Александр Содерберг

Ее андалузский друг

Пролог

Ее взгляд метался между зеркалом заднего вида и дорогой. Мотоцикла она не увидела — во всяком случае, в тот момент. Он только что промелькнул в поле зрения, почти встав на дыбы, и снова исчез из виду. Она держалась в крайнем ряду скоростной трассы, стараясь укрыться за другими машинами.

Мужчина, сидевший на пассажирском сиденье, все время оглядывался назад, пытаясь направлять ее. Она не слышала слов — только панику в его голосе.

Очертания мотоцикла снова возникли в дрожащем зеркале, исчезли, появились снова — он зигзагами пробирался за машинами позади них. Она резко выехала в крайний левый ряд, надавив всем своим весом на педаль газа. Автомобиль завибрировал от мощных оборотов мотора — преодолевая тошноту, она включила последнюю, пятую передачу.

У ног свистел ветер — должно быть, пули попали в корпус машины. Потоки воздуха завывали в отверстиях, сливаясь с гудением мотора — жуткий звук, буквально впивавшийся в тело. Она не помнила, как долго ехала, прежде чем раздались выстрелы — неожиданные, невероятные. Она заметила, что у водителя мотоцикла на голове синий шлем с темным щитком, а у стрелка, сидящего у него за спиной, — черный, без щитка. На долю секунды их взгляды встретились — она успела заметить пустоту в его глазах.

Их обстреляли слева, звуки выстрелов вдруг возникли из ниоткуда, пули загрохотали по металлу. Внутри машины что-то зазвенело, словно кто-то ударил цепью по железному листу. В следующую секунду она услышала крик, но даже не поняла, кто кричал — она сама или ее спутник. Она бросила на него быстрый взгляд. Он мгновенно изменился — на его лице отразились страх и нервозность, сменяющиеся гневом. Застывший взгляд, морщинка на лбу, подергивания в уголке глаза. Он снова набрал короткий номер на своем телефоне. Во второй раз с того момента, как их обстреляли, ждал, прижав трубку к уху, устремив вперед невидящий взгляд, но, не дождавшись ответа, нажал на кнопку отключения.

И снова мотоцикл на полной скорости стал приближаться к ним. Ее спутник крикнул, чтобы она ехала быстрее. Однако она понимала, что скорость их не спасет, и уж тем более его крики. Во рту она ощущала металлический привкус, в голове гудело. Паника перешла все пределы, руки уже не дрожали, просто налились свинцом, словно вести машину было физически тяжело. А мотоцикл снова поравнялся с ними, как непобедимый враг. Бросив быстрый взгляд влево, она увидела короткий ствол пистолета, наведенного прямо на нее, и инстинктивно пригнулась. Пистолет изрыгал из себя пули, жесткие удары отдавались во всем корпусе машины, боковое окно разбилось, обдав ее дождем осколков. Она лежала на дне машины, низко опустив голову, продолжая давить ногой на газ. Автомобиль несся вперед сам по себе — она понятия не имела, что происходит перед ними на дороге. Успела заметить, как ее спутник открыл бардачок, в котором оказалось несколько запасных магазинов, увидела у него в руках пистолет. Затем — удар, скрежет железа по металлу. Отвратительный звук с правой стороны, когда машина врезалась в металлическое ограждение трассы. Скрип и завывание, автомобиль накренился, запахло паленым.

Она выпрямилась, вырулила, выровняла машину и снова оказалась на проезжей части, бросила взгляд через плечо — мотоцикл держался чуть наискосок позади них. Ее спутник громко выругался, перегнулся через нее и трижды выстрелил через ее окно. Выстрелы оглушительно прогрохотали в машине, мотоцикл притормозил и исчез из виду.

— Сколько нам еще ехать? — спросила она.

Он посмотрел на нее, словно не понимая вопроса, затем, наверное, услышал его, как эхо, отдававшееся в голове.

— Не знаю…

Она вжала педаль в пол, стрелка спидометра задрожала, машину занесло на большой скорости. Снова быстрый взгляд в зеркало заднего вида.

— Он опять здесь, — проговорила она.

Мужчина попытался открыть окно на своей стороне, однако при столкновении с ограждением дверь сильно пострадала и стекло заклинило. Опершись об нее, он поднял правую ногу и мощным ударом разбил стекло. Осколки посыпались наружу. Рукояткой пистолета он выбил оставшееся, высунулся из окна и выстрелил в преследователя, который успел снова отдалиться от них. Она поняла всю безнадежность их ситуации. Тон задавал мотоцикл.

Стало тихо, словно кто-то выключил звук. Они неслись вперед по шоссе, глядя прямо перед собой, стараясь свыкнуться с мыслью о неизбежной, подступающей к ним вплотную смерти, — бледные, не способные понять происходящее. У него был печальный вид, голова упала на грудь, в глазах застыло выражение горькой обреченности.

— Скажи хоть что-нибудь! — громко потребовала она, по-прежнему крепко держа руль и не отрывая глаз от дороги.

Поначалу он не ответил, погрузившись в свои мысли. Потом повернулся к ней:

— Прости меня, София!

Часть первая

Стокгольм, шестью неделями раньше, май

1

Ей часто говорили, что по виду и манере держаться она не похожа на медсестру. София так и не поняла до конца, комплимент это или оскорбление. У нее были длинные темные волосы и зеленые глаза, в которых притаился смех. На самом деле она далеко не всегда собиралась смеяться — это было лишь внешнее впечатление. Она как будто родилась с этой лукавой искоркой в глазах.

Лестница скрипела у нее под ногами. Этот дом — небольшая желтая вилла постройки 1911 года с мелкой расстекловкой окон, блестящими старинными паркетными полами и малюсеньким садом — был ее местом на земле, об этом она догадалась с первого взгляда.

Окно кухни открыто, за ним царит тихий весенний вечер. Запахи, доносившиеся из сада, наводили на мысль скорее о лете, чем о весне. На самом деле до лета оставалось еще несколько недель, но жара настала преждевременно и не пожелала уходить. Хозяйка дома была благодарна теплу и наслаждалась им — ей нравилось держать двери и окна нараспашку, свободно перемещаться из дома в сад и обратно.

Вдалеке слышался гул мопеда, на дереве пел дрозд и какие-то другие птицы, названий которых она не знала.

София достала посуду и накрыла стол на двоих, поставив самые красивые тарелки, самые изящные бокалы и положив самые дорогие приборы, изо всех сил стараясь избежать обыденности. Она понимала, что ужинать ей придется в одиночестве, — Альберт ел, когда испытывал голод, а это редко совпадало с ее расписанием. Вот на лестнице раздались его шаги — быстрое постукивание кроссовок по ступенькам, чуть тяжеловатое, чуть грубоватое. Альберта менее всего беспокоил шум, который он производил. София улыбнулась ему, когда он вошел в кухню, он ответил лукавой мальчишеской улыбкой, распахнул дверь холодильника, замер, изучая содержимое.

— Закрой холодильник, Альберт!

Он продолжал стоять неподвижно. София поднесла вилку ко рту, рассеянно перелистывая газету. Потом подняла глаза, еще раз повторила ту же фразу, на этот раз — с ноткой раздражения в голосе.

— Я не могу пошевелиться… — проговорил он театральным шепотом.

Она рассмеялась — не столько его неуклюжей шутке, сколько самой манере. Когда он начинал что-то разыгрывать, она радовалась — и даже гордилась им.

— Ну, чем ты сегодня занимался? — спросила она.

Она видела, что он вот-вот рассмеется. Это было в его духе, ему самому всегда очень нравились его собственные шутки. Альберт достал из холодильника бутылку минеральной воды, захлопнул дверцу и уселся на столешницу рядом с мойкой. В бутылке забурлило, когда он отвернул пробку.

— Все просто спятили, — сказал он и отпил глоток.

Альберт начал рассказывать о своем дне — отрывочно, отдельными фрагментами, всплывающими в его памяти в произвольном порядке. Она с улыбкой слушала, как забавно он высказывается об учителях и товарищах. Альберт явно наслаждался тем, что ей нравится его слушать, — но рассказ внезапно закончился. София так и не научилась предчувствовать, когда это произойдет, — просто он умолкал, словно устав от себя и собственного остроумия. Ей хотелось протянуть к нему руки, попросить его остаться, продолжать веселить ее своими милыми и одновременно ироничными рассказами. Однако это не срабатывало. Раньше она уже пробовала удержать его, но ничего хорошего не выходило, так что она позволила ему уйти.

Он исчез в холле. Тишина. Наверное, он переобувался.

— Ты должна мне тысчонку.

— За что?

— Сегодня приходила тетка-уборщица.

— Так не говорят.

Она услышала, как зажужжала молния у него на куртке.

— А как тогда говорят?

Она не могла сообразить. Он уже стоял в дверях.

— Пока, мамочка! — Голос его неожиданно зазвучал нежно.

Дверь захлопнулась, София услышала шаги сына по дорожке под распахнутым окном.

— Позвони, если задержишься! — крикнула она ему вслед.

Вечер София провела как обычно — убрала со стола, навела порядок в кухне, посмотрела телевизор, позвонила подруге, чтобы поболтать ни о чем. Потом пошла и легла, попыталась читать книгу, лежавшую у нее на ночном столике: о женщине, которая обрела новый смысл жизни, начав помогать бездомным детям в Бухаресте. Книга оказалась скучной, а женщина — претенциозной. У Софии нет с ней ничего общего. Закрыв книгу, она заснула — как всегда, одна в своей постели.

Спустя восемь часов прозвонил будильник, заведенный на четверть седьмого. София поднялась, собралась, протерла зеркало в ванной, которое при запотевании оказывалось исписанным разными словами: Альберт, «АИК»[1] и чем-то еще неразборчивым, что сын писал пальцем на зеркале, пока чистил зубы. Сколько раз она просила его так не делать! Он не обращал внимания, и где-то в глубине души ее это почему-то радовало.

Одевшись, она наскоро перекусила, читая первую страницу утренней газеты. Скоро пора отправляться на работу. Раза три ей пришлось крикнуть Альберту, что пора вставать, и четверть часа спустя она села на велосипед, чтобы свежий утренний ветерок помог ей окончательно проснуться.

Он проходил под кличкой Джинс. Они всерьез поверили, что его так зовут. Смеялись, показывали на свои брюки. Джинс!

На самом же деле его звали Йенс, и сейчас он сидел в сарае среди джунглей Парагвая с тремя русскими. Главного у них звали Дмитрием. Это был высокий долговязый парень лет тридцати с лицом ребенка — ребенка, родители которого доводились друг другу родней. Его дружки, Гоша и Виталий, того же возраста — их родители, похоже, состояли в еще более тесном родстве. Парни постоянно смеялись, глаза у них широко расставлены, рты полуоткрыты — судя по всему, они не очень понимали, что происходит.

Дмитрий смешал в пластмассовой канистре сухой мартини, добавил оливки, потряс, разлил по небрежно ополоснутым кофейным чашкам, пролив немного на стол, а затем поднял тост, произнеся что-то по-русски. Его дружки загоготали, все выпили напиток, имевший привкус дизельного топлива.

Йенсу все они активно не нравились. Жуликоватые, неопрятные, нервные… Он старался не показывать своего отвращения, но это плохо получалось — скрывать свои чувства ему всегда было трудно.

— Давайте посмотрим на товар, — предложил он.

Русские возбудились, как дети при виде Деда Мороза. Йенс вышел из сарая к джипу, припаркованному на грязном, слабо освещенном дворе.

Он понятия не имел, зачем эти русские притащились в Парагвай, чтобы посмотреть на товар. Обычно покупатель заказывал у него что-то, а он поставлял и получал деньги, никогда не встречаясь с заказчиком. Но здесь было что-то другое — словно вся сделка, сама покупка оружия казалась им увлекательным приключением. Какими делишками занимались эти парни, он не знал и знать не хотел. Его это не волновало. Они приехали, чтобы посмотреть на товар, пострелять на пробу, надышаться кокаина, потрахаться с проститутками и внести ему второй платеж из трех.

Он привез с собой один «МР7»[2] и один автомат «Steyr AUG».[3] Остальное оружие лежало на складе в Сьюдад-дель-Эсте — упакованное, готовое к отправке.

Русские похватали оружие и стали шутливо целиться друг в друга, выкрикивая: «Hands up! Hands up!» Они хохотали, кричали, движения их были отрывисты. У Дмитрия в щетине застряли крошки кокаина.

Гоша и Виталий подрались из-за «МР7», дергая его каждый на себя и молотя друг друга кулаками по голове. Дмитрий разнял их и снова достал канистру с сухим мартини.

Йенс наблюдал за ними, стоя чуть поодаль, понимая, что дело скоро зайдет слишком далеко. В ближайшее время вернутся парагвайцы, поехавшие за проститутками, чтобы продемонстрировать свое гостеприимство. Русские еще больше нанюхаются, напьются и начнут палить из всего подряд. Йенс заранее знал, что произойдет, но ничего не мог сделать, — ситуация неуправляема. Более всего ему хотелось уехать прочь, однако он вынужден находиться тут до рассвета, без сна, оставаясь трезвым, чтобы получить деньги, когда Дмитрий соизволит с ним расплатиться.

— Джинс, где у тебя эти гребаные патроны?

Он молча указал на джип. Русские распахнули дверцы и принялись шарить внутри. Йенс засунул руку в карман, где еще оставалась одна никотиновая жвачка. Жевать табак он бросил двумя месяцами ранее, а курить — три года назад. Однако сейчас он находился в джунглях в четырех милях от Сьюидад-дель-Эсте, и никотиновые рецепторы в мозгу настойчиво напоминали о своем существовании. Засунув в рот последнюю пластинку, он стал яростно жевать, с отвращением наблюдая за русскими и понимая, что скоро снова начнет курить.

Приходя в больницу, София полностью отдавалась работе. Времени на что-то другое практически не оставалось, к тому же ей не нравилось пить кофе с коллегами — в такой обстановке она чувствовала себя скованно. Не то чтобы она стеснялась — наверное, в ней есть какой-то дефект, она просто не умеет говорить пустые фразы за чашкой кофе. В больнице София работала ради пациентов, а не из набожности или желания помогать другим. Она умела говорить с ними, находить общий язык. Они попадали туда из-за болезни, поэтому по большей части были самими собой, — открытые, человечные, искренние. С ними она чувствовала себя в своей стихии. Именно это и привлекало ее в работе. Пациенты не говорили о пустяках — лишь тогда, когда поправлялись, и тут она покидала их, а они — ее. Вероятно, именно поэтому София с самого начала выбрала эту профессию.

Значит, она живет за счет чужого горя? Возможно, и так, однако она не чувствовала себя паразитом. Это скорее зависимость. Она зависима от откровенности других, открытости, от возможности различить иногда проблески той истиной сущности человека, которая так нечасто проглядывает из-под внешней мишуры. Те пациенты, в суть которых ей удавалось заглянуть, становились ее любимцами. Любимцы практически всегда оказывались людьми степенными — она сама применяла к ним это слово. И когда они появлялись, она словно застывала на мгновение, пытаясь понять и осмыслить их, удивлялась и чувствовала, как ее переполняет смутная надежда. Несгибаемые люди, способные улыбнуться судьбе, наделенные некоей степенностью, — она всегда сразу же узнавала их с первого взгляда, хотя не смогла бы объяснить, как и почему. Редкие люди, у которых душа похожа на цветущий сад, — люди, предпочитающие лучшее хорошему, не боящиеся взглянуть в лицо самим себе и увидеть все свои стороны, даже темные и скрытые.

Взяв поднос, София направилась к Гектору Гусману в одиннадцатую палату. Мужчину привезли тремя днями ранее после того, как его сбила машина на пешеходном переходе в центре города. У него был перелом правой ноги ниже колена. Кроме того, врачи заметили травму селезенки и оставили его в больнице для наблюдения. На вид Гектору можно дать лет сорок пять — красивый, но не слащавый, большой, но не грузный. Он был испанец, но в его облике Софии чудились скандинавские черты. Темные волосы кое-где казались почти русыми. Нос, скулы и подбородок четко очерчены, а кожа имеет золотистый оттенок. Он свободно говорил по-шведски и, вне всяких сомнений, относился к «степенным» — может быть, из-за внимательных глаз, придававших особую красоту его лицу, или из-за той легкости, с которой он держался, несмотря на высокий рост. А может быть, из-за того неподдельного безразличия, с которым он улыбался ей каждый раз, когда она входила в палату, — словно понимая, что она все понимает, отчего ей тоже хотелось улыбнуться ему.

Гектор сидел, откинувшись на спинку кровати, с книгой в руках и очками на носу, делая вид, что погружен в чтение. Когда медсестра заходила в палату, он всегда притворялся, что очень занят и не замечает ее.

София распределила таблетки, разложила в маленькие пластмассовые стаканчики и протянула ему один из них. Он взял его, не отрывая глаз от книги, положил таблетки в рот, взял у нее из рук стакан и запил водой, по-прежнему сосредоточенно глядя в книгу. Она дала ему второе лекарство, с ним он поступил так же.

— Всегда исключительно вкусно, — негромко проговорил Гектор и поднял на нее глаза. — Сегодня на тебе новые серьги, София.

Женщина невольно поднесла руку к уху.

— Может быть, — ответила она.

— Нет-нет, не может быть, а точно, у тебя новые серьги, и они тебе очень к лицу.

Она подошла к двери и открыла ее.

— Можно мне стаканчик соку? Если можно…

— Можно, — ответила София.

В дверях она встретила человека, который представился ей ранее как кузен Гусмана. На самом деле он был совершенно не похож на Гектора — стройный, но мускулистый, высокий, черноволосый, с холодными голубыми глазами, которые, казалось, регистрировали каждую мелочь, каждую деталь. Кузен коротко кивнул ей и сказал что-то Гектору по-испански. Тот ответил, и оба засмеялись. Софии показалось, что шутка имеет отношение к ней, и она забыла про сок.

Гунилла Страндберг сидела в коридоре с букетом цветов в руках и видела, как медсестра вышла из палаты Гектора Гусмана. Гунилла внимательно рассмотрела ее. Не радость ли она заметила в ней? Ту особенную радость, которую человек излучает, сам того не подозревая. Женщина прошла мимо посетительницы. На кармане был прикреплен бейдж, Гунилла успела прочесть имя — София. Она проводила женщину взглядом. У той было красивое лицо — благородное, тонкое, светившееся здоровьем. Медсестра двигалась легко, словно едва касаясь ногами земли. В ее походке было нечто элегантное. Гунилла проводила ее взглядом, пока та не скрылась в другой палате.

Гунилла задумалась. Ее мысли строились на знании человеческих эмоций. Она снова посмотрела в ту сторону, куда ушла София, потом на одиннадцатую палату, где лежал Гектор Гусман. Что-то их связывало. Скрытая энергия, поток чего-то, незаметного глазу. Выходя из палаты, медсестра унесла с собой частичку чего-то необъяснимого.

Гунилла поднялась, прошла по коридору, заглянула в комнату для персонала. Там было пусто. На стене висела схема дежурств на неделю. Быстро оглянувшись, Гунилла зашла в комнату, подошла к схеме и стала водить по ней пальцем.

«Хелена…

Рогер…

Анна…

Карро…

Нике…

София… София Бринкман», — прочла она.

Засунув букет в пустую вазу, стоявшую на каталке возле комнаты для персонала, Гунилла покинула отделение. В лифте она достала мобильный телефон, позвонила в офис и попросила узнать адрес Софии Бринкман.

Вместо того чтобы вернуться в контору на Брахегатан в центре Стокгольма, она пересекла трассу, ведущую от Дандерюдской больницы в город, и свернула в сторону коттеджного поселка Стоксунд. Поначалу она заблудилась в лабиринте мелких улочек, которые никак не желали вести ее к цели, покружила, то поднимаясь вверх, то съезжая вниз. Но в конце концов все же разыскала нужную улочку и нужный дом и остановилась перед небольшой желтой виллой с белыми углами.

Сидя в машине, женщина огляделась. Это был тихий уютный район. Березы начали распускаться. Она вышла, и в ноздри ударил запах сирени. Она прошлась по улице, посмотрела на соседские виллы и снова оглядела домик Софии. Он был красивый, намного меньше соседских — у Гуниллы даже возникло впечатление, что там меньше порядка. Она оглянулась, сравнила еще раз. Нет, у Софии Бринкман все совершенно нормально. Скорее у соседей все чересчур — нелепый перфекционизм, унылый и бездушный порядок. Снова перевела взгляд на дом Софии — здесь все более живое. Нельзя сказать, что фасад только что покрашен, трава только что подстрижена, дорожки только что подсыпаны и окна свежевымыты…

Гунилла решилась войти в калитку и осторожно сделала несколько шагов по дорожке. Заглянула в окно кухни, которое выходило в сад. То, что она могла увидеть, свидетельствовало о вкусе хозяйки. Гармоничное сочетание нового и стиля «под старину» — оригинальный латунный кран, современная плита, столешница из старинного дуба. Люстра под потолком — такая красивая и необычная, что Гунилла ощутила укол зависти. Она стала рассматривать дальше, и взгляд ее упал на букет цветов в большой вазе на окне холла. Гунилла отступила назад, подняла глаза, чтобы осмотреть фасад. Заметила в окне второго этажа еще один симпатичный букет.

В машине по пути обратно в город ее мозг интенсивно перерабатывал полученную информацию.

2

Лежек Смиалы чувствовал себя как собака — собака, оставшаяся без хозяина. Разлучаясь со своим господином, он всегда испытывал тревогу. Но Адальберто Гусман велел ему ехать, объяснив, что он должен делать. Лежек сел в самолет и несколько часов спустя приземлился в Мюнхене.

В последние десять лет он не покидал своего господина — за исключением недельного отпуска раз в три месяца. Его жизнь была разбита на трехмесячные вахты — работа, а потом краткий отпуск. В отпуске он заселялся в какой-нибудь отель, запирался в номере и напивался до бесчувствия. Когда не спал, то смотрел телевизор. Никаких других занятий он не знал, ждал лишь, когда эта неделя закончится, чтобы снова заняться делом. Лежек не понимал, почему Гусман заставляет его брать этот бессмысленный отпуск.

Сейчас он только что вернулся после такой недели. В первые дни чувствовал себя рассеянным, руки дрожали от похмелья, однако он тут же взялся за себя, начал тренироваться и правильно питаться, чтобы восстановить форму.

Лежек сидел за рулем краденого «Форда Фокус» в коттеджном поселке Грюневальд в окрестностях Мюнхена. Огромные виллы, разросшиеся сады, окруженные заборами, — никакого движения.

Гусман дал Лежеку фотографии Кристиана Ханке, ухоженного парня лет двадцати пяти с темными, коротко подстриженными волосами. На увеличенных черно-белых снимках присутствовал и его отец, Ральф Ханке. Лежек еще раз взглянул на фото: улыбки преуспевающих людей, сшитые на заказ костюмы, тщательно уложенные волосы.

Накануне он следил за молодым человеком в бинокль, не позволявший его толком разглядеть. Выяснил о нем лишь то, что тот приехал домой около восьми и оставил свой «БМВ» на улице перед виллой, что с ним была женщина и что в его спальне до двух часов ночи горел свет. А также что на следующее утро в половине восьмого он вышел из дому, прошел к чугунной калитке в каменной стене, пересек улицу, сел в машину и уехал в Мюнхен. Вот из этого Лежеку и предстояло исходить — то была вся информация, собранная им за двадцать четыре часа слежки.

Радио в машине играло беззаботные саксонские шлягеры. Какой-то парень распевал, кажется, с улыбкой до ушей, на заднем плане звучала электрогитара, мелодия была банальна и предсказуема. Лежек различил отдельные слова — «склон горы», «семейные связи» и «эдельвейс». Есть в этом народе какое-то безумие, просто он не мог сформулировать, в чем оно выражается.

Лежек сидел, сложив руки на коленях, спокойно дыша. Стояло ясное утро, в воздухе висела дымка. Лучи солнца проникали сквозь кроны деревьев, окрашивая все вокруг в золотистый цвет. Ему казалось, что здесь так красиво, до боли красиво.

Лежек посмотрел на свои руки — они были в грязи. Установить бомбу оказалось непросто. Он делал это и раньше, когда-то давно, когда работал в разведке. Тогда это было проще и не требовало таких затрат времени, как сейчас, когда блок двигателя обычно заключен в прочную оболочку. Лежек потянулся, на минуту закрыл глаза.

Открыв их, он заметил контуры человека, идущего за деревьями от виллы Кристиана в сторону улицы. Лежек попытался рассмотреть, кто это. Взяв бинокль от Сваровски, лежавший рядом на пассажирском сиденье, он поднес его к глазам. Фигура за деревьями оказалась молодой женщиной. Лежек бросил взгляд на наручные часы — без четверти восемь. Женщина открыла чугунную решетку калитки и вышла на улицу. Лежек нащупал пальцем кнопку наведения фокуса. Женщина была блондинка лет двадцати — двадцати пяти, на ней были большие солнечные очки и дизайнерские «рваные» джинсы, она двинулась к машине уверенной походкой в сапогах на высоких каблуках. Дамская сумочка через плечо. Дорогая дамочка. Лежек поспешно перевел бинокль на виллу. Где же Кристиан, черт побери? Затем снова навел его на женщину, которая перешла улицу и приблизилась к машине. Вместо того чтобы обойти машину и сесть на пассажирское сиденье, она открыла дверцу со стороны водительского сиденья и привычно уселась за руль, положив сумочку рядом с собой. Лежек снова перевел бинокль в сторону виллы — Кристиана Ханке нигде не было видно.

Секунды текли медленно. У Лежека возникло острое желание начать гудеть, открыть дверь и помахать блондинке рукой, привлечь ее внимание, сделав что-то резкое и необычное. Однако он сидел неподвижно, понимая бессмысленность попыток изменить уже заданную ситуацию. В поле зрения бинокля с десятикратным увеличением, под звуки сладкой немецкой мелодии, он увидел, как красивая светловолосая женщина сделала то маленькое движение, которым заводят машину — положив одну руку на руль, наклоняются чуть вперед и поворачивают ключ зажигания правой рукой.

В ту долю секунды, за которую импульс проходит от батареи к стартеру, электрический кабель уловил его и поджег взрывной патрон, который, в свою очередь, поджег комок взрывчатого вещества, прикрепленного к днищу машины.

Взрывная волна подбросила женщину вверх, сломав ей шею о потолок машины, в то время как вся машина приподнялась на полметра от земли. В ту же секунду запылал контейнер с напалмом, который он поместил в машине, и искореженный автомобиль превратился в пылающий ад.

Лежек смотрел в бинокль, как тело женщины загорелось, как она беззвучно сгорала внутри машины. Как исчезли ее светлые красивые волосы, ее красивая ровная кожа… Как постепенно вся она исчезла.

Выехав из Грюневальда, Лежек нашел укромное местечко в лесу и поджег краденый автомобиль. Затем вернулся в Мюнхен, позвонил Гусману, оставив короткое сообщение, что операция прошла не по плану, что Гусману следует быть начеку и иметь под боком друзей. После этого он выбросил телефон в люк, побродил по городу, чтобы убедиться в отсутствии слежки.

Почувствовав себя в безопасности, Лежек остановил такси и поехал в аэропорт. Несколько часов спустя он уже летел назад к своему господину.

С первого дня своего появления в больнице Гектор задавал Софии вопросы — о ее жизни, о детстве, о молодых годах. О семье, о том, что ей нравится и что не нравится. Она заметила, что честно отвечает на его вопросы. Ей даже нравилось находиться в центре его внимания, и, несмотря на поток вопросов, его поведение не казалось ей нескромным. Подойдя вплотную к какой-то теме, которую ей не хотелось поднимать, он вдруг умолкал, словно сам ощущал, что здесь проходит граница ее откровенности. Но чем больше они узнавали друг друга, тем корректнее он держался с ней. В вопросах интимной гигиены все брали на себя коллеги-медбратья, так что у Софии не было особых дел в его палате. Она прокрадывалась к нему потихоньку, притворяясь, что у нее есть дела.

Гектор спросил, не устала ли она.

— А почему ты спрашиваешь?

— У тебя усталый вид.

София свернула полотенце:

— Ты знаешь, как сделать женщине комплимент.

Гектор поджал губы.

— Мне кажется, тебя скоро выпишут, — продолжала она.

Он приподнял одну бровь.

— Хотя не мое дело такое говорить, это решает доктор… Однако я все же это сказала.

София открыла окно, впуская в палату свежий воздух, подошла к пациенту, жестом показала, чтобы он приподнялся, достала из-под его головы подушку и положила на ее место другую. Свою работу она выполняла автоматически. Уголком глаза София видела, как он разглядывает ее. Она подошла к его тумбочке, собираясь взять пустой графин для воды, когда Гектор вдруг схватил ее за руку. Ей следовало бы немедленно высвободить руку и уйти, но она стояла неподвижно. Сердце учащенно билось в груди. Они замерли, как смущенные подростки, впервые прикоснувшиеся друг к другу, не решающиеся даже поднять взгляд. Затем она все же высвободила руку и направилась к двери.

— Тебе еще что-нибудь нужно? — спросила София. Голос плохо повиновался, словно она только что проснулась. Гектор окинул ее пристальным взглядом, покачал головой. София вышла из палаты в коридор.

Он не в ее вкусе, хотела она сказать самой себе. Хотя — а кто в ее вкусе? Ей многие нравились за долгие годы, и ни один не был похож на другого. София убеждала себя, что у нее нет к нему физического влечения, ей просто хочется быть с ним рядом. Она не видела в нем ни любовника, ни мужа, ни друга, ни заботливого отца — или, вернее, видела все это одновременно в самой немыслимой комбинации.

Остаток дня женщина проработала в реанимации. Когда она вернулась в отделение, ни Гектора, ни его вещей в одиннадцатой палате не было.

Все и в самом деле пошло вразнос. Ситуация вышла из-под контроля, как Йенс и предполагал. Проведя несколько минут с бедными парагвайскими проститутками, русские стали палить из всех стволов. Они были под кайфом, стреляли из автоматов наобум. Йенсу пришлось залепить Виталию затрещину. Тот извинился, зажав рукой окровавленный нос. Дмитрий и второй хохотали до упаду.

На следующий день они снова встретились в сарае и обговорили все шаги. Дата поставки, логистика, оплата. Казалось, русским наплевать на детали. Дмитрий предложил Йенсу кокаин и спросил, не хочет ли тот пойти с ними на петушиные бои. Йенс отказался и попрощался.

Один из парагвайцев подвез его до Сьюдад-дель-Эсте. Путь занял два часа. Они пробирались по отвратительным местным дорогам. Сиденье оказалось жестким. Водитель был молчалив. Как всегда в этой стране, над ухом орало вездесущее радио. Всегда слишком громко, с плохим приемом и надрывным дискантом, который в данном случае завывал из двух колонок, установленных на тонких дверцах машины. Однако Йенс уже ко всему привык. У него было время все продумать. План был хорош — не идеален, но хорош, как чаще всего и получалось. Он не мог вспомнить ни одного случая, когда все было бы продумано идеально.

Йенсу было около сорока. Высокий, почти метр девяносто, плечистый, с загорелым обветренным лицом и глухим низким голосом, за которым угадывались раннее половое развитие и масса выкуренных сигарет. Он двигался, чуть ссутулившись, и редко отказывался от чего бы то ни было — во взгляде окруженных первыми морщинами глаз читалось неутолимое любопытство.

Автоматам, которые купили у него русские, предстояла транспортировка в грузовике из Сьюдад-дель-Эсте в портовый город Паранагуа в Бразилии. Затем — путь через Атлантику и выгрузка в Роттердаме. Далее машина должна доставить их в Варшаву, и на этом миссия Йенса заканчивалась.

История с этой сделкой началась двумя месяцами раньше. Позвонил из Москвы Ристо, сообщил, что ему поступил запрос на «МР7» и что-нибудь помощнее.

— Сколько?

— По десять каждого.

— Немного.

— Разумеется, но у этой компании большие планы. Они будут еще не раз обращаться к тебе за помощью. Воспринимай это как первый заказ.

Небольшая работенка, легко собрать нужную партию.

— Хорошо, я узнаю. Свяжусь с тобой чуть позже.

Йенс связался с Посредником. Посредник был законспирирован донельзя — лишь страница в Интернете, посвященная моделям самолетов, где можно было написать на форуме и получить пароль для связи. Это был дорогой, но надежный канал — еще ни разу Йенс не получал отказа, и сбоев поставок не случалось. Посредник организовал закупку у неизвестного Йенсу продавца. Таким образом соблюдалась полная тайна — никто не мог никого заложить. Йенс попросил найти ему по десять штук «МР7» и «Steyr AUG» — довольно современная марка австрийских карабинов. Посредник отозвался, сказал «да» по поводу «Steyr AUG» и «нет» по поводу «МР7» — заявил, что продавец может предложить «МР5». Однако клиенты Ристо четко указали, что хотят именно «МР7». Но, как всегда, все разрешилось почти идеально. Полный набор австрийских, а также восемь «МР7» и две «МР5». Йенс счел, что это вполне нормально.

Ристо сказал, что ему придется поехать в Прагу для встречи с клиентами. Йенс очень удивился:

— Это еще зачем?

— Понятия не имею. Им так хочется, — ответил Ристо.

Вскоре выяснилось, что встреча в Праге совершенно лишена смысла. Похоже, она была назначена лишь для того, чтобы они смогли прощупать его. Дмитрий, Гоша и Виталий вели себя так, словно еще не вышли из подросткового возраста.

В номере у Йенса в отеле на Мала Страна они пили водку. Виталий снял зеркало в ванной и положил на журнальный столик. Выложил несколько толстых «дорожек» при помощи потрепанной карты «Diners club». Затем появились проститутки — несколько девиц из бывших советских республик, все под кайфом. Дмитрий предложил угостить всех ужином. Они отправились в какой-то современный, но совершенно безвкусный ресторан у Вацлавской площади, с интерьером из хромированного железа, кожи и пластика. Проститутки сидели на героине. Одна расшатывала пальцем зуб во рту, вторая тыкала себя пальцем в щеку, третья постоянно чесалась. Дмитрий заказал шампанского и стал соревноваться с Гошей, кто больше съест омаров. Йенс понял, что у него с Дмитрием нет ничего общего. Он тихонько ускользнул и отправился в «Рокси» — ночной клуб в «Длоухе».[4] Там он сидел и пил до восхода солнца, глядя на танцующих.

На следующий день Дмитрий со своей компанией снова явился к нему в отель и предложил принять LSD и сходить на футбольный матч между пражской «Спартой» и «Зенитом» из Санкт-Петербурга. Йенс ответил, что, к сожалению, вынужден пропустить это матч — ему надо срочно уехать домой. Русские рассмеялись безрадостным смехом, облизали свои марки прямо у него в номере, забалдели, некоторое время отпускали свои идиотские шуточки, а потом удалились, с воплями прокатившись по коридору, унося огнетушитель, который сняли со стены где-то по дороге.

Йенс сел в самолет и улетел в Стокгольм.

Приехав в свою квартиру, он получил сообщение: «Буэнос-Айрес через два дня». Перепаковав чемодан и плохо проведя ночь, на следующий день он снова отправился в Арланду и вылетел в Буэнос-Айрес через Париж. Приземлился в аэропорту Эзейза, отдохнул несколько часов в номере и пообедал с курьером, оказавшимся самодовольным идиотом. Йенс расплатился с курьером, тот передал ему ключи и сказал, что фургон стоит в гараже отеля. Затем проверил ящики в заднем отделении фургона — оружие лежало как положено, все было четко.

Почувствовав некоторую усталость, Йенс решил передохнуть денек, прежде чем отправиться с очередной партией в Парагвай. Пошел было посмотреть на бокс, но поединок совсем сошел в рельсов, превратившись из честного боя в настоящую бойню. Йенс ушел до того, как судья прервал матч. Вместо этого провел полдня, осматривая достопримечательности, пытаясь почувствовать себя обычным человеком, — и тут же обнаружил, какая это скучища.

Вечером он набрел на хороший ресторан, вкусно поужинал, почитывая газету «Ю-Эс-Эй тудей», прихваченную с собой из отеля.

Поначалу Йенс не отреагировал на свое имя. Но, подняв глаза, узнал Джейн — младшую сестру Софии Лантц. Девушка вдруг возникла у его стола. Она мало изменилась с тех пор, как он видел ее в последний раз, — правда, тогда она была еще ребенком.

— Йенс? Йенс Валь! Что ты тут делаешь?

Улыбка Джейн сменилась радостным смехом. Он поднялся и почувствовал, как ему передалась ее радость, когда они сердечно обнялись.

— Привет, Джейн!

Молчаливого мужчину, стоявшего у нее за спиной, звали Хесус. Он не представился сам — его представила она. Они присели за его столик, и Джейн стала рассказывать еще до того, как приземлилась на стул. Йенс слушал, то и дело смеясь: он довольно быстро догадался, почему ей так подходит ее безмолвный Иисус. Она сказала, что они приехали в Буэнос-Айрес в гости к его родственникам, что детей у них нет и что живут они в трехкомнатной квартире у площади Ярнторгет[5] в Старом городе.

Йенс стал расспрашивать о Софии и услышал несколько общих фактов о ее жизни — что ее зовут теперь София Бринкман, что она вдова, воспитывает сына и работает медсестрой в больнице. Поняв, что она и так слишком много болтает, Джейн начала расспрашивать о нем. Йенс стал лгать, уверенно и убедительно, что занимается продажей удобрений, много ездит по работе, что семьи у него пока нет, но это, возможно, изменится в ближайшем будущем.

В тот вечер они замечательно поужинали и выпили. Хесус и Джейн отвезли его в такие места в городе, до которых он никогда не добрался бы самостоятельно. Йенс увидел истинное лицо города, и он понравился ему еще больше.

Хесус так и промолчал весь вечер.

— Послушай, он у тебя немой? — спросил Йенс.

— Иногда он разговаривает, — ответила Джейн.

В такси по дороге в отель он вдруг ощутил тоску — тоску по собственному прошлому. В ту ночь он плохо спал.

Машина, трясясь на ухабах, приближалась к Сьюдад-дель-Эсте. Йенс уже видел очертания города, радовался, что отделался от русских. Оставалось проделать кое-какие приготовления к отправке, затем оружие будет перегружено на грузовики.

В комнате для персонала лежало сообщение для нее. Белый твердый конвертик, на котором черными чернилами было написано ее имя. В ожидании, пока кофеварка сварит кофе, София открыла послание, быстро прочла и спрятала в карман.

Затем она продолжала механически делать дела, надеясь забыть содержание записки, однако оно отпечаталось в мозгу. Без четверти двенадцать она вошла в раздевалку, сняла рабочую одежду, взяла сумочку, накинула летнюю куртку и спустилась в холл.

Кузен уже ждал ее, кивком показав, чтобы она следовала за ним. София повиновалась, но в глубине души чувствовала себя неуверенно, словно внутренний голос подсказывал, что она приняла ошибочное решение. Однако неуверенность смешивалась с радостным возбуждением по поводу того, что она делает нечто спонтанное и непродуманное. Давненько с ней такого не случалось.

Машина была новехонькая — одна из последних моделей японских экомобилей. В ней не было ничего особенного — просто она была новая, в ней пахло новой машиной, и сиденья были на редкость удобные.

— Мы поедем в Васастан,[6] — сказал он.

София поймала его взгляд в зеркале заднего вида. Глаза у него голубые, холодные и настороженные.

— По какой линии вы с ним родственники?

— По всем линиям.

Она усмехнулась:

— Даже так? И что это значит?

— Со всех мыслимых сторон.

Казалось, он тем самым закрыл тему.

— Меня зовут Арон…

— Приятно познакомиться.

Остаток пути в машине царила тишина.

Столы, стулья, вращающаяся дверь в кухню. Освещение было слишком резким, картины на стенах представляли собой пейзажи, а на столах лежали бумажные клетчатые скатерти. Обычное кафе, ничего интересного.

Она улыбнулась, когда Гектор помахал ей рукой из-за дальнего столика, но попыталась скрыть улыбку, пробираясь к нему.

Мужчина поднялся ей навстречу, пододвинул стул:

— Я бы с удовольствием сам приехал за тобой, если бы не нога.

София села напротив:

— Все в порядке. Арон приятный попутчик, хотя и молчаливый…

Гектор улыбнулся.

— Ты пришла, — проговорил он и придвинул ей обернутое в пластик меню. — Мы так и не попрощались, — добавил он.

— Да, как-то не получилось.

Он сменил тон:

— Я прихожу сюда ради морепродуктов, они у них лучшие в городе, но об этом мало кто знает.

— Тогда я тоже их возьму.

София, не прикоснувшись к меню, держала руки на коленях. Гектор едва заметно кивнул человеку за барной стойкой.

Странно было видеть Гектора за пределами больницы. У нее возникло головокружительное чувство, будто ей предстоит обедать с совершенно незнакомым мужчиной. Но он заметил ее неуверенность и начал рассказывать забавные истории — о том, каково ходить по Стокгольму в гипсе, как пришлось разрезать штанину на любимых брюках и как ему не хватает больничной еды и картофельного пюре из порошка. Он умел развеселить, разрядить натянутую обстановку.

София слушала его вполуха. Ей нравилось смотреть на него. Его двухцветные глаза — один темно-синий, другой карий — приковывали взгляд. При ином освещении глаза меняли оттенок, словно он на некоторое время становился другим человеком.

— Пусто без меня в больнице?

Она рассмеялась, покачав головой:

— Да нет, все как обычно.

К ним подошла официантка с двумя бокалами вина:

— Испанское вино. Нельзя сказать, что им стоит гордиться, но пить вполне можно.

Гектор как бы в шутку поднял тост. София не притронулась к вину, взяла бокал с водой и отпила глоток, потом посмотрела на своего собеседника, ожидая встретить его взгляд, как это принято у шведов, когда люди за что-то пьют. Однако он не обратил на это внимания и уже отвел глаза. Она почувствовала себя нелепо.

Гектор откинулся на стуле, оглядел ее спокойным и уверенным взглядом, открыл рот, собираясь что-то сказать. Тут какая-то мимолетная мысль заставила его передумать. Внезапно он не смог найти слов.

— Что такое? — спросила она с усмешкой.

Он изменил позу.

— Даже не знаю… Я не узнаю тебя. Ты совсем другая.

— В каком смысле?

Он посмотрел на нее:

— Не знаю. Просто другая. Возможно, потому что я привык видеть тебя в одежде медсестры.

— Тебе бы хотелось всегда видеть меня в ней?

Ее слова, кажется, смутили его — ее это позабавило.

— Но ведь ты узнаешь меня? Ты знаешь, кто я?

— Мне очень любопытно, — проговорил он.

— Что?

— Кто ты такая…

— Но ты же знаешь!

Он покачал головой:

— И да, и нет. Кое-что я о тебе знаю, но не все.

— Зачем тебе все обо мне знать?

Он замер:

— Прости, я не хотел быть навязчивым.

— Ты не навязчив.

— А мне кажется, что я немного…

— Что?

Гектор пожал плечами:

— Иногда я очень тороплюсь, когда мне чего-то хочется. Так что я наверняка бываю навязчив. Но давай не будем об этом. Лучше продолжим с того места, на котором мы остановились.

София не поняла, к чему он клонит.

— А на чем мы остановились?

Им подали еду. Гектор взял омара руками и стал привычными движениями разделывать его.

— Твой папа умер, несколько лет ты грустила, но потом твоя мама встретила Тома и вы переехали в его дом. Правильно?

Поначалу она не поняла, но потом вспомнила, что в больнице он расспрашивал ее о детстве и юности. София рассказывала ему все в хронологическом порядке — вернее, он задавал вопросы в хронологическом порядке. Ее поразило, что она даже не придала этому значения.

Гектор посмотрел ей в глаза, словно призывая продолжать. София задумалась, порылась в памяти и продолжила свое повествование с того места, на котором остановилась. Рассказала о том, как им с сестрой постепенно полегчало, по мере того как проходило время после смерти отца. Как они вместе с матерью переехали в виллу Тома, расположенную всего в нескольких минутах ходьбы от дома, где они выросли. Как в девятом классе она начала курить «Мальборо Лайт», как жизнь стала казаться не такой уж мрачной.

Они ели устриц, морских раков и омаров. София продолжала говорить. Рассказала о том, как ездила по студенческому обмену в США, о своей первой работе, о путешествии по Азии, о том, как трудно ей далось понимание того, что такое любовь, и как лет до тридцати ее преследовал страх перед взрослой жизнью. Время от времени София клала в рот маленькие кусочки еды, поглощенная своей историей. Минуты шли, и вдруг она осознала, что говорила достаточно долго, не оставляя собеседнику возможности что-либо вставить. Спросила, не слишком ли она его заболтала, не скучно ли ему слушать. Гектор отрицательно покачал головой:

— Продолжай.

— Я повстречала Давида. Мы поженились, у нас родился Альберт, и вдруг годы понеслись вскачь. Дальше я ничего особенного не помню.

Ей не хотелось продолжать.

— Чего ты не помнишь?

София положила в рот еще небольшой кусочек.

— Некоторые периоды жизни просто сливаются, путаются.

— Что ты имеешь в виду?

— Не знаю.

— Но ведь ты знаешь, — улыбнулся он.

Она поковыряла в тарелке вилкой.

— Застой.

Казалось, это слово еще более подогрело его любопытство.

— В каком смысле?

София подняла глаза:

— Что-что?

— В каком смысле — застой?

Она отпила глоток воды, обдумывая его вопрос, и пожала плечами:

— Как у большинства матерей. Дети и одиночество. Давид работал, много ездил по командировкам. Я сидела дома… Ничего не происходило.

София задумалась, какое у нее в этот момент выражение лица. Почувствовав складку на лбу, усилием воли разгладила ее, пытаясь улыбнуться. Прежде чем Гектор успел задать новый вопрос, она продолжала:

— Прошли годы, Давид заболел. Остальное тебе известно.

— Расскажи.

— Он умер, — ответила она.

— Знаю. Но что с ним случилось?

На этот раз Гектор не почувствовал, что здесь проходит граница дозволенного.

— Да что тут скажешь? У него нашли рак. Два года спустя его не стало.

Тон, которым она произнесла эти слова, не позволил ему продолжить тему. Некоторое время они ели в молчании, затем разговор продолжился в том же стиле. Гектор задавал вопросы, а София кратко отвечала на них, не пускаясь в рассказы. Улучив минутку, бросила взгляд на часы. Он тут же понял намек — чтобы сохранить лицо, тоже посмотрел на свои наручные часы.

— Время летит, — проговорил он нейтральным тоном.

Возможно, в этот момент Гектор осознал, что вел себя слишком настойчиво, проявляя излишнее любопытство. Во всяком случае, он вдруг заторопился, свернул салфетку, стал холоден.

— Хочешь, Арон отвезет тебя обратно?

— Спасибо, не нужно.

Гектор поднялся первым.

В метро по пути обратно в больницу София прислонилась лбом к стеклу, вглядываясь невидящим взором в темноту, в размытые контуры, пролетающие мимо.

Нет, он не был настойчив — просто пытался понять, кто она такая по отношению к нему. И в этом София узнавала саму себя: она была такая же, лучше понимала себя через других, стремилась узнать, понять. Однако сходство и пугало ее. В его присутствии она с самого начала испытывала страх — не перед ним, а перед тем, что он излучал, тем, что происходило в такие минуты с ней.

Одиночество было простым и монотонным. Она знала его до последней точки, пряталась в нем целую вечность. И каждый раз, когда кто-нибудь пытался приблизиться к ней, когда ее добровольная изоляция на мгновение переставала казаться абсолютной, она делала шаг назад… Но на этот раз все было иначе. Появление Гектора указывало на что-то другое…

Внезапно София оказалась в полосе ослепительного света. Поезд метро вынырнул из тоннеля и понесся по мосту между остановками «Бергхамра» и «Дандерюдская больница» — лучи солнца атаковали вагон. София очнулась от своих размышлений, поднялась и встала у двери, стараясь сохранить равновесие, когда поезд со скрипом затормозил у перрона.

София вернулась в больницу, поднялась наверх, переоделась и снова взялась за работу, чтобы отогнать ненужные мысли. Теперь у нее не было любимчика в отделении — но она надеялась, что кто-нибудь вскоре появится.

3

Ларс Винге набрал номер Гуниллы Страндберг. Она, как всегда, не ответила, и он положил трубку. Через сорок секунд зазвонил его мобильный.

— Алло!

— Ну? — спросила начальница.

— Я только что звонил тебе, — проговорил он.

Тишина в трубке.

— Ну?

Винге прокашлялся.

— Помощник забрал медсестру.

— Продолжай.

— Он отвез ее в ресторан, где Гусман угостил ее обедом.

— Прерви наблюдение и приезжай в офис, — сказала она и отключилась.

Ларс Винге следил за Гектором Гусманом и Ароном Гейслером с тех пор, как Гусман выписался из больницы. Работа неинтересная — совершенно не о чем рапортовать. Он считал, что такие задания должны выполнять другие — у него куда более высокая квалификация. Он по сути своей аналитик, поэтому его и взяли. Во всяком случае, именно так сказала Гунилла Страндберг, когда двумя месяцами раньше предложила ему работу. В результате он день за днем просиживал в машине, ведя слежку, в то время как остальные члены рабочей группы занимались сбором сведений, разработкой возможных сценариев дальнейших событий и теоретическими выкладками.

Ларс проработал в полиции двенадцать лет, прежде чем на него вышла Гунилла. До этого он работал в полиции общественного порядка Западного округа, пытаясь хоть как-то сгладить этнические противоречия. В своей работе он чувствовал себя одиноким. Коллеги не проявляли такого интереса к общественным вопросам, как он. Ларс по собственной инициативе написал отчет о положении дел в округе. Отчет не вызвал никакого резонанса и не получил признания. Впрочем, если быть до конца честным, Ларс и писал его лишь для того, чтобы хоть чем-то выделиться среди коллег-бройлеров. Именно так он воспринимал своих соратников: грубоватые, с неестественно раздутыми бицепсами, мощными шеями и расплывшимися лицами. Большинство из них казались ему интеллектуально неразвитыми. Они со своей стороны тоже недолюбливали его, не считая за своего, и он все время это ощущал. На службе Ларс Винге не был тем парнем, с которым другие стремились работать в паре. Когда им случалось дежурить по ночам, он проявлял осторожность, в случае опасности уходил в сторону, давая дорогу большим гориллам. За это его постоянно подкалывали в раздевалке.

Однажды утром, разглядывая себя в зеркале, Ларс вдруг осознал, что у него слишком детское лицо. Он решил исправить эту ситуацию при помощи новой прически — расчесал волосы на прямой пробор. Ему показалось, что у него стал более впечатляющий вид. Теперь его стали называть «штурмбаннфюрер Ларс». Это куда лучше, чем раньше, когда его называли «девчонкой» или «шелковым мальчиком». Он, как всегда, делал вид, что не слышит.

Ларс Винге старался делать свою работу как можно лучше, избегал ситуаций насилия и ночных дежурств, стремился заслужить расположение начальства, пытался поддерживать с коллегами разговоры ни о чем. Однако все шло вкривь и вкось, все его избегали. У него началась бессонница, на лице возле основания носа выступила экзема.

Через два года после того, как его рапорт об этнических противоречиях был готов, сдан в архив и, скорее всего, забыт, ему позвонила сотрудница Главного управления полиции, представившаяся как Гунилла Страндберг. По голосу и манере говорить она не походила на полицейского и еще меньше походила на сотрудника полиции своей внешностью, как он отметил, когда они встретились в центре города за деловым ланчем. Ей было больше пятидесяти, но меньше шестидесяти, у нее были коротко подстриженные черные волосы с проседью, красивые карие глаза и ровная молодая кожа. Именно на это Ларс обратил внимание в первую очередь — на ее упругую кожу. Гунилла выглядела моложе своих лет, казалась здоровой и свежей. Она производила впечатление человека спокойного и корректного, но иногда могла и улыбнуться. Спокойствие, которое она излучала, базировалось на глубоком осмыслении всего происходящего и планировании каждого последующего шага. Казалось, Страндберг сознательно выбрала такой стиль, полностью отказавшись от спонтанности и случайных импульсов. Во всем чувствовались ее зрелость и понимание того, как одним неосторожным движением можно испортить все. Кроме того, она умна и компетентна в своем деле — не имела склонности ни преувеличивать, ни преуменьшать, видя мир четким и реалистичным. Он сразу почувствовал ее превосходство, однако его это не расстроило — это показалось ему естественным.

Страндберг рассказала ему о группе, которую ей поручили создать, — своего рода пилотный проект в борьбе с организованной преступностью, в первую очередь международной, и о том, что они будут пользоваться первоочередным правом у прокурора, чтобы дела поскорее передавались в суд. Она сказала также, что прочла отчет Винге и сочла его исключительно интересным. Ларс изо всех сил пытался скрыть, что его буквально распирает от гордости. Он согласился с ее предложением еще до того, как она успела рассказать ему, в чем будет заключаться работа.

Через две недели его перевели из компании «бройлеров» в Западном округе в аналитическую команду в Эстермальме.[7] В свои тридцать шесть ему пришлось снять форму и носить штатское, ему повысили зарплату, и его охватило ощущение, что именно так он и представлял себе свою дальнейшую карьеру, — что кто-то заметит и оценит его заслуги и знания, значительно превосходящие, по его мнению, средний уровень.

После долгих дней безрезультатной слежки за Ароном и Гектором настал перелом. Гунилла это предсказывала — она говорила, что медсестра еще появится и станет ключевой фигурой в расследовании. Ларс уже забыл это ее предсказание, но в тот день, увидев, как Арон Гейслер открывает дверцу автомобиля перед медсестрой, он снова осознал величие Гуниллы.

Ларс припарковал машину перед полицейским участком на Брахегатан, зашел внутрь, кивнул коллегам, которых даже не знал по именам, и прошел сквозь одноэтажное здание участка к высотному дому позади него.

Три смежных помещения, вытянутых по одной линии, — самый обычный офис, похожий на любой другой, безликая мебель, толстые папки на полках из светлой сосны, унылые картины по стенам, а на окнах — длинные полосатые занавески, повешенные кем-то еще в середине девяностых.

Эва Кастро-Невес улыбнулась ему, когда он прошел мимо. В одной руке она держала мобильный телефон, набирая номер, в другой — бутерброд. Эва всегда все делала на бегу, все время находилась в движении. Ларс улыбнулся ей в ответ, но она уже не увидела этого. Он зашел в следующее помещение, где сидели Гунилла и Эрик. Начальница держала возле уха телефонную трубку. Эрик, ее брат, как всегда с красным от повышенного давления лицом, наполнял латунную табакерку с изображением викинга на крышке жевательным табаком из пластиковой упаковки. Эрик Страндберг жил на никотине, кофеине и фастфуде. Неухоженная борода и редкие седые волосы придавали ему запущенный вид. Он всегда говорил громко и держался с высокомерием, видимо, оставшимся у него с подросткового возраста и никем вовремя не подкорректированным. Однако у Эрика было одно качество, которое Ларс очень ценил: он дружески и естественно принял Ларса, когда тот начал работать у них. Казалось, он не оценивает Ларса, а принимает его таким, какой он есть.

Эрик отряхнул руки от табака, подмигнул Ларсу и потянулся за булочкой, лежавшей на тарелке посреди стола.

— Здорово, парень! — приветствовал он.

— Привет, — шепотом ответил Ларс.

— Ах ты, черт, какие новости!

— Да уж, ничего не скажешь, — ответил Ларс и уселся на стол рядом с ним.

— Она очень обрадовалась твоему звонку. — Эрик откусил кусок булочки, открыл толстую папку с документами и начал читать. — Извини, мне надо разобраться вот с этим.

— Конечно-конечно, — проговорил Ларс и поспешно поднялся.

Эрик жевал.

— Да ты сиди, ради бога, — дружелюбно сказал он.

— Нет-нет, — ответил Ларс и пошел прочь наигранно твердой походкой.

Он ненавидел в себе эту неуверенность. Как и нерешительность, которая преследовала его всю жизнь. Каким-то непонятным образом она стала частью его самого — он ощущал ее в своих движениях, во всем своем облике. Внешне он должен был бы выглядеть красивым — светлые волосы, синие глаза и довольно мужественные черты лица. Однако его неуверенность в себе все портила. На фотографии, снятой в правильном ракурсе, он, может, и казался себе вполне симпатичным, но в жизни оставался нескладным и неуместным.

Ларс подошел к одной из трех больших мобильных досок на колесах, имевшихся в комнате. Он часто так делал, приходя в офис, прежде всего для того, чтобы не стоять в углу и не чувствовать себя идиотом. Здесь он мог хоть как-то убить время.

На доске, посвященной Гусману, были прикреплены фотоснимки и результаты слежки. Ларс посмотрел на фотокопию паспорта, свидетельство о рождении и какие-то документы на испанском языке, затем на фотографии Арона Гейслера и Гектора Гусмана, прикрепленные с правой стороны доски. Под Гектором виднелись фотографии его брата Эдуардо и сестры Инес, а также старая фотография их матери, снятая в семидесятые годы. Ее звали Пия, была она родом из Флемингберга — красивая блондинка, словно вышедшая из рекламного ролика шампуня «Тимотей», который Ларс видел в детстве в кино.

От Гектора красная линия вела еще к двум черно-белым фотографиям на левой половине доски. Двое мужчин, лица которых были Ларсу незнакомы. Один — загорелый, с зачесанными назад седыми волосами — Адальберто Гусман, отец Гектора. Второй снимок представлял собой увеличенную фотографию из паспорта. На ней был изображен мужчина с коротко остриженными волосами и совершенно пустым взглядом — Лежек Смиалы, телохранитель Адальберто Гусмана.

Ларс прочел текст под фотографиями. Лежек Смиалы работал в органах безопасности в социалистической Польше. После развала Советского Союза стал частным телохранителем. Начал работать на Адальберто Гусмана предположительно с лета 2001 года.

Ларс перевел взгляд на фотографию Арона Гейслера, прочел краткую информацию под ней. В 70-е годы тот учился в училище в Восточном округе Стокгольма, в 1979 году был членом шахматного общества района Эстермальм. В восьмидесятые отслужил три года в армии в Израиле. Входил в десантную группу, которая первой высадилась в Кувейте в первую иракскую войну. Его родители проживали в Стокгольме до 1989 года, затем переехали в Хайфу. В девяностые находился во французской Гайане. В отчете было много белых пятен.

Отступив на несколько шагов от доски, Ларс оглядел целостную картину и ничего не понял. Оставив это занятие, зашел в кухню, чтобы сделать себе кофе, и нажал на кофеварке кнопки «сахар» и «молоко». В чашку потекла коричневая жижа. Когда он вернулся в комнату, Гунилла уже положила трубку.

— Сегодня в двенадцать ноль восемь Арон Гейслер забрал медсестру у входа в больницу и отвез ее в ресторан «Трастен» в Васастане, где она в течение часа двадцати минут обедала с Гектором Гусманом. — Начальница нацепила на нос очки для чтения. — Ее зовут София Бринкман, медсестра, вдова, воспитывает сына Альберта пятнадцати лет. Она ходит на работу, с работы возвращается домой. Готовит ужин. Это все, что нам о ней известно на сегодняшний день.

Гунилла сняла очки, обвела всех взглядом:

— Эва, ты займешься ее личной жизнью. Постарайся узнать все о ее друзьях, недругах, любовниках… Обо всем.

Она повернулась к Винге:

— Оставь Гектора, Ларс. Сосредоточься на медсестре.

Ларс кивнул, отхлебнул глоток кофе из чашки. Начальница улыбнулась, оглядела собравшихся:

— Иногда случается, что Бог посылает на землю маленького ангелочка.

На этом совещание, судя по всему, было окончено. Гунилла снова надела очки и вернулась к работе, Эва продолжала стучать по клавишам компьютера, а Эрик читал бумаги в толстой папке, одновременно привычным движением вытряхивая из баночки очередную таблетку от давления.

Ларс не понял, что происходит. У него осталось не меньше сотни вопросов. Как ему теперь работать? Сколько информации нужно Гунилле? В каком режиме он должен работать — вечерами и ночами тоже? Чего именно она хочет от него? Ему не хотелось самому принимать решения, он предпочитал выполнять четкие указания. Однако Гунилла придерживалась иного стиля руководства, а он не хотел афишировать свою неуверенность. Винге направился к двери.

— Ларс, я хочу, чтобы ты взял с собой кое-какое оборудование.

Начальница указала на большой ящик, стоявший у стены. Ларс подошел, открыл его. Внутри лежали старинная пишущая машинка, современный факсовый аппарат, профессиональная цифровая фотокамера «Никон» с несколькими сменными объективами, а также небольшая деревянная коробочка. Открыв ее, Ларс обнаружил несколько миниатюрных микрофонов, упакованных в поролоновые ячейки.

— Но ведь мы не собираемся их прослушивать? — спросил он и тут же пожалел о своих словах.

— Нет, но они должны быть у тебя под рукой. Фотоаппаратом начинай пользоваться прямо сейчас — следи за ней и фотографируй. Необходимо собрать как можно больше информации и как можно скорее. Отчеты будешь писать на машинке и посылать мне по факсу. Факс зашифрован, ты просто подключишь его дома к телефонной розетке, как обычно.

Ларс рассматривал оборудование. Гунилла заметила недоумение на его лице.

— Все наши сотрудники пишут свои отчеты и аналитические обзоры на пишущих машинках. Мы нигде не оставляем никаких цифровых следов — не хотим рисковать. Помни об этом.

Он посмотрел ей в глаза, кивнул, взял ящик и вышел из офиса.

Лежек приближался к нему, бредя вдоль берега и пряча взгляд.

Адальберто Гусман, или Гусман эль Буэно, как его иногда называли, только что вышел на берег из моря. На маленьком столике на песке стоял стакан свежевыжатого сока. На стуле лежало аккуратно свернутое полотенце, на спинке висел халат. Адальберто вытерся полотенцем, накинул халат и стал пить сок, глядя на море.

В детстве он плавал с матерью по тому самому маршруту, который проделал сейчас. Каждое утро они плыли рядом, плечо к плечу. Но если маршрут оставался прежним, то зрелище, открывавшееся взору на обратном пути, менялось с годами. В начале шестидесятых, встретив свою большую любовь — сотрудницу шведской турфирмы Пию, — он скупил всю землю вокруг виллы, сровнял с землей все остальные дома и посадил кипарисы и оливковые рощи там, где раньше проходила муниципальная дорога. Сегодня ему принадлежали и вода, в которой он плавал, и берега, на которые он из нее выходил.

Гусману исполнилось семьдесят три года, он был вдовец и отец троих детей — двух сыновей и дочери. В течение трех десятилетий Адальберто жертвовал огромные суммы на благотворительность, не преследуя никаких корыстных интересов. Он сам создал бизнес, который сделал его состоятельным человеком. О нем говорили как о человеке щедром, проявляющем заботу о социально незащищенных, он поддерживал церковь и часто фигурировал в качестве почетного гостя в местных кулинарных телепрограммах. Его называли Гусман эль Буэно — Гусман Добрый.

Гусман коротко похлопал Лежека по плечу, когда они встретились. Тот ждал на почтительном расстоянии, а потом пошел вслед за ним к вилле.

— Иногда дела поворачиваются непредсказуемо, друг мой, — сказал Гусман.

Лежек шел молча.

— Они получили наше сообщение, не так ли? — продолжал он.

Гусман начал подниматься по каменной лестнице к дому.

— Не совсем так, как мы хотели, — пробормотал поляк.

— Но они поняли намек, и ты вернулся целым и невредимым, а это самое главное.

Лежек не ответил.

Большая стеклянная дверь веранды была нараспашку, и белые льняные занавески колыхались от морского ветра. Гусман и Лежек вошли в дом. Хозяин скинул халат в тот момент, когда горничная принесла ему одежду. Он без всякого стеснения переодевался при телохранителе.

— Я волнуюсь за детей, — проговорил Гусман, надевая бежевые брюки. — У Гектора есть Арон, он справится, а вот к Эдуардо и Инес придется приставить охрану. Если они будут возражать, то… Нет, они не должны возражать.

Эдуардо и Инес жили собственной жизнью вдали от Адальберто Гусмана. Он почти не общался с ними, но всегда посылал большие и дорогостоящие подарки на дни рождения внуков. Инес просила его прекратить, но Гусман не желал ее слушать.

А вот старший сын Гектор всегда был рядом. Еще в возрасте пятнадцати лет он начал интересоваться делами отца. В восемнадцать он управлял бизнесом вместе с отцом. Первое, что сделал Гектор, — прекратил торговлю героином между Северной Африкой и Испанией, так как полиция резко усилила работу против наркоторговли. Вместо этого он сделал упор на создание финансовой «прачечной». Теперь они могли отмывать деньги, полученные от торговли наркотиками и оружием, а также от разбойных нападений, — все, чему нужно было придать законный вид. Оказалось, что продавать героин в Южную Европу не менее выгодно. Гусманы прославились своей открытостью ко всем новым идеям. И в девяностые годы, когда Америка объявила настоящую войну наркотикам, из-за чего цены на кокаин взлетели до небес, они просто не могли оставаться в стороне.

Гусманы посетили Дона Игнасио в Валле-дель-Каука в Колумбии, чтобы разведать возможности создания собственных каналов в Европу. Адальберто и Гектору удалось найти несколько путей для контрабандного вывоза наркотиков, однако это была тяжелая, затратная и рискованная работа. Несколько раз меняли они свои маршруты, однако ряд поставок у них перехватили разбойники и таможня. В конце концов они сдались и решили пока заморозить эту идею. В начале двухтысячных легальный бизнес Адальберто и Гектора развивался вяло, так что восстановление шло небыстро. Однако они не могли отказаться от идеи наладить канал для перевозки кокаина. Проверили еще один путь — из Парагвая в Роттердам: он оказался надежным и самым выигрышным. Теперь Гусманы позволили себе немного расслабиться — деньги снова потекли в их карманы, жизнь заиграла новыми красками.

И тут внезапно дорогу им перебежали немцы и стащили весь товар прямо у них из-под носа. Адальберто вынужден был признать, что его застали врасплох. Однако с Ральфом Ханке ему довелось столкнуться не впервые. Судьба уже однажды сводила их несколькими годами ранее при проведении тендера на строительство виадука в Брюсселе. Ханке пытался подкупить все заинтересованные стороны и любой ценой получить этот заказ. Однако контракт достался тогда Гусману — он обошел соперника перед самым финишем. Собственно, ничего особенного в том контракте не было, так что, когда Ханке украл их кокаин, Адальберто знал, с кем имеет дело: его соперник — идиот с непомерными амбициями.

Установить и поддерживать контрабандный путь от Парагвая до Роттердама оказалось непросто. Взятки, взятки и еще раз взятки — все каналы поддерживались только так. Деньги не являлись проблемой, сложнее оказалось найти нужных людей, которые были бы готовы их принять. Со временем Гусманам удалось создать сеть надежных людей, исправно делавших то, за что им платят: таможенники, упаковщики и вьетнамский капитан, владелец судна, старой ржавой посудины, головой ручающийся за свою команду. Все шло как по маслу — вероятно, именно поэтому в один прекрасный день появился Ральф Ханке и заграбастал все одним махом. Он повысил вознаграждение каждому, кого подкупил Гусман, пригрозил курьеру, встречавшему судно в Роттердаме, забрал себе весь товар и использовал свои каналы, чтобы распространить кокаин дальше по Европе.

Адальберто Гусман получил с курьерской почтой письмо, написанное от руки. Изящные формулировки, формальный стиль, дорогая бумага цвета слоновой кости. Между строк он прочел, что всякие попытки к противостоянию будут пресекаться. Адальберто Гусман послал ответ, тоже написанный от руки, не столь формальный и на более дешевой бумаге, — пояснил, что намерен взыскать упущенную по их вине прибыль с процентами. В ответ на это Ханке послал в Стокгольм своего человека, который сбил Гектора на пешеходном переходе. Виновник скрылся с места преступления — шведской полиции так и не удалось найти машину.

Повинуясь первому импульсу, Адальберто послал Лежека в Мюнхен, чтобы лишить жизни сына Ханке. Однако тут все пошло не по плану. «Пожалуй, так даже лучше, — размышлял он задним числом. — Пока ничья. Пусть некоторое время так и будет».

Раздались звуки мягкой поступи лап. К хозяину подбежал его пес Пино с мячиком в зубах, виляя хвостом с неудержимой радостью и энтузиазмом. Пино был простой дворняжкой, которая пришла к его дверям пять лет назад. Адальберто впустил собаку, и с тех пор они стали неразлучны.

Гусман эль Буэно взял мяч и бросил его. Пес догнал мячик, схватил его в зубы и побежал обратно к хозяину — как всегда, в восторге от игры.

Если затишье продолжится, он сможет сосредоточиться на мысли о том, как вернуть свой бизнес, ибо именно это он и намеревался сделать.

Вечер был теплый, оглушительно стрекотали цикады, а из телевизора где-то неподалеку доносились звуки парагвайского телешоу.

Йенс упаковывал ящики в старом складском помещении. Он разобрал автоматы и уложил стволы в ящик с металлическими трубами разной длины и диаметра. Приклады в вакуумной упаковке он засунул между арбузами.

В последние годы ему пришлось много потрудиться. Йенс побывал в Багдаде, в Сьерра-Леоне, в Бейруте, в Афганистане, вел опасный образ жизни. В него стреляли, он стрелял в ответ, сталкивался с людьми, которых предпочел бы никогда больше не видеть.

Йенс решил, что после этого заказа позволит себе небольшой отпуск — поедет домой, отдохнет. Обычно он не сопровождал свой товар, это было слишком рискованно. Но на этот раз ему захотелось поехать самому. Из портового города в Бразилии он заказал место для груза на грузовом судне, приписанном в Панаме и следующем в Роттердам. Вьетнамский капитан знал свое дело — заявил, что другой клиент уже позаботился о том, чтобы выгрузка в Роттердаме прошла без проблем, но и цена будет соответствующая. Путь до Европы занимал две недели, и Йенс почувствовал, что ему нужен этот период бездействия, чтобы прийти в себя, а заодно проверить свое терпение, посмотреть, как далеко зашла его неспособность усидеть на месте. На судне у него не будет возможности бежать, как он обычно поступал, увидев один и тот же пейзаж два раза.

Заколотив ящики, Йенс заполнил фальшивые таможенные декларации и загрузил товар на старый грузовик, который на следующее утро должен был отвезти его и оружие в Паранагуа.

Когда все было закончено, Йенс вышел на улицы Сьюдад-дель-Эсте. Там царил полный хаос. Грязно, многолюдно, шумно — и надо всем этим насыщенный запах, словно вобравший в себя все ароматы земли. Иногда казалось, что в городе совсем не осталось кислорода, настолько интенсивным был этот запах. Бедняки сновали босиком, богатые — в туфлях, все хотели что-то продать, некоторые хотели что-то купить… Йенс обожал это место.

Сидя в местном пабе, он развлекался тем, что пил крепкие напитки и общался с молодыми туристками из Новой Зеландии, однако вскоре устал от их общества и потихоньку перебрался в другой бар. Там он нашел укромный уголок и напился в полном одиночестве.

Поездка на следующий день в Паранагуа превратилась в кошмарный сон продолжительностью одиннадцать часов. Похмелье не давало ему заснуть, шофер кричал и постоянно гудел, пробираясь вперед, в Бразилию.

Корабль оказался ржавой старой посудиной пятидесятых годов, синий в тех местах, где еще сохранилась краска; метров шестьдесят-семьдесят в длину и двенадцать в ширину, с надрывно работавшими дизельными двигателями под палубой. Звук долетал до причала, на котором стоял Йенс, разглядывая корабль. Капитанский мостик был расположен на корме. Половина палубы была открыта, на ней громоздились в беспорядке контейнеры, а также ящики, поддоны и прочие приспособления для упаковки грузов. Одним словом, старое, видавшее виды грузовое судно.

По шаткому трапу Йенс поднялся на борт, огляделся, стоя на палубе, — теперь судно казалось больше, чем с причала.

Поблуждав, он разыскал свою каюту, более смахивавшую на камеру. Она была как раз такой ширины, чтобы он мог войти, не поворачиваясь боком. Узкая койка, приделанная к стене, маленький шкафчик — и ничего больше. Однако он остался доволен: во-первых, каюта располагалась выше ватерлинии и имела окно, во-вторых, он был в ней один.

Когда судно отчалило, Йенс стоял, прислонившись к перилам. Солнце висело над горизонтом, он смотрел, как исчезает из виду грузовой порт Паранагуа.

Рабочие дни Ларса Винге казались долгими и бессмысленными. Он сфотографировал Софию, когда она возвращалась на велосипеде с работы. Сидел в машине, пытаясь как-то скоротать время, сделал несколько мутных снимков, когда она промелькнула в окне своего дома. Следил за Софией и ее сыном Альбертом, когда они отправились в город, зашли в ресторанчик, а затем отправились в кино. Затем два дня подряд она ужинала в полном одиночестве. Ларс понятия не имел, зачем всем этим занимается, все казалось совершенно бессмысленным.

Он чувствовал себя утомленным и раздраженным, однако, не имея возможности поделиться с кем бы то ни было своими чувствами, вынужден был копить их в себе.

Накануне вечером Ларс отправил Гунилле отчет о поведении Софии, предложив в заключительной части прервать наблюдение.

В гостиной в квартире Ларса сидела его подруга Сара и смотрела телепрограмму об окружающей среде. Она была глубоко возмущена — профессор из Англии заявил, что мир движется к полному краху. Ларс стоял, прислонившись к косяку, и тоже смотрел. Статистика и серьезные рассуждения высокообразованных людей напугали его.

В телефоне запищало смс-сообщение. Гунилла писала, что он важен для следствия, что необходимо продолжать слежку. Сообщение заканчивалось словом «обнимаю».

Хотя Ларс прекрасно понимал, что ее комплименты — всего лишь прием, чтобы заставить его работать дальше, однако настроение заметно улучшилось. Он решил продолжать работу. Придет время, когда ему поручат что-нибудь другое, Гунилла даст ему более интересные задания, соответствующие его интеллектуальному уровню, и ему не придется просиживать дни и ночи в машине, следя за медсестрой, которая ведет на редкость упорядоченный и банальный образ жизни. Тогда он начнет видеть смысл в своей работе, тогда и другие члены группы заметят и оценят его.

Ларс уселся на диван рядом с Сарой и досмотрел с ней программу, в которой говорилось, что планета Земля скоро погибнет и что в этом есть его вина. Ощутив укол совести, он, как и Сара, возмутился по поводу фактов, звучавших в передаче. Сара сказала, что перестанет летать на самолете, — в следующий раз обязательно поедет поездом, если они когда-нибудь соберутся поехать за границу. Ларс кивнул — он намеревался поступить так же.

— Сегодня вечером у меня работенка… Пойдем поваляемся, а?

Она покачала головой, не отрывая взгляда от телевизора.

В половине восьмого Ларс припарковал свой «Вольво» чуть в стороне от дома Софии и стал бродить по улицам в окрестностях, ища место, с которого открывался бы самый лучший вид. Как всегда, не увидев ничего необычного, он вернулся к машине. Посидев некоторое время за рулем, глядя в одну точку, он проехал вокруг квартала, в десятый раз изучая местность. Припарковался в другом месте, сделал несколько неудачных снимков ее дома, записал что-то, в чем не было никакой необходимости. Около девяти Ларс снова вздохнул и завел машину, решив сделать еще кружочек, прежде чем отправиться к себе.

Он как раз проезжал мимо дома, когда из него, к ожидавшему ее такси, вышла София. На ней была легкая накидка без застежки, в руках изящный клатч. Сев на заднее сиденье такси, она уехала.

Ларс видел ее всего несколько секунд, когда проезжал мимо на машине. Время растянулось, все происходило, как в замедленной съемке. В этот краткий миг она показалась ему совершенством. Ларса охватило острое ощущение, что он знает ее, а она знает его. Отогнав от себя странную иллюзию, он отъехал чуть подальше, развернулся и последовал за такси.

