николая-то сестрица прехорошенькая! Наутро нам с ним была обещана аудиенция у одного очень высокопоставленного человека. Наверное, я поэтому слегка волновался… К тому же в голове у меня бродили мысли о предстоящей свадьбе и, чего греха таить, о грядущем присвоении мне очередного звания. Словом, впереди меня ждало светлое будущее: удачная карьера, юная скромная девица из знатной семьи, в число родственников которой предстояло войти и мне, богатство, признание. А княжна сидела с нами за столом, у нее вроде болела голова, или еще что-то ее беспокоило. В общем, она не стала долго засиживаться. Ушла в свою комнату. Мы посидели с Николя, выкурили по сигаре и пошли спать.

— А дом у них был большой? — отчего-то поинтересовался барон де Кастр.

— Обычный дом. Слишком большой, чтобы княжеское семейство, бывшее в ту пору довольно бедным, могло его полностью содержать. Часть дома была закрыта до лучших времен, а сам дом не ремонтировался не меньше полувека, так что половицы в нем скрипели, как бы вы ни старались осторожно ступать.

— Эти скрипящие половицы, наверное, повлияли на вашу судьбу, — попытался угадать Себастьян.

— Не просто повлияли, а, как ни смешно это звучит, коренным образом изменили ее. Мой приятель князь Николя видел уже третий сон, а я пребывал в некой полудреме, потому что бравый военный так храпел, что в доме дрожали стены. Наверное, поэтому, услышав осторожный скрип, я сначала подумал, что мне он чудится. Но потом что-то с грохотом упало — позже я узнал, что на кухне со стола свалилась миска, — и я проснулся окончательно…

— Это оказались воры? — затаив дыхание, спросил барон де Кастр; повествование Разумовского он слушал, как ребенок, глядя на рассказчика во все глаза.

— Первой моей мыслью и было: «Воры!» Я взял свой пистолет и осторожно выглянул в коридор. Каково же было мое удивление, когда я увидел удаляющуюся женскую фигуру. Это была княжна. Мысль о том, что это привидение какой-нибудь княгини-прабабушки, не пришла мне в голову — слишком материален был женский силуэт, хотя он и направлялся отнюдь не в жилую часть дома. Если что и могло сбить меня с толку, так только это.

— А вы хороший рассказчик, граф, — заметил больше молчавший Григорий, — перед глазами все так живо и предстает. Затемненный коридор, ведь ваша княжна шла куда-то и уносила с собой свет, — явное предчувствие тайны…

— Не перебивай, Грегор, — осадил его барон, — у меня холодеет кровь, когда я начинаю думать, что это за женская фигура и куда она направлялась. А после твоих слов очарование словно рассеивается. Ты умеешь в момент лишить человека иллюзий…

— Зачем же зрелому человеку иллюзии? — проворчал Тредиаковский. — Чай, не девица!

— А зашла эта фигура, — продолжал рассказ Леонид, соединяя руки приятелей в знак примирения, — в небольшую каморку, кладовую, где хранились всяческие хозяйственные мелочи. Представьте, господа, мое изумление: что могло понадобиться княжне среди ночи в какой-то там кладовой?! Мне захотелось это узнать, и я осторожно, помня о скрипящих половицах, двинулся следом за девушкой.

— У вашей княжны могла быть просто бессонница, — высказал предположение Григорий; в его голосе явственно прозвучало осуждение любопытству графа. — Может, она захотела взять в кладовой какую-нибудь старую книгу, дневник. Понятное дело, она не ожидала, что за нею станут шпионить в собственном доме!

— Ты, Грегор, как всегда, суров к человеку, — вступился за рассказчика Себастьян. — Я бы тоже до срока не стал себя обнаруживать… И вообще, не мешай рассказу, потому что всякий раз граф сбивается с настроя, а от этого история не выглядит такой захватывающей.

— Господа, я вовсе не собирался ее пугать или шпионить за нею, это произошло невольно. Я понимаю, что поступать так не следовало, но любопытство оказалось сильнее меня. Словом, когда я со всеми предосторожностями подкрался к двери в кладовую, княжна обеими руками упиралась в каменную кладку каморки, а сразу за полками медленно отходила в сторону эта самая каменная стена…

— Там оказался тайник?

— Берите выше — потайная комната!

— И как вы себя обнаружили?

— Просто сказал: «Бог в помощь!»

— Представляю, как испугалась бедная девочка! — пробурчал Тредиаковский. Он бы с удовольствием залепил кружкой в лоб этому самодовольному павлину.

Отчего-то чем подробнее рассказывал граф о своем знакомстве с Софьей, тем большую антипатию у Григория он вызывал.

— А с чего вы взяли, что она — бедная? Понятное дело, от неожиданности она вздрогнула, но не более. Зато, не было бы меня рядом, кто знает, отыскала бы она там семейное золото. И уж точно после нашего визита в эту потайную комнату она, да и ее брат с матерью перестали быть бедными.

— Но вы-то, граф, вы! — тараторил в возбуждении де Кастр. — В какой момент почувствовали к ней интерес? Уж не тогда ли, когда вам в глаза блеснуло золото?

— Разве я сказал, что беден? Я и до знакомства с княжной не считал, что деньги в жизни — все, и после не стал требовать приданого, хотя ее брат обещал все по чести разделить между собой и ею, — оскорбился Разумовский. — Кстати, Даша — моя бывшая невеста — была не менее богата, но и у меня богатейшее поместье под Москвой…

— Простите, граф, я увлекся своими предположениями, так что нечаянно заподозрил вас в корыстолюбии. Но вы ведь сами сказали, что поначалу княжна вам не понравилась. Когда же вы почувствовали к ней расположение?

— Смешно сказать, когда мы с нею мыли в умывальной найденный нами слиток — он-то и оказался золотым. Первое, что я почувствовал, это запах. От нее пахло молоком, как от грудного младенца! А ее коса! Представьте себе, толстая, в руку, золотая коса, не в прическе, не присыпанная пудрой, а которую так легко представить себе расплетенной… Я никогда прежде не замечал, как чувственны могут быть женские волосы… А какие у нее были губы, когда она, вымыв руки, плеснула холодной водой себе в лицо. Влажные от воды, алые… мокрые щеки. И капелька воды на ресницах… Потом ей пришлось протискиваться мимо меня — в умывальной было трудновато разминуться, и княжна невзначай задела меня бедром. В этот миг во мне будто взорвалось что-то. Я едва не задохнулся от охвативших меня чувств…

— Как это прекрасно! — проговорил барон.

А Тредиаковский готов был задушить самовлюбленного, как он считал, графа.

— Я схватил ее в объятия, прильнул к губам и забыл обо всем на свете. И только тогда понял, что любовь не всегда может проявлять себя с первого взгляда, но, наоборот, чем больше узнаешь любимого человека, тем сильнее привязываешься и вскоре уже не мыслишь себе жизни без него…

— И все же вы покинули ее, свою единственную любовь, — ехидно подсказал Григорий.

— Что поделаешь, я совершил много ошибок, — согласился Разумовский, — но тем более глупо, ежели я не попытаюсь хоть частично их исправить… Иной раз мне приходит в голову мысль, что я недостоин ее любви, что я слишком эгоистичен и труслив… Да, если бы я не сбежал за границу… Или хотя бы попытался увезти ее с собой…

— А вы узнали, где теперь ваша княжна? — затеребил его барон. — Вы едете по ее следу или у вас во Франции какое-то другое дело?

— Так получилось, что у меня в руках оказалось письмо от одного французского маркиза более чем полувековой давности, адресованное деду моей любимой…

— Извините, Леонид, что я вас перебиваю, — опять вмешался Тредиаковский, но теперь, сдерживая раздражение, он говорил чуть ли не просительным тоном: — Не будет с моей стороны бестактным спросить: а каким образом попало к вам в руки это письмо?

Разумовский несколько смешался, но все же на вопрос ответил:

— Оно оказалось в кармане Дмитрия Воронцова, которого я убил на дуэли. Мы подумали, это его завещание или еще какое-то распоряжение… Я собирался отдать письмо княжне, но события понеслись вскачь, так что я не успел даже увидеть ее перед своим отъездом в Стокгольм. Но именно оно сыграло свою роль в моих розысках…

Разумовский выпил кружку вина, которую перед тем машинально вертел в руках, вытер усы и продолжил свой рассказ:

— Я попросил своего дядю в Петербурге узнать, где сейчас княжна. Он сообщил мне, что в связи со скандалом, замешанными в который мы все оказались, она вынуждена была спешно уехать во Францию. Я предположил — у меня были на то все основания, — что княжна попытается разыскать родственников дедушкиного приятеля. Меня согласился сопровождать мой друг — большой любитель приключений, бретер и гуляка, — и, таким образом, неделю назад мы очутились в Дежансоне.

— В Дежансоне, — повторили в один голос Тредиаковский и барон де Кастр.

Причем последний тут же принялся рассуждать, какие на свете бывают совпадения.

— Надо же, у нас с Грегором тоже в Дежансоне дело, касающееся… — начал было рассказывать он, но, получив под столом пинок от Тредиаковского, весьма неуклюже увел разговор в сторону, — …наших с ним общих интересов…

Но Разумовский не обратил на его заминку никакого внимания. Он и сам увлекся собственным рассказом, переживая вновь то, что с ним недавно приключилось.

— Так вот, я все рассчитал правильно: в Дежансоне действительно отыскались следы моей княжны, но кто мне об этом сообщил, вы бы знали! Маркиза Агриппина де Баррас, бывшая служанка, да что там служанка — бывшая крепостная моей возлюбленной! Она сказала, что скорее всего княжна уехала в Нант, туда, где теперь живет ее бывшая гувернантка Луиза…

12

Незнакомец в маске слишком много говорил, и в этом была его беда.

Понятное дело, он старался Соню успокоить, примирить с тем, что должно было здесь произойти. Она и в самом деле успокоилась, но вовсе не смирилась с неизбежностью происходящего. Несмотря ни на что, надо попытаться найти выход из опасного для ее чести положения. Не впасть в истерику, не лишиться чувств, как большинство женщин в подобной ситуации, а именно противостоять этому Зевсу, чего бы он сам от нее ни ждал.

Она попробовала пошевелить связанными руками — обрывок какой-то шелковой ткани слегка поддался. Сразу видно, что эти путы не были приготовлены загодя. Зевс воспользовался тем, что попалось под руку. Кажется, он не был моряком или человеком, могущим по-настоящему завязывать узлы.

Этот узел Соня сможет развязать! В отличие от завязанных Флоримоном де Баррасом. Те пришлось попросту разрезать. А поскольку Зевсу до Флоримона расти и расти, а Соня от Флоримона убежать все-таки сумела, значит, и с Зевсом надо попробовать потягаться!

— Бедная моя птичка! — продолжал напевать ей таинственный незнакомец. — Вам не слишком удобно было спать на этом узком диване. Ах да, вы читали книгу. И вовсе не для виду, как делают это большинство девиц, которые хотят казаться умнее, чем они есть на самом деле. Вы даже заснули, читая…

Соня старалась смотреть в его глаза, чтобы не пропустить какой-нибудь жест, могущий лишить ее небольшого пока успеха. Она нарочно тревожно и как бы с надеждой поглядывала в сторону двери. Он тоже проследил за ее взглядом, а княжна как раз в этот момент освободила руки. Впрочем, не изменив пока их положения.

— Вы прислушиваетесь, Гера, не войдет ли кто, чтобы помочь вам? Или боитесь, что увидят вас обнаженную в компании со мной? Успокойтесь, моя дорогая. Не произойдет ни то, ни другое. Два часа ночи. Дворец спит. По крайней мере, спят в апартаментах герцогини де Полиньяк… Мы не станем торопиться… Что же вы читали, милая царица богов?

Он наклонился, чтобы поднять лежащую на полу раскрытую книгу, и в это время Соня быстро протянула руку к стоящему в изголовье канделябру, схватила его и ударила по голове этого самозванца с Олимпа. Ударила не изо всей силы, в последний момент у нее дрогнула рука и внутренний голос испуганно вскрикнул: «Смотри не убей его!» Но тем не менее мужчина пошатнулся и рухнул на пол без чувств.

Соня быстро вскочила, приложила ухо к его груди — сердце билось. Она стала лихорадочно одеваться, одним глазом наблюдая, не очнется ли он.

Потом сдернула с кровати покрывало, набросила его на обнаженного мужчину и за ноги вытащила в небольшой коридорчик перед ее комнатой, сложив поверх покрывала всю его одежду, а дверь закрыла на засов дрожащими от волнения руками.

Потом она без сил опустилась на пол перед дверью и приложила к ней ухо. А что, если его сердце тогда билось, а теперь остановилось? А что, если она все-таки его убила?!

Но вот через некоторое время Соня с облегчением услышала, как лежащий за дверью мужчина зашевелился и пробормотал:

— Ч-черт! Где это я? — Немного помолчал, а потом расхохотался: — Гера! Вы ударили меня?

Он попытался толкнуть дверь, но, обнаружив, что она заперта, развеселился еще больше.

— Вы меня слышите? — он приложил губы к самой двери.

— Слышу, — спокойно сказала Соня, сидя на полу, опершись спиной о дверь.

— Здесь же темно! Откройте, мне надо одеться!

— Оденетесь на ощупь.

— Я даю честное слово, что и пальцем к вам не притронусь, слышите? Слово чести!

— Это хорошо, что она у вас есть, а только у нас в России говорят: добрый вор без молитвы не украдет…

— Иными словами, вы хотите сказать, что насильнику нельзя верить на слово? Теперь я понимаю, когда говорят, что у вас в Сибири есть женщины, которые с рогатиной ходят на медведя.

— Не знаю. Я пока этого не пробовала.

— Попробуйте, у вас должно получиться! — Он слегка застонал. — Ну вы меня и приложили! Ничего не скажешь, ручка у вас тяжелая. Шишка растет на глазах. То есть, я хотел сказать, на ощупь… Что за черт! Я еще ни разу не разговаривал с женщиной через дверь.

— Вы слишком часто чертыхаетесь, это не доведет вас до добра.

— О, моя милая проповедница! Вы решили меня перевоспитать. — Он закряхтел, по-видимому, поднимаясь. — Чем это вы меня так шарахнули?

— Пустяки, канделябром. Вы лучше одевайтесь скорее, а то, не ровен час, увидит кто. Еще подумают, что вы покушались на протеже самой королевы.

— Вы имеете в виду Марию-Антуанетту?

— А разве во Франции есть другая королева?

— О черт! Но это же глупо! Что обо мне подумают! Представляю, как станут злорадствовать эти придворные шуты! Впервые Жозефу, я хотел сказать — Зевсу, нанесла рану женщина…

— Если вы поторопитесь и будете делать примочки, следа от удара может и не остаться. А насчет того, что о вас подумают… Мне кажется, все зависит от того, станете ли вы говорить об этом сами. Я же буду молчать о вашем визите ко мне.

— Неужели бывают на свете женщины, которые молчат о своих победах? — недоверчиво пробурчал он.

— Какая же это победа? Слух о такой, с позволения сказать, победе может отпугнуть от женщины всех ее поклонников.

Это Соня так шутила, чтобы успокоить нервничающего Зевса.

Некоторое время до нее доносились лишь заглушаемые дверью шорохи — кажется, ее поздний гость благополучно разобрался со своей одеждой.

— Это еще что за тряпка?

— Вы имеете в виду покрывало с моей кровати?

— И когда вы только все успели? Что за странная женщина. Наверное, в постели вы холодны, как рыба.

— Не знаю, я никогда не была в постели с мужчиной.

— Хотите сказать, что вы девственница?!

— Ну, поскольку вы меня сейчас не видите и мы с вами не знакомы, могу признаться: да, это так.

— Не может быть!

— Что странного в этом?

— Не хочу вас обижать, моя дорогая, но вам давно пора расстаться с невинностью. Мне кажется, она вам только мешает. Каждый раз вот так воевать за нее… Представляю, скольких мужчин вы изуродовали!

— Возможно, вы и правы, — согласилась Соня, — но стоит ли мне расставаться с нею в объятиях незнакомого мужчины? По-моему, это оскорбительно.

Он тяжело вздохнул:

— Ну и ночка у меня выдалась!.. Что же, придется подчиниться обстоятельствам… Рассказать кому — не поверят! Остаться без женской ласки человеку, любви которого жаждет половина прелестниц Версаля!

— Не все коту Масленица, наступает и Великий пост, — пробурчала по-русски Соня.

— Что вы сказали?

— По-моему, вы себе льстите. В который раз убеждаюсь: большинство мужчин неоправданно самонадеянны, ну да не мне вас воспитывать… Думаю, вы получили по заслугам. Прощайте! Надеюсь, мы с вами никогда не увидимся.

На этот раз в ответ пробурчал что-то он, но Софья сумела услышать лишь конец фразы:

— …не говорите «никогда»!

Наконец хлопнула наружная дверь. Кажется, Зевс наконец удалился. Соня еще немного подождала и приоткрыла дверь — на ее ручке висело покрывало.

Теперь можно было перевести дух, и княжна, переодевшись в ночную сорочку — прежде у нее никогда не было такой тонкой и красивой, отделанной кружевами, — легла в постель.

Отчего-то на нее опять напал озноб — в последнее время таким образом давало знать перенесенное ею волнение, — и она дрожала, свернувшись клубочком, укрывшись, но все равно дрожь не проходила.

Соня вспомнила, что видела в одном из шкафов всевозможные бутылки. Плохо, если они все запечатаны… Княжна взяла свечу и подошла к шкафу. Одна бутыль оказалась початой. Тут же стоял золотой, украшенный рубинами кубок. Она потянулась к нему и отдернула руку: а вдруг в этой бутыли отрава? Ведь совсем недавно французский двор славился своими отравителями. А с другой стороны, разве стала бы герцогиня Иоланда держать отраву вот так открыто, точно вино…

Княжна взяла в руки кубок, смело плеснула в него из бутылки и грустно подумала: «Пусть и была бы отрава! Кто пожалеет обо мне?»

Вино оказалось терпким и душистым. Соня и не заметила, как отпила полкубка, а потом, подумав, допила до дна. Оказалось, это как раз то, что ей было нужно. Вино весело побежало по жилам, в момент избавило ее от озноба и слегка ударило в голову.

Она легла в кровать, не задувая свечи, но спать не хотелось. И вспомнила, словно опять увидела наяву, обнаженного Зевса.

Теперь воспоминание это не вызвало у нее ни брезгливости, ни страха, а, как ни странно, возбудило интерес. Когда несостоявшийся насильник упал от ее удара, а потом Соня тащила его за ноги в коридор, этот его орган больше не выглядел устрашающим и был не так уж и велик, почти как у скульптуры Аполлона. Значит, в минуты страсти он увеличивается?

Наверное, какому-нибудь анатому ее удивление показалось бы смешным, а знания о сокровенном — в конце концов, это не что иное, как природа человека! — невежественными. Почему в России девушкам не объясняют, что к чему? Грех, стыд — каких только слов не услышишь о том, что происходит между мужчиной и женщиной…

Мужчинам проще. Они все могут узнать, когда захотят, и никто не упрекнет их в нескромном любопытстве.

Неужели и французы держат своих девушек в таком же невежестве, как русские?

Об этом Соня непременно узнает, но позже. Сейчас ей нужно обдумать, как жить дальше. Как с честью выйти из положения, в котором она очутилась. Куда прежде ехать: в Марсель или Дежансон? В Марселе остались ее документы, без которых трудновато будет путешествовать по Франции, а в Дежансоне — ее золото…

Она даже не может уехать из этого развратного Версаля. Правда, Иоланда пообещала дать ей денег взаймы, так, может, попросить ее раздобыть Соне и документы? Вроде неудобно: и поят ее, и кормят, так она еще и деньги попросила. Теперь просить документы?

Нет, думать о себе как о побирушке неприятно. А то, что она своими рассказами развлекает королеву, разве не стоит платы? На Шахерезаде вон сам падишах женился, а она от всех прочих красавиц только тем и отличалась, что умела сказки рассказывать…

И вообще, зачем себя принижать? Разве так уж плохо у нее все складывается? Золото раздобыла, когда уже и не надеялась, оделась-обулась, честь отстояла… Услужливая память тотчас показала ей картинку: от ее удара ничком падает на пол здоровый, сильный мужчина, который до того был уверен, что никуда она от него не денется, и даже позволил себе не спеша играть с нею, как кошка с мышью. Доигрался…

Отчего случившееся ночью происшествие продолжает ее беспокоить? Предчувствие, что на этом ее знакомство с Зевсом не окончится? Недаром она все вспоминает этот тревожащий ее момент и, чтобы отвлечься, перечисляет самой себе собственные заслуги.

Если уж на то пошло, она чуть было не стала агентом секретной службы России, да, знать, не судьба. Небось Тредиаковский не ищет ее в Марселе, повез в Россию Варвару, чтобы сдать ее родителям с рук на руки. Получит от императрицы заслуженную награду. Может, его и в чине повысят. Только о Соне некому позаботиться!

Под эти мрачные мысли она заснула, но утром, как ни странно, почувствовала себя отдохнувшей и посвежевшей. Потому княжна быстренько встала и вызвала камеристку, которую выделила ей герцогиня де Полиньяк.

До визита Сони к королеве было еще четыре часа, так, может, съездить ей опять в Париж, попросив у герцогини себе в сопровождающие… кого-нибудь из мужчин?.. Только не такого болтуна, как Жюль.

Она послала камеристку, которая одела ее и причесала, передать герцогине Иоланде просьбу русской княжны принять ее.

Камеристка вернулась быстро.

— Герцогиня де Полиньяк ждет вас!

Уже подходя к приемной герцогини, Соня услышала доносившийся из-за нее возмущенный мужской голос и не менее раздраженный голос Иоланды.

— Прошу вас, Жюль-Франсуа, не такая уж это большая просьба: увеличить у моих апартаментов охрану. Сегодня какой-то мужчина в маске разбудил меня среди ночи, дикими выкриками оповещая всех, что он влюбился.

— В маске? — спокойно удивился мужской голос. — Вы так и не узнали, кто это был?

— Могу лишь догадываться — один из ваших любимцев, которые идут якобы в ваши апартаменты, чтобы прорваться в мои! Я не утверждаю, что они домогаются моего внимания, но у меня есть молоденькие фрейлины, еще недостаточно испорченные Версалем, чтобы я не беспокоилась за их нравственность!

— Имя, мадам, мне нужно его имя, в противном случае это всего лишь ваши домыслы!

— Хотите сказать, что мне нужно было сорвать с него маску?

В голосе Иоланды слышалась ярость.

— Ну зачем же непременно вам? Могли бы позвать гвардейцев.

— Сначала я подумала, что это Жозеф Фуше, а потом — Шарль д’Артуа…

— Брат короля? — понизив голос, зачем-то уточнил тот, кого герцогиня называла Жюль-Франсуа.

— Вот именно. Так подумайте, стоило ли мне звать гвардейцев?

Соня замерла у двери, не зная, что предпринять: то ли постучать, то ли подождать, пока Иоланда переговорит, судя по всему, со своим мужем. Но тогда получается, что она подслушивает… Наверное, лучше все же уйти.

— Вы говорите, он упоминал имя какой-то женщины?

— Можно сказать и так: он звал Геру.

— Не пойму я ваших мудреных речей, дорогая! Что вы этим хотите сказать?

— Что у нас нет в Версале женщины с таким именем. В древнегреческой мифологии это имя жены Зевса.

— Иными словами, подлинное имя женщины тоже неизвестно?

— А зачем мне ее имя? Она-то как раз никаких беспокойств мне не доставила. Разве что позволила этому повесе влюбиться в себя. Но ведь в этом мы, женщины, не властны!

— Еще как властны! — с досадой проговорил невидимый мужчина. — Версальские кокетки могут свести с ума, кого захотят.

— Вы сами ответили на свой вопрос, — отозвалась Иоланда. — Версаль — не монастырь. Я лишь хотела вас предупредить, что король может быть очень строг к таким гулякам, как мой ночной гость.

Соня потихоньку пошла к выходу, но в это время отворилась дверь и герцогиня проговорила:

— Дитя мое, я заставила вас ждать? Входите, герцог уже покидает нас. Он зашел ко мне поздороваться!

13

— Значит, вы едете в Нант? — спросил рассказчика барон де Кастр.

— В Нант! — подтвердил Разумовский. — Если бы я мог туда полететь, поверьте, я был бы уже там! Нетерпение сжигает меня.

«Езжай, голубчик, езжай! — усмехнулся про себя Тредиаковский. — Думаю, Нант — последнее место, где может сейчас быть княжна Софья».

Собственное поведение несколько смущало Григория. Но всего лишь самую малость. Кто ему этот Разумовский? Посторонний человек, который смеет говорить о любви к Соне, не имея на это никакого права. Разве не он бросил ее в Петербурге одну на растерзание жестокого света? Кто его заставлял убивать Дмитрия Воронцова? Он даже не попытался узнать, нанес ли тот ей какой-нибудь другой вред, кроме самого похищения? Ишь ты, кто-то посмел посягнуть на его собственность! А если это был всего лишь жест отчаяния?

Но нет, графа вело к смертоубийству только осознание собственной избранности. Только поэтому он, не моргнув глазом, отнял у другого человека жизнь!

Странное дело, прежде такие мысли Григория не посещали. Он не осуждал дуэли и всегда считал, что только так настоящие мужчины и должны выяснять свои отношения. Отчего же теперь он столь яростно клеймит Разумовского? Неужели все-таки ему не безразлична Софья? А если это так, почему он своему чувству изо всех сил сопротивляется?

И вообще, почему он ни словом не обмолвится о том, что ему известно, какую княжну имел в виду Леонид? И почему не хочет даже намекнуть графу, где лучше всего ее искать?

Пусть сиятельный Разумовский поколесит по Франции, поищет свою возлюбленную. Скорее всего, ему это быстро надоест, и он женится на первой попавшейся смазливой мордашке. Конечно, из богатой и знатной семьи.

А для розыска Софьи хватит и их двоих с бароном. Не идти же по следу Флоримона целой толпой…

Вдруг Тредиаковский почувствовал на себе странно напряженный взгляд Себастьяна. Он догадался, о ком говорит Разумовский! И горничную Агриппину вспомнил — ее частенько поминала в своих разговорах княжна. Почему же тогда он не говорит о том самому графу? Так и так, мол, видели мы твою невесту, сами ее ищем, нечего тебе и в Нант ездить. Но нет, барон молчит…

Почему вообще Григорий решил, что барон слабоват и инфантилен? Ишь, знаток человеческих душ! Ему ли не знать, как бывает обманчива внешность!

«Да, отпустил ты, Гриша, поводья, и твоя лошадь везет тебя, куда ей самой хочется! Вот до чего довела серьезного человека зеленоглазая княжна!»

За соседним столом зашумели — на этот раз безо всякой враждебности, и золотоволосый гигант позвал для какого-то свидетельства Разумовского. Тот извинился и отошел. Невольной паузой воспользовался барон де Кастр.

— Ты слышал, Грегор? — проговорил он, понизив голос. — Какая-то Агриппина вышла в Дежансоне замуж за маркиза де Барраса. Но маркиз — дряхлый старик.

Тредиаковский отметил про себя, что барон не стал прикидываться идиотом. Нет, его игра потоньше будет.

— Давай не будем задавать вопросы графу, а узнаем обо всем на месте. Вдруг у нас и вправду есть общие знакомые. Тебе хотелось бы принять его в свою компанию?

Барон покачал головой:

— Честно говоря, не очень. Особенно если моя догадка верна.

— И в чем же она состоит, твоя догадка? — прикинулся непонимающим Григорий, хотя ответ ему был известен.

— Думаю, его княжна и есть наша общая знакомая, княжна Софи…

— Что ты говоришь!

Теперь перебор получился у него самого. «Что ты говоришь» — прозвучало не очень убедительно.

Тредиаковский подпер голову руками и сделал вид, что он усиленно размышляет, а когда поднял голову, то поразился выражению изумления, смешанного со злостью и презрением, на лице барона де Кастра. На кого это смотрит его приятель Себастьян?

— Что это с тобой, мой друг? — спросил барона Григорий.

— Так вот же он, тот, кого мы ищем!

Тредиаковский сразу подобрался. Но мысленно попенял себе на невнимательность: мало ли в каком виде мог появиться здесь Флоримон!

Тот, на кого сейчас смотрел Себастьян, вовсе не напоминал аристократа, а тем более хитрого, пронырливого работорговца, считавшегося до сих пор неуловимым. Теперь Флоримон более походил на ободранного, загнанного волка, который чует за собой лай охотничьих собак и потому забился в первую подвернувшуюся нору. Он даже в трактир вошел, озираясь, и сел за стол у самой двери.

— Как ты только смог признать его в таком виде! — вслух похвалил Григорий барона.

— Еще бы не признать. Прежде этот человек на моих глазах не раз менял свой облик, ничуть меня не опасаясь. Я же, дурак, считал, что с его стороны это всего лишь невинные розыгрыши…

— Что произошло, друзья мои? — поинтересовался Разумовский, который вернулся к их столу и теперь переводил взгляд с одного на другого. — Что вас так взволновало?

— Нам надо схватить вон того человека, который сидит у самой двери и жадно ест, — пояснил Григорий. — Но он нервничает, отовсюду ждет опасности, и, боюсь, стоит нам подняться с места и направиться к нему, как он тотчас удерет. Поймаем мы его или нет, это вопрос… Барон, не смотри в ту сторону, пусть раньше срока не насторожится… Все дело в том, что Себастьяна он знает лично, а со мной ему тоже приходилось сталкиваться на кривой дорожке. Если ему взбредет в голову внимательно посмотреть на сидящих в трактире, он увидит нас и тут же сбежит, а нам позарез нужно задать ему один вопросик.

— Э, да вы, оказывается, весело живете! Кто из вас за кем гоняется? Если вы за ним, то он, должно быть, сделал что-то из ряда вон выходящее. А на вид, надо сказать, он вовсе не грозен… Но меня-то он не знает! — сказал Разумовский. — Если вы мне доверите свое дело, я покажу вам, как мы с моим другом проделаем этот нехитрый трюк.

— Но ваш друг не слишком ли пьян? — предположил Себастьян, бросая взгляд на соседний столик, где вовсю веселился золотоволосый гигант.

— Вы думаете, его можно свалить таким количеством вина? — хмыкнул Леонид. — Полноте, господа, для Максима подобная кружка — наперсток!

Он встал и, нарочито покачиваясь, пошел к столику, за которым царило веселье — его друг рассказывал что-то внимательно слушавшим его французам.

— Максим, дружище, ты не можешь уделить мне несколько минут?

— Уделю, отчего не уделить! — Гигант тоже, слегка покачнувшись, поднялся из-за стола. — Готов поспорить, я знаю, для чего тебе это надо. Ты хочешь выйти на воздух, посмотреть на луну, а заодно избавиться от лишней жидкости в твоем переполненном организме.

Он подмигнул своим новым приятелям, и они дружно заржали. Разумовский сделал вид, что хмель ударил ему в голову, и тяжело навалился на друга, незаметно шепча ему на ухо:

— Там, у двери, — не смотри, потом посмотришь, — сидит и ест мужчина в мятом грязном платье. Нам надо схватить его прежде, чем он успеет выскользнуть за дверь.

— Раз ты уверен, что так надо, сделаем! — легко согласился Максим.

Обняв друг друга за плечи и пошатываясь, они пошли к выходу, чтобы у самой двери остановиться и точно пригвоздить к лавке сидящего на ней Флоримона. Он даже не пытался дергаться, когда к нему подскочили барон де Кастр и Тредиаковский и помогли вытащить его из трактира. Флоримон не издал ни звука, очевидно, понимая, что ему вначале нужно разобраться, кто так бесцеремонно с ним обращается.

Между тем Григорий, пока барон крепко держал в руках Флоримона, горячо поблагодарил Разумовского и его друга за помощь.

Леонид уходил очень неохотно и даже с некоторой обидой: он им помог, а у них тайны, каковых он, видите ли, не должен знать! Но Тредиаковский явно хотел избавиться от его присутствия и довольно настойчиво проговорил:

— Подождите нас в трактире, граф! Думаю, это не займет много времени.

— Ты мог бы и не прогонять его, Грегор, неужели он помешал бы нам? — проговорил несколько лицемерно Себастьян, но подождал, когда Разумовский уйдет, чтобы тут же крепко тряхнуть за шиворот бывшего приятеля. — Ну что, дружище Флоримон, вспомним Париж! Нашу веселую юность, не так ли? Ведь подобными словами ты усыпил мою бдительность и с моей помощью выкрал мадемуазель Софи! А до того — мою родную сестру Габриэль, которую собирался продать каким-то туркам! Подумать только, известный бандит и работорговец Меченый — не кто иной, как мой старый знакомый де Баррас!

— Это ты сам догадался или русский друг тебе поведал? — насмешливо сощурился Флоримон. — Надо же, чистоплюй де Кастр едва сдерживается, чтобы не пустить в ход кулаки, словно обычный крестьянин! И тебя не оставила равнодушным красота малышки из России?

— Я убью его! — рассвирепел Себастьян де Кастр. — Зови тех двоих русских, пусть будут нашими секундантами.

— Уверяю тебя, для нашего дела вполне хватит и нас с тобой, — возразил Тредиаковский. — И успокойся. Дуэль! Ничего не придумал лучше? Дуэль с бандитом тебе чести не прибавит. Кто знает, что поведает нам де Баррас. К чему нам лишние свидетели?

— Я ничего не собираюсь вам рассказывать! — забарахтался в их руках Флоримон.

— Куда же вы денетесь, милый мой! — ласково проговорил Григорий. — Против наших с Себастьяном условий вы просто не сможете устоять.

— Черт знает, до чего сегодня неудачный день! Сначала пала моя лошадь, потом мне не дали поесть, — сварливо пробурчал де Баррас, распрямляя плечи. — Так что у вас за условия?

— Мы не станем вам мстить и не сообщим в полицию, где вас искать, — предложил Григорий. — Согласитесь, барону это не очень легко, он просто горит жаждой мести! А с того момента, как вы с ним перестали поддерживать дружеские отношения, Себастьян здорово поднаторел в фехтовании. У вас, де Баррас, нет никаких шансов!

— Отпустите! — опять попытался вырваться из их рук Флоримон.

— Куда ты так торопился, Флоримон? — спросил его барон. — Скажи своему старому другу.

— Не твое дело!

— А ведь когда-то мы были добрыми приятелями.

— Ты бы еще вспомнил кормилицу и ее молоко! Флоримон де Баррас явно не хотел идти ни на какие переговоры с ними и предпочитал даже разозлить их, заставить поднять на плененного руку, чтобы не чувствовать себя таким беспомощным и жалким.

— Может, нам его тоже кому-нибудь продать? — предложил де Кастр. — Или вернуть ему свободу за выкуп? Конечно, много за него не дадут, но мы могли бы хоть частично вернуть свои деньги…

— Полноте, барон, он прекрасно знает, что мы ему не уподобимся, потому нас и не боится. Так что держи его покрепче, — посоветовал Тредиаковский, — пока мы не узнаем у него то, что нам нужно. Итак, нас интересует один вопрос: где княжна Софья Астахова, которую вы, гнусный мошенник, обманом захватили в плен?

— Обманом? — удивленно расхохотался де Баррас. — Вы что-то путаете, господа! Разве я вам обещал ее не трогать? Я всего лишь поставил условие, чтобы деньги принесла она, и вы согласились.

Григорий с Себастьяном переглянулись и сокрушенно покачали головами.

— Ладно, не будем спорить, — нетерпеливо прервал Флоримона Григорий, — вы нам так и не сказали, где княжна.

— А если я не скажу? — ухмыляясь, проговорил тот.

— Врежь ему, Грегор, как следует! — потребовал де Кастр. — Этот негодяй заставил меня почувствовать себя человеком подлым и бесчестным. Я не удивлюсь, ежели выяснится, что он наплел Софи о нас бог знает что!

— Понятное дело, наплел! — гадко улыбаясь, подтвердил Флоримон. — Я сказал, что выменял у вас девушек на деньги и ее княжескую персону.

— Подлец! — на этот раз не выдержал Тредиаковский, представив себе, какие муки испытала Софья, услышав о его мнимом предательстве. Он хотел и вправду как следует ударить бандита, но удержался и лишь поднес к его носу свой внушительный кулак. — В последний раз спрашиваю: где княжна Софья?!

— Но я и сам не знаю, где! — поверив в серьезность угрозы русского, стал оправдываться Флоримон. — Я уже не рад, что с нею связался. Сколько мне приходилось сталкиваться с молодыми женщинами, ничего подобного не случалось. Все они меня боялись, все сидели тихо, как мыши, все ломались, едва я показывал им кнут, но ваша княжна… Ее невозможно удержать в руках!

— То есть как это? — переспросил барон.

— Дважды она уже сбегала от меня, дважды! А последний раз ей на помощь, кажется, пришло само провидение…

Он замолчал, видно, заново переживая происшедшее.

— Если подумать, то именно с ее появлением у меня начались воистину черные дни. Меня стала преследовать полиция. Мой напарник меня обманул. Мой отец не захотел пускать меня в замок, в котором я жил с самого рождения! Подумать только, в течение месяца Флоримон-счастливчик превратился во Флоримона-неудачника! Будь проклят тот день, когда я впервые встретил вашу Софи и посчитал ее легкой добычей!

— Тогда, может, тебе оставить ее в покое? — насмешливо предложил Григорий.

— А заодно и огромное богатство, которое принадлежит мне по закону? — ехидно продолжил де Баррас. — Много лет я зарабатывал деньги в поте лица своего, в то время как в подвале родительского дома лежало несметное богатство! Теперь мой отец, дряхлый старик, привел в дом жену, которая прежде была крепостной девкой. И она к тому же почти не говорит по-французски!

— Если и вправду богатство твое — бери. Судя по всему, княжны сейчас нет в Дежансоне…

— Вот именно! Но, кроме нее, дорогу к сокровищам знает лишь отец, а он отказывается даже говорить со мной об этом!

— Но, наверное, он показал эту дорогу своей молодой жене? — предположил Тредиаковский. — Чего ты так ухватился за княжну?

Теперь барон де Кастр и Тредиаковский будто поменялись ролями. На этот раз все больше молчал Себастьян, а вопросы задавал Григорий.

— Послушай, уж не влюбился ли ты в нее?

Лицо Флоримона исказилось от ярости, и он забормотал чуть ли не со слезами:

— В эту змею подколодную! Обманула меня, сказала, что покажет, что замуж пойдет. Письмо украла. В окно выстрелила. Кареты меня лишила. Еле успел удрать!..

— Ладно, прости, это твое дело. Не знаю, что там с тобой произошло, но неужели ты и вправду не представляешь, где Софья может быть?

— А чем я, по-вашему, занимался все это время? И сколько денег потратил я на то, чтобы узнать, чья карета проезжала тогда по той дороге? В какую сторону она направилась?

— Насколько я понимаю, — заметил Тредиаковский, — денег у тебя было столько, что на них можно было бы купить небольшой замок.

— Вот именно, — тяжело вздохнул Флоримон, — но я решил купить небольшой бриг. Как бы я ни ждал отцовского золота, а только надеяться лишь на него не могу себе позволить. Судно должен был купить мне мой приятель, а он, говорят, как в воду канул…

— Плач Синей Бороды по убиенным женам, — буркнул Себастьян. — Так тебе и надо! Погоди, бог воздаст тебе полной мерой за грехи твои!

— Подожди, барон, про грехи, — остановил его Тредиаковский. — Или ты забыл, что нам от него узнать нужно? И что вы таким образом выяснили, де Баррас?

— А узнал я, что их сиятельство княжна уехали в одной карете с герцогиней Иоландой де Полиньяк, близкой подругой королевы Марии-Антуанетты. И не куда-нибудь, а прямо в Версаль. В то время как я скитаюсь по дорогам, словно беглый каторжник, а по моему следу бежит свора легавых, эта мерзавка…

— Ты хочешь сказать, что Софья в Париже? — изумился Григорий. — Но этого не может быть!

— Отчего не может? Может! Разве вы не поняли? Она в Версале! Если она расскажет ее величеству обо мне, Флоримону не останется места в собственной стране!

Неожиданно он горько заплакал, неуклюже вытирая мокрое лицо о воротник своей грязной рубашки, потому что мужчины по-прежнему держали его за руки.

— Неужели княжна довела до слез самого Меченого — грозу Марселя и Дежансона?! — проговорил словно в раздумье Тредиаковский. — Что-то все же в этой девчонке, несомненно, есть!.. Недаром я согласился, чтобы она помогала мне в моих делах…

— В каких делах? — не понял барон де Кастр.

— Это неважно, — отмахнулся Григорий. — И отпусти ты несчастного Флоримона, судьба и так уже его наказала. Пусть теперь им ажаны занимаются! Нам с тобой некогда, мы завтра чуть свет отправляемся в Париж… Да, погоди-ка!

Он обернулся к Флоримону, который почти без сил привалился к каменной стене трактира.

— У тебя деньги-то есть?

— Откуда! — уныло отмахнулся тот.

— Вот тебе, — Тредиаковский сунул ему в руку три золотые монеты. — Сможешь получить наследство — отдашь!

— А доесть свой ужин я могу? — спросил Флоримон, сглатывая слюну.

Григорий, не выдержав, расхохотался: до чего же голодный мужчина жалок! Почти так же, как и загнанный.

— Доешь, мне-то что, ежели ты от погони оторвался.

Он вернулся в трактир и подошел к столу одновременно с бароном. Разумовский терпеливо ждал их за столом.

— Сначала я вас развлекал, а теперь вы не поведаете ли мне, кто вы такие и что у вас за дела с подобными оборванцами?

Приятели переглянулись и расхохотались.

— Знали бы вы, граф, что это за оборванец! — проникновенно стал рассказывать барон. — Предводитель местных работорговцев. Умный и жестокий разбойник, который много лет водил за нос французских жандармов, и только, кажется, теперь они повисли у него на хвосте.

Он обратил взгляд на Тредиаковского.

— Это правда? — улыбнулся Разумовский.

— Так вот этот оборванец — не кто иной, как Флоримон де Баррас! — торжественно проговорил барон де Кастр, но, уловив досаду на лице товарища, сказал: — А довела его до такого жалкого состояния одна женщина. Аристократка и иностранка, которую он похитил в надежде дорого продать… Это ведь не секрет, не так ли, Грегор?

На этот раз барон громко рассмеялся.

— Не секрет, — медленно проговорил тот, соображая, как теперь отвечать на вопросы Разумовского так, чтобы он не догадался о совпадении их интересов.

Барон и Григорий переглянулись. Они оба ждали, что вот сейчас граф начнет расспрашивать, тот ли это де Баррас, но в это время Разумовского опять окликнули с соседнего стола, он, извинившись, отошел, и Григорий решил открыть барону карты. Вернее, их часть.

— Теперь понимаешь, Себастьян, почему я толкал тебя ногой под столом, когда ты чересчур разговорился? — сказал он. — Ты был прав в своих догадках. Я догадался обо всем несколько раньше лишь потому, что дольше знал мадемуазель Софи, а значит, и больше знал подробностей о ее жизни. Дело в том, что я не стал ему рассказать о княжне потому, что она не хотела его больше видеть. Никогда…

— В самом деле? — оживился барон. — Значит, она сбежала и от него тоже.

Тредиаковский, который на ходу выдумал это, кивнул.

— Зачем, в противном случае, девушке от него скрываться? Небось первым делом именно ему она бы сообщила, где ее искать.

— Конечно, если бы любила, — согласился барон.

— Ну вот, а ты чуть было не рассказал ему, куда мы завтра отправляемся.

— Но я же не знал! — отбивался Себастьян.

Он продолжал играть роль человека простодушного, не слишком умного, и Григорий решил ему в этом подыгрывать. Пока, не дай бог, не столкнутся их интересы.

— К счастью, ты проболтаться не успел. Так что еще не поздно нам с тобой от него отделаться.

— Как?

— Очень просто. Надо всего лишь не мешать ему делать то, что он хочет. А хочет он…

— Ехать в Нант! — радостно докончил за него барон.

14

Усадив Соню в высокое резное кресло, герцогиня продолжала ходить по комнате, в волнении сжимая и разжимая руки.

— Мадам, случилось что-то серьезное? Когда я подходила к вашей комнате, мне показалось, вы несколько повысили голос, разговаривая с герцогом… Я ничем не могу вам помочь?

— Могу сказать вам по секрету, дитя мое, что вовсе не разговор с мужем меня взволновал, а событие, ему предшествующее. Наша дорогая королева сделала своим доверенным лицом одного человека, который, по-моему, ведет себя слишком вольно. Нам всем приходится прилагать немало усилий, чтобы о его проделках не узнал король, ведь его величество добрый католик и не потерпит безобразия при своем дворе… Собственно, его участие в ночном происшествии ничем не доказано, но…

— Но что, мадам?

— Сей дворянин, имени которого я пока не могу вам назвать, мастерски владеет шпагой. Думаю, никто не сможет одолеть его и в обычной драке, где в ход идут кулаки. Он легко обольщает женщин одним взглядом своих желто-карих, похожих на кошачьи глаз. Кроме того, он так умеет менять свою внешность, что уже через несколько мгновений из чопорного аристократа может превратиться хоть в простолюдина, хоть в священнослужителя… Однажды на бале-маскараде он переоделся в женское платье и весь вечер морочил своих друзей, которые искали его среди мужских масок…

— Но что же произошло в прошлую ночь?

— Не знаю, но мне непонятно его теперешнее поведение, и я боюсь, что в дальнейшем не раз подумаю, прежде чем поручить ему что-нибудь серьезное.

Соня догадалась, что этот разговор подруга Марии-Антуанетты завела недаром, что герцогиня имеет на нее какие-то виды. И оказалась права.

— Дитя мое, — начала та вкрадчиво, — судя по вашему рассказу…

— По сведениям от вашего человека в России, — поправила Соня, ее задевало бесцеремонное обсуждение ее жизни и положения, в котором она очутилась.

— Понимаю, вам неприятно наше откровенное вмешательство в вашу жизнь, — согласно кивнула Иоланда, — но раз оно уже произошло… Словом, ответьте на вопрос: связаны ли вы с кем-либо обещаниями, обязательствами или вы совершенно вольны распоряжаться собой?

— Я вольна распоряжаться собой, — сухо подтвердила Соня.

— Ведь вы одна в чужой стране, без денег, без друзей, без поддержки… Кажется, и без документов?

Софья кивнула.

— Вот видите, и при этом вы ухитряетесь выбираться из скользких ситуаций, не терять жизнерадостности, строить какие-то планы. О таких женщинах, как вы, мечтают многие мужчины. Порой они необходимы и монархам… Так вот, за небольшую услугу, которую вы могли бы оказать французскому двору, мы дадим вам не только деньги, но и документы, с ними вы сможете проехать всю Францию из конца в конец без каких бы то ни было препятствий.

Вообще-то Соне приходила в голову мысль, что герцогиня слишком уж бескорыстна. Безвестную иностранку кормят и поят, возят в карете, дают деньги… Почему?

Все это могло насторожить и более наивного человека, чем княжна. Что Иоланде от нее нужно? Неужели только то, чтобы она час-другой рассказывала королеве свою историю? Нет, Иоланда де Полиньяк вовсе не так проста. Она делала вид, что не замечает напряженных размышлений молодой княжны.

— Неужели вы откажете мне в моей просьбе? Теперь тон герцогини сделался чуть ли не просительным. Перед ее натиском невозможно было устоять.

— И что я должна сделать? — спросила Софья.

— Отвезти письмо австрийскому эрцгерцогу. Письмо королевы хотят доверить ей, полузнакомой иностранке?!

— Но почему выбор пал на меня? — все еще не могла понять княжна. — Королева знает об этом? Вы знакомы со мной меньше недели…

— Королева знает, — сказала Иоланда. — Вчера вечером она прислала за мной карету, чтобы сообщить о своем решении послать в Вену именно вас. Она сказала: «У этой девочки честные глаза». А то, что мы знакомы недолго, не беда. Проницательному человеку иной раз достаточно взглянуть на незнакомца, чтобы тут же понять его суть.

«У девочки! — насмешливо подумала Соня. — Двадцать пять лет этой девочке! Что-то мне тревожно… Был бы здесь Григорий, он, наверное, сразу разобрался бы, что к чему…»

— Но я же ничего не умею, — наконец поняв, что ей не удастся отвертеться, растерянно проговорила Соня. — Я вообще впервые в жизни покинула родительский дом!

— Вы, помнится, говорили, что знаете немецкий язык?

— Знаю.

— А больше вам ничего и не надо уметь, — облегченно разулыбалась герцогиня. — У вас еще есть время осмотреться, кое-чему поучиться — ведь поездка предстоит вам отнюдь не завтра. К тому же вас будет сопровождать тот самый придворный, на которого с самого начала мы решили возложить сие поручение. Теперь мы сможем использовать все его возможности, но при этом курьером будете все-таки вы. Откровенно говоря, я не соглашалась с предложением Марии-Антуанетты. Женщин вообще редко используют для таких поручений, но ее величество настаивала… Письмо, которое она собирается написать своему брату, очень важно для королевы, перед отъездом его зашьют в одно из ваших платьев.

— Станет ли придворный, которого вы отправляете вместе со мной, слушать меня, иностранку, если, как я поняла, он позволяет себе довольно опасные шуточки чуть ли не на виду у короля? — справедливо обеспокоилась Соня.

— Станет, — уверенно сказала герцогиня. — Он уже несколько лет ждет, что ему присвоят титул барона. Теперь Мария-Антуанетта наверняка ему это пообещает. С оговоркой, что зависеть это будет от вашего отзыва о нем, Жозефе Фуше. Теперь я могу назвать вам его имя.

Жозеф Фуше! Мужчина, кому доставляет удовольствие эпатировать придворное общество!

— Когда нужно ехать? — спросила она.

— Думаю, через неделю или дней через десять. Сейчас ее величество ждет вестей из Англии… Собственно, вас это не должно беспокоить. Главное было заручиться вашим согласием… Если у вас все получится как надо, королева выплатит вам десять тысяч ливров. Треть суммы вы получите сразу в виде задатка… Да, я вам не сказала еще кое-что. Вы поедете с Фуше как его жена. Имя на всякий случай оставим ваше: София…

— Что вы сказали — как его жена?!

Соню чуть не хватил удар. Это уже даже не смешно!..

— Не понимаю, отчего вы так взволновались, дитя мое? Свидетельство о вашем браке — всего лишь бумага. Однако вы такая впечатлительная, даже побледнели. Раз уж судьба привела вас ко двору, где главным приемом является притворство, учитесь и вы этому искусству…

«Побледнела! — с возмущением подумала про себя Соня. — Что бы вы сказали, милая герцогиня, если бы узнали, что всего за три неполных месяца это мое третье замужество. На бумаге. В то время как я сама продолжаю оставаться старой девой. От такого впору не то что побледнеть — посинеть можно!»

— Надо ли мне принимать какое-то участие в приготовлениях к отъезду? — спросила Соня.

— Не нужно, дитя мое, это сделают за вас люди опытные, которым не раз приходилось заниматься подобными сборами. Но чтобы вы не скучали, ваш мнимый муж по моему настоянию будет обучать вас кое-чему, что может впоследствии вам пригодиться. Но сегодня вы можете полностью располагать собой. Вот, держите обещанную вам тысячу ливров. Наверное, вы опять хотели бы поехать в Париж?

— С удовольствием! — воскликнула Соня. Город ей нравился, хотя, на ее взгляд, был слишком многолюден, по реке Сене, на которой он стоял, плыл мусор, и все-таки это не лишало его очарования.

Соня поехала в Париж с намерением приобрести для себя все самое необходимое. На этот раз она отказалась от сопровождения фрейлины, но Иоланда настояла, чтобы княжна ходила по Парижу под охраной гвардейца.

Этот день сложился для Сони великолепно. Никто ей не докучал. Ее «тень» нисколько не мешал ей наслаждаться своей свободой и чудесным летним днем, а при виде могучего гвардейца парижане почтительно расступались, так что она не только купила все, что нужно, но и спокойно погуляла по Елисейским полям, посидела в кофейне, потягивая кофе.

Она заказала его и своему охраннику, хотя он поначалу и отказывался. Недалеко от лавки с благовониями она купила жареных каштанов. Потом Соня опять гуляла по Парижу и вспомнила о гвардейце только тогда, когда, заглядевшись на конную статую короля Людовика, оступилась и была тут же поддержана крепкой рукой.

Но больше всего поразило Соню выступление бродячего фокусника. Кто он по национальности, сказать было трудно, но грязная белая чалма на его голове, длинная полотняная рубаха, из-под которой виднелись узкие до щиколоток тоже полотняные штаны, видимо, свидетельствовали о его восточном происхождении. В толпе говорили, что он индус.

Княжну просто заворожили манипуляции, которые фокусник проделывал с обычной веревкой. На глазах изумленной публики он разрезал ее, показывал обрывки, а через мгновение веревка оказывалась совершенно целой. В довершение ко всему фокусник предложил желающему связать его веревкой по рукам и ногам.

Сделать это вызвался один из зрителей — высокий широкоплечий юноша, по виду и одежде крестьянин. Он ловко связал фокусника, для верности потрогал свои узлы и довольно покивал публике: мол, мои узлы не развяжешь! Улыбка еще не успела сползти с его добродушного круглого лица, а фокусник уже освободился от пут.

Представление окончилось, публика стала расходиться, а Соня все стояла, не зная, как ей обратиться к бродячему артисту. Наконец она в отчаянии обернулась к стоявшему позади нее гвардейцу.

— Мне нужно поговорить с этим человеком, — сказала она.

Никакие чувства не отразились на лице ее охранника. Он просто шагнул к фокуснику и крепко взял его за плечо. Тот так испугался этого невинного жеста, что побледнел и затравленно стал озираться.

— Не бойтесь, он не сделает вам ничего плохого, — заспешила к ним Соня, отмечая, как с лица бродячего артиста уходит бледность, а затравленное выражение сменяется облегчением.

— Не скажет ли мадам, что ей нужно от бедного артиста? — поинтересовался он. Говорил фокусник по-французски лишь с едва заметным акцентом.

— Я хочу кое-что у вас купить.

— Купить? У меня? — Он не верил своим ушам. — Но что у меня можно купить?

— Один из ваших фокусов.

Соня сунула ему в руку пять ливров:

— Это задаток.

Теперь княжна знала, что можно покупать услуги человека даже тогда, когда он считает, что купить у него нечего. И про задаток она сказала, вспомнив свой разговор с Иоландой.

На лице бродячего артиста попеременно отразились надежда, радость, разочарование, подозрительность, отвращение… Соня ничего не могла понять.

— Я заплачу вам, понимаете? Сколько вы скажете!

Теперь на лице артиста опять появился испуг. Он всматривался в ее лицо, словно не веря глазам своим. Как если бы она совершила некий бесчестный поступок, какого он от нее никак не ожидал.

— Я не продаю своих секретов, — наконец сказал он, — они передаются у нас в роду от отца к сыну, и никто посторонний не может их узнать.

Она снова беспомощно оглянулась на своего сопроводителя, который тут же сделал шаг вперед и опять схватил фокусника за плечо. Тот жалобно, точно раненый кролик, заверещал в его могучих руках.

— Погодите! — прикрикнула Соня на рьяного гвардейца. — Разве вы не видите, что он вас боится?

— Ваше сиятельство?

Голос охранника был удивленным. Он не понимал, что ей нужно.

— Постойте пока здесь, — распорядилась она, и ее охранник нерешительно сделал шаг назад. — Я поговорю с этим человеком с глазу на глаз.

— Вы хотите с помощью моих фокусов зарабатывать деньги? — нерешительно предположил фокусник, но, оглядев ее богатое платье, тут же отмел свое предположение. — Вы хотите мой секрет кому-нибудь перепродать?

— Ни то, ни другое, — сказала Соня, чувствуя, что нужно решительно приступать к делу, иначе она так и будет целый день торчать возле этого старого чудака, который утверждает, что его фокусы нельзя купить. — Мне всего лишь нужно знать, как освобождаться от веревок, если меня… кто-нибудь свяжет, так же, как вас связал тот крестьянин. Я обещаю… я могу поклясться могилой матери, что никому не выдам вашего секрета, поскольку собираюсь пользоваться им лишь сама.

Невыразимое облегчение проступило на лице бродячего артиста, он даже выдохнул шумно, как если бы прежде боялся дышать.

— Хорошо. Надеюсь, предки не станут проклинать меня на том свете за то, что я нарушил данное своему отцу слово. Это будет стоить вам… пятьдесят ливров!

Он даже зажмурился от собственной смелости, ожидая грома и молнии на свою голову, но Соня лишь молча отсчитала ему названную сумму. Через четверть часа она простилась со словоохотливым фокусником, который, получив от нее целое богатство, готов был теперь отработать его в полной мере. Увы, ей пора было возвращаться…

Карета ехала за Соней все время, пока она ходила пешком под присмотром гвардейца от лавки к лавке, покупая все, что ей приглянется. Кучер на козлах тоже был довольно внушительного вида, так что Соня была спокойна: случись какая-то непредвиденная ситуация или ее жизнь подвергнется какой-нибудь опасности, он соскочит со своего места и поспешит на помощь.

Только у дверей своих апартаментов она вспомнила, что так и не спросила, как зовут ее охранника, и, когда горничная забрала у него покупки княжны, она постаралась исправить свою ошибку.