Ларс держался на почтительном расстоянии, сердце нервно стучало в груди, ему, как назло, захотелось в туалет. Он не сводил глаз с такси, которое свернуло на улицу Ярла Биргера, затем налево, на Карлавеген, проехало мимо Хумлегордена и остановилось наконец на Сибиллегатан. Ларс проехал мимо, когда София выходила из такси, и видел в зеркало заднего вида, как она вошла в подъезд.

Ларс припарковался на автобусной полосе чуть дальше по улице, подождал минуту, прежде чем выйти из машины. Подошел к двери подъезда, посветил через стекло на табличку с фамилиями жильцов и записал их себе в блокнот.

Около одиннадцати София снова вышла из дома в сопровождении подруги. Взявшись под руки, они направились в сторону площади Эстермальмсторг. Обе смеялись, София жестикулировала, рассказывая какую-то смешную историю, подруга вдруг остановилась и буквально согнулась от смеха. Ларс вышел из машины и последовал за ними.

В тот вечер София с подругой посетили три заведения. В два из них Ларса не пускали, так что ему пришлось показать полицейское удостоверение.

София и ее подруга сидели в баре. Несколько раз к ним подходили мужчины разных возрастов, пытаясь познакомиться, однако женщины интереса не проявляли. Ларс наблюдал за ними со своего места в глубине зала, попивал «Верджин Мэри» и чувствовал себя не в своей тарелке. На люди он редко выходил и посещал обычные рестораны, а не клубы — и уж точно не в этой части города. Снова посмотрев на Софию, Ларс поймал себя на том, что сидит, уставившись, отвел глаза, сделал глоток из своего бокала. Томатный сок показался ему горьковатым. Ее близость выбила его из колеи, он снова покосился на нее — и снова был поражен ее красотой и привлекательностью. Теперь он мог разглядеть детали, на которые раньше не обращал внимания: крошечные, почти незаметные морщинки вокруг глаз, обнаженная шея, роскошные непокорные волосы… Ее затылок, которым она то и дело поворачивалась к нему, был идеальной формы и придавал статность всей фигуре. Лоб, придававший облику особую элегантность и изысканность, которую дополняло утонченное выражение лица. Сейчас он приблизился к ней — пожалуй, находился даже слишком близко. Однако продолжал смотреть, как подросток, впервые в жизни увидевший голое тело.

София и ее подруга засмеялись. Их веселое настроение передалось Ларсу, и вдруг София повернулась к нему, словно поймав его пристальный взгляд. Их глаза на мгновение встретились, она улыбнулась ему, не переставая смеяться, он улыбнулся в ответ, но ее взгляд уже скользнул дальше.

Еще долго он ощущал на своем лице ее улыбку. Затем повернулся и поспешно покинул помещение.

Дома в свете энергосберегающей лампы Ларс напечатал отчет о событиях вечера, о подруге Софии, высказал предположения по поводу ее фамилии из тех, что прочел в подъезде, и отправил отчет по факсу Гунилле.

Сара спала. Ларс залез в постель, она пошевелилась, проснулась и растерянно прошептала:

— Который час?

— Очень поздно… или рано, — проговорил он.

Она снова натянула на себя одеяло, отвернулась от него. Он прижался к ней, неуклюже пытаясь ласкать. Прелюдия у него не очень получалась, ему не хватало чувства и изящества.

— Перестань, Ларс! — с раздражением вздохнула Сара и отодвинулась еще дальше.

Он перевернулся на спину, глядя в потолок, стал прислушиваться к глухим звукам проезжающих мимо по улице машин. Поняв, что заснуть не удастся, поднялся с постели и уселся перед телевизором, где в каждой красивой женщине узнавал Софию Бринкман.

В универмаге звучала красивая, успокаивающая музыка. София бродила по отделу женского белья, пробуя на ощупь материалы. Затем пошла в отдел парфюмерии, купила дорогой крем, обещавший чудеса.

— София!

Она обернулась и увидела Гектора — с палкой и загипсованной ногой, за ним Арона с двумя пакетами из мужского отдела в руках.

— Гектор!

Молчание длилось на секунду дольше, чем положено.

— Выбрала себе что-нибудь стоящее? — спросил он.

— Пока только крем. — Она показала свой маленький пакетик. — А ты?

Гектор посмотрел на пакеты в руках у Арона, задумчиво кивнул самому себе.

— Даже не знаю, — негромко проговорил он и устремил на нее задумчивый взгляд. — Мы так и не выпили кофе.

— Что-что?

— В последний раз после обеда мы не успели выпить кофе. На первом этаже есть вполне приличное кафе.

София пила кофе с молоком, Гектор — тоже. Девушка в клетчатом переднике, стоявшая за прилавком, предложила им массу разных сортов, но оба отмахнулись от ее предложений, предпочтя обычный, самый надежный вариант.

Арон сидел чуть в стороне и терпеливо ждал, держа в поле зрения все помещение.

— Он что — даже кофе не пьет?

Гектор покачал головой:

— Нет, он кофе не любит. Арон не такой, как все.

На некоторое время воцарилось молчание. Его прервала София:

— Как идут дела в книжном бизнесе?

Гектор улыбнулся ее нелепому вопросу, даже не стал отвечать.

— А как дела у тебя в больнице? — спросил он.

— Как обычно. Люди заболевают, некоторые выздоравливают — но все героически борются.

Гектор понял, что она говорит это без тени иронии.

— Так всегда бывает. — Он отпил глоток из своей чашки и поставил ее на блюдечко. — У меня скоро день рождения.

София изобразила на лице радость.

— Я хотел бы пригласить тебя на мой праздник.

— Может быть, — ответила она.

Гектор бросил на нее короткий взгляд. Она успела заметить перемену в его настроении — словно радость и чувство юмора испарились, на их место пришло что-то другое, чему она сразу не могла подобрать слов.

— Это было приглашение. Говорить в ответ на приглашение «может быть» невежливо. Ты могла бы сказать «да» или «нет», как все остальные.

София почувствовала себя глупо. Словно она играла в какую-то игру — исходила из того, что он флиртует с ней, и набивала себе цену. Возможно, он вовсе не собирался с ней флиртовать. Чем дольше она смотрела на него, тем очевиднее ей становилось, что он не ухаживает за ней. У него на уме что-то другое — может быть, это просто друг, который хорошо к ней относится. Во всяком случае, ничто пока не указывало на большее.

— Прости, — проговорила она.

— Прощаю, — поспешно ответил он.

— Я с удовольствием приду на твой день рождения, Гектор.

Он снова улыбнулся.

4

Защелкали вспышки. Ральф Ханке улыбнулся на камеры, пожимая руку низенькому мужчине с усами и редеющими волосами.

Кто-то из журналистов спросил местного политика, уместно ли, с его точки зрения, строить торговый центр на том месте, где похоронены жертвы Второй мировой войны. Политик начал заикаться и через несколько предложений совсем зашел в тупик. Ральф Ханке вступил в разговор:

— Это необоснованное утверждение. Мы затратили много средств и времени на всестороннее обследование данного участка земли…

Журналисты засыпали Ральфа вопросами. Никто уже не вспоминал о предстоящей стройке или захоронениях. Вопросы касались всего, от размеров его состояния до слухов о его романе с украинской фотомоделью.

Ральф Ханке обычно не давал интервью, он показывался на публике лишь иногда и в самых неожиданных местах, где не происходило ничего существенного — как в этот раз на месте строительства будущего торгового комплекса в пригороде Мюнхена.

Его правая рука Роланд Гентц вышел вперед, поблагодарил журналистов за их интерес и вывел Ральфа в заднюю дверь позади президиума.

Они сидели в машине. За рулем был Михаил Сергеевич Асмаров — огромный русский с могучей шеей.

— Он не умеет вовремя заткнуться. Проблема этого низкорослого идиота в том, что он считает себя слугой народа, — проговорил Роланд, сидевший на переднем сиденье.

Ральф смотрел в окно. Мимо проплывали дома, здания, магазины, люди — все они были ему неизвестны, и он понимал, что так нужно. В последнее время все было поставлено на карту — он любил играть по-крупному. Его строительная компания получала все контракты, которые ему хотелось. Строительство торговых центров, верфей, многоэтажных парковок и бизнес-центров выглядело достойно, придавало его деятельности законный вид. Он создавал рабочие места и зарабатывал массу денег — чистых денег, не нуждавшихся в отмывании.

Ральф Ханке был человеком, который сам себя сделал, этого никто не смог бы отрицать. Вырос он в тогдашней ГДР, будучи единственным ребенком в малообеспеченной семье. В 1978 году у него родился сын Кристиан, а двумя годами позже Ханке развелся с его матерью, пристрастившейся к героину.

В течение нескольких лет, предшествовавших падению стены, он работал на почте и писал в Штази[8] доносы на своих коллег. Его деятельность в качестве доносчика обеспечила ему некоторые преимущества, которыми он воспользовался позднее, и свела с некоторыми сотрудниками разведки, предвидевшими падение Восточной Германии. Уволившись с почты, он вместе с некоторыми друзьями из Штази подготовил кражу секретных материалов о доносчиках, чтобы продать их им после падения Берлинской стены.

В последние годы Ральф активно работал на Штази и входил в КоКо — совет по коммерческой координации. Отделу вменялось тайно добывать западную валюту, чтобы поддержать на плаву страну, уже стоявшую на грани полного банкротства.

Ральф Ханке и его дружки распродавали огнестрельное оружие бывшей армии ГДР любым покупателям, которых им только удавалось найти. Свою первую в жизни заграничную поездку он предпринял в Панаму к генералу Норьеге.[9] Тот покупал оружие наличными, за доллары, и Ральф Ханке впервые ощутил, что обрел смысл жизни. 9 ноября 1986 года он, свободный как птица, перешел в Западный Берлин вместе с сыном Кристианом. Солнце, светившее ему в спину, освещало дорогу через Бранденбургские ворота — и вперед, к новой жизни.

Некоторое время Ральф жил у старого друга, обосновавшегося в Западном Берлине, и выжидал несколько месяцев, прежде чем предложить бывшим доносчикам выкупить у него архивные материалы о них самих. Чем больше времени проходило, тем большие суммы ему удавалось выручить за эти документы. Свое быстро сколоченное состояние он употребил на то, что скупал ворованное вооружение распадающейся армии — машины, оружие, прочее оборудование, которое доставалось ему почти за бесценок, перепродавал его и удесятерял свой капитал. Ральф сохранил копии отчетов в Штази, которые продавал доносчикам, — многие из них со временем заняли высокие посты в обновленной Германии.

В конце девяностых, когда большинство из этих людей чувствовали себя в безопасности, их снова посетил Ханке, державший в руках их тайны, — на этот раз вместе с юным Кристианом. Теперь Ральфа интересовали не деньги, он просил об услугах иного рода, которые позволили ему медленно, но верно выстроить свою империю власти и богатства.

Ральф и Кристиан объездили весь мир, заводя новые связи с правительствами и главами крупнейших корпораций, платили взятки и продавали самолеты, машины и радары воюющим странам через подставных лиц и фиктивные предприятия. Всего за несколько лет они создали предприятие «Ханке Гмбх» и начали зарабатывать серьезные деньги.

Вид за окном машины изменился — теперь они находились в центре Мюнхена. Ханке казалось, что этот город сияет — сияет успехом и здравым смыслом.

Кожаное сиденье заскрипело, когда он выпрямился.

— Тебе удалось связаться с Кристианом?

— Да, — ответил Роланд.

Ральф ждал.

— И что?

— Он сидит дома, заливает горе. Видимо, она много значила для него.

— Наверняка.

Ральф посмотрел в окно автомобиля. Когда машина Кристиана взлетела на воздух, он испытал облегчение — облегчение по поводу того, что самого Кристиана в тот момент в машине не было. Он размышлял над тем, действительно ли это ответ Гусмана? Кто был мишенью — Кристиан или его подружка? Или это привет от кого-то другого — в таком случае от кого? Нет, это все же Гусман. Однако методы работы удивили Ральфа. Неужели они приравнивают травму, полученную Гектором на пешеходном переходе, к жизни подружки Кристиана? Или это всего лишь несчастный случай, а на самом деле они охотились за Кристианом, чтобы показать серьезность своих намерений?

Ральф поглядел на Фрауенкирхе. Прищурившись, поднял глаза и посмотрел на ее купола, пытаясь представить, как будет развиваться дальше история с Гусманом. Как поведет себя Адальберто, когда его поставят на колени? Именно это Ральф намеревался сделать — в первую очередь потому, что ему было любопытно, каков же Гусман на самом деле. Только когда человек распростерт на земле, выясняется его истинная сущность. Одни лежали в грязи, жалким голосом прося пощады. Другие поднимались, чтобы получить новый удар и вновь упасть. Некоторые вставали, сваливали все на кого-то другого и продавали душу дьяволу. Кто-то назвал бы это инстинктом самосохранения, но Ральф называл это «страхом за свою шкуру». Однако оставалась еще крошечная группка людей, которые без тени страха беспощадно наносили ответный удар. Они вызывали уважение — может быть, Гусман из таких?

Роланд прервал тишину и стал озвучивать Ральфу дальнейшее расписание на день. Он проработал на Ральфа восемь лет. Роланд Гентц заботился о том, чтобы любая проблема Ральфа превращалась в преимущество и выигрыш. Он имел образование экономиста, юриста и обществоведа, к тому же был человеком без предрассудков — это качество Ральф в нем особенно ценил. Роланд стал его правой рукой, без которой он не мог обходиться; Роланд делал то, что Ральф не смог бы сделать сам. Поддерживал связи с людьми, вел переговоры и следил за тем, чтобы все шло как по маслу. Если кто-нибудь начинал упрямиться, Роланд отходил в тень, и за дело брался Михаил. Простая, но в высшей степени эффективная схема распределения ролей.

— Михаил, ты поедешь в Роттердам встретить груз, не так ли? — сказал Гентц.

— Зачем он поедет в Роттердам? — прервал его Ральф.

Роланд наполовину развернулся к нему.

— Я решил, что кто-то всегда будет лично встречать груз — во всяком случае, в первые полгода. Надежности ради. Вдруг Гусману что-нибудь взбредет в голову?

— Почему Михаил? У нас что, нет никого другого?

— Остальные заняты другими делами. Так будет лучше.

Михаил на своем ломаном немецком подтвердил, что он уже все подготовил, что поедет он еще с двумя парнями и все будет хорошо.

— Кто эти двое?

— Мы вместе служили в Чечне.

— Они нормальные?

Михаил чуть улыбнулся и покачал головой:

— Нет, ни с какой стороны.

Ральфу нравилось отношение Михаила к жизни — ему всегда импонировал этот русский. В нем чувствовалась какая-то естественность: он не задавал лишних вопросов, ему незнакомы были сомнения. Он просто делал то, что ему поручали, а если что-то шло не по плану, проявлял инициативу и решал проблему.

— Хорошо. — Ральф расслабился и закрыл глаза. Несколько минут сна ему бы сейчас не повредили.

Стоя перед зеркалом, София примерила несколько нарядов в разных стилях. Ей показалось, что она одета слишком торжественно, и в конце концов она исправила ситуацию, надев джинсы.

— Мам, ты куда?

Альберт сидел на диване в гостиной. Она увидела его, спускаясь по лестнице.

— На вечеринку.

— Что за вечеринка?

— День рождения.

— Чей?

София остановилась в холле, оглядела себя в зеркале, висевшем над комодом.

— Друга.

— Какого друга?

— Его зовут Гектор.

Наклонившись к зеркалу, она подкрасила губы.

— Гектор? Что еще за Гектор, черт побери?

София сжала губы.

— Не ругайся!

— Так кто он такой?

Она наложила сверху блеск.

— Это мой бывший пациент.

— Мам, это жест отчаяния?

София услышала иронию в его голосе, усилием воли подавила улыбку. Сын поднялся с дивана, направился в кухню. Проходя мимо нее, пробормотал:

— Классно выглядишь, мам!

Он всегда поддерживал ее в тех редких случаях, когда она собиралась «на выход».

— Спасибо, мой дорогой!

Такси высадило Софию возле ресторана «Трастен». Когда она взялась за ручку двери, собираясь войти, навстречу ей вышел молодой человек в белой рубашке и черных брюках. Придержав дверь, он взял у нее плащ и приветствовал на ломаном английском. София вдруг занервничала, начала думать, что напрасно пришла. Из зала доносились голоса и смех.

На этот раз помещение было освещено не лампами, а свечами. Люди сидели за отдельными столиками, смеялись, разговаривали и пили. За ней вошли еще несколько человек. София покосилась на гостей, оценивая, как они одеты. Похоже, она одета не слишком нарядно и не слишком буднично — нечто среднее, как она и хотела. Мимо нее прошла женщина с подносом, на котором стояли бокалы, наполненные шампанским. София взяла бокал, поискала глазами Гектора и обнаружила его за одним из столиков в глубине зала с ребенком на коленях. Мальчик радостно смеялся, когда Гектор раскачивал его своей здоровой ногой. Она направилась было к нему, но тут кто-то настойчиво постучал ножом по бокалу, привлекая всеобщее внимание. Она остановилась, встала у стены и увидела мужчину лет пятидесяти с совершенно лысым черепом и расстегнутым воротом рубашки, который вышел на середину и теперь ждал, пока уляжется гомон в зале. Он снова постучал по бокалу — голос за одним из столов громко произнес что-то по-испански, и несколько человек рассмеялись. Человек, попросивший тишины, дождался, пока смех стихнет, и заговорил по-испански. Время от времени он поворачивался к Гектору, и вскоре стало заметно, что он расчувствовался — голос зазвучал теперь тише и мягче, а порой и вовсе изменял ему. Гектор молча слушал, и мальчик у него на коленях замер, прижавшись к нему. Мужчина закончил речь, поднял бокал и провозгласил тост за Гектора. Остальные присоединились к нему. Когда София поднесла к губам бокал, Гектор заметил ее и помахал ей, чтобы она подошла к нему. Мальчик, сидевший у него на коленях, исчез. Вокруг снова зазвучал гул голосов, София направилась к Гектору. Тот что-то шепнул сидевшей рядом с ним девочке. Девочка встала, уступив свое место Софии — та с любезной улыбкой поблагодарила ее. Гектор тоже поднялся — и словно замер, не сводя с нее глаз. София рассмеялась, он взял себя в руки и расцеловал ее в обе щеки.

— Добро пожаловать, София!

— Поздравляю с днем рождения, Гектор!

София вручила ему небольшой подарок. Он принял его, но разворачивать не стал. Его глаза еще ненадолго задержались на ней.

— Я так рад, что ты пришла!

Она улыбнулась в ответ.

— Пойдем, я познакомлю тебя с моей сестрой.

Они пошли к другому столику. София заметила Арона, сидящего возле барной стойки у дальней стены, — он приветливо кивнул ей.

Навстречу им из-за одного из столов поднялась приятная женщина — короткие темные волосы, темные веснушки на оливковой коже, глаза, выражавшие одновременно радость и любопытство.

— Познакомься, София, это моя сестра Инес.

София протянула руку, но Инес не обратила на это внимания, а просто обняла ее, поцеловав в воздухе, когда их щеки соприкоснулись. Гектор что-то быстро сказал Инес по-испански, и та что-то ответила, глядя на Софию.

— Она хочет поблагодарить тебя за то, что ты позаботилась о ее непутевом братце.

София узнала, что у Инес двое детей, которые остались в Мадриде с ее мужем. Инес сказала, что очень рада встрече с Софией, похлопала ее по руке и исчезла.

— Мой брат не смог приехать. Он океанолог, живет во Франции, но предпочитает проводить время под поверхностью воды. Я не обижаюсь на него, — сказал Гектор.

Мужчина, произносивший речь, подошел и обнял Гектора, потом повернулся к Софии. Его мощная фигура и огромный нос вблизи казались еще больше. На нем были надеты золотые украшения — толстый браслет на запястье, цепь на шее и по золотому кольцу на безымянных пальцах.

— София, это Карлос Фуэнтес, хозяин ресторана.

— Приятно познакомиться, София! Я уже видел тебя, но только мельком, когда ты обедала здесь с Гектором. — Карлос говорил с заметным акцентом. — Как я понял, ты медсестра. Может быть, ты вылечишь мое разбитое сердце?

Карлос приложил руку к груди, улыбнулся ей и отошел от них.

— Почему у него разбитое сердце? — спросила София.

Гектор пожал плечами:

— В глазах женщин он хочет выглядеть безнадежным романтиком. На самом деле у него не разбитое сердце, а две разбитых семьи, которые разбил он сам.

Гектор посмотрел вслед Карлосу. На мгновение Софии почудилось что-то мрачное в его взгляде.

Рядом с ними появилась пара — видимо, родом из Западной Индии. Мужчина был высокий, казался одновременно и стройным, и мощным. Женщина была очень красивая, с пышной круглой прической на голове. Они подошли к Гектору, держась за руки. Казалось, они владеют всем миром, но мечтают с кем-нибудь поделиться. Высокий мужчина дружески похлопал Гектора по плечу, вручил ему подарок, завернутый в яркую бумагу. Гектор просиял, а мужчина схватил Софию за руку:

— Я Терри, а это моя жена Дафни.

София поздоровалась с ними. Дафни улыбнулась. Поговорив с Гектором, Терри и его жена в обнимку удалились, приветствуя на ходу тех, кого знали.

Кто-то захлопал в ладоши, призывая собравшихся снова сесть за столы. Гектор попросил Софию сесть за его стол. Никаких карточек с именами тут не было, но гости, кажется, прекрасно знали, где кто должен сидеть. София увидела свободный стул и присела.

Рядом с ней оказался мужчина неприступного вида в костюме и при галстуке — худощавый, с короткой стрижкой. На нем были очки в золотой оправе, и держался он как-то натянуто. Он представился как Эрнст Лундваль и затем сидел молча, пока молчание не стало невыносимым — вероятно, в конце концов он сам это понял.

— А вы давно знакомы с Гектором? — спросил он.

София рассказала о несчастном случае, о котором Эрнст хорошо знал, и о том, как они познакомились в больнице. Затем задала тот же вопрос ему.

— Я помогаю издательству Гектора в правовых вопросах. Я юрист и адвокат, занимаюсь авторским правом.

Голос у него был гнусавый и невыразительный.

Ужин стал для Софии испытанием. Эрнст Лундваль отвечал на ее вопросы коротко, сам ни о чем не спрашивал и разговор не поддерживал. Он даже не пытался проявить воспитанность и вести себя, как подобает в такой ситуации. Мужчина, сидевший по другую руку от нее, не мог спасти положение — он не говорил ни по-шведски, ни по-английски. В конце концов София сдалась и продолжала есть в полном молчании.

Иногда она поглядывала на Гектора, который увлеченно беседовал с сестрой, сидевшей рядом с ним. С другой стороны от него сидела красивая женщина лет тридцати. Встретившись взглядом с Софией, она поспешно отвела глаза. София поймала себя на том, что пристально смотрит на нее.

Гости иногда выходили покурить. Она воспользовалась этим, извинилась перед Эрнстом и вышла.

Стоя одна у входа в ресторан, она закурила. После нескольких бокалов шампанского у нее слегка кружилась голова, и сигарета показалась ей очень приятной на вкус. Позади нее открылась дверь, и вышел Арон в сопровождении двоих мужчин.

— Привет, София!

— Привет, Арон.

Он огляделся. Один мужчина пошел направо по улице, другой налево. Арон обернулся к ней:

— Могу я попросить тебя зайти внутрь?

София удивилась, но он держался так, словно его просьба была совершенно естественной.

— Да, конечно.

На улице появилась машина. Мужчина, ушедший направо, замахал Арону, и тот вышел на проезжую часть. Машина приближалась. София вернулась в зал.

Пока она выходила покурить, на вечеринке воцарился полный хаос. Все пересели на другие места и теперь разговаривали за чашечкой кофе с ликером. На ее стуле за столом Гектора уже сидел кто-то другой. София нашла свободный стул за другим столом. Вскоре появился Эрнст Лундваль и плюхнулся рядом с ней.

— Они заняли наши места!

Он был явно возмущен произошедшим.

Снова открылась входная дверь, и вошел накачанный мужчина с короткой стрижкой. Он быстро окинул взглядом зал. За ним появился пожилой хорошо одетый человек с седыми волосами и загорелым лицом, а последним вошел Арон, который запер за собой дверь. Гектор поднялся со своего места — вид у него был удивленный, почти растроганный. Пожилой мужчина подошел к нему, и они обнялись.

— Гусман эль Буэно! — выкрикнул кто-то, и все собравшиеся захлопали в ладоши.

Гектор обменялся несколькими фразами с отцом, София видела, как отец похлопал его по щеке. Официантка помогла Адальберто Гусману снять плащ, начали передвигать стулья, кто-то пересел, и Адальберто уселся рядом с сыном. Они немедленно углубились в беседу, при этом отец не выпускал руки сына.

Эрнст Лундваль тем временем напился и стал более разговорчив: принялся рассказывать Софии, какую музыку он любил слушать в молодости и какую предпочитает теперь. София пыталась проявлять интерес, но ее взгляд невольно устремлялся к Гектору и его отцу — в их фигурах было что-то радостное и притягательное.

— Простите. — Она поднялась.

Он не услышал ее слов, продолжая что-то долдонить про свою никому не интересную молодость.

— Это мой отец, Адальберто Гусман.

София поздоровалась, а Гектор тем временем по-испански рассказывал отцу о Софии. Адальберто взял ее за руку и не выпускал, глядя ей в глаза, пока сын говорил.

Затем Гектор поднялся и предложил Софии руку. Они пошли по кругу, Гектор представлял ее своей разношерстной компании, и у нее возникло чувство, что этот проход по ресторану под руку с Гектором создает впечатление, будто они пара, что он хочет показать ее своим друзьям. Высвободив руку, София вернулась на свое место, с удовольствием отметив, что Эрнста Лундваля нигде не видно. Из колонок зазвучала музыка, гости встали и начали танцевать. Через некоторое время подошел Гектор и сел рядом:

— Ты боишься меня?

Она покачала головой. Он посмотрел на танцующих.

— Я ничего не имел в виду, когда представлял тебя своим друзьям.

— Ну и хорошо, — ответила София.

Он взял ее руку в свою:

— Ты не возражаешь?

Она улыбнулась.

Так они и сидели, держась за руки, наблюдая за танцующими. У Гектора была большая и горячая рука, в которой приятно было ощущать свою.

Около двух часов ночи гости начали расходиться, и полчаса спустя музыка зазвучала тише. В зале оставалось человек десять, в основном они собрались вокруг одного стола. Гектор, Адальберто, Инес, Арон и Лежек — тот парень с короткой стрижкой, который прибыл вместе с Адальберто, а также Терри и Дафни. Рядом с Гектором оказалась та красивая женщина. София сидела рядом с Ароном, разговаривая с ним о пустяках. Затем он заговорил со стриженым поляком Лежеком. София оглядела собравшихся за столом, ее взгляд остановился на Инес. Та выглядела как ребенок, обидевшийся на отца, а Адальберто разговаривал с ней с мученическим выражением лица, словно изо всех сил старался порадовать дочь, но тщетно. Терри и Дафни сидели, слившись друг с другом. София перевела взгляд на Гектора. Он не разговаривал с женщиной, сидевшей рядом с ним; за весь вечер он перекинулся с ней лишь парой фраз. София поймала себя на том, что снова разглядывает ее. В женщине чувствовалась внутренняя гордость — холодная красота, немного печальная. Казалось, она грустна и погружена в себя. Однако было что-то величественное во всей ее фигуре — слово «красивая» не могло передать всей сути. София почувствовала укол зависти.

Чуть позднее она увидела эту женщину в дамском туалете — вероятно, та пошла вслед за ней. Они стояли рядом, разглядывая себя в зеркале над раковиной. Женщина подвела губы.

— Меня зовут Соня, — негромко проговорила она.

— София.

Соня повернулась и вышла из туалета.

Вернувшись в зал, София обнаружила, что там опять танцуют. Все, кто только что сидел за столом, теперь танцевали с утроенной энергией. Молодой официант подошел к ней с подносом — на подносе лежали белые таблетки.

— Угощайся, — произнес Гектор у нее за спиной.

— Что это такое?

— Экстази. Я принимаю такую таблетку на каждый свой день рождения с тех пор, как мне стукнуло тридцать. Не бойся, ты не умрешь от нее.

Она поколебалась, посмотрела на оживленных гостей, снова на Гектора:

— Ты уже принял таблетку?

Он кивнул:

— Только что.

— Ты что-нибудь чувствуешь?

Он посмотрел куда-то вдаль, словно оценивая свои чувства, пытаясь понять, появилось ли в них что-то новое.

— По-моему, она еще не подействовала. Хотя… не знаю, — проговорил он и широко улыбнулся.

София обнаружила, что ей безумно нравится танцевать, что невзрачный ресторанчик на самом деле — одно из самых прекрасных мест на земле, такой совершенный и стильный. Время текло теперь каким-то странным образом, вдруг все снова оказались за столом — музыка опять звучала тише, создавая изысканный фон.

София огляделась. Остальные, сидевшие за столом, разговаривали и смеялись, курили и пили. Казалось, каждая тема протягивалась ниточкой к чему-то большому. Инес пригнулась к ней, пытаясь поговорить. Гектор переводил как мог, однако они с Инес то и дело начинали над чем-то смеяться, глядя друг на друга. Соня не смеялась, лишь улыбалась легкой улыбкой, которая придавала ее красивому лицу новое выражение — словно ей на некоторое время все начало нравиться, словно она решила насладиться моментом. Гектор вел себя с мальчишеской растерянностью — ему было весело, она это видела. Всем было весело. Адальберто впал в детство — беспрерывно говорил что-то по-испански, чего никто, кажется, не понимал, однако все смеялись. Дафни и Терри еще теснее прижались друг к другу, сидели, крепко обнявшись. Софии казалось в тот момент, что весь мир совершенен и прекрасен.

Около половины четвертого она вышла из ресторана, ей не хотелось уходить, но вечеринке не было видно конца.

Гектор проводил ее до такси, открыл дверь.

— Спасибо, — сказала она.

— Тебе спасибо.

София чуть подалась вперед, давая ему себя поцеловать. Его губы оказались мягче, чем она могла представить. Однако он держался очень осторожно и тут же оторвался от нее.

Приехав домой, София не могла заснуть. Села на веранде, прислушиваясь к пению птиц, вдыхала сказочные запахи раннего утра и наслаждалась красотой, окружавшей ее. Глубокий зеленый цвет газона, пышные кроны деревьев, совершенство всей картины. Она знала, что это состояние вызвано наркотиком, однако не испытывала ни малейших угрызений совести.

София спросила себя, почему вдруг позволила себе отпустить тормоза и с внутренней улыбкой нарушить так много границ. Что произошло с ней в последнее время?

Ларс стоял, прислонившись к стене. Он смотрел на Эрика, который сидел, положив ноги на выдвинутый ящик стола, и ковырял в ухе карандашом. Эва Кастро-Невес слегка поворачивалась туда-сюда на своем вращающемся стуле, а Гунилла, нацепив очки, изучала какую-то бумагу. Наконец она дочитала бумагу, сняла очки и оставила их висеть на шнурке на шее.

— Начни ты, Ларс.

Ларс заерзал, словно искал дыру, в которую можно было бы скрыться. Когда его просили выступить перед другими, он всегда испытывал страх. Он искал внутри себя спасательный круг, который выручил бы его в этой ситуации, — агрессию, пустоту или что-нибудь еще. Нащупав подходящий имидж, он подключил его и начал довольно ровным голосом рассказывать о том, как София столкнулась с Гектором в универмаге «НК» и как накануне вечером она отправилась на банкет в ресторан «Трастен» в Васастане.

— Но все это я описал в своих отчетах.

Гунилла взяла слово:

— У Софии с Гектором роман, теперь нам это известно. Будущее покажет, что у них за отношения. Ларс, расскажи о банкете.

Он откашлялся, не зная, куда деть руки: они висели как-то странно, и ноги никак не могли прийти в расслабленное положение.

— Я не заметил ничего необычного, помимо двух телохранителей, которые стояли на охране у ресторана после того, как туда зашел пожилой мужчина — по всей видимости, отец Гектора. В три часа двадцать восемь минут София села в такси: с большой вероятностью — чтобы ехать домой.

— Спасибо, — сказала Гунилла и кивнула Эве.

— Я сфотографировал других гостей, когда они покидали ресторан, — добавил Ларс. — Фотографии немного нечеткие, но, может быть, ты захочешь взглянуть на них, Эва?

Голос Ларса звучал чуть фальцетом, и ему это не нравилось.

— Отлично. Дай фотографии Эве, — сказала начальница.

Ларс почесал в затылке.

Эва вернулась к своим бумагам, заглянула в них, перелистала несколько страниц:

— София Бринкман, урожденная Лантц, живет вполне благополучной жизнью — видимо, на наследство, полученное от мужа; иногда общается с подругами и изредка с матерью. Ее прошлое практически безупречно. Окончила школу, оценки выше среднего, год проучилась по обмену в США, после окончания гимназии несколько месяцев путешествовала с подругой по Азии, затем поработала в нескольких местах и поступила учиться на медсестру. Повстречалась с Давидом Бринкманом, два года спустя родила сына Альберта, они поженились, переехали из квартиры в Стокгольме на виллу в Стоксунде. После смерти Давида в две тысячи третьем году она продала виллу и купила небольшой домик в том же районе, где проживает вдвоем с сыном.

Эва остановилась, перелистала свои бумаги и продолжила рассказ:

— Сын Альберт — ее единственный близкий человек. Создается впечатление, что у нее нет хобби или каких-то особых интересов. Ее социальные связи трудно поддаются анализу: мы не знаем ее друзей, кроме подруги Клары, — той женщины, с которой она ходила в ресторан, когда ты следил за ними, Ларс. У меня пока все.

Снова заговорила Гунилла:

— Она и раньше была такой, до того, как мы ею занялись? Ходила по ресторанам с мужчинами? Или была скорбящей вдовой — и Гектор первый, кто заставил ее выбраться из панциря на свет божий?

— Пожалуй, что так, — ответила Эва.

— А именно?

— Что Гектор первый.

— Почему ты так думаешь? — уточнила начальница.

— Ничто не указывает на то, что она встречалась с мужчинами после смерти мужа, но я буду копать дальше.

— Эрик, что ты думаешь? — спросила Гунилла.

— На мой взгляд, это совершенно неинтересно. Вопрос в том, понравилась ли она нашему испанцу — в этом случае она будет выполнять важную функцию. В остальном вопрос лишен смысла.

В комнате наступила тишина, словно все, кроме Ларса, погрузились в свои мысли. Он смотрел на них, и его не покидало чувство, что он внезапно остался один. Гунилла очнулась первой:

— Ларс, ты можешь меня подвезти?

Они ехали в потоке машин, типичном для середины дня. Гунилла сидела на переднем сиденье и подправляла макияж.

— Что скажешь? — спросила она, сжимая только что накрашенные губы.

— Не знаю.

Гунилла закрыла помаду крышечкой и положила обратно в сумочку.

— Мне нужно твое мнение, Ларс. Не рассуждение или аргументация, а только твое мнение.

Он думал изо всех сил, пока они стояли позади автобуса на Стюрегатан.

— Все слишком зыбко, — ответил он.

— Так и есть. Все обычно бывает очень зыбко — чаще всего у нас ничего нет. В данном случае все скорее наоборот — у нас предостаточно материала.

Ларс кивнул:

— Ты наверняка права.

Ему приходилось все время смотреть вперед — движение было оживленным.

— Тебе необязательно со мной соглашаться, — проговорила Гунилла.

Ларс почему-то закашлялся. Ему так хотелось, чтобы она почувствовала, что на него можно положиться.

— Мне кажется, я способен на большее, Гунилла.

— Что ты имеешь в виду?

— Я могу заниматься не только наружным наблюдением. Ведь я аналитик, я многое мог бы привнести в работу группы, как мне кажется. Мы говорили об этом, когда ты предложила мне перейти к вам.

Гунилла показала, где ее высадить.

— Ты очень важен для группы, Ларс. Исключительно важен. Я хочу подключить тебя к основной работе, но чтобы это произошло, нам нужно от чего-то отталкиваться. А добыть это что-то можешь только ты. Я беру на себя все полноту ответственности, если что-то выйдет не так, но сейчас мы должны выйти на новый уровень… новый уровень наблюдения. Ты понимаешь меня?

— Думаю, я понял.

Ларс нашел «карман», заехал в него и остановился.

— Мы на верном пути, — продолжала она. — Не сомневайся в этом. Просто сделай все, что в твоей власти, чтобы продвинуться еще на шаг. — Гунилла закрыла сумочку. — Я пошлю тебе номер. По нему ты найдешь человека по имени Андерс. Он поможет тебе. Андерс отличный специалист.

Гунилла погладила его по рукаву, открыла дверцу и вышла из машины.

Ларс сидел неподвижно, мысли кружились в голове — он испытывал чувство легкой эйфории от того, что начальница только что сказала о нем и его ценности. Однако на душе остался какой-то неприятный осадок — впрочем, он был там всегда. Главное, чтобы Гунилла не разочаровалась в нем. Он сделает все, чтобы ее мнение о нем оставалось прежним.

Ларс снова вырулил на улицу. Телефон звякнул, и на дисплее возник вопрос, хочет ли он сохранить новый контакт: «Андерс».

На море вздымались высокие волны, Йенса обдавало каскадами воды. Он стоял на носу корабля, глядя на плоский берег вдали. Голландия.

Внезапно двигатели корабля смолкли, гудение и постукивание пронеслись по корпусу, когда штурман дал задний ход. Поначалу это даже не ощущалось — большой корабль двигался вперед с прежней скоростью. Нужно время, чтобы остановить судно такого размера. Йенс огляделся, пытаясь понять, почему капитан принял решение об остановке на таком расстоянии от берега.

На горизонте он заметил большую открытую моторную лодку, которая приближалась к кораблю, подпрыгивая на волнах. Прищурившись, Йенс изо всех сил старался разглядеть хоть какие-нибудь признаки, объяснявшие, что это за лодка и кто ее ведет. Так ничего и не разглядев, он покинул свое место на носу, прошел по палубе до железной лестницы, ведущей на капитанский мостик.

Йенс распахнул дверь. Штурман и капитан увлеченно играли в нарды, попивая чай и покуривая омерзительно пахнущие сигареты.

— К нам приближается лодка.

Капитан кивнул.

— Таможня? Полиция?

Капитан покачал головой.

— Пассажир, — спокойно проговорил он и сделал еще глоток из своей чашки.

Йенс занервничал — видимо, это было по нему заметно, потому что капитан повернулся к штурману, что-то произнес по-вьетнамски, и оба расхохотались.

Когда лодка причалила к борту корабля, все пришло в движение. Спустили трап, и по нему на борт поднялись двое мужчин — один коротко стриженный, с накачанными мускулами, второй темноволосый, в темной куртке до талии. Стриженый нес в руке спортивную сумку. Пока моторная лодка отчаливала и снова брала курс на берег, один из мужчин отправился на капитанский мостик. Другой, стриженый, ждал на палубе.

Со своего места Йенс мог наблюдать за ними — видел, как один из них разговаривал с капитаном, который заискивал и отчаянно жестикулировал, словно раскаиваясь в чем-то и пытаясь оправдаться. Разговор был коротким, мужчина вышел оттуда на металлический трап.

— Лежек! — крикнул он второму и жестом показал, чтобы тот шел на нос корабля.

Лежек кивнул и исчез из виду.

Двигатели снова заработали, и корабль лег на прежний курс, двинувшись, рассекая волны, вперед, к Роттердаму. Йенс спустился в трюм.

Капитан запретил ему находиться в трюме во время поездки, но он и не собирался спрашивать у него разрешения.

Йенс взломал два контейнера, собрал оружие и переложил в два небольших ящика, которые легко было бы перенести в фургон, заказанный прямо на причал. В цену, заплаченную Йенсом за перевозку груза через Атлантику, входило условие, что таможня не будет делать выборочных проверок в первый час пребывания в порту. Йенс хотел, чтобы все прошло как по маслу — он намеревался как можно скорее покинуть судно и исчезнуть.

Несколько часов спустя судно вошло в порт. Йенс сидел на крыше капитанского мостика, пил плохой кофе и курил сигарету. Море было спокойное, солнце светило сквозь дымку. Он услышал вдалеке звуки сигнальных сирен, а затем стал отчетливо виден и сам порт Роттердам — огромный, здесь все было гигантское: краны, контейнеры, чудовищных размеров корабли, стоявшие у исполинских причалов. Йенс почувствовал себя ничтожным червяком, пока они пробирались среди всех этих гигантов.

Через час судно пришвартовалось бортом к каменному причалу в отделенном уголке порта. Со своего места на мостике капитан открыл грузовой трюм, над судном наклонились краны, и грузчики принялись крепить ремни и тросы вокруг контейнеров, которые стали медленно выгружать на сушу.

Как раз в тот момент, когда Йенс начал ломать голову, где же заказанный им фургон, на причале появилась машина и остановилась рядом с кораблем. Йенс понимал, что это не его машина — она была слишком маленькая. Из нее вышли трое мужчин. Один высокого роста и широкоплечий, другие немного поменьше. Решительными шагами они направились к кораблю и поднялись по трапу на палубу. Йенс следил за ними взглядом со своего места на крыше. Самый большой из троих взошел на капитанский мостик, двое других остались внизу.

Йенс отставил чашку, спустился по трапу и прошел по палубе мимо двух мужчин. Он поздоровался — так, как это делают в гольф-клубе, а не на контрабандистском вьетнамском корабле. Ни один из них не ответил. Проходя мимо, Йенс успел разглядеть их. Вблизи они казались изможденными, худыми, с ввалившимися глазами и покрытой шрамами кожей. Так выглядят наркоманы.

В тот момент, когда Йенс поставил ногу на трап, ведущий в трюм, у него за спиной раздался голос одного из мужчин:

— Михаил!

Затем вдали раздались один за другим три выстрела. Йенсу показалось, что он услышал где-то за спиной крик, и в следующую долю секунды раздался свист вместе с глухим характерным звуком, который бывает, когда что-то маленькое на большой скорости впивается в мясо. Он инстинктивно слетел по трапу в трюм. В течение последующих секунд на борту царила полная тишина, словно выстрелы отменили все остальные звуки во вселенной. Поднявшись на пару ступенек, Йенс осторожно выглянул наружу. Один из мужчин, с которым он только что поздоровался, лежал в нескольких метрах от него в странной позе — судя по всему, он был мертв. Йенс разглядел у него под курткой пистолет. Против солнца он увидел фигуру Лежека. Тот стоял на коленях на площадке над капитанским мостиком и следил в оптический прицел ружья за вторым мужчиной, бежавшим по палубе. Затем стрелок сделал четыре выстрела подряд. Убегавший от него человек едва успел спрятаться за стеной под капитанским мостиком — пули срикошетили от металла.

Сердце Йенса отчаянно билось. Он видел, как Лежек закинул ружье за плечо, быстро слетел вниз по трапу и исчез. Внезапно послышались еще два выстрела. Они донеслись с капитанского мостика — похоже, стреляли из пистолета. Йенс увидел, как открылась дверь и человек по имени Михаил появился с дымящимся пистолетом в руках. Он крикнул что-то второму, находившемуся на палубе. Они обменялись короткими фразами по-русски. Михаил стал спускаться по трапу — казалось, он никуда не торопится. Затем оба удалились в сторону кормы. Йенс подобрался к мертвому, приподнял полу его куртки, схватил пистолет и пополз задом наперед обратно в трюм, торопясь укрыться в темноте.

Трюм был огромный, сырой и холодный, загроможденный контейнерами, ящиками и холодильниками. Впереди Йенс различил семь больших контейнеров, поставленных друг на друга, — один из них висел в воздухе прямо перед его носом. Когда началась перестрелка, краны замерли, вся работа прекратилась. Йенс нашел укромное место, отдышался, постарался собраться с мыслями. Но как бы он ни напрягал мозги, все время приходил к одному результату — группа Михаила и группа Лежека, стрелявшие друг в друга, знают, кто он, и, скорее всего, воспримут его как врага. Он посмотрел на оружие, зажатое в руке, — это был русский пистолет-пулемет «бизон».

Внезапно почувствовав себя безгранично одиноким, Йенс стал нервно поигрывать предохранителем. Предохранитель щелкал, когда он нажимал на него большим пальцем. Осознав, что этот звук разносится достаточно далеко, Йенс тут же перестал. С палубы больше не доносилось выстрелов. Он тихонько поднялся и стал пробираться между ящиками.

Внезапно из ниоткуда ударил залп — пули веером вонзились в деревянный ящик рядом с ним. Йенс бросился на землю и, не размышляя, приподнялся, выкинул вперед руку с оружием и нажал курок. Пистолет щелкнул, ничего не произошло.

Проклиная все на свете, Йенс присел и изменил положение предохранителя, который раньше теребил пальцем. Он втянул в себя воздух, понимая, что упустил свой шанс, — теперь стрелок знает его местоположение. Он поднялся, пробежал по открытому месту и кинулся в заднюю часть корабля, где спрятался за каким-то холодильником. Задыхаясь, Йенс изо всех сил вслушивался — и в конце концов у него начались галлюцинации. Он осторожно выглянул наружу, ничего не увидел, как раз собирался вылезти и бежать, когда незнакомый голос у него за спиной произнес по-английски:

— Бросай оружие!

Йенс заколебался, но мужчина повторил приказ, и он бросил свой «бизон» на землю.

— Сколько вас? — спросил голос.

— Я один.

— Кто ты?

— Пассажир.

— Почему вооружен?

— Забрал оружие у трупа на палубе для самообороны.

— Ты видел тех, кто вошел на борт? — спросил мужчина.

— Да.

— Сколько их было?

— Трое. Одного убили, второй поднялся на мостик, третий присоединился к нему. Мне кажется, они пошли назад, на корму.

Йенс чуть слышно выругался по-шведски, затем снова заговорил по-английски:

— Кто в меня стрелял? Ты?

Неожиданно мужчина ответил ему по-шведски:

— Нет, не я. В тебя стреляли другие, не мы.

Что-то зашевелилось в открытой части трюма. Йенс посмотрел туда, потом обернулся к мужчине. Тот исчез. Йенс поспешно снова схватил свой пистолет.

5

Человека, которому Ларс должен был позвонить по заданию Гуниллы, звали Андерс Аск. Он оказался мужчиной добродушным и веселым, его манера говорить вскоре начала действовать Ларсу на нервы. Они встретились в городе и поехали дальше в Дандерюд.

Удобно устроившись на переднем сиденье машины, Андерс оглядел микрофоны:

— А кто же такой Ларс?

Ларс бросил на собеседника короткий взгляд:

— Ну что тебе сказать? Ничего особенного.

Андерс держал перед собой один из микрофонов, разглядывая его.

— Ах ты черт, какие маленькие! — пробормотал он.

Улыбнувшись этому факту, он засунул микрофоны обратно в пенопластовые углубления.

— А чем ты занимался раньше?

— Западный округ, — сказал Ларс.

— Криминальная полиция?

Ларс посмотрел на Андерса:

— Не-а…

— Нет?

Андерс ждал продолжения, глядя на него с недоверчивой улыбкой.

Ларс сел прямо, наморщил лоб.

— Общественный порядок, — глухо ответил он.

Аск рассмеялся:

— Так ты работал в полиции общественного порядка? Вот это да! Давненько не случалось мне сидеть с такими в одной машине. Как тебе удалось попасть к Гунилле?

— Она позвонила и сама предложила мне работу.

— Сочиняешь? — переспросил Андерс.

Ларс покачал головой, задетый поведением спутника, которое никак не мог верно истолковать. Андерс поставил коробку с микрофонами на торпеду перед Ларсом. Тот убрал ее, положил себе на колени.

— А ты сам? Ты-то кто? — спросил он.

— Я Андерс.

— А кто такой Андерс?

Андерс Аск посмотрел в окно долгим взглядом:

— Тебе незачем знать.

Около часу дня Ларс Винге стоял на террасе, примыкавшей сзади к дому Софии, и наблюдал за тем, как Андерс вскрывает отмычкой дверь. Этот парень не привык стесняться.

— Двери террас — как толстые девки. — Андерс улыбнулся своему сравнению.

Дверь открылась. Ларс нервничал. Андерс шумел, ничего не опасаясь. Он заметил нервозность Ларса.

— Что, струсил, мальчишка?

Он указал рукой, что Ларс может войти в дом:

— Добро пожаловать домой, дорогой!

На них были бахилы и латексные перчатки. Ларс стоял посреди гостиной, ощущая спазм и неприятное покалывание в животе. Ему хотелось поскорее уйти. Андерс же был само спокойствие, да еще и имел дурную привычку насвистывать во время работы.

— Держись подальше от окон, — сказал он и, открыв сумку, начал рыться в ней. — Где у тебя микрофоны?

Ларсу все это не нравилось. Достав из кармана маленькую деревянную коробочку, он протянул ее Аску, который тут же вставил в ухо наушник, включил приемное устройство и стал проверять звук.

Винге оглядел дом. Гостиная — широкая и просторная — оказалась больше, чем ему представлялось, когда он сидел снаружи. Она переходила в кухню — два помещения разделяла лишь разница уровней в одну ступеньку.

Достав цифровую камеру, Ларс сделал множество снимков комнаты. Меблировка смешанная, выдержанная в стиле, с которым он никогда раньше не сталкивался, однако все прекрасно сочеталось. Низкое розовое кресло рядом с большим диваном, украшенным яркими цветными подушками… и тут же старинный деревянный стул со светло-коричневым сиденьем. Одно должно было бы противоречить другому, но вместо этого возникало ощущение гармонии. Стена позади дивана плотно увешана картинами на разнообразные сюжеты, однако общее впечатление очень приятное. Здесь и там виднелись ухоженные горшечные растения. Комната обставлена со вкусом и с умом, каждая деталь продумана, несмотря на изобилие. Цвета и формы придавали дому общий теплый тон. Возникало чувство, что здесь хочется остаться подольше… На полке теснились фотографии в рамках. На них был изображен сын Софии Альберт — с детских лет и до подростковых прыщей. Здесь же стоял черно-белый портрет респектабельного мужчины. Ларс заметил сходство с Софией в форме лба и разрезе глаз — судя по всему, это ее отец. Его взгляд рассеянно скользнул по другим снимкам — вот мужчина лет тридцати, муж Софии Давид, стоящий позади маленького мальчика, Альберта. Затем — снимок всей семьи: София, Давид, маленький Альберт и собака, золотистый лабрадор. Все стоят рядом, глядя в объектив.

Андерс, сидя на корточках возле дивана, с треском отмотал скотч от рулона. Ларс продолжал рассматривать фотографии. Смеющаяся София на веранде, в белом кресле — снимок недавний, сделан года два назад. Она закутана в плед, колени подтянуты к подбородку. Ее смех заражал, словно был обращен к нему. Ларс надолго задержался у этой фотографии. Перевел фотоаппарат в режим «макро», поднес объектив совсем близко, несколько раз нажал на спуск, пытаясь переснять фото на веранде.

Андерс обратился к Ларсу — указал пальцем на торшер возле дивана, потом на свое ухо. Затем вышел в кухню, что-то напевая себе под нос.

Ларс продолжал разглядывать гостиную. Хотелось бы ему, чтобы Сара обладала таким вкусом, таким чувством сочетаемости внешне несочетаемых вещей, а не тем богемным подходом, из-за которого все в конце концов оказывалось индийским, дешевым и каким-то неуклюжим.

На диване лежал свернутый плед. Ларс взял его в руки и потрогал. Плед оказался очень мягким на ощупь. Даже не успев подумать, что делает, он поднес его к лицу, понюхал.

— Так ты к тому же еще и фетишист?

Ларс обернулся. Андерс стоял посреди гостиной, уставившись на него. Ларс положил плед обратно на диван.

— Чего ты добиваешься? — спросил он, пытаясь смотреть на него сердитым взглядом.

Андерс хохотнул. Смех перешел в кривую ухмылку, выражающую явное пренебрежение.

— Похоже, у тебя совсем напряженка с мозгами, — пробормотал он.

Ларс посмотрел ему вслед, когда тот пошел вверх по скрипящей деревянной лестнице. Сам он спустился на одну ступеньку вниз и перешел из гостиной в кухню. Здесь тоже чисто и прибрано. Ларс отметил большую вазу с цветами на окне, высокую тумбу с грубой столешницей посреди кухни… и темно-зеленую дверь, ведущую в кладовку. Он и не подозревал, что существует темно-зеленая краска такого оттенка. Раньше ему просто не приходило в голову, что в кухне разрешено иметь такую красивую дверь. Человек, который мог так обставить кухню, многое понимал в жизни. Ларс почувствовал, как все его органы чувств активизировались, тысячи мыслей и ощущений пронеслись сквозь него. Оставалось еще так много всякого, о чем Ларс Винге понятия не имел. Теперь он это осознал, и ему захотелось узнать. Хорошо бы хозяйка дома рассказала ему об этом…

Он поднялся по лестнице, стараясь не скрипеть ступенями. Андерс сидел на корточках возле ночного столика в спальне Софии. Ларс прислонился к косяку.

— Мы уже можем идти? — шепотом спросил он.

— Ты всегда такой зануда?

Аск еще раз проверил свою работу, поднялся и прошел мимо, толкнув Ларса плечом, после чего удалился вниз по лестнице, слишком громко топая.

Ларс остался стоять в дверях, оглядывая спальню. Большая двуспальная кровать, застеленная покрывалом. На ночном столике, где Андерс только что установил микрофон, стояла красивая чугунная лампа. Ковровое покрытие на полу, светлые стены, несколько картин — в основном в темных рамках. Разнообразные мотивы — большая одинокая бабочка, женское лицо, нарисованное углем на листе светло-коричневой бумаги, одна картина без рамы — нагромождение мазков глубокого красного цвета, наводящее на мысль о том, чего нет. Затем — картина маслом, изображающая большое живое дерево. Все прекрасно сочеталось. Ларс силился понять, как это возможно.

В глубине спальни он заметил двойную дверь цвета слоновой кости. Войдя в комнату и ступив на мягкий ковер, подошел и медленно открыл одну из дверей. Внутри оказался большой встроенный шкаф — почти как целая комната. Ларс нащупал выключатель. Теплый свет залил помещение.

Блузки и платья, висящие на деревянных вешалках. Под одеждой виднелись ящики — новые, из дуба. Ларс открыл один — украшения и часы. Открыл тот, который под ним: аккуратно сложенные платки, шали и еще украшения. Он наклонился и заглянул в третий ящик — там хранились трусики и лифчики. Этот ящик Ларс было поспешно закрыл, но тут же снова открыл, чувствуя, что уже давно нарушил все этические нормы, так что теперь уже все равно, можно продолжать.

Запустив руку в ящик, Ларс потрогал белье. Оно было шелковое и такое мягкое — он не мог оторваться от него, почувствовав волну возбуждения. Ему захотелось взять с собой ее трусики — носить их в кармане, чтобы в любой момент можно было дотронуться до них. Звук, донесшийся с первого этажа, вернул его к реальности. Он закрыл ящик, вышел из гардеробной и из спальни.

За дверью Ларс сделал несколько глубоких вздохов и направился к комнате Альберта. Приоткрыл дверь, заглянул внутрь. Это была типичная комната мальчика, который еще сам не разобрался, ребенок он или уже взрослый. Картина с недетским сюжетом, черно-желтый вымпел на стене со слоганом «Мы везде». Электрогитара с тремя струнами, прислоненная к письменному столу, пустой мешок из-под сладостей на полу. Небрежно прибранная кровать — не застеленная, но одеяло, по крайней мере, лежало ровно. Под кроватью Ларс заметил старый телескоп без штатива. Наклонился, разглядел в глубине книги и черный футляр от гитары.

Он сделал несколько снимков, посмотрел на часы — несмотря ни на что, время пронеслось быстрее, чем можно было подумать. Покинув комнату, направился к лестнице, однако, проходя мимо комнаты Софии, поддался искушению — снова вошел в спальню, открыл шкаф, залез в третий ящик, схватил пару трусиков и засунул в карман. Задвинул ящик, закрыл шкаф и снова вышел в холл.

Андерс сидел за компьютером в комнате, выполнявшей роль кабинета.

— Время идет. — Ларс остановился в дверях.

— Заткнись, — буркнул Андерс, не отрываясь от экрана и продолжая стучать по клавишам.

— Андерс!

Тот посмотрел на него:

— Заткнись, я сказал! Пройдись еще раз по дому, делай что хочешь, только исчезни с глаз долой.

Он снова принялся стучать на клавиатуре. Ларс хотел еще что-то сказать, но засомневался и ушел.

Он сделал круг, оглядел пол в кухне, чтобы убедиться, что они ничего не забыли. Кажется, все в порядке. Пятясь, он направился к двери веранды, через которую они вошли. Дыхание было поверхностным, кровь стучала в висках, пот струился со лба. Из кабинета появился Андерс:

— Я только схожу в сортир, и валим отсюда.

— Нет, пожалуйста, нет! — тихо пробормотал Ларс.

Аск усмехнулся, видя нервозность Винге, взял с журнального столика газету и скрылся в туалете, никуда не торопясь и что-то насвистывая.

Ларс спрятался в холле возле кухни, где никто не мог бы разглядеть его снаружи. Стоя возле курток и пальто, висящих на вешалке, он глубоко вздохнул, прижался лбом к стене и закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Дыхание по-прежнему оставалось неглубоким, воздух доходил лишь до полпути в легкие. Ларс попробовал дышать через нос, но и тут получалось то же самое — вдохнуть удавалось до половины. Он был натянут, как струна. Кровь стучала в ушах, в животе тянуло, руки заледенели, во рту пересохло. Снаружи раздались звуки — шаги по лестнице. Ларс обернулся и застыл на месте. Ни одна мышца в теле не желала шевелиться, давая импульс бежать. Он просто стоял неподвижно, перепуганный, как ребенок, не в состоянии что-либо сделать. Его охватила такая паника, что казалось, он вот-вот умрет на месте.

Щелкнул замок, ручка сдвинулась вниз, дверь открылась внутрь. Ларс закрыл глаза. Когда дверь захлопнулась, он снова их открыл. Перед ним стояла незнакомая низкорослая женщина лет шестидесяти. Она поставила на пол сумку, начала расстегивать пальто. Он покосился на нее. В следующую секунду она заметила его и буквально подпрыгнула на месте. Приложив руку к груди, женщина произнесла что-то на непонятном языке, и ее страх сменился спокойствием. Она рассмеялась и быстро проговорила по-шведски, что никак не ожидала, что кто-то окажется дома.

Протянув ему руку, она представилась как Дорота. Несмотря на полное замешательство, Ларс взял ее ладонь и пожал:

— Ларс.

Услышав за спиной хихиканье, он обернулся. Андерс смеялся, прикрывая рукой лицо:

— Ты побил все рекорды!

Дорота с неуверенной улыбкой оглядела двоих мужчин, словно засомневавшись в том, кто они на самом деле.

Улыбка на лице Андерса мгновенно погасла. Подойдя к женщине, он схватил ее за руку и потащил в кухню, где толчком усадил на стул. Обернувшись, поглядел на Ларса:

— Ну так что?

Дорота задрожала от страха.

— Пошли отсюда.

Андерс посмотрел на спутника с безграничным презрением во взгляде:

— Отличная идея. Сейчас побежим. — Он повернулся к Дороте: — Ты кто такая?

Она переводила взгляд с одного на другого:

— Я тут убираюсь.

— Убираешься?

Женщина кивнула. Он кинул ей на колени ее сумочку:

— Доставай бумажник.

Дорота посмотрела на Андерса, словно не услышала его слов, потом негнущимися пальцами стала рыться в сумочке, достала бумажник.

Андерс взял его, вытащил удостоверение личности и посмотрел на него.

— Где ты живешь?

— В Спонге, — шепотом ответила она. Губы у нее пересохли.

Ларс взглянул на женщину — ему вдруг стало ужасно жаль ее. Андерс засунул ее удостоверение личности в карман:

— Это мы оставим себе. И запомни — ты нас не видела.

Дорота смотрела в пол.

Андерс наклонился к ней:

— Ты слышала, что я сказал?

Она молча кивнула.

Аск бросил на Ларса мрачный взгляд и двинулся к двери террасы. Ларс постоял еще минутку, глядя на женщину, которая сидела, уставившись в пол.

Андерс шел к машине, Ларс почти бежал следом за ним.

В молчании выехали они из коттеджного поселка. Ларс все время держался на грани допустимой скорости. Внезапно Андерс схватил Ларса за воротник и жестко ударил ладонью по лицу. Ларс резко затормозил, пытаясь защищаться. Андерс продолжал бить его.

— Идиот проклятый! Ты что, совсем без мозгов? — прокричал он.

Затем вдруг перестал драться, сел прямо и тяжело вздохнул.

Ларс сидел, глядя перед собой, не зная, продолжатся ли побои. Ухо горело, ноги сделались ватными.

— Что бы ты сделал, если бы я не подоспел вовремя? Рассказал ей все, как есть? Да еще и представился своим настоящим именем! Ты что, совсем не врубаешься, чем мы занимаемся?

Ларс не ответил.

— Долбаный идиот, — проворчал Андерс.

Ларс был не в состоянии придумать, как ему следует поступить. Аск посмотрел на него, ткнул пальцем в лобовое стекло:

— Поехали!

Всю дорогу до города в машине царила тишина, Андерс молчал, Ларс страдал.

— Гунилле об этом рассказывать не будем. Все прошло хорошо, микрофоны на месте. Ты проверишь, все ли работает, когда снова приедешь сюда. Если что-то не так, я еще раз наведаюсь в дом один. А об уборщице — ни слова!

Андерс вышел у Восточного вокзала, оставив на полу машины сумку с приемником.

— Проверь его как можно скорее.

Затем он захлопнул за собой дверь и растворился в толпе.

Ларс сидел неподвижно. Страх и тягостное чувство все еще не проходили. Он даже не решался подумать о том, что только что произошло. Вместо этого он испытывал такую ненависть к Андерсу Аску, какую никогда не испытывал ни к одному человеку на земле.

Неизвестный, говоривший по-шведски, бесследно исчез. Йенс сидел в укромном месте и прислушивался, постоянно озираясь и держа пистолет наготове. Звук, который он только что слышал, доносился издалека, из открытой части трюма. В остальном было тихо. Портовые грузчики и вьетнамская команда, должно быть, убежали при первых выстрелах. Казалось, прошла целая вечность. Хотя на самом деле все произошло всего несколько минут назад, эти минуты растянулись, как эластичные ленты. Йенс ненавидел минуты. Именно минуты иногда определяли жизнь.

Он снова предался своим слуховым галлюцинациям. Услышал приближающиеся шаги, шепот, шелест ветра… Пот тек с него ручьями, адреналин гулял в крови. Рубашка прилипла к телу. Снова все его существо переполнилось внезапным и интенсивным чувством, что ему надо срочно выбираться отсюда, — чувством паники, так хорошо знакомым ему с детских лет.

В душе Йенс пытался решить, что ему делать: продолжать скрываться или принимать бой. Тут он услышал движение, и какая-то фигура задвигалась по настилу трюма чуть в стороне. Йенс инстинктивно поднял свой «бизон» к плечу и дал несколько выстрелов в тень, затем снова спрятался в укрытие. Вопрос, который он только что задавал сам себе, уже решился — он будет драться. Все пути назад отрезаны. Йенс ждал, но не слышал никаких звуков, кроме собственного пульса. Понимая, что надо сменить укрытие, он приподнялся. И тут словно включилась бензопила, когда оружие противника осыпало его градом пуль. Он упал ничком. Звук был оглушительный, пули вонзались во все вокруг. Затем последовала полная тишина. Он услышал, как в отдалении кто-то перезарядил оружие. Йенс поднялся и кинулся вперед через ящики, пробираясь наугад, ища человека, стрелявшего в него… Заметил движение чуть поодаль — чей-то бок, видневшийся из-за штабеля ящиков, потом появился весь корпус и пистолет, такой же, как у Йенса, нацеленный на него. Однако Йенс успел раньше: выпустил залп по незнакомцу, тут же спрятавшемуся за ящиками. И снова рванулся вперед. Незнакомец опять показался на долю секунды — Йенс находился в нескольких десятках метров от него, выстрелил, попал тому в плечо, мужчина откинулся назад, однако удержался на ногах и прицелился в Йенса, который находился в открытой части посреди трюма и не мог никуда спрятаться.

Два пистолета, наведенные друг на друга. Время остановилось, словно кто-то придержал пальцем секундную стрелку, управляющую движением времени во вселенной. Йенс успел увидеть наставленное на него дуло, пустые глаза мужчины. Неужели конец? Смириться с этой мыслью он не желал. В сознании не промелькнуло ни картин детства, ни светлого образа матери, улыбающейся ему в неземном свете, — лишь ощущение темноты и пустоты перед бессмысленностью ситуации. Неужели эта мерзкая рожа прихлопнет его?

Эти мысли пронеслись в голове в те бесконечные мгновения, когда он упал на колени, не выпуская русского из прицела.

Йенс выстрелил, русский тоже.

Их пули, наверное, встретились в воздухе где-то на полпути. Он услышал свист, когда они пронеслись слева от него, и почувствовал жгучую боль, когда одна из пуль задела плечо.

Однако те три пули, которые он успел выпустить, попали в цель, поразив русского в грудь и в шею. Сонная артерия разорвалась, кровь хлынула рекой, мужчина упал, словно тряпичная кукла, уронил оружие и стукнулся головой о ящик — впрочем, он был мертв еще до того, как достиг пола.

Йенс уставился на него. Услышав за спиной шаги, обернулся, держа оружие наготове. Человек, говоривший по-шведски, навел на Йенса пистолет. Йенс держал его на прицеле.

— Опусти оружие. Я не причиню тебе зла, — спокойно произнес незнакомец.

— Сам опусти, — ответил Йенс. От адреналина, переполнявшего жилы, он сделался совершенно равнодушным.

Поколебавшись, мужчина опустил оружие. Йенс поступил так же.

— Ты ранен? — спросил мужчина, глядя на плечо Йенса.

Тот тоже взглянул на свое плечо, пощупал рану — похоже, его только задело. Он покачал головой.

— Пошли! Оставь его.

Йенс посмотрел на человека, которого только что убил. Мысли о везении и судьбе, благодарность, стыд и отвращение пронеслись в его сознании, так и не найдя там пристанища.

— Пошли! — снова сказал незнакомец по-шведски.

Йенс последовал за ним. Тут он заметил, что у мужчины на щеке укреплен микрофон, а в ухе наушник. Он тихо что-то сказал в микрофон и остановился.

— Подождем, — шепнул он.

Никакого движения нигде, ни одного звука, только ожидание. Йенс бросил взгляд на незнакомца — тот был совершенно спокоен, видимо, привычен к подобным ситуациям.

— Меня зовут Арон, — сказал он.

Йенс не ответил.

Мужчина приложил палец к наушнику, поднялся.

— Теперь все в порядке, мы можем идти наверх.

Посреди палубы, заложив руки за голову, стоял на коленях Михаил, позади него — Лежек, держащий в руках «HK G36»[10] со снайперским прицелом.

Арон сделал Йенсу знак рукой, чтобы тот следовал за ним. Они прошли мимо Михаила, поднялись по трапу на капитанский мостик, где увидели застреленного штурмана, лежащего на полу в луже крови. Капитан все еще пребывал в состоянии шока — сидел бледный, забившись под стол, сжимая в руке большой разводной ключ. Поднявшись, он бросил взгляд на мертвого штурмана, а затем в окно. Когда капитан увидел Михаила, стоящего на коленях на палубе, в его глазах вспыхнула искра ненависти. Оттолкнув Йенса и Арона, он поспешил наружу, слетел по трапу и побежал по палубе. Михаил даже не успел прикрыться руками — капитан с такой силой ударил его по голове разводным ключом, что тот упал ничком. Посмотрев на огромного русского, капитан стал бить его ключом по рукам и ногам, проклиная на своем языке. Йенс и Арон наблюдали эту сцену с капитанского мостика.

— Что ты делаешь на этом судне? — спросил Арон Йенса.

Михаил, лежавший на палубе, сжался в клубок, пытаясь закрыться.

— Я просто ехал домой из Парагвая.

— Чем ты там занимался?

— Всякими разными делами.

— Чем ты живешь?

Йенс оторвал взгляд от сцены побоев, происходившей внизу.

— Логистикой, — кратко ответил он.

— Ты что-нибудь везешь на этом корабле?

— В каком смысле?

— Я задал тебе вопрос.

Капитан продолжал лупить русского разводным ключом.

— По-моему, уже хватит, — проговорил Йенс и указал пальцем, имея в виду побоище.

Арон поначалу не понял, но потом коротко свистнул и сделал знак Лежеку. Тот оттеснил капитана, заставив его прекратить избиение. Капитан плюнул на окровавленного Михаила, неподвижно лежавшего на палубе, и пошел обратно на мостик.

На мгновение все немного расслабились. Лежек позволил себе чуть рассеять внимание, Арон намеревался повторить вопрос, который только что задал Йенсу. Михаил воспользовался случаем и с невероятной силой вскочил на ноги. Все произошло очень быстро: несмотря на переломанные кости, он пробежал короткий участок до перил и прыгнул, ему удалось перевалиться за борт. В ту же секунду Лежек выпустил по нему очередь из автомата. Михаил исчез. Йенс услышал, как тот плюхнулся в воду за бортом.

Арон и Лежек заторопились. Они подбежали к перилам, потом двинулись в разные стороны, пристально глядя на воду и переговариваясь между собой. Время от времени они выпускали выстрелы, разрывавшие поверхность воды. Поиски продолжались минут десять, затем они поняли, что продолжать это занятие бесполезно. Должно быть, русский утонул — либо от полученных им травм, либо его сразила одна из пуль.

Двигатели надсадно трудились под палубой. Судно по-прежнему стояло у причала, но все хотели поскорее убраться отсюда. Услышав перестрелку, люди разбежались. Скоро наверняка появится полиция. Роттердам — один из самых больших портов в мире. Только бы им выбраться отсюда, и они без труда спрячутся среди других судов, стоящих на рейде. Совместными усилиями они сбросили концы, державшие корабль у причала, и поспешили на борт. Грузовая рампа упала в воду, когда шхуна отошла от пристани.

Вернувшись домой, Ларс отыскал в кухонном шкафу две бутылки красного вина. Одну он выпил сразу, затем открыл вторую и заставил себя выпить еще два бокала. Его развезло, лицо горело. Стоя у окна и глядя во внутренний дворик, он стал жалеть себя и уборщицу, задаваясь вопросом, что она теперь делает. Алкоголь включил вторую передачу, не давая ему проклинать самого себя.

Солнце, светившее в окно, создавало в квартире невыносимую духоту.

Ларс стащил с себя джемпер, выпил еще вина. Пошел в гостиную, бросил джемпер на пол и налил в бокал старого коньяку, что стоял в баре в стенке. Вкус у коньяка был отвратительный, однако Ларс заставил себя сделать несколько глотков, борясь с тошнотой. Затем улегся на диван в позе зародыша, глядя в одну точку.

Четверть часа спустя Ларс Винге словно переродился. Его охватила горечь — с кривой улыбкой думал он обо всех тех идиотах, которые встречались ему на его жизненном пути. Мама и папа, друзья детства, коллеги по работе — все, с кем ему довелось столкнуться. Андерс Аск… Он проклинал их всех, тупых инфантильных недоумков. Сам-то он не такой! Примерно так происходил мыслительный процесс в его замаринованном мозгу. Именно поэтому Ларс выпивал крайне редко — от выпивки он терял контроль над собой и становился немножко сумасшедшим. Такое происходило с ним всегда — с того самого первого раза, когда он напился, — однако сейчас Ларс думал не об этом. Он был полностью занят тем, чтобы оправдать свою внутреннюю темноту.

Через час домой вернулась Сара, бросила на него равнодушный взгляд:

— Ты что, заболел?

Он не ответил. Она зашла в кухню, вернулась назад:

— Ты выпил вино?

В ее голосе звучал упрек. Ларс лежал на диване, обняв себя за плечи.

— Ты пьян?

Он не ответил.

— Что происходит, Ларс?

Он поднялся, взял джемпер, валявшийся на полу, и натянул его.

— А тебе-то что? — Пройдя в холл, он надел ботинки и вышел из квартиры.

В ближайшем баре Ларс заказал себе водку с тоником и вскоре разговорился с подвыпившим пенсионером о том, почему в Швеции так боятся сажать людей в тюрьму. Ларс возбудился и пустился в длинные рассуждения о принудительном лечении и наказании. Скоро он потерял нить. Простые аргументы не приходили на ум, как обычно. Пенсионер и бармен расхохотались, видя его беспомощность.

Когда бар закрылся, Ларс еще долго бродил по ночному городу, едва держась на ногах. Он справил малую нужду на парковочный автомат, хихикал неизвестно над чем, строил гримасы и показывал средний палец проезжавшим машинам и прохожим. Затем наступила чернота.

Он проснулся у подъезда на улице Вольмар-Юкскюльсгатан в половине пятого, когда почтальон, разносивший утренние газеты, перешагнул через него. Ларс поднялся и медленно побрел домой, засунув руки глубоко в карманы, одновременно пьяный и похмельный. Как бревно рухнул он в постель рядом с Сарой. Та подскочила, прошипела, что от него воняет спиртом, и ушла, забрав с собой свое одеяло.

Три часа спустя Ларс проснулся от того, что утреннее солнце светило ему в лицо. Сары не было, ее половина кровати, как всегда, осталась незастеленной — он терпеть не мог эту ее манеру. Натянув одеяло на голову, попытался снова заснуть, однако на душе кошки скребли.

Дрожащими руками Ларс сделал себе кофе, выпил, пытаясь собраться с мыслями и вспомнить, кто он такой, однако ничего не нашел. Пустота. Все стерлось.

— Помоги мне, я одна не справлюсь! — крикнула София в сторону верхнего этажа, вытирая руки кухонным полотенцем.

— Иду! — раздраженно откликнулся сын.

Оглядев полотенце, София сочла, что оно слишком изношено, чтобы вешать его назад, и выкинула его в помойное ведро.

Альберт спустился по лестнице, когда она прикрывала фольгой форму с дымящимся запеченным в сливках картофелем. Она кивнула на коробку с подарком, стоявшую на столе. Рядом лежали рулон цветастой упаковочной бумаги, скотч и желтая лента. Усевшись у стола, Альберт принялся резать бумагу.

София переставила форму с плиты на столик, заторопилась, поскольку жар прошел сквозь прихватку, и форма стукнулась о подставку.

Альберт примерял бумагу к коробке:

— Кому подарок?

— Тому.

— С какой стати?

— У него день рождения.

Коробку он обернул аккуратно, а вот скотч приклеил небрежно. Испытывая легкое раздражение, мать отобрала у него скотч, переделала — и тут же пожалела, что так поступила.

До дома, где прошло детство Софии, ехать было недалеко. Толстые зеленые кроны деревьев создавали удивительное чувство уюта. Дома тонули в зелени дубов, берез и яблонь. Закатные лучи придавали всему золотистый оттенок — Софии это нравилось.

На склоне перед самой виллой им навстречу выбежала Рэт — маленькая белая собачка. Никто не знал, что это за порода — она была просто маленькая и беленькая, лаяла на все, что двигалось, и то и дело кого-то кусала.

— Задави ее, — тихо проговорил Альберт.

Оба они недолюбливали собаку.

— Ты расстроилась бы, если бы Рэт умерла? — продолжал Альберт.

София молча улыбнулась.

— Нет, правда, ты расстроилась бы? — не отставал он.

София молча покачала головой, Альберт улыбнулся понимающей улыбкой.

Том готовил напитки в гостиной — под пение Синатры и аккомпанемент Жобима.

— Привет, Том!

Рот у него был забит оливками, он помахал рукой Софии, призывая ее подождать, однако ждать она не стала. Навстречу им вышла Ивонна, поцеловала Альберта в лоб, сжала руку Софии и снова исчезла. На ней, как всегда, были новые белые кроссовки. Ивонна двигалась так, словно в свои семьдесят по-прежнему считала себя исключительно привлекательной женщиной.

На ковре перед телевизором сидел парень Джейн из Аргентины по имени Хесус и что-то смотрел без звука.

— Привет, Хесус!

— Привет, София! — дружелюбно ответил он, продолжая смотреть телевизор, сидя все в той же позе портного.