— Простите, я не спросила, как вас зовут.

— Патрик.

Гвардеец обнажил в улыбке крепкие белые зубы. Кажется, день, проведенный рядом с Соней, ему тоже понравился.

В покоях Сони присланная Иоландой де Полиньяк камеристка раскладывала по шкафам какие-то богатые, расшитые золотом наряды.

— Что это за платья? — подивилась княжна.

— Их светлость герцогиня приказали… — растерянно пролепетала камеристка.

— Видите ли, дитя мое, — ответила на ее вопрос герцогиня, входя в комнату, — несколько платьев подарены вам самой королевой. Она считает, что посланница французского двора должна выглядеть роскошно. Сшиты они по последней моде. Пока вы можете опробовать одно из них на балу, который дает завтра ее величество.

— Но я… никогда не носила таких нарядов, — растерянно проговорила Соня.

Герцогиня усадила Соню на оттоманку, а сама села напротив.

— Моя дорогая, перестаньте сопротивляться очевидному. Фортуна улыбнулась вам — сама королева Франции решила прибегнуть к вашей помощи и щедро вознаградить вас за это. Подумайте: много ли женщин имеют возможность путешествовать по Европе со всеми удобствами, в обществе красивого молодого человека, находясь при этом на полном обеспечении казны, и выполнять поручения королевы великой державы!

— Неужели я больше ничего не должна делать? — все еще сомневалась Соня. — Только передать эрцгерцогу письмо, и все? А вдруг он не захочет меня принять? Что делать мне в таком случае — привезти письмо назад? Видите, ваша светлость, как мало я понимаю в политике, у меня нет никакого практического опыта, чтобы выбираться из щекотливых ситуаций…

— Моя дорогая, чтобы этого не случилось, королева написала для вас рекомендательное письмо. Кому его отдать, подскажет вам Жозеф. Вам придется исполнить лишь роль курьера, причем такого обворожительного, которому эрцгерцог попросту не сможет отказать.

— Скажите, — Соня замялась, — а этот человек, Жозеф, не слишком расстроится, что я поневоле займу его место?

— Пусть это не волнует вас, дитя мое. Ему все объяснят. К тому же он и не подозревал, что в Австрию собирались отправить его, так что и не узнает, что потерял…

— Понятно, — разочарованно протянула Соня; похоже, у герцогини есть ответ на все и княжне не удастся отвертеться от этого поручения.

Но разве не заманчиво побывать в Австрии с поручением к самому эрцгерцогу, с письмом от его сестры, французской королевы? О таком просто подумать, и то дух захватывает!

— Для королевы главное, чтобы брат получил ее письмо, — продолжала рассказывать герцогиня, — ну а для себя… Вы можете оглядеться, присмотреться: какова в Вене мода, о чем при австрийском дворе говорят, что читают. Это называется одним словом — настроение. Мне вы кажетесь умной и наблюдательной девушкой, чтобы все это подметить… Ах, душечка, я вам так завидую! Если бы вы знали, с каким удовольствием я поехала бы в Австрию! Увы, ее величество королева не хочет отпускать меня от себя…

Иоланда непритворно вздохнула.

Кстати, где Соня уже слышала такие же пожелания? Приглядываться, примечать, размышлять… Ах да, то же самое советовал ей Тредиаковский. Только он называл это: держать глаза открытыми. Иными словами, делать выводы из увиденного.

На всякий случай она все же уточнила:

— Вы считаете, такие знания понадобятся мне?

— Конечно! Вы вернетесь во Францию и расскажете о своих впечатлениях людям, которым в Австрии бывать не довелось…

Итак, уже второй человек в ее жизни предлагает Соне заниматься тем, что называется выведыванием государственных секретов. Может, это слишком громко сказано, но то, что подобные сведения нужны каждому правителю, очевидно. Герцогиня права, судьба упорно ставит ее в такие условия, когда ей приходится учиться ремеслу тайного агента. Ха, этим даже можно зарабатывать деньги! Наверное, Соня оттого все передумывает и взвешивает, что нет рядом с нею старшего друга, которому она могла бы полностью доверять. Интересно, что бы сказал ей о таком поручении Тредиаковский?

«Вряд ли бы он одобрил, что ты выполняешь задание пусть и правительницы, но другой страны! — напомнил ей внутренний голос. — Или ты хотела бы остаться во Франции и прожить в ней всю жизнь, оказывая подобные услуги королеве?»

Нет, на всю жизнь она оставаться здесь не хотела, потому что уже теперь начала тосковать по России. Правда, пока тоска эта была неясной, как томление, как жажда глаз, которые не видят знакомых петербургских улиц, привычных русских лиц. Как и жажда ушей — слышать русский язык, а то, кажется, она начала уже и думать по-французски!

Нет, не помнит Соня в княжеском роду Астаховых кого-то, кто занимался бы всяческими секретными миссиями. Она первая. Была Любава-язычница, которая не хотела принимать христианскую веру. Она славилась как знахарка, которая поднимала людей со смертного одра, за что бывшие больные платили ей черной неблагодарностью…

Была Анастасия, которая тоже обладала даром излечивать людей.

Был Сильвестр, который, кроме дара целителя, умел летать и однажды даже оказал великую услугу Василию Шуйскому…

Итак, Соне предстояла поездка в Австрию. В Вену. С каким-то придворным, который не слишком хорошо проявил себя перед королевой — или перед герцогиней Иоландой, отчего они лишили его своей милости, и тот сможет вернуть ее, угождая Софье и слушаясь ее во всем. Ох, верится ей с трудом в то, что такой независимый, отчаянный мужчина станет ей угождать. Ну да время покажет!

Больше нечего и сомневаться. Она поедет. И отвезет это письмо. Вряд ли кто-то заинтересуется им настолько, что попытается отнять у нее послание.

Но и в таком случае Соня не останется одна. Рядом с нею будет человек, в котором находят уйму недостатков, но чего у него никто не может отнять, так это умения сражаться, выкручиваться из любых непредвиденных ситуаций и при случае защитить ее, королевскую посланницу.

Ближе к вечеру герцогиня де Полиньяк опять наведалась к ней в будуар, где Соня продолжала читать «Манон Леско».

— Как вы смотрите, дорогая, если я сейчас пришлю к вам Жозефа Фуше? Во-первых, завтра вы должны быть на балу у королевы, а там непременно начнется игра…

— Игра? — не сразу поняла Соня.

— Ну да, в Трианоне во время всяких торжеств играют в карты. Вы умеете играть в карты?

— Нет.

— Так я и думала, — улыбнулась Иоланда. — Вот Жозеф вас этому и поучит. А заодно познакомитесь с ним, чтобы в дороге вы чувствовали себя как добрые друзья.

— Хорошо, — с заминкой согласилась Соня, — но тогда мне нужна камеристка.

— Конечно, моя дорогая, — кивнула герцогиня, — она сейчас к вам придет.

15

После четырех дней пути приятели Себастьян и Григорий прибыли в Париж под вечер в начале августа и остановились в «Британской гостинице».

Хозяйка была с ними так мила и приветлива, так соблазняла своей кухней и поваром, что оба решили отужинать в гостинице, а потом уже разойтись по своим делам. Они торопились застать на месте нужных им людей.

Барон де Кастр собирался навестить своих друзей — по крайней мере, так он сообщил Григорию — из тех, что имели знакомства при дворе. Он хотел узнать, где в настоящее время находится подруга королевы герцогиня де Полиньяк и нет ли рядом с нею русской княжны, молодой и красивой, которую та взяла под свое покровительство.

Тредиаковский тоже, переодевшись, собрался идти куда-то, но в отличие от своего французского приятеля ничего вразумительного о своих намерениях не сказал.

Себастьян на него не обиделся. Он лишь уверился в том, что русские вообще странные люди и к тому же обожают делать из всего секреты. Можно подумать, ему не все равно, с кем собирается встречаться Григорий.

Григорий уловил скрытую насмешку во взгляде приятеля и нехотя пояснил:

— Похожу по Парижу, встречу кого знакомого… Нам, иностранцам, не в пример труднее добывать для себя сведения.

— Ну так пойдем со мной, — простодушно предложил барон, — я познакомлю тебя с друзьями. Они очень умные и дальновидные люди, заботятся о будущем Франции, и, может быть, тебя увлекут их воззрения…

— В другой раз — непременно! — отказался Тредиаковский, и Себастьян не стал настаивать.

Однако, если бы он оказался чересчур любопытным и смог, не открывая себя, последовать за Тредиаковским, он увидел бы картину, изрядно его озадачившую.

Выйдя из гостиницы, Тредиаковский остановил фиакр, с виду довольно обшарпанный. Однако лошадь, его везущая, оказалась вполне резвой.

Молодой мужчина прыгнул в экипаж и коротко бросил кучеру:

— В Пале-Рояль!

Как и во многие другие дни, дворец сверкал огнями и из открытых по причине летней жары окон лилась нежнейшая музыка.

Но Тредиаковский был настолько озабочен какими-то своими делами, что не обращал внимания ни на великолепие дворца, ни на богато одетых дам.

То есть внешне молодой мужчина изображал живейшее внимание ко всем диковинам дворца и даже одобрительно улыбался вслед проходящим мимо женщинам, но мысли его были далеко. Этой возможностью — связаться с нужными людьми — он пользовался впервые и слегка волновался: найдет ли его в такой толчее тот, к которому у него есть рекомендательное письмо?

Впрочем, для непосвященного это и было бы обычное письмо некоей французской графини, которая рекомендовала сына своего русского друга, владеющего многими языками, образованного и воспитанного, вполне подготовленного для работы в качестве секретаря или любой другой, связанной с бумагами, перепиской и прочим.

Людей, лично знающих Григория Тредиаковского, — ту же Софью Астахову или барона де Кастра — удивили бы упоминаемые в письме фамилия и титул, казалось бы, к нему не имеющие никакого отношения.

Потому Григорий так торопился в Париж, что связаться в случае необходимости с нужным человеком он мог всего один раз в неделю в оговоренное время, одевшись подобающим образом и стоя поблизости от некоей скульптуры в парке Пале-Рояля.

Чиновник Коллегии иностранных дел, который напутствовал его еще в Петербурге, обещал, что к нему подойдут обязательно, потому что некий человек ежемесячно получает плату лишь за то, чтобы появляться каждую неделю в этом самом месте и ждать его.

Когда мимо него проскользнула юная особа, одетая лесной нимфой, в маске из зеленого бархата, Григорий не обратил на нее никакого внимания.

Нимфа грациозной походкой прошла по тропинке, но; сделав несколько шагов, вернулась и проговорила:

— Кузен Валери, вы меня не узнаете? Прекрасно помня эту часть пароля, который он так жаждал услышать, Тредиаковский отчего-то был совершенно уверен, что к нему подойдет мужчина.

А теперь судьба опять подсовывала ему женщину. Да еще такую молодую! Он едва не застонал от разочарования, но вовремя спохватился: в конце концов, девушка — всего лишь курьер. Возьмет письмо и скажет…

— Где вы остановились? — деловито спросила его нимфа после того, как игриво увлекла в темную аллею, где никого из гуляющих не было.

Григорий назвал гостиницу.

— Вас найдут!

Изящная ручка выхватила у него из рук письмо, и нимфа скрылась.

Григорий решил немного походить, посмотреть на дворец и парк. В последнее время его жизнь стала напоминать собой сплошную гонку, во время которой он забывал не только о еде и сне, но и о своей личной жизни.

В разговорах с княжной Софьей он иногда рассказывал о всяких достопримечательностях Парижа, но чаще всего это были знания, почерпнутые им из книг или рассказов очевидцев. Он слишком отдавался своему делу, так что, наверное, не мог даже представлять интереса как собеседник для образованных, начитанных женщин. Ему попросту нечего было им сказать. Раньше он об этом не задумывался. Пока в его жизни не появилась княжна Софья Астахова… А вдруг она сейчас ходит где-то здесь под ручку с каким-нибудь придворным франтом…

Григорий хотел себя разозлить, чтобы не думать о пропавшей девушке с любовью, печалью, горечью утраты… Неужели она вызвала все эти чувства у такого хладнокровного, каким он себя считал, мужчины? Что в ней было особенного, отчего он все время думает о княжне?

Ее необычные зеленые глаза? Но он и прежде видел женщин с не менее красивыми глазами. Или бело-розовая кожа ее лица, которая алеет при малейшем смущении своей хозяйки? А может, великолепные белые зубки или ее алые сочные губы… О боже, так еще хуже…

Как это невыносимо — ждать, когда тебя найдут, когда тебе что-то сообщат! Может, Себастьяну удалось кое-что и он уже сейчас сидит в гостинице и ждет Григория, чтобы рассказать ему о княжне? Ведь это из-за него она попала в лапы к Флоримону! Но, подумав так, он устыдился. «Ты и сам приложил к этому руку!» — мысленно напомнил себе он.

А Себастьян и вправду ждал его в гостинице, и так ему не терпелось рассказать новости своему приятелю, что он заговорил, едва Тредиаковский возник в дверном проеме.

— Подумай только, Грегор, какая необыкновенная женщина мадемуазель Софи! — восторженно воскликнул он. — Не понимаю, почему ты сам этого не видишь!

— Откуда ты взял, что не вижу? — сухо буркнул Григорий.

— Вывод напрашивается сам, — удивился барон тому, что товарищ не хочет признавать очевидного. — Ты никогда не смотрел на Софи как на красивую умную женщину, ты всегда разговаривал с ней, как со служанкой или молочницей…

— Молочницей! Скажешь тоже!.. Лучше поясни, что в княжне такого необычного, отчего ты так раскудахтался.

— Вот! Опять ты сердишься, когда речь заходит о княжне, а между тем я узнал такое!..

Барон поймал себя на том, что в волнении машет рукой, хотя прежде ничего подобного не делал. В детстве в такие вот моменты гувернер легонько стукал его по рукам указкой. Вспомнив об этом, Себастьян сконфузился, будто невзначай сплел пальцы рук и договорил:

— Княжна Софи стала протеже королевы Франции, она сейчас живет в Версале, удостоилась дружбы всесильной Иоланды де Полиньяк, которая приставила к ней для обучения разным тонкостям и ухищрениям двора некоего Жозефа Фуше… Тебе знакомо это имя?

— Знакомо, — медленно проговорил Тредиаковский, лихорадочно соображая, в какую неприятность опять попала Софья. — Большего негодяя я в своей жизни не встречал!

— Он так же подл, как Флоримон де Баррас? — спросил де Кастр, не упуская случая подколоть Григория.

— Флоримон по сравнению с Жозефом агнец божий! — сквозь зубы произнес тот.

— Но, насколько я знаю, Фуше на неплохом счету у самой королевы, а король несколько раз использовал его для довольно деликатных поручений.

— Наслышан о его подвигах, — кивнул Григорий. — Обычно он не останавливается ни перед чем для достижения цели.

— Но мадемуазель Софи… — начал было говорить Себастьян и осекся.

— Мадемуазель Софи рядом с ним словно птичка в когтях ястреба, — сказал Тредиаковский.

— И что же, нам теперь не стоит ее искать? — выговорил несколько растерянный барон.

— Наоборот, нам нужно найти ее как можно скорее, пока этот хищник не занялся ею вплотную!

— Если она и вправду в Версале, сделать это будет нелегко.

— Если Софья в Версале, у нас есть надежда встретиться с нею. Надо лишь найти кого-нибудь, фрейлину или камеристку, возможно, подкупить какого-нибудь слугу, которые согласятся передать для нее письмо.

— Я уже предпринял кое-что в этом направлении, — довольно проговорил Себастьян: впервые он чувствовал некоторое превосходство, находясь рядом с Григорием; отчего-то русский подавлял его скрытой внутренней силой и целеустремленностью, чего барон в себе не ощущал. Точнее, не ощущал ежечасно.

— А не мог бы ты, дружище, рассказать мне о своих планах поподробнее? — попросил его Григорий, и Себастьян, чуть ли не раздуваясь от важности, стал повествовать о своих похождениях.

Как легко было поддаться на такую уловку: напыщенный, самонадеянный аристократ. Но Григорию отчего-то казалось, что де Кастр только играет роль такого человека. А его настоящее «я» в это время холодно наблюдает за разглагольствованием своего психологического двойника.

— Если бы ты знал, сколько своих приятелей я успел навестить, прежде чем нашел того, кто часто бывает при дворе и знает почти обо всем, что там происходит. Причем, как ни смешно это звучит, в этом ему помогло умение играть в карты. Уже в том, как он тасует колоду, видно его мастерство. Свои пальцы Луи тренировал денно и нощно и в конце концов добился их необычайной ловкости… Кто-то из наших умников сочинил даже на него эпиграмму о том, что его пальцы умнее, чем голова, и, к счастью, их целых десять… Честно говоря, я не ожидал встретить его в Париже. Лет пять назад он вынужден был бежать из Франции из-за участия в дуэли. Кроме карт, пожалуй, его интересовали только женщины.

— Ишь до чего прыткие у тебя друзья! — буркнул Григорий.

Себастьян, скрывая усмешку, взглянул на него: отчего русский друг так раздражителен?

— Что-то я не слышал от тебя похожих слов, когда встреченный нами граф — бывший жених Софи — рассказывал нам о своей дуэли!

— Прости, барон, но мне отчего-то не по себе. С той минуты, как ты сказал мне о Фуше, я не нахожу себе места.

— Думаю, совсем скоро мы узнаем, что с княжной происходит на самом деле. Наверняка она сможет противостоять домогательствам этого обольстителя. Ты уж и впрямь обрисовал его таковым, неподражаемым. Будь это так, вся Франция о том знала бы.

— Кто из нас может знать, что привлекает женщин в тех или иных мужчинах. На наш взгляд, они не стоят и паршивого су, а женщины одна за другой падают в их объятия.

— Хорошо, спорить на эту тему — бесполезное занятие. Постой, а разве не может быть так, что как раз теперь он увлечен другой женщиной? Тогда стоит ли тебе до срока изводить себя?

— Ты прав, Себастьян. Но я прервал твой рассказ. Ты говорил о друге, который преуспел в карточных играх. Неужели именно это его умение позволяет ему нынче бывать при дворе?

— Не только бывать, а и сидеть за одним карточным столом с самой королевой Марией-Антуанеттой!

— Да, брат Себастьян, насчет твоих друзей беру свои слова обратно. Найди ходы-выходы в Версаль иностранец! Разве что с официальной миссией. А тут, подумать только, мне бы это и в голову не пришло. Воистину, не знаешь, где найдешь, где потеряешь! Но как ты хочешь использовать своего Луи? Передать через него записку Софье?

— Бери выше! Старый друг обещает провести меня на бал в Трианон, где, разумеется, будет и игра. Придется ли мне сесть за карточный стол, не знаю, да и игрок я не из лучших, а вот чтобы попасть на бал… Считай, что я уже там!

16

Герцогиня де Полиньяк познакомила русскую княжну Софью Астахову с Жозефом Фуше, как и обещала, в тот же день.

Перед княжной стоял высокий, стройный молодой мужчина в скромной, но, несомненно, дорогой одежде. Именно эта аристократическая строгость очень шла к его худощавому умному лицу. Все говорило о его независимости от капризов моды и мнения придворных, которые наверняка осуждали его скромную одежду.

Княжна думала, что признанный двором обольститель женщин явится перед нею во всем блеске, постарается ее ослепить, — ничуть не бывало! На миг у Сони мелькнула мысль, что это сделано нарочно.

Герцогиня представила мужчину:

— Мсье Жозеф Фуше.

Софья присела в неглубоком реверансе.

— И как вам нравится ваша жена, Жозеф?

— На этот раз, мадам, наши вкусы совпали, — дерзко ответил мужчина, кланяясь обеим женщинам.

— Вы, как всегда, несносны, Жозеф, — попеняла ему Иоланда де Полиньяк. — Прошу вас, для вашего же блага, не забывайте, что княжна — протеже самой королевы.

— Ради всех святых, мадам, когда же это я обижал женщин? — в тон герцогине заметил Фуше. — Разве что невниманием, да и то нечаянно…

Все еще склонившийся, он исподлобья взглянул на Соню, и в мозгу ее тотчас же пронеслось, что Жозеф Фуше — тот самый ее ночной посетитель в маске, который едва не лишил ее чести. Соне пришлось приложить немало усилий, чтобы скрыть свое замешательство. Герцогиня ничего не заметила.

— Научите, граф, нашу гостью всему, что необходимо для большого приема в Трианоне, — сказала она и добавила, улыбаясь: — Но не больше того, о чем мы договаривались. Не забывайте, что княжна Софи — всего лишь ваш временный компаньон, потому более тесные отношения между вами будут только мешать вашему делу.

— Вы учите меня азам любовной науки, Иоланда? — притворно изумился Фуше, и Соне показалось, что женщина смутилась. — Разве вы хоть раз усомнились в моей преданности и сообразительности?

— Не будем ссориться, Жозеф, — проговорила герцогиня; кажется, мужчина намекал ей на что-то, чего она предпочитала не вспоминать. — Прошу вас, не забывайтесь!.. Я распорядилась: карты и сладости вам подали в кабинет.

Она самолично проводила молодых людей до двери этого кабинета и произнесла тоном заботливой матроны:

— Ведите себя хорошо, дети мои. Я вынуждена вас оставить — меня призывает к себе ее величество, но Жозеф знает, где найти все, что вам может еще понадобиться.

Фуше с поклоном отворил перед Соней дверь в кабинет, где они сели напротив друг друга за небольшой круглый стол, и Жозеф сказал, глядя на нее с нарочитой интимностью, словно они только что встали с супружеского ложа:

— Приветствую вас, Гера, жена моя, царица богов!

— Это вы? — неловко произнесла она, еще не зная, в каком тоне ей с ним разговаривать; чего уж тут и говорить — она была совсем не искушена в любовных играх.

— Я, мое сокровище, конечно же, я, ваш супруг, любимый и единственный.

— Прекратите свои шуточки! — сухо прервала она расшалившегося мужчину. — Вы отлично знаете, что это не так, и наши документы — всего лишь бумага для нашей будущей поездки.

— Как знать, как знать! — скороговоркой проговорил он, покачивая ногой в туфле с серебряной пряжкой. — Заметьте, в нашей жизни ничего не бывает просто так. Ведь не я готовил эту поездку, но фортуна выбрала для выполнения королевской миссии именно вас, а для сопровождения — именно меня, так стоит ли нам сопротивляться судьбе?

— Это правда, то, что сказала мне герцогиня де Полиньяк? — невинно поинтересовалась Соня. — Мой отзыв о вашем поведении после возвращения во Францию будет стоить вам баронского титула?

— Правда, — весело подтвердил он. — Чувствую, мне придется потрудиться, но я готов. Когда начнем, прямо сейчас?

— Что мы начнем? — не поняла Соня.

— Не притворяйтесь, моя милая. Чем еще мужчина может доказать женщине свою приязнь, свою, если хотите, самоотверженность, как не отдав ей всего себя без остатка?

— Герцогиня де Полиньяк сказала, что вы будете учить меня игре в карты.

— Ах да! — фальшиво воскликнул он, не сводя с нее насмешливого взгляда. — Я об этом совершенно забыл!

Он не глядя взял со стола колоду карт и распаковал ее.

— Вы когда-нибудь прежде играли в карты? — спросил он, перемешивая колоду таким образом, что карты точно водопад струились в его руках.

— Нет, никогда, — ответила Соня, не в силах оторвать глаз от его ловких пальцев. — Мне тоже придется делать это?

Он расхохотался и посмотрел на Соню таким взглядом, что у нее по телу побежали мурашки. Господи, что происходит? Она испытывала странное волнение и необычные ощущения в теле, о которых прежде и не подозревала. Однако не может же быть так, что этот мужчина способен в ней пробудить чувственность!..

— Значит, это правда, я буду у вас первым… учителем карточной игры? Надо сказать, это меня возбуждает. Начнем, как говорится, сверху. Вот эта карта с рисунком посередине называется туз. Он — самый старший и сильный в колоде…

В глубине души Соня подозревала, что она глуповата. Ей казалось, что всю жизнь она будет пользоваться лишь теми знаниями, которые в свое время вложили ей в голову учителя. Но то, что она будет учиться чему-нибудь новому в двадцать пять лет, ей не приходило в голову. Когда Жозеф начал свои объяснения, ей показалось, что такую науку, как карточная игра, она не освоит никогда.

Прошло, наверное, не меньше часа, когда Фуше довольно откинулся в кресле и проговорил:

— Фу, кажется, дело пошло. Никогда не думал, что быть учителем так трудно. Знаете, Гера, временами мне хотелось дать вам хороший подзатыльник!

— Меня зовут Софья, — со вздохом поправила княжна, недоумевая, почему она так устала.

Неужели Соня не освоит то, что доступно другим женщинам? Хотя бы и королеве Франции. Вряд ли она так уж отличается от самой Сони. Подобная крамольная мысль никогда прежде не приходила ей в голову, но не испугала княжну. Кажется, она росла в собственных глазах не по дням, а по часам.

Они пообедали вместе с Жозефом, который неожиданно предложил ей прогуляться по паркам Версаля, хотя она уже представляла себе послеобеденный отдых с недочитанным романом «Манон Леско».

— Обычно я привык делать это один, — признался он, — но отчего-то я уверен, что вы не станете посреди их божественной красоты щебетать о какой-нибудь чепухе. Мне кажется, что после прогулок по этим паркам я по-другому воспринимаю жизнь и мне видится собственное будущее величественным, а нынешняя жизнь зовет к любви и наслаждениям… Но вам не стоит меня бояться, Гера, герцогиня правильно заметила: мы с вами должны стать близкими приятелями, чтобы в далекой австрийской земле знать: мы можем друг на друга положиться…

Молодые люди вышли на террасу через вестибюль и остановились. Соня — в восхищении от лицезрения фонтанов, Жозеф — от гордости за красоту, созданную французами, которой нет равных в мире.

— Видели вы когда-нибудь что-то подобное, а, Гера? — вопросил он.

— Подобное — видела, — улыбнулась она его мальчишеской хвастливости, — в Петергофе.

— И где этот ваш Петергоф? — ревниво осведомился он.

— В России. Подле Петербурга, откуда я родом.

— Не верю! — нахмурился Фуше. — Такую красоту повторить невозможно!

— Я и не говорю, что русские ее повторили, — согласилась она, — но вы сами спросили о подобном. И наш Петергоф, понятное дело, не Версаль, но тоже по-своему прекрасен.

Возвращались они во дворец несколько опьяневшие от свежего воздуха и молчаливые. Жозеф, как само собой разумеющееся, провожал Соню до ее покоев и, очевидно, предупрежденный герцогиней, гвардеец не обратил на него никакого внимания.

Остановившись у двери, Соня подала Жозефу руку, которую тот почтительно принял, но вместо того, чтобы поцеловать, он крепко сжал ее и почти втолкнул Софью в дверь, которую она уже успела открыть. И тут же закрыл ее за собой, продолжая удерживать княжну за руку.

Безусловно, Жозеф был умельцем в том, что можно было бы назвать наукой обращения с женщинами. Про себя Соня подумала, что Леонид Разумовский против него мальчишка, хотя и имел в этом деле кое-какие навыки.

Княжна, что называется, и глазом не успела моргнуть, как тонкие и длинные пальцы молодого человека пробежали по застежкам ее одежды.

Она опять, как и в прошлый раз, хотела крикнуть, но его рука зажала Соне рот. Княжна со злости вцепилась зубами в эту самую руку, сжимая челюсти все крепче, но Жозеф продолжал освобождать ее от одежды, как если бы он совсем не чувствовал боли.

— Вы не находите, дорогая, — проговорил он насмешливо между делом, — что вы мне кое-что задолжали? Уверяю вас, еще ни одной женщине не удавалось уйти от меня подобным образом! Если бы я не знал, что вы княжна, я бы подумал, что вы дикарка, одетая в платье цивилизованной женщины. Подумать только, вы ударили меня по голове так сильно, что я на некоторое время потерял сознание. Лейб-медик, ощупав мою шишку, даже посоветовал на всякий случай полежать в постели во избежание сотрясения мозга…

— Ежели он у вас, конечно, есть, — вполголоса пробормотала девушка.

Оказавшись прижатой к Жозефу, Соня невольно задержала взгляд на его лице: несколько крупноватый, с горбинкой нос, тонкие черные крылья бровей, которые подчеркивали его необычного цвета, удлиненные к вискам желто-карие глаза хищника, смотревшие на нее, как на загнанную дичь. Чувственные губы изогнулись в предвкушении поцелуя. Все еще продолжая закрывать ей рот, он вдруг резко убрал руку и, когда она набрала воздуха, чтобы закричать, позвать на помощь, впился губами в ее губы…

Его ласки были далеки от нежной страстности Разумовского, они ее потрясали, выводили из себя, заставляли закусывать губы, чтобы не кричать от новых ощущений. Жозеф будто терзал ее, и от этого, как ни странно, она вся горела и дрожала и вместо того, чтобы вырываться, начинала к нему теснее прижиматься. Его влияние на княжну походило на колдовство. По крайней мере, Соня совершенно не отдавала себе отчета в своих действиях.