Хесус оставался для нее загадкой. Трудно сказать, чем он не похож на остальных, но каждый раз, когда она пыталась докопаться, в чем причина его странной манеры держаться, выяснялось, что она ошибается. Джейн была с ним счастлива — София не понимала до конца почему, однако немного завидовала сестре. Они с Хесусом мало взаимодействовали, а когда встречались, то улыбались друг другу. И когда Хесус возвращался после трех месяцев в Буэнос-Айресе. И когда они сталкивались в кухне после того, как София поговорила по телефону. Улыбки всегда были одинаковые — такие широкие, словно оба готовы вот-вот засмеяться.

София вышла в кухню. Джейн сидела за столом и пыталась нарезать овощи. Готовить она не умела в принципе. София поставила в духовку запеченный картофель, который привезла с собой, поцеловала сестру и села рядом с ней, наблюдая за тем, с каким трудом Джейн нарезает огурец кубиками. Кубики получались очень разными по форме и по размеру. Джейн, едва справляясь со злостью, подтолкнула разделочную доску старшей сестре, и та с готовностью принялась за дело.

— Где вы были? — спросила София.

За ужином в воскресенье обычно собирались София с Альбертом и мама Ивонна с Томом. Джейн и Хесус приезжали, когда им взбредет в голову. У них не было никакого четкого расписания, и тем радостнее было их видеть, когда они появлялись.

— Нигде, то тут, то там, — проговорила она и покачала головой. — Даже не знаю.

Джейн сидела, облокотившись рукой о стол и подперев щеку ладонью. Эта поза, кажется, действовала на нее успокаивающе. Она молча наблюдала за Софией, нарезавшей овощи.

— Посмотри на меня, — сказала она.

София повернулась к ней.

— Ты что-то с собой сделала?

— Сделала? В каком смысле?

— Со своей внешностью.

Сестра покачала головой:

— Нет. А почему ты спрашиваешь?

Джейн внимательно оглядела ее.

— У тебя совсем другой вид. Какой-то воздушный, радостный.

София пожала плечами.

— В твоей жизни произошло что-то особенное? — допытывалась Джейн.

— Да нет.

— Ты с кем-то встречаешься?

София снова покачала головой, но Джейн не сводила с нее глаз.

— Признавайся! — прошептала она.

— Ну, может быть.

— Может быть?

София подняла глаза на сестру.

— А кто он?

— Пациент. Бывший пациент, — тихо проговорила София. — Но мы встречаемся не в том смысле.

— А в каком смысле вы встречаетесь?

София улыбнулась.

— Даже не знаю…

Она пересыпала нарезанные овощи в большую салатницу. Получилось небрежно, София потянула руку, чтобы исправить, но остановилась. Ей претила та роль девочки-умницы, которую она невольно начинала исполнять в стенах этого дома. Джейн сидела все в той же позе, наблюдая за Софией. Внезапно она буквально подскочила на месте.

— Боже мой, ведь мы ездили в Буэнос-Айрес! Просто не пойму, что на меня нашло. Я какая-то бестолковая. Мы навещали братьев и сестер Хесуса. Домой вернулись только что… В четверг.

Название дня недели она произнесла с сомнением, но потом, похоже, решила, что оно соответствует действительности. Джейн была совершенно богемной личностью. На первый взгляд могло показаться, что она играет, что-то из себя изображает — однако это не соответствовало истине. Она была просто очень разбросана — и всегда полна радости и энтузиазма. Это многих от нее отпугивало — пугливые считали ее неестественной и осуждали. Зато смелые любили ее, как могут любить только смелые люди.

Они собрались все вместе — Ивонна и Том во главе стола с двух сторон, остальные расположились между ними. Ивонна приготовила роскошный ужин — это у нее всегда отлично получалось. Трапеза прошла под тем же знаком, что и обычно, — разговоры ни о чем, смех и молчаливое сосредоточение каждого, чтобы сдержать чувства и не дать выплеснуться какой-нибудь старой обиде или недоразумению.

После ужина София и Джейн уселись в двух плетеных креслах на веранде. Хесус удалился в библиотеку, где погрузился в какой-то англоязычный роман. Альберт сидел на втором этаже, играя в карты с Томом под звуки «Гольдберг-вариаций»,[11] которые Том включал на старом дребезжащем проигрывателе, как только предоставлялся случай.

Сидя на веранде в тепле инфракрасного обогревателя, сестры выпили и проговорили до глубокой ночи. Поначалу Ивонна пыталась подкрасться к ним — делала вид, что у нее какие-то дела, держалась возле двери, ведущей на веранду. Несколько раз им удавалось застукать ее, она лгала, отказываясь признаваться, что подслушивает. В конце концов сверху спустился Том и попросил ее оставить дочерей в покое.

Сколько София помнила, Ивонна всегда страдала повышенной нервозностью. После смерти Георга у нее обострилась истерия. Из улыбающейся домохозяйки она превратилась в суровую эгоистку, и весь привычный уклад семьи рухнул. Джейн и София оплакивали отца, но горе Ивонны стояло как бы выше их горя. У нее случались резкие перепады настроения — от озлобленности и депрессии она вдруг переходила в иное состояние и начинала требовать от дочерей любви и понимания. Джейн и София не знали, как им себя вести, их отношения с матерью изменились до неузнаваемости и строились теперь на каком-то смутном представлении о том, что за мамой надо присматривать и ухаживать. Ухудшились и отношения между сестрами. Нездоровое поведение матери встало между ними как барьер. Они редко чему-то радовались вместе, больше сидели по своим комнатам или конкурировали за материнское внимание.

Но затем в их жизни появился Том. Они переехали на его виллу в нескольких кварталах от их дома. Это была большая вилла с большими окнами и огромными картинами на гигантских стенах. В кроватях вишневого дерева лежали толстые белые перины. Том отвозил их в школу на своем зеленом «Ягуаре» со светло-коричневыми кожаными сиденьями, пахнущими табаком и мужской парфюмерией. Ивонна сидела дома и рисовала бездарные картины. Со временем она преобразилась, справилась со своим горем и снова стала почти нормальной матерью, однако никак не желала отказаться от роли жертвы, с которой так свыклась.

С годами, когда Ивонна стала стареть, София снова начала нежно относиться к ней — после очень долгого перерыва. Иногда Ивонна могла быть мудрой, человечной и внимательной — тогда София узнавала в ней свою маму. Но зачастую та вела себя так, словно в ней вновь рвалась наружу прежняя, не до конца исследованная сторона личности, — истерия, раздражение, нездоровое любопытство, страх оказаться не у дел, боязнь потерять незримый контроль над чем-то. За несколько недель до того она зашла к Софии на чашечку чая и спросила дочь, как та себя чувствует. Вопрос возник непонятно откуда и застал Софию врасплох. Поначалу София по привычке ответила, что все в порядке — но потом увидела по глазам матери, что та спрашивает совершенно искренне. Это заставило ее остановиться и задуматься — сама не понимая отчего, она вдруг расплакалась. Ивонна обняла ее. У Софии возникло двойственное чувство — это было и приятно, и странно, однако она позволила себе эту минуту слабости в объятиях мамы, в рыданиях над чем-то, чего сама до конца не понимала. Словно отпустило какое-то внутреннее напряжение — вероятно, мама Ивонна поняла что-то, что может понять только мать. После этого София почувствовала, что на душе у нее стало гораздо легче. Больше они никогда не вспоминали об этом эпизоде.

Инфракрасный обогреватель на веранде и вино в жилах обогревали как бы с двух сторон, создавая изумительную концентрацию тепла. Они выкурили на двоих пачку сигарет, которые нашли в морозилке. Ивонна всегда прятала там сигареты для гостей, а сестры всегда их оттуда таскали. Они выкурили одну за другой все сигареты и вызвали такси, которое привезло им еще пачку и два пакетика соленой лакрицы. Том прошел мимо в пижаме и поохал по поводу того, что они выпили вино, которое он хранил много лет. Сестры расхохотались, чуть не задохнувшись от смеха. После этого они впали в сентиментальные воспоминания о детстве — запах тостов и чая в кухне на даче, дни на пляже у скалы и деликатные вопросы бабушки, укреплявшие в них веру в себя.

Затем они заговорили об отце — и тут повисла пауза. Так всегда случалось, когда разговор заходил о нем. Словно онемев, они сидели и недоумевали, почему же он так рано ушел от них. Папа Георг был добр, хорош собой и создавал ощущение спокойствия и защищенности — таким помнила его София. Иногда она задавалась вопросом, что стало бы с этим образом, если бы он продолжал жить. Георг Лантц умер в отеле в Нью-Йорке, где находился в командировке, — упал замертво, когда принимал душ. О нем у Софии сохранились лишь самые светлые воспоминания — его смех, его шутки, его заботы о дочерях. Она помнила его крупную фигуру и ту легкость, с какой он двигался: в нем был некий шарм, который она позднее замечала и у других пожилых мужчин, не пожелавших становиться с годами желчными и язвительными. Он как будто излучал желание быть счастливым — словно это был его подарок жене, дочерям и Господу Богу. София до сих пор тосковала по отцу и иногда разговаривала с ним, оставшись одна.

Алкоголь и ночь брали свое. Джейн ушла в комнату для гостей и прилегла рядом со своим Хесусом. София зашла к Альберту, спавшему на раскладушке, поправила на нем одеяло, поцеловала в лоб и решила не беспокоить.

Сев в такси, она попросила водителя провезти ее более длинной дорогой. Сидя на заднем сиденье, разглядывала виллы, проплывавшие мимо, наслаждаясь сладким состоянием опьянения и одиночеством. Ей нравился коттеджный поселок, где прошло ее детство; она знала историю многих домов, мимо которых они проезжали, — кто жил в них раньше, кто живет теперь. Это были ее родные места. И все же не без грусти смотрела она на мир, проплывавший за окнами такси. Он мало изменился, однако то, с чем он связан в ее сознании, уже ушло в прошлое. Сейчас все уже другое, и она не чувствует больше слияния с этим миром.

Пока они сидели на веранде, Джейн рассказала, что они с Хесусом встретили в Буэнос-Айресе Йенса Валя. София удивилась, когда услышала его имя — целую вечность не вспоминала о его существовании. Йенс Валь… Они познакомились в шхерах во время летних каникул, еще в гимназии, — и не расставались ни на минуту, пока не пришло время разъезжаться по домам. София вспомнила, как тяжело ей далось тогда это расставание. В конце каникул она поехала к нему. Он жил в Экерё, его родители были в отъезде, и дом остался полностью в распоряжении Йенса.

Почти все время она пролежала, положив голову ему на грудь, — во всяком случае, именно так ей вспоминалась та неделя, которую они провели вместе. Они бесконечно разговаривали, словно все эти годы берегли слова друг для друга. Иногда они ездили за продуктами на «Ситроене» его родителей — с громкой музыкой и без прав, словно проверяя, каково это — быть взрослыми и свободными… Даже чистя зубы в ванной, они продолжали держаться за руки. Боже, насколько все это забылось! Несмотря на свой юный возраст, София понимала тогда, что эта любовь в конце концов обернется болью. Так и получилось. С годами она поняла, что он, наверное, ощущал то же самое и всеми силами сопротивлялся, чтобы избежать оборотной стороны любви.

Когда водитель высадил ее, София вошла в свой дом, не желая расставаться с чувством опьянения. Слишком хорошо было ей сейчас, чтобы просто пойти лечь спать. Спустившись в подвал, она взяла бутылку вина, открыла ее в кухне, налила большой бокал и уселась у стола. Отпив несколько глотков, обнаружила на дне пачки пару сигарет. Закурила, не заботясь о том, чтобы открыть окно или включить вытяжку. Блаженное состояние улетучилось с последними каплями вина — светлые мысли сменились мрачными, сигарета показалась отвратительной на вкус.

У нее возникло чувство, что она что-то сделала не так, совершила какую-то ошибку. Это ощущение София унесла с собой в ночь, в пустые сны.

И проснулась на следующее утро с чувством вины.

6

Грузовое судно двинулось от Роттердама к северу, медленно пробираясь вдоль голландского побережья. Море было спокойным, светило солнце, выбравшееся из-за перистых облаков. Йенс поднялся со своего места в тени, неторопливо пересек палубу, спустился по стальному трапу в трюм.

Там он еще раз осмотрел свой товар — ему хотелось отвлечься, сидеть неподвижно было тяжело, поскольку на сетчатке еще сохранились образы мертвецов. Позади него послышались шаги, появился Арон. Йенс не предпринял никакой попытки скрыть содержимое своих ящиков.

Арон взглянул на оружие и присел рядом на контейнер.

— Некоторое время мы будем идти на север, затем повернем на восток и возьмем курс на Бремерхафен. До того где-то возле Хельголанда мы встретимся с другим судном и кое-что на него перегрузим. Тебе и твоему товару тоже хватит места на нем.

Йенс посмотрел на Арона:

— Зачем?

— Потому что тебе не удастся разгрузить автоматы в Бремерхафене. Таможня отберет весь твой груз.

— Я вижу, ты человек опытный.

— Да. И ты тоже…

Они посмотрели друг на друга.

— Соглашайся на мое предложение. Ты знаешь, как все это работает.

Да, Йенс все понимал — ему предлагают сделку. Приняв помощь Арона, он становился обязан ему. Йенс многое повидал на своем веку. Это была явная угроза. У него нет выбора. Вот так это работает.

— А куда пойдет судно, которое нас встретит?

— В Данию, — ответил Арон. — Найдем какое-нибудь тихое местечко на Ютландии и сойдем там на берег под покровом темноты.

— А дальше?

— Мы поможем тебе с машиной. Это все.

Йенс, прищурившись, посмотрел на Арона, затем отвел взгляд и снова вернулся к своим ящикам.

Наступила ночь. Двигатели корабля были отключены, освещение — тоже. Судно тихо покачивалось на волнах.

В последние несколько часов Йенс перебрал в уме все возможные варианты. Оставить оружие в Дании, попытаться провезти его в Германию… Даже думал позвонить русским и сказать, что им придется самим приехать и забрать свой товар. Однако он понимал, что они на это не пойдут. Йенс должен выполнить условия договора. Оружие должно быть доставлено в Польшу. Как решить эту задачу, он подумает позднее. Пока речь идет о том, чтобы не попасться до прихода в Данию. В худшем случае им уже села на хвост береговая охрана.

Йенс достал мобильник, заметил, что прием плохой. Набрал телефон из своей адресной книги, послушал, как звучат в трубке сигналы, и просиял, когда на другом конце ответили.

— Бабушка! Это я. Слышно плохо, но я в Дании. Да, на Ютландии… по работе. Я заеду к тебе завтра или послезавтра.

Он вытащил свои два ящика на палубу. К нему подошли Арон и Лежек. На плече последний держал автомат. Разница заключалась только в том, что сейчас на нем был поставлен прибор ночного видения марки «Хенсхольдт».

Лежек первым услышал звуки двигателя.

— Идет. — Он поднялся на капитанский мостик, лег на крышу и стал разглядывать приближающееся судно в свой прибор ночного видения.

Море оставалось спокойным, в темноте послышался звук работающих двигателей. Йенс смог разглядеть рыболовное судно, приближавшееся к ним.

Корабли встали бок о бок. Голос с судна окликнул Арона, тот ответил что-то, слов Йенс не расслышал. На борт поднялся мулат. Он широко улыбнулся Арону, приветственно раскинул руки.

— Что у нас здесь за дела, Арон, в этом бескрайнем море?

Тот улыбнулся в ответ, указал на Йенса:

— Этот человек поедет с вами. А с ним — несколько принадлежащих ему ящиков.

Мужчина повернулся к Йенсу, оглядел его:

— Добро пожаловать, меня зовут Терри.

Йенс поздоровался с ним.

— Что в твоих ящиках? — спросил Терри.

— Он везет оружие, — ответил за него Арон.

Лежек подошел к ним с автоматом на плече, кивнул Терри, который кивнул в ответ. Затем Терри еще раз оглядел Йенса, словно пытаясь запомнить, как именно выглядят контрабандисты, торгующие оружием. Затем повернулся к Арону:

— Хорошо. Арон, ты привез мне то, о чем я тебя просил?

Арон достал сумку, улыбнулся и протянул ее Терри. Тот подержал ее в руках, словно взвешивая, а затем присел на корточки и расстегнул молнию. Достав небольшой предмет, завернутый в кусок бархата, осторожно положил его на палубу и развернул. Йенс буквально слышал, как мужчина задержал дыхание, когда увидел миниатюрную каменную статуэтку. В глазах Йенса она не представляла собой ничего особенного — маленькая, серая и бесформенная. Терри поднял ее, разглядывая в свете единственной лампы, и начал с восторгом рассказывать о том, какая она старинная, — это сокровище инков, оно бесценно.

— Спасибо, Арон, — произнес Терри.

— Не благодари меня, поблагодари дона Игнасио. Это он добыл ее для тебя.

Лежек и Арон ушли вниз. Терри не сводил глаз со статуэтки.

— Ты намерен ее продать? — спросил Йенс.

— Нет, такую вещь продать невозможно. Я оставлю ее себе, буду хранить дома и любоваться. — Он обернулся к Йенсу. — Но я продаю другие штучки в таком же духе, если тебя это может заинтересовать.

Йенс улыбнулся, покачал головой.

— К тому же это хороший противовес твоему оружию и кокаину, который мы везем на берег. Она призывает силы добра. Это нам поможет.

Йенс получил ответ на вопрос, что Арон и Лежек делали на корабле.

На средства, которые Гунилла перевела на его банковский счет, Ларс купил «Фольксваген LT35» — белый фургон без всяких отличительных черт. Большое грузовое отделение внутри было отделено от сиденья водителя перегородкой, в задней двери имелось лишь одно небольшое окошко, да и то с зеркальным стеклом.

Теперь фургон стоял, припаркованный метрах в семидесяти от дома Софии на небольшой гравиевой дорожке, огибавшей коттеджный поселок. Ларс обзавелся потрепанным креслом, которое поставил в багажное отделение. Там он мог сидеть в наушниках, подключенных к приемнику, который, в свою очередь, был присоединен к записывающему устройству, и слушать со стереоэффектом, как семейство Бринкман ужинает. С каждым произносимым словом, с каждым намеком Ларс все лучше узнавал Софию и тот мир, который ее окружал, — ее мысли, ее чувства…

Он следил за ней вот уже две недели, однако казалось, что прошла целая вечность. В этой бесконечной череде дней, вечеров и ночей, когда он наблюдал за ней, фотографировал ее, обдумывал ее действия и писал ничего не говорящие отчеты для Гуниллы, внутри его начало происходить что-то непонятное. Он почувствовал себя немного свободнее и сильнее, и внутренний голос, постоянно ставивший под сомнения все, что он делал, стал звучать несколько тише.

Ларс сам до конца не понимал, чем вызвано это изменение, — возможно, это временное состояние, или оно связано с его новой работой, или же все это результат его постоянного одиночества в течение дня. Когда он начинал размышлять об этом, ему казалось, что во всем этом заслуга Софии Бринкман. Ее появление в его жизни открыло ему новые грани, ее женственность заставила лучше понять собственную мужественность. Благодаря ей он осознал, что ему нужно, о чем на самом деле мечтал. София открыла ему новый мир, и он чувствовал: если она смогла сотворить с ним такое на расстоянии, даже не зная его, то и он мог бы сделать для нее нечто подобное. Он знал, что их судьбы сплетены воедино и что она каким-то образом тоже это понимает…

В наушниках Ларс слышал откровенный диалог между Софией и Альбертом. Они общались естественно и сердечно — его это удивляло, он никогда не сталкивался ни с чем подобным.

В последние часы своей смены Ларс полулежал в кресле, подстригая ногти, и слушал Софию, которая лежала в кровати и читала книгу. Единственное, что время от времени долетало до него, — это звук переворачиваемой страницы. Ларс закрыл глаза. Казалось, он лежит рядом с ней в постели и она улыбается ему.

Ларс ехал в ночи, опустив боковое стекло, вдыхая запахи шведской весны, внезапно перешедшей в лето: воздух был теплым и свежим одновременно.

Дома он составил на пишущей машинке очередной отчет.

— Почему ты пишешь на машинке, а не на компьютере? — В дверях стояла Сара в своей омерзительной застиранной ночной рубашке.

Поднявшись, он подошел к ней, захлопнул дверь прямо у нее перед носом и заперся изнутри.

— Какого черта? Какая муха тебя укусила?

Через дверь ее голос звучал совсем глухо.

Ларс не слушал ее, продолжая писать. В отчете для Гуниллы он в общих чертах пересказал диалог за ужином. Листы бумаги прокрутились в факсовом аппарате, а затем отправились в уничтожитель бумаг. Идти и ложиться в постель рядом с Сарой не хотелось. Коньяк давно кончился, винные бутылки стояли пустые. Ларс взялся за бутылку шерри, стоявшую в баре. Он не помнил, каково ее происхождение, она всегда стояла там. Отхлебывая прямо из горлышка, он ждал, пока загрузится компьютер. Шерри — какое дерьмо! Сладкий напиток с омерзительным вкусом — и кто его только придумал? Усилием воли Ларс заставил себя выпить. Окружающий мир стал чуть менее гнусным, и мозг слегка разогрелся. Экран компьютера замерцал, и появилась заставка рабочего стола. Выбрав папку с фотографиями, Ларс запустил слайд-шоу, а потом включил подборку классической музыки и стал смотреть фотографии Софии под звуки Пуччини. У него скопилось несколько сотен ее фотографий, которые сейчас появлялись одна за другой у него перед глазами с интервалом в пять секунд — увеличенные до размеров экрана.

Откинувшись в кресле, Ларс смотрел, как София едет на велосипеде на работу, как вставляет ключ в замок своей двери, как темнеет ее силуэт в окне кухни, как она выходит к почтовому ящику за газетой, как подстригает розовый куст, растущий у стены дома. Он видел, где она находится, что чувствует, о чем думает — отмечал каждый оттенок в выражении ее лица. Получалось нечто похожее на фильм — фильм о внутреннем мире Софии Бринкман. Ларса позабавила сама эта удивительная ситуация — что он, редко размышляющий о таких материях, случайно столкнется с женщиной, о которой знает все. Или это случайность? Нет, ничего не бывает просто так. Возможно, сама судьба решила указать ему верный путь.

Ларс распечатал свои любимые фотографии Софии, положил их в папку, нарисовал на обложке цветочек и спрятал папку в дальний ящик.

София шла по коридору, глядя в пол и ни о чем особо не думая. Однако подняла глаза, услышав шаги навстречу.

Ее внимание привлекла женщина лет пятидесяти. София узнала ее — уже видела раньше. Она приходилась родственницей кому-то из пациентов. Кому именно, София не знала.

— София?

Ее удивило, что женщина назвала ее по имени — такое случалось нечасто, несмотря на бейдж у нее на груди.

— Меня зовут Гунилла Страндберг, и мне хотелось бы поговорить с вами.

София кивнула, улыбнувшись своей профессиональной любезной улыбкой:

— Разумеется.

Гунилла огляделась по сторонам, и София догадалась, что та не хочет разговаривать в коридоре.

— Пойдемте.

София провела Гуниллу в пустующую палату, закрыла за ними дверь.

Женщина открыла сумочку, достала кожаный бумажник, порылась в нем и извлекла то, что искала среди старых чеков и отдельных банкнот. Показала Софии свое удостоверение.

— Я из полиции.

— Вот как? — София стояла, скрестив руки на груди.

— Я хотела только побеседовать с вами, — спокойно повторила Гунилла.

София осознала, в какой позе стоит, — словно защищается от постороннего вторжения.

— Вероятно, вы меня узнаете? — спросила Гунилла.

— Да, я видела вас раньше. Вы навещали кого-то из пациентов.

Гунилла отрицательно покачала головой.

— Мы можем присесть?

София выдвинула стул, на который Страндберг тут же уселась. София присела на край койки. Некоторое время Гунилла молчала, словно подбирая слова. София ждала. Потом Гунилла подняла глаза:

— Я веду расследование.

София ждала продолжения. Страндберг, кажется, по-прежнему искала наиболее подходящие слова.

— Вы дружите с Гектором Гусманом? — Она говорила по-прежнему спокойно.

— С Гектором? Нет, я бы так не сказала.

— Но вы с ним общаетесь. — Это звучало скорее как утверждение.

София бросила на Гуниллу удивленный взгляд:

— В каком смысле?

— Да нет, ничего особенного, я просто хотела задать несколько вопросов.

— В связи с чем?

— Насколько близко вы общаетесь?

София покачала головой:

— Он лежал на отделении, мы разговаривали. К чему вы клоните?

Гунилла вздохнула, чуть заметно улыбнулась.

— Простите мою навязчивость, я так и не научилась сдерживаться. — Собравшись с силами, она посмотрела в глаза Софии: — Я… мне нужна ваша помощь.

7

Михаил упал в море. Пули, выпущенные ему вдогонку, прошли в волоске от него. Ныряя в темную воду, он слышал, как гудят над головой пули, полет которых тормозится водой. Через некоторое время он повернулся в глубине и стал всплывать — недостаток кислорода вынудил его снова подняться на поверхность. Клинообразная форма корпуса корабля спасла ему жизнь. Люди, стоявшие на палубе, не могли увидеть, что делается внизу. Постоянно двигаясь, Михаил держался у самого днища корабля. Когда включились двигатели, он решил рискнуть и поплыл к каменному причалу, взяв курс на его дальний конец. Причал был высокий. Если там не найдется лестницы или еще чего-нибудь другого, чтобы взобраться наверх, конец неизбежен. Все тело болело — русский понимал, что долго не продержится. Однако, доплыв до причала и завернув за его край, он увидел старую ржавую цепь, за которую зацепился и держался, пока отплывал корабль. Затем с великим трудом, преодолевая адскую боль, взобрался на пирс, прямо в мокрой одежде плюхнулся на сиденье прокатной машины, достал из бардачка навигатор и телефон, набрал номер Роланда Гентца. Он рассказал, что на судне их встретили огнем, что его люди убиты и что на корабле оказались трое — двоих он знал как Арона и Лежека, а третий был ему незнаком, однако он, судя по всему, швед.

Роланд поблагодарил за информацию и сказал, что перезвонит через несколько часов. Разговор прервался.

Вьетнамский капитан серьезно разукрасил Михаила — разбитый нос, сломанные ребра, однако со всем этим можно жить. Капитана русский не проклинал — как-никак он застрелил у него на глазах штурмана. Ему пришлось показать капитану, что его ожидает, ибо едва раздался первый выстрел, как стало совершенно ясно — капитан нарушил уговор с Ханке. За это Михаил и застрелил его штурмана — не поколебавшись ни секунды.

Михаил редко испытывал ненависть к людям, которые били его или стреляли в него, — они были в той же шкуре, что и он сам. Ему довелось побывать на войне и с афганцами, и с чеченцами, случалось лежать в засаде под массированным обстрелом — на грани того, что может вынести человеческая психика. Он видел, как его друзья падают убитыми, сгорают или взрываются, разлетаясь на куски. Сам он так же поступал с врагами, однако его поступки не были продиктованы ненавистью или желанием отомстить. Вероятно, именно поэтому он выжил.

С таким отношением к себе и к жизни Михаил начал работать на Ральфа Ханке. Так и относился, когда убивал кого-то по приказу Ханке, избивал неугодных или ехал в Стокгольм, чтобы сбить сына Адальберто Гусмана.

Мысли о том, правильно или неправильно он поступает, никогда не посещали его. Пройдя солдатом кровавые бессмысленные войны, он вынес из них понимание того, что ничего правильного или неправильного в мире не существует. Единственное, что есть в реальности, — это последствия. Если отдавать себе в них отчет, то жизнь будет двигаться по предсказуемому руслу.

Михаил остановил машину возле торгового центра. Люди косились на огромного окровавленного мужчину, который, покачиваясь, пробирался через толпу. В магазине, представлявшем собой смесь аптеки и парфюмерного, он закупил все, что нужно: бинты, пластыри, вату, антисептики и самое сильное обезболивающее, какое нашел. Когда он расплачивался, вежливые женщины в белых халатах за стойкой избегали смотреть ему в глаза.

Затем Михаил заехал в придорожный трактир и зашел в туалет. Там он облепил себя пластырями и принял четыре таблетки обезболивающего, запив водой из-под крана. После этого уселся в углу ресторана, пообедал, запив еду тремя бокалами пива. Потянулся — суставы захрустели, адская боль пронзила все тело.

Ожидая счета, включил навигатор. Датчик он успел установить на одном из ящиков с кокаином в трюме корабля. Дисплей не показал сигнала — видимо, они все еще находились в море.

Русский отправился в придорожный мотель — чистые простыни ужасного цвета, удушливо пахнущие ополаскивателем. Он разделся догола, осмотрел себя в зеркало, оглядел синяки, повращал плечами, вставил на место шейные позвонки. Его тело многое могло рассказать о его жизни: масса шрамов, четыре из них — от пулевых ранений, парочка — от осколочных. Шрамы были разбросаны по всему телу. Одни появились в результате целенаправленного насилия, другие — от несчастных случаев, но с каждым связаны яркие воспоминания. Некоторые из этих воспоминаний Михаил с удовольствием отправил бы в помойку, но не получалось — он обречен всегда носить их при себе. Каждый раз, глядя на свое тело, он осознавал, что он за человек.

Зазвонил мобильник, лежавший на ночном столике. Пройдя босиком по ковровому покрытию, Михаил взял аппарат в руки и нажал на кнопку «ответить». На другом конце был Роланд, его интересовали возможности в сложившейся ситуации.

— Надо следить за передатчиком, вот и все.

— Ральф очень зол.

— По-моему, он всегда зол.

— Ты должен нанести ответный удар — хотя бы для того, чтобы отомстить за своих убитых товарищей.

Михаил понимал, что Роланд пытается сыграть на его чувствах, но таковых у него не имелось. Ему совершенно наплевать, что его дружки умерли, — они были совершенно опустившиеся, смерть стала для них избавлением.

— Посмотрим, что я могу сделать. Ты пришлешь мне кого-нибудь?

— Ты прекрасно справишься сам.

Михаил посмотрел на себя в зеркало, наклонил голову к правому плечу — с легким щелчком что-то встало на место.

— Хорошо, но уточни задачу.

Михаил услышал, как Гентц щелкает мышью — видимо, одновременно что-то ищет в Интернете.

— Ральф просто вне себя от ярости. Сделай что-нибудь — все что угодно, он не сможет глаз сомкнуть, пока мы не покажем им, что они проиграли. Ты сам знаешь, каков он.

Ничего не ответив, Михаил положил трубку.

Приняв душ, он позвонил в фирму, оказывающую эскортные услуги. Заказал себе женщину — не слишком юную, не слишком стройную, хорошо говорящую по-русски. Вскоре женщина появилась. Оказалось, что она из Албании. Мини-юбка, высокие белые сапоги, розовая майка, широкие бедра — как раз в его вкусе. Она представилась как Мона Лиза, но ему это имя не понравилось. Он спросил, можно ли называть ее как-нибудь по-другому — скажем, Люся?

Михаил и Люся лежали в постели, распивали на двоих бутылку женевера[12] и смотрели какое-то голландское ток-шоу. Ему очень понравилось, когда они вместе посмеялись над тем, что никто из них ни слова не понимает.

— Ты можешь остаться на ночь?

Она потянулась за мобильником, лежавшим в золотистой сумочке, набрала номер и продиктовала кому-то номер карты Михаила.

Ночью он спал, положив голову ей на грудь, обнимая ее, как ребенок прижимается к матери. В четыре утра прозвонил будильник в его наручных часах. Михаил сел в кровати, протер глаза. Боль не ушла — от нее так легко не отделаешься. Он повернулся — Люся спала, тихонько похрапывая.

Михаил включил навигатор, поднялся и пошел в ванную, где умылся холодной водой над малюсенькой раковиной. Когда он снова вернулся в спальню, то увидел, что датчик активирован. Посмотрев на карту, Михаил понял, что ящики находятся на западе Ютландии.

Он оделся и оставил на ночном столике щедрые чаевые для Люси. Затем вышел, осторожно закрыв за собой дверь, сел за руль машины, вырулил на трассу и скрылся в утреннем тумане.

Маленький бревенчатый домик с соломенной крышей, окруженный деревьями, располагался чуть на отшибе, в нескольких сотнях метров от старой проселочной дороги. Йенс направил машину на гравийную дорожку, ведущую сквозь аллею. По обе стороны от нее лежали пшеничные поля. Светило солнце, и аллея была освещена как раз таким светом, какой Йенс помнил с детства, когда проводил каждое лето у бабушки, — золотистым, оранжевым и зеленоватым одновременно.

Корабль он покинул накануне ночью, когда рыбацкая лодка Терри увезла его на юг Ютландии. Войдя в пустынный залив, они под покровом ночи выгрузили свой товар. Их поджидали три машины — одна из них была предназначена для Йенса, и он поспешно удалился.

Припарковав автомобиль перед домом, он некоторое время сидел неподвижно. Утро выдалось прекрасное, пели птицы, роса испарялась с травы под лучами солнца. Открылась дверь, окруженная розовыми кустами, и пожилая женщина с седыми волосами и в переднике широко улыбнулась Йенсу. Он улыбнулся этой идиллической картине, открыл дверь и вылез из машины.

Они обнялись, и она долго не отпускала его.

— Надо же, ты приехал! Какой замечательный сюрприз!

Бабушка Вибеке приготовила чай и, как всегда, поставила на стол старинный бело-голубой сервиз с чуть отбитыми краями. Йенс рассматривал ее. Она была старенькая — ужасно старенькая, однако возраст еще не перешел в ту стадию, когда пожилые люди становятся уставшими и замкнутыми. В глубине души он желал ей покинуть этот мир в том же настроении, в котором она всегда пребывала, и умереть в этом доме.

Оглядев кухню, Йенс взял с полки фотографию в рамке. Дедушка Эспен с огромными висячими усами, в шляпе с большими полями и ружьем на кожаном ремне через плечо.

— Помню, я не мог оторвать глаз от этой фотографии. Мне казалось, он стоит прямо посреди дикой саванны, собираясь охотиться на слонов или отстреливать браконьеров. А на самом деле этот снимок сделан здесь, за домом, на фоне свежескошенного поля, когда он шел отстреливать кроликов.

Вибеке кивнула:

— Он был великий человек.

Йенс разглядывал фотографию.

— Однако мы были не в восторге друг от друга, дедушка и я, не так ли? — Он уселся, поставив фотографию на стол перед собой.

— Даже не знаю. Он считал, что ты не знаешь никаких границ. А ты отвечал, что он сумасшедший и лезет не в свое дело. Вы всегда начинали ссориться, если не из-за одного, так из-за другого.

Йенс улыбнулся, однако в его отношениях с дедушкой все было серьезно. Он так и не понял, почему они не ладили.

Бабушка принесла чайник, разлила чай в чашки.

— Каждое лето, когда ты приезжал, вы поначалу хорошо общались. Ты ходил с Эспеном на охоту, рыбачил на реке — вы как будто проверяли свои отношения. Через несколько дней вы переставали что-то делать вместе — ты находил себе другие развлечения, Эспен тоже занимался своими делами.

Она села напротив него.

— Однажды летом — кажется, тебе стукнуло четырнадцать — ты пошел в деревню за покупками. Там была компания парней на мопедах, на несколько лет старше тебя. Они начали задевать тебя. Помню, ты пришел домой с синяком под глазом, и Эспен обвинил во всем тебя. Он решил, что вся проблема в тебе. Я пыталась его переубедить, но он меня не слушал.

Йенс помнил эти события. Вибеке допила чай из чашки.

— За пару дней до отъезда ты один отправился в деревню, отловил тех парней поодиночке и каждому сломал нос. Помню, ты вернулся домой сияющий от гордости, но ни слова не сказал. Я узнала обо всем задним числом, когда ты уже уехал, — мать одного из парней пришла сюда, чтобы разобраться с тобой.

Вибеке улыбнулась:

— Эспен всегда волновался за тебя, говорил, что ты никогда не сдаешься, даже когда знаешь, что игра проиграна.

— Да, я никогда не сдавался.

— А сейчас?

Йенс быстро обдумал ответ:

— И теперь не сдаюсь.

Они поужинали в саду за деревянным столиком в беседке. Йенс и Вибеке долго сидели и разговаривали — он не спешил идти ложиться, ему хотелось продлить этот тихий вечер.

— Спасибо, что ты приехал, мой мальчик!

Йенс взглянул на нее, допил вино и поставил бокал на стол.

— Я очень рвался сюда каждое лето, меня совсем не тянуло потом уезжать домой… и так повторялось каждый год. Бабушка, ты единственный человек, который понимает меня.

Ее глаза наполнились слезами — это были старческие слезы, свободные от грусти и печали.

Ночью Йенс долго лежал без сна, глядя в потолок. Кровать была глубокая, как ванна. Он пытался вспомнить, как в детстве спал на этой же кровати. Воспоминания пробудили в нем чувства — это были светлые чувства. Впервые за много месяцев он заснул, лежа на спине.

Сон унес его вниз, в темную пропасть. Йенс остался один, без малейшей возможности выбраться. Тьма накрыла все плотным покрывалом. Он попытался крикнуть, но ни один звук не вылетел из горла. Нехватка кислорода в мозгу вернула его к реальности. Он открыл глаза.

На краю кровати, держа его одной рукой за горло, а второй приставив пистолет к его подбородку, сидел Михаил, не спуская с него глаз. Глаза были пусты, но внимательно разглядывали его, словно он пытался прочесть что-то в глазах Йенса. Разбитое лицо Михаила выглядело еще ужаснее в белом свете луны, заливавшем комнату.

Его низкий голос произнес:

— Ключи от машины.

Йенс постарался сообразить.

— В кармане брюк.

Михаил развернулся и посмотрел на брюки, висевшие на стуле. Затем снова обернулся к Йенсу и ударил его по голове рукояткой пистолета. Раздался невероятный металлический звук, и Йенс провалился в пустоту.

Газонокосилка косила траву, полоса за полосой. Она была тяжелая, и София вся вспотела на жаре. Маленький вспомогательный двигатель, вращающий переднее колесо, испортился. Она заказала новый, но его так и не прислали. Возможно, это и кстати — она все равно не представляла, как его установить.

После встречи с Гуниллой она постоянно вела сама с собой внутренний спор. Она гуляла, каталась на велосипеде, бегала, пытаясь упорядочить свои мысли. Вечерами, оставаясь одна, садилась писать дневник, словно искала что-то в себе: думала, взвешивала, оценивала.

Но ярость не уходила, родившись уже от самого вопроса Гуниллы, и даже не столько от вопроса, сколько от ответа, который не имел вариантов. София злилась сама на себя, потому что уже знала, каков будет ответ. «Да». Другого пути не было. Она медсестра, к ней обратился представитель полиции, попросив помочь…

София срезала траву ровными линиями — оставалась лишь одна полоса толщиной сантиметров десять, идущая поперек сада. Направив на нее газонокосилку, София смотрела, как та срезает верхушки травинок.

Закончив, она отпустила рукоятку, и двигатель сразу же автоматически отключился. Выключенный прибор тихонько тикал на жаре. Ладони Софии разогрелись и покраснели от вибрации, а в голове все еще звучало тоненькое попискивание. София оглядела творение рук своих. Газон получился идеально симметричным.

Пока София пила воду со льдом из кувшина, стоявшего в холодильнике, мобильник на столе коротко загудел, засветился дисплей. Перестав пить, она глубоко вздохнула, пытаясь восстановить пульс.

Вместо имени абонента на дисплее высветилось: «Неизвестен». Она открыла сообщение.

«Спасибо за твое письмо. Был немного занят. Увидимся? С приветом, Г.».

Накануне София отправила ему на мобильный сообщение — долго размышляла, что же написать, и в конце концов получилось очень кратко: «Спасибо за приятный вечер».

Теперь она не знала, отвечать или нет — палец повис над клавишами. Неожиданно за окном загудела машина. София выглянула наружу. Альберт сидел на переднем сиденье. Переведя взгляд на часы, она осознала, что совсем забыла о времени. Поспешно засунула телефон в карман. Сын снова загудел ей — она сердито крикнула, чтобы подождал. Ей придется пойти, не переодеваясь, — вспотевшей, в джинсах и застиранной кофточке. По пути наружу она успела прихватить волосы резинкой и взять сумочку.

Альберт сидел рядом с ней в машине, одетый в зеленую тенниску, белые шорты и белые кроссовки. Ракетка в чехле лежала у него на коленях. Кондиционер не работал. Софии пришлось открыть окно. Когда машина набрала скорость, ветерок стал обдувать, создавая прохладу. Оба молчали — перед матчем Альберт всегда становился немногословен. То ли потому, что нервничал, то ли просто пытался сосредоточиться на предстоящем выступлении.

На развязке у площади Юрхольмсторг София поехала прямо, выбрала дорогу, идущую мимо Замка, и спустилась по небольшому склону возле водонапорной башни. Въехала на парковку перед безвкусным красным зданием спортивного комплекса.

— Тебе необязательно идти со мной.

Уже открыв дверь, он произнес эти последние слова скорее с вежливостью, чем с неприязнью.

София ничего не ответила, вытащила ключ из зажигания и тоже вышла из машины. Они пошли в зал вместе — Альберт на несколько шагов впереди нее.

Матчи проходили на теннисных дорожках в глубине зала. Альберт увидел компанию приятелей, сидевших неподалеку, подсел к ним, и все оживленно заговорили, засмеялись. Ей нравились его друзья — собираясь вместе, они много смеялись. Найдя свободное место, София уселась и стала следить за матчем, разыгрывавшемся на дорожке. Играли две девушки. Мяч перелетал туда-сюда через сетку; похоже, силы были равны. Матч проходил в ровном темпе, и мысли Софии унеслись далеко. Она снова достала телефон, перечитала сообщение Гектора, дотронулась пальцем до кнопки «ответить». В этот момент в динамиках прозвучали имена Альберта и его соперника. Она положила телефон обратно в сумочку, поймала себя на том, что улыбается, глядя, как сын выходит на корт. Походка у него спокойная и уверенная, он с достоинством поприветствовал судью, с сосредоточенным видом подкинул мяч в воздух, делая первую подачу.

Альберт выиграл, и теперь ему предстояло участвовать в полуфинале, который разыгрывался на открытом корте у Замка. Зрители встали и начали покидать трибуны. Вместе с толпой София двинулась к выходу, отметив, что Альберт ищет ее глазами среди людского водоворота. Их взгляды встретились — жестом он показал ей, что пойдет вперед с друзьями.

На парковке ее остановила чья-то мамаша, начала говорить о сборе денег для учителя в классе Альберта. Затем Софии удалось избежать встречи с другой мамой, которая была известна своим мнением, что все дети, кроме ее собственной дочери, ступили на скользкую тропу в жизни. Уклонилась она и от столкновения с клубом любительниц красного вина — слегка потрепанных бывших красавиц. Стройные ноги, плоские животы, дорогая косметика, легкая светская манера вести беседу — однако уже через несколько минут разговор переходил на недостатки и ущербность других.

Усевшись за руль, София подумала, что не испытывает единения ни с кем из этих людей. Задалась вопросом, зачем она вращается среди них, хотя не перестает им удивляться.

Сама не зная почему, она достала телефон, открыла сообщение от Гектора и, нажав на «ответить», написала: «В любое время».

Михаил вел машину к югу — через полуостров Ютландия, через неохраняемую границу, — и вот он уже в Германии.

Прибыв десять часов спустя в Мюнхен, он поставил машину в гараж одной из необитаемых вилл, принадлежавших Ханке. Вилла располагалась на сонной, ничем не примечательной улочке, где обитал средний класс и все дома выглядели одинаково — кирпич, тяжелые двери. По его оценкам, в багажном отделении машины лежало около сорока килограммов кокаина. Несмотря на перестрелку на борту, Михаил остался доволен тем, как повернулась ситуация, и знал, что Ральф тоже порадуется. Решающее слово осталось за ними, и в последнюю минуту им удалось спасти часть кокаина, как того и желал Ральф.

Заехав задним ходом в гараж, Михаил закрыл за собой ворота.

Два деревянных ящика стояли один на другом. Повернув один из них, он нашел свой маячок, сорвал его и засунул в карман. Затем поднял другой ящик, взломал его ломиком и увидел внутри массу опилок. Разрыв опилки, Михаил запустил руку внутрь и наткнулся на приклад автомата. Вынул его, оглядел и сразу узнал — это был «Steyr AUG». Быстро осмотрел оружие. Почти новое, в отличном состоянии. Он нашел еще девять таких же автоматов, только что смазанных и вновь собранных. Вскрыв другой ящик, обнаружил под опилками восемь новехоньких «MP7», а также два «MP5» от «Хеклер и Кох».

Михаил озадаченно почесал под глазом указательным пальцем.

Гектор сидел на заднем сиденье машины, ожидавшей у ворот дома Софии. Пока она шла по дорожке, он следил за ней взглядом. Они посмотрели друг на друга. Когда она вышла из калитки, он перегнулся через сиденье и открыл ей дверь:

— Добро пожаловать, София Бринкман!

Она уселась рядом с ним, закрыла дверцу. Арон, сидевший за рулем, тронул машину с места.

— Привет, Арон! — поздоровалась она.

Тот кивнул и стал выезжать на дорогу.

— У тебя замечательный дом, — сказал Гектор.

— Спасибо.

Гектор поднял палец:

— Мне нравятся желтые домики.

— Надо же! — улыбнулась она в ответ.

— Ты давно тут живешь?

— Довольно давно.

Он искал, что бы еще спросить.

— Тебе здесь нравится? Хороший район?

София посмотрела на него так, словно вот-вот рассмеется этой бессмысленной светской болтовне. Гектор понял намек.

— Ну и отлично, — сказал он через некоторое время.

— Угу, — ответила она с улыбкой.

Они продолжали ехать.

— Спасибо за подарок, — продолжал Гектор. — Мне он понравился. Я им пользуюсь.

София подарила ему на день рождения держатель для денег — выбрала этот подарок потому, что он был и роскошный, и не слишком личный.

Поездка прошла легко. Гектор что-то говорил в своей обычной уверенной манере, то рассказывал, то задавал вопросы, умело избегая неловких пауз. Это у него отлично получалось. София не знала, отдает ли он себе в этом отчет, но во время всей поездки его правая нога чуть прикасалась к ее ноге.

Арон заехал в парк Хагапаркен и припарковался перед Домом бабочек.

— Тебе доводилось здесь бывать?

София отрицательно покачала головой. Они вышли из машины и вошли в огромную оранжерею. Какой-то мужчина предложил взять у нее плащ. Здесь было влажно и жарко, вокруг пели птицы, журчала вода и, оправдывая название этого места, повсюду порхали бабочки, равнодушные ко всему, в том числе и к своей красоте. София вдруг осознала, что ей нравятся бабочки — кажется, она всегда их любила.

В дальнем конце тропического зала стояли несколько деревянных стульев перед другим стулом, стоявшим на возвышении. Позади одинокого стула сидели в ожидании четверо музыкантов — один с виолончелью, двое со скрипками и один с флейтой.

Несколько человек уже устроились в ожидании концерта. София тоже села. Гектор поднялся на возвышение, привлекая всеобщее внимание. Поначалу он сказал что-то по-испански, потом перешел на шведский язык, рассказывая об испанском поэте, чьи произведения недавно были переведены на шведский. Среди тропической жары зазвучали аплодисменты.

Поэт — невысокий мужчина со счастливым лицом — поднялся на возвышение, уселся на стул, сказал несколько слов по-испански и начал читать свои стихи под тихий аккомпанемент квартета.

Поначалу София не знала, что и подумать. Она чуть было не захихикала, но потом до нее дошла серьезность происходящего. Женщина стала слушать звуки музыки и прекрасные стихи, которые мужчина читал спокойно, но с чувством. Казалось, в его словах ощущается гармония, хотя они и не были ей понятны. Бабочки летали вокруг собравшихся, словно стремясь показать самих себя. Мысли закружились в голове у Софии — о Гунилле Страндберг, о Гекторе, о себе самой. Они проворачивались по кругу, так и не приходя ни к чему конкретному. Эта внутренняя дискуссия продолжалась в ней с тех пор, как она повстречалась в больнице с Гуниллой. Словно кто-то подсказывал ей: следуй своему сердцу… Но когда она пыталась слушаться этого голоса, то понимала, что у нее, должно быть, не одно сердце. С одной стороны, то, на которое пыталась надавить Гунилла, говоря, что надо поступать по совести, — моральное сердце, но было у нее и еще одно сердце, которое Гектор загадочным образом сумел разбудить. Сердце, полное страсти, так долго спавшее крепким сном где-то в глубинах ее существа.

Во время их разговора в больнице Гунилла призывала ее «поступать правильно» — в том смысле, что доносить на Гектора Гусмана и есть правильно. «Мы на правильной стороне, — сказала она. — А он — нет». Понимала ли Гунилла, что за человек София? Медсестра — по определению человек, стремящийся поступать правильно. Она не могла ответить «нет» на такую просьбу со стороны полиции.

София подняла глаза, посмотрела на поэта, продолжавшего читать свои строчки. Затем покосилась на Гектора. Тот внимательно слушал. Ей нравилось смотреть на него, когда он был таким — сосредоточенным, неприступным. Она опустила взгляд на свои руки, сжатые на коленях. Каким словом это ни назови, контакт с Гектором установлен, игра началась. То, что, по словам Гуниллы, являлось правильным выбором, почему-то таковым не ощущалось.

Испанец продолжал читать, квартет играл, бабочки порхали, и внезапно по щекам Софии потекли слезы. Она стала рыться в сумочке, ища платок. Гектор повернулся к ней. Вероятно, он подумал, что ее растрогала вся эта романтическая обстановка. София принужденно засмеялась, словно смущаясь своих слез, поспешно вытерла их и притворилась, будто все ее внимание сосредоточено на музыке и стихах. Она чувствовала, что он все еще не сводит с нее глаз.

Когда поэт закончил, все зааплодировали. Гектор снова поднялся, показал книгу, выпущенную его издательством на шведском и испанском языках, сказал о ней несколько слов и поблагодарил автора за его выступление.

Они шли к парковке. Гектор, с ногой в гипсе, опираясь на палку, шел очень медленно.

— Красиво? Замечательно? Хорошо? — спросил он.

— И то, и другое, и третье, — ответила она.

Они остановились возле ожидавшего ее такси. Гектор заплатил водителю, чтобы тот отвез ее домой. Дверца захлопнулась, машина тронулась, и София поймала себя на том, что улыбается неизвестно чему. Ее даже напугала та радость, которая охватывала ее от его присутствия.

— В Стоксунд, пожалуйста.

Водитель что-то пробормотал в ответ.

В этот момент в ее мобильном пропищал сигнал. Достав из сумочки телефон, она прочла: «Отлично. Жду на Паркаде, 4-й этаж, прямо сейчас». Отправитель был неизвестен.

София несколько раз перечитала сообщение, мысленно взвешивая, как ей поступить.

— Подождите, я передумала. Рейерингсгатан, пожалуйста.

Водитель такси только вздохнул.

На четвертый этаж многоэтажной парковки она поднялась на лифте. Гунилла ждала ее в машине, жестом указав Софии место рядом с собой.

— Спасибо, что пришла.

Гунилла завела мотор и тронулась с места.

— Понравилось в Доме бабочек?

София не ответила, пристегивая ремень безопасности.

— Мы следим за ним не все время, делаем выборочные проверки.

Машина спустилась по спиральному съезду, который вел на улицы. Гунилла ездила на новой модели «Пежо». Сидела она, слишком выдвинувшись вперед, очень близко к рулю. Со стороны это выглядело несколько комично. Движение было, как всегда, плотным и интенсивным, но Гуниллла вела машину куда увереннее, чем ожидала София, увидев ее позу за рулем.

— Я понимаю, что после нашего прошлого разговора ты много думала и сделать выбор оказалось непросто.

Тихонько играло радио. Гунилла протянула руку и выключила звук.

— Ты приняла правильное решение, София, если мои слова что-то для тебя значат.

Она проехала мимо неудачно припаркованного грузовика.

— Ты почувствуешь себя частью единого целого. Наша совместная работа наряду с твоими наблюдениями даст хорошие результаты. Ты испытаешь удовлетворение от сделанного, обещаю тебе. — Гунилла посмотрела на Софию. — Что скажешь?

— Сейчас это ощущается немного не так.

— А именно?

— Мне кажется, я делаю что-то нехорошее.

— И это совершенно естественно, — тихо проговорила Гунилла.

Они встали в пробке. В поведении Страндберг ощущалась какая-то повседневность и непринужденность. Казалось, она всегда спокойна и ничто не может вывести ее из состояния душевного равновесия.

Наконец пробка рассосалась, они выехали на улицу Вальхаллавеген и взяли курс на Лидингё.[13]

— Я увидела в тебе что-то такое, необычное, когда ты выходила из его палаты. Я сидела на скамейке в коридоре — ты не обратила на меня внимания, а вот я на тебя внимание обратила.

София ждала продолжения.

— Я проверила, кто ты такая. Вдова, одна воспитывающая сына. Медсестра, живущая на средства, полученные по наследству от мужа. Похоже, ты жила спокойно, размеренно и довольно замкнуто. Но встреча с Гектором Гусманом все изменила в твоей жизни, не так ли?

Софии стало не по себе. Гунилла заметила это.

— Что ты чувствуешь?

— В связи с чем?

— В связи с тем, что я знаю все это о тебе.

Ее вопрос удивил Софию. Она автоматически ответила с точностью до наоборот:

— Все нормально, меня это не задевает.

Некоторое время Гунилла вела машину молча.

— Я буду откровенна с тобой, София, иначе ничего не получится. Я расскажу тебе, как я работаю и чего ты можешь ожидать от меня.

— Ожидать — от тебя?

Они обогнали грузовик, идущий по внутреннему ряду, он громко зашипел, переключаясь на более низкую передачу.

— Я тоже вдова, мой муж умер много лет назад.

София покосилась на нее.

— Я знаю также, что твой отец умер. И мои родители тоже умерли. Я знаю, что это такое — чувство пустоты, которое никогда тебя не покидает, чувство одиночества…

Они переехали мост, ведущий на остров Лидингё. Внизу под ними на блестящей глади воды виднелись яхты и моторные лодки.

— И в этом одиночестве есть некий призвук, который я так и не смогла до конца понять, — чувство стыда.

Слова Гуниллы попали в самое больное место. София продолжала сидеть неподвижно, глядя в окно машины.

— Ты знаешь, о чем я говорю, София?

Та не хотела отвечать, но потом чуть заметно кивнула.

— Откуда оно берется? — продолжала Гунилла. — В чем его суть?

Глаза Софии были по-прежнему обращены в мир за окнами машины.

— Не знаю, — прошептала она.

Оставшееся время они сидели молча.

За мостом начинался лабиринт крошечных улиц. Гунилла привычно поворачивала то на одну, то на другую и в конце концов подъехала к небольшой деревянной вилле, окруженной лиственной рощицей.

— Вот здесь я и живу, — сказала она.

София оглядела дом. Он напоминал дачу.

Гунилла провела ее по саду, показала свои пионы и розы, произнося их названия, рассказывая об их происхождении, о том, как они чувствовали себя в разных типах почвы и в разные сезоны. О том, как ей удавалось уберечь их от болезней и нашествия насекомых, как она сама зависела от того, насколько хорошо чувствуют себя ее цветы. В словах Гуниллы сквозила искренняя любовь к своему саду, которая очень впечатлила Софию.

Они подошли к беседке, и хозяйка дома жестом указала на белый деревянный стул. Сама женщина уселась напротив — в руках у нее оказалась толстая папка, которую она, вероятно, все это время носила с собой, но София раньше не обращала на это внимания.

Гунилла, казалось, собиралась что-то сказать Софии, но потом передумала. Вместо этого она протянула ей папку.

— Пойду принесу нам чаю, а ты пока посмотри вот это.

Поднявшись, Гунилла ушла в дом. София проводила ее взглядом, потом открыла папку.

Первое, что попалось ей на глаза, — материалы расследования убийства, переведенные с испанского языка на шведский. Имя Гектора упоминалось буквально через строчку.

София смотрела дальше — еще какие-то официальные документы, она пролистала их. Затем снова последовали переведенные материалы по расследованию убийств. Она почитала еще немного. Они были датированы разными годами — с начала восьмидесятых. На каждом документе были прикреплены две фотографии: одна — снимок трупа, другая — фото человека, каким он был при жизни. Перелистывая страницы, она разглядывала убитых. Мужчина, лежащий на полу в луже крови. Другой мужчина, застреленный в машине, — его голова как-то странно свисала. Мужчина в костюме, висящий в петле на дереве в лесу. Распухшее мертвое тело в ванной. София перелистала обратно. Приподнимая фотографии с места происшествия, стала рассматривать прикрепленные под ними «живые» фотографии. Мужчины с женами и детьми. Снимки были сделаны в разных ситуациях — в основном на отдыхе, но были и фотографии, сделанные за обеденным столом или в саду во время пикника. Мужчины улыбались, женщины улыбались, дети улыбались… Но теперь эти мужчины мертвы… убиты.

София перевернула страницу, увидела Гектора на сильно увеличенном снимке. Он смотрел прямо на нее. Она уставилась на него.

Закрыв папку, София попыталась глубоко вздохнуть, но у нее ничего не вышло.

Часть вторая

8

Соня Ализаде стояла на четвереньках на двуспальной кровати. Сванте Карльгрен брал ее сзади. Он был на много лет старше ее и страшен, как смертный грех. Соня изобразила оргазм, издавая крики и стоны в подушку. Сванте охватил приступ мании величия.

На самом деле ему нравились более продвинутые позы, но сегодня время поджимало — до совещания оставалось всего полчаса. Он любил иногда удрать ненадолго с работы, чтобы заняться сексом. Соня была для него воплощением мечты — длинные черные волосы, загадочная манера держаться и, конечно же, великолепная грудь, так уместно расположенная на ее стройном теле.

С Соней он познакомился за год до того на театральной премьере, куда пришел вместе с женой. Они столкнулись в перерыве у столика с закусками — она пролила ему на брюки шампанское. Его жена в тот момент как раз вышла, чтобы принести из машины кофту — ей всегда было холодно. Его очень раздражало, что она постоянно мерзнет.

После столкновения Сванте и Соня разговорились, и до того, как его жена успела вернуться, она дала ему свой номер телефона, предложив оплатить химчистку брюк. Он заявил, что об этом не может быть и речи, и тогда она сказала, что он все равно может позвонить, если захочет. Эти слова заставили Сванте на мгновение потерять рассудок. Никогда еще женщина не вела себя с ним так откровенно, как Соня, никогда еще женщина такого уровня сама не предлагала продолжить знакомство. Она была сексуальна и неудержима. К тому же она требовала немного — лишь заранее оговоренную сумму, что его абсолютно устраивало. Кроме того, он отметил, что ей было с ним интересно — он и сам считал себя человеком незаурядным, принадлежавшим к элите, одним из тех, кто держит мир в руках.

После изучения экономики в Гётеборге Сванте Карльгрен устроился на «Вольво» в годы правления Юлленхаммара, но когда этот выдающийся человек ушел и перебрался в Лондон, Сванте уехал в Стокгольм и начал делать карьеру в компании «Эрикссон». Компания была столь велика, что лишь немногие представляли в полном объеме, как она устроена и на чем держится. Сванте был одним из этих избранных. Единственное, чего ему не хватало для счастья, — это показаться иногда в какой-нибудь крупной деловой газете, получить подтверждение своей успешности, однако он знал, что в тот же день поле его власти сузится. И ему приходилось довольствоваться одобрением коллег, иногда бывать на тусовках тех, кто «у руля», и летать на самолете, принадлежащем компании.

Перед любовными утехами Соня, как обычно, угостила его кокаином. Сванте считал этот наркотик потрясающим средством, которое заставляло его ощущать бодрость, подъем и прилив сил, ранее ему незнакомый. За все шестьдесят четыре года жизни он ни разу не пробовал наркотиков, но комбинация кокаина и экстремального секса с Соней оказалась такой феноменальной смесью, что он ни за что на свете не пожелал бы отказать себе в таком удовольствии.

Соня возбуждала его своими игривыми разговорами, она визжала, когда он кончал, повторяла, что он такой «большо-о-ой».

Сванте оставил на ночном столике наличные и браслет из серебра с золотом. Ему было известно с давних пор, что женщины любят подарки, — о женщинах он знал почти все.

Соня попрощалась с ним, стоя в дверях в шелковом пеньюаре. Улыбнувшись довольной улыбкой, кивнула на браслет, который уже надела на руку, и томно проговорила, что не хочет его отпускать. Сванте ответил, что вынужден уйти, — она даже представить себе не может, какая у него ответственная работа. Ущипнув ее на прощание за щечку, он пошел вниз по лестнице. Она слышала, как он насвистывал что-то, пока не захлопнулась дверь подъезда.

Подождав минутку, Соня перестала улыбаться, вернулась в спальню, отключила видеозаписывающее устройство, спрятанное за зеркалом, и сорвала с кровати простыни. Как всегда после очередной встречи с мужчиной, она сбросила постельное белье в черный мешок для мусора, отправила туда же безвкусный браслет и выставила мешок на лестницу у входной двери.

В ванной она засунула два пальца в рот, чтобы вызвать рвоту, прополоскала рот, тщательно почистила зубы. Затем приняла душ и смыла с себя все, что напоминало о Сванте Карльгрене.

Почувствовав себя чистой, Соня вытерлась насухо новым полотенцем и смазала кожу кремами, предназначенными для разных частей тела. Закончив, убедилась, что никаких запахов, напоминающих о встрече, не осталось. В зеркало, висевшее в ванной комнате, Соня предпочитала не смотреться — пройдет еще несколько дней, прежде чем она будет в состоянии это сделать.

Теперь Соня располагала видеоматериалом примерно на восемь часов, где Сванте Карльгрен принимал кокаин, где она стегала его плеткой, где он издавал всякие непотребные выкрики. В некоторые моменты он выступал с резиновым шариком во рту, изображая из себя то плотника, то раба, то главу концерна «Эрикссон».

Ларс попросил о встрече с Гуниллой — она ответила, что ему придется подождать. Он позвонил ей на автоответчик и попросил хотя бы дать ему обратную связь по поводу тех материалов на Софию Бринкман, которые он предоставил. Гунилла не ответила. Тогда Ларс написал ей. Получилось длинное, хорошо продуманное письмо, в котором он напоминал, что при первой встрече она высоко оценила его аналитические способности, — как она теперь намерена их использовать? Ответа опять не последовало.

Ларс сходил с ума в своем одиночестве, размышляя над тем, как с ним обходятся. Он всего-навсего попросил о беседе, и ничего более. Постоянно перемалывая все это в себе, он без конца вел с Гуниллой мысленные дискуссии, в которых четко давал понять, что он не кто попало, что он родился не для того, чтобы сутками просиживать в машине.

Гунилла сидела за своим столом, когда Ларс вошел в офис, и негромко разговаривала по телефону. Увидев его, она сделала знак рукой, чтобы он подождал. Эвы и Эрика на месте не было. Ларс выдвинул старый стул на колесиках с невысокой спинкой, который обнаружил у стола Эвы, уселся и стал терпеливо ждать, пока начальница закончит разговор.

Через несколько минут она положила трубку и повернулась:

— Мне не нравится получать такие письма и такие звонки от тебя, Ларс.

— Я ведь имею право выразить, что я чувствую? — ответил он растерянно.

— Зачем? — спросила она.

Ответа на этот вопрос он не знал. Скрестив пальцы, опустил глаза.

— Чего ты хочешь, Ларс? — спросила она.

Он смотрел на свои руки.

— Того, о чем я писал в письме. Того, о чем я говорил на автоответчик. — Он поднял глаза. — Того, о чем мы говорили, когда меня принимали на работу. Я в состоянии выполнять другие задачи. Я мог бы помогать Эве выполнять аналитические задания, строить мыслимые сценарии и намечать пути работы, составлять профили злоумышленника… Да я многое мог бы.

Он нервничал и говорил слишком быстро. Она спокойно наблюдала за ним.

— Тогда я сама связалась бы с тобой.

Винге нехотя кивнул. Гунилла выпрямилась на стуле. В кабинете повисла гнетущая тишина.

— Можно задать тебе один вопрос, Ларс?

Он ждал.

— Почему ты стал полицейским?

— Потому что я этого хотел.

Его ответ последовал слишком быстро. Она показала, что ее он не удовлетворил, и дала ему еще один шанс.

— Потому что… Ну, это было давно, просто… просто я хотел помогать.

— Помогать в чем?

— В смысле?

— Кому и в чем ты хотел помогать?

Ларс почесал уголок рта. На другом столе зазвонил телефон. Он посмотрел в ту сторону, но Гунилла не пошевелилась, ожидая его ответа.

— Ну, обществу… помогать слабым, — проговорил он и снова пожалел о сказанном.

Начальница смотрела на него с сомнением. Ларс чувствовал себя так, словно его сбросили на глубину.

— Помогать слабым? — тихо, почти с отвращением переспросила она.

Ларс ухватился за возможность исправить то, что только что сам испортил:

— Мне хотелось ощущать свою принадлежность к чему-то большому…

Теперь его голос звучал откровеннее.

Она почти незаметно кивнула, чтобы он продолжал.

Ларс задумался.

— И я хотел что-то изменить. Возможно, это звучит наивно, но так я ощущал это тогда.

Он поднял глаза.

— Ты стал частью большой работы… и ты можешь многое изменить. Мне бы так хотелось, чтобы ты сам это увидел.

Винге ждал продолжения.

— Мы группа. Мы работаем группой — каждый вносит свою лепту. И я не всегда довольна своим положением — несколько раз в неделю у меня возникает желание с тобой поменяться. Однако ситуация такова, какова она есть, — каждый работает на своем месте, Ларс.

Гунилла выдержала паузу.

— Если ты не хочешь работать с нами, скажи об этом прямо. Я с тобой предельно откровенна, и я хочу, чтобы ты так же вел себя со мной.

— Я хочу работать здесь, — проговорил он и сглотнул.

— Я могу помочь тебе с работой, если хочешь.

Ларс не понял, что она имеет в виду.

— Если ты уйдешь от нас, это не означает, что тебе придется вернуться в Хюсбю или Западный округ, я могу попытаться найти для тебя работу получше.

Он отрицательно покачал головой:

— Нет-нет, я хочу работать здесь.

Гунилла посмотрела на него испытующе:

— Ну, тогда работай.

На этот раз начальница не улыбнулась ему той улыбкой, которой обычно давала понять, что разговор окончен, — только смотрела на него, показывая, что ситуация совершенно иная. Пытаясь собраться с мыслями, Ларс поднялся и двинулся к выходу.

— Ларс!

Остановившись в дверях, он обернулся. Гунилла сидела, углубившись в какую-то бумагу.

— Больше так не делай, — проговорила она негромко.

— Прошу прощения, — хрипло ответил он.

— Не надо извиняться, — сказала она, не отрываясь от бумаги.

Ларс сделал шаг наружу.

— Подожди, — окликнула она его. Выдвинув ящик, достала ключи от машины и протянула ему. — Эрик просил передать тебе, чтобы ты снова взял «Вольво», машина стоит внизу на улице.

Ларс вернулся, взял у нее из рук ключи и вышел из офиса.

Машина неслась по городу наугад, Ларс чувствовал себя так, словно его эмоционально изнасиловали. Он пытался думать, чувствовать, осознать, куда едет… полная пустота.

Ему срочно нужно было поговорить с кем-нибудь, и он даже знал, с кем именно, — с той, которая никогда не слушает. Ларс резко развернул машину.

Рози в халате сидела в углу дивана и смотрела телевизор. Она всегда так сидела. Ларс принес ей букет цветов, которые утащил здесь же, в доме престарелых. Сотрудники «Счастливой лужайки» выставляли цветы пациентов с деменцией в коридор, чтобы те их не съели.

Рози не относилась к группе пациентов с болезнью Альцгеймера, в свои семьдесят два года она была здесь одной из самых молодых — тех, кто просто отчаялся и перестал бороться.

— Здравствуй, мама.

Рози посмотрела на Ларса, потом снова перевела взгляд на экран телевизора.

В комнате стояла жара, окно было чуть приоткрыто. Поглядев на свою мать, Ларс увидел, что она вспотела. Телевизор был включен на полную мощность. Это объяснялось не тем, что она плохо слышала, а тем, что она не понимала, что там говорят. В жизни Рози Винге вообще была пуглива, как и сам Ларс. Должно быть, она заразила его своей пугливостью еще в детстве. Страх жил в ней всегда, но когда умер Леннарт, это чувство перешло в панический ужас перед жизнью. Она пряталась в своей квартире, боясь чернокожих, наводнивших Рогсвед, боясь звуков, доносившихся из холодильника, боясь пожара, который может возникнуть, если долго жечь лампы, — и темноты, которая наступала, если их погасить.

Ларс не знал, что с ней делать, в какой-то момент даже намеревался забыть о ней и оставить ее гнить в одиночестве в квартире, но потом совесть взяла верх, и он поместил ее в дом престарелых. Это произошло восемь лет назад; с тех пор ее пичкают успокоительными, она сидит в углу, замкнувшись в своем мирке, и смотрит телевизор.

— Как дела?

Каждый раз, приходя к ней, он задавал этот вопрос. Она улыбнулась в ответ — словно он мог догадаться, что означает эта улыбка. Но Ларс был не в состоянии ее истолковать. Некоторое время он оглядывал грустную картину, потом вышел в кухню, вскипятил воду и сделал себе чашку кофе из порошка.

— Мама, ты хочешь кофе?

Она не ответила — да она никогда ему не отвечала.

Взяв с собой чашку и вернувшись в гостиную, он уселся на диван рядом с матерью. По телевизору показывали какое-то состязание — можно было позвонить, если знаешь правильный ответ. Телеведущий был молод и держался неестественно. Мать и сын сидели молча.

— Мама, на работе меня совсем не понимают, — проговорил Ларс.

Он отпил глоток из чашки, обжегшись горячим кофе. Юный ведущий, пытающийся говорить быстро, несколько раз запинался.

— Мне кажется, я влюбился, — неожиданно для себя произнес Ларс.

Рози взглянула на него, потом снова погрузилась в телепередачу. Он почувствовал, что терпеть не может сидеть рядом с матерью таким вот образом. И зачем только приехал к ней? И почему в ее присутствии он всегда чувствует себя ребенком? Почесав голову, Ларс встал и зашел в ее спальню.

Там было темно и душно, кровать стояла не застеленная. Ларс принялся рыться в ящиках комода — иногда он находил там деньги, которые тут же запихивал в карман. Он всегда брал у нее деньги, сколько себя помнил, словно его никогда не покидало чувство, будто она ему что-то задолжала. Однако на этот раз он не нашел наличных — только кучу рецептов среди ее отвратительного нижнего белья. Он схватил три штуки — один из них выглядел вполне сносно, так что Ларс сложил их и спрятал в карман. Откуда он знал, что они лежат у нее там?

Снова вернувшись в гостиную, он посмотрел на Рози. Некоторое время стоял, не сводя с нее глаз, — все его существо переполнялось скорбью, однако он не умел справляться с чувствами такого масштаба, и скорбь перешла в ненависть. С ненавистью иметь дело куда проще.

— Я намерен расстаться с Сарой.

Он заметил, что она услышала его слова.

— Ты ведь помнишь Сару?

— Сара, — повторила Рози с интонацией, которой никто не смог бы понять.

— Она слишком похожа на тебя, — буркнул Ларс.

Рози смотрела телевизор. Телеведущий неестественно хихикал.

— Жизнь — как беличье колесо, мама, все крутится и крутится до бесконечности. Ты научила меня тому, что женщины трусливы… Ничто не меняется…

Рука Рози, лежащая на коленях, задрожала. Через некоторое время Рози расплакалась, жалобно всхлипывая.

Ларсу полегчало.

Выйдя из «Счастливой лужайки», он уселся в машину, поехал вперед, пробираясь среди оживленного потока машин, встал в пробке на Карлбергсвеген, пощупал рецепты в кармане — они стали влажными от его потных ладоней. По радио передавали хард-рок восьмидесятых, голос парня звучал по-идиотски. Несколько капель упали на лобовое стекло. Это был моросящий дождь, легкий и теплый, не дающий прохлады, которую все так ждали. Наклонившись вперед, Ларс посмотрел на небо — черные тяжелые облака медленно ползли над городом. Все вокруг приобрело какой-то странный оранжево-голубоватый оттенок. В воздухе ощущалось высокое давление. У Ларса заболела голова, он стал массировать переносицу. Машина сдвинулась вперед еще на несколько метров. Внезапно разразилась гроза — не отдаленное громыхание, как это обычно бывает, а оглушительный взрыв прямо у него над головой. Испугавшись, он инстинктивно сжался, и тут небеса разверзлись, ливень обрушился на головы людей, которые побежали, ища укрытия. «Дворники» работали с максимальным усилием, лобовое стекло запотело изнутри, мир за стеклом исчез в тумане.

Ларс вставил ключ в замочную скважину. Верхний замок был не закрыт — это означало, что Сара дома. Он незаметно вошел в холл, тихо прикрыв за собой дверь, прошел в кабинет, открыл ящик стола и спрятал туда рецепты.

Сара сидела в гостиной и писала статью об одиноких женщинах-художницах и их сложной финансовой ситуации. Статья называлась «Социально-экономическое насилие». Сара возилась с ней уже давно. Он не понимал, почему она так упорно пытается ее закончить. Кто захочет такое читать?

Ларс посмотрел на Сару, пытаясь вспомнить, что он когда-то увидел в ней, что привлекло его к ней, однако на ум ничего не приходило. Возможно, он ничего в ней и не видел — просто они стали парой, потому что все остальные были уже заняты. Или они сошлись потому, что оба не хотели иметь детей. Или потому, что оба привыкли испытывать чувство вины — теперь Ларс начал это понимать. Именно чувство вины вело его вперед по жизни — и оно воплощалось в той, которая сидела теперь на диване, пытаясь написать о том, что никого не интересовало. Ларс ненавидел все, что напоминало о чувстве вины, особенно потому, что не понимал, откуда оно берется.

— Чем ты занимаешься? — спросил он, прислонившись к дверному косяку.

Она подняла глаза от экрана компьютера.

— Угадай.

Почему она всегда так отвечает? Ларс смотрел на нее с отвращением — его вдруг потрясло осознание того, какая она некрасивая. Пустая, невзрачная, непривлекательная — такая не похожая на Софию. Уже одна эта ее поза — сидит, сгорбившись, положив ноги одна на другую. Ее отвратительная чайная чашка, которую она никогда не моет. Ее нежелание следить за собой в будни, ее дешевый вкус, который она скрывала за интеллектуальным чванством, — она полная противоположность тому, что ему нравится в женщинах.

— Кто из нас съедет, ты или я? — спросил он.

— Ты. — Ее ответ последовал слишком быстро.

— Нет, съедешь ты — это моя квартира. До того я буду спать в кабинете.

Оторвавшись от косяка, Ларс зашел в кабинет, взял сумку и фотоаппарат.

Когда он проходил мимо гостиной, Сара стояла у окна, обняв себя за плечи.

— Что случилось? — спросила она чуть дрожащим голосом.

Не ответив, он хлопнул входной дверью.

Войдя в свою квартиру на Виттстоксгатан, Йенс опустился на диван. Он так надеялся перевести дух. Однако отдыха не получилось.

Некоторое время он смотрел в потолок, прислушиваясь к глухому звуку транспорта на Вальхаллавеген. Не в силах усидеть на месте, поднялся, открыл окно, подошел к кладовке в кухне, достал лук и колчан со стрелами.

Квартира имела площадь сто тридцать пять квадратных метров. Йенс снес большую часть перегородок — ему хотелось воздуха и простора, хотелось стрелять из лука.

В дальнем конце того, что по изначальному плану было гостиной, стояла большая круглая мишень, сделанная из тростника. Со своего места в бывшей столовой Йенс стал выпускать стрелы сериями, по пять штук. Стереоустановка играла сальсу семидесятых — двое суровых парней в широких белых брюках пели по-испански о мужском одиночестве и о девушках с большой грудью. Между сериями Йенс пил пиво. Когда надоело пиво, перешел на виски, продолжая стрелять. Потом ему надоела сальса, потом всякая музыка вообще, потом надоело виски, и он перешел на коньяк. Пострелял еще, потом ему все надоело, он бросил лук и стал делать отжимания, пока не заболели руки.