Самые потаенные места ее девственного тела не миновала его дерзкая рука. Он делал ей больно, заставлял вздрагивать и трепетать, она уже почти не сопротивлялась, а с замиранием сердца ждала продолжения…

Вывел Соню из оцепенения легкий стук в дверь и голос Иоланды де Полиньяк:

— Софи, дитя мое, вы не спите?

— Подождите минутку, я сейчас выйду! — крикнула Соня.

К ее удивлению, Жозеф так же споро, как и раздевал, принялся одевать ее, шепотом бормоча про себя какие-то ругательства.

Когда княжна предстала перед герцогиней, та воскликнула:

— Ах, Софи, вам вовсе не обязательно было облачаться в это платье! Все равно вам следует надеть вечерний туалет. Королева собирается представить вас своим придворным. Они хотят послушать о ваших злоключениях в плену у работорговцев.

Знала герцогиня де Полиньяк о том, что у Софьи прячется Фуше, или не знала, сказать трудно, но если знала, то не выдала себя ни единым словом или намеком.

Когда Софья вернулась в свою комнату, Фуше уже полностью привел себя в порядок.

— Я тоже хочу послушать ваш рассказ, Гера, — сказал он, — думаю, ее величество позволит мне при этом присутствовать… Но я не перестаю удивляться, насколько силен ваш ангел-хранитель. Трудно даже представить, что помешает мне в следующий раз!

— Вы собираетесь снова домогаться меня?! — ужаснулась Соня.

— Конечно, царица богов, — проговорил он, осторожно выскальзывая за дверь и осматриваясь. — О, если бы нынче я так не торопился!

— Прощайте! — сухо вымолвила Соня.

— Не «прощайте», милая моя, а до свидания! Герцогиня еще не предупредила вас, что завтра у нас с вами урок фехтования? Вы в очередной раз убедитесь, как много я умею!..

С ехидным смешком он исчез, и Соня некоторое время еще старалась успокоиться, чтобы пришедшая ее одеть и причесать камеристка не заметила, как дрожат у нее руки.

В приемной королевы, выдержанной в голубых с золотом тонах, Соню и вправду ожидало небольшое общество, среди которого она с огромным облегчением не обнаружила Жозефа Фуше.

Королева Мария-Антуанетта по очереди представила княжне пятерых женщин и двоих мужчин.

— Наша русская гостья не успела приехать во Францию, как обстоятельства потащили ее в жизненный водоворот. Она участвовала в освобождении двух знатных девушек из лап работорговцев, потом сама попала к ним же в плен, и только благодаря прекрасной Иоланде де Полиньяк мы имеем возможность лицезреть ее сейчас. У герцогини дар — оказываться там и в тот момент, где и когда она более всего нужна.

Надо сказать, что только в собственном рассказе, видимо, оттого, что Софья смогла посмотреть на себя со стороны, она поняла, до чего уязвима и совершенно не приспособлена к жизни. Прав Фуше: ей стоит благодарить своего ангела-хранителя, что до сих пор княжна не попала в безвыходное положение…

— Как звали мать девушки, освободившей вас от пут? — с волнением спросила ее молодая дама — принцесса де Ламбаль, вспомнила Соня.

— Она успела произнести только: «Маркиза Фредерик де…»

— Грансень! — докончила за нее принцесса. — Я знала, я говорила всем, что дочь Фредерик жива!

— Вряд ли стоит радоваться, ваше высочество, — проговорила со вздохом Иоланда де Полиньяк, — насколько я поняла, девушек увезли во дворец сына турецкого султана.

— И все же она жива, — не согласилась принцесса, — а то, что в гареме… Многие из нас тоже живут в гареме, только не все об этом знают.

Одна из присутствующих дам — Соня не запомнила ее имени — задала вопрос о Флоримоне де Баррасе:

— Он хорош собой?

— Можно сказать, хорош, — медленно проговорила Софья, пытаясь наиболее явственно представить себе молодого де Барраса. — Черты лица правильные, большие черные глаза… Только, думаю, мало кто из пленниц замечал его красоту. На мой вопрос, почему мсье Флоримон не хочет жениться, иметь детей и жить счастливо с молодой женой, он сказал, что будет смертельно скучать.

— А что, я его понимаю и одобряю! — раздался знакомый голос, и в приемную вошел Сонин знакомец Жозеф Фуше.

— Еще бы вы не одобряли, — покачала головой Мария-Антуанетта, протягивая молодому человеку руку для поцелуя, — вы, мсье, у нас известный авантюрист!

17

Григорий Тредиаковский не только получил ответ на свой запрос относительно княжны Астаховой, но и приглашение на завтрашний бал в Трианон, хотя он ни о чем таком не просил. Похоже, тот человек, который поставлял императорскому двору России сведения, был человек умный и дальновидный. И достаточно могущественный — на бал королевы приглашались лишь избранные.

Собирался пойти на бал и барон де Кастр. — Главное, денег возьми с собой побольше, — посмеивался его приятель Луи ла Рейни, — ибо стоит тебе сесть за карточный стол, как тебя разуют и разденут! Сама ее величество в игре большая дока!

Себастьяна ничуть не коробило такое непочтительное отношение к королеве, и он внимательно слушал откровения своего приятеля.

Тредиаковский не стал посвящать барона в подробности того, каким образом он получил доступ в Трианон, как и того, что в небольшом письме, написанном особым шифром, который был известен всего двум людям, Григорию рекомендовалось взять себе в услужение некоего молодого человека по имени Жак; этот малый в совершенстве владел искусством фехтования и умением держать язык за зубами. Кроме того, Жака можно было использовать и как курьера, и как писца. Словом, этот человек обладал массой достоинств, чтобы Григорий мог с успехом привлекать его к выполнению своего задания.

Григорий собирался взять с собой Жака во дворец, тем более что к этому времени из Марселя приехал дворецкий Себастьяна Валентен, и его де Кастр тоже брал с собой. Оба слуги будут ждать их вместе со слугами остальных знатных господ. Тредиаковский, кроме всего прочего, нанял для себя карету, хотя мог поехать и в экипаже Себастьяна.

А Софья, вернувшись от королевы вместе с Иоландой, спросила ее как бы между прочим, принято ли во дворце запирать свои двери на ключ.

— Ради всех святых, дитя мое, уж не напугал ли вас кто-нибудь?

— Никто не пугал, — поторопилась объяснить Соня, — но у меня с детства боязнь незапертых дверей, как у других — боязнь темноты.

— Если хотите, вы можете спать в моей комнате, — предложила герцогиня. — Вряд ли кто посмеет войти в мои апартаменты без разрешения.

Соня с радостью согласилась, зная, что в своих покоях даже при запертой двери она будет вздрагивать и просыпаться на каждый стук.

Зато спала она так крепко, что не слышала, как герцогиня говорила о ней с гвардейцем:

— Патрик, кажется, мсье Фуше напугал нашу русскую гостью. Он никак не может понять, что мадемуазель приехала из чужой страны, где в отличие от Версаля законы морали очень строги… Ты отвечаешь за ее безопасность…

Мужской голос что-то герцогине возразил.

— Я знаю, что они вместе играют в карты. С завтрашнего дня мсье Фуше станет еще давать мадемуазель Софи уроки фехтования, но это вовсе не освобождает тебя от ответственности за ее безопасность… Можешь присутствовать на этих уроках. Впрочем, что это я тебя учу, ты и так человек сообразительный…

Проснулась Соня, когда солнце уже вовсю заливало комнату. Герцогини в спальне не было, и Соня почувствовала себя несколько виноватой: заснула как ребенок и даже не слышала, как легла спать сама герцогиня.

Постель княжне приготовили недалеко от огромной кровати Иоланды, за ширмой, на довольно широкой и удобной кушетке. Впрочем, Соня могла бы заснуть даже в кресле, чувствуя себя в безопасности рядом с герцогиней.

Как бы то ни было, тот, кого Соня так откровенно побаивалась, должен был сегодня давать ей уроки фехтования, и, когда она появилась в зале в платье, которое лично подобрала ей неугомонная Иоланда, Жозеф уже поджидал ее, шутливо отсалютовав шпагой:

— Долго спите, ваше сиятельство!

И, проходя мимо нее на другую сторону залы, шепнул:

— Вы оценили мою выдержку, богиня? Я дал вам выспаться, хотя нетерпение сжигало да и сейчас сжигает меня! — И добавил уже громче: — Вы сегодня божественно выглядите!

Как бы то ни было, учитель из Жозефа получился неплохой. Она даже не ожидала от этого непоседы подобного умения.

Вчера он показал ей несколько карточных фокусов, утверждая, что они ей наверняка пригодятся. В компании друзей ими пользоваться, конечно, не стоит, но, если судьба вынудит ее играть с какими-нибудь мошенниками, вполне может быть, что благодаря им чаша весов жизни качнется в ее сторону.

Фуше принес ей новую колоду карт и, когда они сегодня отдыхали после урока фехтования, строго спросил:

— Вы тренировали пальцы для работы с картами, ваше сиятельство?

Соня покраснела, но согласно кивнула: она и думать забыла о каких-то там картах, потому что проспала все на свете…

— Покажите, — предложил он.

Конечно, у нее получилось еще хуже, чем вчера.

— Нехорошо обманывать учителя, — оскалился Жозеф, и, хотя сказано это было почти добродушно, Соня представила себе, что будь его воля, он вполне мог бы пустить в ход кулаки…

Странный он был человек. Непонятный и опасный. В последнем Соня, к счастью, не имела возможности убедиться, но она это чувствовала. Словно Фуше изо всех сил сдерживал свои дурные наклонности, чтобы люди не изгнали его из своего клана. Как если бы его собственные законы весьма отличались от законов остальных людей.

— Тренировка, постоянная работа над собой — и вы подниметесь над другими! — поучал он Соню. — Конечно, если вы хотите всего лишь выйти замуж за богатого аристократа и ничего не делать… Ведь даже в случае рождения детей они будут на попечении кормилиц и гувернанток. Вам придется только рожать, что, согласитесь, не займет очень уж много времени…

Он помолчал и проговорил, словно больше для себя:

— Мало кто стремится к вершине. Большинство предпочитает оставаться внизу, жалуясь на злодейку-судьбу…

Жозеф выглядел сегодня весьма живописно. Его белоснежная рубашка с кружевным жабо была заправлена в темно-зеленые штаны венецианского бархата, а те, в свою очередь, — в мягкие сафьяновые сапоги.

Шпага, которую Жозеф держал в руке, была с золотым эфесом, украшенным драгоценными камнями. По всему клинку, завораживая взгляд, тянулся какой-то узор. Сколько могла стоить подобная шпага, Соня могла только догадываться.

Похоже, и это оружие, и одеяние Фуше было рассчитано на то, чтобы поразить ее воображение, и, придавай княжна больше значения подобным мелочам, он своего бы добился.

Соня рассердилась на этого самодовольного нахала, который взял себе за правило ее поучать и вообще относиться со снисходительностью!

Она подумала, что прежде не ощущала бы это так болезненно, потому что признавала за мужчинами право сильного пола.

Что же происходило с нею теперь? Она росла над собой или незаметно поднималась на ту самую вершину, о которой только что говорил Фуше и куда из женщин добирались единицы?

Вечером Софья собиралась на бал в Трианон. И очень волновалась.

Сегодня наконец подошел черед гардероба, который прислала ей королева. Платье — самое роскошное — было не слишком удобным. Оно оказалось чересчур тяжелым и вычурным, как если бы она, подобно средневековым рыцарям, надела на себя металлические доспехи. Что ж, все равно придется держать фасон, потому нечего и плакаться!

Грядущие неудобства не мешали, однако, Соне предвкушать, что сегодняшний вечер окажется далеко не заурядным и, возможно, с нею произойдут какие-нибудь романтические события…

«Мало тебе событий! — удивленно отозвался внутренний голос. — Разумная девица, наоборот, попросила бы у бога, чтобы этих самых событий вовсе не происходило. Один Фуше чего стоит. Наверняка он будет стеречь тебя, точно ястреб куропатку!»

Насчет куропатки, пожалуй, говорить не стоит. У мадемуазель Софи потихоньку прорезаются зубы — теперь она гораздо ближе к хищникам, чем к курам… «Лучше поздно, чем никогда!» — опять ехидно хмыкнул голос.

Софья сидела перед зеркалом и наблюдала, как под умелыми руками парикмахера она преображается. Теперь затканное золотом платье уже не казалось ей таким громоздким, а как бы прирастало к коже княжны в соответствии с ее обликом.

— Вашему сиятельству только короны не хватает! — обмолвился парикмахер; это были его первые слова за все время, что он делал ей прическу.

Да, именно великолепия недоставало прежде ее нарядам. Потому на балах при всей своей природной красоте княжна Астахова смотрелась более чем скромно. У нее не было бриллиантов, модных, выписанных из Парижа платьев, а теперь на ней одно из лучших — от самой королевы Франции!

Это она себя так подбадривала. Словно хвасталась перед собой, а на самом деле в глубине души ее шевелился если не страх, то какое-то нехорошее предчувствие. Хотя что с нею могло произойти в королевском дворце? Кого может интересовать русская княжна, мягко говоря, не первой молодости, не известная ни своим богатством, ни приближенностью ко двору императрицы? Кто может желать ей неприятности, кроме Фуше с его домогательствами?

Иоланда де Полиньяк ее изменившийся облик оценила:

— Дитя мое, вы просто царственно хороши.

Вы произведете впечатление на двор, — продолжала герцогиня, ведь до сих пор Соня была знакома лишь с несколькими придворными, включая Жозефину д’Аламбер и ее словоохотливого брата. Это он своим глупым языком наболтал о русской княжне нечто такое, что заставило Фуше искать с нею встречи…

Малый Трианон, в котором королева Мария-Антуанетта устраивала бал, нравился Соне куда больше раззолоченного, или, как она про себя говорила, расфуфыренного, Версаля. Княжне, больше привыкшей к строгим классическим ансамблям Петербурга, любимый дворец ее величества был гораздо ближе.

— Дитя мое, я оставлю вас ненадолго, — шепнула ей Иоланда де Полиньяк, наскоро представив Соню какой-то пышно разодетой даме, имени которой княжна из-за внезапно заигравшего оркестра не расслышала.

Французская аристократка сидела в кресле и обмахивалась веером, предоставляя Соне возможность самой выбрать, присесть ли рядом с нею или стоять столбом, чувствуя себя всеми оставленной и забытой.

— Ваше сиятельство, вы сегодня выглядите просто потрясающе! — по-русски сказал кто-то у нее над ухом.

Все существо Сони встрепенулось, откликаясь на этот голос, но тут же услужливая память подсказала ей слова Флоримона де Барраса о том, как двое мужчин, которых она считала своими друзьями, попросту отдали княжну в руки работорговца, не делая никаких попыток ее освободить и уж тем более заплатить выкуп. Много ли она стоит? И в какую статью расходов занести этот выкуп?

— А вот тут вы, Софья Николаевна, не правы! — опять по-русски сказал княжне, так и не обернувшейся к нему, Григорий Тредиаковский.

— В чем же это я не права?

Соня наконец оглянулась и в упор посмотрела на него, какой-то частью сознания отметив, до чего изысканно выглядит этот предатель. Он даже по-своему красив.

— В том, что обращаете на меня гнев ваш, совершенно мною не заслуженный.

— Незаслуженный?! — с придыханием повторила Софья.

— Именно так. Отчего в жизни сплошь и рядом верят людям, кои не говорят и слова правды, и не верят слову человека чести…

— Это вы о себе говорите? — Теперь уже Соня не просто повернулась к Тредиаковскому, она стояла, почти вплотную к нему приблизившись, и шипела от злости.

Что он делает во дворце у королевы? Шпионит? Вынюхивает! Высматривает! Уж если на то пошло, ее величество Мария-Антуанетта куда ближе княжне Астаховой, чем ее соотечественник, потому что французская королева позаботилась о ней, даже подарила свои платья, в то время как этот… Неужели он не знает, что Соня осталась без денег и документов в чужой стране? Кстати, не у него ли ее документы?.. Мысли проносились у нее в голове, обгоняя одна другую, но язык продолжал выплескивать оскорбления человеку, который бросил ее в трудную минуту. Она почти не соображала, что говорит, так у нее накипело на сердце. И, кажется, одно из ее обвинений оказалось уж слишком несправедливым и обидным, потому что до того спокойное лицо Тредиаковского тоже исказилось, и он процедил сквозь зубы:

— Будь вы мужчиной, ваше сиятельство, я вызвал бы вас на дуэль и проткнул… вот этой самой шпагой!

Теперь она посмотрела на его шпагу. Наверное, с сегодняшнего дня она станет впредь обращать внимание на оружие, которое мужчины носят при себе, точно женщины свои драгоценности. Вон как изукрашен у нее эфес! Пожалуй, не уступит шпаге Жозефа… Кстати, где он сам? Когда нужно, его как раз и нет… Ах да, помяни черта, он и явится! Пробирается к ней через толпу придворных, которых становится все больше, — до чего эти французы любят веселиться, хлебом не корми!

Но и озлясь, Соня не хотела, чтобы Фуше присутствовал при размолвке ее с Григорием. Потому она наскоро проговорила вполголоса жестко и зло:

— А вы представьте себе, что я мужчина и есть. Я ведь как женщина на вас особого впечатления не произвожу? Тем легче вам будет это сделать. Посмотрите на меня другими глазами. Я — человек, который нанес вам оскорбление. Неужели вы способны этакое простить? Дуэль, вы сказали? Прекрасно! Я принимаю вызов. Через полчаса жду вас во Французском саду.

Проговорила это и пошла прочь навстречу Жозефу Фуше. Ей показалось, что Тредиаковский пробормотал что-то вроде своего обычного «дура». Но она больше не дура! И не собирается ею становиться!

— Добрый вечер, Зевс, — назвав так Жозефа нарочно, она тем самым как бы установила между ними несколько интимную атмосферу, — не могли бы вы дать мне еще один урок фехтования?

— Завтра всенепременно, богиня, разве вы забыли о наших занятиях?

— Сегодня, — сказала Соня, с усмешкой наблюдая, как на его лице проступает откровенное недоумение. — Урок мне нужен прямо сейчас!

18

Соня и подумать не могла, что Фуше ее не так поймет. В запале она даже не заметила, как удивление на его лице сменилось радостью и даже торжеством: гордая русская красавица готова была пасть в его объятия!

Он огляделся, соображая, куда бы ее повести, чтобы никто не помешал. Но тут стремительно идущая впереди княжна — интересно, почему она шла к покоям королевы? — вдруг обернулась и задала, с точки зрения Фуше, совершенно нелепый вопрос:

— Не могли бы вы раздобыть еще одну шпагу? Конечно, не такую драгоценную, как ваша. Мне нужен всего лишь крепкий клинок.

Так она и в самом деле собралась фехтовать? Воистину, русские женщины непредсказуемы! Но тем интереснее иметь с ними дело. А княжна все что-то ему объясняла. Жозеф прислушался.

— …Честно говоря, я не думала, что мне так скоро понадобятся ваши уроки, и, каюсь, была не очень внимательна. Вы, помнится, говорили об одном неожиданном ударе, которым владеете в совершенстве. Не будете ли вы так любезны показать мне ваш прием еще раз?

— А не объясните, богиня, зачем вам так срочно это понадобилось? — осторожно поинтересовался он, чувствуя, что она вся просто дрожит от желания немедленно его урок усвоить и применить на деле. — С кем это вы собрались драться?

Фуше ни на миг не усомнился в том, что во всей Франции такого мужчины не найдется. Принять вызов от женщины — обречь себя на позор.

— Есть тут один русский зазнайка и грубиян, которого надо проучить!

Вот как, но и русский мужчина вряд ли согласится на дуэль с женщиной. По крайней мере, до сих пор ни о чем подобном Жозеф не слышал.

Но лихорадочное возбуждение княжны передалось и Фуше. Какое там фехтование! Главное сейчас — остаться им наедине. Найти уголок, где никто не помешает. А там уж Жозеф добьется, чтобы она и думать забыла о шпаге. У него есть для нее совсем другой клинок! Ха-ха!

Да, но ведь она упомянула какого-то мужчину.

Фуше сейчас вовсе не нужен ни соперник, ни вообще кто бы то ни было. Эта прекрасная птичка уже дважды ускользала из его силков. Третьего раза не должно случиться!

Кажется, он знал, где сейчас можно найти уединенное место. У этих покоев всегда стояли двое гвардейцев. Хорошо, что Жозеф поддерживал приятельские отношения со всеми, кто мог ему хоть как-то пригодиться. Вот и теперь он со смехом обратился к одному из гвардейцев:

— Альбер! Ее сиятельство княжна желает повторить урок фехтования, который я ей сегодня давал по приказу герцогини де Полиньяк. Ты ведь не станешь возражать, если мы немного поупражняемся в этой зале?.. Кстати, не одолжишь ли ты на некоторое время княжне свою шпагу?

Тот, кого назвали Альбером, улыбнулся и понимающе кивнул, торопясь вытащить из ножен шпагу.

«Тоже мне страж! — думал в это время о нем Фуше. — Хватай злоумышленник его оружие и бей — открыть рот не успеет…»

Мужчина и женщина прошли в залу по скользкому, натертому воском паркету.

Фуше отдал Софье свою шпагу. У этой эфес тоже был золотым, в центре которого сверкал большой алмаз в окружении алмазов поменьше. Где он берет такое красивое и дорогое оружие? Соне отчего-то не верилось, что оно — собственность Фуше. Наверное, продав такую шпагу, можно целый год не заботиться о хлебе насущном.

Соня опять стала злиться. Почему-то Фуше вызывал у нее именно такие чувства: ощущение фальши во всех его поступках и опасение, что он снова придумает какую-нибудь каверзу.

И в любви, похоже, он не знает, что такое забота и нежность. Он использует женщин, а потом выбрасывает за ненадобностью. Но если она так ненавидит его, отчего соглашается каждый день общаться с ним?..

Кажется, все дело в том, что Фуше для нее опасен. С ним Соня будто ходит по лезвию ножа, будто проверяет себя: сможет она устоять против его чар или не сможет?.. Или ей хочется вновь испытать то возбуждение, тот захлестнувший ее взрыв страсти, каковых она до сих пор не знала? Только Жозеф Фуше смог впервые пробудить в ней эти чувства.

Между тем Фуше встал напротив Сони и отсалютовал ей клинком:

— Княжна, я к вашим услугам!

Какую роль он играл теперь? Соне стало не по себе.

— В чем дело, богиня? Насколько я понял, вы собрались вызвать кого-то на дуэль и показать ему, что бывает с теми, кто обижает женщин. Может, вы уже передумали? Нет? Тогда представьте себе, что я — это он, и начинайте.

— Но я… не умею, — беспомощно сказала она.

— А на что вы надеялись? Что умение придет к вам вдруг? Ничего не дается без длительной тренировки: ни карточные фокусы, ни приемы фехтования. Может, вы надеялись, что этот невежа вас пожалеет и не станет с вами драться в полную силу? Согласен, женщины слабы и порой своей слабостью беззастенчиво пользуются, но мне кажется, что вам, моя дорогая, пора преподать урок.

— Какой урок? — Соня вдруг испугалась — так зловеще в тишине пустой залы прозвучали его слова.

— Урок покорности, богиня! Я совершенно уверен, даже Гера, царица богов, уступала Зевсу, зная, что он сильнее ее, вы же постоянно бросаете мне вызов. И, как выяснилось, не только мне. Кроме того, мне не нравится, что вы собираетесь из кокетства кому-то показывать приемы фехтования, которым обучаю вас я. Не кажется ли вам, милая Софи, что пришла пора платить? Я обещал, что в третий раз вы от меня не уйдете!

— Я закричу, — предупредила она, отступая к стене.

— Кричите. Альбер подтвердит, что я вовсе не тащил вас сюда силой. Вы пошли добровольно. Да вы своим кокетством попросту заманили меня сюда!

— Я… заманила?! — Соне показалось, что она ослышалась.

— Ну, а как еще истолкуют придворные ваше присутствие здесь? А ее величество королева, кажется, тоже считает вас кокеткой, которая погубила в далекой России одного молодого человека, много лет в вас влюбленного…

— Откуда вы это знаете?

Княжна схватилась за горло, потому что у нее вдруг перехватило дыхание.

— Откуда? — Он рассмеялся и скользнул по направлению к ней танцующим шагом, держа перед собой шпагу. — Я не скуплюсь, когда плачу людям, которые рассказывают мне обо всем, что происходит при дворе.

— Зачем это вам?

— Разве это плохо — знать обо всем? Тогда случаю очень трудно будет застать тебя врасплох… Но довольно слов. Вы хотели узнать тайный прием, каковому я легкомысленно пытался научить вас на первом уроке. Забудьте. Сейчас я покажу вам другой прием. Уверен, далеко не каждый фехтовальщик сможет его отразить…

Он сделал выпад, и лезвие его шпаги коснулось бриллиантового колье на шее Софьи. Соня не хотела его надевать, но герцогиня Иоланда уговорила ее.

— Дитя мое, на балу соберется весь двор. Вы даже не представляете себе, сколько драгоценностей будет на женщинах! Все станут похваляться друг перед другом, а на вашей шейке, пусть и очень красивой, согласен, не будет даже скромного украшения?

И Фуше кончиком шпаги сделал неуловимое движение и каким-то непостижимым образом снял у нее с шеи украшение, ловко поймал колье левой рукой и как ни в чем не бывало опустил за пазуху.

— Думаете, я не узнал эту драгоценность? Герцог де Полиньяк преподнес ее своей жене на годовщину свадьбы. А прежде ее носила мать будущего герцога. Надо же, какое расположение вдруг почувствовала к вам Иоланда! Отдать такую ценную вещь женщине, которую она почти не знает.

— Не отдать, а дать на время, — нарочито весело поправила его Соня, ощущая в груди холодок: зачем Фуше сорвал с нее колье?

— Значит, вам нужно будет его вернуть? А оно потерялось, какая жалость!

— Отдайте!

Софья взмахнула шпагой, намереваясь ударить обидчика по голове, но он легко парировал ее удар.

— Отдам, — медленно проговорил он, наслаждаясь ее беспомощностью, — за совсем небольшую плату: вы проведете со мной ночь. Всего одну.

Соне показалось, что она уловила поодаль какое-то движение, но она была слишком взволнована, чтобы обращать внимание еще на что-то.

— Этого не будет никогда! — твердо заявила она Фуше.

— Вы слишком категоричны, богиня. — Он укоризненно покачал головой. — Что вы тогда скажете герцогине, когда настанет время возвращать это колье?

Он снова вынул драгоценность, как бы собираясь еще раз полюбоваться ею.

— Я скажу, что вы у меня ее украли.

— А я скажу, что это неправда. Кому больше поверят? Мы с Иоландой знакомы много лет… И потом, что значит украл? Проник в ваши покои или взял с туалетного столика, куда вы положили украшение, раздеваясь?

— Вы негодяй! — бессильно выкрикнула Соня.

— Увы, — нарочито пригорюнился он, — что же делать, если женщина не оставляет мне никакого выбора?

Бедная княжна почувствовала, как к ее глазам подступают слезы. Что делать? В любом случае она знала, что добровольно ни за что к нему не придет.

Наверное, и Фуше об этом подумал.

— Герцогиня Иоланда говорила вам, что я хороший фехтовальщик? — поинтересовался он.

— Говорила, что один из лучших.

— Лучший, — поправил он, — как и положено Зевсу. И как верховный олимпиец, я покажу вам, на что я способен. Для начала снимем с вас это кружево. Р-раз!

Кружевная оборка взлетела и, точно подстреленная птица, медленно опустилась на пол. Соне показалось, что за спиной Фуше мелькнула какая-то тень.

— Теперь юбка. К сожалению, мне придется ее располосовать, все-таки шпага — это не пальцы мужчины…

— Перестаньте, прошу вас!

В голосе Сони зазвучала мольба.

— Только с одним условием. Спрашиваю вас в последний раз: согласны вы провести со мной ночь?

Княжна, не выдержав напряжения, зарыдала, но клинок Фуше неумолимо приближался к ней.

Вдруг Соня отчетливо увидела, как за спиной Фуше появилась мужская фигура, взметнулась вверх рука с каким-то явно тяжелым предметом, и Жозеф рухнул как подкошенный.

— Патрик! — с удивлением узнала Соня. — Как вы здесь оказались?

— Шел мимо, и мне показалось, что кто-то разговаривает с вами недопустимым тоном.

— Шли мимо? — не поверила Соня. — Но у двери стоят два гвардейца.

— Ее величество королева выдала мне особый пропуск…

Соня перебила его, на объяснения не было времени.

— Быстрее, — поторопила его Соня, — пока он не очнулся, у Фуше очень крепкая голова… И еще, прошу вас, возьмите у него колье и отдайте мне.

Патрик молча повиновался, обыскал Фуше, нашел украшение и отдал его княжне.

— Вы мой ангел-хранитель, — растроганно проговорила она, приподнялась на цыпочки и поцеловала Патрика в щеку.

Он, словно не веря случившемуся, коснулся рукой щеки.

— Патрик! — окликнула его княжна. — Что вы замерли, будто прежде вас никогда не целовала женщина!

— Такая красивая — никогда! — серьезно сказал он и посмотрел на нее так, что Соня смутилась.

— Чем вы его ударили? — чтобы скрыть смущение, спросила она.

— У окна на небольшом столике стояла мраморная статуэтка, — пояснил Патрик.

Соня оперлась на руку Патрика, и они вдвоем вышли из залы. У двери княжна задержалась и обратилась к гвардейцу:

— Альбер! Господину Фуше стало плохо. Если у вас нет с собой нюхательной соли, тогда, наверное, стоит вызвать лейб-медика…

— Ваше сиятельство хочет вернуться в танцевальный зал? — спросил Патрик.

— Нет, — качнула головой Соня, — мне нужно пройти во Французский сад, там у меня еще одна встреча.

Патрик было встрепенулся, но она движением руки остановила молодого человека:

— Думаю, от этого мужчины никакой опасности не исходит. Вы спокойно можете оставить меня с ним. Он очень воспитанный человек, и я совсем не нравлюсь ему как женщина.

Она взглянула в глаза гвардейца и уловила в них недоверие.

— Вы не верите, что я могу кому-то не нравиться? — пошутила Соня.

Но он без улыбки кивнул.

— Увы, это так! — невольно вздохнула она.

Тредиаковский уже ждал ее.

— Как, Софья Николаевна, вы пришли без шпаги? — глумливо осведомился он. — Вы передумали со мной драться?

— Я подумала, что у меня есть оружие посильнее шпаги.

— Имеете в виду свою несравненную красоту? Определенно в последнее время Григория будто подменили. Нет-нет да и переходит он на этот ернический тон, который Соня так ненавидит.

— Если вы не будете вести себя так, как подобает воспитанному человеку, я немедленно уйду! — строго сказала она и в душе подивилась тому, как непринужденно у нее это получилось.

Ее холодность произвела на Тредиаковского впечатление, подобное удару бича дрессировщика. Он словно очнулся от дурного сна, подобрался и виновато вымолвил:

— Простите, ваше сиятельство, я и сам не знаю, что со мной делается. Никогда прежде не было такого, чтобы один только вид женщины вызывал у меня желание говорить ей гадости…

— Вы хотите сказать, что мой вид внушает вам такие чувства? — неприятно поразилась Соня.

— Наоборот!.. То есть я хотел сказать, что вы живете в Версале, а это — самый развращенный двор в мире. Пусть говорят что хотят про короля Людовика и его благочестие, вся скверна к другим народам идет именно из этого места…

— Сейчас вы стали вещать, как религиозный фанатик, — вздохнула Соня. — Конечно, мы с вами были знакомы недолго, но и за то время, что я вас знала, вы изменились необыкновенно. Или же до этого вы притворялись и ныне я вижу ваше подлинное лицо?

— Понятно, как аукнется, так и откликнется! — Тредиаковский выдавил кривую улыбку. — А ведь еще совсем недавно вы даже соглашались работать под моим началом.

— Соглашалась. Но, оказывается, я плохо разбираюсь в людях. Мне всего лишь приснился сон о человеке благородном, полном всяческих достоинств, одно присутствие которого возвышает человеческое существо, будь то мужчина или женщина… Вам более нет нужды изменять себе настолько, чтобы, забываясь, говорить мне нелицеприятные вещи. Бог с вами! Отныне каждый из нас пойдет своей дорогой, и вскоре вы забудете о княжне Астаховой, как о досадной случайности. Прощайте!

Она повернулась и пошла прочь. Некоторое время Тредиаковский стоял, точно прикованный к месту, но потом метнулся вслед за Соней и в два прыжка настиг ее.

— Соня! Софья Николаевна! Господи, вот торопыга… Куда вы так бежите? Французы подумают, что я вас чем-то оскорбил…

— Они правильно подумают, — ответила на ходу Соня. — Вы просто невоспитанный грубиян, и я больше не желаю, чтобы со мной разговаривали в таком тоне, какой, кроме вас, себе никто не позволяет.

— Каюсь, грешен. Да погодите же вы! — Он схватил Соню за руку, но, взглянув в ее мигом построжевшее лицо, тут же отпустил. — Пожалуйста, княжна, выслушайте меня! Ну, хотите я стану перед вами на колени?

— Вы станете на колени?! Хотела бы я на такое посмотреть!.. То есть, конечно, становиться не надо, а то опять кто-нибудь скажет, что во всем виновато мое кокетство: свела с ума такого трезвомыслящего молодого человека. Ведь подобные поступки вам не свойственны.

— Дядя говорил мне то же самое, — тяжело вздохнул Тредиаковский.

19

В день отъезда княжны в Австрию герцогиня Иоланда поднялась рано, чтобы лично дать Соне последние наставления. Герцогине пришлось в последний момент искать для Софьи другого попутчика вместо Фуше, так как происшествие во время бала сделало его поездку с княжной невозможной.

Отчего-то княжна представляла себе, что поедут они с мнимым мужем в той же самой золоченой карете герцогини де Полиньяк, в какой она разъезжала по Парижу и направлялась в Трианон к королеве.

Действительность обманула ее ожидания. Карета оказалась обычной, покрытой коричневым лаком, без каких бы то ни было гербов, словно кто-то поставил себе цель сделать ее как можно незаметней.

Иоланда не дала Соне как следует рассмотреть ее документы, уверяя, что для того в дороге времени будет больше чем достаточно.

В поездку с нею отправлялся теперь граф Ришар Савари, с которым Соня познакомилась лишь накануне вечером и едва успела его разглядеть.

Сейчас же, при свете дня, она увидела, что это высокий и стройный молодой человек, вряд ли старше самой Сони, с несколько выпуклым лбом и голубыми глазами. Большой, с горбинкой нос, однако, не портил его лица, а придавал некую мужественность, как и твердый раздвоенный подбородок. Несомненно, интересный мужчина. Она услышала словно издалека донесшиеся слова герцогини:

— Ришар, надеюсь, вас не слишком огорчит, что в Австрию придется ехать вместе с женой?

Улыбка едва тронула тонкие губы Ришара.

— Я чувствую себя счастливейшим человеком от такой приятной перспективы.

Он низко поклонился и почтительно распахнул перед Соней дверцу кареты:

— Прошу вас, ваше сиятельство! — И подал ей руку.

«Подумать только, я лишь начала свою тайную деятельность, а у меня уже четвертый „муж“, — с усмешкой подумала Соня. — Но если и этот, подобно Фуше, станет меня домогаться, я его попросту заколю!»

Сии мрачные мысли выросли не на пустом месте. После удара по голове, который нанес Жозефу Патрик, тот слег. У Жозефа почти непрестанно болела голова, и придворный медик уложил его в постель, напугав, что в противном случае тот станет идиотом. Такой участи Фуше испугался и потому покорно стал выполнять все предписания эскулапа.

Герцогиня, сообщая Соне об этом, внимательно следила за выражением ее лица, отчего княжна пришла в скверное расположение духа и озлилась на сильнейшую половину человечества. Она уже привыкла, что все неприятности исходят от мужчин. По крайней мере, для Сони знакомство с ними пока не принесло ничего хорошего. Кроме всего прочего, так или иначе пострадавшие при ней мужчины первым делом искали виноватого в своих несчастьях, а поскольку рядом оказывалась Соня, значит, винили ее.

Если бы можно было отказаться от поездки, княжна с удовольствием бы это сделала; вместо этого поехала бы в Дежансон, забрала причитающееся ей золото и вернулась бы в Россию. Странное дело, она вроде сбежала оттуда от неприятностей, а получается, и во Франции ей нет покоя!

— Счастливого пути! — между тем крикнула герцогиня и помахала им рукой.

Дверца кареты захлопнулась, и экипаж тут же тронулся, весело громыхая колесами по мостовой. Теперь Соня могла оглядеться. Внутри их временное обиталище было несравнимо лучше, чем можно было предположить по внешнему виду. Мягкие, обитые темным бархатом сиденья были удобны. В окна кареты падало столько света, что без помех можно было читать. Здесь же Соня увидела и масляный фонарь, который можно было зажечь с наступлением сумерек.

Наконец она посмотрела на сидевшего напротив нее мужчину и вздрогнула от его пристального взгляда. Интересно, что ему о ней наговорили, если этот Ришар так холодно ее рассматривает, будто оценивает?

— Однако, — медленно проговорил он, — Иоланда рассказывала мне о вас как об особе нерешительной, скромной и малообразованной в том, что касается придворного этикета.

Софью резануло словечко «малообразованная», но она ничего не сказала, подумав про себя, что ей придется еще многое услышать в свой адрес, потому что она взялась не за свое дело. В вопросах политики она невежественна, нравы двора приводят ее в ужас, с мужчинами она не может говорить на равных, потому что предыдущая жизнь и события, приведшие ее во Францию, накладывают на Соню особый отпечаток, не позволяя расслабиться и даже кокетничать…

Савари молчал, и она молчала. Да и о чем она могла бы говорить с этим человеком? Как легко ей было общаться с Григорием, когда они ехали вместе в почтовой карете! Кажется, за время пути они переговорили обо всем, что интересовало княжну, что было ей непонятно…

— Нет, ваше сиятельство, так не годится! — вдруг проговорил Ришар Савари, который, чтобы не смущать ее более своим взглядом, некоторое время делал вид, что дремлет, а сам, видимо, наблюдал за нею сквозь полуприкрытые ресницы.

— Вы хотите поучить меня правилам этикета? — дерзко спросила его Соня, отчего-то уверенная, что герцогиня гораздо мягче характеризовала Сонины знания, а точнее, незнания, чем то слово, какое употребил Ришар.

— Думаю, для этого у нас еще будет время, а пока мы могли бы поиграть в карты. Вы умеете играть?

— Еще неделю назад я даже не держала в руках карты, потому что покойная матушка всячески противилась карточным играм, считая их искушением от лукавого. Но теперь меня научили играть в ландскнехт. У королевы я имела возможность наблюдать за игрой. Прежде я и представить себе не могла, какие деньги проигрывают люди, сидящие за карточными столами.

— Герцогиня де Полиньяк намекнула мне, что вы протеже самой королевы. Увы, наша крошка Мария-Антуанетта такой страстный игрок. Вам, возможно, уже сказали, что в Трианоне собираются самые знаменитые игроки Парижа — гордая австрийка любит пощекотать нервы…

— А вы отчаянный человек, — насмешливо фыркнула Соня. — Если и вправду я протеже королевы, то не думаете же вы, что я не скажу своей покровительнице, какого вы мнения о ней. Не может быть так, чтобы вам ничего не пообещали в награду за успех нашей с вами миссии.

На мгновение в глазах Савари мелькнула растерянность, но потом он весело расхохотался.

— А с вами надо держать ухо востро, мадемуазель Софи! Вы можете высказывать угрозы мужчине с такой милой улыбкой на лице. Видимо, я и вправду не понял герцогиню — вы не только прекрасно владеете собой, но и ни в чем не уступаете истинным парижанкам…

— Кажется, выглядеть истинной парижанкой в ваших устах — самый большой комплимент.

— Да, это так, — кивнул Ришар. — Однако — или я ничего не понимаю в женщинах, или вы вовсе не тот человек, за которого пытаетесь себя выдать!.. Кое-что меня настораживает в вашей особе… Но не будем раньше времени делать выводы. Слишком мало я о вас знаю, да и боюсь быть слишком пристрастным, ведь нам придется быть рядом не один день, и от того, как мы все начнем, будет зависеть наше настроение, а значит, и успех нашей миссии… Можно задать вам вопрос на другую тему? Скажите, как мужчина я не в вашем вкусе? Говорите прямо, поверьте, меня трудно чем-то удивить. Вы вообще не любите мужчин или только некоторых из них? А может, вам нравятся женщины?

— В каком смысле? — вначале удивилась Соня, но потом некая догадка сверкнула в ее мозгу, бросив в краску. — Вы считаете, что я… могу испытывать нежные чувства к женщине не только как к сестре и подруге, но и как…

— Как к интимной подруге! — подсказал он.

Она тщетно пыталась вспомнить, где читала или слышала о таких отношениях.

— Сафо! — напомнил он, видя тщетность ее попыток. — Остров Лесбос.

— Но ведь это вовсе не доказано!

— Что — это? — не понял он.

— Что Сафо занималась такими противоестественными занятиями. Она всего лишь воспевала любовь к женщине.

— Неужто вы ханжа, дорогая княжна? Улыбка, которая змеилась по губам Савари, Софье не нравилась.

— Почему же непременно противоестественными? Разве может быть противоестественна любовь? Ведь человек не придумывает ее себе, а в самом деле ощущает, значит, ее происхождение божественно?

— Но святая церковь осуждает…

— Святой церкви лучше бы помолчать! — неприязненно бросил Савари. — История знает немало примеров содомского греха, совершаемого именно служителями церкви!..

— А не могли бы мы с вами поговорить о чем-нибудь другом? — чуть ли не взмолилась она. На самом деле, что это он вдруг пустился рассуждать на такие темы, едва с нею познакомившись? — Не вы ли говорили о соблюдении этикета, а сами будто дразните меня темой неприятной, к тому же той, где я вовсе не чувствую себя знатоком.

Произошло то, чего Соня совсем не ожидала: Савари смутился. Слишком явно ощущалось чувство брезгливости, охватившее ее при одном упоминании обо всех этих грехах. Ришар был человеком достаточно наблюдательным, чтобы понять: княжна вовсе не кривит душой, и потому не стоит упрекать ее в двуличности или низком кокетстве.

— Наш разговор отвращает вас своей откровенностью? — все же поинтересовался он.

— Вряд ли откровенность может отвращать, если она не превращается в чрезмерную фамильярность. Но для этого, кажется, вы хорошо воспитаны.

— Спасибо, — дурашливо поклонился он и мешком упал к ее ногам, при этом словно непроизвольно хватая ее за щиколотки.

— Что такое, что с вами?! — испуганно вскричала она, но он уже обратил к ней свое смеющееся лицо.

— Вы пугливы, как лань, — проговорил Савари, поднимаясь с пола. — Такое впечатление, что вас никогда не обнимал мужчина.

Его предположение Соню обидело. Неужели он считает ее настолько непривлекательной?.. Она даже не заметила торжествующего огонька в его глазах: попалась! Все женщины, какими бы умными они ни казались, попадаются на одно и то же — каждой хочется быть желанной…

— Ради бога, вы не так меня поняли! — он сделал вид, что обеспокоился. — Я вовсе не имел в виду, что вами не интересовались мужчины, но, может, вы по каким-то причинам были удалены от света, долгое время провели в монастыре или, например, у постели больной родственницы…

«Почти в монастыре — в четырех стенах, под надежной охраной бедности! — усмехнулась про себя Соня. — Долго еще, наверное, это состояние будет ощущаться не только мною, но и теми, кто со мной общается…»

— Вы слишком любопытны, — попеняла она ему, — вряд ли наша поездка продлится так долго, чтобы вы смогли узнать обо мне все. Да и зачем это вам?

— Ну, всего я не знаю даже о себе, — философски заметил он. — Но что странно, впервые я чувствую благодарность к Фуше, который своей болезнью, происходящей, надо думать, из-за привычного несоблюдения осторожности в обращении со слабым полом, дал мне возможность не только удостоиться внимания самой королевы, но и совершить порученное ею дело в обществе прекрасного цветка. Женщины добродетельной и загадочной, притом невероятно красивой. Вам не говорили, что красота ваша особого свойства: чем больше на вас смотришь, тем больше хочется смотреть, причем с первого взгляда она вовсе не поражает. Кажется, обычное женское лицо. Но это только на первый взгляд…

— Спасибо, вы очень галантны, — сказала Соня, с досадой прерывая поток славословий в свой адрес; она всегда чувствовала себя неловко, когда ее вот так, прямо в глаза, восхваляли.

— Однако с какой неприязнью вы это сказали, — пожаловался Савари, — словно своей похвалой я вас обидел. На вас, ей-богу, не угодишь! На щекотливую тему не говори, вас не хвали. То ли вы капризны, то ли у вас склочный характер.

— Может, тогда лучше нам с вами поговорить о предстоящей поездке? — смущенно произнесла Соня; что-то и вправду с нею происходят странные метаморфозы. Прежде она никогда не была сварливой и уж тем более капризной.

Княжна не хотела признаваться себе в том, что все дело в Тредиаковском.

Подумала так и удивилась: при чем здесь он? Но тут же ответила себе: а при том, что между ними состоялся разговор, который до сих пор беспокоил княжну. Засел в ее голове, словно заноза.

Григорий прежде всего поинтересовался, отчего королева Мария-Антуанетта проявила такую приязнь к русской княжне? Правда, королева и сама не француженка, но приближать к себе совершенно незнакомую женщину… Потом, почти без перехода, он спросил, что за отношения связывают ее с Жозефом Фуше?

— Вы имеете в виду, не приходит ли он ночью в мою спальню? — дерзко спросила Софья и сама испугалась: теперь Григорий еще больше утвердится во мнении, что версальский двор оказал на Соню самое плохое влияние. Подумать-то подумала, но все же упрямо продолжила: — Нет, не приходит.

— Но герцогиня де Полиньяк, говорят, определила его в ваши наставники.

— Он учит меня игре в карты и фехтованию.

Тогда она чуть не поправилась: учил, ибо после удара, которым наградил его Патрик, она Жозефа не видела.

— Говорят, он весьма искусен и в вопросах любви; наверняка он захотел поучить вас и этому, — продолжал настаивать Григорий, а Соня рассердилась.

— Говорят, что в Москве кур доят, а коровы яйца несут! — резко отпарировала она.

Тредиаковский от неожиданности расхохотался, но в его смехе ей почудилась горечь.

— Теперь мы будто поменялись с вами местами. Вы нарочно дерзите мне. Не можете простить, что мы с Себастьяном невольно отдали вас в руки Флоримона, — вздохнул он.

— А вы бы простили своим друзьям такое? — вырвалось у Сони, хотя она вовсе не собиралась ни в чем его упрекать.

— Не знаю, — задумчиво сказал Григорий, — может, и не простил бы, но не в нашем с вами случае. Можно говорить о моей ошибке, о том, что я переоценил свои силы, но не о том, что я принес вас в жертву!

Проговорил он это так взволнованно и горячо, что Соня почти простила его, как она считала, равнодушие к ней.

— Софья Николаевна, — теперь его голос был просительным, — почему бы нам с вами не вернуться к прежним отношениям? Обещаю, я не буду столь же строг с вами и непримирим, как прежде. Тем более что вы теперь так многому научились…

Опять он намекает на уроки Фуше! Уж не ревнует ли он ее к этому французу?

— Ах да, ваше сиятельство, я совсем забыл сообщить вам о некоей встрече во время наших с Себастьяном поисков…

— Поисков? Что же вы, интересно, искали?

— Не что, а кого! Конечно же, вас, Софья Николаевна, к чему это кокетство? Вы отнесли нас с бароном к разряду вовсе уж ничтожных людишек. Уверяю вас, барон де Кастр вовсе не так прост, каким может показаться на первый взгляд! И уж во всяком случае, вопросы чести ему не чужды.

— То же можно сказать и о вас, не так ли? — как бы докончила за него Соня.

Так они и препирались в тот вечер. И ни о чем не договорились — им мешало обоюдное раздражение. Или чувство совсем другого рода?

В тот же вечер княжна увиделась и с Себастьяном. А вот к нему отчего-то Соня отнеслась без всякого раздражения. Наверное, потому, что первым делом он стал горячо извиняться перед нею, чуть ли не бить себя в грудь и даже заявил:

— Если вы, мадемуазель Софи, меня не простите, я заберусь на крышу этого дворца и спрыгну вниз, раз вы считаете, что свою вину перед вами я могу смыть лишь своей кровью.

Экспансивный француз рассмешил ее, и Соня милостиво даровала ему прощение. Зато дальнейший разговор с бароном весьма ее удивил.

— Говорят, ее величество королева очень вам доверяет.

— Почему вы меня об этом спрашиваете? — ответила она вопросом на вопрос — в голосе Себастьяна де Кастра прозвучали какие-то странные нотки.

— Говорят, настолько доверяет, что собирается отправить вас с тайной миссией к себе на родину, — продолжал настаивать он.

— Если вы все знаете, зачем спрашиваете? — нарочито подивилась Соня. — Неужели для вас это так важно?

Собственно, насчет важности она спросила просто так, но нечаянно угодила в точку.

— Жизненно важно! Поверьте, я хочу уберечь вас, Софи, от возможных неприятностей, — проговорил он, представая перед нею совсем другим человеком, нежели тот барон, который разыскивал свою сестру и выглядел растерянным и нерешительным, без этой твердости и напора в голосе.

— Что ж тут может быть опасного — отвезти письмо королевы ее брату! — сказала Соня и прикусила язык — нет никакой необходимости говорить о деле, которое поручает ей Мария-Антуанетта.

И вообще, почему об этом уже знают? Королева не делает из своего поручения секрета? Тогда почему невинное на первый взгляд поручение вызывает такой интерес?

— Сейчас опасно все, что исходит от королевы, — не согласился с ее утверждением барон, и Соня не поняла его волнения.

Скорее всего, это зависть. Королева доверяет свой секрет не французу, а какой-то неизвестной прежде иностранке.

— Поверьте, — горячо продолжал уговаривать ее Себастьян, — дни Людовика сочтены. Так стоит ли вам рисковать жизнью ради чужих вам правителей? Во Франции есть люди, которые объединяются в сообщества и организуют заговоры против королевской власти…

Вот, значит, как: она рискует жизнью? Единственно, в чем Себастьян прав, как, впрочем, и Тредиаковский, — Софья совершенно не знает, что на самом деле происходит во Франции.

Соня спросила у барона:

— А кого бы вы хотели видеть на троне вместо Людовика?

— На троне — никого! — твердо ответил он. — Народ сам выберет себе правителей. Я мечтаю о Французской республике. Никакой монархии, только демократия!

Каковы, однако, разговоры посреди королевского бала! Слышала бы их Иоланда де Полиньяк!

Вообще же оба молодых человека ее совсем запутали. Что Григорий с его вопросами, что де Кастр со своими предостережениями и разговорами… Он же прямо говорил о свержении монархии, вечной и угодной богу. По крайней мере, так всегда считала Соня… Интересно, знает ли Савари о том, что их поездка может быть опасной? Но нет, он ведет себя спокойно. Вон, кажется, даже дремлет. Все, хватит! Соня больше ни о чем таком не хочет думать. Эдак своими мыслями недолго и беду накликать… И, выезжая из Версаля, она постаралась забыть все, о чем говорил ей де Кастр. Но легко сказать — забудь!

Начнем сначала. Ничего не может случиться в обычной поездке обычной женщины, которая едет в обычной, ничем не примечательной карете. Тогда почему она никак не может избавиться от дурного предчувствия? Предчувствия… Опять предчувствия! Тревожно ей, видите ли! Понятное дело, едет далеко, в одной карете с чужим человеком, а в глубине души продолжает копошиться червяк сомнений: зачем все-таки письмо Марии-Антуанетты отправили именно с ней?

20

Наверное, герцогиня Иоланда тоже не считала Сонину поездку в Австрию такой уж легкой и безмятежной. Готовила она все основательно. То есть, конечно, не своими руками, но исполняли именно ее приказания, в этом Соня не сомневалась.

Дорожная карета снаружи выглядела весьма скромно, но на месте кучера сидели два гвардейца, одним из которых был знакомый Соне Патрик. Одетые в простое неприметное платье, эти молодые люди тем не менее выделялись среди прочего люда и шириной плеч, и особой выправкой. У обоих были шпаги, а за поясом каждого из них виднелись пистолеты.

Впрочем, странно было бы королевского посланца отправлять и вовсе без охраны, но и тщательная подготовка к поездке, и интерес, проявляемый совершенно разными людьми к посланию, которое должна была везти Софья, говорили о том, что письмо королевы интересует многих.

Значит, барон де Кастр оказался прав, предостерегая ее, но, осознай Соня до отъезда его правоту, отказалась бы она от поездки? И она ответила на собственный вопрос отрицательно.

Словно в ответ на ее мысли, карета дернулась и остановилась. Соня явственно услышала звон скрещивающихся клинков, а потом дверца кареты распахнулась, и какой-то человек в маске, протянув к ней руку, потребовал глухим, намеренно измененным голосом:

— Пожалуйста, ваше сиятельство, отдайте мне письмо!

— К-какое письмо? — заикнувшись, спросила она.

— Не притворяйтесь, письмо королевы.

Острый клинок коснулся ее горла, и Соня почувствовала боль, поняв, что нападавший не остановится ни перед чем. Что же делать? Снаружи все еще доносился звон клинков. Значит, Патрик и его товарищ сражаются с противником?

Она покорно кивнула и стала развязывать тесемки небольшого ридикюля у пояса. Дело в том, что она уловила напротив себя движение Ришара — нападавший считал, что, пока он держит шпагу у горла княжны, Савари не предпримет никаких действий, чтобы не подвергать ее жизнь опасности.

Соня и сама не поняла, почему она так поступила. Ведь ничего подобного с ней прежде не случалось. С Савари она тоже ни о чем этаком не договаривалась, но потом поняла, почему герцогиня послала с Софьей именно его.

Итак, Соня сделала вид, что собирается отдать злополучное письмо бандиту, или кто он там был. Тот с усмешкой слегка отвел шпагу от ее горла, а девушка вдруг неожиданно для него резко откинулась назад и упала спиной на сиденье кареты. В тот же миг шпага Савари метнулась к груди нападавшего и пронзила его насквозь. Он охнул и упал на землю. Ришар выпрыгнул следом, но тут же вскрикнул и он. Как видно, тоже нарвался на чью-то шпагу.

Соня поняла, что ей нужно бежать, потому что звон клинков стал явно реже. Кажется, дралась всего одна пара фехтовальщиков, и если все же нападавших было много, то сейчас в карету заглянет еще кто-то и потребует у нее все то же письмо.

Девушка потихоньку открыла другую дверцу кареты и выскользнула наружу, одним броском ныряя в растущие неподалеку от места сражения кусты.

Хорошо, что у нее был с собой припрятанный на всякий случай в складках платья небольшой стилет. Никогда прежде Соня не применяла против кого-либо оружие. Она не знала, сможет ли вообще ударить этим стилетом человека, но наличие оружия странным образом успокаивало. Впредь княжна не хотела быть такой же беспомощной, как раньше. И сейчас острый стилет пригодился ей в первый раз.

Для начала Соня отпорола с его помощью пышную оборку внизу платья, украшенную золотым шитьем. Именно она мешала ей свободно двигаться, цепляясь за кусты. Потом сняла нижние юбки и сразу почувствовала себя намного лучше. Как она будет выглядеть, если ее в таком виде заметит кто-нибудь, она не хотела думать.

Теперь она могла, прячась среди кустов, подползти поближе к поляне, на которой разыгралось сражение между сопровождавшими ее мужчинами и нападавшими.

К счастью, нападавших было всего четверо. Наверное, они понадеялись на то, что захватят путешественников врасплох. Не приняли в расчет тех, кто сидел за кучеров. Потому теперь и вправду на поляне сражалась только пара бойцов, причем в одном из них Соня с радостью узнала Патрика. Жив!

Правда, даже со своим скромным опытом фехтования она тут же поняла, что радоваться рановато. Ибо Патрик оборонялся. А его соперник владел шпагой гораздо лучше его.

«Господи! — молилась Соня. — Сделай так, чтобы Патрик победил! Я сделаю все, что ты захочешь. Простою на коленях всю заутреню. Поставлю в первой же церкви самую большую свечу. Как только закончится моя поездка, я вернусь домой и выйду замуж за того, на кого укажет брат…» Впрочем, последнюю фразу она произнесла неуверенно, запинаясь, вовсе не чувствуя в себе готовности такому обету следовать.

И бог не внял ее молитве. После очередного выпада противника в маске Патрик покачнулся и рухнул навзничь.

Соня впилась зубами в собственную ладонь, чтобы не закричать: неужели погибли все, кто должен был ее сопровождать? Что же в таком случае ей делать? Неужели возвращаться назад, за подмогой? Но где гарантия, что ее не ждут на дороге в Версаль?

Между тем разбойник подбежал к карете, рывком открыл ее и, не обнаружив в ней никого, стал озираться, внимательно оглядываясь вокруг.