Йенс как никто знал в себе эту привычку — никогда не испытывать удовлетворения, сколько бы он ни заполнял свое время музыкой, спиртным или тем, что в тот момент было под рукой. Ему всегда хотелось еще — душа требовала новых ощущений. Мама назвала бы его избалованным, папа — наркоманом. Пожалуй, они оба попали в точку.

Он связался с русскими, сообщил, что товар задерживается. Они ответили, что это его проблемы: они хотят получить свои штучки в условленное время. И дали Йенсу неделю — после этого им положена скидка за задержку, а Йенса ждет такая взбучка, после которой ему придется полежать в больнице.

Лежа на спине на ковре, он прокручивал в голове одну и ту же мысль: как ему найти Арона или Лежека, которые, в свою очередь, могут сказать ему, где найти Михаила.

Поднявшись, он поставил вариться кофе и взялся за дело. Однако выяснилось, что найти Арона не так просто, как можно себе представить. Йенс перепробовал все способы. Сначала он проверил всех Аронов в Стокгольме, затем по всей стране — через справочные и различные поисковые системы. К утру он успел переговорить с полицией, налоговой инспекцией, местной администрацией и всеми возможными инстанциями. Однако у него не было ничего, кроме имени. Имя и словесный портрет. Арон, возраст около сорока лет, угловатое лицо, черные волосы… Манеры джентльмена. На этом далеко не уедешь.

Когда они прощались, Арон упомянул Стокгольм, однако ничто не указывало на то, что он все еще находится в городе. Возможно, он живет где-то в другом месте, может быть, за пределами Швеции. Стены надавили на Йенса. Он подумал о Лежеке. Говорил ли тот что-нибудь? Нет. Но, может быть, Терри? Каменная статуэтка — может быть, это зацепка? Что он такое говорил? Что-то типа того, что продает подобные вещицы.

Ларс стал искать ссылки на каменные фигурки в Интернете. Безрезультатно. Позвонил в Этнографический музей, попытался описать статуэтку, которая в его глазах выглядела как кусок камня. Женщина на другом конце провода излучала желание помочь, но все оказалось бесполезно. Йенс распечатал адреса всех художественных и антикварных магазинов города, всех этнолавочек — получилось несколько страниц.

Выйдя из квартиры и купив сигареты вместо жевательного табака, Йенс отправился в город на поиски Арона, Лежека, Терри и каменных статуэток. Он ездил из одного конца города в другой, шел пешком, садился на автобус и на метро, заходил в магазины, задавал один и тот же туманный вопрос, получал в ответ одно и то же «нет», рыскал без всяких результатов. Ничего другого он и не ожидал, пытаясь внушить себе, что просто гуляет, что это всего лишь отпуск, необходимый ему после всех событий последних дней, однако самоуговоры не помогали. Дни уходили, он все больше впадал в стресс.

— София, ты хорошо проводишь время в своем пригороде? — спросил он ее по телефону.

Всю дорогу в машине до Бископсудден она убеждала себя не нервничать. Однако тревожное чувство сжимало горло. Она не хотела… Примерно такое ощущение не покидало ее. «Я не хочу…» Однако все обстояло совсем не так просто. Одна часть ее существа хотела встречи, а вторая чувствовала, что должна пойти туда. Не то чтобы кто-то ее вынуждал — просто встреча носит обязательный характер и отказаться от нее нельзя.

Но вот София увидела его. Гектор ждал ее, стоя на мостках, и, несмотря на все то, что она теперь знала о нем, его появление успокоило ее. Как обычно, он сам позаботился о том, чтобы их общение протекало легко и приятно, так что она могла расслабиться, — словно чувствовал, что именно ей необходимо.

У мостков стоял катер, большой и широкий, с открытым капитанским мостиком. На боку красовалась надпись «Бертрам 25».

Они отдал швартовы, мотор загудел, и Гектор повел катер через канал. София посмотрела на набережную, откуда сама пришла: на парковке стояла машина «Вольво», внутри ее сидел мужчина.

Миновав канал и выйдя на простор, Гектор пустил катер на полную скорость по блестящей на солнце воде.

Когда они проплыли минут пятнадцать, он сбавил скорость и завел катер в пустынный залив. Узнав глубину при помощи эхолота, бросил якорь и отключил мотор. Вода плескалась о борт, где-то за кормой мимо них прошла яхта — люди, сидевшие в ней, стали махать им руками, София помахала в ответ. Гектор с сомнением поглядел на машущих людей, повернулся к ней.

— Зачем они так делают?

София прочла в его глазах раздражение — словно он считал, что машущие люди ведут себя нелепо. Она лишь улыбнулась его реакции.

— Ты сказал, что хочешь что-то показать мне. Вот это? — спросила она, показывая на шхеры, окружавшие их.

Мгновение Гектор размышлял, потом покачал головой и поднял сиденье, достав из-под него сумку, а из нее — два фотоальбома в кожаных переплетах, темно-зеленый и темно-коричневый с золотым обрезом. Держа их в руках, уселся рядом с ней.

— Ты сказала, что хотела больше узнать обо мне.

Он открыл первую страницу в темно-зеленом альбоме. Первый снимок был сделан в шестидесятые годы — на нем была изображена нарядно одетая пара, стоящая перед Испанской лестницей в Риме.

— Это мой отец Адальберто, ты с ним знакома. А рядом с ним — моя мать Пия.

София стала рассматривать эту пару. Вид у Пии был счастливый — не только ее лицо, но и вся ее фигура излучала гармонию. Она держалась прямо, но при этом свободно — красивая женщина, привыкшая к своей красоте. Адальберто с пышной шевелюрой выглядел гордым и довольным. София снова перевела взгляд на Пию. Средиземноморский загар очень шел к ее светлым волосам. Она выглядела, как шведский идеал красоты тех времен.

Гектор перелистал альбом дальше, показал детские фотографии себя, брата и сестры. Рассказал о своем детстве на юге Испании, об одиночестве после смерти матери, об отношениях с отцом, о друзьях, недругах, чувствах и вытеснении чувств, об отношениях с другими. София слушала, не дыша.

Он показал на фотографию, где самому ему было лет десять, — вместе с братом и сестрой, все трое одеты индейцами, смеются, глядя в объектив.

— Они взяли от жизни все самое лучшее, мои сестра и брат. У них есть семья, дети, они нашли спокойную гавань. А я — нет.

Казалось, Гектор задержался на этой мысли, словно только что произнесенные слова обнажили реальность, к которой он ранее не желал прикасаться. София смотрела на него. Ей нравилась в нем именно эта сторона, его склонность к размышлению — глубина, в которой он сам не желал признаваться.

Гектор перевернул страницу. Снимок его сестры Инес в возрасте пяти лет с куклой в руках. Гектор улыбнулся. Новая страница. Он просиял, увидев себя, стоящего навытяжку перед деревом, — одного переднего зуба во рту не хватает. Он указал пальцем на фотографию.

— Это у нас в саду — я даже помню, когда это было снято. Зуб выпал, когда я упал с велосипеда, а друзьям я наврал, что мне его выбили в драке.

Гектор рассмеялся, потом положил альбом на колени Софии, откинулся назад, достал из нагрудного кармана сигариллу, раскурил ее и сделал глубокую затяжку, прежде чем выпустить дым.

— Раньше все было по-другому. Не так ли?

София листала альбом дальше, нашла еще фотографии Гектора в детстве — на одной из них он сидел и удил рыбу при свете заходящего солнца. Она задержалась на этом снимке. Ему было на вид лет десять, но выражение лица уже тогда свидетельствовало о большой целеустремленности. Она сравнила тогдашнюю фотографию с ним теперешним, когда он, полулежа, курил свою сигариллу, — сходство было очевидно.

София взяла другой альбом, снова увидела на фото его мать Пию. На одной фотографии она купала всех троих детей в большом пластмассовом корыте, стоящем прямо на газоне в каком-то саду. Похоже, Пия была счастливой матерью. София стала листать дальше. Еще на одной фотографии — молодой Адальберто Гусман, сидящий с сигарой на старинной каменной веранде на фоне кипарисов и оливковой рощи. Несколько снимков, изображающих игры и детские праздники. Затем — Адальберто и Пия в разных местах со знаменитостями тех лет. София узнала Жака Бреля, Монику Витти. И еще художника, имя которого никак не могла вспомнить. Затем — поездка всей семьей в Тегеран в середине семидесятых. Ужин с друзьями, радостные лица. Адальберто, Пия и дети. Дальше следовали страницы с разнообразными семейными фотографиями — с друзьями и родственниками в Мадриде, в Риме, на Французской Ривьере, в Швеции, в шхерах. На 1981 году альбом заканчивался — далее шли пустые страницы.

— Почему на этом все кончается?

— В этом году моя мать умерла. После этого мы уже не фотографировали.

— Почему?

Гектор задумался:

— Не знаю. Наверное, потому, что мы перестали быть семьей.

София ждала продолжения, и он заметил это.

— Вместо этого существовали четыре человека, каждый из которых пытался самостоятельно найти свое место в жизни… Мой брат спрятался под воду со своим водолазным оборудованием, Инес окунулась с головой в светскую жизнь Мадрида, вечеринка за вечеринкой. Отец много работал, я остался с ним. Наверное, я тяжелее всех пережил утрату матери, поэтому и тянулся к отцу.

Он закурил, глядя в сторону. София не сводила с него глаз, он почувствовал это и снова повернулся к ней:

— Ну что?

Она покачала головой.

— Да нет, ничего. — Снова перелистала страницы, разглядывая фотографии. — А тебе самому которая больше всех нравится?

Наклонившись, Гектор взял у нее из рук альбом, нашел снимок, на котором ему было лет восемь, — он стоял совершенно прямо и смотрел в объектив. Ничего особенного в фотографии не было. Он указал на нее.

— А почему именно эта? — спросила она.

Прежде чем ответить, он еще раз взглянул на фото.

— Больше всего на свете мужчина любит мальчика, которым сам был когда-то.

— Правда? — переспросила она, улыбаясь его неожиданной патетике.

Он уверенно кивнул.

— Почему ты оказалась со мной в этой лодке, София?

Вопрос последовал неожиданно — она рассмеялась, но не потому, что ей было смешно, просто не нашлась, что сказать.

— Потому что ты пригласил меня, — успела ответить она.

Гектор внимательно изучал ее. София почувствовала, что ее улыбка после нервного смешка выглядит неестественно, и сделала серьезное лицо.

— Ты могла отказаться, — проговорил он.

Она пожала плечами, имея в виду «разумеется».

— А почему же ты не отказалась? — спросил он.

— Не знаю, Гектор.

Ее взгляд задержался на нем, словно она видела в нем что-то притягательное, чего старалась не замечать и чему всячески сопротивлялась. Но ей это не удавалось — с самой первой встречи София ощущала в нем нечто особенное. Он был прям и честен каким-то непостижимым образом, словно в его личности не оставалось места для лжи и притворства, словно он вовсе не умел обманывать. Ей очень это в нем нравилось. Открытость, честность, прямота — эти качества она ценила в человеке превыше всего. Однако он был опасен. Открытый, честный — и смертельно опасный. Все в ней сопротивлялось этому уравнению.

— Мы друзья? — спросил он.

Ей показалось странным, что он выбрал именно эти слова.

— Да, надеюсь.

— Мы взрослые люди, — произнес он твердо.

Она кивнула, хотя это был не вопрос, а утверждение.

— Да, мы взрослые.

— Взрослые друзья?

— Ну да.

— По-моему, ты совсем запуталась, — сказал Гектор.

София не ответила.

— Один день ты сердечна со мной. Потом вдруг холодна, держишь меня на расстоянии. Как будто не можешь решиться. Ты ищешь приключений? Тебе хочется немного развлечься? Может быть, твоя жизнь слишком скучна, София?

Казалось, он готов продолжать задавать ей новые вопросы. Однако ей не хотелось лгать, а сказать ему правду она не могла. Поэтому она потянулась к нему и поцеловала его в губы, чтобы он замолчал. Гектор мягко ответил на ее поцелуй, но тут же откинулся назад и стал вглядываться в ее лицо еще более пристально, чем раньше, словно легко распознал ее прием остановить его поцелуем, но при этом пытался решить какую-то куда более сложную загадку.

Мимо них на полной скорости прошла моторная лодка, София проводила ее взглядом.

— Поехали назад? — тихонько предложила она.

Гектор все еще смотрел на нее, продолжая искать ответ на вопрос, который его волновал. Затем он почесал подбородок, коротко хмыкнул, поднялся, выбросил за борт недокуренную сигариллу и нажал на кнопку на панели управления, подняв тем самым якорь. Уже положив палец на кнопку пуска, он заколебался, убрал руку и снова посмотрел на Софию.

— У меня есть сын.

Она не поняла.

— У меня есть сын, с которым я не могу общаться. Я хочу. Но его мать мне не разрешает. Я не видел его десять лет.

София изумленно уставилась на него.

— Как его зовут? — пролепетала она.

— Его зовут Лотар Мануэль Тидеманн — у него фамилия матери. Ему шестнадцать лет, он живет в Берлине.

Маленькие волны заставили их лодку покачнуться.

— Теперь ты знаешь обо мне все, — тихо проговорил он.

Они смотрели друг на друга. София изо всех сил пыталась привести мысли в порядок. Гектор собирался что-то добавить, но передумал, завел мотор и повел лодку прочь из залива.

Гунилла шла по пешеходной дорожке на Карлавеген в той части, которая была специально расширена для пешеходов и собачников. Солнце ярко светило, дул теплый ветерок. Возле Артиллеригатан она перешла улицу. На тротуаре перед рестораном «Тёссе» стояли маленькие столики, за ними не осталось ни одного свободного места. Остановившись, она подслушала разговор желчных домохозяек, которые вели долгую и запутанную дискуссию, сводившуюся к тому, что они не чувствуют себя любимыми. Разговоры мужчин, которые вставляли в свою речь английские фразы. Разговоры подростков, смеявшихся над ситуациями, комизма которых она не понимала. Порой ей нравилось остановиться вот так на несколько мгновений и просто слушать.

Через несколько минут на дорожке появилась София. Гунилла дождалась, пока та поравнялась с ней, и далее они двинулись рядом в сторону Стюрегатан.

Спустя некоторое время Гунилла стала задавать вопросы. Они, как всегда, касались людей из окружения Гектора — их имена, их роли, на что они способны и на что нет. София отвечала, насколько могла. Когда вопросы стали касаться самого Гектора, того, какой он человек, она рассказала Гунилле самую малость, словно совсем не знала Гектора, не желая нарушать только что возникшее между ними доверие.

Навстречу им попалась кучка школьников. София посторонилась, пропуская их.

— В своей работе я не раз сталкивалась с людьми, подобными Гектору Гусману, — проговорила Гунилла. — Они милы и симпатичны, с ними легко — но потом они вдруг превращаются в свою полную противоположность. И губят жизнь других людей…

София ничего не ответила, просто продолжала идти рядом со своей спутницей.

— Не давай себя обмануть, София!

9

Настроение у Ларса было хуже некуда. Его не покидало чувство, что он сам все испортил. Гунилла не звонила. После последнего разговора она вела себя так, словно он перестал для нее существовать. Чувствуя, что поступил неправильно, Ларс постоянно размышлял над этим, планировал все исправить, попросить прощения, как-то загладить вину. Но чем больше он думал, тем яснее осознавал, что такой шаг лишь усугубит ситуацию. Этот маленький эпизод запустил внутри его какой-то механизм: по ночам Ларс часами ворочался в кровати. Потливость, водоворот хаотичных мыслей и свет фонарей с улицы не давали ему уснуть. Его охватывали то ярость, то стыд, то гнев, то страх — откуда берутся все эти чувства, он не мог определить.

Утром он отправился к врачу. Рассказал, что работает по вечерам, страдает от бессонницы, мигрени и болей в спине. Доктор — мужчина средних лет с теплыми сухими ладонями — проявил большое внимание, сказал Ларсу, что тот просто переработал, что у него синдром хронической усталости. Затем посветил фонариком ему в глаза, пощупал миндалины и вставил палец в анальное отверстие, а потом выписал «Цитодон» от спины и «Сабрил» от того состояния, которое Ларс даже не мог толком описать.

Ларс попросил разрешения заглянуть в свою карточку.

— Зачем? — спросил доктор.

— Потому что мне любопытно.

Судя по всему, этого оказалось достаточно. Врач повернул к нему экран монитора. Ларс пробежал глазами по строчкам — ни слова о его прошлом.

— Вы довольны? — спросил врач.

Ларс промолчал.

— Я запишу вас на повторный прием через шесть недель, — пробормотал врач.

В аптеке Ларс получил по рецептам свои лекарства и стал бесцельно колесить по городу.

В детстве его постоянно мучила бессонница. Рози давала ему свои таблетки. Ему было всего одиннадцать лет, когда у него развилось привыкание и таблетки перестали действовать. Мама Рози, которая сама давно подсела на препараты и водила дружбу с врачом, с которым встречалась, пока папы Леннарта не было дома, достала через него несколько белых невзрачных таблеток, от которых Ларс вырубался каждый вечер в половине восьмого. Снов он не помнил — только ощущение пустоты, которое не покидало его все годы, почти до конца школы.

Его злоупотребление таблетками выявила школьная медсестра. Она занялась обследованием состояния ученика, всерьез поговорила с ним, скрывая свое возмущение за четкими интонациями: объяснила ему, что таблетки, которые он принимал, являлись очень сильным средством, вызывающим зависимость. И если Ларс принимал эти сильнодействующие препараты в таких количествах в пубертатном возрасте, то ему следует всю оставшуюся жизнь проявлять большую осторожность при обращении с лекарствами и другими субстанциями, влияющими на психику, — его нервная система уже выработала зависимость, которую можно сдерживать только за счет полного воздержания. Ларс кивнул, хотя ни слова не понял из ее проповеди. Он всегда кивал, когда кто-нибудь обращался к нему.

В семнадцать лет он перестал принимать те белые таблеточки. У него начались проблемы со сном и резкие перепады настроения, его мучили приступы страха и жуткие сны в те немногие часы, когда ему удавалось сомкнуть глаза. Зависимость не отпускала хватку. Он вертелся на мокрых простынях, изнывая от беспричинной тревоги, тоски и страха.

Через несколько лет абстиненция перешла в ровное чувство пустоты. Тяга к препарату ослабла, дрожь и перепады настроения потихоньку исчезли. Однако чувство тревоги не уходило, и бессонница тоже. Они стали частью его повседневной жизни.

Ларс припарковал машину перед залом для боулинга, где продавались вино и пиво. Нашел столик с видом на дорожки. Там играла группа пенсионеров. Ларс перевел взгляд на свою ладонь, где лежало шесть таблеток — по три из каждой упаковки.

Положив таблетки в рот, он запил их красным болгарским вином. Через несколько минут почувствовал, как тяжесть, сдавливавшая грудную клетку, отпустила, и смог расслабиться. Откинувшись на стуле, он следил за играющими — испытывал радость, когда они мазали, и неприятное чувство, когда они попадали в цель.

— Привет!

Возле его стула стояла Сара. Ларс с удивлением посмотрел на нее.

— Откуда ты узнала, что я здесь?

— Я ехала за тобой.

— Откуда?

— От поликлиники.

Ларс снова отвернулся к дорожкам, отпил глоток вина из своего бокала. Сара села за его столик, пытаясь заглянуть ему в глаза:

— Ларс, как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, а что?

Сара тихонько вздохнула:

— Ларс, дорогой мой, мы можем поговорить?

Ларс изобразил удивление, хохотнул:

— По-моему, мы именно этим и занимаемся. Разве нет? Ведь наши губы шевелятся…

Он улыбнулся, но улыбка вышла какая-то странная. Сара опустила глаза, разглядывая свои руки.

— Меня все это очень огорчает, — прошептала она.

Ларс смотрел на катившиеся шары, опрокидывающиеся кегли.

— Тебя просто как подменили, ты все время сердишься и ничего не объясняешь… Я что-то не так сделала?

Он фыркнул.

— Ларс, я хочу помочь тебе, если это в моих силах.

Она не сводила с него глаз, пытаясь понять, доходят ли до него ее слова.

— Ларс, ведь такое с тобой уже случалось раньше, — снова прошептала она.

Он избегал ее взгляда.

— Когда мы с тобой познакомились… до того, как мы решили жить вместе — когда ты начал работать в Западном округе. Тогда с тобой происходило нечто подобное… Это продолжалось несколько недель… Потом, когда тебе удалось выйти из этого состояния, ты рассказал мне про таблетки, которые тебе давали в детстве…

— Ты несешь вздор.

Видно было, что его слова задели ее, но Сара усилием воли сдержалась.

— Вовсе нет, — возразила она.

Тощий старичок в спортивном костюме залепил «страйк» и попытался скрыть довольную ухмылку, когда повернулся к своим друзьям.

— Ведь нам было хорошо вместе, Ларс! — продолжала Сара. — У нас были прекрасные отношения — без ссор, без недоразумений. Мы давали друг другу свободу, но все же держались вместе… У нас были общие интересы, общие ценности… Что-то нас связывало…

Он отпил вино, упорно избегая встречаться с ней глазами.

— Что же произошло, как ты думаешь? — спросила она.

— Ничего не произошло, просто у тебя паранойя. И еще — ты некрасивая.

Сара попыталась скрыть обиду:

— Тогда давай разъедемся.

Ларс снова улыбнулся странной кривой улыбкой:

— Так ведь мы уже разъехались, разве нет?

Грустное выражение на лице Сары сменилось гневом, она поспешно поднялась и пошла прочь. Ларс смотрел ей вслед, потягивая вино. Он видел, как толстая старая тетка покатила по дорожке свой шар. Возвращаясь к своим друзьям, она постаралась сделать радостное лицо, словно показывая, что главное — не выиграть, а хорошо провести вместе время. Как бы не так!

Когда боулинг-клуб закрылся, Ларс разыскал паб; его с таким же успехом можно было бы назвать ирландским, как «Макдоналдс» — финским. На стене висели громадный телеэкран, электронные мишени для игры в дартс, корзины для мини-баскетбола с идиотскими мячиками. А в довершение всего — иранец-бармен, отвратительно говоривший по-английски и называвший Ларса mate.[14] Однако Ларсу до всего этого не было дела. Он пришел, чтобы напиться, и ему удалось достичь цели. Он беспробудно пил до самого закрытия, а на следующее утро проснулся в своей машине с запотевшими стеклами. Мир за окнами уже давно проснулся и завертелся.

Ларс сел прямо, протер глаза, почесал в макушке, разворошив свалявшиеся волосы, и допил початую банку пива.

Затем он завел машину и поехал к Дандерюдской больнице. Там он весь день просидел в припаркованной на стоянке машине — грыз ногти, принимал таблетки, пил пиво на обед и ждал.

Увидев, как София выходит из больницы, Ларс снова пришел в прекрасное расположение духа.

Он держался позади нее, когда она ехала на велосипеде домой, затем обогнал ее и поступил как всегда — выбрал место на ночь, надел наушники и стал слушать звуки ее повседневной жизни.

Все это уже становилось и его жизнью, остальное не имело значения. Он слушал ее шаги, когда она проходила мимо микрофона, пытался угадать, чем она занимается; до него доносились звуки из-за обеденного стола, когда она в полном одиночестве ужинала, потом — ее разговоры с Альбертом.

В одиннадцать Ларс переключился на микрофон, стоявший в спальне, услышал, как она откинула перину, лежавшую на кровати. Он догадывался, что она спит не накрываясь, — он никогда не слышал, чтобы она натягивала на себя одеяло. Перед его глазами стоял ее образ — как она лежит на белых простынях, рассыпав волосы по подушке, как мягко и легко дышит, возможно, видя его во сне. Его желание быть рядом с ней разрывало его на части — он не понимал своего состояния и никак не мог обуздать его. Ларс налил себе еще стакан, таблетки скользнули в горло — и все стало естественным, в том числе и его влечение к Софии.

Когда в доме уже три часа стояла тишина, когда София и Альберт крепко спали в своих постелях, Ларс вышел из машины и тихонько прокрался в сад. Летняя ночь была тихой и теплой. Чувствуя себя спокойным и счастливым, он остановился у веранды с задней стороны дома, огляделся и осторожно поднялся по ступенькам. Вскрыв отмычкой замок, медленно открыл дверь. Петля на двери чуть слышно скрипнула. Бесшумно войдя в гостиную, он напряженно прислушался.

Там, наверху, спала она. Ощущение близости опьянило его. Ларс прокрался в кухню, осторожно открыл холодильник, заглянул в него, дал волю фантазии — представил себя хозяином дома, который встал среди ночи с кровати, чтобы спуститься вниз и съесть что-нибудь.

Ларс выставил на стол хлеб, масло и сыр, уселся за кухонный стол, съел бутерброд. Вот он улыбается сыну, спускающемуся по лестнице, встает со своего места и целует Софию, когда та выходит в кухню, показывает ей, что уже приготовил завтрак. Она улыбается, тоже целует его. Он произносит что-то остроумное, София и сын смеются.

Винге вышел из дома, остановился у калитки, помахав своей маленькой несуществующей семье, и под покровом ночи вернулся к машине.

Дома он принял еще парочку таблеток и заснул как младенец, несмотря на неудобный матрас.

Колени упирались в спинку переднего сиденья. Михаилу сиденье самолета было маловато. Рядом с ним сидел Клаус — сорокалетний, жилистый, в прошлом чемпион по культуризму. Волосы на голове у Клауса поредели, и отовсюду выпирали мышцы — даже на лице, украшенном роскошными усами. Он был человеком жестким, умевшим всего понемножку, — человек на все случаи жизни, редко отказывавшийся от подвернувшейся работенки. Им уже доводилось пару раз работать вместе, когда Ральф посылал их к кому-нибудь домой. Клаус оказался отличным напарником — совести у него не имелось ни грамма.

Они вылетели из Мюнхена, направляясь в стокгольмский аэропорт Арланда. Стюардесса разносила кофе, где-то позади них капризничал ребенок, старички в пиджаках разгадывали судоку, а женщины среднего возраста составляли презентации в своих ноутбуках. У Клауса уши были заткнуты наушниками, из которых вырывались звуки «Би Джиз». Клаус качал головой в такт музыке и постукивал ладонью по колену.

Михаил старался продумать операцию. У него не было четкого плана, он просто разработал несколько стратегий и мысленно взвешивал их достоинства и недостатки. И каждый раз приходил к одному и тому же выводу — наносить удар надо жестко и сконцентрированно. Роланд побывал в Стокгольме двумя днями ранее, вернулся с ухмылкой на губах.

— Теперь у нас есть человек, который обеспечит вам встречу с Гектором, — сказал он…

В салоне запищал сигнал, загорелась табличка, призывающая пристегнуть ремни безопасности. Женский голос что-то объяснял из динамика на каком-то скандинавском языке, которого Михаил не понимал. Самолет стал заходить на посадку и угодил в сильную тряску. Клаус схватился за поручни, инстинктивно отрывая ноги от пола при каждом крене.

— Ненавижу летать! — пробормотал он. — Правда, терпеть не могу!

Задул боковой ветер. Клаус побелел. Самолет завалился влево, чтобы тут же уйти вправо. Клаус схватился за руку Михаила.

— Scheisse![15]

Самолет приземлился, двигатели смолкли. Клаус перевел дух.

Взяв напрокат машину, они добрались до Стокгольма и поселились в отеле в самом центре, затем вышли в город. Вечерело, они поужинали в ресторане, сидя на открытой веранде. Здесь было жарко — жарче, чем в Мюнхене.

— Насколько мне известно, у него трое парней, будем исходить из этого. Двое из них профессионалы: телохранитель Гектора и этот поляк. О третьем мне ничего неизвестно.

Клаус слушал, быстро поедая свой ростбиф: ловко нарезал его кусочками, необычным образом держа нож и вилку.

— В городе у него есть офис, но там он бывает редко. В последний раз, когда я приезжал сюда и следил за ним, он проводил много времени в ресторане — там мы и нанесем удар. У нас есть свой человек, он все обеспечит.

— Меня такой план устраивает, — с чувством ответил Клаус и поманил рукой официанта, указывая на свой пустой бокал.

Выйдя из ресторана и снова сев в машину, они набрали на экране навигатора название улицы — Страндборгсвеген.

— Развернитесь, — сказал голос в навигаторе по-немецки. Клаус послушно развернул машину.

Пробравшись сквозь сплошной поток машин в центре города, они выбрались на южную оконечность, переехали мост Юханнесховсбрун, держась в левом ряду.

— Как огромный мяч для гольфа, — проронил Клаус, когда они миновали «Глобен-Арену».[16]

Машина остановилась возле неприметной виллы. Они позвонили в дверь, и им тут же открыл мужчина среднего возраста с залысинами и выступающим животом, одетый в немодную рубашку с нелепо коротким галстуком. Словно он только что вернулся с работы — какой-то очень несовременной работы.

— Wilkommen… meine herren.[17] — Мужчина сам улыбнулся тому, что заговорил по-немецки.

Вслед за ним они спустились в подвал. Мужчина открыл железную дверь, показывая жестом, чтобы они вошли. Войдя, Михаил заметил в комнате множество оружия — на одной стене висели револьверы и автоматы, на другой — дробовики и скорострельное оружие.

Улыбаясь, мужчина заговорил о своих любимцах с радостным возбуждением, словно в телерекламе. «Помешанный», — подумал Михаил. Он прервал поток рекламной болтовни, указав на стену:

— Дайте мне один «Sig» и две дубинки.

Мужик снял со стены оружие, дал русскому коробку с патронами, снова начал болтать о том, что патроны привезены из Швейцарии: о том, сколько они весят и для чего подходят. Затем выдвинул какой-то ящик, достал из него две дубинки. Михаил протянул автомат Клаусу, а мужику дал пачку евро.

Выйдя из подвала, они покинули дом, не попрощавшись с хозяином. В машине Клаус ввел в навигатор адрес. Михаил набрал на телефоне номер, полученный от Роланда Гентца, нажал на зеленую клавишу. В трубке ответил мужской голос:

— Карлос? Я должен был позвонить тебе. Делай то, что тебе велели. Мы будем на месте… — он наклонился вперед, взглянув на экран навигатора, — через двадцать минут.

Михаил положил трубку.

— Развернитесь, — снова сказал электронный женский голос в навигаторе.

— Да заткнись ты! — буркнул Клаус.

Антиквариаты на Руслагсгатан, лавочки для туристов в Старом городе и на Дротнинггатан, все крошечные магазинчики в районе Сёдер и на острове Кунгсхолмен; все, что подпадало под рубрику «этническое искусство», «антиквариат» или просто «магазин new age», — все обыскал Йенс в поисках Терри. На самом деле у него была одна-единственная зацепка — интерес парня к каменным статуэткам из Южной Америки… Шансов столкнуться на улице с Ароном или Лежеком было почти ноль, хотя Йенс и колесил по городу уже несколько дней подряд.

Меньшей известностью пользовались магазинчики на Вестманнагатан. Когда-то давно Йенс купил себе там глобус из цветного стекла. Тогда тамошние лавочки больше специализировались на всяких диковинках и предметах быта пятидесятых годов. Начав от площади Норра Банторгет, Йенс двинулся к площади Уденплан. К усталости примешивалось чувство фрустрации. Однако ему оставалось только продолжать свои поиски, другого выбора у него не было. Он заходил в один магазин за другим, спрашивал, торгуют ли они южноамериканским искусством, знают ли человека по имени Терри. И каждый раз — одно и то же недоумение на лицах.

Пройдя пять кварталов, Йенс миновал магазинчик, где двадцатью годами раньше купил себе глобус. Все там осталось по-старому, только на ценниках в витрине добавилось нулей. Через два подъезда от него — маленький магазинчик, который он мог бы и не заметить, если бы не смотрел во все глаза. В маленькой темноватой витрине стояло лишь несколько предметов: цветастые пледы, маски, щиты и копья. Йенс вошел. Прозвонил колокольчик, подвешенный над дверью.

Помещение магазина было заставлено и завалено редкостями со всех уголков света — ты словно вступал в несколько эпох и несколько частей света сразу. Йенс почувствовал, что у него просто глаза разбегаются. Впечатления были весьма разнообразны. Старинные произведения искусства, ткани, мебель, украшения, статуэтки. Все здесь было такое красивое и необычное, манило и дразнило воображение. В уголке в стеклянной витрине он разглядел каменные статуэтки — миниатюрные копии той, которую он видел на корабле в руках у Терри.

За спиной у него послышались шаги. Из-за занавески, отделявшей торговый зал от внутреннего помещения, вышла красивая молодая женщина. У нее была красивая круглая прическа и гордая осанка. Йенс подумал, что она родом из Восточной Индии.

— Привет, — сказал он.

Она молча ответила на его приветствие улыбкой.

— А… Терри? — спросил Йенс, интуитивно чувствуя, что нашел то, что искал.

Женщина помедлила, затем повернулась и снова исчезла за занавеской.

Йенс почувствовал, как сердце забилось чаще. Вышедший из подсобного помещения мужчина несколько секунд рассматривал Йенса, потом изумленно воскликнул:

— Ты?!

Терри позвонил Арону. Кратко изложил суть дела, дал трубку Йенсу.

Арон сказал, чтобы он вышел на улицу, прошел пару домов и зашел в ресторан.

Терри придержал дверь, указывая направление:

— Тебе туда, он ждет тебя.

Йенс двинулся в указанном направлении. Происходящее все более напоминало театр абсурда. Каковы шансы, что все получится? Об этом ему даже не хотелось думать.

На небольшой табличке красовалось название ресторана «Трастен». Войдя, Йенс направился к бару, отметив про себя, что за столиками сидит человек десять. Заказав себе тоник, он оглядел зал.

Через пару минут из дверей кухни в зал вышел Арон. Заметив Йенса, он сделал ему знак следовать за ним.

Пройдя вслед за Ароном сквозь кухню и небольшой коридорчик, Йенс вошел в тесное помещение офиса.

Офис представлял собой одну небольшую неопрятную комнату. Письменный стол с компьютером, переполненные пепельницы, кипа газет, старый дорожный указатель, прислоненный к стене: «Парковка запрещена». Пустые чашки из-под кофе и календарь двух-трехлетней давности. Судя по всему, этим помещением пользовались несколько человек — видимо, только мужского пола. Мужчины, которые мечтали о заповедной зоне — таком месте, где никто ни за что не отвечает.

— Садись, если найдешь стул.

Стул Йенсу удалось найти. Он сел.

— Ты здесь работаешь? — спросил он.

Арон отрицательно покачал головой:

— Нет. — Он уселся за письменный стол. — Ну, рассказывай, с чем пришел, — проговорил он легким тоном.

Йенс постарался быть кратким:

— После того как мы расстались, я поехал дальше по Ютландии и остановился переночевать у бабушки. Проснулся от того, что во рту у меня торчит «Глок»,[18] а на краю кровати сидит тот большой русский.

Арон приподнял бровь.

— Он дал мне по голове и отвалил с моими ящиками.

— А в ящиках у тебя лежало оружие?

Йенс кивнул.

— Кому оно предназначалось?

— Покупателю.

— Но не здесь, в Швеции?

Йенс покачал головой. Арон задумался.

— Он знал, что в ящиках оружие?

— Не думаю. Полагаю, он установил на один из ящиков на корабле передатчик, но по случайному стечению обстоятельств это оказался мой ящик, а не твой.

Еще подумав, Арон поднял на него глаза:

— Так чем я могу тебе помочь?

— Мне во что бы то ни стало нужно получить назад свой товар. Мне нужно знать все, что известно об этом человеке, — где он и как с ним связаться.

Ресторан оказался вовсе не рестораном. Это была обычная пиццерия с надписью «Пиво и вино» на окнах. Темная деревянная мебель и самые дешевые бумажные салфетки — тонкие и жесткие.

Ларс заказал половину пиццы, выпил четыре бокала пива и три рюмки водки. Ему очень хотелось напиться. Он почувствовал, как мысли беспорядочно вертятся в голове, перескакивая с одного на другое. В последнее время Ларс полюбил это состояние. Раньше его начинала мучить совесть, если он не использовал свои мозги для чего-нибудь полезного. Сейчас же он все чаще отпускал мысли на волю, не задавая им определенного направления, а сам лишь пассивно следовал за ними. Замечательное ощущение. Новые чувства возникали и исчезали. Добавив пару таблеток, Ларс расслабился, как спящий младенец. Наверное, именно такого желают все люди? Именно к такому состоянию стремятся, насытившись взрослостью? Он улыбнулся самому себе, встретился глазами с хозяином пиццерии, стоящим за стойкой. Лицо у хозяина заведения было встревоженное, он поспешно отвел глаза. Наверняка заметил, что Ларс находится в состоянии полной нирваны, и позавидовал ему. Все ему завидуют, и так было всегда.

Ларс почесал щеку — там рос небольшой, но упорный прыщик.

С пылающим лицом и суженным полем зрения он отправился около девяти вечера к дому Софии. У него было восемь точек для прослушивания, которыми он из соображений конспирации пользовался по очереди, — все неподалеку от виллы. Сегодня Ларс припарковал машину возле четвертой точки — или, может быть, третьей? Заглушив двигатель, он надел наушники и прислушался. В ее дома царила тишина. Ларс искал хоть какие-нибудь звуки — может быть, она просто сидит неподвижно? Он принял еще две таблетки, все затянулось легким туманом.

Через некоторое время он услышал шаги в кухне, удалявшиеся в направлении холла, а затем открылась и закрылась входная дверь. Переключившись на микрофон, установленный в кухне, Ларс пытался понять, открыла ли она дверь кому-нибудь или сама вышла из дома. Теперь ни из кухни, ни из холла не доносилось ни звука. Он ждал. София ушла.

Ларс завел машину и подъехал к вилле, встретившись с ее «Лендкрузером», катившим ему навстречу вниз по склону. Добравшись до вершины холма, Ларс развернул «Вольво» и поехал обратно.

Опьянение мешало ему управлять машиной, держаться не слишком близко и не слишком далеко, чтобы не упустить ее. Однако вечернее движение сыграло ему на руку — по Руслагсвеген в сторону города в этот час двигалось немного машин. Держась посредине трассы, он то и дело щурился, используя разметку как ориентир.

Так Ларс и проследовал за ней до Васастана, где она припарковала машину и вошла в ресторан «Трастен». Ларс нашел место чуть впереди, увидел в зеркало заднего вида, как появился Гектор, как они с Софией расцеловались в щечку и скрылись в дверях ресторана.

Человек, вошедший в помещение, где сидели они с Ароном, был незнаком Йенсу.

— Карлос здесь?

Арон покачал головой.

— Он позвонил мне — хотел, чтобы я пришел сюда.

Арон снова покачал головой:

— Нет, я его не видел.

Человек задумался, но потом отвлекся от своих мыслей, заметив в комнате Йенса. Он протянул руку.

— Гектор Гусман.

Йенс пожал протянутую руку. Гектор был высоким мужчиной с загипсованной ногой, хорошо одетым, с приветливым лицом и чувством собственного достоинства — как породистая собака, которая всегда первой подходит к миске. Не только здесь, но и везде.

— Йенс — это тот человек, о котором я рассказывал, — проговорил Арон. — У него возникли проблемы — это отчасти и наши проблемы.

— Отлично, — улыбнулся Гектор. — Мы с удовольствием уступим ему свою часть.

Йенс еще раз рассказал свою историю — от погрузки на корабль в Парагвае до прихода Михаила в дом бабушки на Ютландии. Пока он рассказывал, Гектор уселся на стул, время от времени поглядывая на Арона, когда тот пояснял слова Йенса. Когда тот закончил, Гектор некоторое время напряженно размышлял.

— Ужасно неприятная история!

Йенс ждал. Гектор еще подумал, поднял глаза на Йенса:

— Что сказала твоя бедная бабушка?

Такого вопроса Йенс никак не ожидал.

— С ней все в порядке.

Запах готовящейся пищи из кухни проник в офис.

— Если мы поможем тебе вернуть свой товар, тебе остается выбирать — либо заплатить нам наличными за работу, либо отплатить услугой за услугу.

— А если вам не удастся?

— Нам все всегда удается, — ответил Гектор.

— Хорошо, — кивнул Йенс. — Как поступим?

Ему ответил Арон:

— Пока мы не будем ничего предпринимать. Постараемся связаться с ними. В наших интересах дать им понять, что оружие не принадлежало нам.

Гектор посмотрел на Йенса:

— Мы имеем дело с невротиками. Но это ты уже понял… — Внезапно он снова задумался, повернулся к Арону: — Ты уверен, что Карлоса здесь нет?

Арон кивнул.

— Хорошо, Йенс, — проговорил Гектор, хлопнув себя ладонями по коленям. — А сейчас я отправляюсь ужинать с женщиной, которая мне очень нравится. Она уже достаточно долго ждет меня в зале. — Он поднял вверх указательный палец, поднялся, посмотрел на Йенса: — А у тебя есть такая женщина?

— К сожалению, нет.

— Жаль, — произнес Гектор и двинулся к двери.

Йенс проводил его взглядом. В ту секунду, когда Гектор взялся за ручку, дверь распахнулась ему навстречу. Он пошатнулся. В комнату ворвались Михаил и еще какой-то мужчина. Йенс успел заметить, как второй, ростом поменьше, ударил Гектора дубинкой по голове и тут же вцепился ему в горло, повалив на пол. Русский кинулся на Арона. Все произошло очень быстро — алгоритм явно был отработан до мелочей. Йенс инстинктивно кинулся на мужика, державшего Гектора, ударил его по голове, стал бить кулаками и подмял под себя, но за спиной у него оказался Михаил, успевший обезвредить Арона. Мощный удар ногой по лицу заставил Йенса потерять равновесие. Он успел обернуться, приподняться и выбросить вперед кулак, но на голову ему посыпались удары дубинкой. Йенс попытался защищаться. В глазах у него почернело.

До него доносились приглушенные звуки. Кто-то тряс его, что-то говорил, но он не разбирал слов. Звуки сплетались воедино в приграничном пространстве между сознанием и сном, где его засасывало то туда, то обратно.

Йенс открыл глаза. Голова болела чудовищно, все краски и очертания стали резкими, свет невыносимо слепил глаза, так что Йенс поскорее снова их закрыл. Кто-то продолжал трясти его, на этот раз настойчивее. Йенс хотел протестовать, попросить оставить его в покое, но не мог выговорить ни слова. Он снова открыл глаза и увидел в неестественном освещении такое, что могло явиться только во сне: София Ланти склонилась над ним, звала его. Он обрадовался, увидев ее в своем сне, — успел уже позабыть, какая она красивая. Сейчас она казалась старше, вокруг глаз виднелись первые морщины — но ах, до чего же она хороша! Он улыбнулся ей и хотел повернуться на бок, чтобы спать дальше. Тут он обнаружил, что лежит на полу офисного помещения в ресторане, понял, что сон сплетается в его голове с реальностью. К нему вернулась память — воспоминания о том, как в комнату ворвался Михаил…

Йенс пошевелил ногами, почувствовал, что они на месте, потом пошевелил руками, открыл и закрыл глаза, чтобы вырваться из этого странного сна.

— Йенс!

Он снова открыл глаза. София продолжала сидеть перед ним. Йенс изо всех сил старался сфокусировать взгляд. Это оказалось непросто — мир не желал становиться на место.

— Йенс, ты меня слышишь?

Теперь он видел ее вполне отчетливо и осознал, что все это не сон.

— София, это ты?

В ее встревоженных глазах промелькнула улыбка. Она помогла ему приподняться, присела перед ним на корточки, глядя ему в глаза. Он тоже посмотрел на нее, вспомнил ее глаза, ее лицо, весь ее облик.

— У тебя сотрясение мозга, — проговорила она.

Он не сводил с нее глаз.

— А ты-то что тут делаешь?

— Неважно, — ответила она.

Ситуация показалась Йенсу абсурдной до предела. Тут у него за спиной распахнулась дверь. В комнату вошел Арон с рассеченной бровью и огромными синяками на щеке и возле правого уха. Вид у него был сосредоточенный и взбудораженный одновременно.

— Поехали, — произнес он.

Йенс поднялся на подгибающихся ногах.

— Подгони машину к заднему выходу, София, — продолжал Арон.

Женщина вышла.

— Йенс, мне нужна твоя помощь, — сказал Арон. — Они забрали с собой Гектора. Я могу отследить его местонахождение по навигатору. У тебя что-нибудь есть при себе?

Йенс отрицательно покачал головой.

Арон достал из шкафа револьвер 45-го калибра с коротким стволом.

— Это и есть «услуга за услугу».

Взяв оружие, Йенс убедился, что оно заряжено. Они поспешно вышли через заднюю дверь, которая вела на внутренний двор, прошли через подъезд другого дома и вышли на улицу. «Лендкрузер» подъехал на большой скорости, резко притормозил. Арон открыл переднюю дверцу.

— Ты останешься здесь, София. Мы одолжим ненадолго твою машину.

— Я вам пригожусь, — возразила она. — Я буду вести, а у вас с Йенсом будут свободны руки.

Времени на споры не было. Они прыгнули в машину — Арон на переднее сиденье, Йенс позади. Машина резко рванула с места.

— По Е-4 на север, — сказал Арон, глядя на дисплей своего телефона.

София быстро выехала через заставу Норртуль, вырулила на автостраду и увеличила скорость.

Тут она заметила «Вольво» — тот самый автомобиль, который попался ей на дороге, когда она отъезжала от дома. Теперь он держался чуть позади, в левом ряду на пустой автотрассе. В зеркало заднего вида София увидела, что «Вольво» приближается. Она задумалась. Дать ему следовать за ними, чтобы он помог спасти Гектора? А что потом?

Машина держалась теперь совсем близко.

На подъезде к парку Хагапаркен София перестроилась в крайний правый ряд. Уже почти проехав заезд в парк, она в последнюю секунду резко повернула вправо и поехала вверх по дороге, ведущей в парк. «Вольво» потерял ее и продолжал двигаться вперед по трассе. София успела разглядеть мужчину за рулем — его она уже видела раньше.

Арон оторвал глаза от навигатора:

— Что ты делаешь?

— Прости, я ошиблась — мне показалось, что я не в том ряду.

Поднявшись на вершину холма, она должна была продолжать ехать прямо, чтобы снова выехать на шоссе, однако вместо этого она свернула влево в сторону Сольны.

— София! — Голос Арона звучал возмущенно.

— Прости… я же должна развернуться!

Она изобразила на лице стресс и панику, в то время как Арон смотрел ей в лицо, пытаясь понять ее невероятный маневр. На развязке она проехала по кругу, вернулась к тому месту, откуда приехала, и снова вылетела на шоссе, вдавив педаль газа в пол.

Все получилось именно так, как она надеялась: «Вольво» свернул на следующий съезд в сторону Фрёсундавика, развернулся и снова выехал на шоссе. Она увидела, как машина едет по встречной полосе, обратно по направлению к городу. На этот раз она даже не стала смотреть на водителя, просто еще увеличила скорость.

Здравый смысл наверняка должен был бы подсказать ей бросить все это, не ввязываться в эту историю, но сейчас разум был где-то в другом месте. Она следовала не логике, а чувствам, вернее, одному чувству — тревоге за Гектора. В тот момент все остальное не имело никакого значения.

В зеркало заднего вида она увидела Йенса. Его внезапное появление из ниоткуда напугало ее. Сейчас он сидел на заднем сиденье ее машины и смотрел в окно. Старше, чуть шире в плечах, чем она его помнила. Но волосы по-прежнему светлые и чуть взлохмаченные, загорелое лицо, как у ребенка, только что вернувшегося с каникул. Она узнала его характерный взгляд — дикий и задумчивый одновременно. Словно прочтя ее мысли, он поднял голову. Глаза их встретились в зеркале заднего вида.

— Сейчас они к западу от нас, поверни на следующий съезд.

София съехала с шоссе. Они оказались на проселочной дороге, ведущей в сторону леса. В темноте они отыскали совсем узкую гравиевую дорожку, уходившую прямо в лес. София отключила фары, пробираясь вперед в полной темноте.

— Остановись! — Арон пристально разглядывал свой навигатор. — Дальше я пойду пешком. Ждите меня здесь, телефоны держите включенными.

Он навинтил на ствол своего пистолета глушитель.

— Я пойду с тобой, — сказал Йенс. — Ведь их двое!

— Нет, ты останешься здесь — на случай, если кто-то из них двинется сюда.

Арон быстро исчез за деревьями в черном лесу.

Йенс и София молча сидели в машине. Тишина становилась невыносимой. Йенс почувствовал, что не может усидеть на месте, открыл дверцу. Сделал несколько шагов в глубь леса, глядя в ту сторону, куда скрылся Арон.

София наблюдала за ним со своего места за рулем.

Михаил был недоволен. Клаус слишком сурово обошелся с испанцем. План заключался в следующем — войти в ресторан, устранить приближенных, а затем спокойно побеседовать с Гектором Гусманом, объяснить ему, что у него и его людей нет шансов против Ханке, заставить его принять изменения, на которых настаивает Ральф, а затем уехать прочь. Если он не согласится, пристрелить его на месте. Но Клаус отправил Гусмана в нокаут, а сидеть и ждать, пока он очнется, они не могли. И теперь они находились в темном лесу к западу от шоссе. Звуки проносившихся мимо машин доносились издалека. Михаил понимал, что ситуация резко изменилась.

Через некоторое время Гектор начал приходить в себя. Он сидел на земле, прислонившись к машине, смотрел мутными глазами на свой гипс, частично раскрошившийся по дороге.

Клаус стоял в нескольких метрах от него, облегчая мочевой пузырь, насвистывая тему из Пятой симфонии Бетховена. Гектор поднял глаза на русского, стоявшего перед ним.

— Ты от Ханке? — спросил он хрипло. В горле у него пересохло.

Михаил кивнул.

— Чего вы хотите?

— Они хотят, чтобы вы вернули украденный вами кокаин, они хотят иметь канал Парагвай — Роттердам, они хотят главенствовать. А вы присоединитесь к ним в качестве подразделения. С настоящего момента самое разумное, что вы можете сделать, — это следовать их пожеланиям. Кроме того, они хотят знать имя того, кто спалил машину Кристиана и его девушку. И еще они хотят знать, зачем вы обзаводитесь оружием.

— Слишком много всего.

Михаил не ответил. Гектор пристально разглядывал его.

— Так это ты меня сбил?

Михаил молчал.

— Конечно, ты, — проговорил Гектор и, достав из нагрудного кармана сигариллу, засунул ее в рот. — И в Роттердаме тоже был ты? Кто ты, маленькая шлюшка на службе у Ханке?

Михаил и бровью не повел. Гектор нашел в кармане зажигалку, раскурил сигариллу, сделал несколько затяжек.

— Извилин у тебя, видать, не слишком много. Ты потащился в Данию не за теми ящиками, мне рассказали эту историю. Человек, которому принадлежали ящики, был на корабле случайным пассажиром, к нам он не имеет отношения. Наш товар лежал в таких же ящиках — так их захотел упаковать капитан. Ты, как всегда, остался с носом.

Гектор сделал еще несколько затяжек.

— Это ничего не меняет, — пожал плечами Михаил. — Дай мне то, о чем я сказал, и мы уедем отсюда.

Гектор покачал головой:

— Сожалею. Ты предлагаешь мне самую невыгодную сделку, о какой я когда-либо слышал.

— Я ничего тебе не предлагаю.

Гектор посмотрел в глаза Михаилу:

— Нет, предлагаешь.

— Не строй из себя идиота, — проговорил русский.

Гектор почти улыбнулся:

— А как ты сам отнесся бы к тому предложению, которое только что мне изложил?

Михаил не ответил и, обернувшись к Клаусу, спросил по-немецки, не застрелить ли им собеседника на месте.

— Я тут только что помочился — если они начнут брать анализы на ДНК…

— Плевать, мы можем пристрелить его здесь, а потом увезти и спалить вместе с машиной в другом месте, — пробормотал Михаил.

Гектор загасил сигариллу, которая во время этого разговора приобрела не тот вкус.

— Я могу предложить вам перейти к нам, вы получите вдвое против того, что имеете у Ханке. — Он посмотрел на Михаила. — Кроме того, ты наверняка заметил, что почти все дела, за которые вы брались, оказались провалены к черту.

Михаил кивнул Клаусу. Тот подошел к машине, достал «ЗИГ-Зауэр», снял его с предохранителя и приблизился к Гектору, прицелившись ему в голову.

— У тебя по-прежнему есть выбор…

Гектор поднял глаза на большого человека, стоящего над ним. В кронах деревьев у него над головой гулял легкий ветерок.

— Иди к черту, — тихо произнес он.

Металлический хлопок, раздавшийся в следующую секунду, невозможно было ни с чем перепутать. Последовало три выстрела. Громче, чем в кино, но все же всего лишь хлопки. Гектор услышал свист пуль, пролетевших откуда-то у него из-за спины, увидел, как одна из них ударилась в живот Клаусу — и как тот изменился в лице, схватившись рукой за рану. Выронив пистолет, он вскрикнул от боли и удивления. В ту же секунду из темноты леса появился Арон с пистолетом в руках.

— Назад! — крикнул он Михаилу и, сделав пару быстрых шагов вперед, поднял с земли пистолет Клауса.

— Меня подстрелили, черт побери! — заплакал Клаус.

Арон подошел к Михаилу, жестом велел ему встать на колени. Михаил повиновался, и Арон ударил его ногой по горлу. Русский лишился возможности дышать и упал на бок. На некоторое время он оказался выведен из строя. Арон быстро обыскал его.

Затем подошел к Гектору, протянул руку. С его помощью тот поднялся. Они посмотрели на двоих мужчин, потом друг на друга. Арон одними глазами задал вопрос. Гектор подумал и отрицательно покачал головой:

— Нет, пусть уезжают домой с очередным провалом.

В ночи раздался звук двигателя. Фары осветили темный лес, прежде чем появилась сама машина. Она показалась на вершине холма и быстро подъехала к ним, остановившись рядом с Гектором.

София поспешила к нему.

— Я в порядке, — проговорил он.

Она повела его к машине.

Йенс стоял рядом с «Лендкрузером» и смотрел на происходящее, не выпуская из рук пистолет.

— Ты в состоянии вести машину? — спросила она Йенса, не ожидая ответа.

Тот открыл дверцу ей и Гектору.

— Он умрет! — крикнул Михаил.

София остановилась и обернулась к сидящему на земле Михаилу.

— Кто-нибудь пострадал?

— Нет, никто не пострадал, — сказал Арон. — Поехали!

София посмотрела на Гектора. Тот хотел поддержать ложь Арона, но понял, что это бесполезно.

— Да, человек, который лежит на земле, ранен, но его друг позаботится о нем. Все будет хорошо. Поехали!

София выпустила руку Гектора и кинулась к Клаусу.

— София! — хором закричали ей вслед Арон, Гектор и Йенс.

Она не послушалась. Арон побежал за ней, наведя пистолет на Михаила. София присела на корточки рядом с Клаусом, который лежал, держась за живот, осмотрела его, крикнула Михаилу, что ей нужен его свитер. Михаил снял свитер и кинул ей.

Йенс и Гектор молча наблюдали, как София привычно, не обращая внимания на крики раненого, повернула его на спину, уверенно и сосредоточенно обследовала рану.

— Он потерял много крови, его надо срочно доставить в больницу. Помогите мне отнести его в машину.

Мужчины дружно молчали.

— Помогите же мне, иначе он умрет! — крикнула она.

Гектор повернулся к русскому:

— Мы позаботимся о твоем друге, если ты вернешься к своему хозяину и передашь ему, чтобы он бросил свою затею. И обещаешь больше в таких делах не участвовать.

Михаил молчал.

— И скажешь, где мое оружие! — крикнул Йенс.

Гектор пожал плечами.

— И расскажешь этому человеку, где его оружие.

Йенс и Михаил вместе перенесли Клауса и положили в багажное отделение. София подгоняла их. Потом залезла к нему, зажимая рану свитером.

— Поехали!

Йенс сел за руль. Пыль поднялась столбом, когда они понеслись прочь.

Выждав несколько минут, Михаил сел в свою прокатную машину и взял курс на Арланду.

На одной из ночных заправок он вымыл автомобиль изнутри и снаружи, поставил на стоянку для арендованных машин, бросил ключи в специальный ящик и провел ночь на скамейке в зале отправления на пятом терминале. В ожидании своего рейса он размышлял о том, что произошло, о тех, на кого работал: чего они хотят, к чему стремятся, кто их друзья и враги…

Впервые за много лет он испытывал чувство вины. Клауса не должны были ранить — это не входило в планы. Он не мог понять: то ли Гусманы трусливы, то ли суровы и жестоки — но им почему-то всегда удавалось выстрелить первыми.

Такое запоминается надолго.

— Гони быстрее!

София оглядела окровавленного мужчину, видя все признаки: слабый пульс, бледное лицо — сильная потеря крови. Насколько серьезно он ранен, она не могла определить, но кровь лилась из его тела ровным потоком. Если ему не помогут в самое ближайшее время, он умрет. Веки Клауса приподнялись, но тут же снова опустились. Она стала хлестать его по щекам, чтобы он оставался в сознании. Человек умирал у нее на руках. И в этом есть ее вина. Человеческая жизнь. Ради чего? Ради Гектора? Все, чему ее учили, все, что она ценила в жизни, восставало против этого.

— Йенс, — проговорил Гектор, — ты должен высадить меня и Арона, прежде чем доставишь его в больницу.

Он встретился глазами с Гектором в зеркале заднего вида.

— Нам надо отмыть машину. У тебя есть кто-нибудь, кто мог бы помочь нам?

Гектор и Арон задумались, перекинулись несколькими фразами по-испански. Арон набрал номер, не представляясь, сказал, что машина его друга нуждается в мойке и новых ковриках для багажника.

— Шёндаль, Семмельвеген, — сказал Арон Йенсу.

Гектор не проронил ни слова, выходя из машины. Арон последовал за ним. София видела, как они перешли дорогу у самой Каролинской больницы.

Йенс развернулся, быстро поехал вверх к больнице.

— София, мы не можем сопровождать его, мы должны сдать его в приемный покой и быстро уехать. Договорились?

Она не ответила, с часами в руках замеряя пульс Клауса.

Въехав на территорию больницы, Йенс быстро отыскал приемный покой, заехал и нажал всем своим весом на кнопку вызова.

— Спрячься, — сказал он, открывая дверь машины.

София оставила Клауса, перебралась через спинку заднего сиденья и соскользнула на пол автомобиля. Вся ее одежда была в крови. Йенс обежал машину, открыл багажное отделение.

Появились два санитара с каталкой, за ними шла женщина-врач. Йенс сел за руль.

— Пулевое ранение в живот, — крикнул им Йенс.

Санитары и врач вытащили из багажного отделения Клауса, который уже был без сознания, и положили на каталку. Едва они отошли от машины, Йенс дал задний ход и поехал прочь с открытым багажником. Оказавшись вне зоны видимости, он выскочил, захлопнул заднюю дверь и снова прыгнул за руль. София перебралась вперед и села рядом с ним. Он посмотрел на нее и спросил:

— С тобой все в порядке?

— Нет, — ответила она, глядя на свои окровавленные руки и одежду.

Теперь они законопослушно ехали по городу в полном молчании. Йенс покосился на нее. София сидела бледная, погрузившись в свои мысли.

— Он поправится, — пробормотал Йенс.

Она не ответила.

— Зачем ты это сделала? Почему не дала нам с Ароном поехать вдвоем?

— Ты можешь помолчать?

«Лендкрузер» медленно ехал между домов. Найдя нужный номер, Йенс заехал на асфальтированную дорожку перед гаражом. Через несколько секунд дверь гаража открылась. Терри замахал им рукой. Йенс заехал в гараж и вышел из машины.

— Можешь ничего не рассказывать, — произнес Терри. — Я только что разговаривал с Ароном. Повезло, что никто из нас не пострадал.

«Никто из нас», — подумал Йенс.

София тоже вышла из машины. Терри увидел кровь на ее руках и одежде.

— Привет, София! Пойдем, моя жена поможет тебе. — Быстро осмотрел автомобиль. — Это поправимо.

Из гаража дверь вела в дом. Дафни встретила их на пороге.

— Пойдем, моя дорогая, — сказала она и, взяв Софию за руку, повела в ванную.

Дафни оставила ее одну. София сняла с себя окровавленную одежду, оставив ее на полу. Включила воду, подождала, пока она нагреется, прежде чем встать под душ. Она не испытывала ни удовольствия, ни отвращения — вода просто стекала вниз по ее телу. Она намылилась и тщательно растерла все тело, кровь превратилась в розовую лужицу у нее под ногами и утекла в канализацию.

Затем София надела одежду, которую Дафни приготовила для нее на стуле в ванной. Протерев запотевшее зеркало, она оглядела себя. Одежда подошла ей по размеру, только рукава оказались чуть длинноваты.

Дафни заглянула в ванную:

— Я приготовила чай, пошли.

Йенсу тоже досталась новая одежда — того размера, который носил Терри. На нем были также шапочка для душа, резиновые перчатки и бахилы. Он протирал приборную панель, переднее сиденье — все, до чего мог дотянуться. Терри мыл заднее сиденье.

— Это был тот же человек, что и на корабле? — спросил Терри.

— Да.

Терри залил кожаные сиденья моющим средством.

— Его зовут Михаил. Он русский. Работает на Ральфа Ханке.

Йенс продолжал тереть все поверхности машины.

— А кто такой Ханке? — спросил он.

Терри вылил воду из ведра в канализацию в полу, подошел к мойке, налил новую.

— Один немецкий бизнесмен, который с нами в ссоре.

— Почему?

— Да как тебе сказать… — Он закрыл кран. — А ты кто такой, Йенс?

Йенсу не пришлось долго обдумывать ответ.

— Я — человек, который постоянно попадает в какие-то передряги… — Он вылез с переднего сиденья.

— И как ты к этому относишься? — спросил Терри.

— Я предпочел бы назвать это случайностью… Но в данный момент мне кажется, что это судьба.

Терри кивнул. В дверь постучали. Йенс озабоченно взглянул на Терри.

— Не волнуйся!

Он открыл дверь гаража. Молодой человек в вязаной шапочке широко улыбнулся и протянул ему свернутый в трубочку резиновый коврик.

— Для «Лендкрузера», как ты заказывал.

Терри взял у него из рук рулон, молодой человек вышел и закрыл за собой дверь. Йенс услышал, как на улице загудел мотор, — и вскоре его звук растаял в ночной тишине.

Терри вернулся к машине Софии, стал вытаскивать из багажного отделения окровавленный коврик. Тот был приклеен — понадобилось приложить немало усилий, чтобы оторвать его. Положив его на пол, Терри взял новый и сравнил.

— Этот немножко поменьше, но ничего, сойдет.

София услышала звуки, доносившиеся из гаража, и отхлебнула еще глоток из чашки, заботливо поставленной перед ней Дафни. У чая был непривычный вкус — еще глоток, и послевкусие стало отвратительным. София отставила чашку на стол.

Дафни схватила Софию за руку. София вздрогнула — ей не понравилась эта навязчивость. Но Дафни не отпускала ее руку, и через некоторое время Софии немного полегчало.

— Как ты попала в эту переделку? — спросила она.

Софии нечего было ответить. Она лишь пожала плечами и попыталась улыбнуться, но улыбки не получилось. Дафни крепче сжала ее ладонь.

— Гектор — хороший человек, — проговорила она. — Он очень хороший человек, — продолжала она, не сводя глаз с Софии. Затем отпустила руку Софии, откинулась на стуле, положив руки на колени, и заговорила тихо, почти шепотом: — Ты увидела то, что не предназначено для твоих глаз. Если тебе захочется поговорить о том, что ты видела, обращайся ко мне — и больше ни к кому.

София вдруг обнаружила в Дафни неизвестную ей ранее сторону — тон изменился, звучал серьезно и решительно, как суровое предупреждение.

Открылась дверь, и в кухню вошли Йенс с Терри в полном обмундировании. В другой ситуации София наверняка расхохоталась бы.

«Лендкрузер» казался новым — от него исходил запах нового автомобиля, когда София уселась на переднее сиденье. Йенс сел за руль. Они выехали из коттеджного поселка, выбрались на автотрассу и поехали в сторону Стокгольма.

Йенс посмотрел на Софию. Она глядела в окно.

— Нам с тобой надо поговорить, — произнес он.

— Да.

Они сидели молча, никто не хотел начинать разговор, желания говорить о пустяках тоже не было.

Йенс разыскал кусочек бумаги, приложил ее к рулю, написал свой номер телефона и протянул бумажку Софии.

— Спасибо, — прошептала она.

У площади Карлаплан он вышел, а София пересела за руль. Их прощальное «пока» звучало формально и невыразительно.

Альберт мирно спал в своей комнате. Некоторое время София стояла рядом и смотрела на него. Затем спустилась вниз, зажгла все лампы на первом этаже и посмотрела на свои руки. Они не тряслись, да и внутри ее царило спокойствие. Ее это удивило — казалось, все должно быть не так. После всего, что произошло, она должна быть взбудораженной и напуганной. Снова посмотрела на свои руки — мягкие и спокойные. Пульс отсчитывал внутри свои мерные удары. София поставила на плиту кастрюльку с водой, достала английский чай. Стоя у окна, ждала, пока вода закипит. За окном она видела все тот же пейзаж, что и обычно: фонарь, освещавший улицу, ночные лампы в окнах соседних домов. Все было как всегда, но она не узнавала саму себя — и весь этот привычный мир казался теперь враждебным и незнакомым.

10

Йенс поднялся к себе в квартиру, сложил вещи в сумку, переоделся. Затем сходил на ночную заправку, взял напрокат машину на вымышленное имя и двинулся в сторону Мюнхена.

Потея в душной машине, он пил спортивные напитки, чтобы не заснуть.

Он думал о Софии Лантц… Бринкман.

Карлос Фуэнтес лишился двух зубов. Глаза его заплыли, а когда он пытался что-то сказать, из горла вырывалось лишь бульканье, поскольку рот был полон крови.

Он сидел на стуле в офисе ресторана «Трастен» — с которого в последние полчаса не раз и не два падал. Он плакал, умолял и предлагал сделать самые невероятные вещи, чтобы искупить свою вину.

Ни Гектор, ни Арон не слушали его причитаний. Они забрали его из дома. Когда они позвонили в дверь, он сразу понял, в чем дело. В своем сговоре с Роландом Гентцем Фуэнтес признался еще в машине по дороге в ресторан. Гектор и Арон ехали молча.

Карлос вытер ладонью кровь с губ.

— Ты слишком быстро сознался, Карлос!

Тот тяжело дышал, в крови гулял адреналин.

— Может быть, но я говорю правду, слышишь, Гектор!

Видно было, что Карлос в панике. Арон протянул ему полотенце, чтобы тот утер лицо. Карлос поблагодарил своего палача, и Арон не ответил «пожалуйста».

— Почему ты это сделал, Карлос? — спросил Гектор.

Карлос вытер окровавленное лицо полотенцем.

— Он пригрозил меня убить.

— И этого оказалось достаточно?

Карлос сидел, глядя прямо перед собой. Смахнув с лица невидимую пушинку, Гектор заговорил тихим голосом:

— Карлос, ты предаешь меня, заманиваешь в ловушку, из которой мне потом удается выбраться. Когда я звоню в твою дверь, ты в ту же секунду признаешься во всем… Что еще и кому ты про меня разболтал? Что еще натворил?

Карлос разрыдался, его большая фигура сотрясалась от рыданий.

— Никому, клянусь тебе, Гектор… Он мне заплатил.

— Гентц?

Карлос кивнул, не смея поднять глаза на Гектора, и утер сопли рукавом.

— Сколько?

— Сто тысяч.

Гектор вздрогнул:

— Сто тысяч? Крон?

Карлос уперся взглядом в пол.

— Но ведь эту сумму ты мог получить от меня — вдвойне и даже втройне!

Карлос закашлялся.

— Я испугался. Он такой холодный и циничный — было ясно, что он шутить не любит. Само собой, я не из-за денег… выбора у меня не было — деньги он оставил в пакете. Я не просил его о деньгах, сам понимаешь!

Гектор и Арон вопросительно посмотрели на Карлоса.

— Почему ты не предупредил нас?

Карлос поднял глаза на Арона — ему нечего было ответить.

Гектор откинулся на своем стуле:

— Ну и что нам теперь с тобой делать, Карлос?

Рослый мужчина, всегда такой уверенный в себе, сейчас казался лишь тенью — жалкое подобие самого себя с разбитым лицом и окровавленным ртом. Гектор испытывал чувство, близкое к жалости.

— Что скажешь?

Карлос покачал головой.

— Не знаю. Делайте, что хотите, — пробормотал он.

Гектор задумался.

— Будем продолжать как раньше. Если тебе есть что мне рассказать, рассказывай прямо сейчас.

Карлос отрицательно покачал головой.

Гектор мысленно спросил себя, не слишком ли он мягок — не придется ли ему однажды раскаяться в своей доброте? Он поднялся, пошел к выходу. Арон последовал за ним.

— Спасибо, — пробормотал Карлос.

— Не благодари меня, — буркнул Гектор, не останавливаясь и не оборачиваясь.

Арон вел машину, Гектор сидел на переднем сиденье, а за окнами царила летняя ночь. Город проносился перед глазами. Машина неслась по Хамнгатан, неоновые огни светили во всю мощь, хотя уже начинался рассвет. Они свернули к площади Густава Адольфа, проехали мост Норрбру. Гектор пытался навести порядок в мыслях.

— Эх, Карлос! — горько вздохнул он.

Арон припарковал машину на набережной.

— Я намереваюсь пойти и напиться — составишь мне компанию?

Арон отрицательно покачал головой:

— Нет, но я провожу тебя до двери.

Они прошли между домами по улице Брюннсгренд, свернули на Эстерлонггатан. С верхнего этажа доносились шум, смех и музыка.

— Гектор, — тихо проговорил Арон.

— Что?

— Медсестра.

Они прошли несколько шагов.

— А что с ней такое?

Арон бросил на Гектора многозначительный взгляд, словно желая сказать: «Прекрати, будь так добр!»

— Все будет хорошо, она не представляет для нас опасности.

— Откуда ты это знаешь?

Гектор не ответил.

— Она умна, — проговорил Арон.

— Да.

Арон искал подходящие слова.

— И к тому же она медсестра… По всей вероятности, женщина со своими ценностями и устойчивой моралью, независимым характером. То, что она увидела сегодня вечером, взбудоражило ее. Когда первая реакция уляжется, она начнет задавать самой себе вопросы, ломать голову над тем, что правильно и что неправильно… искать ответы. Вот тут-то она и может совершить какой-нибудь необдуманный поступок.

Гектор продолжал идти вперед, не желая поддерживать эту тему.

Они подошли к Пожарищу — маленькой площади, окруженной со всех сторон стенами домов. Здесь они остановились, и Гектор взглянул на Арона, на его посиневшее от побоев лицо.

— Ну и вид у тебя…

Арон посмотрел на Гектора:

— Зато с тобой все в порядке. — Его взгляд скользнул по грязной одежде шефа, перешел на поврежденную ногу в расколотом гипсе. — Но с этим надо что-то сделать.

Гектор не ответил, похлопал Арона по плечу и двинулся к своему подъезду.

Тот подождал на улице, пока в окне на третьем этаже зажегся свет, затем повернулся и пошел к машине тем же путем, которым они пришли.

Поднявшись в квартиру, Гектор зажег люстры во всех комнатах, опустил шторы и включил негромкую музыку. Затем открыл бутылку вина и за несколько минут наполовину опустошил ее. Почувствовал, как стресс начал потихоньку отступать.

Он позвонил отцу, они обсудили произошедшее. Адальберто попытался, как мог, успокоить сына.

Гектор заснул на диване, держа на животе старый револьвер.

София нервно перелистывала утреннюю газету, пока не нашла нужную заметку — крошечную, в нижней части листа, втиснутую среди рекламы и объявлений.

«В ночь с субботы на воскресенье в приемный покой Каролинской больницы поступил мужчина с огнестрельной раной. Его привезли на машине неизвестные, которые тут же скрылись. Ночью он был прооперирован, врачи оценивают его состояние как стабильное. Мужчине около сорока лет, полиция его пока не допрашивала».

София расслабилась, испытав огромное облегчение. Мужчина выжил.

На лестнице послышались шаги Альберта. София перевернула страницу в газете.

— Доброе утро! — поздоровался сын.

— Доброе утро.

— Ты вчера поздно вернулась?

Она молча кивнула. Альберт потянулся за коробкой с мюсли, стоявшей в кухонном шкафу на верхней полке.

— Хорошо повеселились?

— Ну да, было очень мило, — пробормотала София, уткнувшись в газету.

Всю вторую половину дня она провела в саду: выпалывала сорняки, срезала лишние побеги на розовых кустах. Птицы пели, прохожие здоровались с ней кивком или взмахом руки. Вокруг было красиво и спокойно, однако София все не могла успокоиться, не находила себе места среди всей этой идиллии.

Оставив в покое розы, она опустила секатор, понимая, что больше не может.

София уселась в шезлонг, почувствовала тепло летнего вечера, ощутила усталость, закрыла глаза и начала понемногу успокаиваться.

Ей снилось, что ее отец жив и помогает ей в тот момент, когда ей так необходима его поддержка.

— Как поездка? Все нормально?

Лежек встретил Соню Ализаде, когда та вышла в зал прибытия аэропорта в Малаге, взял ее чемодан, и оба двинулись к выходу.

Машину он поставил снаружи на стоянке такси. Кто-то крикнул ему, что там нельзя стоять. Не обратив на это внимания, Лежек открыл Соне дверь машины. Они выехали на автостраду и взяли курс на Марбелью.

Адальберто вышел ей навстречу босиком, загорелый, в белой рубашке и бежевых льняных брюках. Жидкие седые волосы были зачесаны назад, на запястье поблескивали роскошные золотые часы.

— Добро пожаловать, моя дорогая!

Как обычно, он расцеловал ее в обе щеки и повел в дом.

Их уже ждал обед: огромный стол в середине зала, занимавшего всю внутреннюю часть виллы, был накрыт на двоих. За огромными панорамными окнами плескалось море. Адальберто и Соня сели обедать.

— Как все прошло? — спросил он, разворачивая салфетку.

Она отпила глоток воды из бокала:

— Мне кажется, хорошо. Все устроено, квартира убрана, я там никогда не жила.

Адальберто прожевал кусочек, поднял глаза на Соню:

— Ты согласна пожить у меня?

Женщина кивнула.

— Очень разумно с твоей стороны доверить свою безопасность нам. Никогда не знаешь, на что способен человек такого рода. Они самые опасные — те, которые прикидываются честными.

Соня ничего не ответила на его утверждение, но внутренне согласилась с ним. На самом деле именно она должна лучше всех знать, каков Сванте Карльгрен, — сколько раз он побывал в ней! Исключительно неприятный человек. Во всем его облике и поведении сквозили холодность и пустота, каких она никогда ранее не замечала ни в одном мужчине. Казалось, ему не хватает чего-то, чем обладают прочие мужчины, словно он и не подозревает, что в мире существуют другие люди. При этом в нем есть какая-то простота и даже глупость, словно его интеллектуальных возможностей хватает только на одну задачу — носиться со своим безмерно раздутым «я».