Соня присела еще ниже и даже прикрыла голову руками, словно это могло чем-нибудь помочь. Но, видно, кусты оказались достаточно густыми, да и ее дорожное платье не было ярким — княжна мысленно поблагодарила предусмотрительную герцогиню де Полиньяк, — чтобы разбойник мог вот так сразу найти ее.

Он присел на подножку кареты, снял маску и вытер пот со лба.

Бедную княжну опять ждало потрясение — перед нею был не кто иной, как барон Себастьян де Кастр!

Боже, мысленно простонала она, сначала Флоримон де Баррас, теперь барон. Неужели среди французов-аристократов так много разбойников?

Себастьян еще некоторое время посидел, размышляя, затем коротко свистнул. Откуда-то с дороги послышался топот, и к нему подскакал оседланный гнедой конь.

Де Кастр вскочил в седло, некоторое время осматривался, словно надеялся с высоты лошадиного крупа разглядеть сбежавшую княжну. Наконец он тронул поводья, затем пришпорил коня, и вскоре до ушей Сони донесся удаляющийся топот.

Она еще некоторое время посидела в кустах — а вдруг Себастьян предпринял военную хитрость? Сделал вид, что уезжает, а сам вернется, чтобы поймать ее. Но, видимо, у барона были другие намерения.

И не сидеть же в этих кустах вечно! Соня выбралась на поляну. Глянула — вокруг валялись тела поверженных мужчин. Среди них не было ни одного, кто пребывал бы в так называемом зрелом возрасте. Все молодые, в самом расцвете сил. Что же за письмо вручила ей Мария-Антуанетта, если за него чуть ли не с первых верст пути стали гибнуть люди?!

Борясь с тошнотой, княжна закрыла глаза безмятежно уставившемуся в небо Савари. Прикрыла носовым платком лицо второго гвардейца-возничего — шпага одного из нападавших пронзила его глаз, и теперь миру являлось страшное зрелище мертвого, окровавленного лица. Увы, Соня даже не узнала, как его зовут.

Она думала, что не сможет заставить себя и подойти к убитым, но, как ни странно, подошла, не испугалась и вместо страха чувствовала лишь безмерную горечь.

Волей-неволей она оттягивала момент, чтобы подойти к Патрику. Соне даже думать было нестерпимо о том, что такой достойный молодой человек убит. Его ненавязчивое внимание, готовность во всякую минуту прийти к ней на помощь… Княжна, даже сидя в карете, ощущала его присутствие, и если возлагала надежды на благополучное завершение поездки, то вовсе не благодаря Савари, а ему, скромному гвардейцу Патрику.

Кто он, откуда родом, каково его происхождение — о том знает лишь герцогиня де Полиньяк. Но она далеко, а Патрик здесь неизвестно за что сложил свою голову…

Она постояла над ним, посмотрела в его застывшее лицо, и вдруг Соне показалось, что ресницы молодого человека дрогнули.

Поначалу от неожиданности она отпрянула, но потом устыдилась своего страха, встала перед лежащим на колени и приложила ухо к его груди. Что это — зашуршало ее платье или она коснулась ухом одежды Патрика?

Больше не церемонясь и не думая о том, что она, возможно, раздевает мертвеца, Соня быстро расстегнула на груди Патрика рубаху и опять попыталась прослушать его сердце… Оно билось!

Неимоверное облегчение расслабило Софью настолько, что она расплакалась.

Губы Патрика шевельнулись, и он прошептал:

— Разве в раю идет дождь?

Не помня себя от счастья, Соня поцеловала его прямо в губы. А потом опомнилась и решила осмотреть его рану. Как это кстати, что она сняла нижние юбки — теперь будет чем перевязать ее защитника.

На груди молодого человека, невидимая под дорожной безрукавкой, висела на цепи какая-то серебряная бляха — не то знак принадлежности его к чему-то, не то просто украшение. Шпага барона де Кастра, очевидно, скользнула по ней и вместо прямого удара получился скользящий. Впрочем, тоже вполне серьезный.

Рана оказалась не смертельной, но кровь текла из нее и поныне, так что молодой человек мог умереть от ее потери, если его срочно не перевязать.

Тут в Софье, видимо, проснулся дух ее предков, которые всегда старались собраться в трудной ситуации и найти выход из нее, не раскисая и не опуская рук.

Ей пришлось нелегко: мало того, что Патрик был неподвижен, он еще имел слишком мощное телосложение для того, чтобы Соня могла его приподнять.

Если бы он хоть на минутку пришел в себя! Но что это? У пояса раненого она нашла фляжку с какой-то жидкостью, по запаху похожей на настоянные на водке травы.

Соня сделала маленький глоток и поперхнулась: напиток был очень крепкий.

Это было то, что нужно.

Девушка промокнула рану смоченным в настойке платком, правой рукой прижала ее покрепче, а левой — поднесла фляжку ко рту раненого и влила в него несколько капель. Патрик закашлялся и пришел в себя.

— Ваше сиятельство, — прошептал он, — вы живы?

— А я должна была умереть? — спросила Софья в ответ.

— Но тогда… тогда я тоже жив? — оживился он, но тут же скривился от боли и закашлялся. — Я подумал, что мы с вами встретились на небесах… Впрочем, на небо меня могли бы и не взять, потому что я не всегда… я не был праведником.

— Могу вас успокоить, я тоже не без греха, — вздохнула Соня, — но об этом мы поговорим потом… Лето кончается, и, по-моему, на земле лучше не лежать, особенно если вас ранили…

— Вот почему мне так хочется стонать, — прошептал Патрик; на короткое время он пришел в себя, а теперь ему опять становилось хуже.

На глазах Сони его лицо снова стала заливать зеленоватая бледность.

— Погодите, Патрик, продержитесь еще немного! — вскричала она. — Помогите мне дотащить вас до кареты. Иначе я не смогу вас даже сдвинуть!

Она мимоходом подумала, что можно было бы съездить на той же карете за помощью. Куда-нибудь в ближайшую деревню, но, может, лошади не послушают ее?

Соня изо всех сил старалась не терять присутствия духа. Она явственно чувствовала, как к ней подкрадывается отчаяние; ни в коем случае нельзя было ему поддаваться, потому что на этот раз от ее самообладания зависела не только жизнь самой Софьи, но и жизнь Патрика, который без ее помощи просто истечет кровью.

— Что я должен делать? — между тем спросил ее тот, о котором она как раз думала. Было видно, что он еле держится, чтобы опять не впасть в беспамятство.

Соня представила, как подействует на его рану малейшее движение, но выхода не было. В карете, усадив Патрика на сиденье… или уложив, она сможет попытаться перевязать его, и тогда он, по крайней мере, не истечет кровью, пока она доедет до какого-нибудь жилья.

— Вам помочь некому, — спросил он утвердительно.

— Все убиты, — просто сказала княжна, не видя смысла в том, чтобы утаивать от него правду.

Но Патрик уже пытался подняться. Встать в полный рост ему не удалось, и он пополз к карете, опираясь на локоть левой руки. Соня растерянно топталась рядом, потому что она могла бы лишь тащить его за ноги, но гвардеец, слава всевышнему, избавил ее от подобных трудов.

Он уже взялся за подножку кареты, чтобы подняться выше, но тут сознание покинуло его.

Соня беспомощно огляделась — конечно, вокруг никого не было. Разбойники — возможно, они называли себя по-другому, но княжне от этого не было легче, — нарочно выбрали это глухое место, чтобы им никто не помешал напасть на карету и забрать письмо королевы.

Она опять прижала к ране смоченный настойкой платок и тупо глядела, как он постепенно пропитывается кровью, а она не может даже сдвинуть тяжелое тело Патрика, чтобы оказать ему хоть какую-то помощь. Молодой человек умирал на глазах у Софьи…

От отчаяния бедная девушка зарыдала, ей казалось, не зажимай она рану изо всех сил, раненый тотчас умрет.

— Пречистая Дева! — сказал поблизости от нее молодой женский голос. — Что за побоище здесь произошло?

21

Бог услышал Сонины молитвы, сжалился над нею и послал ей спасение в лице Люси — так звали молодую девушку, которая, по ее собственным словам, свернула с тропинки, какой обычно ходила к своей подруге — дочери лесника. Свернула, потому что услышала женский плач.

Надо сказать, что Люси очень удивилась — кто бы это стал плакать в такой глуши. И уже, грешным делом, подумала, не морочит ли ее какая лесная нечисть. Но поскольку до темноты было еще далеко, она и рискнула выйти на эту поляну.

Люси без разговоров отодвинула в сторону княжну, но одобрительно кивнула заготовленным ею кускам нижней юбки.

Понюхала содержимое фляжки, сама сделала приличный глоток, чего Соня мысленно не одобрила: женщина, по ее мнению, не должна пить такие крепкие напитки, да еще и по-мужски, из горлышка.

Девушка ее ни о чем не спрашивала, а просто приняла как должное, что встреченная ею аристократка ничего не умеет. Она ловко приподняла Патрика и коротко бросила:

— Подержите его, мадам!

И сама ловко перебинтовала рану. В карету она тоже стала затаскивать гвардейца без спроса, опять распорядившись:

— Поднимайте его за ноги.

Потом она велела Соне сесть на лавку и придерживать раненого. Княжна думала, что она тотчас поедет, но спустя некоторое время Люси опять открыла дверцу кареты и сложила к ногам Сони шпаги, кошельки, положила ей на колени три золотых перстня и, заметив невольную брезгливость в глазах Сони, усмехнулась:

— Убитых похоронить надо? Надо. Ведь их не станут с оружием хоронить! Крестьянам нужно заплатить. На вырученные деньги не то что корову — мельницу можно купить, а так… Хоть они люди и честные, а перед подобным соблазном не устоят. Себе заберут. Не стоит их баловать. Лучше уж вы дайте каждому по золотому… А вот лекарю надо будет заплатить да семье лесника, ежели раненого приютить согласятся… Вы, мадам, подле раненого останетесь или дальше поедете?

— Дальше поеду, — призналась Соня, отводя глаза.

— То-то же! — удовлетворенно кивнула Люси. — И поедете, похоже, далеко.

Она не спрашивала, а всего лишь высказывала догадку, но Соня отчего-то решила сказать правду:

— Далеко. Мне нужно ехать в Австрию.

— Счастливая, — с завистью вздохнула Люси. — А тут… так и помрешь в своем медвежьем углу.

— Тогда поедемте со мной! — предложила Соня. — Мне как раз нужна горничная.

— Я бы с удовольствием, — доверчиво призналась Люси, — да как раз накануне Жан-Пьер, мой парень, предложил обвенчаться. Он у меня красивый, его надолго никак оставлять нельзя, тут же другую найдет, хотя бы и Ивонну, у нее родители куда богаче моих. А значит, и приданое не в пример моему…

Уже закрывая карету, она заметила:

— Вы раненого-то покрепче держите, дорога в лес пойдет. А там сплошные кочки. Одна радость, что ехать недолго…

Вскоре Соня услышала свист бича, веселый окрик:

— Живей пошли, заморыши!

И карета тронулась. Соня усмехнулась: заморышами тройку лошадей, везущих карету, никак нельзя было назвать.

Люси оказалась права: дорога, по которой они ехали, оставляла желать лучшего. Теперь Соне приходилось крепко прижимать Патрика к себе, чтобы он не упал.

От тряски шпаги соприкасались друг с другом и позвякивали. Тут только Соня поняла, что ее беспокоит, отчего на душе скребут кошки: с нею случилась беда, она лишилась своих спутников. Ей приходится доверяться девушке, которую она сегодня увидела впервые в жизни. Нельзя даже быть уверенной в том, что карета едет именно туда, куда было обещано. Может быть, Люси привезет Софью в какое-нибудь разбойничье гнездо, где получит за княжну, лошадей, карету и все, что в ней находится, неплохие деньги. Такие деньги, какие Ивонне — дочери богатых родителей — и не снились. И жених Люси Жан-Пьер будет доволен…

Но нет, не эти мысли словно царапают ее — шпаги, которые звякают у ее ног. Соню с детства учили, что обирать мертвых непорядочно, и вот поневоле она стала соучастницей именно такого непристойного деяния.

Однако Люси права — Соне придется доверить погребение убитых незнакомым людям. Бедным, зарабатывающим хлеб в поте лица своего. Для них такая шпага, как, например, вот эта, ближняя к ней, с сапфиром на рукоятке, — большие деньги. Не стоит искушать людей, которые могут не выдержать этого искушения…

Между тем карета остановилась, и чей-то веселый, тоже молодой женский голос спросил:

— Люси, ты вернулась? Уж не подалась ли моя дорогая подружка в разбойницы, если она уходит домой пешком и снова возвращается в такой богатой карете?

— После, Эли, после. Сейчас мне нужен твой батюшка, а вовсе не ты.

Невидимая Эли, похоже, осознала, что подруга не шутит. И вскоре Соня услышала ее удаляющийся голос:

— … в конюшне возится со своим олененком! Уже маменька бранится, а он: «Живая тварь, хоть и бессловесная, кто ж ей поможет, кроме человека?..»

Прошло еще некоторое время, и дверца кареты открылась. Взору Софьи предстал, кажется, сам лесной великан, заросший густой рыжей бородой. Сверху на лоб падали в беспорядке такие же рыжие и густые волосы. Два ярких синих глаза выглядывали из рыжей шерсти, как два василька из колосьев пшеницы. Не будь этого ясного синего огня на лице мужчины, он бы выглядел устрашающе.

Когда он открыл рот, Соня приготовилась услышать бас, но голос мужчины оказался неожиданно мягким, прямо бархатным:

— Позвольте, мадам, я сниму с ваших колен эту тяжелую ношу. Пойдемте со мной, моя любезная женушка угостит вас жареной олениной, пока я осмотрю вашего раненого.

Патрик, который до этого казался Соне крупным мужчиной, едва ли не утонул в мощных объятиях лесника. Казалось, мужчина несет его безо всякого напряжения. Княжне ничего не оставалось, как последовать за ним.

Только теперь Соня взглянула на себя словно со стороны и ужаснулась. Отпоротая ею оборка открывала ноги девушки выше щиколотки. На груди платье оказалось залитым кровью Патрика — еще тогда, когда она пыталась перевязать его сама. Аккуратная дорожная прическа, сделанная умелым парикмахером герцогини де Полиньяк, растрепалась. Правда, ни о чем таком лесник ей не сказал, и Соня отметила деликатность этого человека из народа.

Отчего-то и жену лесника Соня представляла себе такой же великаншей, как супруг, и такой же рыжей, а она оказалась почти одного роста с Соней. На голове женщины красовался пестрый платок, из-под которого выглядывали кудрявые черные волосы, а на белокожем лице с задорным курносым носиком блестели небольшие живые черные глаза.

Лесничиха никак не походила на задавленную домашней работой женщину, она гляделась скорее старшей сестрой стоявшей здесь же дочери, рыжей в отца и черноглазой в мать.

— Я приношу вам свои извинения за доставленное беспокойство…

Соня начала говорить, мучительно подбирая слова. Мало того, что она выглядела оборванкой, она еще и не знала, как себя вести с этими людьми, тем более что и мать, и дочь никак на ее слова не отвечали, а лишь смотрели на нее во все глаза.

— Позвольте, мадам, мне надо сказать вам два слова, — не очень вежливо перебила ее Люси, отводя в сторону. — Я сказала, что вы даете им два луидора…

— Десять! — перебила ее Соня. — Я дам десять луидоров, чтобы за Патриком, — так его звать, это королевский гвардеец, — был надлежащий уход.

— Госпожа дает вам десять луидоров, — сказала женщинам Люси.

— Десять? — ахнула жена лесника. — Но зачем так много?

— Он мой друг, — сказала Соня, — и если бы не срочное дело… Мне стыдно, что приходится оставлять его одного…

— Ваш друг не будет один, — пообещала, как поклялась, лесничиха, — поверьте, мадам, в другое время я не взяла бы с вас ни су, но приходится думать о приданом дочери…

— Да-да, — заторопилась Соня, поймав красноречивый взгляд Люси, — нужно будет еще заплатить тем, кто похоронит погибших. Вот, возьмите еще четыре луидора.

— Пора ехать, мадам, — проговорила Люси, трогая ее за рукав. — В наших краях темнеет быстро, да и папенька мой станет беспокоиться. Я обещала ему вернуться засветло.

В это время из домика — в спешке Соня даже не рассмотрела его как следует — вышел сам хозяин и сказал ей:

— Рана не слишком хороша…

Интересно, как рана может быть хорошей?

— …но не смертельна. Мадам может не беспокоиться, ее подопечный выживет.

— Я могу проститься с… раненым? — неуверенно спросила Соня.

— Отчего же не сможете, сможете, — пожал плечами лесник. — Только он все равно сейчас спит. Я дал ему бальзам, который обычно сам готовлю. После него раненый будет спокойно спать целые сутки.

— Спать сутки? Вы считаете, ему это поможет?

— Вот что, мадам… — Голос лесника посуровел, и Соня поняла, что и жена, наверное, может повелевать им не во всякое время. Особенно ежели он считает себя правым.

Но тут лесник взглянул в ее растерянные глаза и смягчился:

— Пусть ваше сиятельство не беспокоится, бальзам я давал своим детям, когда они болели. Эли, как видите, жива и вполне здорова. Как и наш старший сын Мишель, который состоит на королевской службе…

Жена лесника, слушая их разговор, все больше проникалась мыслью о том, что муж не похвалит за то, что она взяла от аристократки деньги. И потому она решила все прояснить тут же.

— Ее сиятельство заплатила нам десять луидоров, — неуверенно проговорила она.

Лесник начал поворачивать к жене возмущенное лицо, но Соня уже не слышала разговора, который произошел между супругами, потому что Люси поторопилась отправиться в дорогу. Едва Соня открыла дверцу кареты и ступила на подножку, как она подняла хлыст.

Дорога оказалась еще хуже, чем та, которой они ехали к домику лесника. Карету качало так, что Соня едва не падала на пол, лихорадочно цепляясь за сиденья. Сквозь тряску она слышала лишь крики Люси:

— Живей! Живей!

Может, что-то ее испугало?

Зато и доехали быстро. Карета остановилась, и дверцу распахнула улыбающаяся Люси.

— Вот мы и дома, слава господу нашему, засветло, — произнесла она; почти тут же Соня услышала звучный шлепок, девушка отшатнулась и жалобно произнесла: — Ну, папа, я же просила, мне скоро восемнадцать лет, а ты лупцуешь меня, как маленькую.

— Маленькая не маленькая, а я за тебя отвечаю, вот замуж выйдешь, там пусть твой муж беспокоится!.. Но, ради всех святых, где ты раздобыла эту карету?! Люси, я с детства внушал тебе, что чужое брать нехорошо.

— Папа, ты, как всегда, торопишься! Кто тебе сказал, что я ее взяла? Только потому, что я сидела на козлах, ты подумал так плохо о своей дочери?!

— Ладно, ладно, дочурка, я погорячился! — смягчил голос мужчина. — Но что я мог еще подумать, ежели ты обещала вернуться в четыре часа пополудни, а тебя нет и нет, к тому же Бернар куда-то запропастился. Дело идет к вечеру… Не мог же я бросить дом, чтобы пойти тебе навстречу… Ты на меня не обиделась, правда, Люси, не станешь же ты обижаться на своего старого папочку…

— Ясное дело, не стану! Чего бы это я обижалась? Но согласись, что я с лошадьми могу управляться гораздо лучше, чем хозяйка этой кареты, которая сидит внутри.

— Так ты приехала не одна? — Голос мужчины снизился до полушепота. — А не предупредила. Я раскричался, как сварливая кухарка…

Соня поняла, что пора ей появиться на свет. А то она сидит в карете и будто подслушивает разговор между отцом и дочерью. Она поставила ногу на подножку.

К ней тотчас подбежал и подал руку мужчина средних лет, опрятно одетый. Он поклонился Софье и произнес:

— Позвольте, мадам, вашу руку.

А Соня в этот момент лихорадочно думала, как ей представиться. Своим собственным именем или графиней Савари? Ведь по документам она и в самом деле графиня Савари. Получается теперь — вдова. Она совсем забыла об этом. К тому же бросила тело своего мужа на произвол судьбы! К счастью, встретивший их мужчина не заметил ее смятения.

Но нет, перед этими добрыми людьми ей нет необходимости притворяться. Вряд ли они станут требовать у нее документы… Кстати, расстанься она с Тредиаковским в хороших отношениях, имела бы сейчас при себе свои собственные документы. Он ведь предупредил, что возит их с собой, чтобы отдать Соне при встрече…

Опять она ушла в свои мысли, а отец Люси ей что-то рассказывает!

Он пощелкал пальцами у виска.

— …Но я, кажется, разболтался, едва увидев красивую женщину… Ах да, простите, я вам не представился. Меня зовут Жильбер Роллан.

— А я княжна Софья Астахова.

Ничего, Соня побудет в своем истинном обличье еще некоторое время, а потом решит, как ей быть дальше. Ведь до Австрии — цели ее поездки — еще ехать и ехать.

— Так вы иностранка? — изумился Роллан. — Вот уж никогда бы не подумал!.. Вы не беспокойтесь…

Он заметил, что Соня невольно оглянулась на оставленную карету.

— Люси сама выпряжет лошадей, и у нас будет чем их накормить…

Осторожно поддерживая Соню под руку, он вел ее к дому, выстроенному из камня, умело подобранного один к другому, так что стены смотрелись очень живописно и никак не напоминали жилье крестьянина. По крайней мере, по Сониным представлениям.

Окна дома были из разноцветного стекла, но это был вовсе не витраж, а случайное сочетание небольших его частей, как если бы просто использовали то, что осталось от витража.

— Красивый у вас дом! — восхищенно проговорила Соня.

Роллан одобрительно посмотрел на нее.

— Я построил этот дом для моей ныне покойной жены, матери Люси. Я делал витраж в соборе Святой Женевьевы, и настоятель разрешил мне взять оставшиеся кусочки стекла. Падре знал, что я беден… Прошу вас, проходите в дом.

Внутри дом тоже не походил на дома крестьян. Мебель была добротной, но изготовитель ее обладал немалым воображением — сделал причудливо изогнутые ножки, спинки высоких стульев украшала инкрустация.

— Моя жена была удивительно хороша. Странно даже, что ее дети не унаследовали материнской красоты, как можно было бы ожидать, — сказал Жильбер в ответ на ее невысказанные мысли.

Теперь уже Соня не без основания могла предположить, что хозяин родом отнюдь не из этих мест. И, перефразируя Юлия Цезаря, можно было бы сказать: пришел, увидел, остался. Навсегда.

Наверняка господин Роллан мог бы рассказать любопытствующему слушателю интересную историю, где в качестве главного героя выступал бы он сам.

Словом, жизнь, какую Соня наблюдала ныне вокруг себя, оказалась куда занимательнее тех романов, которые она прежде с упоением читала. Причем если в романах она обычно могла предугадать конец, то житейские ситуации частенько ставили ее в тупик.

Вот, например, никто из новых знакомых не спрашивал ее о ее планах — а вдруг Софья торопилась и не захотела бы здесь остаться, чтобы переночевать? А ее привезли к себе люди, чье общественное и имущественное положение гораздо ниже Сониного. Но эта мысль лишь мелькнула в мозгу княжны и пропала. Конечно же, Люси права: то, что она делает, просто само собой разумеющееся. Наверное, и французы считают, что утро вечера мудренее.

Однако как извилиста и прихотлива дорога ее жизни: из апартаментов Версаля попасть в этот небогатый дом на окраине леса…

Но Соня не то чтобы собралась вдруг плыть по течению, она решила довериться этим людям, с которыми неожиданно столкнула ее судьба.

22

Спала княжна на матрасе, набитом свежим сеном. И спала так сладко, будто родилась на сеновале и в эту ночь вернулась в родную стихию. Скажи она об этом кому-нибудь из петербургских знакомых, ей бы никто не поверил. Да к тому же случилось такое не где-нибудь в ее захудалом поместье, а в самой Франции, которую многие Сонины соотечественники считали чуть ли не центром мира.

Поскольку поместили Соню на втором этаже этого ни на какой другой не похожего дома, спустилась она вниз по скрипучим деревянным ступенькам во двор и умылась водой, которую из кувшина полила ей на руки Люси.

Вода оказалась ледяной — из ручья, который, как пояснила девушка, тек недалеко от их дома. Соня и раньше умывалась холодной водой, а такой студеной — никогда. Но не говорить же Люси, что она к такому не привыкла.

Соня подозревала, что, не случись на нее нападения и не останься она без своих спутников, ей пришлось бы ночевать на каком-нибудь постоялом дворе, где с подобными неудобствами она бы не столкнулась.

Зато после умывания кожа лица у нее разгорелась, омытые ключевой водой глаза засияли так, что Люси, заглядевшись на нее, невольно воскликнула:

— Матерь Божья, мадемуазель, какая вы красавица!

— Ты права, сестренка, такая райская птичка к нам залетела, и глаз не оторвать!

За ее спиной раздался веселый мужской голос, и взору Сони предстала фигура мужчины, который, похоже, спал на сеновале. Рубашка и штаны его были изрядно помяты, а в волосах торчали сухие травинки.

— Небось опять все сено разворошил, а я за тобой убирай! — проворчала Люси.

— Что поделаешь, малышка, таков закон: пока старший брат не женат, за ним ухаживает сестра, а в обмен на эти маленькие услуги брат ее защищает и следит, чтобы какой-нибудь негодяй до срока не испортил то, чем природа наделяет всякую девушку, хотя отнюдь не всякая это ценит и бережет.

Он перевел внимательный взгляд на Соню и, не скрываясь, оглядел ее с ног до головы.

— Однако и наша райская птичка, похоже, растеряла некоторые свои перышки.

Соня покраснела еще больше. Теперь ей уже стало жарко. В самом деле, почему она не переоделась с утра в более приличное, не порванное платье? Разве мало у нее с собой нарядов, один другого роскошнее? Так и ходит в платье с отпоротой оборкой, открывает нескромным взглядам ноги по самые щиколотки! Но потом она представила себя в платьях, подаренных королевой, и решила, что в них среди этих простых людей она выглядела бы просто глупо. Да и кого ей стесняться? Не этого же бедняка, который спит на сене.

— Прошу тебя, Бернар, — вступилась за нее Люси, — ты никогда не разбираешь, с кем можно говорить в подобном тоне, а с кем нельзя. Мадемуазель — не дочь трактирщика, она попала к нам не по своей воле, и папа просил тебя предупредить, чтобы ты придерживал свой дерзкий язык.

— Кстати, а где наш дорогой папаша? Не поджидает ли он меня где-нибудь со своим любимым хлыстом в руке?

— Это ты перед нашей гостьей расхрабрился? Забыл, как улепетывал вчера от батюшки со всех ног?

— Понятное дело. Если не хочешь, чтобы спину тебе располосовали, как малолетнему ребенку, будешь улепетывать, — ничуть не смутился братец. — Не стану же я драться с родным отцом! Лучше, сестренка, полей мне на руки, помоги умыться, а не пили, точно злая жена — такой ты стать всегда успеешь!

— Погодите минутку, ваше сиятельство, — попросила Люси, — иначе мы от этого гуляки вовек не избавимся!

— Любящая сестра представила бы своего брата с лучшей стороны. Рассказала, какой он хороший, работящий… А ты! Ну скажи, какая девица после твоих слов захочет за меня замуж пойти?.. Кстати, ваше сиятельство, как вам кажется, из меня получится хороший муж?

Соня растерялась. Все-таки она слишком мало времени провела при дворе, чтобы научиться не смущаться всякий раз и находить выход из любой ситуации. Казалось бы, подхвати верный тон, ответь молодому человеку столь же шутливо, а она стоит чуть ли не с открытым ртом и не может ничего остроумного придумать.

— Вот видишь! — Он обратил к Люси мокрое, нарочито грустное лицо. — Первая же спрошенная мною женщина отвечает отказом, а разве я урод?

На этот раз жалобный взгляд был обращен к Соне.

— Н-нет! — ответила она. — Вы вовсе не урод. Скорее наоборот…

— Наоборот? — вроде с надеждой обрадовался он, но Соня увидела, что он валяет дурака, попросту разглядывая ее между делом. — Значит, я красив?

Не в силах больше подыгрывать ему, Соня повернулась и пошла в дом, бросив ему на ходу:

— Возможно, найдется девушка, которой вы понравитесь.

На этот раз, кажется, она сумела его осадить. Он ничего не сказал, но княжна слышала, как Люси выговаривает брату:

— Какая муха тебя укусила? Мадемуазель — не какая-нибудь Полетта. Ищи девушку по себе, а не распускай перья перед аристократками…

Что ответил сестре Бернар и ответил ли, Соня уже не слышала, но еще некоторое время ощущала неловкость.

Она вдруг почувствовала, что ужасно проголодалась, и, потоптавшись в небольшой передней комнате, пошла к кухне, которую нашла по божественному аромату свежих булочек.

На кухне Соня застала немолодую, но еще крепкую женщину, которая и пекла эти самые булочки.

— Садитесь к столу, дорогая, — сказала эта женщина, ничуть не удивившись ни Сониному виду, ни вообще появлению княжны в ее вотчине. — Люси рассказала мне вашу историю…

Интересно, а что знает сама Люси? Или теперь похождения княжны Астаховой будут рассказывать во Франции наряду с народными балладами?

Все мысли смешались в ее голове, и скорей всего происходило это от неуверенности в себе и полного отсутствия каких-либо планов. За нее королева и герцогиня де Полиньяк решили эту поездку, за нее приготовили все, включая багаж и туалеты, а теперь Соня осталась одна… Или не одна? Но не станет же она привлекать к своему делу этих простых людей, которые приняли ее как своего хорошего друга или близкую родственницу. Она не знает, как действовать дальше, это правда. Но зато у нее есть деньги!.. За которые, однако, не купишь ни опыта, ни преданности…

Женщина поставила перед Соней стакан молока, придвинула блюдо с булочками. Тут же стояли тарелки с маслом, сыром и холодной телятиной — еда простая, но вкусная и сытная. Впрочем, по утрам Соня ела немного, даже если у нее, как теперь, разыгрывался аппетит.

Машинально отщипывая по кусочку еще горячей булочки, она предавалась своим невеселым мыслям. Однако додумать ей не дали.

— Тетушка Аньес, спаси меня от этой ненормальной! — кричал вбежавший на кухню Бернар. — Вылила мне на голову кувшин ледяной воды…

— Бернар, тебе скоро тридцать лет, — добродушно заметила его тетушка. — В твоем возрасте…

— Мой отец имел уже двоих детей, — подхватил Бернар, усаживаясь за стол напротив Софьи без всяких церемоний. — Приятного аппетита! — вдруг проговорил он. — Простите, что сел за стол без вашего разрешения.

— Что вы сказали? — переспросила Соня. Похоже, этот мужчина обладал редкой способностью переворачивать все вокруг него с ног на голову; чем-то он напомнил ей Фуше. Наверное, такой же любитель женщин, не привыкший особенно с ними церемониться.

— На вашем лице так отчетливо отразилось: невоспитанная деревенщина…

— Но я ведь вам этого не сказала.

Она уже не раз слышала от Тредиаковского, что по ее лицу можно читать, как по книге. Вот и этот крестьянин тоже все понял.

— И на том спасибо.

Он привстал и шутовски поклонился.

— Тебя опять охладить? — насмешливо спросила вошедшая в кухню Люси.

— Только попробуй! — вдруг жестко вымолвил тот, который всего несколько мгновений назад казался легкомысленным повесой; оказывается, он может быть и совсем другим. А потом добавил уже помягче:

— Побаловалась, и довольно.

— Глупый ты, — грустно сказала Люси. — Так и будешь до старости на сеновале спать? Я хотела ее сиятельство попросить, чтобы взяла тебя на службу, а ты сам все портишь.

— На какую такую службу? — недоверчиво хмыкнул Бернар, но в его глазах зажегся интерес.

— Вы простите меня, мадемуазель, что я говорю такое, — обратилась к Соне Люси. — Просто мне подумалось: вам предстоит дальняя дорога, а нанимать где-нибудь кучеров и охранников попросту опасно. В людях вы не разбираетесь…

Соня про себя возмутилась: отчего каждый считает себя вправе судить о ее способностях?

— Простите, я хотела сказать, что вряд ли прежде вам приходилось самой этим заниматься, вон у вас какой гардероб…

При чем здесь Сонины туалеты?

— Ваше сиятельство далеко держит путь? — поинтересовался Бернар.

Теперь у него был совсем другой тон. Но они оба ошибаются — Соня вовсе не собирается нанимать себе слуг из крестьян. Разве что бывших военных, которые в случае подобного вчерашнему происшествия могли бы ее защитить…

— Так, понятно, — покивал головой Бернар. — Мадемуазель не верит, что такой, как я, может служить надежной охраной.

— Но я ничего такого не думала, — смутилась Соня. — Просто мне и в самом деле надо ехать далеко, в другую страну…

— В какую? — нетерпеливо поинтересовался мужчина, отставив в сторону кружку с молоком.

— В Австрию, — поколебавшись, призналась Соня.

— И у вас есть с собой документы?

— Есть… — ответила княжна и задумалась. Бернар мог заменить Савари. Почти один рост, у обоих темные волосы, одинаковый цвет глаз. Впрочем, Савари больше нет, и стоит ли вспоминать его внешность… Нет, Соня имела в виду совсем другое: Савари был аристократом до мозга костей — вот в этом Бернар заменить бы его не смог!

— В Австрии мне всегда хотелось побывать, — между тем задумчиво произнес Бернар.

«Хотелось ему побывать! — мысленно разозлилась Соня. — Но при чем здесь я? Садись на коня, если у тебя, конечно, он есть, или покупай место в почтовой карете!»

— Я так и знала! — горестно проговорила Люси. — Скажи, как я могу выйти замуж и переехать к мужу, если без меня вы с папенькой ничего не умеете? Даже себя подать! Вот и ее сиятельство подумала, что ты просто необразованный деревенщина…

От волнения девушка заговорила так быстро, что Соня почти перестала ее понимать.

— Затрещала! — с досадой проговорил брат. — Да если хочешь знать, я торчу здесь только до того времени, пока другой мужчина не возьмет на себя заботы о тебе. А потом только меня и видели! Или ты считаешь, что в другом месте я не найду применения своим способностям?

О чем это они говорят? Какие способности могут быть у этого деревенского лентяя и гуляки? Спору нет, у него привлекательная внешность. Можно даже подумать, что он грамотен. Наверное, отец научил его в свое время читать и писать, как она — Агриппину, вот и все науки… Но поскольку возникла пауза, Соня и сказала, что думала:

— Но ваш брат, Люси, вовсе не показался мне деревенщиной. На его лице словно бы написано: грамотный человек…

— Вы имеете в виду, что он умеет читать по слогам и ставить свою подпись вместо закорючки? Ах, ваше сиятельство, Бернар окончил два курса университета, но потом… его понесло в наемники к королю Пруссии. Кстати, там Бернар был офицером, а не простым солдатом, наш отец дворянин, мы не какие-то там безродные!.. Мы просто бедные.

В голосе ее зазвенели слезы. А Бернар взглянул на княжну чуть ли не с ненавистью.

— Неужели вы думаете, что моя сестра стала бы выходить замуж за сына трактирщика, если бы… если бы у нее было хоть небольшое приданое?!

Соня немного растерялась. Как объяснить этим молодым людям, что как раз такое Соня может понять, что она сама совсем недавно…

— Подождите, я сейчас приду! — крикнула она и опрометью бросилась к стоящей у амбара карете.

Странно, но перстни, которые Люси сняла с убитых мужчин, так и остались лежать на сиденье. Принадлежащие Савари деньги и драгоценности Соня сможет по возвращении отдать его родным, а перстень с топазом, что был на мужчине в маске… Соня, и сняв с него маску, готова была поклясться, что этого человека она видит впервые в жизни. На том свете дорогой перстень ему не пригодится, пусть послужит хорошему делу. Она вернулась и протянула перстень девушке:

— Прошу вас, Люси, вы это заработали. Как вы думаете, он дорогой?

Это она спросила уже у ее брата.

Глаза Бернара расширились от изумления. Он взял перстень из рук Софьи — Люси отчего-то медлила — и внимательно его осмотрел.

— Если я хоть что-то в драгоценных камнях понимаю, — медленно проговорил он, — это дорогая вещь. Она принадлежит вам? Если да, то за какие заслуги вы дарите ее моей сестре? Не за то же, что она привезла вас к нам переночевать? А если за что-то другое, то у Люси могут быть серьезные неприятности.

Он сразу так сильно изменился, что теперь Соня без колебаний поверила, что Бернар мог быть офицером-наемником. Он как-то весь подобрался, его тон стал жестким и напористым.

Странно, но общение с Бернаром Ролланом подхлестнуло ее воображение, которому она старалась в последнее время волю не давать — слишком далеко от действительности оно ее порой уводило.

Потому Соня уже не удивилась, когда он предложил ей руку и тоном, не терпящим возражений, сказал:

— Не хочет ли ваше сиятельство немного прогуляться по нашему обширному имению?

Люси прыснула. Ее рассмешило словечко «имение» применительно к их дому на окраине небольшого села, к которому примыкал небольшой цветник и чуть большего размера огород.

— Рассказывайте, — поторопил Соню Бернар, когда они отошли от дома достаточно далеко, чтобы никто не мог их услышать.

— Но что вы хотите знать? — Соня притворялась непонимающей.

В какой-то момент ей даже захотелось разозлиться и потребовать, чтобы ее в конце концов оставили в покое. Но, к счастью, опомнилась: что она будет делать одна в этом самом покое? А тут рядом с нею появился человек, на которого она сможет положиться… Сможет? Ну почему судьба постоянно не оставляет ей времени просто подумать?!

— Я вам помогу, — сочувственно улыбнулся Бернар в знак понимания ее заминки. — Насколько я понял, в наших местах вы застряли случайно, в силу непредвиденных обстоятельств.

Соня кивнула.

— Значит, вы здесь никого не знаете. Опять кивок. — Соня понимала, к чему он клонит. В любом случае ей придется «покупать кота в мешке». Если, мол, она вынуждена будет поверить кому-то незнакомому, почему тогда не довериться тому, под чьим кровом она провела ночь и с кем делила хлеб-соль…

— Итак, вы ехали в сопровождении… небольшой охраны. Надо думать, чтобы не привлекать к вашей поездке постороннего внимания. Но все равно вы попали в засаду?

— Наверное, это называется именно так, — согласилась Соня. — Я думаю, нас ждали.

— Может, это были просто разбойники? Напали на вашу карету…

— Открыли дверцу и потребовали: «Немедленно отдайте письмо королевы!»

— Вон даже как! — восхищенно присвистнул Бернар. — Вы — посланница самой королевы. О таком счастливом случае я и мечтать не смел!

23

— Итак, мадемуазель Софи, вы либо доверяете мне, либо не доверяете. Третьего не дано. Но оговорюсь заранее: если все же решите доверять, то во всем. Иными словами, если я предлагаю что-то, вы это не оспариваете, не отвергаете, а верите, что решение правильное, потому что я опытнее вас и лучше знаю те края, куда мы держим путь.

— Вы же говорили, что не были в Австрии.

— Неважно. Я знаю, как там может быть, в то время как вы и этого не знаете… Я же просил — без обид… Что это вы скривились? Кое-что натерли? Нужен привал? Пожалуйста, привыкайте к лошади побыстрее, а то вы сидите на Шери, как, прошу прощения, собака на заборе… Ну вот, вы опять съехали на сторону!

Соня страдальчески улыбнулась Бернару, но ничего на его замечание не ответила. Они ехали верхом, а поскольку Соня сидела на лошади первый раз в жизни…

— Почему я всегда считал, что аристократки непременно умеют ездить верхом? — нарочито недоумевал Бернар, с усмешкой наблюдая ее попытки держаться в седле прямо и с достоинством. Прямоты хватало на несколько мгновений, а потом круп лошади словно уходил из-под нее, и Соня заваливалась набок, лихорадочно хватаясь за поводья.

Наконец Бернар сжалился над нею и бесстрастным голосом объявил:

— Привал!

Спешился сам, а потом снял с коня княжну, которая от усталости просто свалилась к нему в руки. Так было в первый день пути, и Соня уже стала сомневаться в том, что она когда-нибудь освоит этот вид передвижения.

После отдыха ей было страшно и подумать, что до вечера опять придется скакать — почему этот мсье Роллан не предложит ехать шагом? В тот вечер она заснула, не раздеваясь. Бернар усмехнулся, но ничего не сказал.

На второй день пути Соня приноровилась сидеть прямо, а на третий спешилась почти самостоятельно — Бернар всего лишь придержал ее.

Теперь они сидели в тени какого-то раскидистого дерева.

Княжна предавалась своим размышлениям, в то время как ее сопровождающий доставал съестные припасы.

…Как она ни сопротивлялась, но свою одиссею рассказала Бернару от начала до конца. Почти. Моменты, которые княжну не слишком красили, но имели место, она благоразумно опустила. О Фуше Соня сказала лишь мимоходом. Собирались, мол, послать с нею одного человека, но он захворал, что-то случилось с его головой…

Но Бернар на ее рассказ о Фуше почему-то заинтересованно откликнулся:

— Вот видите, ваше сиятельство, насколько милостива судьба к некоторым своим любимцам? Как вы считаете, этот человек — выдающийся?

— Ничуть! — несколько горячее, чем следовало, откликнулась Соня. — По-моему, для него в жизни главное — женщины и титулы.

— Иными словами, по-вашему, Фуше человек ничтожный?

— Именно, ничтожный!

— Тогда примите мои соболезнования.

— Чего вдруг?

— Вы не только никогда не найдете для себя мужчину, а значит, не выйдете замуж, но и вообще не сможете жить в светском обществе, тем более при дворе.

— Это почему же? — поинтересовалась уязвленная Соня.

— Потому что мужчины в основном такие, как этот ваш Фуше: интересуются исключительно женщинами и титулами. Причем именно к таким мужчинам судьба на редкость благосклонна.

Роллан посмотрел на ее огорченное лицо и громко расхохотался.

— Такое впечатление, что вы до последнего времени жили в монастыре, где жизнью внешнего мира вовсе не интересовались, но уж никак не при французском дворе.

— Я пробыла в Версале всего около недели, — пробормотала Соня. Прав Бернар, она, как наивная девочка, продолжает смотреть на мир глазами героинь из прочитанных ею книг, хотя жизнь постоянно убеждает ее в ошибочности таких представлений.

Если рассуждать подобно ему, судьба Соню бережет. Иначе зачем тогда она послала ей Бернара? Ведь если бы не он, Соня не только не смогла бы продолжать путь, но скорее всего сразу попалась бы в руки тех, что остановили карету накануне и убили почти всех ее сопровождающих.

Сама она до такого никогда бы не додумалась… Бернар сразу же после разговора с нею исчез на полдня, а потом, вернувшись, выложил ей свой план: он решил отдать внаймы карету. То есть в ней до Страсбурга будут ехать трое торговцев, а управлять экипажем станет специально нанятый им кучер, который хорошо знает дорогу.

Ни в какие подробности своих нанимателей Бернар посвящать не стал, но дал понять, что хозяин приказал перегнать карету в Страсбург и он решил мимоходом заработать. Это торговцы понять могли: в самом деле, чего гонять пустой экипаж, а им самим ехать в куда менее удобном многоместном дилижансе?

Стало понятным, почему молодой человек — явный пройдоха! — взял с них совсем недорого. Сколько бы ни взял, а ему хватило, чтобы и кучеру заплатить, и себе оставить на мелкие расходы. От Сони он не стал своей небольшой прибыли скрывать, а она ни на что и не претендовала — денег ей и своих хватало.

Таким образом, в удобной карете ехали другие, а княжна с Бернаром теперь добирались до границы верхом. Причем Соня — в мужской одежде. Ей пришлось с помощью Люси подогнать по себе один из костюмов Савари, найденных в его багаже. Остальные вещи графа она отдала Бернару — по его замыслу, молодые люди должны были вместе прибыть в Вену в карете как муж и жена по тем документам, которые в Версале передала ей герцогиня де Полиньяк.

Теперь они оба останавливались на ночь на придорожных постоялых дворах как двое друзей, садились обычно в наименее освещенном углу, а потом поднимались в отведенную им комнату.

До сих пор никто не заподозрил в переодетой Соне женщину.

Поначалу Соню пугала необходимость ночевать в одной комнате с Бернаром. Правда, то же самое выпадало на ее долю и с Тредиаковским, но Григорий был соотечественником, законы чести не считал пустым звуком. Словом, его она почти не боялась.

Иное дело Бернар Роллан. Его Соня не знала. Как и не была до конца уверена в том, что может ему доверять. К ее немалому удивлению, бравый француз не только не пытался нарушить незримую границу между ними, но и вообще, казалось, не смотрел на Соню как на привлекательную женщину.

Да, спутница. Да, женщина, которой иногда нужно помочь, но и только.

Как бы то ни было, погоню со своего следа они сбили. Пока. Торговцы, ехавшие в карете, не знали, что владелец кареты едет той же дорогой с разницей всего часа в два, так что пассажиры могли бы лишь пояснить, что карету они наняли до Страсбурга. То же самое сказал бы и кучер — его дело карету перегнать, а с седоками или без — ему все равно!

Чем дольше они ехали без всяких происшествий, тем более Соня отдавала должное плану Бернара. В конце концов, для нее главное — доставить письмо австрийскому эрцгерцогу, в чем ей как раз и собираются помешать весьма влиятельные силы.

— Не хотите же вы сказать, будто знаете, что это за силы? — поддела Соня своего спутника.

Однако в ответ на ее насмешку он неожиданно посерьезнел и ответил:

— Думаю, что знаю. Есть люди, преследующие каждый свои собственные цели, но объединяет их одно: все они против правительства. Король называет их заговорщиками, а я назвал бы их освободителями от тирании…

Он осекся и замолчал — по всему выходило, что он этих самых заговорщиков одобряет.

— Один человек… — Соня вдруг подумала, стоит ли упоминать имя Тредиаковского, — говорил, что во Франции сейчас брожения…

— Во Франции сейчас не тот король, — криво усмехнулся Бернар.

Соня поймала себя на мысли, что еще совсем недавно она бы таким высказываниям ужаснулась, а сейчас слушает почти спокойно, то есть размышляет про себя, что уж она ко всяким там заговорщикам ни за что не примкнет, ибо королевская власть — от бога!

Но странно: только что она саму себя уверяла, что королевская власть божественна, и вот уже ей захотелось опять задать своему товарищу вопрос:

— Бернар, а каким, вы считаете, должен быть король?

Поскольку она сейчас сидела, опершись спиной о ствол дерева, а молодой человек доставал из дорожного мешка еду, то, занятый, он и ответил не сразу.

— Король должен быть твердым, временами жестоким, а главное, чувствовать опасность, чтобы вовремя ее предотвратить. Никогда не поверю, что соглядатаи не доносят нашему монарху, что в королевстве не все ладно. Но он отчего-то считает, что народ — вовсе не такая сила, которую следует бояться… Знаете ли вы, что за время своего правления наш Людовик XVI ни разу не проехал по стране, а ежели подданные короля своего никогда не видели, то и верят они рассказам о короле тех, кого королевская власть не устраивает. Ежели к тому же бедняк голодает и не получает помощи от своего монарха, то он в конце концов возьмется за вилы и топоры — у кого что есть — и пойдет свергать короля.

— Какие ужасы вы рассказываете! — содрогнулась Соня.

— Вам, мадемуазель Софи, куда как легче, вас эти ужасы не коснутся, если, конечно, вы вовремя уедете из Франции и не попадете под горячую руку Кого-нибудь из «освободителей» страны. Взять хотя бы случай, что произошел с вами недавно. Хорошо, что вы догадались схорониться в кустах. Ведь во время всяких смут женщины и дети страдают больше всех… Эк я разговорился! Он, будто сам себе удивившись, умолк.

— А почему вы хотите, чтобы мы ехали именно в Страсбург? — Соня задала вопрос, который интересовал ее с самого начала.

— В свое время я учился в тамошнем университете, — коротко ответил он.

— Почему-то я решила, что вы учились в Париже… Вы думаете, там еще остались кое-кто из ваших друзей и они вам помогут?

— Это не просто мои друзья, это выдающиеся люди! — воскликнул Бернар и смолк, точно устыдившись своего энтузиазма. — Из-за них я даже в какой-то момент пожалел, что не родился немцем.

— Вот как, вы знаете немецкий язык? — несколько смешалась Соня. Что же это получается: она чуть ли не с первого взгляда отнесла Бернара к людям ничтожным и малообразованным. А теперь с каждым разом открывает в нем все больше достоинств.

— Надеюсь, в совершенстве, — скромно ответил он, чем поверг княжну в еще большее смущение.

Бернар разложил на траве их нехитрый обед: кусок жареного каплуна, фляжку разбавленного водой красного вина. Соня понемногу привыкла его пить. Прежде ей было странно, как можно утолять жажду вином, а не водой?

Погода стояла великолепная — лето уходило, но днем солнце припекало еще довольно жарко, и уставшая княжна не заметила, как задремала.

И приснился ей сон, какой-то странный, непонятно из каких глубин памяти выплывший, ибо ничего подобного с Соней никогда не происходило и о таком она никогда не читала.

Княжна танцевала какой-то старинный танец. Пары в нем двигались медленно, церемонно. Кавалеры в белых париках и узких обтягивающих панталонах медленно кружили своих дам, едва касаясь их кончиками пальцев. Соня случайно взглянула на потолок, но его не оказалось. В странной зале были стены, как и положено, а крыши не было. Неожиданно музыканты сбились, хрипло скрипнули смычки и бессильно смолкли, танцоры в непонятном страхе заметались, глядя на ночное звездное небо вместо потолка. Вдруг оттуда прянула вниз огромная черная птица и схватила стоявшую рядом с Соней молоденькую девушку. Княжна отчетливо увидела ее помертвевшее лицо, разинутый в беззвучном крике рот и рваную кровавую рану на шее жертвы.

Потом Соня очутилась в небольшой комнатке, похожей на темницу, с крошечным окошком высоко под потолком, из которого в комнату сочился серый, будто осязаемый свет.

Дверь в этом, похоже, узилище была плотно закрыта, и никакой ручки или засова на ней не было видно. Соня стояла у стены и спиной ощущала ее шершавость.

Неожиданно пол посреди камеры вздыбился, Соня увидела люк, от которого вниз вели каменные сырые ступени. Из открывшегося проема показалась чья-то женская рука, украшенная дорогим перстнем с топазом, и пальцем поманила Соню. Та в испуге отшатнулась и сильно ударилась затылком о… ствол дерева, подле которого она сидела!

— Бедная девочка! — неожиданно мягко сказал Бернар, который, оказывается, сидел напротив и наблюдал за нею во время ее короткого сна. — Вы и впрямь донельзя устали.

— Что это вы взялись меня жалеть? — ворчливо поинтересовалась Соня. — Мне это даже подозрительно. Хотите сказать, что нам пора в дорогу и нечего здесь рассиживаться?

— Увы, я должен признаться, что это так, — со вздохом проговорил Бернар. — Вы заметили, что в последнем трактире я ненадолго покидал вас?

— Заметила, — кивнула девушка, — но подумала, мало ли у вас какая нужда.

— На самом же деле за парочку серебряных монет я узнал, что по вашему следу идет не одна группа людей, а целых две.

— Этого не может быть! — прошептала Соня, чувствуя, как кровь отливает у нее от лица.

— Не хотите — не верьте, — вроде равнодушно пожал плечами француз, но было видно, что недоверие княжны его задело. — Чего бы это я стал вас пугать, когда обстоятельства и так складываются не в вашу пользу. Впрочем…

Он задумался и так и застыл, не донеся руку с остатками еды до мешка.

— Одно меня радует, — наконец сообщил он. — Пока что ни один не догадался, что карета едет сама по себе, а мы — сами по себе. И те и другие ищут женщину-аристократку, путешествующую в карете, и никто не ищет двоих молодых мужчин, которые куда-то торопятся верхом.

После этих речей Соня постаралась забыть про усталость. Она вдруг подумала, что чем быстрее они доберутся до заветного Страсбурга, тем безопаснее окажется их путь до Вены.

Опершись ногой на руку Бернара, она непривычно легко вскочила в седло. Шери тут же отозвалась на ее движение подрагиванием боков. Кажется, и лошадь почувствовала, что на ее спине теперь совсем другая всадница, которая больше не будет надо и не надо натягивать поводья, рвать ей мундштуком губы…

Княжна выпрямилась в седле, подождала, пока Бернар приторочил к седлу мешок со съестными припасами и тоже вскочил на своего коня. Увы, так взлетать в седло, почти не касаясь стремени, Соня вряд ли научится.

24

На следующий день они проскакали немало лье, прежде чем Бернар разрешил спешиться.

— Я понимаю, что мы торопимся, — недоумевала Соня, — но зачем так уж жилы тянуть?

— Жилы тянуть, — повторил за нею Бернар. — У вас очень богатый язык. Так вот, я не стал заранее вас расстраивать — мы торопились, потому что пришлось сделать изрядный крюк и на время уйти с наезженного тракта. Я неплохо знаю эти места, потому могу сказать: с задачей мы с вами справились неплохо. Откровенно говоря, я боялся слишком увеличивать расстояние между нами и нашей каретой. Этот наш наемный кучер… Думаю, с ним надо держать ухо востро.

— Вы думаете, он шпион? — предположила Соня.

Бернар рассмеялся:

— Что вы, для этого у него маловато мозгов. Но вот украсть нашу карету и продать ее он вполне сможет, если в нужный момент нас не окажется рядом.

— Тогда поскакали дальше, — заторопилась Соня, — что это вы тут разлеглись? Если ради меня, то я вполне приспособилась к верховой езде и даже стала находить в ней некоторое удовольствие.

— Должен разочаровать вас, дорогая мадемуазель, именно сейчас я наконец решил подумать о себе и немного отдохнуть. Посмотрите, какой прекрасный солнечный день. С завтрашнего дня начнутся дожди, так уже не поблаженствуешь.

Они остановились на поляне небольшого, довольно редкого леса, и теперь, после обеда, Бернар развалился на ложе, которое соорудил из попоны.

— Я предложил бы вам, ваше сиятельство, прилечь рядом, — нахально заявил он, — но думаю, что вы не станете ронять свою честь, устраиваясь на попоне с бедным крестьянином.

А между тем Соня почувствовала прямо-таки жгучее желание вытянуться во весь рост, расправить занемевшие от долгой скачки члены и полежать вот так, бездумно глядя в ясное голубое небо. Но Бернар прав, для этого ей пришлось бы пересилить себя, и совсем не по той причине, о которой говорил с насмешкой ее товарищ.

В настоящее время Соня занималась самоедством. И выносила себе приговор более чем суровый: мало того что она неоправданно высокомерна, самолюбива, не разбирается в людях, не знает самых простых вещей о жизни, и о мужчинах в частности, не… Этих «не» собралось бы великое множество, если бы ее не перебил голос мсье Роллана:

— Ваше сиятельство рассказали мне многое из своих приключений, чему, надо сказать, я даже позавидовал.

— Вы позавидовали мне? — изумилась Соня.

— Именно вам! Подумать только, поменять одну жизнь на принципиально другую, прыгнуть из тихого омута в бурную реку — многим ли девицам выпадает такое счастье?.. Правильно, немногим. И далеко не каждый мужчина может сказать, что его жизнь полна приключений.

— Но разве вы не согласны, что далеко не все то, что произошло со мной, хотелось бы пережить еще раз?

— Возможно, мне трудно судить, — легко согласился Бернар, — тем более что в спешке вы так и не успели досказать мне свою одиссею.

— Разве? А что бы вы еще хотели узнать?

— Например, вы только упомянули, что на балу встретили своего соотечественника, с которым ехали вместе во Францию. А дальше? Как повел себя тот… погодите, как же его звали… ага, Грегор. Как он объяснил вам, что бросил вас на съедение некоему Меченому? Извинился хотя бы?

— Его извинения больше походили на издевательства, а может, я просто была излишне раздражена… Словом, я не нашла ничего лучше, чем вызвать его на дуэль.

— Что, на дуэль?!

Бернар, только что лежавший расслабленно, чуть не подскочил.

— О таком я еще не слышал. Как и о том, что женщина владеет шпагой.

Тут бы Соне сказать, что шпагой она совсем не владеет, что ей успели показать только простейшие приемы, но насмешка в глазах молодого Роллана заставила ее о подобных «мелочах» умолчать. И, как всякая ложь, она в конце концов сыграла с княжной плохую шутку.

Бернар потянулся на своем ложе и упруго вскочил, будто в задумчивости вынимая шпагу из ножен. Соня, одетая, как обычно, в мужской костюм, тоже имела при себе шпагу.

— Не откажете ли, мадемуазель Софи, в небольшой просьбе вашему сопровождающему? Не согласитесь ли немного пофехтовать со мной? Мне так давно не приходилось вынимать свою шпагу из ножен. Небось она уже и заржавела, бедняжка!

Ум Сони заметался в поисках выхода: кто ее тянул за язык! С чего она расхвасталась перед мужчиной? Может, просто сказать, что по-настоящему она держала шпагу в руках всего один раз — когда Жозеф Фуше по поручению герцогини де Полиньяк начал обучать иностранную княжну фехтованию — на всякий случай?