Соня почувствовала, что безумно устала, и с благодарностью подумала о том, что может на некоторое время отдохнуть от роли проститутки. С другой стороны, у нее всегда был выбор. Именно она предложила когда-то Гектору эту идею. Гектор для нее почти брат — во всяком случае, самый близкий друг. Ее отец Дануш был импортером героина, он бежал из Тегерана, когда свергли шаха, и стал деловым партнером Адальберто. Они начали дружить семьями, и Соня, единственный ребенок в семье, не раз проводила каникулы в Марбелье у Гусманов. Те воспринимали ее как четвертого ребенка. В конце восьмидесятых ее родителей убили в Швейцарии. Соня бежала в Азию, искала забвения в кокаине, с помощью которого временами удавалось забыть о бездонном горе. Гектор разыскал ее и помог вернуться домой. Адальберто и Гектор поселили ее у себя в Марбелье, помогли снова вернуться к жизни. Позднее Гектор показал ей фотографию, где были запечатлены три трупа, лежащие на белом кафельном полу — в общественном туалете в придорожном ресторане где-то на юге Германии. У них были огнестрельные раны в голове, животе, груди, на руках и ногах. Тела были совершенно обескровленные. Мужчины являлись членами «Ндрангеты»[19] — это были убийцы ее родителей. Эту фотографию Соня всегда рассматривала с удовольствием. Сохранив ее у себя, вынимала, когда жизнь казалась слишком жестокой и несправедливой. Соне хотелось отплатить Адальберто и Гектору за все, что они для нее сделали. Когда она изложила свой план Гектору, он начал ее отговаривать — сказал, что она им ничего не должна. Однако она не уступала, что бы он ни говорил, настаивала на своем — и в конце концов реализовала задуманное. А вдруг Сванте Карльгрен окажется тем искуплением, которое избавит ее от тягостного чувства вины?

Соня хорошо относилась к Гектору и Адальберто, однако понимала в глубине души, что, когда доходит до дела, разница между мужчинами не так велика, как в том ее пытается убедить человек, сидящий напротив.

Адальберто взглянул на нее и, казалось, прочел ее мысли.

— Я подготовился к твоему возвращению. Женщина-психотерапевт готова встретиться и побеседовать с тобой, если ты захочешь. Это хорошая женщина, она приедет сюда по первому звонку. Я дам тебе все — только скажи, чего бы тебе хотелось, чтобы все снова стало хорошо.

Он улыбнулся, Соня ответила ему улыбкой, выражающей нечто прямо противоположное тому, что происходило в ее душе. Этому искусству она научилась еще в детстве.

Они обедали молча, за открытыми окнами шумело море, теплый бриз подхватил белые льняные шторы, надувшиеся, словно паруса.

Пес Пино вбежал в столовую и уселся, ожидая подачки. Адальберто проигнорировал желание пса, и вскоре тот улегся у ног хозяина.

— Несколько лет назад я опрометчиво дал ему кусок со своего стола. Ему нужно много времени, чтобы понять, что это больше не повторится. — Он ласково взглянул на Пино: — Однако мы с тобой по-прежнему друзья, не так ли?

Соня увидела, как просияло лицо Адальберто, когда тот посмотрел на собаку. Но затем улыбка погасла, словно он вдруг осознал тот печальный факт, что собака — всего лишь собака.

11

Гунилла вопросительно посмотрела на Андерса.

— Повтори, пожалуйста, что ты сейчас сказал.

— В ресторан вошли двое неизвестных — после того, как Гектор встретил и провел внутрь медсестру… Он больше не вышел, а вот она вышла одна. Ларс следил за ней.

— А те двое?

Андерс пожал плечами:

— Как сквозь землю провалились. Примерно через полчаса я вошел в ресторан — никого из них не было видно. Там есть еще одна дверь, ведущая на задний двор. Должно быть, они вышли через нее, а затем оказались на улице по другую сторону квартала.

— А потом?

Андерс покачал головой:

— Не знаю. Я уехал домой.

Они сидели на скамейке в парке Хумлегорден. Люди, расположившиеся на газонах и скамейках, наслаждались теплом. Андерс Аск был единственным человеком в парке, одетым в куртку.

— Стало быть, София и Гектор вошли в ресторан, за ними последовали двое мужчин. Как ты сказал — сколько прошло времени, прежде чем София вышла?

— Около получаса.

— Около?

— У меня записано точное время, но эти записи у меня не при себе.

Начальница задумалась.

— А Ларс последовал за ней?

Андерс кивнул.

Гунилла достала телефон, набрала номер.

— Ларс, я не помешала? Ты можешь приехать в Хумлегорден — прямо сейчас? Спасибо, дружок, — проговорила она и отключилась.

Андерс улыбнулся ее дружескому тону, который не оставлял Ларсу возможности ответить отказом или возразить. Женщина заметила его улыбку.

— Он приедет, — сказала она.

— Не сомневаюсь.

Затем они сидели неподвижно, словно два робота в режиме ожидания, молча глядя на дорожку парка. Андерс пошевелился первым — достал из кармана мятый пакетик с конфетами и протянул ей. Гунилла очнулась от шуршания пакета, взяла два кусочка лакрицы, даже не поблагодарив, и стала жевать, снова погрузившись в свои мысли. Одна мысль приобрела четкие очертания. Вернувшись в настоящее, Гунилла снова достала телефон, отыскала номер Эвы Кастро-Невес и приложила трубку к уху.

— Эва, ты можешь проверить полицейскую хронику? — Немного подождала. — Суббота — кажется, это было пятое число…

Женщина посмотрела на Андерса, тот кивнул в знак подтверждения.

— Посмотри за все сутки, но особенно вечер и ночь с субботы на воскресенье. Главная область поиска — Васастан, но посмотри и близлежащие районы. Меня интересует все. Спасибо.

Начальница отключилась. Аск посмотрел на нее, и она пожала плечами:

— Надо же с чего-то начать.

Он не ответил.

На дорожке со стороны площади Стюреплан появился Ларс. Гунилла стала разглядывать его. Он шел негибкой походкой, словно у него болела спина. Наверняка так и было — люди, страдающие чувством вины, почему-то более всего склонны ощущать его в районе крестца.

Он подошел к ним неуверенно, с некоторой враждебностью во взгляде.

— Добрый день.

Гунилла посмотрела на него:

— Ты что, постригся?

Ларс инстинктивно провел рукой по волосам.

— Да так, чуть-чуть, — пробормотал он.

— Спасибо, что так быстро пришел.

Винге ждал продолжения, засунув одну руку в карман джинсов.

— Если я правильно помню, ты в своем отчете указал, что после посещения ресторана «Трастен» в субботу вечером София отправилась домой. Андерс говорит, что видел тебя у ресторана — что ты следил за Софией, когда она уехала.

— Все верно. Выйдя из дома около одиннадцати, она поехала в ресторан. Вышла оттуда, если я не ошибаюсь, около полуночи. Я следовал за ней до заставы Норртуль, где снял наблюдение и поехал спать. Я счел само собой разумеющимся, что она едет домой.

Гунилла и Андерс пристально смотрели на него, ища признаки того, что он лжет. Ларс почесал затылок.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Не знаю, — проговорила Гунилла. — Просто Андерс видел тебя.

Ларс перевел взгляд на Андерса.

— И что?

— И еще он видел, как в ресторан вошли двое мужчин.

Винге всем своим видом демонстрировал нетерпение и раздражение:

— Да? И что?

— Ты их видел?

Ларс покачал головой:

— Нет. А может быть, да. Люди все время заходили и выходили, это же ресторан. — Ларс достал из кармана таблетки от горла, засунул одну из них в рот, уставился на начальницу. — А в чем дело? Это допрос?

Гунилла не ответила. Андерс продолжал пристально рассматривать его.

— Обратно мужчины так и не вышли. Гектор тоже не выходил. В здании есть задняя дверь. Когда ты следовал за Софией, она где-нибудь останавливалась?

Таблетка, лежащая во рту, давала ему возможность сглотнуть, не возбуждая подозрений. Так он и сделал, а потом отрицательно покачал головой:

— Нет.

Ларс находился в состоянии опьянения, граничащего с психозом. Потеря памяти была почти полная. Лишь смутные воспоминания о том, как он потерял Софию из виду у парка Хагапаркен, а далее пустота. Что произошло потом и как он вообще добрался домой, знал только Господь Бог, а его он не мог спросить — у них были натянутые отношения.

Вся хитрость заключалась в том, чтобы убедить самого себя, что ложь и есть правда. В этом случае ты не лжешь — и не показываешь никаких признаков неуверенности.

— Она поехала прямиком. Я снял наблюдение, когда она выехала на автостраду.

— Каким путем она поехала?

Ларс сосредоточился на том, чтобы не сделать неуверенное движение, которое выдало бы ложь.

— От Уденплан она в нарушение правил свернула на Свеавеген, проехала ее до конца, затем по развязке и далее по Е-4 на север.

— Почему она не поехала по Руслагсвеген? Так ей было бы ближе.

Ларс пожал плечами:

— Что так, что эдак. Наверное, оттуда она свернула на Бергсхамру и проехала по мосту Стоксундсбрун. Не знаю.

— Почему ты не проследовал за ней до самого дома?

Ларс посасывал таблетку, она скрежетала на зубах.

— Время было позднее, машин мало. Я был вынужден соблюдать осторожность.

Гунилла не сводила с него глаз, и Андерс тоже.

— Спасибо, Ларс! Спасибо, что нашел время прийти сюда.

Ларс посмотрел на них обоих:

— И что?

Женщина сделала непонимающее выражение лица.

— Так что все-таки произошло? — спросил Винге.

— Нет-нет, ничего не произошло. Просто у меня не складывается структура вечера.

— А этот что здесь делает? — Ларс задал начальнице вопрос, не глядя на Андерса. — За мной не надо следить, Гунилла, — негромко добавил он.

Ее удивил его гнев.

— Нет-нет, Ларс, мы за тобой не следим, не думай. Андерс помогает мне в идентификации людей, окружающих Гектора. Вы с ним просто оказались в одно и то же время в одном и том же месте. И когда мне не удалось восстановить события вечера, я решила поговорить с тобой. Но, похоже, тебе нечего добавить к тому, что написано в твоем отчете, так что все нормально.

Винге не ответил, но его мрачное расположение духа, кажется, немного рассеялось.

— Спасибо, Ларс! Продолжай слежку!

Повернувшись на месте, он удалился по той же дорожке, по которой пришел. Ему с трудом удалось держать себя в руках — внутри у него все дрожало.

Гунилла и Андерс сидели молча, пока Ларс не скрылся из виду.

— Что скажешь? — спросила она.

Андерс задумался.

— Не знаю. Честно говоря, ничего не могу сказать. Не похоже, чтобы парень врал. — Аск уставился в одну точку. — Он паникер от природы. Но сегодня в нем чувствовалась какая-то уверенность, словно он нашел какой-то способ скрывать вранье.

Женщина поднялась:

— Отвези меня в офис и не уходи пока.

Гунилла сидела у стола Кастро-Невес. Эва собрала бумаги, пробежала их глазами, прежде чем нашла нужный раздел.

— Суббота. Ничего необычного в Васатане — только парочка пьяных драк, да еще кража в магазине «Севен-Элевен»… Передозировка… Кражи машин, вандализм. Самая обычная суббота. Единственное необычное событие, попавшееся мне на глаза, — неизвестный мужчина с огнестрельным ранением, которого привезли в Каролинскую больницу около часу ночи.

— Кто он?

Эва повернулась к компьютеру и начала стучать по клавиатуре. Затем прочла то, что высветилось на экране.

— По поводу личности пострадавшего ничего не сообщается. Медперсонал сообщил полиции, что в бреду он говорил по-немецки. По поводу следствия — ничего. По всей видимости, он все еще без сознания.

— Ты сказала, что его привезли?

Кастро-Невес кивнула:

— Да, на легковой машине, которая тут же уехала.

Некоторое время спустя Гунилла и Андерс стояли у больничной койки Клауса Кёлера, разглядывая его неподвижное тело. Он еще не пришел в сознание.

— Даже не знаю, — пробормотал Андерс. — Может быть, это один из них — тот, который пониже ростом.

Гунилла ждала продолжения. Андерс не торопился, рассматривал Клауса с разных углов зрения. Женщина начала терять терпение:

— Ну что, Андерс?

Он бросил на нее короткий раздраженный взгляд, словно ее слова мешали ему сосредоточиться:

— Не знаю. Мы можем поднять его?

Шланги, капельницы и трубки шли от тела мужчины к стойке, стоявшей рядом с кроватью. Гунилла наклонилась, заглянула под кровать:

— Думаю, можно поднять изголовье.

Андерс подошел, нащупал педаль, нажал на нее. Заработала гидравлика, и вопреки его намерениям кровать быстро опустилась. Трубка от капельницы, игла которой была вставлена в вену Клауса, попала ему под локоть и выскочила, когда кровать опустилась до самого нижнего уровня. Какой-то аппарат запищал.

— Проклятье!

Аск схватил иглу и воткнул обратно в руку Клауса. Писк стал громче. В конце концов Андерсу удалось отыскать нужную педаль у ножки кровати. Торс Кёлера стал медленно подниматься. Чем более вертикальным становилось положение тела, тем громче становился сигнал тревоги. На экране прибора рисовались синусоиды с крутым подъемом и резким спуском кривой.

Андерс уставился в пол, чтобы воскресить в памяти то, что видел накануне, затем снова поднял глаза. Эту операцию он повторил несколько раз. Затем развернулся и вышел из палаты. Гунилла последовала за ним. Аппаратура невыносимо пищала, когда за ними закрылась дверь палаты.

По коридору им навстречу бежала медсестра.

— Может быть. Очень вероятно. Что-то между тем и другим — ближе к «вероятно». Я бы сказал — я уверен процентов на семьдесят.

Сидя на цементном краю клумбы с цветами у входа в больницу, Гунилла прижимала трубку к уху, любезным тоном задавая вопросы Софии, — и получала столь же любезные ответы.

— Но разве вы не собирались вместе поужинать?

— Да, но ничего не вышло. У Гектора возникла важная встреча, так что я уехала домой.

Андерс стоял чуть в стороне. Чтобы убить время, он пытался попасть в пепельницу маленькими камешками. Те издавали резкие скрежещущие звуки, ударяясь о металл.

— Что-нибудь случилось?

— Просто необходимо уточнить некоторые детали.

София на другом конце промолчала.

— Тебе известно, с кем он встречался? — продолжала Гунилла.

— Нет, понятия не имею.

Андерс Аск несколько раз подряд попал в пепельницу. Блям, блям, блям!

— Точно?

— Ну да. А в чем дело, Гунилла?

Сидя с телефонной трубкой в руке, София уставилась в одну точку, расположенную где-то на скатерти, которой был покрыт стол в комнате для персонала. В голове у нее прокручивался разговор с Гуниллой. Она пыталась вспомнить, что именно говорила, как протекала беседа. Пыталась вспомнить свой тон, свою манеру держаться… Не проговорилась ли она, не выдала ли себя? Мысли тревожно кружились в голове. Внезапно телефон у нее в ладони снова зазвонил — мелодия и вибрация включились одновременно. От неожиданности она забыла посмотреть на дисплей.

— Алло!

Голос в трубке звучал сухо — он заявил, что хочет встретиться с ней. Это удивило ее. Она спросила, где Гектор.

— Это неважно, — последовал ответ.

Почему-то у нее возникло неприятное чувство. Он сказал ей ждать у больницы, когда она закончит работу, — он заедет за ней.

— Сегодня я не могу.

— Можешь, — ответил Арон и положил трубку.

Он так и сидел за рулем, даже не поднял глаза, когда она открыла дверцу и уселась на переднее сиденье.

Арон развернулся на площадке перед больницей и повел машину дальше к шоссе, но вместо того, чтобы свернуть в сторону Стокгольма, он выбрал другой съезд, ведущий на дорогу в Норртелье.

— Куда мы едем? — спросила София.

Он не ответил, она повторила вопрос.

— Нам нужно поговорить. Перестань спрашивать.

Машина неслась вперед по шоссе. Софии казалось, что прошла целая вечность.

— В чем дело, Арон? — шепотом спросила она.

Тот не ответил — казалось, он не видит и не слышит ее. Софию охватил страх.

— Ты не можешь сказать, куда мы едем? — жалобно проговорила она.

Арон наверняка ощущал ее тревогу — возможно, именно этого ему и было нужно.

Через некоторое время он съехал с шоссе, свернул направо. София успела увидеть табличку с названием улицы. Арон продолжал ехать, спускаясь к озеру. Найдя уединенное место, выключил двигатель. Последовавшая за этим тишина оказалась ужаснее, чем София могла себе представить, — натянутая и почти зловещая. Арон смотрел прямо перед собой.

— Скоро ты начнешь задавать сама себе вопросы по поводу вчерашнего вечера. На эти вопросы нет однозначных ответов. Не найдя ответов, ты захочешь поделиться вопросами с кем-нибудь еще.

Она молчала.

— Не делай этого, — произнес он тихо.

София посмотрела на свои колени, затем в окно машины. Солнце светило, как обычно, вода в озере блестела.

— Гектор знает об этом нашем разговоре? — тихо спросила она.

— Это неважно.

Она почувствовала, как сердце забилось чаще, как ей стало не хватать кислорода.

— Ты мне угрожаешь, Арон?

Теперь он обернулся к ней, посмотрел на нее. Страх, который она ощущала до сих пор, внезапно потребовал выхода. Слезы потекли по ее щекам большими и тяжелыми каплями. Она откашлялась, вытерла слезы рукавом:

— Я должна воспринять это всерьез?

София и сама не знала, зачем задала этот вопрос, — вероятно, ей хотелось узнать, есть ли в Ароне хоть капля человечности.

— Да, — сдержанно ответил он.

Тут она заметила, что руки у нее дрожат — совсем чуть-чуть, почти незаметно, но дрожь не проходила. В горле встал ком, она старалась не сглатывать, но все неприятные ощущения, казалось, сосредоточились в горле… Все ее тело стремилось к тому, чтобы сглотнуть. София отвернулась от Арона и сглотнула.

— Мы можем поехать назад?

— Если ты скажешь, что поняла то, что я тебе сказал.

София уставилась неподвижным взглядом в окно машины.

— Я поняла, — едва слышно проговорила она.

Арон потянулся вперед, повернул ключ зажигания, и машина тронулась с места.

12

Хассе Берглунд стоял в очереди у стойки быстрой еды. Здесь сегодня эксплуатировалась мексиканская тема. У парней, обслуживавших покупателей, на головах красовались пластмассовые сомбреро. Он заказал себе «Эль Хефе» — тройной гамбургер с дополнительным количеством всего. В стоимость к тому же входили два пакетика жареной картошки. Хассе уселся, готовясь предаться обжорству. Начал есть, откусывая большие куски, с сопением дыша через нос.

Чуть в стороне за одним из столиков сидела компания подростков-иммигрантов. Темноволосые, бледные, с пробивающимся пушком на подбородках, в черных спортивных костюмах. Шумные, жилистые, безудержные. Двое из них начали бороться, громко крича, проливая на пол лимонад со льдом.

Хассе покосился на них, не понимая, как они могут быть такими бледнолицыми — ведь они родом из какой-то арабской страны. Вроде бы у них там солнце…

Когда шум стал слишком громким и интенсивным, Хассе прищурил глаза. Стакан с молочным коктейлем перевернулся, белая жижа растеклась по столу. Один из парней завопил, когда коктейль полился ему на штаны. Второй начал выкрикивать неприличные слова, третий кидался в товарищей кусочками льда из своего стакана. Хассе молча жевал, рассматривая парней. Они продолжали ссориться, дрались тупо и жестоко. Один из них всерьез рассердился, начал что-то кричать на языке, которого Хассе не понимал. Парни явно нарывались на неприятности. В какой-то момент их ломающиеся голоса слились в единый хор. Хассе закрыл глаза.

За полтора года до того Хассе Берглунд и его коллеги — патрульные из стокгольмской полиции — избили молодого ливанца. Коллеги знали, когда следует остановиться, а вот Хассе не чувствовал этой грани. Коллеги оттащили его. Хассе сделал вид, что успокоился и взял себя в руки, а когда парни чуть расслабились, он вырвался из их рук и нанес последний удар. Парень лежал без сознания трое суток. Врачи обнаружили сломанные ребра, внутреннее кровотечение, трещину в челюсти и сломанную ключицу. На суде коллеги Хассе хором подтвердили его невиновность. Двое заседателей мирно спали, а прокурор состоял в дружбе со всеми присутствующими, кроме пострадавшего. Бородатый врач заявил, что нельзя исключить, что парень нанес себе эти травмы сам, а адвокат ливанца, торопившийся на другое заседание, задавал глупые и непродуманные вопросы. Хассе был признан невиновным, а ливанец остался инвалидом на всю жизнь. Однако начальнику Хассе это надоело, и он предложил ему выбор — либо уйти в подразделение полиции в аэропорту, либо попросту убираться восвояси.

Хассе выбрал Арланду, тщетно пытаясь забыть унижение. И там он сидел вот уже целую вечность, слушая болтовню шоколадных дедов-морозов и готтентотов, пытающихся всеми правдами и неправдами пробраться в страну, чтобы потом жить на пособие и сидеть где-нибудь на скамейке в парке, жуя кат.[20]

Внезапно зазвонил телефон. Женщина, сотрудник криминальной полиции, представившаяся как Гунилла Страндберг, предложила ему встретиться с двумя ее коллегами. Хассе ничего не понял из разговора, но любое предложение — это лучше, чем просто гнить в аэропорту.

Подростки продолжали вопить. Хассе прожевал, проглотил, провел языком по зубам, достал свое полицейское удостоверение и положил на стол. Затем сделал пару глубоких вдохов, схватил один из пакетов с жареной картошкой и швырнул в парней. Одному из них пакет попал в щеку, на остальных посыпались куски жареной картошки. От изумления парни замолчали, уставились на Хассе, который откусил новый кусок во всю ширину своего рта.

Один из парней поднялся, ударил себя кулаком в грудь, выкрикнул что-то, что Хассе даже не стал слушать. Его уже достала болтовня на шведском языке с акцентом. Парень двинулся к нему. Хассе Берглунд засунул себе в рот еще еды, продолжая жевать, показал свое полицейское удостоверение, распахнул пиджак и показал кобуру с пистолетом.

— Сядь на место…

Парень попятился и послушно сел на место. Хассе принялся кидаться картошкой во всех троих. Парни молча сносили унижение. Хассе не демонстрировал ни злости, ни радости, лишь меткость, когда его картошка попадала в спину, затылки, руки и прыщавые лица подростков.

Андерс Аск и Эрик Страндберг вошли в кафе в разгар происходящего. Они приблизились к его столику.

— Ты, наверное, и есть Хассе Берглунд, — произнес Эрик.

Тот посмотрел на них, кивнул и продолжил кидаться картошкой.

— Меня зовут Эрик, а это Андерс.

Эрик со вздохом уселся за стол. У него была температура, от чего его прошибал холодный пот, что-то давило на лоб, а во рту пересохло.

Хассе швырнул картошку, которая попала кому-то на шапку.

— Я смотрю, тут настоящая картофельная война? — спросил Андерс.

— Еще бы, — ответил Хассе, продолжая кидаться.

Андерс поддержал его, взял несколько кусочков жареной картошки и тоже запустил в парней. Парни с оскорбленными лицами смотрели прямо перед собой.

— Ты ведь работал раньше в полиции в центре города? — спросил Эрик, тяжело дыша от повышенного давления.

— Так точно.

— А потом в Арланде?

Жареная картошка закончилась.

— Закажем еще? — спросил Андерс.

Эрик покачал головой, повернулся к парням.

— Хорошего вам дня, мальчики. Позаботьтесь друг о друге, — проговорил он и жестом велел им исчезнуть.

Подростки поднялись и, ссутулившись, удалились прочь. За дверьми ресторана они начали кричать и драться между собой, но вскоре удалились.

— Отличные парни! — проговорил Андерс.

— Будущее страны, — буркнул Хассе.

Эрик кашлянул в сгиб локтя. Хассе пил лимонад через трубочку, глядя на собеседников. Андерс выпрямился и взял слово:

— Ты разговаривал с Гуниллой, она рассказала тебе о нашем проекте. Мы хотели встретиться с тобой.

— О тебе, Эрик, я слышал. А вот ни про какого Андерса мне не говорили.

— Андерс — наш консультант, — пояснил Эрик.

— А чем занимается консультант?

— Консультирует, — ответил Андерс.

Берглунд нашел на стуле у себя между ног еще кусок жареной картошки, засунул ее в рот.

— Тебя тоже зовут Страндберг. Гунилла — твоя баба?

Эрик смерил Хассе взглядом:

— Нет.

Берглунд ожидал продолжения, но его не последовало.

— Ладно-ладно, мне наплевать, я рад присоединиться к компании. Ибо за этим вы и приехали — чтобы предложить мне работу?

— Да вроде того. Что скажешь, Андерс?

Аск промолчал. Хассе переводил взгляд с одного на другого.

— Ну же, проснитесь! Я сижу в этом трижды проклятом аэропорту — мне надо во что бы то ни стало выбраться из этой дыры, пока я кого-нибудь не пристрелил. Я человек гибкий, я так и сказал Гунилле.

Эрик постарался найти удобное положение на твердом привинченном к полу стуле, несколько раз кашлянул.

— Хорошо, суть вот в чем. Мы работаем в группе. Решения Гуниллы мы не ставим под сомнение — она всегда права. Если результаты не появляются с той скоростью, с какой нам бы хотелось, то рано или поздно они все равно будут. Гунилла это знает, и поэтому мы следуем ее распоряжениям. Если ты не понимаешь своей роли в работе, не задавай вопросов — продолжай вкалывать и молчи в тряпочку. Понятно?

Хассе допил свой лимонад, добрался до кусочков льда на дне стакана.

— Ну, — проговорил он равнодушно, выпуская изо рта трубочку.

— А если у тебя есть жалобы, если ты считаешь, что с тобой поступили несправедливо или там еще какие профсоюзные вопросы… Ну, тогда ты вылетаешь, как пробка из бутылки.

Эрик наклонился, взял неначатый яблочный пирог из коробочки, стоявшей перед Хассе, и откусил большой кусок. Пирог оказался горячий, и он жевал с открытым ртом, продолжая говорить:

— Мы работаем на основании простых уравнений, не любим усложнять то, что просто. Если ты будешь хорошо делать свое дело, тебя ждет награда.

Эрик проглотил яблочный пирог Хассе. Тот сидел с неподвижным лицом. Эрик взял со стола салфетку, вытер ею пот со лба и звучно высморкался.

— Тебя скоро переведут к нам. И молчи об этом разговоре, не проболтайся другим коллегам, просто тихо радуйся, что тебе так свезло, ты понял?

— Все на пять, — ответил Берглунд, подняв вверх большой палец и криво улыбнувшись.

Эрик посмотрел на него суровым взглядом:

— И со мной — никакого паясничанья.

Он поднялся и вышел. Андерс напустил на себя наивный вид, пожал плечами и двинулся за ним.

После встречи с Гуниллой и Андерсом у Ларса долго тряслись руки. Даже таблетки не давали желаемого эффекта. Гунилла и Андерс в сговоре… Что-то происходит — а его не посвятили в суть дела… Они ставят под сомнение его слова. Они не доверяют ему.

Тревога разъедала его изнутри. После встречи он поспешил домой, взял рецепты, украденные у Рози, и поехал в ближайшую аптеку. Там стояла очередь, она продвигалась медленно — тетка за прилавком никуда не торопилась. В животе у Ларса разливался холодный страх. Аптекарша начала расспрашивать его об одном из препаратов. Он отвечал кратко и односложно — что он сын Рози, что он ничего не знает, просто пришел получить то, что ей назначил врач. Время от времени он чесал щеку.

Вернувшись домой, Ларс открыл справочник лекарственных средств. «Люрика» оказалась сродни «Киндер-сюрпризу» — три подарка в одном: средство от эпилептических припадков, нейропатических болей и повышенной тревожности. Рози принимала таблетки от нервов. На упаковке было написано «300 мг» — самая мощная дозировка, отлично! Он принял две, запил их водой из стоявшего на столе стакана. Второй рецепт был на спрей от насморка, его Ларс отправил в помойку. Третье средство, упаковка которого выглядела иначе и по поводу которого у аптекарши возникли вопросы, называлось «Кетоган». Ларс снова открыл справочник. «Препарат вызывает зависимость. Назначать с большой осторожностью». Но ведь он уже зависим, ему сказала об этом много лет назад школьная медсестра. В голове у Ларса родилась мысль, что в этом случае таблетки для него не опасны — да что может случиться?

Он стал читать дальше. «Кетоган» оказался препаратом на основе морфина, применяемым при очень сильных болях. Очень сильные боли?

Он разорвал упаковку. Черт, ректальные свечи! Но охота — пуще неволи. Ларс спустил штаны, встал на четвереньки и вставил себе одну свечу «Кетогана», затем вторую… а затем еще одну. Натянул штаны и вышел в гостиную. Постепенно окружающий мир становился мягким, упорядоченным и необременительным. Он бесцельно бродил по комнате, охваченный внезапной благодарностью за все, что у него есть в жизни. Все встало на свои места, все чувства улеглись, запаянные в прочные капсулы, из которых не вырвется ни один неприятный звук, ни одно острие, о которое он мог бы уколоться. Ларс уселся в углу комнаты. Паркетный пол казался мягким, он улегся на него — как на водяном матрасе! — и устремил взгляд вдоль пола. Все выглядело таким изящным и красивым, таким приятным — подумать только, что обычный пол мог оказаться таким совершенным, таким невероятно приятным.

Лежа в углу, Ларс наслаждался всем тем, что хорошо знал, но все же до конца не понимал. Когда это состояние стало проходить, он добавил всего понемножку. Мир стал интересен, его пальцы начали разговаривать друг с другом, разъяснять ему суть бытия. Суть, расположенную за пределами законов физики и законов творения… За пределами законов сотворения Бога… На этом месте Ларс заснул.

Будильник зазвонил, как пожарная сирена. Прошло немало часов, и чувство опустошенности усилилось, пустота превратилась в огромную черную дыру, поглотившую весь свет во вселенной Ларса. Встав на подгибающихся ногах, он наугад смешал таблетки и принял очередную дозу. Черная дыра уменьшилась и поблекла, жизнь снова стала легкой.

Сев за руль, Ларс взял курс на Стоксунд. Все радиостанции передавали отличную музыку, он странно подергивался в такт ей.

Найдя подходящее укрытие для машины, Ларс надел наушники и стал слушать ее. Как она бродила по дому в одиночестве, как стряпала в кухне, как беседовала по телефону с подругой Кларой, как смеялась чему-то забавному в телевизоре. Его тянуло туда, к ней — разделить с ней ее занятия или просто сидеть рядом, любуясь ею.

Стемнело, в доме воцарилась полнейшая тишина. Тоска буквально разрывала Ларса изнутри.

В половине второго ночи он отложил наушники, надел темную шапку, осторожно открыл дверь машины и направился к дому.

Он шагал по асфальту, ощущая запах жимолости, хотя и не знал, как она выглядит. Тихонько прокрался в сад и бесшумно поднялся на веранду.

Отмычка сработала так же безупречно, как и в прошлый раз, утопив крошечные металлические штырьки в корпус замка. Ларс осторожно повернул ручку, приоткрыл дверь и достал из кармана бутылочку смазочного спрея. Быстро прыснул им на петли — раз и два. Дверь открылась совершенно беззвучно.

Некоторое время Ларс тихо стоял посреди гостиной, потом наклонился и развязал шнурки на ботинках, прислушался, но услышал лишь собственный пульс. Медленно и осторожно он стал подниматься на второй этаж. Старая деревянная лестница слегка поскрипывала под ним. Снаружи на улице проехала машина. Ларс мысленно сравнил уровень звука — примерно равное количество децибел. София не должна проснуться от его шагов.

Дверь ее спальни была приоткрыта. Ларс постоял минутку, дыша глубоко и ритмично, приводя в норму дыхание, затем шагнул на мягкий ковер. В комнате царил запах — нежный, почти неуловимый, парящий в воздухе, как невидимая шелковая ткань… София. Вот она, лежит перед ним. Как и в его фантазиях, она спала на спине, положив голову чуть набок. Волосы разметались по подушке, создавая фон ее лицу, губы сомкнуты, грудь ритмично вздымается. Одеяло доходило до талии. На женщине была кружевная ночная сорочка. Его взгляд упал на очертания груди и остановился. Она была прекрасна. Ему хотелось разбудить ее и сказать ей это: «Ты так прекрасна!» Он хотел лечь рядом с ней, обнять ее, уверяя: «Все хорошо». Она поймет, что он имеет в виду.

Осторожно достав фотоаппарат, Ларс отключил вспышку и звук, поймал лицо в фокус. Беззвучно снял три десятка фотографий спящей Софии крупным планом.

Когда он уже собирался уйти, его глаза снова задержались на ее груди. Ларс не сводил глаз с этой груди — фантазии из глубины его заплутавшей личности стали приобретать реальные очертания. Ларс подошел ближе… еще ближе… Наконец его лицо оказалось совсем рядом с ее лицом. Он видел ее кожу, крошечные морщинки вокруг глаз, черты лица… Закрыв глаза, он вдохнул ее запах, его переполняло желание…

Она пошевелилась во сне, издала какой-то звук. Ларс открыл глаза и медленно, беззвучно, задним ходом, вышел из комнаты.

Снова вернувшись в машину, он почувствовал, что задыхается. Его не покидало чувство, что он переспал с ней, впервые вошел в нее. Он чувствовал себя сильным, уверенным в себе и счастливым. И знал, что она испытывает то же самое. Должно быть, он явился ей в ее снах. Наверняка так и было — ведь он ее ангел-хранитель, незримо следующий за ней повсюду, хотя она и не подозревает о его существовании. Он занимается с ней любовью, когда она спит, и охраняет ее от сил зла, когда она бодрствует. Он снова дополнил ощущение лекарствами по маминому рецепту — окружающий мир приобрел иной оттенок, язык разросся во рту, звуки доносились как сквозь вату.

Ларс направился в сторону города, проехал Музей естественной истории, освещенный светом уличных фонарей. Увидел огромное изображение пингвина, который вопросительно посмотрел на него.

Софии приснился кошмарный сон — о чем именно, она не помнила, однако проснулась она с неприятным чувством. Словно с ней случилось или почти случилось что-то отвратительное. Она поднялась с постели, отметив, что проспала слишком долго. На первом этаже гудел пылесос.

С Доротой она давно не встречалась. Та обычно приходила убираться, пока хозяйка была на работе, но сегодня у Софии выдался выходной. София была рада встрече — Дорота была добрейшим человеком, и София любила ее.

Женщина помахала ей рукой из гостиной, где пылесосила ковер. София улыбнулась ей и пошла в кухню, чтобы приготовить себе завтрак.

— Я могу тебя потом подвезти! — крикнула она.

Дорота выключила пылесос:

— Что ты сказала?

— Я могу потом отвезти тебя домой!

Дорота покачала головой:

— Не надо, я живу слишком далеко.

— Неправда. Но ты каждый раз это говоришь.

Дорота сидела на переднем сиденье, держа на коленях сумочку. Они переехали мост Стоксундсбрун и свернули в сторону Бергсхамры.

— Ты сегодня такая молчаливая, Дорота. У тебя все в порядке? С твоими детьми все хорошо?

— Да, все хорошо, с детьми все в порядке… Я скучаю по ним, а так все хорошо.

Некоторое время они ехали молча.

— Я просто устала, — проговорила женщина, глядя в окно.

— Ты можешь взять отпуск, если хочешь.

Дорота покачала головой:

— Нет-нет, я хочу работать. Я устала не в том смысле — устала головой, если так можно сказать.

Она попыталась улыбнуться, затем перевела взгляд на мир за окном машины. Ее вымученная улыбка погасла. София смотрела то на Дороту, то на шоссе перед собой.

Дорота жила в Спонге — с тех пор, как София с ней познакомилась. Двенадцать лет прошло с того дня, как она впервые пришла к ним в дом. Их связывали почти дружеские отношения. Впервые София отчетливо видела, что у Дороты душа не на месте. Обычно она была весела и общительна, охотно рассказывала о своих детях, смеялась шуткам Софии. Теперь же она замкнулась в себе, словно была чем-то расстроена или напугана.

София припарковала машину у дома Дороты на площади Спонги.

Некоторое время Дорота сидела неподвижно, потом отстегнула ремень безопасности и повернулась к Софии:

— Счастливо. Спасибо, что подвезла меня.

— Я вижу, что тебя что-то гнетет, — проговорила София. — Если тебе надо с кем-то поговорить, ты знаешь, где меня найти.

Женщина сидела в молчании.

— Что случилось, Дорота?

Та колебалась.

София ждала.

— В прошлый раз, когда я пришла убираться, в твоем доме были двое мужчин.

София слушала, затаив дыхание.

— Поначалу я подумала, что это твои друзья или родственники, но потом они стали угрожать мне.

София похолодела.

— Сказали, что они из полиции и, если я кому-нибудь хоть словом заикнусь, у меня будут проблемы.

Мысли закружились в голове у Софии.

— Мне очень жаль, София… Я жалею, что не рассказала тебе сразу, но я не решалась. А теперь понимаю, что должна тебе рассказать. Ты всегда была так добра ко мне.

— Что они делали? Ты поняла, зачем они приходили? Они что-нибудь объяснили?

Дорота покачала головой:

— Нет, я ничего не поняла. Один старался быть любезным, а другой… он был просто ужасен, такой холодный и циничный… Трудно объяснить. Мне показалось, что он злой. Они не объяснили, что делали там. Поговорив со мной, они ушли.

— Куда?

— Наружу.

— Через дверь? Как они вошли?

София почувствовала, что ее голос дрожит.

— Не знаю. Они ушли через дверь веранды. Больше я ничего не знаю.

София старалась рассуждать аналитически.

— Расскажи, что они говорили.

Дорота напрягла память.

— Один из них сказал, что его зовут Ларс. Больше они никаких имен не называли.

— Ларс?

София сама не поняла, зачем она повторила это имя.

— Ларс — а как фамилия?

Дорота пожала плечами:

— Не знаю.

— Как они выглядели? Постарайся их описать как можно точнее.

Дорота явно не ожидала такой реакции со стороны Софии. Она приложила руку к щеке, устремила взгляд вниз и в сторону, где не было решительно ничего интересного.

— Я плохо помню…

— Постарайся, Дорота!

Голос Софии звучал умоляюще, и Дорота почувствовала это.

— Один, который представился как Ларс, был лет тридцати — тридцати пяти, что-то около того. Светловолосый… — Она задумалась, порылась в памяти. — Вид у него был напуганный… неуверенный.

София слушала.

— Второй был совсем заурядной внешности, его трудно описать. Около сорока, а может, и моложе. Темные волосы, чуть с проседью. По виду добрый, но на самом деле очень злой. Глаза вроде бы добрые. Темные и круглые… как у ребенка… — Дорота содрогнулась. — Брр, это был просто ужас.

Посмотрев на пожилую женщину, София увидела в ее глазах страх. Придвинувшись к ней, обняла ее.

— Спасибо! — шепнула она, прежде чем разомкнуть объятия.

Они посмотрели друг на друга. Дорота потрепала Софию по щеке:

— У тебя проблемы?

— Нет… У меня нет проблем. Спасибо тебе, Дорота.

Женщина посмотрела на нее:

— Тот, который злой, отобрал у меня удостоверение личности и сказал, чтобы я никому ни слова не говорила. Обещай мне, что ты не наделаешь глупостей. Он говорил это очень серьезно. И он знает, кто я и как меня найти.

София взяла ее руку в свою.

— Обещаю тебе, Дорота! С тобой ничего не случится!

София выехала из Спонги. Она следовала общему течению, перестраивалась, соблюдала ограничения скорости, но при этом находилась в полном вакууме, где не было места ни мыслям, ни чувствам. Затем где-то внутри открылся невидимый клапан, и огненная ярость вырвалась наружу, как вода из прорванной плотины, охватила все тело, переполнила все ее существо до краев.

13

Усталость перешла в нервозную бессонницу. Въезжая в Мюнхен, Йенс чувствовал себя немного «под кайфом». Он не спал двое суток и держался на одной силе воли.

Адрес, который дал Михаил, привел его в сонный коттеджный поселок, где теснились в ряд одинаковые домики постройки шестидесятых. Крошечные газоны, встроенные гаражи — дешевка. Остановившись возле дома номер 54, Йенс вышел из машины и огляделся. Ни души. Пройдя по мощенной камнем дорожке, тронул входную дверь — она оказалась незапертой. Открыв ее, он осторожно вошел в дом.

— Эй, есть тут кто?

Ответа не последовало. Мебели в доме практически не было — только одинокий диван стоял посреди комнаты, видимо, представлявшей собой гостиную. На стенах — бледные обои с вертикальными полосами из позапрошлой эпохи, украшенные там и сям коричневыми пятнами сырости. Йенс заглянул в кухню. Стол, два стула, кофеварка — тихо, как в могиле. Он обернулся, посмотрел на дверь, в которую только что вошел. На дверном косяке в дециметре от пола были вмонтированы два электрических светодиода. Такие обычно ставятся в магазинах — и издают звуковой сигнал, выведенный куда-то, если луч света прерывается. Он оглядел самодельное устройство, проследил за тем, куда тянется шнур от него, и увидел, что тот подключен к телефонной линии, небрежно уложенной под плинтус.

Йенс заторопился. Он кинулся на второй этаж, где оказалось еще две комнаты и ванная. Обыскал встроенные шкафы, внимательно осмотрел пол и стены в поисках потайных дверей. Снова сбежав вниз по лестнице, обследовал кухню, гостиную и внутреннюю комнату, выходившую окнами на другую сторону. Пусто. У Йенса мелькнула мысль бежать — вероятно, его заманили в ловушку. Что хуже — русские отморозки, которые не получат свой товар, или немецкие громилы, которые уже приближаются? Ответ — русские хуже. Он должен получить назад свое оружие.

Дверь подвала долго не поддавалась, она разбухла от сырости. Йенс дергал и тянул ее, но она не открывалась. Отступив на два шага, он разбежался и изо всех сил ударил ногой. Еще два мощных удара — и дверь наконец поддалась.

Тяжелый запах сырости ударил в ноздри, когда он в три прыжка преодолел лестницу, ведущую в подвал. Поводил рукой по стене в поисках выключателя. Секунды уходили, но он так и не нашел кнопку. Споткнулся обо что-то, стал пробираться вперед на ощупь, держась за стену. В нос Йенсу ударил новый запах — запах мертвечины. Этот запах был знаком ему с детства — он появлялся осенью, когда мыши забивались в пространства между стенами и умирали там. Тот же запах, но сильнее и острее. Йенса начало тошнить; он пытался дышать в сгиб локтя, пробираясь вперед, скользя по стене другой рукой. В углу в конце комнаты нашел выключатель и повернул его. Лампы дневного освещения под потолком ожили, и в их бледном мерцающем свете Йенс заметил мертвое тело. Он находился в подземном гараже без машин, помещение было залито холодным голубоватым свечением. Посредине стояли его ящики с оружием, а на них Йенс увидел труп. Мужчина с перерезанным горлом лежал спиной на ящиках. Опухшее лицо имело сине-желтый восковой оттенок. Йенс стоял, словно окаменев, и смотрел на труп, не зная, как поступить, изо всех сил борясь с чувством паники, которое начало охватывать его.

Он услышал, как этажом выше открылась и закрылась входная дверь. Шаги в пустой комнате отдавались эхом, которое было слышно даже в подвале. На верхней ступеньке лестницы показались огромные ботинки.

— Поднимайся, — буркнул Михаил.

Когда Йенс поднялся по лестнице, Михаил схватил его, обыскал и, не найдя оружия, оттолкнул от себя.

На единственном диване сидел молодой человек в костюме и не застегнутой до верха белой рубашке. У окна, ведущего на улицу, спиной к Йенсу стоял пожилой мужчина, одетый строго и безукоризненно.

— Ты утверждаешь, что не имеешь отношения к Гусманам, так мне передали. — Ральф Ханке повернулся к нему.

— На моих ящиках в подвале валяется труп, — проговорил Йенс.

— Юрген?

— Его имя меня мало интересует. Вы не могли бы быть столь любезны и убрать его?

Ральф улыбнулся. Йенс внимательно смотрел на него — это была улыбка, лишенная радости, просто уголки рта мужчины разъехались в разные стороны.

— Понимаешь ли, мы давно охотились за Юргеном. Он надул нас на сорок тысяч евро — думал, мы не заметим. Что такое сегодня сорок тысяч? На это даже приличной машины не купишь. Но Юрген не мог не украсть их. — Ральф снова посмотрел на улицу. — Впрочем, он сделал и еще кое-что, чем несколько навредил нам. Мы не монстры и не лишаем людей жизни за сорок тысяч евро.

— Вы не могли бы убрать труп с моих вещей? И я немедленно уеду отсюда. У меня с Михаилом договоренность, — продолжал Йенс.

— Она действует… в принципе. Но я хотел бы поговорить с тобой, прежде чем ты уедешь.

Йенс посмотрел на молодого человека, который все это время пристально наблюдал за ним.

— Этой мой сын Кристиан, — сказал Ральф.

Йенс пожал плечами, показывая, что ему все равно.

Ральф перешел к делу:

— Я хочу пригласить Гусманов к себе. Хочу предложить им перейти к нам. С этого момента все их дела будем вести мы. Они станут, так сказать, моими сотрудниками — на хороших условиях.

Йенс снова пожал плечами:

— Я не тот, кто вам нужен. К Гусманам я не имею никакого отношения. Я приехал сюда, чтобы забрать свой товар, и больше ничего.

Ральф глубоко вздохнул и покачал головой:

— Нет, ты изложишь им мое предложение, а потом позвонишь нам и расскажешь, как они его восприняли. Ты будешь нашим посредником. А пока я здесь, все договоренности с Михаилом не имеют силы. Сожалею.

Ральф выдержал эффектную паузу.

— Михаил говорит, что видел тебя несколько раз. Ты идеально подходишь для выполнения этой задачи. Если я предложу своего посредника, Гусманы заартачатся. Ты забираешь свое оружие и едешь к ним с нашим вопросом. Если ты решишь не делать того, что мы тебе поручили, мы тебя найдем.

Ральф пожал плечами, показывая, что продолжение ясно без слов.

Йенс понял, что у него нет шансов. Не будь в комнате Михаила, он с удовольствием набросился бы на отца и сына.

— В чем суть вопроса?

Ральф задумался.

— Это не вопрос. Просто скажи, что мы хотели бы пригласить их перейти к нам — они прекрасно поймут, что я имею в виду.

— Я сообщу вам их ответ, и на этом мое дело сделано, — проговорил Йенс.

— Кто эта женщина?

Вопрос последовал неожиданно, Йенс изобразил непонимание:

— Женщина?

— Да, та женщина, которая сидела за рулем, когда вы столь героически спасли Гектора.

— Понятия не имею. Одна из подружек Гектора, как мне кажется.

Ральф кивнул:

— Так он из таких?

— Из каких?

— Мужчина, который путается с женщинами?

— Ничего не могу сказать по этому поводу.

— Как ее зовут?

Йенс отрицательно покачал головой:

— Не знаю.

Ральф посмотрел в глаза Йенсу, словно пытаясь определить, не лжет ли тот.

— Михаил останется и поможет тебе с твоими вещами, — проговорил он наконец, повернулся и двинулся к двери.

Кристиан поднялся с дивана и последовал за отцом. Они вышли из дома, дверь за ними захлопнулась, стало тихо.

Михаил указал на лестницу, ведущую в подвал. Йенс оглядел монстра, стоящего перед ним. Протерев усталые глаза, он вздохнул и стал спускаться в подвал. Русский пошел следом.

Они сняли с ящиков мертвого Юргена и отнесли его в соседнее помещение, оказавшееся бывшей прачечной. Опустив безжизненное тело на холодный пол, вернулись в гараж.

— Как чувствует себя Клаус? — тихо спросил Михаил.

— Лучше, чем Юрген…

Михаил снова задал тот же вопрос.

— А тебе-то что за дело? — спросил Йенс.

— Мне есть до него дело.

Йенс остановился у своих ящиков.

— Мы отвезли его в больницу, он выживет.

Русский отошел в сторону и распахнул дверь гаража. Помещение заполнилось дневным светом. Они взяли с двух сторон один из ящиков Йенса, одновременно подняли и вышли к его машине, которая стояла, припаркованная у края тротуара.

— Клаус — хороший человек.

Они втолкнули ящик в багажное отделение.

— Что ты вкладываешь в понятие «хороший человек»? — спросил Йенс.

Русский не ответил. Они снова вернулись в гараж, повторили процедуру со вторым ящиком. Йенс захлопнул багажную дверь машины.

— Дай мне твой номер, — сказал Михаил.

Йенс дал ему свой временный мобильный номер. Михаил переслал ему контакт. В телефоне у Йенса запищало.

— Позвони по этому номеру, когда переговоришь с Гусманами. Сделай так, чтобы из всего этого что-нибудь вышло. Вся эта затея пока не внушает оптимизма, — буркнул Михаил и, не прощаясь, ушел в дом своей характерной походкой вразвалочку.

Йенс выехал из Мюнхена и взял курс на Польшу. Самый короткий путь лежал через Чехию, однако он хотел избежать крупных пограничных постов, поэтому продолжил свой путь по Германии в надежде найти простой способ пересечь границу. Такой шанс представился ему возле городишка Остриц, где он без всяких проблем въехал в Польшу.

Йенс позвонил Ристо, сказал, что все чуть не полетело к чертям, но теперь он уже в пути. И попросил Ристо уговорить русских не делать из задержки большого дела — он готов пойти на некоторое снижение цены, пусть только не устраивают разборок. Сказав, что будет в Варшаве через семь часов, сообщил Ристо название отеля, где его можно будет найти. Ристо сказал, что постарается сделать все, что от него зависит.

Снаружи было темно, словно в этой части польской глубинки отключили электричество. Полная темнота. Ни одной машины, ни одного освещенного дома. У Йенса возникло паническое чувство, что он остался один в этом мире.

Бум-бум-бум-бум. Звук шин, задевающих стыки бетонных блоков, напоминал постукивание колес поезда. Этот звук звучал монотонно и гипнотически. Его глаза так и не привыкли к темноте. Фары автомобиля освещали узкий конус впереди, дорога казалась такой же однообразной, как и окружающая темень. Бум-бум-бум. Этот звук постепенно превращался в колыбельную. Йенс начал клевать носом за рулем. Он открыл окно и стал громко напевать, чтобы не заснуть. Прием не сработал: он перестал петь, хотя ему казалось, что он все еще поет, однако песня продолжалась в его сознании. Голова снова склонилась к рулю. Бум-бум-бум!.. и вдруг еще какой-то звук, настойчивый и громкий. Телефон!

Звонок спас его — он чуть было не выехал на поле. Его уже несло в канаву, когда он резко повернул руль и вывернул обратно на дорогу. Вздохнул, переживая шок.

— Алло!

— Я тебя разбудила?

— Да. Спасибо тебе за это.

— Это София.

— Я узнал тебя.

— Где ты?

— За рулем.

Он поднял боковое стекло, снизил скорость, чтобы лучше слышать ее.

— Мне нужна твоя помощь.

— Помощь какого рода?

— Кто-то заходил в мой дом.

— Ты звонишь из дома?

— Нет. Из автомата — они еще кое-где остались.

— Отлично.

Долгая пауза.

— Тебе угрожают?

— Да… Но не напрямую.

— Я вернусь домой через день-два, позвони мне тогда, ладно? Если что-то произойдет до того — звони!

— Хорошо.

София не повесила трубку, словно ей не хотелось заканчивать разговор. Йенс слушал ее дыхание.

— Я не знала, кому позвонить.

— Будь осторожна, — сказал он и нажал «отбой».

Ему подумалось, что как-то много всего сразу. Найдя в углублении на двери машины пачку сигарет, он закурил при помощи прикуривателя, опустил окно и выдохнул дым наружу. Вдохнул воздух сельской Польши, приправленный легким запахом гари из какого-то предприятия, расположенного неподалеку.

Ларс поменял машину — пересел с «Вольво» на «Сааб», старую синюю модель «9000», на которой поехал в Стоксунд, загрузив звукозаписывающее оборудование в багажное отделение.

Припарковав машину, он проверил прием, подключил активацию голосом, запер авто и дошел пешком до Стоксундской площади. Там сел на автобус, который довез его до Дандерюдской больницы, спустился под землю и поехал на метро в сторону центра.

Держась за поручень, Ларс стоял возле дверей вагона. Эти недоумки решили отстранить его от работы, теперь это стало совершенно очевидно. На это указывало и поведение Гуниллы — то, как она игнорировала его, как не приглашала его для беседы, поручала ему бесконечное наблюдение, отказываясь обсуждать или комментировать его отчеты. Собственно, она обращалась с ним, как с малознакомым человеком — его это приводило в бешенство. Кроме того, в конторе на Брахегатан появился умственно отсталый недобитый расист с двойным подбородком. Начальница представила его как нового сотрудника группы. Ханс Берглунд: бывший патрульный, бывший полицейский в аэропорту, по мнению Ларса — толстый и убогий лузер. Она сказала, что он будет им помогать — интересно, в чем именно? Неужели он займет его, Ларса, место? О чем говорили Гунилла и Андерс в парке Хумлегорден? Что происходит? Чем больше он над всем этим размышлял, тем меньше понимал. Проклятье! Мозги совсем не работают. Ларс постарался сосредоточиться, закрыл глаза, мысленно создал в голове отдельные ящички, в которые можно было бы рассортировать отдельные события. Ящичков получилось три: один для Гуниллы, один для его слежки и один для Софии. Начало хорошее. Он начал раскладывать события в разные ящички, но потом засомневался, стал перекладывать их туда-сюда. Разозлился сам на себя, поскольку совсем запутался, поймал себя на том, что стоит и бормочет что-то себе под нос, открыл глаза.

Какой-то молодой отец с коляской встревоженно покосился на него и поспешно отвел взгляд. Ларс снова закрыл глаза и попытался вернуться к своим ящичкам, но его отвлекли, потому что кто-то громко высморкался у него над ухом. Металлический голос из динамиков объявил: «Технический университет», пробурчал что-то о пересадке на электричку Руслагсбанан. Потеряв мысль, Ларс сдался — ящички в его сознании обратились в труху.

Открылись двери, в вагон ввалился алкаш, который стал приставать к молодой женщине, сидевшей и читавшей книгу в дальнем конце вагона. Полгода назад Ларс подошел бы к нему, предъявил свое полицейское удостоверение и вынудил пьяницу сойти с поезда. Теперь ему было наплевать, он смотрел в пол. Пьяный шумел на весь вагон, женщина страдала.

Сидя на полу в своем кабинете, Ларс рисовал на листе бумаги, записывал все события последних дней, задавал вопросы самому себе: Гунилла, София, машина, исчезнувшая из виду возле парка Хага. Что такого знает Гунилла, чего не знает он? Ларс записывал и рисовал на бумаге: имена, стрелочки, вопросительные знаки. И еще Андерс. Что Андерс Аск делал там с Гуниллой?

Новые вопросы — и никаких ответов. Он писал, думал, снова писал — листок был уже весь исписан, слишком много слов, слишком много вопросительных знаков.

Ларс поднялся с пола, посмотрел на две картины, висевшие на стене: на одной была изображена обезьяна в гавайской рубашке, сидевшая на унитазе с рулоном туалетной бумаги во рту. Эта картина висела у него на стене в детстве — она всегда была с ним. Рядом с ней висела увеличенная фотография Инго Юханссона[21] в шортах и боксерских перчатках — он чуть наклонен вперед, готов к бою. Эту фотографию отец подарил ему, когда Ларсу исполнилось восемь лет. «Инго — не тряпка, а настоящий мужик, запомни это, парень». Леннарт любил пропустить рюмочку перед обедом, любил в шутку побоксировать с сыном — хотя всегда бил его чуть сильнее, чем просто в шутку. И еще он говорил, что миром правят евреи и что Улоф Пальме — коммунист, что-то в этом духе.

Ларс снял со стены обезьяну и Инго, положил их на пол и достал из ящика стола толстый фломастер. Встав перед большой белой стеной, он стал переносить на нее то, что только что записал на листе бумаги. Он писал, рисовал, изображал, а потом, отступив назад, разглядывал свое произведение… Чего-то не хватало.

Ларс распечатал на компьютере фотографию Софии, поместил ее в центре схемы, снова отступил назад, оглядел свое творение. Она смотрела на него со снимка, он разглядывал ее. Кажется, в его схеме наметилось нечто, чего он пока не мог ухватить. Ларс стал чесать ногтями голову, сердце у него забилось чаще. Он распечатал на компьютере фотографии других людей — всех, кто имел какое-либо отношение к делу, прикрепил их на стену — веером вокруг нее. Написал, кто они такие, что они сделали или не сделали… нарисовал красные линии между ними, чтобы обозначить связи.

Все линии вели к Софии.

Софии позвонил Гектор. Его голос звучал почти виновато, словно он осторожничал, не желая напугать или расстроить ее. Он сказал, что ему нужна ее помощь. Она догадалась, что это повод для встречи.

Гектор полулежал на диване в гостиной своей квартиры в Старом городе, София сидела рядом, изучая трещину на его гипсе. Она осторожно отогнула кусочек гипса.

— Я не могу оценить, срослась ли твоя нога. Тебе надо поехать в больницу, показаться врачу.

— Сними мне его, — проговорил он.

— Тебе нужно носить его еще как минимум неделю.

— Мне не больно, я могу шевелить ногой внутри гипса, так что все уже наверняка в порядке.

— И как давно ты ходишь с такой трещиной?

— С того вечера.

С того вечера… Никто не хотел вспоминать о том вечере — и ей менее всего хотелось об этом говорить.

— Ты уверен? — спросила София.

— В чем?

— Что ты хочешь снять гипс. Может быть, еще рано — могут возникнуть осложнения.

Гектор кивнул:

— Сними его.

— Клещи, ножницы?

— Ножницы — в кухне, во втором ящике сверху, клещи — в ящике с инструментами под мойкой.

Она поднялась, вышла в кухню и принялась рыться в его ящиках. Нашла ножницы. Затем открыла дверцу под мойкой, вытащила ящик с инструментами и нашла то, что искала, — пассатижи. Однако они были слишком маленькие — процесс займет много времени.

София снова вернулась в гостиную. Гектор по-прежнему полулежал на диване и следил за ней глазами. Она снова уселась рядом с его ногой, начала отламывать и резать гипс, продвигаясь сверху вниз, все время ощущая на себе его взгляд.

— Ты мог бы сделать это и сам, — проговорила она, работая пассатижами.

— То, что произошло в тот вечер, — продолжал он, — никак не предназначалось для твоих глаз и ушей.

— Арон мне это достаточно доходчиво объяснил, — сухо ответила она.

— Он тревожится, а я — нет.

София посмотрела в глаза Гектору:

— Я должна тебе верить?

— Да.

— Что ты не тревожишься?

Он встряхнул головой:

— Совершенно точно.

— Почему? — спросила она.

— Потому что я тебя знаю.

— Вовсе нет, — возразила она. — Ты меня совсем не знаешь.

— Потому что ты хорошо ко мне относишься.

Она снова взглянула на него. Ей не понравились эти его слова, не понравилась самодовольная улыбка у него на лице.

Должно быть, Гектор заметил ее реакцию. Улыбка погасла. София продолжала резать гипс.

— Я не злой, — неожиданно произнес он.

Она продолжала делать свое дело, не отвечая на его слова, и впервые почувствовала в нем какое-то отчаяние. Почти незаметное, но ощутимое чувство паники, с которой он изо всех сил старался справиться.

— А твой муж? — спросил он, стараясь говорить будничным тоном. Словно они снова оказалась в больнице и продолжали играть в вопросы и ответы.

Пассатижи продолжали разламывать гипс.

— Ты никогда о нем не рассказываешь, — продолжал он.

— Да нет же, я тебе говорила. И ты уже меня о нем спрашивал.

— Спрашивал, но ты ничего мне не рассказала.

— Он умер, — чуть слышно проговорила она, полностью занятая гипсом.

— Да, но хоть что-нибудь?

— Тебя это не касается.

— Но я все же хочу знать.

София перестала резать гипс, подняла на него глаза:

— Зачем?

— Чего ты боишься?

Она почувствовала, как в ней быстро поднялась волна раздражения.

— Да чего я боюсь, Гектор?

Однако ее сарказм не сбил его.

— Вы с Давидом хорошо жили?

Чего он добивается? Она опустила пассатижи.

— Я не понимаю, Гектор.

— Чего ты не понимаешь?

— Всего этого. Чего ты хочешь?

— Я хочу знать, кто ты, что у тебя за спиной. И куда мы идем…

Внезапно у нее испортилось настроение.

— Куда мы идем? Не знаю… А тебе кажется, что ситуация изменилась?

— Нет, вовсе нет.

София поймала себя на том, что пристально смотрит ему в глаза. Неужели Гектор настолько эмоционально глух, что не в состоянии понять ее страх — страх от всего, что случилось, от угроз Арона… Вероятно, он живет совсем в ином мире — и предупреждения Гуниллы верны.

Эти мысли напугали ее еще больше. Ей вдруг стало не по себе от того, что она находится с ним одна в квартире, у нее возникло острое желание вскочить и бежать прочь. Однако она не могла оставить его в таком положении. Собрав волю в кулак, София решила продолжить разговор, чтобы скрыть свой страх. При этом продолжала резать гипс.

— Нет, мы жили не очень хорошо, — тихо сказала она, роясь в памяти. — Видишь ли, Давид был очень эгоистичен. Он думал только о себе. Я поняла это только после нескольких лет жизни с ним. А затем выяснилось, что он мне изменял. Тогда я решила развестись с ним — и тут, когда я уже начала предпринимать первые шаги, ему поставили страшный диагноз. Он просил прощения, умолял не бросать его. Видимо, догадывался в глубине души, что я буду ухаживать за ним до конца. Болезнь прогрессировала, его стал мучить страх смерти, он требовал бесконечного внимания и понимания. Это сильно ударило по Альберту, который не понимал, что происходит.

Она подняла глаза и посмотрела в лицо Гектору.

— Давид плохо себя вел, — продолжала она. — Именно это я в первую очередь и помню о нем.

София продолжала резать ножницами гипс. Гектор ничего не сказал, даже не кивнул.

— А Альберт?

— Он плакал.

Гектор ожидал продолжения, но его не последовало. София разломила гипс, сняла его и накрыла одеялом голую ногу Гектора.

— Ну вот, Гектор, ты снова свободен.

Она попыталась улыбнуться, поскольку ей показалось, что она произнесла эти слова слишком сухо.

— Подожди, — проговорил он и положил ладонь на ее руку.

Выражение его лица изменилось, он снова стал самим собой, расслабился — однако глаза смотрели грустно.

— Я хотел попросить прощения.

Да, София заметила во всем его облике какое-то сожаление. Голос его звучал искренне — это был тот Гектор, к которому она привыкла.

— За что? — спросила она, снова садясь на край дивана.

— За то, как я себя вел.

София промолчала.

— Я заметил, что ты решила взять себя в руки и держаться ровно, потому что засомневалась, кто я такой. Мне кажется, что ты испугалась. За это я и хочу попросить прощения.

София слушала, одновременно напуганная и очарованная тем, что он так легко считывает ее чувства и настроение.

Однако переход из одного состояния в другое, похоже, утомил Гектора. Он провел рукой по волосам.

— С того момента, как мы с Ароном вышли из твоей машины, — в тот вечер, когда все это произошло, — меня не покидало ощущение, что что-то сломалось, и это уже невозможно починить. Может быть, твоя вера в меня, твое доверие ко мне… не знаю. Поэтому я вел себя сегодня так странно. Я просто-напросто не хочу потерять тебя. Я не хочу, чтобы все было, как сейчас, — мне бы хотелось вернуть то, что было раньше.

София молчала.

— Пожалуйста, не бойся меня, — проговорил он.

14

Обычно Сванте Карльгрен выходил из дома около семи утра. Если он не отправлялся в командировку, то и домой возвращался около семи вечера. У него была напряженная жизнь, полная поездок, встреч, совещаний, важных дел — во всяком случае, именно таким он хотел выглядеть перед другими. Но на самом деле все обстояло как раз наоборот. Его самого удивляло, как редко он испытывал стресс, как мало работал. Он просто жил своей работой, своей карьерой, своими завоеваниями. Но задачи ему доверяли простые, даже слишком простые. Его работа заключалась не в том, чтобы идти вперед, создавать что-то новое, а лишь в том, чтобы быть в курсе того, что происходит в недрах гигантского концерна «Эрикссон». Хотя на самом деле Сванте знал далеко не все, но это и не имело особого значения. Он достиг уровня, на котором чувствовал себя хорошо и где ему хотелось бы остаться, — все остальное его мало интересовало.

В тот вечер, уже заезжая на дорожку перед своей виллой, он увидел машину, которая приехала с противоположной стороны и последовала за ним. Сванте посмотрел в зеркало заднего вида. Машина была незнакомая, за рулем сидел мужчина.

Припарковавшись, Сванте вышел из машины и, нахмурив брови, посмотрел на нежданного гостя, который поставил свою машину в нескольких метрах позади него. Дверь открылась, из машины вышел мужчина — черноволосый, стройный, с резкими чертами лица, в костюме без галстука.

— Чем могу служить?

— Сванте Карльгрен?

Сванте кивнул. Арон решительным шагом направился к нему, достал из кармана фотографию, остановился, посмотрел на нее и протянул Сванте. Тот взял ее и взглянул — на снимке был он сам с выпученными глазами.

Сванте словно остолбенел — хотел что-то сказать, как-то отреагировать, хоть как-нибудь, но вместо этого стоял, как будто его заморозили, не в силах пошевелиться. Возможно, его парализовало от того, что его обманули, — или от осознания собственной беспомощности. Или же дело в том, что ему никогда еще не доводилось переживать такого чудовищного унижения.

Арон показал ему еще одну фотографию, на которой Сванте в одних трусах с серебряной трубочкой в носу вдыхает кокаин со стеклянного столика. Сванте не стал брать снимок в руки, только взглянул на него. Затем повернулся и пошел в дом. Арон последовал за ним.

Стоя возле мойки спиной к посетителю, Сванте налил себе бокал вина, не предложив тому. Арон уселся на стул, скрестив ноги, положил одну руку себе на колено.

— Все очень просто, — начал он. — Мы небольшая заинтересованная группа, которая желает получать от тебя информацию о положении дел в компании перед каждым квартальным отчетом, перед каждым заседанием инвесторов… Каждый раз, когда намечается нечто важное. Мы хотим знать, как идут дела компании, каковы убытки и какова прибыль, мы желаем быть в курсе каждой важной новости до того, как она станет общеизвестной. Мы хотим знать все, что ты видишь и слышишь, о чем говорят вполголоса.

Арон говорил тихо, но четко.

Сванте попытался рассмеяться, но смеха не получилось.

— Вы пытаетесь меня шантажировать, чтобы нажиться на «Эрикссоне»? — Он отпил глоток из бокала. — Мне очень жаль, но я не тот, кто вам нужен. Я не располагаю той информацией, которая вам нужна. — Карльгрен отпил еще глоток и продолжал говорить: — У вас несколько упрощенная картина. Я не знаю, откуда вы ее взяли, но в реальности все происходит немного не так, как в кино.

Арон промолчал.

— На самом деле все обстоит немного не так, — повторил Сванте и отпил еще полглотка, но тут ему в голову пришла мысль. — Кроме того, на каждом крупном предприятии существует целая организация, призванная защищать руководство от таких вещей. Думаю, у тебя будут большие неприятности, мой друг.

Сванте позволил себе улыбнуться.

Арон оглядел кухню — дешевая, хотя и с претензией, обстановка, никак не вязавшаяся с внешним видом виллы. Тарелки и бокалы в освещенных стеклянных полках — новодел, выдаваемый за старину. Картины на стенах — репродукции, изображающие цветы в вазах или охотников в красных камзолах, скачущих на рассвете среди типично английского пейзажа. На окне стояли засохшие цветы. А стол со стульями представляли собой плохую копию викторианской мебели. Арон мысленно задался вопросом, кого это природа настолько обделила вкусом — самого Сванте или его бедную жену.

— Ты можешь выбрать, кто первым увидит эти снимки — твоя жена, твои дети или твои коллеги.

Арон продолжал рассматривать фотографии. Остановился на одной из них, повертел в руках, словно показывая, что ему не до конца понятен сюжет. Затем показал ее Сванте — тот кинул на нее быстрый взгляд.

— Все это есть еще на видео — со звуком.

Самоуверенность Сванте улетучилась, теперь у него был обреченный, убитый вид.

— Кого ты выбираешь? — спросил Арон.

Сванте посмотрел на него, не понимая.

Арон помахал в воздухе пачкой фотографий.

— Жена? Дети? Друзья? Сотрудники? Кому в первую очередь показать эти фотографии?

— Я могу заплатить вам за эти фотографии, но не в моих силах сделать то, о чем вы просите. У меня просто нет для этого возможностей.

Голос Сванте теперь звучал по-другому, звонче и с некоторым надрывом.

— Просто ответь мне на вопрос.

Сванте провел рукой по волосам.

— Какой вопрос?

Он был совершенно выведен из равновесия.

— Кого ты выбираешь?

— Никого… я никого не выбираю! Я хочу, чтобы мы решили этот вопрос иным способом. Должен же существовать другой способ!

— Я пришел не для того, чтобы торговаться. Ответь на вопрос, и я уйду.

Сванте тяжело дышал, его мозг работал с удвоенной нагрузкой — кто поможет ему выкрутиться из этой ситуации?

— Почему ты привязался именно ко мне? Я ведь не сделал ничего плохого. Я честный человек…

Арон перелистал фотографии.

— Если ты захочешь показать, что принимаешь правила игры, свяжись со мной перед очередным отчетом или иным событием, серьезно влияющим на работу компании. Если я не получу от тебя сигнала, то перешлю снимки твоим сотрудникам — в первую очередь твоим подчиненным.

Арон поднялся и положил пачку фотографий на кухонный стол, перевернул верхнюю и показал номер телефона, записанный на обороте. Затем он вышел из кухни и покинул виллу.

Сванте допил вино из своего бокала, наблюдая в окно, как Арон сел в машину и уехал прочь. Затем взял телефон и стал набирать номер, который знал наизусть, — он был предназначен именно для таких непредвиденных ситуаций. Служба безопасности предприятия имела выработанный алгоритм действий на любой случай, от кражи и шпионажа до шантажа и похищения людей, который активизировался после звонка на этот номер.

Однако последнюю цифру он так и не набрал.

Андерс сидел в своей машине «Хонда Цивик» с трубкой у уха.

— Его имя Сванте Карльгрен. Один из руководителей среднего звена в компании «Эрикссон», женат, имеет дочь и сына, которые живут отдельно, — это все, что мне удалось узнать.

Некоторое время в трубке молчали.

— Следуй за Карльгреном, узнай, по какому делу к нему приезжал Арон, — приказала Гунилла.

Из номера гостиницы Йенс позвонил Ристо. Естественно, русские хотели поторговаться с ним. Он в этом не сомневался.

— Они не приедут… они требуют гранатометы, — проговорил Ристо.

— Что ты сказал?

— Они требуют три гранатомета в качестве пени за задержку.

— Три гранатомета?

— Да.

— Ты шутишь?

Ристо не ответил.

— Попроси их убираться к черту, — буркнул Йенс.

— Боюсь, это не самая лучшая идея.

Йенс почувствовал, что смертельно устал. Его бесило, что все словно сговорились против него. Он прикрыл глаза ладонью.

— А я тебе говорю — пусть идут ко всем чертям.

— В другом случае я именно так и поступил бы. Но тут речь идет об этом Дмитрии. Он человек… как бы это помягче… импульсивный, и с каждым днем зуб у него на тебя все больше. Они говорят, что ты слишком высокомерен, считаешь себя лучше их.

— Но я и есть лучше их.

— Само собой. Они дают тебе неделю, а затем хотят получить свои гранатометы.

— Но они не могут не понимать, что это невозможно! Гранатометы — это просто бред! Ты сам знаешь, и все знают.

— К сожалению, это уже не имеет значения.

Левая рука Йенса массировала лоб.

— Забудем об этом. Я привез оружие, которое они заказывали, — пусть приезжают и забирают.

— Они не примут такие условия.

— Да мне плевать!

Ристо молчал. Йенс вздохнул:

— Как бы ты поступил на моем месте, Ристо?

— Постарайся найти решение. Дай им оружие, отдай обратно деньги. Ты потеряешь на сделке, но зато выкрутишься из этой истории.

— С какой стати я должен так поступать?

— Дело в том, что эти ребята — банда головорезов, способных на все. Я совершил ошибку, предложив тебе эту работу. Я сожалею…

Мысль о Дмитрии еще больше вывела Йенса из равновесия.

— Нет уж, передай им, что у нас договоренность, что я готов снизить цену из-за задержки. Но это все. Я буду стоять на этой позиции — все прочее меня не интересует.

— Хорошо, — ответил Ристо и положил трубку.

Йенс сел на кровать. Его взгляд упал на картину, призванную изображать собой образчик современного искусства. На ней был нарисован черный треугольник, парящий в воздухе над голубым кубом. Даже эта картина сейчас действовала ему на нервы.

Улегшись на спину, он уставился в потолок. В последнее время все шло не так, как ему хотелось, усталость стала запредельной, воля начала отказывать. Йенс сделал выдох и закрыл глаза. Он проснулся рывком через пятнадцать минут — во всяком случае, ему так показалось. Однако эти пятнадцать минут продолжались, как выяснилось, много часов.

Приняв душ, Йенс наскоро позавтракал и двинулся в обратный путь. Прошла целая вечность, прежде чем он переехал мост Эресундсбрун.[22] Нервы расшалились, ибо в машине у него лежали два ящика с автоматами. Он сделал то единственное, что ему оставалось: посмотрел по-скандинавски честными глазами на бородатого шведского таможенника в фуражке с козырьком. К счастью, этого оказалось достаточно — бородатый отдал честь двумя пальцами, словно показывая: «С тобой все в порядке!». Йенс без проблем миновал таможню, однако всю дорогу до Стокгольма ему было очень не по себе. Он подумал, что нервы у него совсем ни к черту. Что это — стресс, возраст или осознание того, что он в своей взрослой жизни слишком долго играл с огнем и скоро всерьез обожжется?

Еще через несколько часов Йенс подъехал к Стокгольму, довольный тем, что, по крайней мере, жив. Вместо того чтобы повернуть к центру города, он поехал на север, свернул у Дандерюдской церкви и проехал мимо здания гимназии. Позади нее, среди сосен редкого елового леска и уродливых офисных зданий Йенс с давних времен арендовал небольшой склад.

Там он выгрузил свои ящики с оружием и обнаружил карманный фонарик, который искал несколько лет, — тот висел на крючке в дальнем конце складского помещения. Йенс любил этот фонарик. Не слишком большой, не слишком тяжелый, отличный луч, к тому же красивый дизайн — серебристый алюминий, просто идеальная вещица. Покрутив его в воздухе, Йенс ловко поймал его за рукоятку, запер за собой дверь и почувствовал, что настроение немного улучшилось: то ли от того, что он снова оказался дома, то ли от того, что он нашел свой любимый фонарик.

София выехала из ворот задним ходом, сделала два круга вокруг квартала, чтобы проверить, не изменилось ли что-нибудь, но ничто на это не указывало. Затем она двинулась в центр — проехала по всей Биргер-Ярлсгатан до Энгельбрехтсгатан и спустилась в парковочный гараж, где оставила машину. Выйдя из гаража, прошла несколько домов в сторону площади Энгельбрехта, вставила карточку в телефон-автомат и набрала номер.

— Да?

— Это снова я.

— Привет.

Она сделала паузу, чтобы дать ему возможность что-нибудь сказать, однако он молчал.

— Ты уже дома?

— Да.

С ним было исключительно трудно разговаривать по телефону — он говорил лаконично, и по его голосу невозможно было понять, в каком он настроении.

— Мы можем встретиться?

Двадцать минут спустя они встретились на Страндвеген, на набережной. Йенс уже сидел на скамейке, когда она приблизилась к нему. Увидев ее, он поднялся, держась на расстоянии, — не обнял, даже не пожал руку. Ее это очень устроило.

Они снова уселись на скамейку. Вечер был теплый. На нем были джинсы, тенниска и кроссовки. На ней — тот же набор, но в женском варианте. Вокруг гуляли люди, кто-то трезвый, кто-то пьяный. Несмотря на рабочий день, в городе кипела жизнь. София достала пачку сигарет, распечатала и достала одну.

— Хочешь?

Йенс взял сигарету, она раскурила свою и протянула ему зажигалку. Они сделали по несколько затяжек, потом София указала на «Странд Отель» по другую сторону воды:

— Здесь я когда-то работала.

Отель сиял роскошью.

— Я ездила в поездку по Азии, а когда вернулась, устроилась там администратором. Мне было двадцать два или двадцать три…

Он сидел, широко расставив колени, курил и смотрел на отель.

— Расскажи о тех двоих, которые побывали у тебя дома.

София задумалась, пытаясь решить, что рассказывать, а что нет.

— Несколько недель назад ко мне в дом вошли двое мужчин, выдававших себя за полицейских. Уборщица застала их на месте, когда пришла убираться. У нее собственный ключ. Они угрожали ей — сказали, что ее ждут неприятности, если она кому-нибудь заикнется об их приходе.

Йенс сидел, упершись локтями в колени, смотрел на свои кроссовки.

— Как они ей угрожали?

— Не знаю.

— Почему она рассказала об этом только сейчас? Почему не рассказала сразу?

— Она боялась.

Он кивнул своим мыслям.

— Они что-нибудь взяли?

София отрицательно покачала головой.

— Что они делали у тебя дома, как ты думаешь?

София задумалась, потом посмотрела на него:

— Не знаю.

Йенс пытался прочесть в ее глазах, правду ли она говорит, однако не увидел ничего, что дало бы ответ на этот вопрос. Зато он увидел ее такой, какой помнил.

— Что? — спросила она.

— Да нет, ничего.

Докурив сигарету до фильтра, он раздавил ее подошвой.

— Как ты познакомилась с Гектором?

София знала, что этот вопрос будет задан.

— Он лежал в моем отделении… в больнице. Его сбила машина. Мы с ним подружились.

— Насколько близко вы с ним подружились?

— Мы просто друзья.

— И что это значит?

— Я же сказала — мы просто друзья.

Некоторое время оба молчали, понимая, что их встреча в ресторане «Трастен» была окутана тайнами, которые ни один из них не желал раскрывать другому.

— И все это имеет отношение к Гектору?

— Думаю, да, — шепотом проговорила она, только что придя к этому выводу.

Йенс заметил это и дал ей додумать эту мысль.

— Но я точно не знаю. Я ничего не знаю наверняка.

— Что еще в твоей жизни могло привести к тебе в дом полицейских? Если мы исходим из того, что они действительно полицейские.

Она прокручивала в голове разные варианты, потом встала, подошла к краю набережной.

— Ты сильно изменился с годами?

Йенс не ответил на вопрос. София обернулась, оглядела его, обхватила себя руками за плечи, подыскивая слова:

— Есть полицейские, которые интересуются Гектором, хотя он не в курсе. Со мной связалась женщина-полицейский, попросила давать информацию о нем…

София бросила на Йенса встревоженный взгляд, показывающий, что она боится, не сболтнула ли лишнего.

— Ты рассказала ей о том вечере? — спросил он.

— Само собой, нет, — чуть слышно ответила она.

— А что же ты рассказала?

София задумалась, собираясь с мыслями.

— Да всякие мелочи… ничего особенного. Названия, места, имена. Но потом она позвонила и стала спрашивать меня о том вечере. Не знаю, известно ли ей что-нибудь.

Йенс был безгранично удивлен.

— Что она спрашивала?

— Спрашивала, что я делала в тот вечер.

— И что ты сказала?

— Я сказала, что мы собирались поужинать вместе, но у Гектора возникла срочная встреча, так что я поехала домой.

— Она на что-нибудь намекала?

София покачала головой. Некоторое время Йенс напряженно думал. Потом поднял глаза:

— Еще что-нибудь?

Она не ответила.

— София!

— Да.

— Продолжай.

Она заколебалась, потом проговорила:

— Арон сказал мне…

— Арон сказал — что?

— Что-то типа того, чтобы я держала язык за зубами.

— Угроза?

София кивнула.

— А сам Гектор? Что он говорит?

Она вздохнула. О Гекторе ей говорить не хотелось.

— Что-нибудь еще?

— Нет, этого достаточно.

Вид у нее был несчастный, голос звучал глухо. Вся она как будто сжалась.

— Я крепко влипла, Йенс. И не знаю, как мне теперь выбраться.

Ему трудно было смотреть на нее.

— Ты поможешь мне?

Он коротко кивнул, словно уже ответил «да» на ее вопрос.

— Так как ты думаешь, кто побывал у тебя дома — люди Гектора или копы?

София стояла неподвижно, обхватив себя руками за плечи.

— Полиция, если тебя интересует мое мнение.

— Почему?

София пожала плечами:

— Не знаю…

Лицо у нее было бледное и усталое.

— Но какие-то соображения у тебя должны быть?

— Возможно, они ищут что-то о Гекторе… Что-то, о чем я не рассказала им…

— У тебя наверняка возникала еще одна мысль — самое вероятное, если они собирают информацию…

Она посмотрела на него:

— Да, я об этом думала. Но как это выяснить? Развинтить телефон, поискать в люстре? Разве это так делается?

Йенс кивнул, несмотря на ее ироничный тон:

— Именно так это и делается.

Некоторое время каждый обдумывал их разговор, потом Йенс поднял глаза на Софию:

— Ты можешь взять завтра отгул?

— Да…

Он видел, как она встревожена. София повернулась и двинулась прочь в сторону площади Нюбруплан.

Сидя на скамейке, Йенс проводил ее взглядом. Походка у нее осталась та же, что и прежде. О, до чего же она ему нравилась тогда — давным-давно… Теперь он все это вспомнил — ожили давно забытые, вытесненные чувства. Как они встретились тем летом — кажется, это было в другой жизни. Как они нашли друг друга, как говорили обо всем на свете. Как пили вино, ужинали в ночи на веранде, а потом подолгу спали по утрам. Как брали украдкой машину его отца и ехали купить себе чего-нибудь на завтрак. Как именно тогда с ней он в первый и последний раз в жизни почувствовал, что готов подстригать газон в их совместном саду, пока ноги не откажут его носить. И как это чувство до смерти напугало его. Как он против собственной воли все же расстался с ней. О том, что наступило в его жизни потом, он вообще ничегошеньки не помнил.

Йенс достал свой мобильный телефон, поискал номер в записной книжке, нажал кнопку и стал ждать ответа. Ему ответил пожилой мужской голос.

— Привет, Харри, узнал меня, старина?

— Узнал-узнал, а то как же! Рад снова тебя слышать!

— Ты, случайно, не занят завтра утром?

— Ничего такого, что нельзя было бы передвинуть.

— Приходи ко мне домой в семь утра, угощу тебя завтраком. Возьми с собой оборудование и рабочий комбинезон. Фирменная машина у тебя сохранилась?

— Конечно. У меня все по-старому.

— У меня то же самое. Так жду тебя завтра.

Положив трубку, Йенс окинул взглядом залив, лежащий перед ним.

Почему он так легко согласился помочь Софии? У нее роман с Гектором Гусманом, за ней охотится полиция, да к тому же она стала свидетельницей покушения на убийство, в котором он сам был косвенно замешан. Когда начиналась заварушка, Гектор и его банда принимались палить из всех стволов. Против них выступали мощные силы — типа Ханке, занимающиеся контрабандой кокаина и еще бог знает чем… И среди всего этого — София… Или же он согласился помочь ей, потому что знает этот мир? Или потому, что она — София?

В обычной ситуации Йенс бежал бы со всех ног, едва увидев ее. Бежал бы без оглядки — так он всегда поступал с женщинами. А тут он почему-то остался сидеть, как жалкий подкаблучник в тенниске, да еще и предложил ей свою помощь…

Йенс спрятал лицо в ладонях. Боже, до чего же он устал! Он откинулся на скамейке, думая о том, как хорошо было раньше, когда гораздо легче удавалось отогнать чувства, легче было наплевать на все. Именно поэтому люди говорят, что раньше было лучше — потому что с годами им все труднее справляться с наплывом прошлого. Все рано или поздно стремятся увидеть свет.

В кармане брюк завибрировал телефон. Йенс глубоко вздохнул, чтобы избавиться от неприятного ощущения, что ему вдруг сдавило грудь.

— Да?

Он слушал глухой голос на другом конце. Гектор Гусман любезно спрашивал, не согласится ли Йенс выпить чашечку кофе вечером.

Ларс Винге успел нащелкать около сорока фотографий Йенса Валя, сидящего на скамейке у воды. Поднявшись, тот на мгновение повернулся лицом к телеобъективу. Ларсу удалось сделать отличные, четкие снимки крупным планом. Покинув свой наблюдательный пункт в арке жилого дома на Шеппаргатан, он отправился обратно к подземному гаражу, чтобы перехватить Софию.

Часы показывали около одиннадцати вечера, на город спустилась темнота. Йенс вошел в подъезд и поднялся по лестнице. Возле двери виднелась табличка: «Акционерное общество „Издательство „Андалузский пес““».

И вот он оказался в офисе Гектора. В открытое окно влетал теплый вечерний ветер, с улицы доносились звуки и голоса. То смех, то шумные компании подростков, проходившие мимо, в какой-то квартире рядом играла музыка.

Простой письменный стол Гектора был весь завален бумагами, а перед ним стояло кожаное кресло на колесиках пятидесятых годов — по виду очень удобное.

Гектор что-то обдумывал.

— Прежде чем мы начнем наш разговор — хочешь чего-нибудь? У тебя усталый вид.

— По телефону ты предлагал мне кофе.

Гектор поднялся и пошел куда-то, Йенс последовал за ним — через небольшой конференц-зал, через помещение библиотеки с книжными полками по стенам. Проходя, Гектор указал рукой на полки:

— Это произведения, которые мы издаем в нашем издательстве. Многие из них переведены с испанского, но некоторые созданы недавно здесь, в Швеции.

Они двинулись дальше в сторону кухни.

— На этом этаже находится мой офис. А моя квартира — этажом выше, — добавил он, указывая пальцем на потолок.

Кухня была маленькая, но обставленная с большим вкусом. Все здесь выглядело добротным. Остановившись, Гектор и Йенс оглядели друг друга, словно каждый оценивал собеседника. Йенс был выше ростом, но ему показалось, что Гектор больше — словно тот был масштабнее своей физической оболочки. Будь они детьми, встали бы спина к спине, положив ладонь на макушку, и померились бы.

Гектор отвел взгляд и занялся кофеваркой.

— Какой он, Ральф Ханке?

— Трудно сказать… Самодовольный, склонный к дешевым эффектам.

Гектор поставил под аппарат две чашки, нажал на кнопку — в кофеварке с неприятным звуком начали перемалываться кофейные зерна.

— Молоко?

— Буквально каплю.

Гектор налил в обе чашки по чуть-чуть молока, протянул одну из них Йенсу:

— Рассказывай.

— Я приехал туда, в некий безликий домик в пригороде Мюнхена. Свой товар я нашел в подвале. Они положили на мои ящики труп.

Гектор поднял одну бровь, отпил кофе из чашки.

— Потом появился тот большой русский по имени Михаил вместе с Ральфом и его сыном, имени которого я не запомнил.

— Кристиан, — подсказал Гектор.

— Ральф пожелал, чтобы я выступил посредником между ними и вами.

— А ты сам что по этому поводу думаешь — о посредничестве?

— Я ничего не думаю.

Гектор кивнул:

— Никакого посредничества не нужно. Эти ребята украли наш товар, дважды пытались убить меня, угрожали и еще черт знает что вытворяли… Их главная задача — заставить нас войти в их организацию.

— Да, примерно так он это и назвал, — кивнул Йенс.

— Ну что ж. Свяжись с ними и скажи, чтобы они закрыли этот проект раз и навсегда, — все их неудачи должны были показать им, с кем они имеют дело. Если они не дадут задний ход, мы будем рассматривать этот как объявление войны.

Гектор отвернулся, ополаскивая под краном чашку из-под кофе. Внезапно лицо его потемнело, ярость отразилась на нем, избороздив лоб глубокими морщинами. Закрыв кран, он обернулся к Йенсу. Мрачное настроение Гектора повисло в кухне, как грозовая туча.

— Каждый раз, когда начинается какая-нибудь заварушка, появляешься ты. Думаешь, я поверю, что это случайность? А теперь ты приходишь к нам в роли посредника. Полный абсурд, не так ли?

Йенс не ответил. Гектор пристально взглянул на него, пожал плечами:

— С другой стороны, ты держишься естественно… спокойно.

Йенс не стал ничего добавлять.

Гектор вышел из кухни и двинулся обратно в свой кабинет.

— Будешь упрямиться — считай, что ты уже покойник, — проговорил он, не оборачиваясь.

Спускаясь по лестнице, Йенс набрал номер, который получил от Михаила. Ему ответил Роланд Гентц:

— Да.

— Я должен был позвонить по этому номеру и передать ответ из Стокгольма. Я туда попал?

— Да.

— Гектор просил передать вам, что вы и так зашли слишком далеко, чтобы вы закрыли проект… Если вы попробуете предпринять еще что-нибудь, начнется гонка, которая может выйти из-под контроля.

— Понял, спасибо за звонок.

Трубку повесили.

Бредя по Старому городу, Йенс пытался как-то рассортировать события последних дней, расставить дела по ранжиру, где под номером «1» значилось бы самое большое и главное, которым следовало бы заняться немедленно, а под номером «10» значилось бы дело, которым он может заняться чуть позже. В результате он обнаружил массу единиц и двоек, среди которых ему не удалось навести порядок. Отогнав от себя невеселые мысли, Йенс пошел купить чего-нибудь на завтрак. Ему удалось найти ночной магазин, где продавали свежий хлеб, свежемолотый кофе и домашнее варенье. Он купил все самое лучшее, что нашел, — ему очень хотелось угостить хорошим завтраком Харри, который придет к нему через несколько часов.

Альберт ушел в школу. В половине девятого раздался звонок в дверь. София открыла и увидела Йенса и пожилого мужчину, который представился как Харри — оба были одеты в рабочую одежду.

— Здравствуй, хозяйка! — сказал Йенс.

Он искренне верил, что мастера — люди с позитивным настроем, добродушные, но стоящие обеими ногами на земле, — во всяком случае, такими их показывали по телевизору.

— Добро пожаловать, проходите.

Они вошли в дом. Йенс изображал столяра, София — заказчика. Харри тихонько прошел в угол гостиной, сел на корточки и открыл свой ящик с инструментами. София показывала рукой наугад.

— Здесь надо сделать дверь, здесь — убрать окна и поставить французскую дверь, и еще переделать лестницу, ведущую в сад.

Йенс огляделся:

— Сделаем, сделаем.

Пока они разговаривали, Харри приставил к глазу какой-то овальный пластмассовый предмет и стал оглядывать комнату. Затем он поднялся, пошел по кругу, все время ища что-то при помощи овального аппарата и постоянно глядя на счетчик, который держал в руке. София и Йенс продолжали разыгрывать свою сценку.

Харри написал что-то на бумажке и протянул Йенсу. Тот прочел записку и показал ее Софии: «Камер нет». Они продолжали. У Софии уже исчерпалась фантазия, она не могла целиком переделать свой дом. Йенс перехватил инициативу, стал объяснять, что можно сделать, а что нельзя. Он использовал неправильную терминологию — ведь он совсем не знал столярное дело, никогда не был столяром.

Харри обследовал комнату при помощи нового инструмента — подошел к торшеру, и инструмент дал показания. Отыскав скрытый микрофон, он обернулся к Йенсу и поднял вверх большой палец, достал маленький флажок на штативе и поставил рядом с лампой. Двинувшись дальше по дому, обнаружил еще один микрофон в кухне — там тоже поставил флажок. На втором этаже он обнаружил микрофоны в спальне, в комнате Альберта и в холле. Везде были расставлены флажки. Затем Харри осмотрел телефоны и нашел еще два микрофона. У Йенса от болтовни пересохли губы, София все больше бледнела.

Харри достал миниатюрную камеру — размером не больше стержня шариковой ручки. Он укрепил ее за почти невидимым электрическим шнуром в верхнем углу комнаты, на стыке стены и потолка, проверил работу устройства, глядя на маленький монитор, помещающийся в ладони. Харри увидел в мониторе самого себя, отошел назад и проверил качество изображения. Затем протянул монитор Софии, которая бережно взяла его в руки.

Он написал на бумажке: «Датчик движения. Камера включается при движении, проверяйте ее каждый день, монитор спрячьте — не дальше восьми метров от камеры».

Прежде чем уйти, Йенс дал Софии телефон с новой сим-картой и записку, в которой просил ее покинуть виллу через полчаса и позвонить ему.

Харри и Йенс ехали в фургоне Харри.

— Твое мнение? — спросил Йенс.

— Мне кажется, те, кто ее прослушивают, располагают немалыми ресурсами. Такие микрофоны я видал в прошлом году в Лондоне, когда ездил туда на закупки. Они тоненькие, как ниточки, их почти невозможно увидеть невооруженным глазом — и дорогие, как черт знает что. Минус в них тот, что надо находиться рядом, дистанция не больше двухсот метров. Те, кто пользуется такими штуками, обычно ставят приемник неподалеку в припаркованной машине, а потом забирают его и прослушивают разговоры.

Харри умело вел машину, не переставая говорить.

— Микрофоны, без сомнения, устанавливал профессионал. Вероятно, в доме есть еще какое-нибудь прослушивающее оборудование. Скажи ей, чтобы она была осторожна, когда пользуется своим мобильным, компьютером — в общем, всем.

— Как ты думаешь, кто это мог сделать? Полиция — или те, кто по другую сторону?

Харри смотрел прямо перед собой.

— Понятия не имею.

— Она записывает видео? — спросил Андерс.

Завхоз покачал головой:

— Нет, только делает снимки. Как я уже сказал, штука старая. Ее функция в том, чтобы снимать каждые тридцать секунд, когда на въезде находится машина «Скорой помощи».

— Зачем?

Завхоз пожал плечами.

— Видимо, чтобы дежурный видел, что подъехала машина, но вообще-то я точно не знаю.

Андерс и завхоз сидели возле рабочего стола и просматривали фотографии, сделанные в тот вечер, когда привезли раненого с пулевым ранением. Фотографии представляли собой кривоватые крупные планы, снятые чуть выше лобового стекла машины.

— Почему она так настроена?

— Понятия не имею.

Андерс вздохнул. Он видел верхнюю часть темной машины — половину окна и часть крыши. На руле виднелись размытые контуры руки — по всей видимости, мужчины, который выходил из автомобиля. Аск снова вздохнул. Ни одного снимка, как уезжает машина, — а на последнем снимке ее уже нет, пусто.

— Дайте мне все фотографии, даже те, что похожи друг на друга.

Эва отсканировала фотоснимки в компьютер. Андерс, Гунилла и Эрик уставились на экран.

— Что это за машина? — спросила начальница.

Никто не ответил.

— Сравни с… — начала Гунилла и заглянула в свои бумаги. — «Тойота Лендкрузер», модель две тысячи первого года.

Эва начала нажимать кнопки, вывела на экран изображения «Лендкрузера». Выбрав одно, которое ей понравилось, она перевела его в формат 3D и начала поворачивать, сравнивая с фотографией.

— Подходит.

Эва открыла еще какую-то программу, занесла в нее размеры и масштабы. Для других эти действия оставались совершенно непонятными. Математический прибор, которым она управляла, двигая мышью, начал измерять части обеих машин. Эва оценила результаты.

— С большой степенью вероятности это «Тойота Лендкрузер», модель две тысячи первого года.

— Медсестра-то крута, — прошептал Андерс.

— Этого мы пока не знаем наверняка, — ответила Гунилла.

— Есть и другие люди, разъезжающие на таких машинах, — буркнул Эрик.

Повисла пауза. Каждый мысленно прорабатывал свою версию. Гунилла прервала их размышления.

— Предложите возможные сценарии, исходя из того, что это машина Софии.

Слово взял Андерс:

— Единственный признак жизни — это рука, которая виднеется на снимке номер три. Она не может принадлежать Софии — это рука мужчины, который выходит из машины. И это не Гектор — кожа на руке слишком светлая. Это может быть Арон. Или сотоварищ раненого. Или кто-то совсем другой. Как бы там ни было, София объехала квартал возле ресторана и подхватила их там — у ресторана есть задний выход, я проверил.

— А как же Ларс? — возразила Гунилла. — Зачем бы тогда Ларсу утверждать, что она поехала домой?

— Может быть, он так подумал? Может быть, он потерял ее, когда она объехала квартал и посадила к себе других? Просто упустил.

— Но тогда Ларс сказал бы, что она объехала вокруг квартала, а он этого не говорит. Он утверждает, что она выехала на Уденгатан, а он последовал за ней.

— Может, он лжет? — спросил Андерс.

— С какой стати ему лгать? — не согласилась Гунилла.

Он не ответил.

— Андерс, с какой стати Ларс будет лгать?

Тот покачал головой:

— Не знаю…

Эрик надул губы, потянул себя за нижнюю губу.

— Мне кажется, надо сперва обследовать ее машину, а потом уже строить теории. Если в машине перевозили раненого, то мы обнаружим следы, — сказал он.

Начальница повернулась к Эве:

— Проверь все машины этой модели и этого цвета в Стокгольме и окрестностях. Мне нужны фамилии всех владельцев. Андерс, мне хотелось бы, чтобы вы с Хансом Берглундом познакомились поближе.

— А мы уже знакомы, — ответил тот.

15

Во второй половине дня Андерс Аск и Хассе Берглунд заехали в техническую службу. Гунилла поручила им забрать коробку, оставленную для них в приемной. Просто забрать, не расписываясь в получении. Андерс взял коробку под мышку, кивнул старым полицейским, которых знал. Они тоже ответили кивками.

Затем они поели пиццу в любимом ресторанчике Хассе — пиццерии «Колизей» в Бутчурке. Хассе заказал себе фирменное блюдо — свинину с бернским соусом, Андерс взял пиццу по-гавайски. Еду они запили «Фальконом» — единственным пивом, которое, по мнению Хассе Берглунда, можно было пить. Другие сорта отдавали мочой — лисьей мочой, как он выразился, хотя не совсем понятно, каков вкус у лисьей мочи.

В дальнем углу пиццерии пили красное вино из графина алкаши, близкие к состоянию бомжей. Они перескакивали с одной темы на другую, что-то кричали друг другу, обсуждая образование, медицину, директоров и этого ублюдка, как его… Карла Бильдта.[23]

Хассе поднялся, подошел к ним и попросил снизить уровень звука. Охрипшая женщина с крашенными в ярко-рыжий цвет волосами заявила, что давно не повинуется приказам мужиков… что это против ее принципов и пусть он зарубит себе это на носу. Ее приятель начал шипеть на Ханса, бормоча что-то бессвязное, и тот уселся на место, вернувшись к своей пицце.

— Зачем ты вообще связываешься?

— Не знаю, — буркнул Берглунд и стал грызть треугольный кусок пиццы со свисающим сыром. — Расскажи лучше про мамочку, — проговорил он с полным ртом.

Андерс отрезал еще кусочек пиццы.

— Да что тут рассказывать? Мы с ней давно знакомы. Она не раз выручала меня, когда я крепко влипал. Например, когда меня пинком вышибли из СЕПО.[24] — Аск откусил кусок.

— А почему тебя вышибли?

— Меня схватили за руку в банке с печеньем, — ответил он с полным ртом.

— Что за банка с печеньем? — спросил Хассе.

— Да было дело с бандой эритрейцев, осевших в Норсборге. Один раз я устанавливал у них прослушку и наткнулся в кухонном шкафу на целый пакет банкнот. Ну, запустил туда руку и рассовал по карманам… Один коллега-придурок выдал меня.

— А она тебя вытащила?

— Да, можно так сказать… Во всяком случае, меня просто выгнали, а не посадили в тюрьму.

— Зачем?

— Что — зачем?

— Зачем она стала помогать тебе?

— В обмен на кое-какие услуги и полную лояльность.

— А ты проявляешь лояльность? — спросил Хассе, продолжая жевать.

Андерс кивнул:

— Да, проявляю.

— Как мило!

Хассе осушил свой бокал. Алкаши начали кричать друг на друга, Хассе посмотрел в их сторону. Андерс сделал ему знак не ввязываться.

— И что было дальше? — спросил Хассе.

— Меня выкинули из СЕПО с «волчьим билетом». Еще несколько лет я делал временами для Гуниллы мелкую работенку. А потом снова сел в дерьмо. — Андерс прожевал кусок пиццы. — У нас сбилась компания, желающая по-быстрому срубить денег. Мы начали вкалывать допинг лошадям на ипподроме… И тут все пошло к чертям — две коняги откинули копыта, а когда пришли проверяющие, меня взяли с поличным — я стоял со шприцем в руке. — Он рассмеялся, вспоминая этот эпизод. — Гунилла снова меня выручила. Дело было дрянь, но она всегда помогала мне выкручиваться, когда я попадал в переделку… так что я перед ней в долгу, сам понимаешь.

Хассе допил свое пиво — на верхней губе у него повисла пена, когда он отставил свой бокал.

— Ты что-то такое говорил в машине… что нам надо держаться вместе.

Андерс положил в рот кусок, пожал плечами:

— Да нет, ничего особенного.

— Да нет же, рассказывай, — настаивал Берглунд.

Андерс покачал головой:

— Это не суть важно.

— Ну так валяй!

Андерс задумался, прожевал кусок пиццы. Затем допил свое пиво и бросил взгляд через плечо:

— Было у нас одно расследование, которое вели Гунилла и Эрик, а я был на подхвате. Мы чуть не засадили за решетку Зденко — сам знаешь, король ипподромов. Крупный гангстер, обосновавшийся в Мальмё. И была у него девчонка — шведка, совершенно пустоголовая блондинка. Из Алингсоса, двадцати восьми лет от роду. Патриция… фамилию не помню.

Андерс сбился с мысли, но потом снова взял себя в руки.

— Гунилла еще на раннем этапе посадила ее на крючок — что-то у нее на эту девчонку было, я уж точно не знаю, что именно. Мы завербовали ее, но нам это мало что давало. Внезапно она исчезла. Зденко ускользнул. Позднее его в Мальмё же и застрелили.

— А что с ней стало?

— Не знаю. Пропала… нет ее.

— В смысле?

Андерс поковырял ножом свою пиццу.

— Я же говорю — пропала. Заявлена в розыск. Нет — и всё.

— Она умерла?

Аск положил в рот кусок пиццы, посмотрел на Хассе, дожевал, пожал плечами.

— Как вам удалось избежать неприятностей?

— Это оказалось несложно. Мы просто-напросто уничтожили все материалы, которые были у нас на нее, словно мы никогда ею не занимались. Гунилла так и работает. Она всегда так поступает — просто использует людей. Для нее это самое естественное дело — привлечь тех, кто ей нужен, даже против их воли. — Он поднял глаза. — И держать непосвященных в стороне — именно потому ей удается почти все, что она затевает.

— Каким образом?

— Каким образом? Вот я сейчас сижу здесь — предатель из СЕПО, убийца лошадей. И ты — жалкий патрульный с резкими перепадами настроения. Хватит такого перечисления?

— Как ей удалось сговориться с блондинкой Зденко? — спросил Хассе.

— Не знаю. Думаю, пообещала ей что-нибудь — или чем-то пригрозила.

— Как с нашей медсестрой?

— Нет, не совсем… Тут было что-то другое — я так и не знаю, что именно. Но, как бы там ни было, вся эта история осталась в прошлом.

На заднем плане алкаши бурно обсуждали вопрос о Палестине.

— В тот раз нам удалось вывернуться, — продолжал Андерс.

— Ты имеешь в виду, что…

Андерс запил пиццу пивом.

— Я имею в виду то, что уже говорил раньше, — мы должны держать ситуацию под контролем. Все может выгореть, а может полететь к чертям — у нас должен быть запасной выход на случай неприятностей.

— Неприятности! Что за дурацкое выражение!

— Сейчас она рискует, и по-крупному.

— Мне кажется, у нее все под контролем, — проговорил Хассе, откинувшись на стуле и проводя языком по зубам.

Андерс пожал плечами:

— Само собой — но ты понимаешь, чем мы занимаемся?

— В смысле?

— Группа, которую она создала, не имеет четких очертаний — как тень в недрах большой организации. Ей этого хотелось, так и получилось. Наша работа не совсем обычная. Мы балансируем на грани юридической анархии. Ради результата она готова пойти на все — в этом ее стиль работы. В один прекрасный день кто-то там, наверху, устанет от этого. Я просто хотел сказать — если ты увидишь или услышишь что-то странное, сообщи мне. А я обещаю тебе то же самое. Идет?

Хассе подавил икоту.

— Я старый патрульный полицейский, отправленный в аэропорт. Это то же самое, что оказаться в бюро находок. Моя карьера рухнула, мне предстояло гнить там до пенсии, а потом спиться и умереть в одиночестве в какой-нибудь засраной квартире. Но один-единственный телефонный звонок в корне изменил мою жизнь. У меня не было шансов — и вдруг я вытянул счастливый билет! Так что я намерен делать, что мне скажут, и всячески угождать начальству. — Хассе оглядел зал, тихонько рыгнул в кулак. — Ну, ты меня понял, — добавил он.

Алкаши добрались до иммиграционной политики — никто из них не считал себя расистом, но… Рыжая женщина даже знавала некоторых иммигрантов, и они вроде были вполне — но чтобы они приезжали и отнимали работу у честных шведов… это ей было совсем не по нраву. Хассе потянулся.

— Когда нам надо быть на месте? — спросил он.

— Через три часа…

— Ну что, побухаем немного?

Андерс не нашел причин отказаться. Они заказали еще. Хассе сразу опорожнил свой бокал, Андерс выпил половину, а Берглунд уже помахал официантке, чтобы им принесли еще.

— И два «Егеря»![25] — крикнул он.

На некоторое время разговор увял, они озирали помещение пустым взглядом. Алкаши продолжали трепаться, из динамиков под потолком полилась мелодия «I just called to say I love you». Андерс делал влажным донышком бокала олимпийские кольца на крышке стола.

— Что за запасной выход, о котором ты говорил?

Перед ними поставили пиво и по стопочке «Егеря». Они выпили залпом.

— Еще две! — снова крикнул Хассе, даже не успев поставить пустую стопку. Официантка в черной футболке была уже далеко.

— Она слышала?

— Думаю, нам надо продумать стратегию.

— Да не гони ты, Андерс… Анд…

Ханс рыгнул в середине предложения и широко улыбнулся.

— Андерс Анд! — радостно воскликнул он.

Андерс вопросительно посмотрел на Хассе, который бормотал дальше:

— Дональд Дак по-норвежски называется Андерс Анд. Это ты и есть!

Андерс не ответил, Хассе рассмеялся странноватым смехом:

— Отличное имя для героя мультика. Андерс Анд…

Андерс посмотрел на Берглунда, удивленный таким неожиданным проявлением чувства юмора.

— Так как тебя называть? Дональд Дак или Андерс Анд?

Андерс допил остатки из своего бокала.

— Андерс Анд, — покорно произнес он.

— Пусть так и будет. Продолжай!

— Мы должны подумать о том, чтобы прикрыть себе задницу.

— А как этого добиться?

— Мы будем все отрицать, если что, но мы должны делать это вместе.

— Ну что ж, давай отрицать, — кивнул Хассе и поднял свой бокал.

Покинув пиццерию «Колизей», они закупили на заправке связку из шести банок пива и покатили в сторону центра.

— Люблю водить тачку, когда я под мухой, — проговорил Хассе.

Андерс высунулся в окно, подставил лицо теплому ветру.

— Послушай, а этот самый Ларс — что он за фигура? — спросил Берглунд.

Ветер трепал Андерсу волосы.

— Да так, ничтожество. Наплюй.

Они пытались убить время, катаясь по центру, попивая пиво, наблюдая за ночной жизнью и слушая старую пластинку Рэнди Кроуфорд.

Хассе выехал на площадь Сергеля и, вдавив до основания педаль газа, сделал три круга вокруг монумента. Центробежная сила стала выдавливать обоих мужчин вправо. Кроуфорд пела, Андерс допил очередную банку пива и швырнул ее через открытое окно в фонтан. Хассе, не желая отставать, дал правой рукой длинный гудок и громко рыгнул.

Дождавшись двух часов ночи, полицейские отправились в Стоксунд.

Сидя в машине в двух кварталах от дома Софии, они по беспроводной связи подключились к прослушивающему оборудованию, которое Ларс установил в машине, припаркованной в леске неподалеку. Андерс сидел в наушниках и слушал.

— Ну вот, вроде все мирно посапывают. Пошли?

Они вышли из машины и двинулись вперед по дороге — Андерс с коробкой под мышкой, Хассе с бутылкой пива в руке. Где-то за горизонтом притаилось солнце. В это время года по ночам по-настоящему не темнело.

— Ненавижу лето, — буркнул Андерс.

Они натянули черные вязаные шапочки. Аск глянул на Ханса:

— Армейская?

Тот кивнул.

— А ты где служил?

— В школе переводчиков. А ты?

— В Арвидсъяуре, — ответил Хассе.

— Понятное дело…

Они тихонько прокрались на гравиевую дорожку, где стоял припаркованный «Лендкрузер», и замерли, дожидаясь полной тишины.

Андерс зажег карманный фонарик, направил луч внутрь машины. Внутри все было чисто и прибрано.

Он открыл коробку из технической службы, достал электронный прибор, нажал на кнопку, и стрелка начала двигаться в определенном спектре, в то время как Андерс держал прибор направленным на машину. Стрелка двигалась в спектре низкой частоты, затем стала подниматься выше. Соседская машина открылась и замигала фарами в тридцати метрах от них. Мужчины приглушенно рассмеялись.

Электронный прибор нашел то, что нужно — машина Софии открылась. Андерс засунул электронную отмычку в сумку и осторожно открыл заднюю дверцу. Достал из коробки ультрафиолетовую лампу, в ее свете обыскал сиденья, не увидел ничего примечательного, хотя внимательно смотрел везде — на полу, на стыках, на самих сиденьях, на потолке, обследовал всю машину. Нигде ни пятнышка крови, все вымыто и вычищено.

Закрыв дверцу, Андерс открыл багажник, заглянул внутрь, осветил лампой все его внутренности. Там тоже ничего интересного. Загасив фонарик, он принюхался, анализируя запахи, уловил слабый запах хлора, еще чего-то химического… а потом какой-то другой, хорошо знакомый запах. Похоже на клей. Он оглядел коврик, которым был покрыт пол в багажном отделении. Кажется, чуть-чуть маловат. Приподняв один краешек, он засунул под него нос. Конечно же, клей, черт побери!

— Хассе! — шепотом позвал он.

Берглунд усталым шагом подошел ближе.

— Понюхай!

Тот наклонился, принюхался:

— Клей?

Аск кивнул.

— Взгляни на коврик — он слишком маленький. Его меняли.

Хассе пожал плечами, отхлебнул пива из банки. В пьяном виде ему все было до лампочки. Андерс взял пробу клея и отрезал кусочек коврика, положил пробы в крошечные полиэтиленовые пакетики и запечатал. Затем тщательно сфотографировал все детали машины, закрыл ее при помощи электронной отмычки — соседская машина тоже закрылась. Мир и порядок восстановлены.

Гунилла позвонила Ларсу, попросила прервать наблюдение в восемь вечера и переместиться в город к ресторану «Трастен». Такого она ему никогда ранее не поручала. Там ничего особенного не происходило. Через некоторое время он догадался, что что-то затевается, и снова вернулся в Стоксунд.

Ларс держался в стороне от виллы, спрятавшись в кустах в соседском саду. Он видел их, когда они шли по дороге, полупьяные, бесстрашные, слышал, как они посмеивались над чем-то, надевая шапки. Какого дьявола они сюда приперлись?

Телеобъектив позволил ему сделать отличные снимки — беззвучный спуск обеспечил несколько крупных планов Андерса Аска и громадного Хассе Берглунда. Дождавшись, когда они уйдут, он еще некоторое время сидел неподвижно, чтобы удостовериться, что он один. Затем вырвал из своего блокнота листок бумаги и написал угловатыми буквами: «Будь осторожна».

Эту записку Ларс опустил в почтовый ящик Софии.

У себя в квартире Ларс перебросил в компьютер фотографии Андерса Аска и Ханса Берглунда, распечатал две из них и также укрепил на стене. Затем уселся на стул, стоявший у письменного стола, развернулся к стене и оглядел свое творение. Стена разрослась, словно жила собственной жизнью.

В дверях появилась Сара. Заспанная, она начала, прищурившись, разглядывать стену. Вся стена была покрыта бумажками с указанием имен и времени, фотографиями, стрелочками, линиями, вопросительными знаками. Полный хаос, признак сумасшествия. Ее взгляд перешел на Ларса, который сидел, уставившись на стену. Пустые глаза, бледное лицо, жирные волосы — вид у него был нездоровый.

— Тебе нужна помощь, — проговорила она.

Он обернулся к ней:

— А тебе нужно съехать отсюда.

— Обязательно, только мне пока некуда деваться. Я поговорю с Терезой — может быть, она мне что-нибудь посоветует.

Он посмотрел на нее:

— Ты думаешь, меня это волнует?

Вид у нее сделался несчастный, она снова посмотрела на стену.

— Ларс, что это такое?

— Жизнь на стене… На одной стене — вся трижды проклятая жизнь!

Она ничего не поняла. Ларс поднялся, нетвердым шагом двинулся к ней. Он выглядел довольным, и Сара неуверенно улыбнулась — может быть, он собирается ее обнять?

Бах! Тяжелый удар пришелся ей прямо в лицо. От неожиданности ноги у нее подкосились, она упала на пол, не понимая, что происходит. Внезапно он сел на нее верхом, начал кричать, брызгая слюной, чтобы она никогда больше не смела входить в его кабинет. Еще хоть раз переступит порог — он ее убьет.

Часть третья

16

— В ночь с субботы на воскресенье в травматологическое отделение обратился Карлос Фуэнтес.

Гунилла остановилась, обдумала услышанное, прежде чем снять с себя плащ.

— В ту же самую ночь?

Эва кивнула:

— Он заявил, что на него напала банда подростков.

Начальница повесила плащ на вешалку.

— Его допросили?

Кастро-Невес указала на стопку листов, лежавших перед ней на столе.

Гунилла прочла протокол допроса, проведенного патрульными в 1 час 48 минут в ту же ночь. Ничего интересного в протоколе не содержалось. Карлос прошел площадь Уденплан и двинулся дальше по Норртульсгатан, когда на него напали трое неизвестных подростков. Словесного портрета он дать не мог — подростки немедленно скрылись с места происшествия. Гунилла пробежала глазами заключение врача. У Карлоса оказались выбитыми два зуба в верхней челюсти, на лице обнаружены синяки и кровоподтеки. Она еще раз перечитала бумагу.

— Никаких повреждений на теле, — проговорила она.

Эва подняла глаза от компьютера:

— Что ты сказала?

— На него напали трое подростков, которые, похоже, били его исключительно по лицу. На теле, ногах и руках не осталось никаких отметин.

— А что в этом такого? — спросила Эва.

Начальница не поднимала взгляд от бумаги.

— Да нет, ничего, но…

Присев на стул, она еще раз прочла протокол допроса от начала до конца. Закончив, поднялась и подошла к доске, висевшей на стене, взяла фломастер и написала дату, когда мужчина с огнестрельным ранением был доставлен в больницу, над датой надписала «двое неизвестных в „Трастен“, ниже „Гектор?“ и „машина Софии?“». Затем добавила «мужчина с пулевым ранением» и «избит Карлос Фуэнтес». Эти записи образовали полумесяц над датой. Под датой она написала «неизвестный в машине Софии?» и «отмытая машина?».

Затем Гунилла отошла на шаг назад. У нее не было никаких доказательств того, что раненого доставили в больницу на машине Софии, как и доказательств того, что все эти события связаны между собой. С другой стороны, при всем уважении к случайным совпадениям, на них все-таки далеко не все можно списать.

— Эва! — окликнула она.

Эва Кастро-Невес подняла глаза.

— В тот же вечер избили Карлоса, а Андерс идентифицировал одного из двух мужчин, вошедших в ресторан «Трастен», как того, который теперь лежит раненый в больнице. По его словам, с уверенностью на семьдесят процентов… Коврик в багажнике машины маловат и недавно приклеен, к тому же Андерс унюхал запах моющих средств… Можем ли мы отбросить версию, что все это — случайные совпадения?

Эва внимательно оглядела записи на доске, но так и не ответила.

Гунилла снова повернулась к доске, некоторое время изучала ее и размышляла. Эва вернулась к своим занятиям. После долгого изучения Гунилла словно очнулась, обошла свой письменный стол, сняла с шеи цепочку с ключом и отперла им средний ящик стола. Достав оттуда черный блокнот для записей, она снова заперла ящик, надела цепочку на шею и вышла из комнаты.

Выйдя на Брахегатан, Гунилла свернула налево и пошла по Вальхаллавеген. Она брела по бульвару, пока не нашла свободную скамейку напротив входа в метро. Там она на некоторое время присела.

В шуме транспорта, среди других посторонних звуков, Гунилла закрыла глаза и отдалась своему внутреннему видению. Постепенно окружающие звуки исчезли, смолкло шуршание крон деревьев — все вокруг перестало существовать. Она пребывала в состоянии экстремального сосредоточения — ничто не проникало внутрь, ничто не вырывалось наружу. Сейчас Гунилла видела перед своим внутренним взором Софию Бринкман, выражение ее лица, движения ее рук, мелкие и неопределенные, слышала ее голос. Гунилла видела ее правую руку, закладывающую волосы за ухо, указательный палец, которым та проводила по брови, ладонь, неподвижно лежавшую на коленях, чуть откинутую назад голову. Далее она увидела три улыбки: вежливую, честную и вопросительную. Услышала три интонации Софии — естественную, с сомнением и безотчетно искреннюю. Она сопоставила эпизоды своего общения с Софией, интонации, слова и формулировки. Вспомнила выражение лица Софии в машине, когда сама она упомянула чувство вины за потерю родителей. Снова услышала, каким тоном ответила ей тогда София. Голос звучал тихо и искренне, но уклончиво. Вспомнила выражение лица Софии, когда рассказала ей, что проверила ее данные, и затем задала вопрос: «Как ты к этому относишься?» Тогда голос Софии звучал иначе — она лгала. Гунилла еще раз вслушалась в звуки ее голоса, сравнила с телефонным разговором, в котором София заверяла, что уехала домой из ресторана «Трастен» еще до исчезновения Гектора. Голос был тот же — та же интонация лжи.

Гунилла увидела перед своим внутренним взглядом простой сценарий: Гектор по каким-то причинам исчезает из ресторана, а София и Арон помогают ему… София лжет. Неужели она всегда лжет? Она и раньше всегда лгала?

Постепенно подступила реальность, звук ее собственного дыхания, шелест ветерка в кронах деревьев, шум транспорта и шаги прохожих… Гунилла Страндберг заморгала и открыла глаза.

Открыв черную записную книжку, лежавшую у нее на коленях, она записала все, к чему только что пришла, все свои размышления и ощущения, все догадки. Вся книжка была исписана такими неотчетливыми подсказками интуиции.

Женщина перечитала то, что только что записала, потом еще и еще раз. Картина начала проясняться. София Бринкман, судя по всему, поступает так, как считает нужным.

Поднявшись со скамейки, Гунилла вернулась обратно в офис, позвонила своему брату Эрику и сказала, что хочет обсудить с ним одну идею.

Альберт возвращался домой в приподнятом настроении, все еще ощущая во рту вкус ее жевательной резинки. Все произошло две недели назад, и теперь они вместе. Ее звали Анна Муберг, и она всегда ему нравилась.

С ним поравнялась машина — она медленно ехала вдоль пешеходной дорожки, с той же скоростью, с которой шел он сам. Альберт посмотрел на машину, на того, кто сидел за рулем, недоумевая, что тому может быть нужно, но окно со стороны водителя было закрыто. Некоторое время он продолжал идти, потом остановился.

Машина проехала чуть вперед и тоже остановилась. Альберт пересек дорогу позади машины, прибавил шагу. Стекло опустилось.

— Эй, парень!

Альберт обернулся, увидел за рулем рослого мужчину в светлой ветровке.

— Альберт Бринкман?

Юноша кивнул.

— Иди сюда, мне надо поговорить с тобой.

Альберт насторожился.

— Нет, мне надо домой.

Он слышал нервозность в своем голосе, пытался скрыть ее, стоя прямо и неподвижно, но тело не желало подчиняться. Незнакомец махнул ему рукой, приглашая подойти.

— Говорю тебе, иди сюда. Я из полиции.

Альберт неуверенной походкой направился к машине. Мужчина показал ему удостоверение:

— Меня зовут Хассе. Садись на заднее сиденье.

Юноша по-прежнему колебался.

— Садись назад, — глухо повторил мужчина.

Заднее сиденье было отделано велюровой тканью. Альберт ощутил запах еды — вероятно, кто-то недавно ел в машине гамбургер. Ханс Берглунд оглядел Альберта в зеркало:

— Плохи твои дела, парень!

Альберт промолчал. Послышался краткий и глухой синхронный звук, когда нажатием кнопки все двери в машине оказались заперты. Мужчина обернулся, взглянул в глаза Альберту:

— Не делай вид, что не понимаешь, о чем я говорю.

Мужчина был с круглым лицом, короткой стрижкой и двойным подбородком. В его водянистых глазах Альберту почудилась искорка безумия.

Удар последовал неожиданно. Хассе ударил его ладонью по лицу, и юноша стукнулся о боковое стекло машины. В первую секунду он даже не понял, что произошло, потом почувствовал боль.

— В чем дело? Вы ошиблись, я не тот, кто вам нужен, — пробормотал он. Слезы наворачивались на глаза, он трясся всем телом.

— Нет, Альберт, я никогда не ошибаюсь.

Хассе снова отвернулся от него и посмотрел прямо перед собой:

— Я только что разговаривал с одной девушкой — вернее, с девчушкой. Ей всего четырнадцать, и она говорит, что на вечеринке две недели назад ты ее изнасиловал… и знаешь что?

Альберт смотрел себе в колени, приложив ладонь к виску. Вся половина лица болела.

— И знаешь что? — проревел Берглунд.

Альберт заставил себя поднять на него глаза:

— Нет, не знаю.

— Я ей верю… Кроме того, есть еще трое парней, которые готовы дать свидетельские показания, и заключение врача. Четырнадцать лет — это означает, что она несовершеннолетняя. К таким делам общество относится очень серьезно.

Юноша перевел дух:

— Но я действительно не тот, за кого вы меня принимаете. Меня зовут Альберт Бринкман, я живу здесь, в Стоксунде, вон в том доме.

Хассе выпрямился на сиденье.

— Ты был на вечеринке в Экерё… — проговорил он и заглянул в блокнот, — «Кварнбаккен», четырнадцатого числа?

— Я не знаю, как называлось то место.

— Но ты был там на вечеринке?

Альберт не хотел, однако невольно кивнул:

— Но я не общался там ни с какой девушкой… Я встречаюсь с другой…

— Так ты донжуан, Альберт? — проговорил Хассе заговорщическим тоном. — Все мы немного донжуаны. Но когда дело выходит за некоторые пределы, появляюсь я и навожу порядок. Это, видишь ли, моя работа.

В машине становилось душно.

— Но я ни в чем не виноват, — прошептал Альберт.

Ханс облизал зубы, опустил козырек от солнца и посмотрел на свое отражение в зеркале.

— Сейчас мы поедем в центр, в Норрмальм. Там сейчас сидят свидетели, пусть они на тебя посмотрят. Если все обстоит так, как ты говоришь, мы тебя отпустим, идет?

Альберт попытался собраться с мыслями.

— Как ее зовут — ту девушку? — спросил юноша.

Хассе Берглунд снова поднял козырек, завел машину и поехал в сторону города. На вопрос Альберта он так и не ответил.

— София, тебя к телефону, это Альберт.

Она улыбнулась коллегам, отошла к письменному столу, села на стул и взяла трубку, лежавшую в ожидании.

— Да, мой дорогой.

На другом конце София услышала голос своего сына, который рыдал, как ребенок, не в силах объяснить, что случилось. Она выслушала, успокоила его, как могла, и пообещала, что немедленно приедет.

В полицейском участке ей пришлось ждать в пустом коридоре на одном из этажей большого здания. София сидела одна в полной тишине. Перед ней находилась приоткрытая дверь какого-то кабинета. Внутри было пусто — кабинетом явно не пользовались. В другом конце коридора послышались шаги. Появился рослый бородатый мужчина с пластиковой папкой под мышкой. Остановившись, он представился как Эрик и сел рядом с ней на скамейку. София ощутила запах застарелого пота, исходивший от его одежды.

— Ваш сын Альберт… он вам объяснил, что произошло? — Голос его звучал глухо и обыденно.

— Это недоразумение.

Эрик протер глаза, почесал лоб. Вид у него был усталый и изможденный.

— Сидя по всему, он изнасиловал малолетнюю девочку…

— Нет, он не мог такого совершить, — твердо сказало София. — А сейчас я желаю его видеть.

Эрик откашлялся.

— Скоро вы его увидите.

— Немедленно. Или мне позвонить своему адвокату?

— В этом нет необходимости.

Она не поняла:

— Что вы имеете в виду?

— То, что сказал, — в этом нет необходимости.

— В чем?

— В том, чтобы звонить адвокату.

— Тогда я хочу видеть своего сына.

Он оторвал одну руку, лежавшую на колене.

— Не торопитесь. Необязательно, чтобы прямо сейчас произошло либо то, либо другое. Сначала давайте немного побеседуем, хорошо?

София пристально смотрела на него, но борода скрывала выражение его лица.

— Возможно, дело обстоит именно так, как вы говорите, — что Альберт ничего такого не совершал. Просто, мне кажется, не надо все видеть либо белым, либо черным. Ваш сын побывал у нас… Мы полицейские, мы знаем свое дело.

Она изо всех сил пыталась понять, что он имеет в виду.

— Вот, прочтите… Возможно, это поможет вам лучше уяснить ситуацию…

Он протянул ей папку. София неуверенно взяла ее, открыла, перелистнула несколько страниц. Это были протоколы допроса свидетелей. Целых три штуки. Она прочла выдержки о действиях Альберта в тот вечер.

— Ужасно, когда такое происходит с молодым парнем. Возможно, все обстоит именно так, как вы утверждаете, но… сейчас он сидит здесь, и у нас есть вот эти показания. Дело серьезное.

Эрик поднялся со скамейки и потянулся, где-то внутри него хрустнул позвонок. Он посмотрел в обе стороны коридора — они по-прежнему были одни.

— Забирайте своего парня домой, — тихо проговорил он. — И никому не говорите ни слова, это только добавит неприятностей вам и вашему сыну.

Эрик повернулся и пошел прочь. София не сводила глаз с крупной фигуры, удалявшейся от нее. Среди полной беспомощности и растерянности в голове у нее постепенно проступал сценарий, построенный на угрозах, лжи и манипуляции. Ее размышления прервали шаги по коридору — она увидела Альберта, идущего ей навстречу, без сопровождения полицейских. София поднялась, и он устремился к ней, весь дрожа от страха и отчаяния.

У Эрика Страндберга выдался хороший день. Он стоял и наблюдал за Альбертом, сидящим в кабинете для допросов: смотрел, как парнишка вертится на стуле, пытаясь найти удобную позу. Подумать только, такой юный и зеленый, понятия не имеющий, что происходит вокруг него. Потрясающая картинка.

Эрик очень порадовался, когда обнаружил, каких широких взглядов на свои профессиональные обязанности придерживается Хассе Берглунд. У них оказалось много общего, в первую очередь простота и нелюбовь к изыскам, но не только это. Еще их объединяло чувство юмора — они смеялись над одними и теми же вещами, над одним и тем же идиотизмом, происходившим вокруг.

Накануне он изложил идею Берглунду, который тут же загорелся и развил ее далее.

— Поехали к неграм, — заявил Хассе.

Так они и сделали. Некоторое время бродили среди серых высотных домов, раскрашенных в яркие цвета.

— Кто, интересно, вбил себе в голову, что все это будет выглядеть веселее только потому, что они раскрасят бетон своими убогими красками?

— Понятия не имею, — пожал плечами Хассе.

Никто не усомнился бы, что эти два человека в куртках до талии и дешевых джинсах — полицейские в штатском. В этом особенно убеждали их черные ботинки, некая безвкусная помесь кроссовок с выходными туфлями.

— Раньше мне часто доводилось встречаться с этими парнями, когда я работал в Центральном округе, — сказал Хассе. — Отличная компания! Балуются наркотой, замешаны во всяких делишках, но зато открыты для всяких идей.

Они поднялись на лифте. На крашеной стене кто-то написал фломастером слово из трех букв, другие названия половых органов также были увековечены на стенках лифта — многие из них с грамматическими ошибками. Эрик и Ханс хмыкнули.

Дверной звонок был встроен в дверь — стандартное устройство во всех высотных домах по всей необъятной стране. Хассе дал много звонков в быстрой последовательности, требовательно и настойчиво. Эрик снова хмыкнул.

Дверь открыл прыщавый парень в футболке и черных тренировочных штанах с белыми полосками. Вид у него был запуганный — вероятно, это его типичное состояние. Когда он увидел Хассе, губы его расползлись в улыбке.

— А, Князь пожаловал! Большой брат — и без формы… Каким ветром тебя занесло в Халлунду?

Берглунд и Страндберг вошли в квартиру. Здесь пахло марихуаной. В комнате сидели еще двое парней и играли в приставку, подсоединенную к телевизору. В пепельницах валялись куски сигаретной бумаги и «убитые» косяки, шторы были опущены.

Парень по имени Иштван указал на коричневый диван. Эрик и Хассе предпочли стулья, внимательно обследовав сиденья, прежде чем усесться.

— Ну что, Иштван-ковбой, как делишки? — спросил Хассе, садясь.

— Да так, по-разному. — Иштван покрутил рукой из стороны в сторону, а затем рассмеялся неизвестно чему и начал задыхаться от смеха.

Его друзья, уткнувшиеся в телевизор, зафыркали, поддерживая его смех. Эрик заерзал на стуле.

— Нам нужна ваша помощь, по пять тысяч на брата.

Иштван ждал продолжения.

— Вы свидетели изнасилования. Пятнадцатилетний парнишка изнасиловал девчонку. Вы были на той вечеринке, наблюдали эту сцену с разных точек. Идет?

Иштван кивнул:

— Заметано.

Его дружки по-прежнему не отрывались от игры. Хассе попросил их выключить приставку.

— С какой стати? — спросил один из них.

Такого рода вопросы вызывали у Хассе Берглунда аллергию.

— Выключи, будь так любезен, — произнес он громко.

Парни нажали на паузу, из телевизора донесся веселый сигнал. Хассе заставил себя сосредоточиться на главном:

— Сейчас я расскажу вам всю историю, и вместе решим, какой сценарий самый выигрышный. Вы должны знать все это назубок. Деньги прямо сейчас. Если понадобится, я вас еще вызову — это входит в цену.

Все закивали.

Хассе трижды допросил парней по поводу вымышленной истории. Они получили деньги и услышали заверение Берглунда, что он лично поубивает их, если они проговорятся.

— Если кто-то когда-то меня прихлопнет, надеюсь, это будешь ты, Князь.

Хассе отвесил в воздухе несколько ударов в сторону Иштвана — тот сделал вид, что обороняется. Эрик засмеялся. Иштван спросил, не хотят ли они остаться и покурить с ними травку.

— От травы башка делается дурная, — буркнул Эрик.

Эти слова вызвали у парней новый приступ истерического смеха.

В машине по пути из Халлунды Эрик позвонил бывшему коллеге из полицейского округа Норрмальм и попросил разрешения использовать один из кабинетов для допросов.

— На два часа, не больше, — ответил тот. — И поднимайся по боковой лестнице, а не на лифте.

Все прошло отлично. Молокосос Альберт чуть не наложил в штаны от страха. Его мамаша побледнела, как простыня у нее в больнице. «Удивительная штука — страх, — думал Эрик, идя пешком по Васагатан. — Некоторые тут же тонут в дерьме».

Найдя закусочную, он зашел туда и заказал шаверму. Турок за прилавком рвался обсудить с ним результаты футбольных матчей. Эрик не отвечал. Поняв намек, продавец отрезал ему мясо в полном молчании. Эрик уселся на высокий барный стул за узкой стойкой у окна, выходящего на улицу, вздохнул и развернул газету, стащенную из комнаты персонала в полицейском округе Нормальм. Перелистнув несколько страниц, он увидел портрет знаменитости, имени которой не знал — та недавно поменяла свой пол. Эрика все чаще охватывало чувство, что он ни черта не понимает в мире, в котором живет.

— Альберт!

София стояла, опираясь о мойку, и смотрела на него. Сын сидел, уткнувшись носом в стол, упорно не поднимая глаз.

Не в силах сдержаться, она подошла к нему и с размаху залепила ему пощечину. Удар оказался таким тяжелым, что она сама испугалась и сделала шаг назад, но потом взяла себя в руки и снова подошла к сыну, раскрыв объятия.

Он поднялся, и они прижались друг к другу. София гладила его по волосам.

— Я ничего такого не делал, — хрипло проговорил он.

В его голосе звучали детские интонации, страх невинного.

— Я знаю, — прошептала она.

— Тогда как же все это получилось?

София задумалась над его вопросом. Кажется, она знает ответ, но не собирается давать его сыну.

— Недоразумение… Все позади, они просто ошиблись…

Она поймала себя на том, что снова повторяет эту фразу, подумала о микрофонах, которые улавливают ее слова и, по всей видимости, доносят до Гуниллы Страндберг.

— Но у них были свидетели! Как это возможно? Изнасилование… Что за…

— Тсс! — проговорила София. — Забудь об этом. Все ошибаются, даже полиция. — Она погладила его по голове.

— Он ударил меня, — тихо произнес Альберт.

София заморгала, словно что-то попало ей в глаз. Усилием воли заставила себя сохранять спокойствие, продолжая гладить сына.

— Что ты сказал?

— Полицейский в машине. Он ударил меня по лицу.

Внезапно все краски внешнего мира исчезли, осталась только одна внутри ее — крошечная пылающая точка. Точка горела все ярче, давила, жгла, рвалась наружу, разрастаясь в яркое огненное пламя — пламя гнева. Это был не тот гнев, который родился из ее тревоги, это было огненное проклятие, заполнявшее ее до последней клеточки, вытесняющее все остальное. Как ни странно, она сразу успокоилась и смогла сосредоточиться на главном.

— Давай никому не будем об этом рассказывать. Обещай мне, — прошептала она.

— Почему?

— Потому что я так говорю.

Альберт высвободился из объятий матери, с недоумением посмотрел на нее.

— Почему? — снова спросил он.

— Потому что это дело особого рода.

— В смысле?

Юноша ждал ответа, который так и не последовал. Его охватили тяжелые предчувствия. В самом мрачном расположении духа он повернулся и вышел из кухни.

Зазвонил телефон. На другом конце провода мама Ивонна задала обычный вопрос — «как дела?». София ответила, как и ожидалось: «У нас все в порядке».

— Вы приедете в воскресенье?

Ивонна задала этот вопрос тоном мученицы. София старалась держаться, как обычно.

— Да, около семи. Как всегда.

— Но ведь вы обычно приезжаете в половине восьмого. Нам в принципе все равно, но ужин…

София прервала мать:

— Мы приедем в семь или в половине восьмого.

Она попрощалась и положила трубку. И тут нервы сдали. София швырнула телефон об пол. Поскольку он не разбился, она швырнула его еще раз, а потом, стиснув зубы, принялась топтать ногами. Однако этот срыв не принес ей облегчения — она ощущала все ту же ярость и то же бессилие, что и прежде.

Альберт, стоявший в дверях гостиной, смотрел на мать. Глаза их встретились. София наклонилась и собрала с пола куски разломанного телефона.

Окна были открыты, Йенс убирал квартиру, водя мундштуком пылесоса по полу и коврам. Он искал покоя — порой такое чувство возникало у него, когда он наводил порядок в доме. Но сегодня это не помогало — к тому же везде и так было чисто, он только вчера пропылесосил. Ему нравился звук мелких предметов, всасываемых в шланг, — как они шуршали внутри и проваливались в мешок для сбора пыли. Тогда он испытывал своеобразное удовлетворение по поводу того, что его действия осмысленны. Но сегодня никаких таких звуков не было — только он и пылесос, бредущие по квартире, словно пожилая супружеская чета.

Ему показалось, что сквозь музыку из стереоустановки и гудение до него донесся какой-то звук. Йенс прислушался, но ничего не уловил и продолжил уборку. Снова звук. Отключив пылесос ногой, он прислушался — в холле звонил звонок.

София стояла в кухне. Четко и лаконично она рассказала, что произошло с ее сыном в полиции. Йенс только развел руками.

— Полицейские говорят, что есть свидетели и что девочке четырнадцать лет, — продолжала она.

Йенс видел, что ее давят тоска и страх. От них все ее лицо казалось старше и прозрачнее.

Кофейник на плите засвистел, приближаясь к своему крещендо. Однако Йенс ничего не слышал — мысли его были поглощены историей Софии. В конце концов женщина сама обратила его внимание на кофейник. Шипение достигло его сознания и прервало размышления. Он снял кофейник с конфорки.

— Это могло произойти на самом деле? — спросил он, доставая с полки две чашки.

София покачала головой с таким видом, словно его вопрос сам по себе являлся полным безумием.

— Ты уверена?

Глаза ее блеснули.

— Господи, ну конечно же, уверена!

Йенс продолжал внимательно смотреть на нее, не обращая внимания на ее возмущенный тон.

— Могло произойти нечто подобное?

София намеревалась прервать его.

— Нет, подожди, София. Мог произойти какой-нибудь мелкий, невинный, безопасный эпизод?

София хотела ответить «нет», но остановилась, ничего не произнеся, и сделала глубокий вздох.

— Не знаю… — проговорила она слабым голосом.

Йенс выждал, дав ей побыть наедине со своими мыслями.

— Пойдем, — сказал он и пошел с двумя чашками в руках к дивану в дальнем углу квартиры.

Он указал ей на диван, поставил чашки на журнальный столик и уселся в кресло напротив нее.

— Может быть, Альберт просто оказывал девушке знаки внимания — пытался флиртовать с ней?

— Не знаю, — снова ответила София.

— Что говорит сам Альберт?

Она подняла глаза, потом вновь их опустила:

— Что никакой девушки там не было. Он ни с кем не общался, практически ни с кем словом не перемолвился. Он пошел на ту вечеринку в надежде встретить там другую девушку.

— Какую?

— Анну, свою нынешнюю подружку.

— Она может дать ему алиби?

— Нет, в тот раз он так и не решился к ней подойти.

— Что он думает обо всем этом?

— То одно, то другое. Поначалу у него возникла идея, что кто-то из парней, с кем он поругался, решил ему таким образом насолить… Но он поверил в то, что я ему сказала.

— А что ты ему сказала?

— Что полиция ошиблась.

— И он поверил?

Ей не понравился вопрос, и она не стала отвечать. Повисла пауза; они молча пили кофе, думая каждый о своем. Мысли Йенса не вели никуда — ему нужна была помощь, чтобы разобраться.

— Стало быть, полиция следила за Гектором, когда он лежал в больнице?

— И что?

— И когда вы с Гектором подружились, полиция сразу же это обнаружила?

София кивнула, не понимая, к чему он ведет.

— Они вышли на тебя и попросили доносить на него?

Она молчала.

— А затем напихали тебе полный дом «жучков»?

Софии совсем не нравился его тон.

— И установили за тобой слежку?

Она смотрела на свои руки. Повернула кольцо, сдвинувшееся набок.

— А теперь твоему сыну угрожают обвинением в изнасиловании?

Она откинулась на стуле.

— Круто. Масштабная операция, — проговорил Йенс.

София внимательно посмотрела на него, пытаясь уловить в его тоне сарказм.

— А ты сама что думаешь? — спросил он.

— Возможно.

— Что именно?

— Масштабная операция.

— Похоже, они прилагают больше усилий, чтобы прижать тебя, чем Гектора. Почему они так поступают?

— Не знаю.

Йенса вдруг как подменили. Словно он больше не в силах был проявлять понимание. Словно у него не было на нее времени.

— Итак, тебе угрожает полиция, тебя прослушивают, ты завела роман с преступником и доносишь на него, потому что твой сын на крючке у полиции?

София запротестовала:

— Нет, вовсе нет.

Он бросил на нее усталый взгляд.

— Я не заводила с ним никакого романа, и я не уверена, что он преступник… и я пока на него не доносила.

— У тебя есть другие друзья, которых увозят субботними вечерами в лес на казнь?

— Перестань.

— Нет уж, София, сама перестань. Как ты думаешь, как все это называется? Невозможно создавать собственную реальность по своему вкусу. То, что с тобой происходит, не укладывается в привычные рамки. И ты доносила на Гектора, хотя ты сама так не считаешь. В тот момент, когда полиция начала задавать тебе вопросы, ты стала доносчицей. Что ты при этом говорила, а что нет — уверяю тебя, этот вопрос совершенно не будет волновать Гектора и его приспешников, когда они об этом узнают.

Йенс намеревался продолжать, но сдержался.

— Почему полиция так поступила? — спросил он.

— Не знаю…

— А что ты думаешь?

— Они пытаются меня контролировать — заставить меня делать то, что я не хочу… даже не знаю… — София обернулась к нему. — Я не пытаюсь создать собственную реальность. Просто не хочу никого осуждать заранее. Это как прогулка по минному полю — один неверный шаг и…

Она снова посмотрела на свои руки, стала разглядывать кольца на пальцах. Кольцо с бриллиантом, доставшееся ей от бабушки, обручальное кольцо, которое она так и не собралась снять. Она снова заговорила, тихо и медленно:

— Гектор, полиция… Я поступала так, как мне казалось правильным в тот момент. Мне не к кому было обратиться. Я не понимала, какая роль мне выпала во всем происходящем. Мне оставалось лишь следовать некоему внутреннему голосу, который все это время почти беспрерывно молчал. Бродить в полной тишине — звать на помощь, не получая ответа. Но сейчас речь идет о моем сыне, и все остальное уже не имеет значения.

Снова расслабившись, Йенс заговорил мрачно и хрипло:

— Кто еще из твоего окружения знает обо всем этом?

— Никто.

— Никто?

Она отрицательно покачала головой:

— Никто.

— Неужели ты ни с кем не общаешься? Неужели у тебя нет подруги, чтобы поплакаться ей в жилетку?

— Подруга есть…

— И она ничего обо всем этом не знает?

София снова покачала головой:

— Нет.

Йенс задумался.

— Отлично, — тихо проговорил он и снова поднял на нее глаза. — А почему?

Она посмотрела на него с удивлением.

— Почему ты никому не рассказала? Более чем естественно поделиться таким…

— Именно это я сейчас и делаю.

Звук самолета в небе над домом проник в открытое окно.

— А теперь тебе хотелось бы схватить Альберта в охапку и бежать? — продолжал он.

— Просто не знаю, что делать.

— А если бы ты могла выбирать?

— Я бы предпочла, чтобы все это исчезло.

— Понимаю. А как бы ты поступила, чтобы все это исчезло?

Она лишь пожала плечами, но не произнесла ни звука.

— София!

— Не знаю. Зачем ты задаешь мне эти дурацкие вопросы?

— У тебя есть хоть какая-нибудь идея? Ты ведь что-то думала по этому поводу?

Поначалу она не ответила, однако в глубине души понимала, что дело серьезное.

— Ни к чему толком не могу прийти. Верчу и так и сяк — и всегда кому-то будет плохо. Я не хочу, чтобы кто-то пострадал. Я не сделала ничего плохого и никого не хочу приносить в жертву.

— Однако жертвовать придется, и совершенно ясно кем…

Глаза их встретились.

— Да… конечно.

— Тогда почему ты не пожертвуешь им? Сделай то, что просит полиция. Дай им побольше информации, помоги им засадить его за решетку — и все уйдет в прошлое. Вы с сыном сможете вернуться к привычной жизни.

София взглянула на него с сомнением:

— А ты сам поступил бы так?

— Нет. На этом история не закончилась бы — мне до конца своих дней пришлось бы скрываться, и от полиции, и от людей Гектора. Они не отстали бы от меня.

— Тогда что ж говорить, — равнодушно произнесла она, достала бумажку и протянула ее Йенсу. Он взял записку и прочел: «Будь осторожна».

— Где ты это нашла?

— В своем почтовом ящике.

— Когда?

— Позавчера утром.

— До того, как арестовали Альберта?

Она кивнула. Он разглядывал бумажку, словно силясь увидеть что-то между букв.

— Кто это написал?

— Я не знаю.

Йенс был совершенно сбит с толку. Положив записку на журнальный столик, он наклонился вперед, уперев локти в колени.

— Будь я на твоем месте, я бы собрал максимум информации о самой большой угрозе — таковой на сегодняшний день является полиция. А затем поговорил бы с ними начистоту.

— Каким образом?

Йенс пожал плечами:

— В данном случае хорошо было бы вывести их из равновесия, узнать что-то дополнительно…

— А потом?

Он поднялся с кресла, двинулся в сторону кухни.

— Потом — не знаю…

17

Карлос в новехоньком спортивном костюме сидел за столом и ел суп. Он мог питаться только жидкой пищей. Сидя в кресле и накрыв колени полотенцем, он ел перед телевизором, где шел фильм с участием Теренса Хилла и Бада Спенсера. Бад голыми руками сбивал с ног бандитов под преувеличенные звуковые эффекты. Томные интонации Теренса были полностью испорчены дубляжом. Карлос посмеивался, наблюдая сцены драк. Лицо у него по-прежнему болело.

Зазвонил звонок на входной двери.

Андерс и Хассе дружелюбно улыбнулись, когда Карлос открыл им дверь.

— Карлос Фуэнтес? — спросил Хассе.

Он кивнул. Хассе помахал в воздухе полицейским удостоверением.

— Я Клинг, а это Кланг. Можно войти?

— Полицейские со мной уже беседовали — они приезжали в больницу.

Хассе и Андерс протиснулись мимо Карлоса в квартиру и прошли в кухню. Он с удивлением смотрел на них.

— Что вам нужно?

Клинг и Кланг сидели на табуретках, Карлос стоял перед ними, опершись на мойку.

— И ты не помнишь, как выглядел хотя бы один из них?

Карлос покачал головой.

— Так сколько лет им было на вид?

Вопрос задал Андерс. Карлос задумался.

— Подростки.

— Тринадцать или девятнадцать? — уточнил Андерс.

— Ближе к девятнадцати. Скорее лет по семнадцать.

— Семнадцать? — переспросил Хассе.

Карлос кивнул.

— И они так тебя избили — семнадцатилетние сопляки?

Карлос снова кивнул.

— Надо же! — воскликнул Берглунд.

У Карлоса возникло ощущение, что тот подтрунивает над ним.

— Но что-то ты должен был разглядеть? Хоть одно лицо…

Фуэнтес снова покачал головой:

— Все произошло так быстро…

— Национальность? Они были шведы?

Карлос сделал вид, что думает.

— Кажется, иммигранты. На них были капюшоны. — Карлос почесал ноздрю.

— Вечно эти иммигранты, — буркнул Хассе.

Аск с важным видом листал свой блокнот.

— Так, значит, ты возвращался домой с работы?

— Да.

— Где ты работаешь?

— У меня свой ресторан — «Трастен».

— И в твоем ресторане все в тот вечер было спокойно? Никаких драк? Ничего не произошло?

Карлос снова покачал головой и коснулся пальцами ноздри — быстрым, едва заметным движением.

— Нет. Ресторан закрылся в одиннадцать, я пришел туда, чтобы запереть дверь. Тихий субботний вечер.

— Ясное дело, Карлос, — улыбнулся Андерс.

Тот попытался улыбнуться в ответ.

— Откуда ты родом, Карлос? — спросил Хассе.

— Из Испании. Я из Малаги.

— А разве короля зовут не Карлос?

Фуэнтес пытался уследить за его вопросами.

— Нет, его зовут Хуан Карлос…

— Так, значит, его все-таки зовут Карлос! — обрадовался Хассе.

Допрашиваемый потерял нить разговора.

— Стало быть, ничего не произошло? — снова задал вопрос Андерс.

Карлос посмотрел на Андерса и покачал головой.

— Все как обычно? — спросил Хассе.

Карлос переводил взгляд с одного на другого.

— Я же сказал!

— Дон Карлос! Правда, есть актер из порнухи, которого так зовут?

Карлос посмотрел на Хассе, не понимая, ожидает ли тот ответа на свой вопрос.

— Не знаю, — тихо ответил он.

Андерс оглядел Карлоса:

— Ты когда-нибудь изучал психологию?

— Что?

— Ты изучал психологию?

Карлос покачал головой:

— Психологию? Нет.

Андерс указал на Ханса:

— А мы изучали. Мы психологи. Закончили школу психологии Клинга и Кланга.

Карлос совсем растерялся.

— А там учат, что один из явных признаков лжи — это когда человек чешет ноздрю.

Карлос пощупал свой нос.

— Вот именно. Ты все время чешешь ноздрю, Карлос, — кончик того самого проклятого маленького нерва, который оживает всякий раз, когда мы лжем.

— Я не лгу, — ответил он.

— Насколько хорошо ты знаешь Гектора Гусмана? — спросил Хассе.

— Гектора?

Аск и Берглунд выжидали.

— Старый знакомый, заходит иногда ко мне в ресторан поужинать.

— Как ты мог бы описать его?

— Ничего особенного, обычный мужчина.

— А кто такой обычный мужчина?

Карлос снова почесал ноздрю:

— Самый обычный. Работает, ест, спит… Не знаю…

— Ты встречался с Гектором в субботу?

— Нет.

— Но ведь он был в ресторане?

— Когда я пришел, его уже не было. Я пришел поздно — чтобы запереть двери.

— Кто-то был с ним в тот вечер? Что тебе об этом известно?

Карлос покачал головой:

— Об этом я ничего не знаю.

— Женщина по имени София?

Карлос покачал головой, довольный тем, что ему не приходится лгать.

— Не знаю, — вяло проговорил он.

Андерс поднялся, подошел к Карлосу и стал разглядывать его изуродованное лицо. Карлосу эта назойливость была неприятна, однако он постарался изобразить дружелюбие.

Хассе встал позади Андерса и тоже уставился на Карлоса.

— Били прицельно, — шепнул Андерс.

Карлос вопросительно посмотрел на них.

— Эти подростки, которые на тебя напали. Они били только по лицу?

Карлос кивнул.

— Никаких других травм?

Карлос покачал головой.

— Тебе придется носить вот это.

Андерс протянул ему микрофон.

— Держи его в кармане или где хочешь, но не далее тридцати метров от этой штуки.

Аск показал ему черную коробочку.

Карлос отрицательно замотал головой.

— К сожалению, тебя никто не спрашивает, Карлос. Носи микрофон и помалкивай. Включай его, когда находишься рядом с Гектором и Ароном, заполни его информацией.

Хассе и Андерс повернулись и пошли к входной двери.

— Вы не имеете права… — прошептал Карлос.

Андерс обернулся:

— Имеем. Мы имеем право делать все, что сочтем нужным, — даже альтернативное.

— Какое такое альтернативное?

Хассе быстро шагнул к Карлосу, схватил его за горло и несколько раз ударил кулаком сбоку по лицу. Тяжелые глухие удары пришлись в висок, в ухо и по скуле. Карлос осел на пол. В полуобморочном состоянии он видел, как фигуры Клинга и Кланга исчезают за входной дверью.

Он долго сидел на полу, пытаясь успокоиться. Сердце билось слишком часто. Внезапно он ощутил, как ему сдавило грудь, дыхание стало тяжелым, сердце заколотилось, закружилась голова. С трудом ему удалось подняться и доковылять до ванной. Сердце отчаянно стучало в груди. Дрожащими руками он достал из баночки с сердечным лекарством пять таблеток. Проглотив три, оперся ладонями о край раковины, стараясь глубоко дышать. Вскоре ему полегчало, пульс стал ровнее. Карлос оглядел себя в зеркало. Избитый мужчина. Перед ним стоял выбор из двух вариантов — в будущем, вероятно, к ним добавится еще один, но сейчас их было всего два: Гектор или Ханке. Третий вариант со временем мог оказаться полицией, но он пока не уяснил для себя, что им известно, а что нет. Ему придется остерегаться всех. Карлос попытался оценить шансы Гектора и Ханке — кто из них сильнее, кто победит? Он понятия не имел — даже не подозревал, что именно они не поделили; знал только, что продал своего босса, был избит им за это, а затем удостоился визита полиции, которой кое-что известно.