«Признайся Бернару в своей глупой выходке с приглашением на дуэль Григория Тредиаковского! Скажи, что ты просто пошутила, — посоветовал ей внутренний голос. — И ничего больше не надо будет делать. Отдохнете еще немного и поедете дальше…»

Но Соня не послушалась. По русской привычке понадеялась на «авось» и встала в позицию.

Уж это-то за время хотя бы и одного урока она усвоила.

Увы, это все, что она умела. Бернар как-то изящно крутанул кистью вместе со шпагой, Сонина шпага отлетела на несколько метров, а она вынуждена была замереть с клинком у горла.

— А теперь, ваше сиятельство, медленно протяните руку к своему потайному карману, где у вас спрятано письмо королевы, и так же медленно отдайте его мне.

Несмотря на серьезный и даже жесткий тон Роллана, Соня отчего-то решила, что он таким образом наказывает ее за детскую похвальбу, и расхохоталась. Но тут же смех замер у нее в горле, потому что, откинув голову назад, а потом вернув ее в прежнее положение, она напоролась на острие шпаги и оцарапала шею.

Она изумленно взглянула на Бернара, но он и не подумал отвести клинок.

— Ну же, мадемуазель Софи, я жду письмо.

Соня все еще ничего не понимала.

— Как же я достану его, если я не могу сделать ни одного движения, — обиженно сказала она; может, он не понял, что сделал ей больно?

— Надеюсь, вы будете хорошей девочкой и не попытаетесь убежать или позвать на помощь? Да и кто услышит вас в лесу?

Но тут раздался конский топот, и к дереву, у которого они расположились на отдых, вылетели два всадника. Один выехал вперед, а второй, одетый намного скромнее первого, что говорило о его принадлежности к слугам, держался чуть позади. Его господин резко натянул поводья, конь остановился, и Бернар нехотя отнял шпагу от шеи княжны.

— Что я вижу! — нарочито весело воскликнул мужчина. — Вооруженный шпагой человек нападает на безоружного! А еще говорят, французы — люди миролюбивые и благородные.

Это был Григорий Тредиаковский. Надо же, как он вовремя подоспел! Бернар между тем обернулся к нему со зловещей ухмылкой и процедил сквозь зубы:

— Вас, господин хороший, это вовсе не касается! Мы с другом всего лишь упражняемся на отдыхе… Симон! — это было имя Софьи для ее мужского образа. — Пойди и подними шпагу!

— Вот как, Софья Николаевна, теперь вас звать Симон? — нарочито возмущенно произнес Григорий, спрыгивая с лошади и будто невзначай кладя руку на пистолет. Его слуга вынул шпагу из простеньких ножен. — Мало того, что вы сбежали от меня, переодевшись в мужское платье, вы, кажется, теперь морочите голову и этому славному человеку?!

— Григорий Васильевич! Гриша! — Она готова была расплакаться от радости при виде Тредиаковского.

Неожиданное превращение Бернара из друга во врага ее ужасно напугало. Чего вдруг письмо королевы понадобилось ему? Человеку, который, судя по всему, так далек от политики?

— Что за амикошонство? Какой я вам Гриша? — продолжал возмущаться тот. — Извольте звать меня как положено — по имени-отчеству!

Потом он обернулся к Бернару, который стоял, все еще сжимая шпагу, и глядел на Григория полным ярости взглядом.

— Лучше бы вам уехать, мсье Роллан, — вроде просительно проговорил Григорий. — Ее сиятельство выполняла мое поручение, но вдруг скрылась из глаз, переоделась отчего-то в мужское платье… Я хочу знать, в чем дело. Думаю, вам лучше при этом не присутствовать. Наше выяснение отношений… Кстати, если вас все еще тянет поупражняться в фехтовании, вы можете вполне рассчитывать на моего слугу. Он охотно окажет вам сию услугу.

Бернар внимательно посмотрел на Жака — а это как раз был слуга, рекомендованный Григорию, — и отчего-то фехтовать с ним ему не захотелось. Он положил руку на круп коня и, не пользуясь стременем, легко вскочил в седло.

— Видали, каков молодец! — громко восхитился Григорий и, когда француз, помедлив, тронул коня, крикнул ему вслед:

— Передайте привет барону де Кастру!

Крикнул, а потом скосил глаз на Софью: удивится она или нет? Соня не удивилась, но понурилась. Сколько она еще будет ошибаться?

Когда затих топот коня Бернара, она повернулась и, грустно улыбаясь, спросила Григория:

— Как вы меня нашли?

— Пришлось попотеть! — кивнул он, с усмешкой поглядывая на княжну. — Целую неделю я, словно какой-нибудь охотник-чухонец, распутывал следы, прикидывал, что да как. Понятное дело, клюнул и на карету, но быстро сообразил: пустышка! Хотели обмануть старика Григория — не тут-то было!

Она хотела засмеяться на его «старика», но Тредиаковский окинул ее таким взглядом, что Соня сочла за лучшее подавить смех. Но смотреть на него влюбленными глазами никто не мог ей запретить. А потом вдруг некая мысль заставила ее встрепенуться:

— Значит, Габриэла де Кастр барону не сестра?

— Почему не сестра? — Тредиаковский даже не удивился ее вопросу, понимая, почему Соня его задает. — Самая настоящая сестра! И Флоримон в самом деле ее украл — какая ему разница, сестра она Себастьяну или не сестра. Ему важно одно: красива девушка или нет. Выкрадывая ее, он ни о чем вообще-то и не знал, а знал бы, думаю, все равно украл. Уж больно девка хороша!

— Она вам понравилась? — невольно ревниво спросила Соня.

— Еще как понравилась! — рассеянно ответил на ее вопрос Григорий, опуская взгляд на еду, разложенную на попоне. — Однако, хозяюшка, соловья баснями не кормят. Или вы пожалеете для своего начальника и его слуги пару кусков хлеба с солью?

Начальника! Сейчас это слово звучало для Сони как музыка.

— Почему же только хлеба? — засуетилась она. — У меня и мясо найдется, и немного вина…

— Небось разбавленного? — сварливо поинтересовался он. — Любят некоторые продукты портить: то водку разбавят, то вино… Присаживайся, Жак, ее сиятельство решила уделить нам толику из своих припасов.

Жак молча присел на край попоны. За все время он не проронил ни единого слова. Наверное, он немой, решила Соня и спокойно сказала Григорию:

— Не хотите, не пейте.

И хотела убрать фляжку с их так называемого стола.

— Ладно уж, оставьте, — милостиво разрешил Григорий. — Придется выпить, помучиться…

Это он говорил уже с набитым ртом. Дать бы ему спокойно поесть, но княжне не терпелось узнать у него все подробности. Она была уверена, что Тредиаковский знает много такого, о чем она и слыхом не слыхивала.

— Скажите, Григорий Васильевич, кто они такие? Ну, барон де Кастр, Бернар Роллан. Они знакомы между собой?

— Понятное дело, знакомы, — ответил, жуя, ее спаситель. — Иначе как бы они изготовили для вас эту ловушку? Наивная вы девушка, ей-богу! Чего вдруг вам приспичило на меня обижаться, выдумывать невесть что? А потом мчаться в гордом одиночестве в какую-то Австрию! Ну, чего вы там потеряли?

— То есть как это — что? Меня попросила королева. Отвезти письмо ее брату…

— А почему она попросила именно вас?

— Ну, я не знаю. Может, ее величеству не к кому больше было обратиться.

— Ха-ха, во всей Франции не нашлось человека, которому можно было бы доверить эту миссию? Разве вы не знаете, как относятся французы к иностранцам?

— Но ведь Мария-Антуанетта не француженка, она австрийка.

— Ну и нашла бы себе курьера из Австрии. Знаете, дорогая княжна, я бы нисколько не удивился, если бы мне сказали, что в том же направлении, но в еще более невзрачной на вид карете или, наоборот, в раззолоченной, принадлежащей какому-нибудь итальянскому графу, некто везет точно такое же письмо…

— Хотите сказать, что я не единственный курьер королевы?

— Хочу сказать, что все может быть. Вероятно, вы опять играете роль живца и за вами охотятся.

— Кто может за мной охотиться? — испугалась Соня. — Я никому ничего плохого не сделала.

— Она ничего плохого не сделала! — передразнил ее Григорий. — Вы — курьер Марии-Антуанетты, и этим все сказано. А в стране, где королевская власть терпит крах, всегда есть заговорщики. Возможно, письмо королевы нужно им как последний довод, чтобы осудить царствующих супругов, а там и свергнуть их…

Соня слушала своего товарища, сжавшись в комок от страха:

— Господи, куда я попала?

— Попали, как кур в ощип!.. Я было так на вас осерчал, что хотел все бросить. Думаю, пусть сама и расхлебывает кашу, которую заварила. Потом жалко стало. Пропадет, думаю, ни за грош… Я ожидал, что правление этой венценосной пары добром не кончится. А когда прочитал, что во время венчания Марии-Антуанетты с Людовиком придворные хлынули к алтарю и задавили насмерть нескольких швейцарских гвардейцев, а потом во время гуляния и фейерверка в Париже в толпе погибли сотни человек, понял: плохи их дела!..

— Я никогда не думала, что вы верите в приметы, — подивилась Соня.

— Вот и не верь после этого приметам. Как начали свое правление, так и закончат.

— Это известно уже наверняка? — отчего-то понизив голос, спросила Соня.

— Я так думаю, — сказал, как припечатал, Григорий.

Соня перевела взгляд на Жака — тот ел мало, и на его лице не отражалось никаких чувств, словно он и впрямь был глухонемой.

— Скажите, а вы узнали что-нибудь о Бернаре Роллане? — спросила она. — Это его настоящее имя?

— Я узнал о нем все, что было можно, — самодовольно произнес Григорий. — Потому мне и пришлось задержаться. Недаром ведь мы с Жаком догнали вас только сейчас. Имя подлинное, вот только чего вдруг он дома объявился, никто понять не мог. Отец с сестрой знали, что Бернар в Париже, служит секретарем у одного известного человека, и вдруг он приехал. Пояснил родным туманно, что у него тут дело…

Софья украдкой облегченно вздохнула: ей не хотелось думать, будто Люси — помощница брата в ее одурачивании.

— Кстати, когда де Кастр не обнаружил вас в карете, он вскочил на коня и помчался к Бернару, приказав ему, как хорошо знающему местность, немедленно отыскать беглянку. Бернар, конечно, так бы и сделал, но тут вмешался случай — на вас наткнулась возвращающаяся от подруги сестра. Раз получалось так, что вы сами предложили Бернару сопровождать вас, товарищи посоветовали ему случаем воспользоваться и на законных правах попасть к австрийскому двору. Но ситуация изменилась: Бернару приказали забрать у вас письмо королевы сегодня же.

— Думаете, они больше не станут меня преследовать? — спросила Соня о том, что волновало ее больше всего.

— А вот на это надеяться не стоит, — задумчиво проговорил Григорий, поднимаясь на ноги. — Кажется, червячка я заморил. Ты как, Жак, наелся?

Тот молча кивнул.

— Тогда пора, как говорится, и честь знать. По коням, княжна, по коням! Один мой знакомый любит приговаривать в таких случаях: давай бог ноги! Иными словами, пора ехать, пока недоброжелатели нас не настигли.

— Куда ехать?

— Как куда, разве вы с мсье Ролланом не в Страсбург направлялись?

— С ним — да, а с вами?

— И с нами — туда же! — довольно усмехнулся Григорий. — Часа три быстрой езды, и я приведу вас к одному уютному трактирчику, где делают славную печеночную колбасу. Просто пальчики оближешь! Вы, Софья Николаевна, любите печеночную колбасу?

— Вы опять притворяетесь, будто ничего не случилось.

— Имеете в виду небольшую стычку с неким Бернаром?

— Я имею в виду ваше намерение и впредь держать меня при себе в качестве марионетки! — яростно произнесла Соня, не трогаясь с места.

— Для начала исполните хотя бы роль хозяйки, — добродушно заметил Тредиаковский.

— Что мне для этого нужно делать?

— Убрать, например, в дорожную суму остатки нашего с вами пропитания.

— Мне убрать это? — удивилась Соня, показывая рукой на остатки пищи.

— Ну не мне же! Обычно такими делами занимаются женщины.

— Или слуги, — язвительно проговорила она.

— Или слуги, — согласился он, — но поскольку у вас служанки нет, а мой Жак не знает, что у вас за вещи и где что лежит, придется сделать все вам. Или, если хотите, оставим все здесь. Мало ли кому пригодится: не людям, так зверушкам каким…

«Еще не хватало, отдавать еду зверушкам! — думала Соня, укладывая все в дорожную сумку. — Даже жалко, что Бернар — заговорщик. Уж он-то понимал разницу между мной и собой».

«Может, ты хочешь вернуться к такому хорошему Бернару? — ехидно спросил ее внутренний голос. — И оставить этого вредного Тредиаковского?»

Впрочем, собранную сумку принял у нее из рук Жак и молча стал приторачивать к своему седлу. Григорий подошел к своему коню.

— Собирайтесь, а я пока посмотрю, в каком состоянии мой конь. Последние верст пятьдесят ему приходилось не сладко — бездушный хозяин едва его не загнал!

— Как вы думаете, Григорий Васильевич, не стоит ли мне опять переодеться в женское платье? — сказала Соня ему в спину.

— Думаю, не стоит. Вы ведь уже приноровились ездить в мужском седле, а так вам нужно будет доставать женское. И потом… к чему нам эти нескромные взгляды, лицезрение ваших парижских туалетов?

Интересно, откуда он знает про туалеты?

— Думаю, надо отдать должное мсье Роллану, он хорошо придумал с вашим переодеванием.

— Так что же это получается? — Соня даже остановилась от осенившей ее догадки. — Все эти дни мы с Бернаром скрывались от вас? Или кто-то еще меня преследовал?

Тредиаковский остановился и насмешливо посмотрел на нее: мол, наконец-то додумалась!

— Зачем же заговорщикам было вас преследовать, если тот, кому поручено было изъять у вас письмо, ехал с вами и едва свою задачу не осуществил? Стало быть, матушка, от меня вы и бежали.

25

Тредиаковский опускал перо в чернильницу, и всякий раз со стуком. Чернил было мало, и эти-то хозяин не хотел давать, держа про запас, трудно сказать, на какой случай.

Соня лежала на кровати поверх одеяла одетая и смотрела на склоненную голову Григория — он снимал копию с письма королевы Марии-Антуанетты.

А до того княжна имела счастье наблюдать, как можно вскрывать запечатанный сургучом конверт, не повреждая его, — аккуратненько, острым ножичком… С каким наслаждением она воткнула бы этот самый ножичек прямо между лопаток этому «писарю»!

Такие кровожадные мысли роились у нее в голове потому, что письмо у Сони Григорий попросту отобрал. А ежели точнее, она отдала ему сама, когда он протянул к ней руку ладонью вверх и сказал:

— Давайте-ка мне это письмо! Ну же, я жду!

Он смотрел на нее, не мигая, и Соня, сама не зная почему, беспрекословно ему подчинилась. А теперь вот лежала и злилась. На себя саму, на Тредиаковского и вообще на всех на свете. Наверное, от злости она плюнула на все правила приличия и на то, что Григорий о ней подумает, — лежала себе, и все!

Конечно, будь вместе с ними Жак, Соня не позволила бы себе так расслабиться, но Жака Тредиаковский отправил вперед — догонять карету.

Он не без основания подозревал, что ее у них могут умыкнуть, а с этой каретой у Григория были связаны свои планы. Для этих планов она была как подарок небес, тем более что его начальство во Франции оказалось не слишком щедрым, оплачивая его будущие дорожные расходы.

А Соня между тем мысленно жаловалась на судьбу — жизнь складывалась у нее вовсе не так, как она ее себе представляла. Она думала, что будет богатой, благополучной дамой, со своей каретой, слугами, а приключения будут происходить, когда она захочет и к ним как следует приготовится. И уж конечно, она не думала, что ей придется кому-нибудь подчиняться. Неизвестно кому и неизвестно зачем.

Отдала письмо королевы, которое та поручила отвезти брату… Может, в нем Мария-Антуанетта просила о помощи? Соня и сама не знала, что в нем, а Григорий не только прочел то, что ему читать было не положено, но еще и сидит, спокойно его переписывает!

Отдавая ему письмо, Соня пыталась сказать что-то. Вроде того, что читать чужие письма нехорошо.

— Нехорошо? — переспросил ее этот тайный агент. — Читать чужие письма недопустимо! Дурной тон. Воспитанный человек на такое не пойдет… По большому счету, это ведь и не письмо, а королевское послание. Иными словами, политика. Так что и незачем вам переживать!

Соня не сразу поняла, что ее начальник над нею просто издевается. Так и дала бы ему по голове!

А тот наконец переписывание закончил, аккуратно вложил письмо в конверт, подержал его над свечой, что-то подправил кончиком ножа и отдал его Софье.

— Возьмите ваше письмо, Софья Николаевна, ничего с ним не сделалось. Не понимаю, что вы так нервничали? В конце концов, вы не француженка. Радовались бы, что благодаря вам… и мне наша императрица узнает кое-какие французские секреты, и, возможно, они послужат на пользу нашей великой державе… Или вы не хотите способствовать ее процветанию?

— Мне… способствовать процветанию родины? — от удивления Соня даже приподнялась и села на кровати. — Перечитывая чужие письма?

— Господи, как же мне с вами трудно! — Григорий откинулся на стуле и посмотрел на нее. — Хорошо, попробую объяснить. Когда вы предлагали мне ваши услуги, что вы собирались делать?

— Ну… я не знаю. Наверное, собирать сведения, наблюдать и обобщать свои наблюдения.

— А как вы хотели свои сведения собирать? Смелее, вы же не могли не думать об этом.

Соня наморщила лоб, но никакие дельные мысли на ум не шли. Может, работать курьером? Но что это за курьер, который не может защитить от других заинтересованных лиц доверенное ему послание? Да и какой это тайный агент? Курьер — он и есть курьер.

— Может, общаться с нужными людьми, вызывать их на разговор или слушать, что говорят другие…

— Та-ак! Значит, читать чужие письма плохо, а подслушивать чужие разговоры — хорошо? Какая у вас, Софья Николаевна, странная мораль! Решили бы уж наконец, чего вы хотите и какому богу молитесь.

— Разве мы молимся не одному богу?

— Вот. Это мне уже нравится. Служим одной державе. А то, что мы окажем небольшую услугу французской королеве, так это же между делом.

— А какое у нас с вами дело?

— Для начала — добраться до Вены и посмотреть, что к чему. Каково настроение у эрцгерцога, какие планы.

Она изумленно посмотрела на Григория.

— Вы говорите об этом так, будто получить аудиенцию у эрцгерцога для вас ничего не стоит.

— Понятное дело. Ведь у нас есть своего рода пропуск — письмо его сестры.

Ах да, Соня совсем об этом забыла! Григорий поднялся, повел плечами и, широко зевнув, перекрестился.

— Ну вот, все дела сделаны, пора и на боковую! Он взялся было за пуговицы, но посмотрел на сидящую Соню и делано удивился:

— А вы, ваше сиятельство, спать не намерены?

— Намерена! — огрызнулась Соня. — Но что-то я не вижу, чтобы вы себе постель готовили. Не собираетесь же вы спать рядом со мной на одной постели?

— Конечно, собираюсь. Не на пол же мне укладываться! Небось с Бернаром не спорили, где кому спать!

Получилось это у Тредиаковского с неким намеком и даже грубовато, но он даже не попытался извиниться, а смотрел на Соню чуть ли не враждебно.

Она рассердилась:

— Не спорили, потому что Бернар, хоть и в заговорщиках пребывает, выказал себя человеком воспитанным. Была другая кровать — на нее ложился, не было — на полу укладывался.

— Не-то и попыток не делал рядом угнездиться?

— Ваши намеки, Григорий Васильевич, мне оскорбительны. Бернар таких попыток не делал!

— Так я и поверил, — пробурчал Григорий, — мне сказывали, он женолюб еще тот, ни одной девки смазливой не пропустит.

— Я вам не девка!

— Хорошо, ваше сиятельство, а только на полу я не лягу! Вон поглядите, по полу тараканы ползают. Ни в жизнь не потерплю, чтобы по мне этакая пакость лазила. Ежели хотите, ложитесь на пол сами.

— Что? Мне — на пол?! — возмутилась Соня. — Ни за что!

— Тогда садитесь за стол и сидите до утра. Другого выхода нет.

— Но я, я никогда не спала в одной постели с мужчиной…

— Так вы за себя боитесь или за меня?

— Я боюсь за себя, — твердо сказала девушка.

— Ага, вот, значит, как. Вы так ко мне неравнодушны, что захотите приласкать…

— Как вам не стыдно!

— Стыдно, ваше сиятельство, еще как стыдно! Шутки какие-то дурацкие произношу, прошу прощения… А только на пол все равно не лягу, и не уговаривайте!.. Могу разве предложить выход…

— Какой? — у Сони появилась надежда.

— Положить между нами обнаженный меч.

Он над нею смеется! Соня откровенно запаниковала. Ситуация становилась двусмысленной. Она не знала, что создал ее сам Тредиаковский. Когда хозяин спросил его, не желает ли он комнату с двумя кроватями, Григорий отмахнулся:

— На одну ночь-то? Ничего, мы с братом люди привычные, поспим и так…

А тому и лучше. По нынешним временам мало кто в одиночку путешествует, так что люди две кровати просят.

Между тем Тредиаковский как ни в чем не бывало обратился к Соне:

— Свечу задувать, Софья Николаевна? С вашего позволения, я у стенки лягу. Ежели вы так уж меня опасаетесь, можете в одежде почивать. Я отвернусь к стене да и в сон как в яму кану… Сильно храпеть стану, так вы меня за плечо потрясите.

Он и вправду сделал все как сказал. Задул свечу. В темноте Соня слышала, как он раздевается, а потом укладывается, шурша матрасом.

— Спокойной ночи, Софья Николаевна!

— Спокойной ночи, — пролепетала она, сжимая коленями дрожащие руки — она так и осталась сидеть на краю кровати.

Григорий немного поворочался и вскоре мерно засопел. Соня тоже хотела спать, но никак не могла заставить себя лечь рядом с ним. Пока они были на «вы» и между ними не было отношений больших, чем между людьми, объединенными одной службой, одной целью, они как бы оставались у той последней черты, перешагнуть которую Соня в глубине души панически боялась.

Страх этот, наверное, был глупого свойства. Ей казалось, что стоит вступить с Григорием в интимные отношения, как она станет уязвимой, доступной каждому мужчине. Любой из них будет недоумевать, чего она им отказывает теперь, когда ей больше нечего хранить.

Ей казалось, что церковный брак в какой-то мере защищает от этого страха, но только самую малость…

Вдруг оживший внутренний голос стал откровенно над нею потешаться. «Ты сидишь тут, дрожишь от страха, а твой напарник ни о чем таком и не думает. Сопит себе… Он прав — утром вам предстоит дальняя дорога, а ты, усталая, будешь, на лошади верхом едучи, засыпать!»

Григорий предлагал ей лечь в одежде или положить между ними обнаженный меч. Меча нет, одежда есть. Соня осторожно прилегла на самый край кровати. И не заметила, как заснула.

Разбудил ее, как, впрочем, и Тредиаковского, осторожный стук в дверь. Наверное, спросонья Соня подошла к двери и отодвинула щеколду.

— Не открывайте! — крикнул ей Григорий, но опоздал.

В комнату ворвались двое людей, опять в масках, вооруженные один шпагой, другой — пистолетом.

— Письмо королевы! — глухо приказал из-под маски мужчина, вооруженный шпагой. И для наглядности направил клинок в грудь ошеломленной Софьи.

Хорошо хоть не к горлу, как в прошлый раз Бернар… Она беспомощно оглянулась на стоящего у кровати Григория — и когда он успел одеться?

— Отдайте им это проклятое письмо, Софья Николаевна, — спокойно посоветовал он, — не станете же вы ради него рисковать жизнью. Наши заговорщики на этот раз вознамерились забрать его любыми средствами.

— Уж будьте спокойны, на этот раз заберем! — почему-то весело сказал один из непрошеных гостей. — Нам без письма никак нельзя возвращаться!

Письмо Соне отдавать не хотелось. Она столько перенесла, чтобы сохранить его, можно сказать, проскакала верхом пол-Франции. Из-за него погибло столько людей. И что, вот так взять и отдать?

— Поторопитесь, ваше сиятельство, — произнес второй явно измененным голосом. — Не тяните время, никто вам на помощь не придет. Сейчас глубокая ночь, все спят…

Княжне ничего не оставалось, как отдать незваным гостям письмо. Тот, кто его принял, молча поклонился Соне, затем посетители неслышно удалились, а Соня присела у стола и залилась слезами.

Тредиаковский подошел к ней и неловко погладил по спине.

— Полно, Софья Николаевна, полно, ничего страшного не случилось. Вы даже радоваться должны: благодаря тому, что вы отвлекли на себя внимание заговорщиков, настоящий курьер доставит письмо королевы брату. Вряд ли ему кто-то станет чинить такие же препоны…

Но чем больше он ее успокаивал, тем горше Соня плакала.

— Вам хорошо говорить, вы столько всего знаете и умеете, вы любите свою работу, а я? Я никому не нужна. Родной брат первым делом решил от меня избавиться. Жених бросил… Зачем вы согласились, чтобы я вам помогала? Чем может помочь такая неумеха, как я?

Григорий приподнял ее со стула и прижал к груди.

— Все, что вы говорите, это неправда. Вы слышите, Софья Николаевна? Соня, перестаньте!

Он стал целовать ее в мокрые от слез глаза. Обнимал ее все крепче, но она, вся в переживаниях, никак не откликалась на его объятия.

Молодой человек со вздохом отстранил ее от себя и проговорил несколько раскаянно:

— И жених вас не бросал. Это он в запале сбежал, вас не предупредив. А потом опомнился.

— Вы-то откуда об этом знаете?

Соня тоже вдруг осознала, что Григорий ее обнимал, а она ничуть этому не противилась… Но он упомянул о Леониде. От удивления слезы у Сони в момент высохли.

— Это вы так думаете или вам кто-то сказал?

— Я совсем недавно с ним разговаривал. На одном постоялом дворе.

— И вы сказали Леониду, где меня найти, как и о том, что вы со мной знакомы?

— Вот еще, ничего я ему не сказал!

— Не сказали? А почему?

— Пусть сам вас поищет, раз он такой везунчик! Мне-то в ваших розысках никто не помогал.

— Но вы куда лучше знаете Францию! — возмутилась Соня. — Вы умеете добывать сведения, а он военный, ему труднее делать это.

— Почему же, военная разведка поставлена у нас очень неплохо… Словом, пусть сам ищет, я ему не указчик. Неужели я похож на дурака?

Последнюю фразу Тредиаковский пробурчал себе под нос, но разгневанная Соня ее услышала.

— Похож, очень даже похож! Вы встретили соотечественника и не захотели ему помочь…

— Я встретил соперника! — скривил губы Григорий. — А для того, чтобы помогать сопернику, надо гораздо больше дури, чем у меня есть!

— Вы — соперник моему жениху? — язвительно осведомилась Соня. — Никакой вы не соперник! Я люблю Леонида и собираюсь выйти за него замуж.

— Это пожалуйста, собирайтесь. Как раз сейчас он мчит в город Нант на крыльях своей любви. Можно сказать, совсем в другую сторону. Отправитесь за ним, вернетесь в Версаль или поедете в Дежансон?

— Это не ваше дело. Куда хочу, туда и поеду! И вообще, какое вы имеете право вмешиваться в мою жизнь?

— Послушайте, да вы, оказывается, сварливая женщина. Недаром я до сей поры не связал себя узами брака. Возьмешь в жены вот такую, с ангельским личиком, а она — чистая дьяволица!

— Я — дьяволица?

— Вы — дьяволица!

Соня подскочила к Тредиаковскому и размахнулась, чтобы влепить ему пощечину. Он не отшатнулся, как сделал бы на его месте другой, а перехватил ее руку, так что княжна просто ударилась грудью о его грудь и попала в его объятия, будто в тиски. При этом ее руки легли ему на плечи и… они поцеловались.

Смутившись, она попыталась высвободиться, но не тут-то было! Григорий попятился назад, к кровати, и она вынуждена была семенить вместе с ним, пока он, ловко перевернувшись, не уронил ее на кровать и придавил своим тяжелым телом.

— Я знаю неподалеку одну православную церковь. Мы могли бы ее завтра посетить, — сказал он ей в самое ухо.

— Зачем? — тяжело дыша, спросила Соня.

— Обвенчаться, дура вы этакая!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Город на юге Франции, близ побережья Средиземного моря.

2

Братство (нем.).

3

О мертвых (следует говорить) или хорошее, или ничего (не говорить) (лат.).

Content

Лариса Шкатула
Шпионка для тайных поручений

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Примечания