Фуэнтес посмотрел на свое разбитое лицо. Это сделал Гектор. Может быть, теперь они квиты…

Карлос повернулся и вышел из ванной. Нет, они вовсе не квиты — это он чувствовал сердцем. Однако сейчас не время слушать свое сердце. Он отправился в кухню, открыл бутылку вина и выпил большой бокал. Звонить он никому не будет, надо выждать немного, посмотреть, как будут дальше развиваться события. А потом он решит, на чьей он стороне.

На столе лежала стопка бумаг. Гектор читал. Перед ним сидел на стуле юрист Эрнст. У стола примостился Арон, который прочитывал все бумаги по два раза.

— Я зарегистрировал компании в Восточной Индии и Макао, — сказал Эрнст. — Это инвестиционные компании, владельцами которых записаны ты, Терри, Дафни и твой отец. Тебе принадлежит пятьдесят один процент, твоему отцу Адальберто — сорок пять, которые в случае его смерти наследуешь ты. То же касается и обратной ситуации — в случае твоей смерти твоим наследником становится он. Терри и Дафни владеют на двоих четырьмя процентами и имеют право подписи от имени компаний. Они подписали доверенности, все бумаги у меня здесь…

Эрнст придвинул Гектору четыре листа.

— Все это дает тебе полную власть контролировать все вклады и инвестиции и распоряжаться прибылью предприятия.

— Что произойдет, если и я, и папа умрем?

— Тогда все получит кто-то другой. Кто именно — это ты сможешь решить позже. Все необходимые бумаги у меня здесь — тебе остается только вписать имя и поставить подпись, когда ты определишь, кому ты в этом случае хочешь все завещать.

Гектор пробежал глазами доверенности. Затем сложил бумаги пополам, положил в конверт и убрал в портфель.

У Арона зазвонил телефон.

— Да?

— Мы не сможем достигнуть поставленных целей, — проговорил Сванте Карльгрен и положил трубку.

Он позвонил по указанному номеру, дал им информацию. Они уверены, что он у них в руках, однако они ошибаются. Он просто выгадал себе отсрочку.

Более всего его бесила мысль о той проклятой шлюшке, которая продала его. Он мечтал схватить ее за волосы и изо всех сил бить головой об стенку, чтобы она зарубила себе на носу — никому, ни одной бестии не удалось обмануть Сванте Карльгрена. Однако ей это удалось. Он тяжело вздохнул, чувствуя себя уничтоженным. Кроме того, ему ужасно хотелось убить того человека, который ему угрожал, — убивать его медленно и долго. В последнее время все его сознание было занято одной мыслью — как выбраться из этого дерьма. Он сопоставлял различные идеи, перебирал возможных кандидатов — русская мафия, головорезы на мотоциклах… ведь именно им люди звонят, когда попадают в тупик? Однако в глубине души он понимал, что никто из них ему не поможет. Некоторое время Сванте обдумывал мысль, не застрелить ли шантажиста самому из охотничьего дробовика. Ухоженное ружье хранилось в подвале. Двух выстрелов в лицо вполне хватило бы. Но Сванте понимал, что это бессмысленно: его арестуют, так случается со всеми, кто действует в состоянии аффекта.

Сванте Карльгрен набрал номер — внутренний номер Эстенссона из отдела охраны.

— Да-да? — ответил Эстенссон.

— Это Сванте Карльгрен.

— А, добрый вечер.

— У меня к тебе вопрос — он не касается компании, речь идет о моем друге, которому нужна помощь.

— Так-так.

— Посоветуешь?

— Да… надеюсь, что смогу помочь.

— До того как прийти к нам, ты работал в частной охранной компании, так ведь?

— Точно.

— Как там строится работа?

— Смотря что ты имеешь в виду.

— Вы занимались розыском людей?

— Среди прочего, да.

— Вы проявляли гибкость?

— Поясни свою мысль.

— Вы проявляли гибкость? Более четко я не могу выразиться.

На несколько секунд Эстенссон умолк.

— Берусь утверждать, что проявляли.

— У меня есть друг, которому нужна помощь.

— Ты говорил.

— Ты можешь дать мне имя человека?

— Зивкович, Хокан Зивкович.

— Спасибо.

— Сванте!

— Что?

— Ты ничего не хочешь мне сказать?

Сванте рассмеялся:

— Нет, дело обстоит так, как я тебе сказал. Мне нужно выручить из беды друга. Понимаю, что ты должен был задать мне этот вопрос.

Положив трубку, Сванте набрал номер Хокана Зивковича, представился как Карл XVI Густав и сказал, что ему нужна помощь в розыске человека, имени которого он не знает. Описал внешний вид и указал, на какой машине тот ездит.

— Мы постараемся помочь тебе, однако потребуется надбавка за конфиденциальность.

— Почему?

— Просто потому, что это стоит дополнительно.

Хокан дал Сванте номер счета, и Сванте пообещал, что на следующий же день переведет деньги.

В пустой квартире в пригороде Фаште сидели за компьютерами семь надежных специалистов и, рассчитывая сыграть на понижение, продавали акции «Эрикссона» со ста тридцати шести счетов-депо через зашифрованные соединения. Они подключили финансовые инструменты, которые создали рычаг падения курса акций компании «Эрикссон». Около пяти они закончили работу. Вскоре после этого биржа закрылась. Стоимость акций «Эрикссон» практически весь день оставалась неизменной.

Арон и Гектор наблюдали за процессом. Расставшись, они провели ночь в беспокойном сне, а поутру снова встретились с семью надежными людьми в той же квартире.

Телевизор в углу квартиры показывал утренние новости. Диктор с серьезным лицом говорила о неверных прогнозах в Азии, о других делах, которые никого из них не интересовали. Молчаливая нервозность, оставшаяся со вчерашнего дня, улетучилась. Когда в девять утра открылась биржа, они снова принялись за работу и стали скупать проданные накануне акции и гарантии, весело поглядывая на экран монитора, показывающий динамику стоимости акций компании «Эрикссон», — кривая выглядела, как горка для катания на лыжах.

18

В девять вечера раздался звонок в дверь. За дверями стоял Гектор — с пакетом из продуктового магазина в одной руке и бутылкой шампанского в другой. Улыбка Гектора показалась Софии совершенно искренней, словно он выиграл в лотерею. Мысли беспорядочно закружились в голове. «Альберт… Йенс где-то неподалеку… микрофоны… Только не сейчас…»

— Я принес еду, — сказал он, протягивая ей пакет, который держал в левой руке.

Она попыталась улыбнуться:

— Привет, Гектор! Что привело тебя сюда?

— Не хотелось ужинать в одиночестве.

— А Арон?

— Он где-то рядом.

София бросила взгляд через его плечо:

— Заходи.

Они сидели в кухне. София выставила бокалы, тарелки и приборы. Гектор выложил на стол принесенную еду. Они ели, пили шампанское и разговаривали. София постоянно думала о микрофоне, укрепленном у них над головой в кухонной люстре. Ситуация была слишком напряженной для ее нервов, однако, к ее великому облегчению, Гектор вел себя как обычно. Друг, по-простому зашедший в гости. Он не делал никаких намеков, держался раскрепощенно и излучал спокойствие. Когда она говорила, он больше смотрел на ее губы, чем в глаза.

— Смотри, как все легко, — проговорил он.

София откусила кусочек.

— Что легко, Гектор?

— Сидеть и ужинать вдвоем, ты и я. — Его тон изменился, зазвучал серьезнее.

Она занервничала, чуть улыбнулась:

— Да… легко.

— София!

— Что?

Гектор пытался подобрать подходящие слова.

— Я хотел купить тебе подарок — может быть, украшение…

Она попыталась возразить, но он сделал жест рукой, попросив не перебивать.

— Подарить тебе что-нибудь особенное — пригласить тебя в поездку, в театр, на прогулку с обедом, даже не знаю. Но каждый раз, когда я уже почти решился, рождаются сомнения. Я начинаю думать, что это украшение, этот поход в театр или что-то еще — для тебя не подходят. Потому что ты — совсем другая, та, которую я совсем не знаю и никогда не смогу завоевать, как бы я ни старался. Поэтому я не решаюсь. Боюсь сделать что-нибудь не так и потерять тебя.

Она сидела, глядя в тарелку, молча жевала, не поднимая глаз на Гектора. Тот заговорил шепотом, чтобы привлечь ее внимание:

— Когда мы поговорим всерьез? Поговорим о нас, о том, что случилось…

— Добрый вечер!

Голос раздался позади них. Внезапно в кухне появился Альберт, словно ниспосланный с небес. Он вопросительно посмотрел на Софию, потом перевел взгляд на Гектора.

— Привет, Альберт.

— Здрасте.

— Это Гектор.

— Привет, Гектор, — проговорил юноша будничным тоном. Достал себе тарелку и приборы и тоже сел к столу.

Гектор не сводил с него глаз. Альберт бросил на него короткий взгляд.

— Гектор — а разве это не собачья кличка? — спросил он, накладывая себе еду. Его глаза чуть заметно сверкнули.

— Конечно, — согласился гость. — Это самая настоящая собачья кличка. А вот Альберт… мне кажется, у нас был осел, которого так звали.

И они начали болтать и подшучивать друг над другом, словно понимали друг друга с полуслова, словно всегда были знакомы — объединенные чем-то, в чем сами не отдавали себе отчета.

Гектор смеялся, Альберт балагурил и хохотал. София наблюдала за происходящим с радостной улыбкой и ужасом в душе.

Вечер выдался теплый. Йенс сидел на скамейке на Стоксундской площади. Мимо него прошли несколько нарядно одетых подростков в студенческих шапочках. Одна из девушек с открытой банкой тоника в руке с трудом балансировала на высоченных каблуках. Она что-то кричала остальным, но те, кажется, совсем не слушали ее.

Йенс ждал, пока стемнеет, но темнота не наступала. Дождавшись, пока подвыпившие подростки исчезнут из виду, он поднялся, взял свой черный рюкзак и пошел по узеньким улочкам в сторону дома Софии. Миновав его на почтительном расстоянии, поднялся на холм и зашел в чей-то сад, откуда хорошо просматривалась местность. Судя по всему, семейство отсутствовало. Одинокие маленькие лампочки горели в доме то здесь, то там. Кажется, в этом квартале так заведено, когда дома никого нет. Добравшись до кустов в верхней части газона, Йенс проскользнул в них, лег на живот, достал из рюкзака бинокль и стал оглядывать окрестности.

Обнаружив «Сааб», он настроил фокус и увидел мужчину, сидящего за рулем. Машина стояла в стороне, припаркованная за деревьями. Йенс никогда не обратил бы на нее внимания, если бы специально не высматривал. Он оглядел автомобиль со всех сторон, потом взял шире, ища что-нибудь необычное — например, других людей, но ничего не обнаружил.

План у него был простой — подобраться ближе, сфотографировать неизвестного мужчину, а затем с помощью Харри идентифицировать его. С этого он собирался начать… Вероятнее всего, этот парень в машине — полицейский. Однако Йенс больше не мог полагаться на вероятность. Чтобы разобраться в этой истории, требовались сухие факты.

Оторвав бинокль от глаз, Йенс бросил взгляд в сторону дома Софии, заметил в кухне движение и снова приложил бинокль к глазам.

В окуляре появилась фигура Гектора Гусмана. Этого Йенс ожидал менее всего. Гектор, София и Альберт сидели за столом. Гектор? Тогда где-то поблизости и Арон. Но где? Йенс принялся быстро и интенсивно осматривать местность. Мужчина в «Саабе» находился к западу от дома Софии, Йенс — к северу. Он посмотрел на юг и на восток — ни одной припаркованной на улице машины, нигде никакого Арона. Снова направил окуляры на кухню Софии. Гектора в окне уже нет. Затем снова перевел бинокль на «Сааб» и вновь на восточную часть. Если Арон здесь, ситуация круто меняется.

А вот и он. Йенс увидел его, идущего по улице с восточной стороны. Арон шел прогулочным шагом прямо на полицейского в «Саабе». Йенс следил за продвижением Арона, поспешно прокручивая в голове различные сценарии, и пришел к выводу, что ему остается только одно. Еще раз посмотрел на Арона и на «Сааб», пытаясь выяснить, сколько у него времени. Счет шел на секунды. К тому же он не мог пойти самым коротким путем… и ему предстояло прокрасться незамеченным. А Арон прекрасно слышит, когда кто-то крадется. Проклятье!

Йенс вскочил и понесся по холму параллельным курсом с Ароном, идущим внизу по дороге. Прибавил скорость, тем самым усилив издаваемые звуки, — но на этот риск пришлось пойти, ведь он должен успеть раньше, намного раньше, и приблизиться к машине сзади, чтобы успеть спрятаться до приближения Арона. Так что он бежал по большой окружности — расстояние, которое ему нужно было преодолеть, было вдвое больше, чем у Арона. Ему нужно было двигаться в два раза быстрее — и бесшумно.

Пронесшись через молодые кусты, Йенс пересек несколько чужих садов и некоторое время бежал параллельно дороге, на которой был припаркован «Сааб». Он искал глазами Арона, но не увидел его и стал заворачивать — опять же по кругу. Теперь Йенс взял направление прямо на юг и рванул вниз по склону, покрытому мокрой от росы травой, оставив «Сааб» слева. Поскальзываясь, съезжая вниз, он снова вставал, несясь к «Саабу». Вот вдали на улице показался Арон, который двигался прямо навстречу ему и машине. Йенсу оставалось преодолеть последний открытый участок метров в двадцать. Присев, насколько это возможно, он поспешил вперед, приближаясь к машине сзади наискосок. Йенс надеялся, что человек в машине чем-то занят, что он не станет смотреть в зеркало заднего вида… и что сам он пригнулся достаточно низко, чтобы ускользнуть от внимания Арона.

Йенс нацелился на заднюю дверь, моля бога, чтобы она оказалась не заперта. Схватился за ручку, рванул ее («Спасибо!»), кинулся на заднее сиденье, спрятав голову за спинкой водительского кресла.

— Немедленно уезжай отсюда!

Мужчина за рулем был спокоен и неподвижен.

— Что?

— Заводи машину и сваливай, охранник Гусмана идет прямо тебе навстречу!

Йенс приподнял голову, увидел приближающегося Арона. Мужик за рулем соображал на редкость туго.

— Посмотри налево!

Мужчина сделал то, что он сказал, — и тут до него наконец дошло, в чем дело.

«Сааб» рванул с места и поехал прочь. Йенс продолжал лежать на полу. Открыв рюкзак, он вытащил свою «Беретту 92»[26] и ткнул ею в бок водителя.

— Отверни зеркало.

Прошло несколько секунд, прежде чем тот врубился. Затем он протянул руку и отвернул зеркало, висевшее на переднем стекле.

Некоторое время они ехали вокруг квартала. Мужчина держался на удивление спокойно.

— Давай сюда бумажник.

— Я полицейский, — пробормотал тот, словно спросонку.

— Как звать?

— Ларс.

— А дальше?

— Винге.

Йенс приставил дуло к его голове за ухом:

— Бумажник.

Бумажник лежал на приборной панели. Ларс потянулся за ним, затем повернул руку назад, чтобы Йенс мог его взять.

— Телефон…

Ларс отдал ему свой мобильный телефон. Йенс запихнул все в карман. Затем потребовал отдать оружие, которое разрядил — магазин тут же спрятал в карман, а пистолет бросил на пол.

— Куда мы едем?

— Просто прямо.

Ларс повиновался. Йенс, лежавший под задним сиденьем, не мог видеть, куда они едут.

— Кто ты? — спросил Ларс.

Йенс не ответил.

— Почему ты предупредил меня?

— Заткнись.

Около четверти часа они кружили по улицам, пока Йенс не приказал ему остановиться.

Ларс приблизился к тротуару и остановил машину. Йенс потянулся вперед и вынул ключи из зажигания.

— Сиди и смотри вперед, — буркнул он и, оставив Винге с тысячей вопросов в голове, покинул «Сааб» и скрылся в густой растительности какого-то сада.

Оказавшись вне зоны видимости, Йенс остановился и огляделся. Они снова вернулись в то место, где жила София. Ее дом находился всего в двух кварталах. Полицейский просто тупо ездил по кругу.

Йенс быстро добрался до своей машины, припаркованной на площади. Ему хотелось поскорее уехать прочь — он не имел никакого желания столкнуться с Гектором или Ароном. Плюхнувшись за руль, он повернул к заезду на трассу, достал из отвоеванного бумажника удостоверение личности. Полицейское удостоверение: Ларс Винге. Он посмотрел на фото — да, тот самый парень. Засунув удостоверение обратно в карман, вытащил телефон и стал просматривать телефонную книгу. Обнаружил несколько контактов: Андерс, Доктор, Гунилла, Мама, Сара… на этом список заканчивался. Невероятно бедная записями телефонная книга! Йенс посмотрел последние набранные номера и принятые вызовы. Ларс не много пользовался своим телефоном — только несколько звонков некоей Гунилле. Тогда Йенс перешел на неотвеченные вызовы — три пропущенных звонка от Сары и два от неизвестного абонента.

Проезжая по мосту Стоксундсбрун, Йенс открыл окно и выбросил магазин с патронами и ключи от машины в воду через перила моста.

Альберт оставил их вдвоем, удалившись в гостиную.

— Какой у тебя замечательный сын, — сказал Гектор. Затем он стал говорить о том, как важно еще в молодости научиться правильно относиться к миру — а дальше все само встанет на свои места. Он сравнивал Альберта с самим собой.

София прервала его:

— Гектор, я хочу попросить тебя уйти.

Он не понял:

— Ты хочешь, чтобы я ушел?

Она кивнула. Он вглядывался в ее лицо, пытаясь прочесть в нем что-то.

— Почему?

— Потому что я так хочу. И я прошу тебя больше сюда не приходить.

Гектор разглядывал ее, наморщив лоб и сжав руки.

— Хорошо, — проговорил он наконец, стараясь делать вид, что ее слова не произвели на него сильного впечатления. Потом поднялся, но вместо того, чтобы уйти, остановился у края стола. — Не знаю, в чем я провинился.

София избегала встречаться с ним глазами.

— Ты ни в чем не провинился. Просто я хочу, чтобы ты ушел.

Судя по всему, он расстроился, но не стал устраивать сцен — позвонил по телефону, сказал пару слов по-испански и вышел из дома. К воротам подъехал на машине Арон.

Она еще долго сидела у стола — время остановилось.

— Мам, ты решила умереть в одиночестве?

Сын с разочарованным видом вернулся в кухню и сел напротив нее. Она не ответила — поднялась и стала убирать со стола.

— Чего ты боишься?

— Я не боюсь, Альберт. Просто это моя жизнь, и я сама решаю, чего я хочу, а чего нет. Ты понял?

Она слышала, как жестко и неискренне звучит ее голос.

— А кто он все-таки?

— Я же тебе говорила.

— А по-настоящему?

И снова София не ответила. Более всего на свете ей хотелось сказать: «Альберт, милый, ради бога, помолчи! Они слышат каждое наше слово!»

Однако вместо этого она лишь молча указала пальцем в сторону гостиной, словно желая выгнать вон непослушного ребенка. Альберт был слишком взрослым для такого наказания — даже не понял, что она имеет в виду. Он молча вздохнул, поднялся и вышел из кухни.

София вылила шампанское в мойку.

Квартира напоминала старый склад — открытая, большая, по-спартански обставленная, с колоннами, поддерживавшими относительно высокий потолок. Харри проживал в мансарде на Кунгсхольмене. В этой старой обшарпанной квартире он обитал с тех пор, как Йенс познакомился с ним, — лет пятнадцать, не меньше. Харри был самоучкой и всю свою жизнь проработал частным детективом. В семидесятые и до середины восьмидесятых он действовал в Лондоне, а затем по каким-то загадочным причинам решил вернуться домой.

Харри только что проснулся и бродил по большому открытому пространству квартиры в войлочных тапочках и клетчатом халате. Его редкие волосы торчали на голове ежиком — их хозяина это нисколько не заботило.

— Кофеварка включена, но придется подождать, потому что я забыл обработать ее средством для снятия накипи.

Голос Харри звучал шершаво и хрипло, словно ему нужно было прокашляться.

Электрическая кофеварка в кухонном уголке тревожно шипела и булькала. В комнате было включено четыре компьютера. Харри перебрался к ним, почесал голову.

— Ну что там у тебя? — Он кашлянул.

Они уселись на стулья перед рабочим столом.

— Удостоверение и телефон.

Харри протянул руку:

— Давай удостоверение.

Йенс положил в ладонь Харри полицейское удостоверение Ларса Винге. Харри долго разглядывал его, поворачивая то так, то эдак. Поднес к свету лампы, стоявшей на полке позади мониторов.

— Настоящее, так что парень и впрямь полицейский. Ты его лицо разглядел?

— Сбоку, но на фотографии он.

Харри зевнул и начал стучать по клавишам, поглядывая на документ.

— Как ты все это добыл? Ты вроде говорил, что просто пофоткаешь.

— Ситуация изменилась.

— Бывает, — пробормотал Харри и продолжал постукивать по клавиатуре, не проявив никакого интереса к теме. Выдвинув ящик, расположенный у его ног, он достал потрепанную записную книжку в кожаном переплете, спустил со лба очки и принялся листать страницы, испещренные заметками мелким почерком. Затем повернулся к Йенсу и кивнул в сторону кофеварки, которая перестала шипеть.

Йенс поднялся и пошел туда.

Тем временем Харри нашел то, что искал, ввел на какой-то странице имя пользователя и пароль и нажал на клавишу «ввод». Затем вписал «Ларс Винге» и его личный регистрационный номер. Началась загрузка страницы, и вскоре на экране появилась фотография из паспорта Ларса. Йенс вернулся с двумя чашками кофе.

— Ларс Кристер Винге, полиция общественного порядка, участок Хюсбю, — проговорил Харри.

Подавшись вперед, Йенс стал читать информацию на мониторе.

— Это что за страница?

— Закрытая полицейская база персонала.

Йенс уселся рядом, Харри читал дальше:

— До недавнего времени работал в полиции общественного порядка в Западном округе Стокгольма. Теперь перешел в криминалку, подчиняется непосредственно Национальному управлению.

— Я мало разбираюсь в полицейских, но разве можно так запросто перепрыгнуть из одного подразделения в другое? — удивился Йенс.

— Понятия не имею, — буркнул Харри. — Полицейские… кому это интересно?

Он отхлебнул глоток кофе, поставил чашку на стол и снова принялся работать пальцами по клавишам.

— Тут придется подождать, — проговорил он.

Йенс остался сидеть рядом с ним. Харри пощелкал клавишами, посмотрел на Йенса, еще пощелкал и снова повернулся к нему:

— Там в углу игрушки, пойди поиграй.

Теперь Йенс понял намек.

У стены стоял сложенный стол для пинг-понга. Йенс развернул его и начал играть сам с собой. Пощелкивание мячика показалось ему приятным звуком, на котором хотелось сосредоточиться, — почти гипнотическое ощущение. Йенс ни о чем не думал, лишь посылал мяч в стену и отбивал его. Он ушел в себя, сосредоточился на одной-единственной задаче — показать этому круглому идиоту, что у того нет никаких шансов. Однако не получилось — Харри окликнул его, внимание Йенса на мгновение рассеялось, и шарик выиграл. Отскочив от стола, он укатился на пол и понесся навстречу непонятной свободе.

Когда Йенс снова уселся на стул рядом с ним, Харри показал ему на мониторе несколько страниц, уменьшенных до небольших размеров.

— Ларс Винге — личность ничем не примечательная, ничего интересного на него нет. Он полицейский, переведен из Западного округа в Национальное управление криминальной полиции. Я посмотрел его карточку и обнаружил недавнее посещение врача. Старые карточки не обновляются, так что посещения врача до девяносто седьмого года не видны. Как бы то ни было, он только что обращался к врачу по поводу болей в спине и расстройства сна. Ему назначены «Собрил» и «Цитодон» — судя по тому, что я здесь вижу.

— Что это такое?

— «Собрил» — успокоительное, к нему возникает привыкание… Он относится к бензодиазепиновым препаратам, на него многие подсаживаются.

— А второе лекарство?

— «Цитодон» — это анальгетик, который выглядит, как «Альведон», и имеет такой же вкус… Но в нем содержится кодеин. В организме он превращается в морфин.

— Откуда такие познания, Харри?

— Тебя это не касается, — буркнул Харри. Некоторое время он клацал по клавиатуре, двигал мышку и что-то искал в плоском двухмерном цифровом пространстве. Кажется, он уже сожалел, что так резко ответил другу. — Моя бывшая подружка попала в зависимость от таблеток… Дома у нее хранилась целая аптека. Но от всей этой аптеки ей день ото дня становилось все хуже.

— И что было дальше?

— В конце концов я уже ее не узнавал — да и она сама себя не узнавала.

— Грустная история.

Харри повернулся к Йенсу, взглянул ему в глаза.

— Да, печально, — проговорил он искренне и снова вернулся к компьютеру.

Йенс осторожно следил за Харри. Тот обычно неохотно распространялся о своей личной жизни.

— Значит, это полицейский, подсевший на таблетки? — спросил он.

Харри покачал головой:

— Не обязательно. Человек не подсаживается после первой же таблетки. Большинству удается избежать зависимости, если только они принимают таблетки в небольших количествах и недолго.

— Что еще?

Харри покачал головой:

— Больше ничего — кроме того, что он холост, живет в районе Сёдер и написал небольшое исследование на тему этнических проблем в Хюсбю, пока работал там обычным полицейским… У него права, позволяющие водить такси. С деньгами дело обстоит неважно: судя по выписке с его банковской карты, он иногда покупает фильмы по Интернету и еду в дешевых магазинах.

Йенс прочел секретную информацию на мониторе.

— Мне хотелось бы узнать побольше. Можно выяснить, чем он сейчас занимается? С кем и на кого работает?

— Позвони и спроси, — хмыкнул Харри.

— А что, они ответят?

— Не думаю.

— Хорошо. Тогда проверь, пожалуйста, одну женщину, тоже из полиции, Гунилла Страндберг.

Харри снова заработал на клавиатуре.

— Кто она такая?

— Видимо, начальница. Контактное лицо Софии.

Харри остановился на какой-то странице, прокрутил ее и прочел:

— Гунилла Страндберг, работает в полиции с тысяча девятьсот семьдесят восьмого года. Похоже, прошла обычный путь. Сначала работала в полиции общественного порядка в Стокгольме, потом несколько лет — инспектором в Карлстаде в середине восьмидесятых… Вернулась в Стокгольм, начала работать в криминалке, дослужилась до комиссара… В две тысячи втором году отстранена от работы в ожидании расследования, потом возвращена на должность.

— Что за расследование?

— Не знаю. Это внутренняя база полиции, тут только факты.

— Ты можешь зайти на другую страницу, где есть более подробная информация?

— Нет.

Харри перешел в другое окно, стал искать ее имя. Извлек несколько страниц, уменьшил, расположил рядом на экране.

— Не замужем, живет в Лидингё. У нее есть брат по имени Эрик. В медицинской карточке ничего интересного. Похоже, тетка никогда не болеет. — Харри продолжал щелкать клавишами. — У нее было несколько замечаний по платежам, но финансовое состояние стабильное. Она член «Эмнести»[27] и постоянно переводит деньги в «Хьюман Райтс Уотч»[28] и ЮНИСЕФ. Вероятно, состоит в клубе любителей пионов. Ее имя промелькнуло в списке членов.

Харри потянулся.

— Стало быть, вполне обеспеченная тетка, иногда забывающая оплатить счета, интересуется судьбами мира, редко болеет и любит пионы. Ничего более.

Ларс не был в шоке, даже руки у него не дрожали. Вот так все складывалось у него теперь, когда имелся доступ к «Кетогану». Он не испытывал никаких чувств. Даже когда к его телу приставили холодное дуло пистолета. Пустота…

Сам он не мог даже подобрать подходящего слова для своего состояния. Удивление? Да, пожалуй, он был удивлен. Удивлен тем, что неизвестный вооруженный мужчина ворвался в его машину, отобрал у него телефон, удостоверение и ключи от машины… удивлен.

Сидя неподвижно с открытым ртом, Ларс смотрел прямо перед собой в сумрак ночи. Потянул себя за нижнюю губу. Он чувствовал себя раздавленным — в первую очередь от таблеток, но и от всего остального. Все произошло слишком быстро, за несколько недель он съехал куда-то вниз. То подобие жизни, которое имелось у него раньше, теперь полностью размылось. Отношения разрушились, чувства пребывали в состоянии анархии, а в последнее время моторика начала играть с ним злые шутки. Душа умерла и лежала, погребенная где-то на дне того ада, который творился внутри его. Даже мысли, появлявшиеся в голове, казались теперь какими-то чужими. Словно все то, что в нем еще осталось, было вложено кем-то другим. Он не узнавал сам себя. Это уже не он… но вряд ли кто-то другой. Кто был тот парень? Не похоже, что он из свиты Гектора. Может быть, друг? Друг, который помогает Софии? Но зачем?

Ларс отпустил собственную губу, продолжая смотреть в одну точку. «Удивлен» все же не самое подходящее слово — он вообще никак не отреагировал.

Время утекало прочь. Ларс продолжал сидеть в машине. Однако что-то начало проясняться в его одурманенном мозгу — легкий намек на смысл. Его телефон пропал, бумажник, магазин от пистолета, ключи от машины… все пропало, вместе с его личностью и душой… вместе со всей его предыдущей жизнью. Может быть, это знак? Знак перемен? Именно теперь он мог бы начать все заново, с чистого листа… Выяснить, что на самом деле происходит вокруг него, решить, с кем он.

Внезапно у Ларса мелькнула мысль, что теперь он может повернуть ситуацию в любую сторону. В его сознании возникло продолжение космоса — перед его внутренним взором ясно нарисовалась картина того, что он теперь должен делать и как поступить.

Запустив руку назад, он поднял с пола перед задним сиденьем свой пустой пистолет, вышел из машины, обошел ее и открыл багажник. Закрепил липучки на сумке, в которой стоял приемник для прослушивания, вытащил ее и отошел к ближайшей ограде, поставив сумку за березой. Затем присел и вытащил из своих кроссовок шнурки, связал их по длине, вернулся к «Саабу», открыл крышку бензобака, опустил туда шнурки, вытащил, понюхал — бензин, какой потрясающий запах…

После этого он опустил в бензобак другой конец шнурка, так что лишь несколько сантиметров осталось снаружи. Затем посмотрел на дерево, пытаясь рассчитать свой путь к бегству. У него будет три-четыре секунды. Нет, больше — пять-шесть.

Достав зажигалку, он поджег мокрый от бензина конец шнурка. Шнурок сгорал быстро — куда быстрее, чем он рассчитывал. Ларс кинулся бежать, как никогда в жизни не бегал, — огромными скачками, чувствуя, как паника сжимает затылок.

Взрыв прозвучал глухо и компактно, словно кто-то уронил на квартал тяжелый ковер. Взрывная волна ударила в спину, как порыв горячего ветра, когда он кинулся на землю, накрыв собой сумку с оборудованием. Не поднимаясь, повернул голову.

Несколько секунд над машиной стоял огненный столб. Пламя в его верхней части приобрело форму гриба, языки пламени тянулись вниз и внутрь. Затем столб рассеялся в темноте. «Сааб» пылал. Что-то в нем шипело, щелкало и потрескивало. Заднего стекла не было, крышка багажника сорвалась с одной петли. Начал плавиться пластик, лопались стекла, из левого заднего колеса потекла расплавленная резина. Ларс наблюдал весь этот фейерверк широко раскрытыми глазами.

Софии приснилось, что в подвале дома взорвалась отопительная система. В дверях спальни она столкнулась с сыном.

— Что это было? — спросил он.

— Не знаю.

Она спустилась на первый этаж, но не обнаружила ничего подозрительного. Дошла до подвала, осмотрелась, принюхалась, пытаясь уловить посторонние запахи, — и здесь ничего. До нее донесся голос Альберта, звавший ее сверху.

Выйдя из дому, она увидела всполохи за деревьями в квартале от себя. Сильное, желтоватое свечение.

Они с Альбертом двинулись туда.

Большая группа заспанных людей стояла и смотрела на огонь. Из окрестных улиц к ним подходили все новые и новые зеваки. София увидела, что горит машина — «Сааб».

Альберт встретил приятеля, они стали оживленно болтать и смеяться. Она же не сводила глаз с пылающего автомобиля, слыша вдали вой пожарных сирен, слыша шипение и потрескивание пластика, резины и металла.

Он стоял прямо позади нее.

После взрыва Ларс поднялся и уже собирался уйти, когда у него возникла одна мысль — мысль о том, что она наверняка придет на место происшествия. Тогда он решил остаться, повернулся и спрятался в темноте. Затем он увидел, как из близлежащих вилл стали высыпать люди. Ларс спрятал в кустах сумку, взъерошил волосы и вернулся.

Сейчас он стал жителем этого квартала, который проснулся от взрыва, наспех оделся и пошел выяснить, что же произошло.

Поначалу не увидев ее, он испытал нетерпение. Ларс пытался успокоиться, слушая комментарии других. Народ в основном перешучивался. Кто-то попросил огоньку. Один мужчина произнес что-то про «Сааб», акции и банкротство. Ларс не понял юмора, но остальные, кажется, все поняли. Все новые и новые люди присоединялись к толпе, чтобы поглазеть на странное зрелище. И тут Ларс увидел ее.

София появилась на дорожке сбоку, почти у него за спиной. Он бросил на нее быстрый взгляд, заметил Альберта, идущего впереди нее, увидел весь ее прекрасный образ и поймал себя на том, что улыбается. Сдержав улыбку, отвернулся и уставился на огонь, краем глаза наблюдая за ней. Она остановилась чуть в стороне. Ларс начал потихоньку пробираться через толпу поближе к ней.

Теперь он стоял прямо у нее за спиной, смотрел на ее затылок — ту часть ее фигуры, которая его особенно притягивала. Волосы у нее были собраны в хвостик, затылок оголился. Ларсу безумно хотелось протянуть руку и погладить его, помассировать, запустить палец в маленькое углубление.

— София!

К ней приблизилась женщина в халате:

— Просто безумие какое-то. Что произошло?

Ларс наблюдал за этой сценой.

— Привет, Сисси. Понятия не имею — я проснулась от взрыва.

— Я тоже…

Ларс так долго слышал ее голос в наушниках, наблюдал за ней через телеобъектив, подходил к ней вплотную, когда она спала, но никогда не видел ее такой — бодрствующей, обычной, настоящей. София. Он продолжал следить за ее движениями, за ее поведением, снова невольно улыбаясь.

Сисси достала из кармана халата пачку сигарет:

— Успела прихватить с собой. Хочешь?

— Спасибо.

Женщины закурили, глядя на догорающую машину. Сисси отвела глаза, затянулась, отвернулась и заметила странную улыбку на лице Ларса.

— Чего ты ухмыляешься, черт возьми?

София обернулась и тоже увидела Ларса. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Он поспешно опустил взгляд, повернулся и смешался с толпой.

Сисси снова затянулась.

— Что за мерзкий тип?

София знала… Она догадалась, кто это. Ей стало не по себе. Она думала, что он выше, крепче, больше похож на полицейского. Представляла его совсем не таким. Оказалось, он бледный, ссутуленный, с бегающими глазами и опустошенным выражением лица.

— Не знаю, кто это, — пробормотала она, ища его глазами в толпе. Но Ларс Винге как сквозь землю провалился.

Стена. Водоворот снимков, фамилий, стрелочек и записей… Просто хаос. Ларс постарался нормализовать дыхание, сосредоточился на фотографиях Софии. Отступил на шаг назад, уже почти нащупал какую-то зыбкую связь, осталось только протянуть руку и ухватить… Проклятье! Мысль ускользнула.

Ларс написал на стене: «Мужчина 35–40 лет, швед, вооружен, спокоен». Соединил его линией с Софией. Снова отступил назад, перечитал свою запись, попытался вспомнить. Знаком ли ему голос, услышанный в машине? Его взгляд остановился на фотографии мужчины, с которым София встречалась на Страндвеген. Мысли беспорядочно вертелись в голове. Время утекало между пальцев, сосредоточиться не удавалось. Он снова потерял нить.

Ларс пошел в ванную, приготовил себе очередную дозу. На этот раз ему, кажется, удалось смешать коктейль, улучшающий мыслительную деятельность. Проглотив таблетки, он посмотрелся в зеркало, лениво напевая себе под нос «Нью-Йорк, Нью-Йорк». Ларс был бледный и вялый, с желтыми прыщами вокруг рта — однако собственное отражение в зеркале в данный момент доставляло ему удовольствие.

Снова к стене. Ларс продолжал работать, думать, искать. Он почесывал прыщи, ноги не могли устоять на месте, зубы скрежетали, как у лося. Где же закономерность, которой он не видит? Какой же код зашифрован в его записях на стене? Словно он сам подсознательно создал шифр, скрывающий объяснения всему, что пока кажется непонятным… Возможно, так оно и есть. Тот благословенный ответ на все вопросы — может, он кроется среди всего этого хаоса на стене? Или существуют другие ответы? Ларс почувствовал, как подхлестнутый таблетками мозг заработал было в турборежиме, но тут все оборвалось. Словно Инго Юханссон сошел с картины, прислоненной к стене, и решительно нанес ему правый боковой.

Ларс замер на стуле в неудобной позе, будучи не в состоянии ни думать, ни пошевелиться. Это был умственный нокаут, мозг окутал морфиновый туман. Из уголка рта потекла слюна. Ларс посмотрел на свои ноги, увидел зеленые пятна травы на коленях… как в детстве! Ларс рассмеялся этой мысли — пятна травы на коленях! Доза оказалась слишком велика. Усталость легла непреодолимой тяжестью на затылок и плечи, начала спускаться вниз по телу — в грудь, живот, ноги, стопы, пока не захватила каждый уголок его существа. Ларс соскользнул со стула и оказался на коленях, упал лицом вперед, упершись руками. От такого приземления ладони и запястья пронзила боль.

Под письменным столом он увидел одинокий шнур, ни к чему не ведущий. Ларс смотрел на этот шнур. Целый сонм смутных ассоциаций промелькнул в сознании.

Он добавил «Кетогана» и бензодиазепинов… и чего-то еще. Была не была!

Однако вторая доза не дала желаемого состояния. Вместо этого ему начало казаться, что давление снаружи вот-вот расплющит его. Он не мог пошевелиться, не мог думать — его тело стало тяжелее, чем центр взорвавшейся звезды. И тут снова появился Инго. На этот раз он отпустил какую-то гётеборгскую шуточку, вынес вперед левую руку, сделав обманное движение, и закончил однозначным правым апперкотом. Все погрузилось в темноту.

Телефонный звонок вырвал его из полного беззвучного мрака. Ларс посмотрел на время — похоже, он пробыл в отключке много часов. Телефон зазвенел снова, настойчиво и надрывно. Ларс поднялся на колени. Телефон продолжал орать. Опершись о стол, он тяжело поднялся, на ватных ногах пересек комнату, ощущая боль в спине и коленях.

— Алло!

— Ларс Винге?

— Да.

— Меня зовут Гуннель Нурдин, я звоню из «Счастливой лужайки». С прискорбием вынуждена вам сообщить, что сегодня утром ваша мать умерла.

— А-а… Грустно…

Ларс положил трубку и пошел на кухню, сам не зная зачем. Вероятно, он что-то искал. Телефон зазвонил снова. Он озирался, пытаясь вспомнить, что именно искал. Телефон надрывался. Ларс посмотрел на потолок, затем на пол, поискал там, где стоял, затем повернулся на триста шестьдесят градусов. Телефон продолжал звонить. Нет, он никак не мог вспомнить, что именно искал, хотя мозг работал на полную мощность.

Звонки продолжались. Он снял трубку.

— Алло?

— Это снова из «Счастливой лужайки», Гуннель Нурдин.

— Да-да? — Ларс посмотрел на свои ноги.

— Я не уверена, что вы восприняли мое известие.

— Да нет, вы сказали, что мама умерла.

Щека зачесалась, словно его только что укусил комар. Он с раздражением поскреб ее ногтями.

— Вы не хотели бы приехать сюда? Увидеть ее перед тем, как ее увезут?

Ларс посмотрел на свои руки, увидел кровь под ногтями.

— Нет-нет, не нужно, увозите ее.

Некоторое время Гуннель Нурдин молчала.

— Тем не менее мне придется просить вас приехать, чтобы завершить кое-какие формальности. Подписать бумаги, забрать личные вещи Рози. Сможете подъехать на неделе?

— Да… смогу.

Ларс продолжал бродить по квартире в поисках чего-то.

— Я должна сообщить вам еще одну вещь.

— Да-да?

— Рози… ваша мать покончила с собой.

— Ага… хорошо.

Он снова положил трубку. Что же он искал, черт побери?

Открыв холодильник, Ларс почувствовал приятное дуновение холода. Так он простоял довольно долго — сам не знал, сколько именно. Снова зазвонил телефон, на этот раз еще громче и настойчивее. Ларс стоял и смотрел на холодильный агрегат внутри холодильника, прислушивался к его пощелкиванию.

Телефон орал, буравил ему мозг, нарушал его душевный покой. Ларс услышал свой собственный крик — дикий, звериный вопль ярости. Его удивило, что он может кричать подобным образом — такого с ним ранее не случалось.

— Да!

— Ларс, что произошло вчера? — В трубке звучал голос Гуниллы.

— Вчера? Ничего, насколько мне известно.

— Твоя машина сгорела.

— Моя машина?

— «Сааб», стоявший в Стоксунде, сгорел сегодня ночью.

— Как это случилось?

— Пока не знаем. По показаниям свидетелей, она взорвалась. Когда ты уехал домой?

— Около одиннадцати.

— А оборудование?

— Осталось в «Саабе». А где он теперь?

— Его забрали, он стоит на спецпарковке полиции Тебю. Они намерены его осмотреть, но ты сам знаешь, какая это долгая история.

Об этом он ничего не знал.

— Кто мог это сделать, Ларс?

Он изобразил удивление и растерянность:

— Понятия не имею… Фундаменталисты, подростки… Не знаю, Гунилла.

— Сколько записанного материала пропало?

— Ничего ценного. Я все пересылал в своих отчетах.

Некоторое время начальница еще держала трубку, потом отключилась.

Йенс пытался продолжать спать, но телефон не унимался. Потянувшись за трубкой, он уронил свой будильник, который покатился по полу, и краем глаза заметил положение часовой стрелки. Учитывая тот факт, что из окна струился яркий свет, можно было сделать вывод, что уже давно настал день.

— Да.

— Я тебя разбудила?

— Нет-нет, я давно проснулся.

— Мы можем поговорить?

Йенс пытался собрать мысли в голове.

— Ты звонишь с той трубки, которую я дал тебе?

— Да.

— Я тебе сейчас перезвоню.

Откинув большую белую перину, он спустил ноги на мягкий ковер, покрывавший весь пол. Спальня у него была светлая, создавалось ощущение нахождения внутри кучевого облака. Все белое, кроме картины, нарисованной в приглушенных темных тонах: мастерская копия с его любимого полотна Марка Ротко.[29] Йенс потянулся, поднялся и вышел из комнаты. Почесал затылок, еще раз потянулся. На нем был только один предмет одежды — белые трусы из натурального хлопка, широкие и просторные, с пуговицами, пошитые на заказ вручную в Турции. Он заказал тогда портному двадцать пар и считал это самой своей удачной покупкой из области одежды.

Дойдя до кухни, Йенс открыл ящик, выудил из него новуюсим-карту, разорвал пластиковую упаковку и вставил карту в свой телефон, затем позвонил Софии.

— Сегодня ночью неподалеку отсюда сгорела машина, — сообщила она с места в карьер.

Он остро ощутил, что еще не до конца вырвался из объятий сна.

— Сгорела? В каком смысле?

— Около половины первого я проснулась от взрыва. Мы с Альбертом пошли туда. Там горела машина — «Сааб». Потом приехали пожарные и потушили пламя.

— «Сааб»?

— Да.

— Странно.

— Да уж, ничего не скажешь. Ты имеешь к этому отношение?

— Нет.

Йенс обдумал события вчерашнего вечера.

— Я был там, но за несколько часов до того. Ты все знаешь, я тебя предупреждал.

— Что произошло?

— В этом «Саабе» сидел мужчина, полицейский. Я предполагал подойти поближе, сфотографировать его — сделать это тихо и незаметно для него. Таков был мой план.

— И что?

— Но плану редко удается следовать.

— Так что?

— Я увидел у тебя в кухне Гектора. А потом в квартале от твоего дома появился Арон. Он шел прямо на мужика в «Саабе».

София ждала продолжения.

— Так что я вынужден был убрать оттуда этого полицейского. Заподозри Арон неладное, а тем более обнаружь он прослушивающее оборудование в машине — сама догадываешься, что произошло бы дальше.

— Так что же случилось?

— Я запрыгнул в «Сааб» и заставил его отъехать.

— А потом?

— В нескольких кварталах от твоего дома я выпрыгнул из машины и вернулся в город.

— Только это и больше ничего?

— Да, больше ничего. Я узнал его имя, — добавил Йенс.

— И как же его зовут?

— Ларс Винге.

— Как он выглядит?

— Минуточку…

Йенс вышел в прихожую, достал удостоверение Ларса Винге, положил на столик, сделал снимок без вспышки и переслал ей.

Некоторое время оба сидели молча. Он слышал ее дыхание. Потом в ее телефоне раздался сигнал о получении сообщения.

— Это он. Я видела его вчера в толпе, он стоял среди зевак, пока горела машина.

Ответ поразил Йенса.

— Ты уверена?

— Да. Именно он преследовал нас на «Вольво» в тот вечер, когда пропал Гектор. Я видела его и еще где-то… А он тебя видел?

— Нет, я лежал позади водительского сиденья… — Йенс задумался. — Скорее всего, он сам поджег свою машину.

— Зачем?

— Возможно, почувствовал себя проигравшим, когда я отобрал у него его вещи.

— Что ты у него взял?

— Телефон, бумажник и магазин от пистолета… ключи от машины. Все, что было ему так дорого.

— Йенс, что теперь будет?

Он услышал тревогу в ее голосе.

— Теперь полиция стала еще опаснее?

— Может быть, нам повезло.

— В каком смысле?

— Он решил замести следы, этот твой полицейский Ларс. Скрывает от коллег — возможно, ему просто стыдно, что его облапошили. Поэтому и спалил машину.

— Или наоборот, — тихо произнесла она. — Возможно, твое вчерашнее выступление все испортило, особенно Альберту. Ты думал об этом?

— Думал. Но я сопоставил это с тем, что твои связи с полицией станут известны Арону и Гектору. Это было бы куда хуже.

Йенс слышал, как она шагает по асфальту. Сидел с трубкой в руках и не знал, что еще сказать.

— Что ты будешь делать сегодня? — вырвалось у него. Едва произнеся эти слова, он пожалел о них.

— Сегодня я работаю.

Он пытался найти еще какие-нибудь слова, но так и не нашел.

— Пока, София!

Она отключила трубку.

19

Сара караулила в кафе на другой стороне улицы, откуда хорошо просматривалась дверь подъезда, и видела, как Ларс вышел из дома. Она проводила его взглядом, когда он двинулся прочь по улице. В нем что-то изменилось, движения стали скованными, походка — неуверенной. Вид у него был нездоровый.

Сара дождалась, пока он скроется из виду, поднялась, вышла на тротуар, бросила быстрый взгляд в обе стороны и пересекла проезжую часть. В лифте она сняла солнцезащитные очки, оглядела свое отражение в зеркале. Синяк от удара покрывал всю правую часть лица и ухо. Местами синева начала немного зеленеть. Выглядела она ужасно.

Отперев дверь собственным ключом, Сара вошла в квартиру. Старая нераспечатанная почта лежала горой на полу, тут же стоял стул, заставленный кастрюлями. В квартире повис затхлый несвежий запах.

Она прошла в кабинет. Шторы задернуты, полный беспорядок, неопрятный матрас на полу. Простыня съехала на паркет. Тут же валялась подушка без наволочки, одеяло тоже небрежно сброшено на пол. Тарелки с засохшими объедками, грязные стаканы, скомканные куски хозяйственной бумаги… О боже!

А работа? Повсюду разбросаны бумаги и фотографии… и стена, вся испещренная надписями. Глубоко вздохнув, Сара придвинула к себе стул, уселась на него, озирая весь этот хаос. Внезапно ее охватило чувство скорби — скорби о человеке, который ей когда-то так нравился и который теперь совсем сбился с пути. Его жизнь в полном упадке. Однако грусть была недолгой. Ей хотелось испытывать сострадание к нему, но у нее не получалось — ненависть к нему за то, что он сделал с ней, заслоняла все остальные чувства. Сара посмотрела на снимок женщины, которую, судя по надписи, звали София, и на снимок мужчины по имени Гектор. Еще имена и фотографии — Гунилла, Андерс, Хассе, Альберт, Арон… Еще один мужчина без имени, сидящий на скамейке на набережной. И текст — везде, где только нашлось место, мелким почерком, местами перечеркнут — маниакально перечеркнут. Другие надписи — большими, извивающимися буквами, словно Ларс писал в разном душевном состоянии.

Сара включила его компьютер — пароль помнила наизусть еще с тех пор, когда они работали на нем по очереди. Нажала на клавишу «ввод». Ожидая, пока запустится система, выдвинула верхний ящик стола. Все вперемешку, без всякой логики. В нижнем ящике стола она отыскала большой конверт, на котором кто-то нарисовал цветок. Сара открыла конверт. Распечатанные фотографии в формате А4 — на всех одна и та же женщина. Обернувшись, она посмотрела на стену. София. Сара продолжала перелистывать содержимое папки. Сотни фотографий Софии в различных ситуациях. София на велосипеде, София в кухне — снимок сделан через окно с улицы. София идет по улице, София работает в своем саду. София входит в большие стеклянные двери — кажется, в больницу… София за рулем и… София спит. Какого черта!.. Ее спящее лицо крупным планом. Снимок явно сделан у нее в спальне с близкого расстояния. Это просто болезнь, какая-то одержимость…

Продолжая рыться в ящиках, Сара нашла две пары шелковых трусиков — они были дорогие и фирменные, явно принадлежали не ей. Положив их на место, женщина достала блокнот, пролистала его. Стихи. Почерк Ларса. Убогие стихи, банальные клише: летний луг, глубокий родник любви, твои прекрасные волосы, сметающие все зло мира… мы с тобой, София, против всего мира…

Сара смотрела на все это с отвращением. Тем временем компьютер загрузился. На рабочем столе виднелось множество папок, помеченных датами. Она открыла одну из них. В папке оказалось огромное количество аудиофайлов. Сара кликнула на первый попавшийся — звуки потекли из колонок компьютера. Поначалу — ничего особенного, потом шаги по паркету, где-то открылась дверь, через некоторое время кто-то включил телевизор и хорошо знакомый голос женщины-диктора где-то вдалеке начал зачитывать новости. Оставив файл воспроизводить эти бессмысленные звуки, Сара поднялась и стала рассматривать лица на стене.

Она знала, что Гунилла — начальница Ларса, а вот остальные… Андерс и Хассе — кажется, его коллеги…

Все вертелось вокруг Софии. Сара проследила за стрелочками, прочла записи Ларса. В ее сознании начала складываться картина…

— Альберт, иди ужинать!

Сара вздрогнула от неожиданности — ясный женский голос, донесшийся из колонок, прозвучал совсем близко. Сара стала слушать дальше. Услышала, как кто-то — София? — достает из шкафа тарелки. Далее последовала тишина, потом файл закончился. Сара подошла к компьютеру, выбрала другой файл, услышала телефонный разговор — София разговаривала с кем-то хорошо знакомым, смеялась, задавала короткие вопросы. Похоже, сплетничала с подругой об общем знакомом, опозорившемся на вечеринке. Сара кликнула по другому файлу. Здесь София проверяла у юноши уроки — задавала вопросы по поводу Второй мировой войны. Тот уверенно ответил на все вопросы, споткнулся лишь на пакте Молотова — Риббентропа. На стене Сара увидела фотографию подростка. Альберт. Вид у него был бодрый и довольный. Она выбрала очередной аудиофайл — музыка, играющая где-то в доме. Новый файл — Альберт с приятелем жуют бутерброды, грубые подростковые шуточки, взрывы смеха. Еще один файл. Сначала тишина, потом звук пощечины. Разговор между парнем и Софией. Сара различила такие слова, как «изнасилование», «доказательства», «полиция», «Центральный округ», «допрос»… Сара внимательно слушала, потом еще и еще — прокрутила этот файл пять раз. Господи боже…

Она перекопировала как можно больше файлов на флешку, достала из кармана телефон и сфотографировала стену, фотографии, стихи…

Прежде чем уйти, Сара постаралась скопировать как можно больше.

Он забрал свой «В70». Автомобиль стоял там, где он его оставил неделю назад, — на парковке в районе Аспудден.

Машину Ларса слегка занесло у дома престарелых «Счастливая лужайка». Он резко затормозил, с удивлением оглядел длинный тормозной путь. Очевидно, он ехал куда быстрее, чем ему казалось. Потеря ощущения скорости — в центре города? Въехав на гравиевую дорожку, Ларс едва успел остановиться в нескольких сантиметрах от припаркованной впереди машины. Двое подростков, проходящих мимо, с одобрением показали ему большой палец. Ларс колебался слишком долго. Если бы он тоже поднял большой палец, его ответ последовал бы с большим опозданием.

Войдя в здание, он разыскал медсестру, представился и сообщил, что приехал забрать личные вещи матери. Медсестра кивнула, пообещала отпереть ему дверь. Ларс последовал за ней. У медсестры был огромный зад, от которого он буквально не мог оторвать глаз. Медсестра отперла комнату Рози, и Ларс вошел внутрь.

— Спуститесь к администратору, когда закончите, — надо подписать кое-какие бумаги.

Едва закрыв за собой дверь, он пошел в спальню, открыл ящик, в котором Рози хранила свои рецепты, и забрал всю пачку. Быстро перелистал их — «Ксанор», «Люрика», «Собрил», «Стесолид», «Кетоган».

Засунув рецепты во внутренний карман куртки, Ларс отправился в ванную. В шкафчике он обнаружил «Депоплан», нераспечатанную упаковку «Риталина», всякую прочую ерунду, «Гальцион» и «Флюсканд» в отдельных блистерах, без коробочек. На верхней полочке стояла банка. Ларс потянулся за ней, прочел на этикетке — «Гибернал». Баночка показалась ему знакомой, она была старого образца. «Гибернал»… какие-то воспоминания пронеслись в голове и растаяли. Он распихал все по карманам. На средней полке, позади стаканчика для чистки зубов, — еще что-то. Тоже какая-то старообразная баночка. «Литиум» — это классика жанра.

В дверь постучали. Ларс поспешно привел шкафчик в порядок, зачем-то спустил воду в туалете.

За дверью стоял мужчина с бородкой, в черной рубашке. Маленький белый квадрат на воротничке освещал его лицо.

— Ларс Винге? Я Юхан Рюден, пастор.

Ларс уставился на него.

— Можно войти?

Ларс попятился, впуская пастора в комнату, закрыл за ним дверь. Юхан излучал любезность и дружелюбие:

— Примите мои соболезнования.

Ларс не сразу понял, что его собеседник имеет в виду.

— Спасибо.

— Что вы испытываете?

«Что вы испытываете?» Что?..

Ларс пытался найти, что ответить, но поймал себя на том, что не испытывает никаких чувств. Но ведь об этом он не может заявить? Он посмотрел в глаза пастору. Что-то начало расти в Ларсе — то его качество, которое столько раз его выручало: умение лгать.

Ларс вздохнул:

— Что чувствуешь, когда умирает близкий человек? Пустоту, горе… скорбь…

Юхан кивнул, словно прекрасно понимал, что имеет в виду Ларс. Тот продолжил, склонив голову:

— Но… даже не знаю…

Он проговорил это тихо, довольный своей актерской игрой. Снова поднял глаза на лицо пастора Юхана, излучавшее человечность, достоинство и доверие. Страшно подумать, сколько времени он, должно быть, потратил, отрабатывая это выражение лица дома перед зеркалом.

— Да, Ларс, откуда мы можем это знать.

Ларс напустил на себя грустный вид.

— Твоя мать решила сама прервать свою жизнь… Ты не должен чувствовать в этом свою вину. Она была больна и устала — почувствовала, что ее жизнь закончилась.

— Бедная мама, — прошептал Ларс.

Он снова посмотрел в глаза пастору, увидел, что тот поверил ему. Пастор верил Ларсу — и верил в Бога.

Ларс покинул «Счастливую лужайку», не оглянувшись назад. Доехав до ближайшей аптеки, он выкупил препараты по всем рецептам в надежде, что фармацевт не станет проверять рецепт по компьютеру и не увидит, что получательница лекарств уже мертва. К счастью, проверять никто ничего не стал. Вперед, с новым запасом в кармане!

Человек представился как Альфонсо. Он был молод, на вид лет двадцать пять, и улыбался самоуверенной улыбкой, словно считал, что жизнь — потрясающе забавная штука.

— Гектор, — представился Гусман, когда Альфонсо пожал ему руку.

Альфонсо оглядел его офис, уселся на стул:

— Книги?

— У меня свое издательство, я издатель.

Посетитель улыбнулся.

— Издатель, — негромко повторил он себе под нос.

Гектор разглядывал Альфонсо — ему почудилось родственное сходство.

— Ты похож на дядю.

Молодой человек бросил на него наигранно обиженный взгляд:

— Надеюсь, что не очень.

Они снова улыбнулись друг другу.

— Как поживает дон Игнасио?

— Великолепно. Только что купил себе новый самолет — счастлив, как ребенок.

— Это радует. Передай от меня привет и поздравления. — Гектор выпрямился на стуле: — Давай поговорим о твоем деле, а потом я могу пригласить тебя на ужин, если у тебя нет других планов на вечер.

— Спасибо за приглашение, Гектор, но не сегодня. Стокгольм полон моих соотечественников, с которыми мне нужно встретиться.

— Ты приехал надолго?

— В этом городе живет женщина, к которой я испытываю ужасную слабость. У нее я и остановился. Сегодня утром возникла мысль, что мне так нравится просыпаться там и завтракать с ней — похоже, я задержусь дольше, чем планировал.

— Тогда мы успеем поужинать в другой раз.

— Очень вероятно. И наверняка договоримся по поводу моего дела.

Они не сводили друг с друга глаз. Тон Альфонсо изменился.

— Дон Игнасио волнуется, — тихо проговорил он. — Его интересует, почему вы перестали заказывать у него товар. Как мы понимаем, ваши запасы на складе в Парагвае должны были закончиться, однако ни от тебя, ни от твоего отца запросов не поступало. Мы хотели бы убедиться, что все под контролем… Знать, что происходит, и увериться в том, что с вами все в порядке.

Гектор закурил сигариллу:

— У нас возникли проблемы на нашем пути в Европу.

Альфонсо ждал продолжения, покуда Гектор делал затяжку.

— Линия перебита…

— Кем?

— Немцами.

Молодой человек продолжал выжидающе смотреть на Гектора:

— И что?

Гектор выдохнул облако дыма.

— Это запутанная история. Мы только что снова взяли ситуацию под контроль, однако хотим выждать, пока все уладится.

— Как долго?

— Не знаю.

Альфонсо кивнул:

— Дон Игнасио будет рад услышать, что с вами все в порядке… однако теперь, когда я убедился, что с вами все хорошо… позволю себе выразиться так: дон Игнасио считает, что существует договор. По этому договору мы снабжаем вас витаминами и транспортируем их в Сьюдад-дель-Эсте. Это периодичная сделка, которая сейчас по каким-то причинам застопорилась. Дон Игнасио пока не хочет заходить слишком далеко и называть это нарушением договора. Но… В общем, ты понимаешь.

Гектор потянулся на стуле:

— Я не считаю это договором. Мы не оговаривали время. Мы оговаривали только цену. Дон Игнасио всегда получал от нас оплату за свой товар, не так ли?

— И он очень благодарен за это.

— А мы благодарны за то, что с вами так легко иметь дело, — проговорил Гектор.

Альфонсо был элегантно одет и прекрасно воспитан. Он был хорош собой — густые черные волосы, выраженные черты лица, отчетливый подбородок, скулы, придававшие его лицу приятный оттенок мужественности. Женщины наверняка считали его красавцем. Несмотря на постоянную улыбку, он производил впечатление человека спокойного. Однако за внешним фасадом Гектор видел признаки безумия, которые умел различать в человеке даже на многокилометровом расстоянии. Он отметил это, едва Альфонсо переступил порог. С первого взгляда увидел эту черту в доне Игнасио Рамиресе, когда впервые повстречался с ним десятью годами ранее. Гектор любил в людях это качество — оно давало ощущение единения, почти родства. Гектор решил про себя, что Альфонсо ему нравится.

— У нас проблема, — проговорил молодой человек.

Гектор пожал плечами:

— Я не вижу в этом никакой проблемы. Воспринимайте это как паузу.

— В нашем языке такого слова не существует. Дон Игнасио рассчитывает на ваши деньги — в обмен на свои услуги. Если вы хотите сделать перерыв, как ты говоришь, то это не должно влиять на наш договор.

— Однако, дорогой Альфонсо, у нас нет никакого договора.

— Дон Игнасио считает, что договор есть, а когда он что-то считает, это обычно так и есть…

Гектор задумался.

— Я могу тебе что-нибудь предложить?

Альфонсо отрицательно покачал головой.

— Что у вас за проблемы? Может быть, мы можем помочь? Эти немцы, которые создают вам неприятности, — вдруг мы сможем на них повлиять?

Некоторое время Гектор обдумывал его предложение, прекрасно понимая, что помощь колумбийцев обойдется ему в кругленькую сумму.

— Нет, мы справимся сами — проблема невелика.

— Рассказывай…

Гектор затянулся своей сигариллой:

— По причинам, которые нам до сих пор не известны, они вмешались в наши дела, чтобы забрать себе наш бизнес — действуя подкупом и угрозами в наших рядах. Затем мы отобрали все назад, но не обошлось без заварушки. Капитан корабля, который мы до сих пор использовали, хотел бы некоторое время не светиться.

Альфонс что-то прикидывал в уме.

— Тогда есть две альтернативы, — проговорил он.

Гектор ждал продолжения.

— Либо вы позаботитесь о том, чтобы заплатить, а мы пополним ваш склад в Парагвае, и вы сможете вывести товар на рынок до нашей следующей поставки…

— Или?

— Или мы свяжемся с вашими немецкими друзьями — похоже, они больше интересуются бизнесом, чем вы.

Гектор и Альфонсо внимательно изучали друг друга. Гектор вздохнул, улыбнулся при мысли, что так легко попался в ловушку.

— Мы продолжим работать как раньше, — сказал он. — Вы пополняете склад, мы высылаем деньги — только дайте мне немного времени.

Молодой человек жестом поблагодарил.

— Так как ты намерен общаться со своими соотечественниками в Стокгольме? — спросил Гектор. — Нужны ли тебе рекомендации?

— Нет, они уже заказали столик в каком-то ресторанчике, где мы будем ужинать. — Альфонсо бросил взгляд на свои часы. — А затем мы отправимся танцевать сальсу в клуб, название которого я не запомнил. Хочешь составить нам компанию?

— Спасибо, но я занят другими делами.

— Тогда закончим наши дела до того, как я улечу домой?

— Когда тебе будет удобнее.

Несколько мгновений Альфонсо разглядывал Гектора.

— Ты очень хороший человек, Гектор Гусман.

— Ты тоже, Альфонсо Рамирес.

Альфонсо покинул офис Гектора, вышел на улицу и двинулся вправо. Дождавшись, пока элегантный колумбиец отойдет достаточно далеко, Хассе Берглунд поднялся, свернул газету, которую перелистывал, и двинулся за ним.

В кармане у Гуниллы завибрировал телефон. Номер на дисплее был ей незнаком.

— Слушаю!

— Это Гунилла Страндберг?

— А кто ее спрашивает?

— Меня зовут Сара Юнссон, и мне очень нужно с вами встретиться.

— Мы знакомы?

— Строго говоря, нет. Но мой бывший бойфренд работает на вас.

— И его зовут…

— Ларс Винге.

Последний кусочек мозаики встал на место. Гуниллал знала, что девушка Ларса — журналистка. Он что-то рассказывал про нее на интервью, и Гунилла проверила ее: Сара Юнссон, журналистка на вольных хлебах, публикуется редко.

— Хорошо. Что-то случилось?

— Да.

— А именно?

— Я хотела бы встретиться и поговорить.

Гунилла обратила внимание на ее тон — напряженный и нервный. Свою нервозность женщина пыталась скрыть за деланой решительностью.

— Сара, где ты предлагаешь встретиться?

— На Юргордене, у ресторана «Юргордсбрюнн».

— Хорошо. Когда?

— Через час.

— Дело настолько срочное?

— Да.

— Договорились.

Закончив разговор, Гунилла улыбнулась, но улыбка тут же угасла.

Эрик и Гунилла припарковали машину перед рестораном. Сара Юнссон уже ждала их. На ней были застиранная блузка из какого-то дешевого сетевого магазина, юбка, доходившая до колен, и солнечные очки. Она забыла побрить ноги, а волосы на затылке были небрежно схвачены в хвостик.

Здороваясь, они обнаружили, что рука у Сары холодная и влажная. Ее страх был виден невооруженным глазом — солнечные очки не могли его скрыть.

— Ну что ж, Сара, пойдем внутрь и присядем? — спросила Гунилла.

— Нет. Мне хотелось бы пройтись.

— Конечно, погода отличная.

Они не спеша направились к небольшому мосту через канал.

— Как давно вы с Ларсом вместе?

— Мы с ним расстались.

— Грустно.

Сара была погружена в свои мысли. Гунилла и Эрик отметили это, быстро переглянулись.

— Даже не знаю, с чего начать, — проговорила Сара, когда они перешли по пешеходному мосту на другую сторону.

Гунилла терпеливо ждала.

— Ларс сильно изменился.

— В каком смысле?

— Не знаю, да это и неважно, но произошедшие в нем перемены заставили меня искать ответ. — Сара по-прежнему нервничала. — Он все так же работает на вас, не так ли?

Гунилла кивнула.

— Тогда вы как никто знаете, что он много отсутствует дома, работает вечерами и ночами, днем отсыпается… Мы с ним потеряли контакт.

— Если хочешь, я могу изменить его расписание…

Сара покачала головой:

— Речь не об этом. Я же сказала, что мы больше не живем вместе… — В ее голосе прозвучал оттенок обиды.

— А почему, можно спросить?

Сара повернулась к Гунилле, остановилась и сняла очки. Гунилла увидела ее заплывший глаз.

— Что произошло?

— А как вы думаете?

Гунилла разглядывала синяк у нее под глазом:

— Ларс?

Сара не ответила, снова надела очки и пошла дальше.

— Я начала рыться в его вещах, ища ответ, хоть какое-нибудь объяснение, почему он так изменился.

Гунилла слушала.

— Чем больше я искала, тем больше понимала, что он занимается чем-то иным, помимо… как бы это лучше сказать… помимо своих основных обязанностей.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что теперь я представляю себе, что происходит.

— Так-так, и что же именно?

Сара, которая до этого шла, опустив глаза в землю, посмотрела на Гуниллу:

— Я журналистка.

— Это мне известно.

— Как журналистка я обязана предавать гласности случаи злоупотребления властью и служебным положением.

Гунилла приподняла одну бровь:

— Звучит гордо.

Сара набрала воздуха в легкие:

— Я знаю, чем вы занимаетесь… Вы прослушиваете, преследуете людей и угрожаете им.

— Что-то я не понимаю, о чем ты говоришь, — произнесла Гунилла.

— Я имею в виду Софию. И еще Гектора.

Сара не имела ни малейшего понятия о взаимосвязях. Ей известны были имена — и еще та смутная информация, которую она получила, прослушивая аудиофайлы на компьютере Ларса. Она знала, что осуществлялось прослушивание, а также располагала давней информацией о Гунилле, почерпнутой из полицейской базы данных. Однако в ее планы не входило рассказывать об этом Гунилле. Это был ее звездный час — скандальная статья, которая уведет ее с унылых последних страниц, посвященных культуре, прямо на первые полосы! Она станет известна своими журналистскими расследованиями, станет борцом за справедливость, раскрывающим противоправные действия полиции и власти в отношении простых граждан. Это ей больше подойдет, здесь она чувствует себя как рыба в воде — она такая, Сара Юнссон.

Гунилле удалось скрыть свое удивление.

— Я могу сказать, что мы занимаемся расследованием множества разнообразных дел, и некоторые находятся на той стадии расследования, когда все материалы следствия проходят под знаком высокой секретности. Публикация таких материалов является прямым нарушением закона. Если ты хочешь получить информацию, то ты ее получишь, но со временем, а не сейчас, когда это может нарушить ход следствия и серьезно помешать сотрудникам, которые его ведут.

Сара выложила свой следующий козырь.

— А Альберт? Допрос в полиции Центрального округа… Изнасилование… Ему всего пятнадцать лет!

Гунилла уставилась на Сару. Та внимательно следила за ее реакцией. Неужели она попала в точку? Похоже…

— Что ты сказала?

— Вы слышали, что я сказала.

Эрик попытался спасти ситуацию:

— Мы ведем расследование. Пока оно не окончено, материалы подпадают под закон о конфиденциальности. В этом деле есть деликатные моменты. Если ты что-то видела или слышала, изволь держать это при себе, пока мы не дадим знать, что можно это опубликовать, — сказал он.

Теперь Сара держалась спокойно. Ей показалось, что она попала в точку, и она вглядывалась в лицо Гуниллы, ища подтверждения.

— «Жучки», незаконное прослушивание, София… К чему приведет весь этот беспредел?

Гунилла продолжала смотреть на Сару, в глазах у нее промелькнула грусть.

— И что?

Нервозность Сары улеглась, она решила пустить в дело свой козырной туз.

— Патриция Нурдстрём — это имя вам что-нибудь говорит?

Гунилла пыталась удержать равнодушное выражение лица, но вместо этого получилась улыбка, безрадостная и неестественная.

— Патриция Нурдстрём пропала пять лет назад, — продолжала Сара. — Она пропала, когда вы работали с ней. Ничто не указывает на то, что ее исчезновение связано с королем ипподромов, — она пропала, когда вы с ней работали. С Софией будет то же самое? Она тоже исчезнет?

Сара блефовала по-крупному. На самом деле она понятия не имела, о чем говорила, — у нее было лишь ощущение того, что тут что-то нечисто, возникшее еще тогда, когда Ларс начал заниматься этим делом. Его за один день перевели из полиции общественного порядка в управление криминальной полиции — просто невероятно. И потом он перестал быть Ларсом, стал другим человеком — тоже невероятно…

Гуниллла не сводила глаз с Сары. Затем повернулась и пошла прочь. Даже Эрик был удивлен этим ее поступком, но ему оставалось лишь последовать за ней.

Когда они выехали с парковки и направились в сторону центра, у Гуниллы было очень грустное лицо.

— Глупая безмозглая девчонка, — пробормотала она себе под нос.

Эрик молча сидел за рулем.

— И почему именно сейчас? — продолжала она.

Эрик понимал, что она не ждет от него ответа.

— Как она не понимает! — Гунилла смотрела прямо перед собой. — Неужели опять все то же самое…

Они миновали башню Какнэстурнет.

— Как ей удалось все это выведать? — Женщина вздохнула и глубоко задумалась. — Проклятье, — чуть слышно прошептала она наконец.

— А Патриция Нурдстрём? Про нее-то она как узнала? — спросил Эрик.

Гунилла опустила солнцезащитный козырек.

— Это можно прочесть в полицейской базе. Там остались кое-какие мелочи, которые мне так и не удалось убрать. Даже не знаю, как она добралась до этих сведений, — возможно, просто затребовала их. Но это уже не имеет значения. Она поняла некую связь, для нее не предназначенную.

— Ларс помогал ей в этом?

— Не знаю… не думаю. Ты сам видел, что он с ней сделал.

Гунилла снова задумалась.

— Что она говорила перед там, как упомянуть Патрицию?

— «Жучки»…

— А перед тем?

— Альберт…

— Откуда она может знать про Альберта?

У Эрика не было ответа на этот вопрос.

Гунилла вздохнула, подняла солнцезащитный козырек.

— С Ларсом подождем. Пока понаблюдаем за ним… как обычно. А вот с Сарой…

Эрик выехал на Страндвеген.

— Похоже, пора посвятить в дело Ханса.

Эрик что-то промычал в знак согласия.

— Проклятье, — снова прошептала она себе под нос.

Ральф Ханке пребывал в отвратительном настроении. Как всегда, когда с ним это случалось, он уходил в зловещее молчание. Его окружение воспринимало это как скачок напряжения в высоковольтных проводах — все старались не попадаться ему на глаза.

Из панорамного окна в квартире на седьмом этаже открывался вид на самый центр Мюнхена. Небо было пасмурным. Нижние края серых облаков висели почти на уровне лица Ральфа. Находись его офис несколькими этажами выше, из окна вообще ничего невозможно было бы увидеть — что, наверное, имело бы и свои плюсы. Часто, когда Ральфу не удавалось привести в порядок мысли, он подолгу стоял и смотрел на этот вид. Он редко что-то замечал — просто ему лучше всего думалось, когда мир находился немного под ним. Сегодня он надел на себя вязаный джемпер на пуговицах. Такое случалось с ним нечасто, но, когда он его надевал, ему становилось хорошо — возможно, от того, что можно было отдохнуть от костюма, почувствовать себя свободнее. Однако этот джемпер умел к тому же определенным образом влиять на его настроение. Мысли прояснялись, возвращалось хладнокровие, появлялась злость — как сегодня. А ясная, холодная мысль, продиктованная злостью, значительно облегчала жизнь.

Зашуршал внутренний телефон.

— Господин Ханке? — Кабинет заполнил спокойный голос его секретарши.

— Да, фрау Вагнер.

— Господин Гентц ждет.

Дверь кабинета открылась, вошел Роланд Гентц, прошел по паркету, уселся в кресло и достал из портфеля документы. Они никогда не здоровались. И не по невежливости; просто между ними существовала молчаливая договоренность, что в работе они такие — ни с кем не здоровающиеся мужчины.

Ральф остался стоять у окна. Унылая погода в сочетании со всеми проблемами заставила его подумать о бокале вина. Он снова окинул взглядом город.

— Хочешь выпить?

Роланд поднял глаза от бумаг, удивленный вопросом.

— Когда мы перестали выпивать днем? — спросил Ральф.

Гентц задумался.

— В середине девяностых. Кажется, примерно тогда же, когда исчезли галстуки.

Ральф направился к своему рабочему столу.

— Две хорошие привычки, — вздохнул он и уселся. — Ну?

— Конечно, почему бы нет?

Ральф нажал на кнопку внутреннего телефона:

— Фрау Вагнер, два виски безо льда.

— Да, господин Ханке.

Ральф уселся в позу терпеливого ожидания, сложил руки. Роланд пролистал свои бумаги.

— Мы получили оплату за три галереи в Великобритании… В Гамбурге по-прежнему проблемы со строительством моста. Там неполадки с гидравликой, это потребует времени. Контракт с американцами будет наш, но и здесь следует запастись терпением — все хотят поучаствовать.

Ральф почти не слушал его. Развернувшись на стуле, он снова смотрел в окно. Роланд продолжал бубнить свое. Через несколько минут Ральф прервал его:

— Это подождет… Что происходит в Швеции?

Роланд поднял глаза от бумаг:

— В Швеции? Ничего нового.

— Каковы последние сведения?

Роланд попытался собраться с мыслями.

— Приятель Михаила лежит в больнице.

— Он не заговорит?

— Нет. — Роланд отрицательно покачал головой.

— Откуда ты знаешь?

— Михаил ручается за него.

— Они пока молчат.

Гентц не ответил.

— А этот посредник — торговец оружием?

Роланд выпрямился на стуле:

— Ральф, можно я выскажу свое мнение?

Хозяин офиса продолжал смотреть на город:

— Пожалуйста.

— Почему бы нам не отказаться от всей этой затеи? Она мешает нашему бизнесу; это фактор риска, который нарастает с каждым днем, а ценность самого проекта ничтожно мала. Давай оставим это дело и сосредоточимся на важном.

Ральф повернулся на стуле лицом к Роланду:

— Как звали того человека, которого мы купили?

— Карлос. Карлос Фуэнтес.

— Кто он?

— Фигура средней величины. Владеет несколькими ресторанами. Он у Гектора на подхвате — в каком плане, я до конца не знаю.

— Давай используем его более широко.

— Думаю, он уже израсходован.

— В каком смысле?

— Именно он заманил Гектора в ресторан, где его взяли Михаил с напарником. Они ведь не дураки и поняли, что это не случайное совпадение.

— Он уже мертв?

Роланд пожал плечами:

— Вероятно…

Раздался легкий стук в дверь. Фрау Вагнер вошла, неся на подносе два стакана виски. Поставив их перед мужчинами, она вышла.

Они не стали пить сразу, сначала понюхали содержимое своих стаканов. Ральф выпил первым, потом Роланд. Проглотив, они сохранили во рту послевкусие. В этом самая сильная сторона виски — вкус, создающий фальшивые воспоминания и драматично прекрасные чувства к чему-то, что недоступно никому из живущих. Возможно, именно поэтому некоторые романтические натуры спиваются на этом напитке.

Они поставили свои стаканы.

— У нас есть кто-нибудь в Испании? — спросил Ральф.

— Что ты имеешь в виду?

— Человек типа Михаила?

Роланд покачал головой:

— Нет, в Испании у нас такого человека нет.

— Позаботься о том, чтобы его найти. Я хочу, чтобы у нас был кто-то, кто ждет указаний. Кого мы могли бы ввести в игру мгновенно, если это понадобится.

— Его роль?

— Насилие. Пусть их даже будет двое или трое.

— Я не согласен, — тихо проговорил Гентц.

Ральф ничего не ответил. Снизу до них доносились звуки самой центральной части Мюнхена.

— А эта женщина? Кто она, что мы о ней знаем?

— Ничего… Просто женщина. Ты хочешь, чтобы я навел о ней справки?

Ральф подумал, снова поднес стакан ко рту:

— Да, пожалуй.

20

Только что раскрылся белый пион. Он был невероятно прекрасен — огромный, идеально симметричный и завораживающий. Томми Янссон долго его разглядывал. Он сидел, откинувшись в белом садовом кресле в саду Гуниллы. Маленький чайный столик был накрыт в беседке — уютном уголке сада, где пахло розами и клематисом.

Томми Янссон был начальником отдела в службе разведки Национального управления криминальной полиции — того самого отдела, в котором последние четырнадцать лет работала Гунилла. Он был ее формальным начальником — старый боевой волк, разъезжавший на американской машине и носивший в кобуре 357-й.[30] В жизни он был наивен, как ребенок, но в работе — крутой профессионал. Она очень ценила его как начальника и коллегу, к тому же считала своим другом.

Гунилла выставила на стол целое блюдо свежеиспеченных булочек с корицей. Томми дождался, пока она тоже сядет напротив него за столик.

— Я слыхал, они называют тебя Мамой.

Женщина улыбнулась.

— Кто это говорит?

— Твой брат. Я позвонил ему по дороге сюда, чтобы сориентироваться, как у вас идут дела.

Гунилла резко выпрямилась.

— Почему ты позвонил ему?

— Просто взял и позвонил.

Гунилла налила английского чая в чашку Томми. Тот некоторое время прихлебывал напиток, прежде чем заговорить.

— Время идет. Народ начинает недоумевать.

— И что? — спросила Гунилла.

— Прокурор ждет от тебя материалов.

— Томми, ты прекрасно знаешь, как я работаю. Я никогда не передаю дальше материалы, пока не поставлю в них последнюю точку, — мне не нужна ситуация, когда какой-то задерганный делами прокурор ничего не поймет, использует их неверно, и в конце концов дело кончится ничем.

— Само собой, но на меня наседают. Я тоже не могу без конца прикрывать тебя.

В кронах деревьев чирикали птички, это был тихий квартал.

— Прикрывать меня?

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Нет, не знаю.

Янссон внимательно разглядывал ее.

— Дело в том, что вопросы задает не только прокурор, — продолжал он. — Но самое неприятное — она озвучивает свои теории. И от этого другие начинают нервничать.

— Берит Столь?

Томми кивнул.

— Что она говорит?

— Ты хочешь узнать?

Хозяйка сада не ответила. Томми попытался найти более удобную позу на деревянном стуле.

— Она говорит, что не понимает, почему ты пользуешься такой свободой.

— И что ты на это отвечаешь, Томми?

— То же, что и всегда: что ты — один из самых лучших моих специалистов.

— А что она говорит на это?

Томми отпил глоток чая, поставил чашку на колено.

— Что ничто на это не указывает.

— На что?

— Она просмотрела все твои дела за последние пятнадцать лет и утверждает, что доля дел, закончившихся обвинительным приговором, ниже среднестатистического уровня.

Гунилла вздохнула:

— Именно это я пыталась сказать. Что еще?

— Это все.

— Нет, не все…

Гунилла не отрывала взгляда от Томми. Он опустил глаза.

— Она утверждает, что работая таким образом — независимая группа, непрозрачность, частные помещения и так далее, — ты создаешь собственную структуру, которую планируешь возглавить, когда через несколько лет произойдет реорганизация полиции.

— Да? И что?

Томми пожал плечами:

— Вот что она говорит.

— Что я работаю, выкладываясь на полную катушку?

Янссон вздохнул:

— Никто не реагирует… пока. Но если она будет продолжать высказываться вслух по этому поводу, кое-кто начнет волноваться и задавать вопросы. Томми заговорил совсем тихо: — Послушай меня, Гунилла. Если ты опростоволосишься, если окажется, что у тебя не так много материала, как тебе бы того желалось, я хочу, чтобы ты сообщила об этом мне. Я защищал тебя раньше, намерен защищать и в будущем… Но если я замечу, что ты неоткровенна со мной…

— Не волнуйся, — так же тихо ответила она.

Томми почесал ухо сгибом пальца.

— А я и не волнуюсь…

Тут она рассмеялась:

— Да нет же, волнуешься.

Он не ответил.

— Давай придерживаться договоренности, которая была у нас с самого начала, Томми.

— Какой договоренности?

— Что мне не нужно отчитываться.

— Кто тебе сказал, что я пришел за отчетом?

— А зачем ты тогда пришел сюда? Ради булочек?

— Да, ради булочек.

Ни один из них не улыбнулся.

Томми взвешивал сказанное. Затем стал размышлять дальше — Гунилла была его единомышленником, они мыслили и относились к вещам одинаково. Они никогда это не обсуждали — просто понимали друг друга без слов. И знали: в общем и целом они придерживаются одного мнения.

Янссон прервал затянувшуюся паузу:

— Я хочу знать, как далеко вы продвинулись — когда ты планируешь иметь доказательную базу в данном расследовании… Мне также важно знать, нуждаешься ли ты в чем-нибудь.

Лицо Гуниллы сделалось холодным и замкнутым.

— Иди к черту, — ответила она.

Он притворился, будто не понимает:

— Что?

— Знаю, что ты пытаешься сделать, но тебе это не удастся.

— Гунилла, ты о чем?

— Если ты думаешь, что сможешь собрать достаточно информации, чтобы передать дело кому-нибудь другому, то ты глубоко ошибаешься.

Томми покачал головой:

— Я пришел не для того, чтобы тебя отстранить.

— Я этого и не сказала. Но я знаю, как ты это делаешь.

— Что я делаю?

— Ты вооружаешься до зубов, собираешь информацию, и если выясняется, что все пошло не так, как тебе бы хотелось, ты заменишь меня на другого игрока. Я видела не раз, как ты поступал подобным образом с другими.

Томми начал раздражаться:

— Прекрати этот спектакль.

— Сам прекрати. Я стою на тех же позициях и не отступлю ни на шаг. У нас есть договоренность. Изменить ее не может никто… и менее всего — Берит Столь.

— Наплюй на нее, — проговорил Томми.

Гунилла расслабилась:

— Спасибо…

— Нет, не благодари. Мне кажется, ты неправильно поняла нашу договоренность.

Из соседнего сада до них донесся детский смех.

— В каком смысле?

— Что она в первую очередь касается меня и других руководителей.

Гунилла не ответила. Он долго и внимательно изучал ее лицо.

— Ты сидишь в дерьме, — проговорил Томми.

Она наморщила нос:

— Странный выбор слов, тебе не кажется?

— А тебе не кажется, что ты именно в нем и сидишь?

Она мотнула головой:

— Вовсе нет.

За долгие годы у них состоялось не меньше сотни таких разговоров, всегда развивавшихся по одному сценарию: Томми хотел контролировать ситуацию, а Гунилла никого к этому не допускала.

— Как себя чувствует Моника? — спросила Гунилла уже совсем другим, мягким тоном.

Томми перевел взгляд на кусты и деревья сада.

— Хорошо. Пока никаких симптомов.

— Что говорят врачи?

Теперь он взглянул ей в глаза:

— Что они не знают. Не точно знают — примерно так.

— И что все это значит?

Томми произнес еле слышно:

— БАС[31] неизлечим, и Моника довольно скоро ощутит первые симптомы.

Гунилла увидела горе в его глазах. Он опустил взгляд, стал смотреть в свою чашку:

— Знаешь, что самое ужасное?

Женщина отрицательно покачала головой.

— Я напуган больше, чем она.

Янссон допил чай, поставил чашку на стол и поднялся. Теперь он снова стал начальником.

— Я надеюсь на тебя, Гунилла. Но если тебе понадобится помощь — немедленно обращайся ко мне.

Он вышел из беседки и исчез за воротами. Гунилла смотрела вслед его могучей фигуре. За спиной у женщины жужжал шмель.

Часы показывали половину третьего ночи. Ларс взломал дверь террасы — теперь это получалось совсем легко. Сняв ботинки, он сделал два шага внутрь дома в одних носках, остановился и прислушался. Весь мир спал. Он сделал то, ради чего пришел. Подкрался к торшеру возле дивана, стал искать взглядом. Нашел тоненький, как ниточка, микрофон, установленный Андерсом, и осторожно удалил его двумя пальцами. Положив его в маленький полиэтиленовый пакетик, он уже двинулся было обратно к двери террасы, но тут в голове возникла мысль, заставившая его остановиться. Эта мысль была не оформлена в словах, всего лишь чувство, что-то вроде: ведь она спит там, наверху… черт возьми!

Ларс подошел к лестнице — его неудержимо влекло наверх. Он тихо и осторожно поднялся на второй этаж.

Дверь ее спальни была приоткрыта. Ларс приложил ухо к двери, прислушался. Изнутри доносилось тихое, легкое дыхание. Он медленно и беззвучно приоткрыл дверь шире. Еще один осторожный шаг — и он ступает по ковровому покрытию в ее комнате.

Она лежала почти так же, как и в прошлый раз, — на спине, разметав волосы по подушке. Всего в нескольких метрах от него. На Ларса накатились сомнения… Что он здесь делает?.. Он уже был близок к тому, чтобы уйти… Но… Ларс еще раз взглянул на нее, увидел ее красоту, почувствовал, как в нем растет желание, — и сомнения улетучились. Ларсу безумно хотелось заползти к ней в постель, рассказать, как ему плохо, — может быть, она утешила бы его.

Странный звук прервал его фантазии. Легкие дрожания и постукивания. Звук доносился из-за шторы. Ночная бабочка. Маленькие крылышки ударялись о стекло, движимые странным стремлением наружу, к слабому свету уличных фонарей.

Пульс у Ларса был нормальный, дыхание спокойное… Он медленно опустился на колени, подобрался к ней на четвереньках. Осторожно, осторожно… скоро он почувствует ее запах. У него возникла эрекция, промелькнула мысль зажать ей рот рукой… лечь на нее и… Нет, так не пойдет. Ларс мысленно проклинал самого себя. Но ведь он может… Нет, не может… или все же? Ларс боролся с соблазном, но, как и во все остальные дни недели, случайный импульс победил.

По-прежнему стоя на четвереньках, он расстегнул пуговицу на брюках, потянул молнию, засунул туда левую руку. Он не хотел этого делать, но не мог сдержаться. Ларс закрыл глаза и занялся с ней любовью в своих фантазиях. Она со сладким стоном произносила его имя, просила еще, гладила его спину, говорила, что любит его. Крылья бабочки грохотали по оконному стеклу. Кончая себе в брюки, Ларс поцеловал воздух. После этого на него обрушилось состояние полной опустошенности.

Тихонько спустившись по лестнице, он прошмыгнул через гостиную и вышел из дома тем же путем, которым пришел.

Смотреть друг на друга им не хотелось. Андерс сидел, повесив голову, Хассе то и дело вздыхал. Они сидели в машине Андерса, припаркованной на Бастугатан. Молчание нарушил Хассе:

— Ты такое раньше делал?

Некоторое время Андерс смотрел в темноту, потом кивнул.

— И как?

Андерс не хотел пускаться в детали. Засунув руку в карман, он порылся, протянул Берглунду на ладони две беленькие таблетки.

— Что это?

— Это помогает. Прими две.

— Я не принимаю таблеток.

— Ты что, идиот?

Хассе не понял:

— Что?

— Прими, я сказал!

Андерс выкрикнул эти слова, вздохнул и облокотился на дверь, продолжая смотреть в темноту. Ханс положил таблетки в рот и проглотил.

Время тянулось медленно. Казалось, оно просачивается сквозь тяжелые толстые стены, словно желая причинить им страдания, дать возможность выбора. Андерс ненавидел это чувство. Он все время поглядывал на часы. За пять минут до назначенного момента он открыл дверь машины:

— Пошли.

Они вышли, приблизились к подъезду, вошли при помощи кода и поднялись по каменной лестнице.

На двери была табличка — «М. Даль». Ниже скотчем прилеплена бумажка, написанная от руки: «С. Юнссон».

Они прислушались, но все было тихо. Андерс начал вскрывать замок. Таблетки подействовали — руки у него не дрожали, сомнения улетучились. Замок открылся. Стоя в полной тишине, они внимательно прислушивались в поисках посторонних звуков.

Андерс положил руку на ручку, осторожно нажал, так что дверь приоткрылась, подождал немного — потом открыл ее ровно настолько, чтобы они оба могли войти.

Мужчины замерли в холле. Справа виднелась небольшая узкая кухонька: складной столик у окна, два стула, небольшой шкафчик. Квартира была однокомнатная, очень маленькая. Аск сделал шаг вперед. Телевизор, диван, журнальный столик, картина на стене, торшер у дивана… Кровать за занавеской. Там спала она — слышалось ее дыхание.

Они сняли ботинки и беззвучно проскользнули в комнату. Присев на корточки, Андерс развернул рулон ткани с карманом, в котором лежал шприц. Осторожно достав его, он снял пластиковый колпачок, защищавший иглу.

Хассе держался позади него. Теперь он дышал не так тяжело, как раньше, — таблетки сделали свое дело. Андерс выпрямился, посмотрел на Хассе, показал глазами: «Давай!» Они на цыпочках стали приближаться к кровати.

Сара спала на животе, чуть слышно похрапывая. Хассе подошел к изголовью кровати, отодвинул занавеску и встал над головой женщины, готовясь схватить ее, если она проснется. Андерс беззвучно присел в ногах кровати. Ему необходимо было приподнять край одеяла — он попробовал осторожно это сделать, приподнял его на пару сантиметров. Она не пошевелилась. Андерс еще приподнял одеяло. Сара спала крепко. Не увидев ее стоп, он приподнял еще — Сара рефлекторно дрыгнула ногой во сне, так что Андерс вздрогнул. Почесав одной ногой другую, она что-то пробормотала себе под нос, с упреком, словно делая кому-то замечание. Снова настала тишина. Аск и Берглунд переглянулись. Андерс сделал глубокий вдох, сосредоточился, взял шприц в правую руку — указательный и средний пальцы по бокам цилиндра, большой на штоке поршня. В результате ее движения одна стопа оказалась поверх одеяла. Андерс кивнул Хассе, чтобы тот был готов. Тот расставил ноги, поднял руки в воздух.

Андерс посмотрел на шприц. Жидкость была прозрачная — неприятно прозрачная. Он подождал, словно засомневался, словно задался вопросом, что он такое делает. Затем приставил тонкую иглу к стопе Сары и ввел на сантиметр. Она отреагировала на боль, Аск схватил ее за ногу и крепко держал, а Хассе всем своим весом навалился на ее руки. Она кричала в матрас, пока Андерс вводил ей жидкость. Она билась, тряслась, Андерс не удержал ее ногу, в которой застрял шприц. Она отбивалась обеими ногами, игла сломалась, шприц куда-то улетел. Хассе изо всех сил старался удержать бьющееся тело.

Прошло несколько невыносимо долгих секунд, прежде чем лекарство добралось до сердца и вызвало его остановку. Сара прекратила кричать и биться. В квартире стало тише, чем они могли себе представить.

Двое мужчин уставились на женщину, лежавшую на животе в кровати, потом друг на друга. Хассе отпустил ее, сделал шаг назад.

— Ах ты черт! — прошептал он. — Как она обмякла!

Он отступил еще на шаг.

— Совсем мягкая стала, — пробормотал он, не сводя глаз с Сары. — Она мертва?

Андерс поднялся, посмотрел на Сару. Та лежала почти в той же позе, как когда они вошли. Ее голова покоилась на подушке, волосы немного взъерошились, глаза неподвижно уставились на занавеску.

— Да… она мертва.

Некоторое время они стояли неподвижно, без всякого повода, чувствуя, что не хотят уходить, — вместо этого им хотелось остановить время, повернуть его вспять, вернуть все назад. Они смотрели на дело рук своих. Хассе сглотнул, Андерс первым взял себя в руки:

— Найди шприц, он где-то валяется.

Поначалу Хассе не понял, вопросительно посмотрел на Андерса.

— Я сказал — шприц! Найди шприц!

Хассе начал искать. Андерс снова присел возле ног Сары с миниатюрным фонариком в руке. Сняв перчатку, он осторожно провел по ее стопе пальцем. Нашел отломившуюся иглу, вытащил двумя пальцами, как вытаскивают занозу у ребенка.

Ханс обнаружил шприц чуть в стороне. Вместе они обошли квартиру, роясь в ящиках и шкафах. Андерс нашел фотоаппарат Сары, спрятанный в сундучке с украшениями, а также записную книжку и дневник, спрятал все это себе под куртку.

Они убрали за собой, вышли из квартиры и поехали прочь. Андерс поднес к уху трубку.

— Дело сделано, — сказал он.

Гунилла говорила тихим голосом — то ли из уважения, то ли потому, что только что проснулась:

— Ты знаешь, что у всего этого есть высокая цель. Куда более высокая, чем ты себе представляешь.

Аск не ответил.

— Как ты себя чувствуешь?

Голос у нее и впрямь звучал по-матерински. Но она была не его мама, чья-то чужая мама.

— Как в прошлый раз.

— Тогда у нас тоже была высокая цель. И эти цели, как ты догадываешься, тесно сплетены. Это был необходимый шаг, все было поставлено на карту.

Андерс продолжал молчать.

— Понимаешь, Андерс, вопрос стоял так — мы или она. Она знала про Патрицию Нурдстрём.

Он вздрогнул:

— Что?

— Да.

— Откуда?

— Не знаю. Думаю, почерпнула что-то в базе данных.

— А Ларс? Что ему известно?

— Понятия не имею. Возможно, куда больше, чем мы полагаем.

— Он опасен?

— А ты как думаешь?

— Спонтанно я ответил бы «нет»… Но — кто знает?

— Да, кто знает…

Он услышал, как она вздохнула.

— Как там Ханс? — спросила она.

Андерс покосился на Хассе, который вел машину сквозь ночь, поникнув головой, с совершенно пустым лицом.

— Мне кажется, он в порядке.

— Хорошо, — тихо проговорила Гунилла.

Они ездили кругами по городу, тяжело дышали, смотрели по сторонам. Ни один из них не хотел ехать домой и сидеть в одиночестве. Хассе сидел, стиснув зубы, Андерс заметил это, похлопал его по плечу:

— Пройдет.

— Когда? — пробормотал Хассе.

— Через несколько дней, — соврал Андерс.

Ханс продолжал вести машину по ночному городу.

— Ну, теперь ты можешь рассказать мне всю историю? — спросил он.

— Что бы ты хотел знать?

— Все.

— Типа?

— Начни с того, почему вы убили блондинку, девчонку короля ипподромов. Вы ведь убили ее?

Голос его звучал глухо, почти как шепот.

Андерс заметил, что его правая нога совершает стереотипные бессмысленные движения. Усилием воли он заставил ее перестать.

— У нас не было выбора. Она видела, как один из наших парней убрал одного из людей короля.

— Зачем вы убрали его? — спросил Хассе.

Андерс потер глаза:

— Все пошло вразнос. Я уже и не помню всех деталей.

Он посмотрел в окно. Дома, мимо которых они проезжали, казалось, зловеще затаились.

— В окружении Зденко был один парень, с которым мы начали работать поначалу. Мы хотели использовать его как доносчика, но он повел двойную игру. Надул нас как детей. Я верил ему на все сто — и Гунилла с Эриком тоже… Но он был предан своему боссу. Мы в корне неправильно оценили ситуацию. Когда мы это поняли, все уже так закрутилось — мы могли потерять все. Так что мы начали обрабатывать Патрицию Нурдстрём, девушку Зденко. Она помогла нам заполучить то, что нам было нужно. А я обеспечил самоубийство предателя.

Андерс откашлялся.

— Но она все видела. Стала истерить, кричать, что пойдет в полицию… Черт-те что…

— И что вы сделали?

Андерс посмотрел на Хассе. Тишина говорила красноречивее всяких слов.

— Каким образом?

Аск не любил предаваться таким воспоминаниям.

— Как с журналисткой — у меня это сегодня просто как дежавю, черт бы ее побрал… Но перед тем я застрелил этого ублюдка Зденко на ипподроме Ягерсро… На мне был парик. Вся та история, которую ты прочел в вечерних газетах, про гангстерские разборки и прочую туфту, — все это высосано из пальца. Мы забрали большую часть его состояния — все, до чего смогли добраться.

— А куда делась блондинка?

Туманные контуры города прояснились, когда из-за горизонта стали пробиваться первые лучи солнца.

— Она на дне морском, — пробормотал Андерс себе под нос.

И снова она проснулась с неприятным чувством. Ей захотелось поскорее встать с постели и уйти, словно комната была заражена какой-то инфекцией.

София налила себе чашку чая, подошла к лестнице, ведущей в подвал, достала из укромного места монитор. Каждое утро одна и та же процедура. Держа его перед собой в руке, она пошла обратно в кухню, прихлебывая на ходу горячий чай. Внезапно на экране появилась картинка. Отрывок был снят ночью, уличные фонари освещали гостиную слабым светом. Мужчина в темной одежде прошел мимо камеры к лестнице на второй этаж, затем сюжет оборвался. София похолодела, отставила чашку с чаем, чтобы не уронить ее. Ей показалось, что все силы покинули ее. В следующем отрывке тот же мужчина проследовал от лестницы в гостиную и исчез из кадра.

То, что она испытала, нельзя было назвать обычным страхом. Это было чувство иного рода — леденящий ужас, от которого у нее закружилась голова, в горле встал ком, колени подогнулись. София посмотрела еще раз — отрывок был темный и размытый, фигура в кадре казалась враждебной и зловещей. Найдя кнопку перемотки, она перемотала назад и нажала на паузу. Мужчина замер в странной позе, держа одну ногу в воздухе. Волосы у него были мокрые от пота.

Ошибиться было невозможно — это Ларс, полицейский по имени Ларс…

Сванте Карльгрен брился в ванной комнате, когда зазвонил его новый телефон. Он знал, кто ему звонит, — этим номером пользовался только один человек. Сванте поднес трубку к уху чуть на расстоянии, чтобы не перемазать ее пеной для бритья.

— Карл Густав, — ответил он.

— Это Хокан…

Сванте провел по лицу бритвой.

— Что у тебя на сердце?

— Мне нужна дополнительная информация о твоем парне.

— Почему?

— Я воспользовался своими обычными каналами, искал, расспрашивал знающих людей, но пока ничего не обнаружил. Мы надеялись, что это человек, которого мы знаем… но, похоже, дело обстоит иначе.

— Я тебе уже заплатил. А теперь ты звонишь и сообщаешь, что у тебя ничего нет.

— Я этого не сказал.

— Именно это ты и сказал.

Сванте брил верхнюю губу.

— Мне нужен более точный словесный портрет.

— Я дал тебе то, что у меня есть.

— Нам нужно встретиться. Я хочу, чтобы ты посмотрел кое-какие снимки. Чтобы мы вместе создали более четкое описание этого человека.

Сванте сидел в машине на парковке возле ресторана «Чельхаген». Окно было открыто, несколько человек прогуливались по дорожке между рестораном и Музеем военной истории. Карльгрен, сам того не замечая, барабанил пальцами по рулю — он терпеть не мог ждать.

Перед ним остановился внедорожник. Из машины вышел Хокан. Серая рубашка, щетина на затылке, бритые виски. Глаза у него были глубоко посажены, словно постоянно прятались в тени. С другой стороны из машины вылез второй парень, пониже ростом, с такой же прической. Этот выглядел постарше.

— Прокатимся на моей машине? — спросил Сванте.

Хокан покачал головой.

— Прогуляемся, — ответил он.

Сванте вышел из машины, протянул руку. Хокан ответил на рукопожатие быстрым и нервным движением.

— Это мой коллега Лейф Рюдбек, — сказал он и кивнул на своего спутника.

Карльгрен пожал руку низенькому, и троица направилась прогулочным шагом вдоль канала.

Телеобъектив поймал издалека трех мужчин, получились четкие снимки. Сидя на заднем сиденье своей машины, Андерс нащелкал их два десятка. Он знал, кто этот бритый в серой рубашке, и второго тоже знал, но имен никак не мог вспомнить. Их он точно видел раньше. Длинный был гангстером среднего пошиба — однако дело давнее. Андерс порылся в памяти. Имя вертелось на языке. Он помнил, что парень фигурировал в деле о ресторанной мафии, которую также подозревали в терроризме. Однако сам не террорист, фигура помельче. Помнится, начал угрожать сирийцам, которые держали в городе рестораны… как же его звали, черт подери? И второго, коротышку… Андерс изо всех сил напрягал память, но не мог вспомнить.

Он позвонил Рейтерсвярду, своему бывшему коллеге по СЕПО.

— Послушай, как звали того мужика?

— Зивкович, Хокан Зивкович. Говорят, он встал на честный путь. Открыл собственную частную охранную фирму, проводит расследования для страховых компаний, ведет слежку за частными лицами, где заказчики почти поголовно — ревнивые супруги, желающие получить фотодоказательства своих самых ужасных опасений. Конечно, у него остались старые связи, иногда он дает им работу. Но все в пределах допустимого.

— А с кем у него старые связи?

— О, это шведская компания. Те типы, которых мы без конца проверяли, однако знали, что они безобидны. Конни Блумберг, Тони Ледин, Леффе Рюдбек и тот страхолюдина, Калле Шевенс.

— Кто из них низкорослый, нос картошкой, короткая стрижка, на вид лет пятьдесят?

— Должно быть, это Рюдбек.

— И с ними Зивкович по сей день общается?

— Не знаю, общается ли он с ними, но иногда они выполняют для него разовые поручения.

— Среди них есть доносчик?

— Да, Рюдбек готов донести на приятелей в обмен на наличные и другие услуги. От Ледина и Шевенса лучше держись подальше — эти парни очень агрессивны, спят и видят, как бы пристрелить парочку полицейских. Про Конни Блумберга я знаю только то, что он страдает расстройствами, от которых лечится марихуаной, — и звереет при виде трансвеститов.

— Отлично. Спасибо, Рейтерсвярд. Созвонимся…

Рейтерсвярд не желал прерывать разговор, ему хотелось поболтать и узнать, чем занят Андерс. Аск соврал, что въезжает в тоннель, и отключился.

Он продолжал следить взглядом за тремя мужчинами, направляющимися в сторону Музея морской истории, изучал их спины, их положение по отношению друг к другу. Зивкович что-то объяснял, Карльгрен шел чуть поодаль, но слушал. Потом роли поменялись — Карльгрен объяснял, Зивкович слушал, соблюдая дистанцию. Леффе, похоже, и вовсе не слушал — просто держался рядом с Зивковичем.

Андерс размышлял над этой картиной — Сванте Карльгрен, Хокан Зивкович и Лейф Рюдбек разгуливают по острову Юргорден? Почему? Сванте связался с Хоканом и Леффе после того, как его навестил Арон? Работают ли Арон и Сванте Карльгрен вместе? Знают ли они друг друга? Но тогда почему Зивкович и Рюдбек? У них какое-то задание?

Мужчины исчезли из поля зрения. Андерс погладил щетину у себя на подбородке против шерсти, мозг интенсивно прорабатывал разные теории.

…Или Арон шантажирует Карльгрена? Должно быть, дело серьезное, иначе Карльгрен обратился бы в службу безопасности компании «Эрикссон» или прямо в полицию. Однако он этого не сделал. Сванте нанял Хокана Зивковича, чтобы разыскать Арона? Возможно… Но это не может осуществиться, Андерс это прекрасно понимал.

Он пощипывал мелкие волоски у себя на подбородке, мысленно вертя так и эдак свою теорию. Идея стоила того, чтобы ее проверить.

Аск завел «Хонду» и повернул обратно в сторону города. Застряв в пробке на Страндвеген, он начал долгий и трудоемкий процесс — вошел в контакт с теневым миром, чтобы заполучить телефон Лейфа Рюдбека, не прибегая к своим обычным каналам. Дело отняло у него много времени, к тому же потребовалось пообещать массу ответных услуг, прежде чем он добрался до него.

После нескольких сигналов Леффе снял трубку и буркнул что-то, чего Андерс не разобрал.

— Рюдбек?

— А что?

— Это Андерс Аск.

Краткое молчание.

— Я не знаю никакого Андерса по фамилии Таск.

Андерс услышал, что Леффе сидит в машине — вероятно, вместе с Зивковичем.

— Знаешь прекрасно. Я работал в СЕПО, когда ты залетел со своими сирийцами и их ресторанами. Тогда я помог засадить тебя и твоего тупого дружка Хокана, как бишь его там по фамилии…

— Теперь я тебя вспомнил. Ты страшен, как смертный грех, и любишь разевать глотку.

— А ты совсем тупой, Леффе. Ребенок — и тот поступил бы умнее. О чем ты думал?

— Чего тебе нужно? — пробурчал Леффе.

— Возможно, я попал пальцем в небо, но у меня к тебе вопрос. Твой ответ может обернуться для тебя наличными, ты в игре?

— Попытайся.

— В городе появились какие-то типы, которые шантажируют высокопоставленных людей в бизнесе. Арон Гейслер и Гектор Гусман. Гусман изображает из себя издателя, имеет офис в Старом городе — ты их знаешь?

Андерс услышал, как Лейф закрыл трубку ладонью, шепча что-то кому-то. Потом рука снова убралась с микрофона, Леффе попытался изобразить легкий и спокойный тон:

— Нет, не уверен. Как, ты сказал, их звали?

— Гектор Гусман, Г-у-с-м-а-н, издатель из Старого города. Второго зовут Арон Гейслер.

Андерс произнес и это имя по буквам — слышал, как Леффе чирикает карандашом по листку бумаги.

— Извини, впервые слышу. И знаешь что, Таск?

— Ну что?

— Не пошел бы ты куда подальше!

— Все понятно.

Леффе бросил трубку.

У Эрика начался приступ меланхолии. Такое с ним иногда случалось. Внезапно он становился молчалив, замыкался в себе, не шел на контакт. Вероятно, это обычный способ выражать подавленное настроение, когда старость стоит на пороге. Что же касается Эрика Страндберга, он был таким еще с детства — с того момента, как погибли их родители. Скорбеть он не умел. Гунилла тоже не умела, но она нашла за что зацепиться в жизни. И это нечто помогало ей избегать депрессий и прочих мрачных сторон жизни. Она не могла бы точно описать это словами, да в этом и не было необходимости. Просто она оказалась сильной — и хотела оставаться такой.

Гунилла всегда чувствовала ответственность за него — обязанность дать ему то, чего он не мог дать себе сам. Этим она занималась, как умела, всю жизнь.

Прошла уже целая вечность тех пор, как ушли из жизни их родители — Сив и Карл-Адам Страндберг. Их застрелили, когда они ночевали в палатке возле озера в Вэрмланде. Убийца, Ивар Гамлин, был пьян до умопомрачения — он ушел из дома в лес с дробовиком, поссорившись перед тем со своей женой и избив ее. По совершенно непонятным причинам он застрелил супругов Страндберг прямо через брезент палатки. Потом он пытался покончить с собой и отстрелил себе полголовы, навсегда лишившись способности говорить. В начале восьмидесятых Гамлин умер в тюрьме, забитый насмерть другим заключенным. Его ноги и руки были переломаны. Никто в тюрьме не видел, что же произошло. Сотрудники учреждения так и не смогли ответить, каким образом злоумышленник попал в камеру Гамлина среди ночи.

Гунилла посмотрела на брата, сидящего в самом темном углу гостиной. За окнами светило солнце, однако он нашел темноту.

Она пошла в кухню, приготовила легкий обед, зная, что он это оценит. Селедка с картошкой, твердые хлебцы, темное пиво и рюмочка водки прямо из холодильника. Рядом — кофе, кусочек торта и еще один обязательный атрибут, когда он впадал в депрессию, как сегодня: газета, за которой он мог спрятаться, делая вид, будто читает, чтобы избежать необходимости общаться с сестрой. Она терпеливо и осторожно намазала хрустящий хлебец маслом так, чтобы он не растрескался. Эрик всегда любил, чтобы масло покрывало весь бутерброд, каждый уголочек. Затем она поставила тарелку с селедкой, хлебец, бокал пива и рюмочку с ледяной водкой на поднос, отнесла в гостиную и оставила на столе возле кресла, в котором сидел Эрик. Гунилла похлопала брата по щеке. Он что-то пробурчал себе под нос.

Зазвонил телефон. Андерс дал ей четкий и краткий отчет о встрече между Зивковичем, Рюдбеком и Сванте Карльгреном. Изложил свою теорию шантажа — а также рассказал, как позвонил Леффе Рюдбеку и засветил Гектора и Арона, сообщив, где их найти.

— Подождем и посмотрим, прав ли я, — сказал он и положил трубку.

Она передала новость брату. Он не ответил — сидел, жуя свой бутерброд. Гунилла встала у окна. Снаружи колыхалась на ветру зелень.

— Пора готовиться, — сказала она, не спуская глаз со своего сада. — Знаешь, Эрик, я буду очень скучать по своим цветам. Мне будет не хватать пионов, роз… всего моего сада.

Он взял правой рукой запотевшую рюмочку.

— Запри медсестру, — хрипло проговорил он и выпил залпом.

Гунилла все еще окидывала взглядом розовые кусты, растущие вдоль деревянного забора.

— Что ты имеешь в виду?

Эрик поставил рюмку на стол и ответил сиплым голосом:

— Позаботься о том, чтобы она ничего не придумала. Ее надо держать в узде, пока мы не подготовимся и не будем готовы отправляться…

Гунилла прислушалась к его словам. Продолжая обдумывать их, она пересекла гостиную и вышла на веранду.

Солнечный свет ослепил ее, когда она шагнула наружу.

Ларс побрился, причесался, оделся как подобает — в повседневную одежду, но чистую и выглаженную.

Микрофон, который он забрал из гостиной Софии, лежал в запечатанном полиэтиленовом пакетике. Осторожно убрав его в карман, Ларс пошел в ванную и зарядился идеальной комбинацией, которая состояла из большой дозы морфина в задний проход, коктейля из бензодиазепинов в желудок и «Люрики», плывущей по нервным волокнам. Глядя на себя в зеркало, он счел себя красивым, спокойным и крутым. Желтые взрослые угри были выдавлены и припудрены. Наклонившись поближе к зеркалу, Ларс разглядел толстый налет на передних зубах. Открыл шкафчик, выдавил пасту на щетку и начал чистить зубы, в то время как коктейль распространялся по организму. Щетка мягко гладила зубы, дарила наслаждение — все было сплошным наслаждением. Тяжелые чувства и проблемы находились где-то на другом конце вселенной. Прополоскав рот теплой водой, Ларс решил, что выглядит безупречно. Баночка с «Гиберналом» стояла у него перед глазами в шкафчике. Он взял ее в руки, потряс. Получился звук, как от маракасов. Он потряс еще — наверное, так звучат маракасы на Кубе? Он поставил ее на место.

Ларс соскользнул с лестницы, пролетел на машине до Брахегатан и, мягко ступая, прошел сквозь полицейский участок, поднялся по лестнице и вошел в контору.

Он кивнул собравшимся, постарался уловить их настроение, заметил Хассе и Андерса, сидящих в ожидании на стульях. Эрик, примостившийся в уголке за своим столом, выглядел усталым: закрыв глаза, он массировал двумя пальцами переносицу, словно пытаясь унять головную боль. Хассе и Андерс… Ларс снова посмотрел на них. Они тоже выглядели усталыми, хотя и по-другому. Хассе сидел, повесив голову, с остановившимся взглядом и ничего не выражающим лицом. Андерс сложил руки на груди, вытянул ноги и смотрел в одну точку.

Ларс присел на стул. Сиденье показалось ему таким мягким. Эва Кастро-Невес подошла к нему с чашкой кофе в руках.

— Не знаю, нужно ли тебе молоко.

Он взглянул на нее с недоумением. Она же не хотела застревать на этой ситуации, просто протянула ему чашку:

— Вот.

Он взял, не поблагодарив.

— Пожалуйста, — тихо произнесла она.

— Спасибо, — прошептал он.

Эва уселась на стул рядом с ним.

— Как у тебя дела? — спросила она.

Ларс посмотрел на нее. Она изменилась? Стала веселее? Почему она вдруг уселась рядом с ним?

— Все идет потихоньку. Медленно, но верно… Такое ощущение, что дело сдвинулось.

Женщина кивнула:

— Мне тоже так кажется.

Ларс не сводил с нее глаз. Она заерзала.

— Я передумал, пойду налью себе молока, — проговорил он, поднялся и вышел в кухню.

Открывая холодильник, Ларс достал из кармана маленький полиэтиленовый пакетик, засунул микрофон между большим и указательным пальцами той руки, которой держал чашку, подлил молока и снова вернулся в кабинет. Оглядел комнату: Эрик нашел газету и рассеянно перелистывал ее, Эва смотрела прямо перед собой, Андерс и Ханс сидели в тех же позах, с задумчивым видом.

Ларс подошел к доске на колесиках — сделал вид, что читает какой-то документ, прикрепленный на ней, одновременно незаметно вставил микрофон в мягкое покрытие доски. Затем повернулся, прошел наугад по помещению, разглядывая какие-то предметы, то и дело отхлебывая кофе из чашки, словно хотел размять ноги, пока не началось совещание.

Внизу на Брахегатан, через пару домов от конторы, Ларс припарковал взятую напрокат машину — «Рено». В багажнике, прикрытый одеялом, стоял аппарат для прослушивания.

Открылась дверь, в контору быстрым шагом вошла Гунилла, извинившись за опоздание. Эва Кастро-Невес поднялась, взяла сумочку и приблизилась к начальнице. Со своего места Ларс наблюдал, как они о чем-то перешептывались у дверей, видел улыбки, даже слышал их смех. Он очень удивился, когда Эва обняла Гуниллу и поцеловала в обе щеки. Затем она подошла к Эрику, похлопала его по щеке. Эрик хрипло проговорил «bon voyage»,[32] и Эва вышла из конторы.

Гунилла снова сделала серьезное лицо.

— Я хочу разделить вас на две группы. Первая группа — Андерс и Ханс, вторая — Ларс и Эрик.

Начальница заглянула в бумагу:

— Эрик и Ларс отправляются навестить Карлоса Фуэнтеса — можете ехать прямо сейчас. Андерс, вы с Хассе останетесь.

Эрик со стоном поднялся и пошел к двери, Ларс последовал за ним, не понимая до конца, что происходит.

Когда Ларс и Эрик вышли из комнаты, Гунилла повернулась к доске и написала:

«Альберт Бринкман» и «Ларс Винге».

— Два вопроса, которые мы должны обсудить.

Последний школьный день. Солнце, березы, полное затишье, горячий асфальт.

Около тридцати человек собрались ранним утром в парке у воды. Они пили вино. Все захмелели, кого-то вырвало, кто-то разрыдался.

Затем они стайкой пошли к школе. Он шел за руку с Анной. Прежде чем войти в актовый зал, они разделились. Теперь ему очень хотелось повернуться и найти ее глазами в толпе, однако он сдержался. Вместо этого он тихо уселся на скамью, слушая школьный гимн и плохую игру на флейте. Директор произнес речь. Он сказал, что наркотики, расизм и моббинг[33] — это плохо, и на этом все закончилось.

Альберт и его друг Людвиг вышли на школьный двор. Кирпично-красное здание школы с двумя флигелями казалось особенно красивым в последний день учебного года. Альберт увидел Анну чуть в стороне, в компании подружек, улыбнулся ей — она улыбнулась в ответ.

В кармане у него запищало, когда они с Людвигом отпирали свои велосипеды. Достав телефон, он прочел сообщение. «Сегодня вечером мы будем вместе. ххх».

Альберт оглянулся, но Анна уже скрылась из виду. Он засунул телефон обратно в карман, но не мог сдержать улыбку. До чего же прекрасна жизнь!

Альберт и Людвиг ехали на велосипедах вниз по склону. Ветер развевал волосы, лето повсюду уже вступило в свои права. Затем дорога пошла в гору, пришлось приналечь. Людвиг развернулся по широкой дуге, сворачивая на свою улицу, крикнул что-то, чего Альберт не понял, — а потом добавил, что Густав угощает едой, но не спиртным.

Альберт помахал ему и поехал дальше. Снова взобрался на холм, а потом свернул на узкую дорожку, чтобы срезать путь домой. Услышав позади звук машины, он прижался к правому краю, чтобы дать ей проехать, но машина продолжала следовать за ним с небольшой скоростью. Альберт кинул взгляд через плечо. «Вольво». За рулем Хассе.

Разные мысли пронеслись у него в голове. О том, что он пропустит самый прекрасный вечер в своей жизни… о том, что случилось с ним в последний раз, когда он встретился с этим человеком… о том, что надо бежать…

Именно это он и сделал — пустился наутек. На середине дороги он резко свернул и, изо всех сил крутя педали, понеся вниз по склону. Велосипед набирал скорость, в ушах загудело от потока воздуха — этот гул смешался со звуками «Вольво», набиравшим скорость где-то там, позади него.

Пытаясь просчитать наилучший путь к отступлению, Альберт понял, что велосипед ему не поможет. Посередине холма он резко повернул руль и влетел в чей-то сад. Пролетев на велосипеде как можно дальше по газону, соскочил на ходу и побежал. Обернувшись на бегу, увидел, как машина задним ходом взбирается обратно на склон. Воспользовавшись этим шансом, Альберт пустился вниз, стараясь как можно дальше удалиться от машины. «Вольво» перестал пятиться и понесся вниз с холма на полной скорости.

Теперь у Альберта было небольшое преимущество. Он побежал вперед, потом свернул вправо, пытаясь обмануть машину. Та резко остановилась, открылась дверца. Бросив взгляд через плечо, Альберт увидел незнакомого мужчину, который кинулся за ним. Незнакомец бежал очень быстро. Юноша бежал изо всех сил, на пределе возможностей. Снова послышался звук «Вольво» — машина двигалась параллельно, снизу и сбоку. Она ехала быстро, на четвертой передаче.

— Стой! Полиция! — крикнул мужчина, бегущий за ним. Его быстрые шаги приближались.

Альберт с разбега перепрыгнул через забор и попал в очередной сад. Травяной ковер спускался под уклон. Он понесся вниз, наращивая скорость, пробежал мимо двух детишек, качавшихся на качелях, — мальчика и девочки лет пяти. Они весело помахали ему вслед. Он резко развернулся. Побежал назад туда, откуда прибежал, и взял вправо, выскочил на другую улицу, пересек еще один сад, снова на дорогу, резкий поворот влево и понесся вдоль луга. Он продолжал бежать, хотя легкие, ноги и сердце посылали тревожные сигналы о недостатке кислорода. Увидев в каком-то саду густые заросли, Альберт устремился туда. Молочная кислота переполняла мышцы. Опершись одной рукой, он перелетел через забор и упал в заросшую беседку. Там юноша лежал неподвижно, изо всех сил стараясь сдержать шумное дыхание.

Кровь стучала в ушах, надрывное дыхание заглушало все звуки. Альберт закрыл глаза, уткнулся лицом в землю. Постарался привести в порядок дыхание и мысли. Мимо проехала машина. Он осторожно выглянул из беседки. Это был «Чероки», за рулем мамаша-блондинка с усталым лицом, на заднем сиденье — плачущий ребенок. Альберту удалось нормализовать дыхание. Он все время прислушивался к шагам — шагам того, другого. Должно быть, он все же оторвался от погони. Альберт уже собирался подняться, когда откуда-то слева приблизилась машина. Он медленно приподнял голову — мимо него по улице проехал «Вольво». Хассе за рулем… затем бегущие шаги по дороге.

— Он где-то здесь, — крикнул второй.

«Вольво» рванул с места и исчез из виду. Альберт снова опустил лицо. Что он себе думал? Что ему удастся убежать от них?

Шаги по асфальту звучали совсем близко. Они звучали как-то нерешительно: то шли, то бежали, то останавливались и замирали…

Юноша, вслушиваясь в каждый звук, снова услышал шаги — совсем тихие, когда мужчина бродит туда-сюда по асфальту в ботинках на резиновой подошве.

— Альберт!

Спокойный, негромкий голос совсем рядом. Альберт замер, стараясь не дышать.

— Альберт, ты где-то здесь… Выходи. У твоей мамы неприятности… Мы приехали, чтобы отвезти тебя к ней. Не волнуйся. Выходи. Твоя мама хочет видеть тебя. Ты нужен ей.

Юноша лежал, уткнувшись лицом в землю. Шаги стали удаляться. «Вольво» вернулся, остановился.

— Альберт! — крикнул мужчина.

— Пошли, Андерс… — раздался голос Хассе.

— Он не успел перебежать через луг до того, как я добрался сюда — это просто физически невозможно. Он где-то здесь.

— Залезай!

Голос Хассе звучал нетерпеливо.

Захлопнулась дверь, машина уехала. Альберт лежал неподвижно — они могли вернуться. Он рассуждал, остаться ли ему на месте или встать и поискать другое убежище. Куда они уехали? Просто отъехали в сторонку, чтобы взять его, когда он вылезет наружу? Или они уехали совсем, отчаявшись поймать его?

Альберт решил лежать неподвижно. Прошла целая вечность. Машины не было слышно. Он поднял глаза, оглядев то, что можно было разглядеть из его положения, выудил из кармана мобильный телефон, нажал на решетку, чтобы отключить звук. Дрожащими руками набрал эсэмэску Софии: «За мной гонится полиция я спрятался один из них тот же что в прошлый раз».

Отослав сообщение, Альберт почувствовал, как ему хочется заплакать. Во время погони он не чувствовал страха, и даже тогда, когда лежал в своем укрытии, им двигал лишь инстинкт самосохранения. Но сейчас на него разом навалились страх и чувство одиночества.

Снова машина. Он прислушался, стараясь понять по шуму двигателя, «Вольво» ли это, но не мог определить. Машина приблизилась. Альберт посмотрел на свой телефон — никаких новых сообщений.

Эрик предложил съесть по хот-догу, прежде чем ехать к Карлосу. Они остановились на улице Вальхаллавеген у Восточного вокзала. Эрик и Ларс вместе. Такого никогда раньше не случалось — чтобы они вот так, запросто, сидели рядом и ели сосиски.

Эрик задал Ларсу множество вопросов. Они касались того, нравится ли ему работать у них и как, на его взгляд, продвигается следствие. Затем последовали закамуфлированные вопросы, осторожные попытки узнать, что известно Ларсу об их действиях. Ларс прекрасно понимал, к чему клонит Эрик. За это он ненавидел его — его и всех остальных. За такое отношение к нему. Поскольку он не знал ничего конкретного, ему не составило труда дать убедительные ответы. Но Эрик не удовлетворился ими. Ему явно хотелось более четких ответов, которые помогли бы ему затянуть петлю на шее у Ларса.

Когда Эрик пошел и сел на переднее сиденье машины, Ларс выкинул в урну недоеденный хот-дог. Сел за руль, свернул налево на улицу Уденгатан. Эрик закрыл глаза, снова массируя переносицу. Он издал тяжелый вздох, прищурился на солнечный свет за окнами машины.

— Как там медсестра? Как ты думаешь, она что-нибудь знает?

— Нет, — ответил Ларс.

— Почему нет?

— Потому что ничто на это не указывает. Я прослушивал ее черт знает сколько времени… Ни единого намека.

— Она знает, что мы ее прослушиваем?

Ларс обернулся к Эрику:

— Откуда бы она это узнала?

— Не знаю. Просто мы ничего от нее не получаем.

— Может, ей просто нечего нам дать?

Эрик пожал плечами.

Они припарковались под знаком «стоянка запрещена» возле дома Карлоса на Карлбергсвеген.

Прежде чем открыть дверцу машины, Эрик повернулся к Ларсу и некоторое время изучал его. Разглядывание и молчание затянулись.

— Что такое? — пробормотал Ларс.

Эрика, похоже, нисколько не смущала ситуация. Напротив — он, кажется, находил в ней какое-то удовольствие.

— Ты, Ларс, пугало огородное — ты в курсе?

Винге не ответил. Он сидел на лекарствах долгосрочного действия. Они придавали ему уверенности в себе. Он тоже посмотрел Эрику в глаза решительным взглядом. Но Эрик лишь фыркнул:

— Ну что, в гляделки будем играть?

Ларс отвел глаза.

Эрик попытался откашляться. Звук получился нехороший. Кашель долго не отпускал, ему не хватало воздуха.

— Гунилла сказала, что ты хотел расширить свой кругозор, выполнять другие задания. Сейчас нам предстоит одно из таких заданий. Ты готов?

Ларс кивнул.

— Ты уверен?

— Да.

— Хорошо. Тогда смотри, учись и помалкивай. Последнее — самое важное.

Он вышел из машины. Винге посидел несколько секунд, глубоко вздохнул и последовал за ним.

Лифт не работал. Карлос жил на четвертом этаже. Они начали подниматься по лестнице.

Эрик начал пыхтеть и задыхаться. На третьем этаже он остановился, ухватился за перила, тяжело дыша. Лицо его побагровело. Он раздраженно сделал знак Ларсу идти дальше.

Надев наушники, Эрик прослушивал запись на диктофоне, который дали Карлосу Хассе и Андерс при последней встрече.

— Здесь же ничего нет! Только шумы и всякая ерунда. — Он поднял глаза на Карлоса. — Почему?

Тот облизал губы.

— Откуда я знаю? Я носил его при себе, но Гектор не разговаривал со мной.

Ларс сидел на кухонном стуле и следил за происходящим.

— Он плохо кончит, и ты с ним. Я даю тебе шанс, Карлос. Возможность выйти из всей этой истории свободным человеком. Но тогда и ты должен помочь нам. Ты понял?

Голос Эрика звучал пренебрежительно, словно он разговаривал с ребенком. Ларс разглядывал синяки на лице у Фуэнтеса.

— Тебе досталось? — спросил он.

Карлос вопросительно посмотрел на Винге.

— Заткнись, Ларс, — буркнул Эрик. Он снова протянул Карлосу микрофон. — Всегда носи его при себе. Мы вернемся через пару дней — чтобы к тому времени он был заполнен информацией. Прошу.

Карлос посмотрел на микрофон, который протягивал ему Эрик, потом опустил глаза в пол, словно искал альтернативу.

— Бери, — произнес Эрик.

Карлос покачал головой, у Эрика лопнуло терпение.

— Бери, я тебе сказал! — прорычал Эрик, но голос не повиновался ему.

Ларс поднялся:

— Мы закончили?

Эрик обернулся к нему:

— Разве я не велел тебе заткнуться?

Ларс улыбнулся издевательской улыбкой:

— Сам заткнись. Ни черта у тебя не выходит. Ты считаешь, что это тебе что-то даст?

Эрик с изумлением посмотрел на Ларса. Давление подпрыгнуло, лицо покраснело еще больше.

— Ах ты проклятый маленький… — начал было он и собирался продолжить, но потерял равновесие. Прошептал что-то неразборчивое глухим голосом.

Ларс и Карлос с удивлением воззрились на него. Эрик пытался что-то сказать. Он прищурился, словно свет вдруг начал резать ему глаза. Потом провел рукой по лбу, заморгал, пошатнулся и схватился рукой за спинку стула.

— Я плохо вижу… — пробормотал он.

— Что?

Левая рука Эрика начал дрожать, он с удивлением посмотрел на нее, перевел взгляд на Ларса, потом на Карлоса. Издал какой-то нечленораздельный гортанный звук, и тут его вырвало. Одна нога подогнулась. Он упал влево, потянув за собой стул, сильно ударился об пол и остался лежать в собственной блевотине, моргая глазами.

Карлос в полном изумлении наблюдал за происходящим. Ларс тоже смотрел на Эрика. Осторожно наклонился к нему:

— Эрик, как ты?

Ответа не последовало.

— Надо вызвать «Скорую», — проговорил Карлос.

Ларс остановил его движением руки.

— Эрик! — окликнул он.

Лежа на полу, мужчина ловил ртом воздух. Карлос схватил телефон, висевший на стене в кухне, намереваясь набрать номер службы спасения. Ларс вытащил пистолет, небрежно направил его на Фуэнтеса:

— Ну-ка, положи трубку.

Карлос уставился на дуло пистолета, повесил трубку на место, попятился и воскликнул:

— Он не может умереть на полу у меня в квартире!

— Очень даже может.

Не выпуская из рук пистолета, Ларс присел на корточки и зачарованно посмотрел на Эрика. Помахал рукой у него перед лицом.

— Эй!

Эрик сделал движение глазами, посмотрел на Ларса. Тот уловил в его глазах мольбу. Мышцы устали от неудобной позы. Ларс выпрямился и повернулся к Карлосу:

— Те полицейские, которые приходили к тебе в прошлый раз?..

Карлос вопросительно смотрел на Ларса.

— Сюда приходили раньше другие полицейские — те, которые дали тебе микрофон. Рассказывай!

— Позавчера вечером ко мне пришли двое мужчин, один большой, а второй… обычный. Они задавали вопросы… Угрожали мне.

— Почему?

Карлос покосился на пистолет, висевший в руках у Ларса:

— Не знаю… Убери пистолет.

Ларс посмотрел на оружие, но убирать его не стал.

— Я ведь в тебя не целюсь, не так ли?

Карлос прикрыл глаза левой рукой.

— О чем они спрашивали?

— О Гекторе.

— Что именно они спрашивали о Гекторе?

Карлос убрал ладонь, посмотрел на Ларса:

— Спрашивали, видел ли я его в ресторане в тот вечер.

— В какой вечер?

Фуэнтес указал на свое разбитое лицо.

— А ты его видел?

Карлос замотал головой.

— Как они тебе угрожали?

— Не знаю.

— Как можно этого не знать?

— Они били меня.

— А еще?

Этот вопрос, кажется, совсем сбил Карлоса с толку. Ларс пояснил:

— Они называли кого-нибудь еще?

— Кого?

— Женщину.

— Какую женщину?

— Софию.

Карлос подумал, кивнул:

— Да, они спрашивали, видел ли я ее в тот вечер.

— А ты ее видел?

Мужчина покачал головой.

— И что ты ответил?

Карлос посмотрел на Ларса таким взглядом, словно усомнился в его умственных способностях.

— Что я ее не видел.

— Что произошло в ресторане?

Карлос отвел глаза:

— Не знаю.

Он произнес эти слова таким тоном, словно устал без конца повторять их.

— Я хочу, чтобы ты сообщил мне, если к тебе снова придут.

— Зачем?

Ларс лениво ткнул в его сторону пистолетом.

— Потому что я так сказал.

Фуэнтес задумался:

— А что мне за это будет?

Ларс оглядел следы побоев на лице Карлоса.

— Ничего. Возможно, ты избежишь еще одной взбучки.

Карлос снова замотал головой.

— Так чего же ты хочешь, Карлос?

— Защиты, если я попаду в трудную ситуацию.

— О’кей, договорились. В наш договор входит и еще одно условие: никто не узнает, что мы не сразу позвонили в «Скорую».

Ларс махнул пистолетом, показывая Карлосу, чтобы тот вышел из кухни.

Подставив себе стул, он сел, разглядывая напряженное тело Эрика Страндберга. Старый пень умирал медленно. Ларс встретился с ним взглядом, чтобы убедиться: он, Ларс Винге, — последнее, что видел в своей жизни Эрик Страндберг. Эрик умер после долгой и мучительной агонии. Ларс не пропустил ни одной секунды этого действа. Труп выглядел странно, лицо было вывернуто в сторону. Эрик лежал мертвый в собственной блевотине. Ларс испытывал чувство удовлетворения.

Альберт неподвижно лежал ничком, ощущая запахи травы и земли.

Он получил сообщение от Софии: «Оставайся на месте, не выходи из укрытия».

До него доносились шаги на дороге; он видел второго мужчину, которого звали Андерс. Где находился Хассе, он понятия не имел.

Альберт решил бежать — знал, что у него есть шанс выиграть время.

Всего в нескольких метрах от него в траве раздалось шуршание. Сердце отчаянно забилось. Мужчина — неважно, который из двух, — стоял совсем рядом. У Альберта не было выбора. Он вскочил и кинулся прочь. Не пробежав и десяти метров, он наткнулся на вытянутую руку, получил удар по горлу и почувствовал, что его тянут вниз. Крепкие руки прижали его к земле, тяжелое колено, упирающееся в грудь, выдавливало из него весь воздух. Альберт видел перекошенное лицо Хассе: толстяк ругался так, что слюна брызгала изо рта. Схватив юношу за горло мертвой хваткой, он стал бить его кулаком в лицо, нанося тяжелые удары под глаз, по носу, по рту. Потом перестал бить, но еще сильнее сдавил горло. Воздух кончился. Альберт чувствовал, как кончается кислород в мозгу, как жизнь утекает из его тела… Глаза сами собой закрылись…

Как раз в ту секунду, когда он начал терять сознание, Хассе разжал руки. Альберт повернулся на бок, его тошнило, он изо всех сил старался восстановить дыхание.

Хассе рывком поднял его с земли, сжал его руку.

— Я взял его! — крикнул он.

В ту же секунду Альберту удалось вывернуться. Он снова кинулся бежать. Ноги несли его вперед, хотя он не чувствовал их. Во рту ощущался вкус крови, все тело болело. Он выскочил на дорогу, слыша, как за его спиной рванула с места машина. Ему удалось свернуть в чей-то сад. Каждый шаг давался ему тяжело, он едва стоял на ногах. Краем глаза Альберт все время видел большую фигуру Хассе, бегущего параллельно с ним. Когда он понял, что полицейский догоняет его, юноша перепрыгнул через забор, чтобы выбежать на дорогу в надежде кого-нибудь встретить или остановить машину… попросить о помощи.

Он выбежал на асфальт, изо всех сил пытаясь увеличить скорость. «Вольво» приблизился слева и несся на полной скорости, даже не притормозив. Удар оказался страшным. Машина ударила его на уровне колен, Альберта подбросило в воздух, перевернуло над крышей машины, и он упал спиной об асфальт, ударившись головой с такой силой, что треснула затылочная кость. Альберт потерял сознание.

София позвонила, вся в растрепанных чувствах, говорила бессвязно. Йенс не сразу понял, что она хочет сказать. Поняв, кинулся к машине.

Ее сын лежал в кустах в саду, на него охотились полицейские. Она просила сказать им, чтобы они не смели его трогать — это она повторила ему несколько раз. Йенс пытался успокоить ее как умел.

Он был уже почти у цели, когда его обогнала «Скорая», мчавшаяся на полной скорости. Йенс последовал за ней. «Скорая» остановилась в нескольких кварталах от него, где прямо посреди дороги лежало окровавленное тело мальчика.

София откусила еще кусок от ногтя на мизинце. Все ногти уже потеряли привычный вид — короткие, обкусанные.

Она стояла в пустой палате у себя на работе. Бессмысленно бродила туда-сюда с тех пор, как получила эсэмэску от Альберта. Ей оставалось только ждать.

В ее сознании промелькнул образ — Альберт играет в саду с Райнером. Образ тут же рассеялся. Она сама не понимала, почему подумала о собаке. Это был желтый лабрадор, и Альберт обожал его. Они завели собаку, когда сыну было два года — возможно, вместо братика или сестренки. С шести лет Альберт каждый день гонялся за Райнером по саду в любое время года. К девяти годам он изучил повадки и образ мыслей пса и каждый раз ловил его. София стояла в окне и наблюдала за их единоборством — Альберт сосредоточен, Райнер рад.

Когда Райнер умер, Альберту было двенадцать. Он рыдал до тех пор, пока слезы не кончились.

Звонок телефона прервал ее воспоминания.

— Да?

София слышала, что говорил Йенс, — его четкие объяснения. Ноги у нее подкосились от страха и отчаяния, она схватилась за подоконник, словно это была последняя соломинка, удерживающая ее от падения в самую черную из всех черных дыр. Затем в глазах почернело. Задним числом она помнила, как бежала по длинному коридору, вниз по лестнице вместо лифта, бегом по переходам между корпусами, миновала центральный вход и кинулась в отделение реанимации.

Она прибежала туда как раз в тот момент, когда к приемному покою подъехала «Скорая». София подскочила, оттолкнула медсестер, открывавших задние двери.

Она увидела Альберта с окровавленным лицом, лежащего на носилках. Его голова был зафиксирована широкой лентой, затылок охватывал пластмассовый воротник. Нарядная одежда, в которой он ходил в школу на выпускной, была изорвана и окровавлена. София уже почти залезла к нему в машину, когда медсестра схватила ее за одежду и вытащила обратно.

Запах выхлопных газов в гараже ощущался отчетливее, когда на улице стало жарко. Окно в машине было открыто.

Гунилла сидела и ждала в своем «Пежо» в гараже на Хёторгет. Видела в зеркале заднего вида, как подъехала и встала позади нее «Хонда» Андерса. Тот открыл дверцу и тяжело плюхнулся на пассажирское сиденье рядом с ней.

— Все пошло наперекосяк, — тихо произнес он.

— Он выживет?

Андерс почесал затылок:

— Не знаю. Удар был сильный, он упал на спину.

— Вас кто-нибудь видел?

— Нет.

— Ты уверен?

— Да.

Гунилла сидела неподвижно.

— А машина? — спросила она наконец.

— Мы ее отмыли, имитировав столкновение с другой машиной. Она припаркована в надежном месте.

Начальница опустила лицо в ладони. Молчание стало действовать Андерсу на нервы.

— Я взял у парня его мобильник. Он успел послать эсэмэс-ку Софии. Она знает, что это мы.

Гунилла молчала.

— Что нам делать? — спросил Андерс.

Она вздохнула.

— Не знаю… Пока не знаю.

Он посмотрел на нее — никогда раньше не видел ее в растерянности.

— Ты знаешь, что мы должны сделать.

Теперь она подняла глаза, но потом снова опустила лицо в ладони.

— Гунилла!

Она не ответила.

— Ты знаешь, что мы должны сделать?

— Оставьте мальчика в покое, — проговорила она.

Андерс уже вылезал из машины.

— Почему?

— Потому что я так сказала.

Он задумался.

— Хорошо. На некоторое время. Но если он очнется, его придется убрать, ты ведь понимаешь?

Гунилла смотрела прямо перед собой.

Андерс вышел из машины и захлопнул за собой дверь. Она слышала шуршание шин по отполированному бетону, когда машина выехала из гаража. Звуки растаяли, снова стало тихо. Гунилла пыталась собраться с мыслями, найти линию, направление движения… Телефонный звонок прервал ее размышления. Телефон лежал в отделении между сиденьями. Гунилла ответила. Это был Ларс Винге — он сказал, что Эрик умер. Она поняла, что он сказал, но все же переспросила:

— Какой Эрик?

21

София сидела рядом с Альбертом, держа его за руку. Теперь его тело было закреплено еще больше, чем в машине «Скорой помощи» — ремни, воротник на всю шею, фиксаторы и сюрреалистическая металлическая корона на голове, держащая его в неподвижном положении. Обе ноги были загипсованы от бедер до лодыжек.

Вошла врач, ее звали Элизабет, София была поверхностно знакома с ней. Элизабет сразу перешла к делу:

— Мы предполагаем, что Альберт повредил двенадцатый позвонок — сейчас он вдавлен в спиной мозг, но что там происходит, мы пока не знаем.

Лицо у Альберта было такое, словно он спал.

— Череп поврежден. Поскольку мы не рискуем трогать его, то пока не в курсе, как обстоят дела. Знаем только, что присутствует избыточное давление на мозг, и мы хотим это давление убрать. Как только это будет сделано, мы переведем его в Каролинскую больницу.

За долгие годы работы медсестрой Софии не раз приходилось успокаивать родственников пациентов и объяснять, что травмы на самом деле не так ужасны, как это кажется. Но теперь дело обстояло наоборот — травмы Альберта были куда серьезнее, чем можно было подумать. Куда страшнее…

Господи, помоги нам!

В палату вошла Джейн, бросила на Альберта испуганный взгляд и обняла сестру.

Йенс звонил на ее безопасный телефон несколько раз. Наконец София ответила. Его голос звучал взволнованно:

— Ты должна немедленно уходить оттуда…

— Я не могу оставить его.

— Ты должна это сделать. Я разговаривал с сотрудниками «Скорой» — при Альберте не было мобильника. Полицейские забрали его и прочли вашу переписку… Они знают, что ты знаешь. Они поступят с тобой сурово, если найдут тебя.

— Нет, я не могу его оставить…

— Я вызвал подмогу. Двое моих друзей придут и будут по очереди дежурить возле Альберта. Они будут охранять его.

Сотни вопросов теснились у нее в голове.

— София! Немедленно уезжай!

Последнее слово он произнес буквально по буквам.

Джейн стояла у нее за спиной, когда она закончила разговор.

— Что случилось, София?

Она не ответила.

— Еще что-то произошло, да?

София была близка к тому, чтобы все рассказать сестре. С Джейн она всегда была откровенна, как и та с ней. Честность, прямота всегда объединяли их. Она взглянула в глаза сестре, борясь с желанием все рассказать.

— Не сейчас, Джейн. Я должна срочно уехать. Не спрашивай почему. Присматривай за Альбертом. Сюда придут двое мужчин. Пусть они будут рядом с ним.

София повернулась и вышла, не в силах прощаться с сыном. Джейн с изумлением посмотрела ей вслед.

София паковала в спальне вещи. Он торопилась, пытаясь понять, что важнее всего: телефон для связи с Йенсом, обычный телефон, зарядка. Она засунула все это в сумочку, кинулась в ванную, стала складывать несессер. Снизу из гостиной донесся какой-то звук. Она замерла, прислушалась. Никаких шорохов. Она продолжала кидать в несессер зубную щетку, пасту, кремы — все, что оказалось под рукой. Снова звук — щелчок и закрывшаяся дверь. Она перестала дышать, прислушалась. Никаких звуков. Показалось? Нет…

Она подкралась к окну ванной, выглянула наружу. На улице у ее забора стояла припаркованная «Хонда». Отойдя от окна, она выглянула из ванной. Теперь снизу до нее донесся скрип паркета. Ее словно обдало ледяной волной, она замерла на месте.

— Проверь наверху!

Это был негромкий мужской голос, а затем послышались шаги, направлявшиеся в сторону лестницы. Она стояла, замерев, блокированная на втором этаже. Что ей теперь делать, прятаться? Драться? Чем? Против нее как минимум двое мужчин.

Шаги поднимались по лестнице. София поискала глазами хоть какое-нибудь оружие, но ничего не нашла. Шаги приближались. Внезапно ее осенило — пожарная лестница за окном в комнате Альберта! Выскользнув из ванной, София нырнула в комнату сына под приближающийся звук тяжелых шагов по лестнице. Она успела в последнюю секунду и беззвучно затворила за собой дверь. Повесив сумочку по диагонали через плечо, повернула шпингалет, взобралась на шаткий письменный стол Альберта и уже почти вылезла в окно, когда за ее спиной распахнулась дверь. Крепкая рука схватила ее за воротник и потащила назад, так что она неловко приземлилась на спину. Хассе Берглунд придавил ей грудь коленом, схватив за горло. Когда он наклонился над ней, щеки его повисли. В этот момент он напоминал собаку. Заглянув в водянистые глаза, София успела увидеть, что он получает удовольствие от происходящего.

— Андерс! — крикнул он.

София засунула руку под кровать Альберта, ощупывая пол пальцами. Нащупала старый телескоп и ухватила его, как бейсбольную биту.

— Андерс! — крикнул он и на секунду отвернулся от нее.

Женщина ударила изо всех сил. Телескоп пришелся Берглунду по уху. Удар оказался столь сильным, что Хассе отпустил ее горло и повалился на бок, на время ослабленный и потерявший ориентацию. София рванулась, пнула его, чтобы высвободить из-под его большого тела свою правую ногу. На лестнице раздались быстрые шаги. София вскочила, услышала, как Хассе что-то бормочет у нее за спиной. Уголком глаза она успела уловить, что он уже пришел в себя и повернулся к ней, уже протянул руку, чтобы схватить ее. Одним прыжком София вскочила на стол и прыгнула в окно. Правой рукой она все же успела ухватиться за ржавую лестницу, скользнула по ней, разорвав себе кожу на ладони. От боли София выпустила лестницу и долю секунды летела спиной вперед, прежде чем упасть на траву газона. Весь воздух вышел из нее, несколько мгновений она лежала неподвижно. Хотя тело умоляло ее полежать, пока не восстановится дыхание, она заставила себя подняться на ноги и судорожно кинулась к своей машине, припаркованной на гравиевой дорожке перед домом, на ходу вытаскивая из кармана ключи. Все тело болело и саднило. София открыла машину при помощи пульта. Она едва успела сесть в машину и закрыть двери, как двое мужчин выбежали из ее дома. У толстого одно ухо было в крови. Второй был очень моложавый для своих лет, с темными круглыми глазами — в точности такой, каким его описала Дорота.

София повернула ключ в зажигании — машина завелась. Моложавый вытащил пистолет и навел на нее. Толстый крикнул ей, чтобы она выключила двигатель и вышла из машины.

Женщина переключилась на заднюю передачу, вдавила педаль в пол. Шины выбрасывали из-под себя гравий. София успешно проехала между столбами ворот, повернула руль и выехала на дорогу. Там она продолжала ехать задним ходом к припаркованной в стороне «Хонде». Задняя передача, имевшая только одно положение, скрежетала от высоких оборотов. София приготовилась к столкновению. «Лендкрузер» ударился о капот «Хонды», столкновение оказалось жестким и мощным, Софию бросило вперед на руль, на секунду дыхание перехватило. Затем она переключила передачу и рванула вперед. Бросив взгляд в зеркало, констатировала, что двигатель «Хонды» полностью выведен из строя.

Мужчины выбежали на дорогу, наведя на нее пистолеты. Она вдавила педаль газа в пол, автоматическая коробка передач быстро переключилась на высокую передачу. Пригнувшись, чтобы укрыться за приборной доской, София направила машину прямо на них. Андерс и Хассе отскочили в сторону.

Добравшись до Мёрбю-сентрум, она заехала в гараж и припарковалась на самом верхнем этаже — заперла машину и поспешно спустилась вниз, в торговый центр. Там на минуту остановилась, заколебавшись. Спуститься в метро или пойти к автобусам? Мысль работала четко. Метро «Мёрбю-сентрум» — конечная станция, выход всего один. Если поезд не придет достаточно быстро, а преследователи настигнут ее, ей некуда будет бежать.

Купив билет в автомате, София поспешила к автобусным остановкам и смешалась с толпой ожидающих, постоянно поглядывая туда, откуда мог появиться автобус. То и дело она бросала быстрый взгляд на двери автобусного терминала, откуда, как она себе представляла, в любой момент могли появиться полицейские. Сердце колотилось с такой силой — Софии казалось, что оно вот-вот проделает дырку в груди.

И вот наконец… Огромный красный автобус-гармошка свернул на Т-образном перекрестке в ее сторону и с шипением остановился перед ней и другими ожидавшими пассажирами. Номер автобуса ничего ей не говорил, но это не имело значения. Последовав с толпой, София вошла в автобус, показала билет водителю. Тот сделал знак проходить дальше. Она пошла назад, села на пустое двойное сиденье и пригнулась, моля Бога, чтобы автобус тронулся как можно скорее. Но автобус не двигался с места, а стоял с открытыми дверями, соблюдая расписание.

Дыхание Софии становилось все более тяжелым и поверхностным. Ее охватывала паника; потребовалось собрать всю волю в кулак, чтобы оставаться на месте, не кинуться прочь, хотя все тело желало только одного — бежать.

Наконец двери закрылись, и автобус отъехал от остановки. София перевела дух. Автобус увез ее из Дандерюда в Соллентуну. Там София вышла и ушла в глубь квартала среди совершенно одинаковых домой, вызвав себе такси. Четверть часа спустя оно подъехало, и женщина попросила шофера отвезти ее в центр, на площадь Сергеля.

Заплатив наличными, София вышла на Кларабергсгатан и спустилась вниз на площадь. Там она растворилась в толпе, нырнула под землю, доехала до остановки «Слюссен», перешла на другой перрон и поехала обратно по другой ветке до «Гамластан», откуда пешком добралась до района Эстермальм.

Йенс встретил ее на улице, стоял и ждал возле своего подъезда. Она не плакала, но дала себя обнять и уронила голову ему на плечо.

Они поднялись на лифте на самый верхний этаж. Глядя на нее в зеркало, Йенс не знал, как ее утешить, даже если бы и попытался. Он и не знал, как это делается, не имел в этом вопросе никакого опыта — именно таких ситуаций он упорно избегал всю жизнь. Теперь ему хотелось бы это уметь, знать, как помочь ей. Но время упущено — если он попытается, получится только хуже.

София попросила дать ей антисептик. Он дал ей то, что у него нашлось. Она забинтовала окровавленную руку и ушла в другую комнату. Йенс слышал, как женщина разговаривала по телефону с сестрой.

Он приготовил ей ужин. София была молчалива и замкнута, он не вмешивался.

В помещении пахло формалином. Гунилла стояла и смотрела на своего мертвого брата. Эрик Страндберг лежал на металлическом столе в морге; казалось, он просто спит. Ей хотелось разбудить его, сказать, что пора ехать на работу, а потом они поужинают вместе, обсуждая расследование и все остальное, о чем они обычно говорят.

Что делать, когда видишь своего брата в последний раз? Попытаться что-то вспомнить? Что-то давно забытое?

Выйдя за пределы больницы, Гунилла села в машину и долго сидела так, глядя прямо перед собой и ничего не видя. И тут из ее груди вырвался крик — он исходил из самых глубин и рвался наружу, пока не кончился воздух в легких. Потом полились слезы и накатило горе, неодолимое, как порыв урагана. Боль сдавила грудь — Гунилла чувствовала бескрайнее одиночество, словно весь мир покинул ее. Где-то тут же притаилось бесформенное чувство бессилия. Из этого чувства постепенно родился смутный образ, переходящий в осознание — ее полное одиночество поставило ее в ту ситуацию, когда ей абсолютно нечего терять.

Тут она словно очнулась. Открыла окно, чтобы впустить в машину свежий воздух, вытерла глаза и растекшуюся косметику, снова накрасилась, глядя в зеркальце на козырьке от солнца, выпрямилась, глубоко вздохнула, завела машину и поехала прочь.

Ночью она пришла к нему. Залезла к нему в постель на диване, где он постелил себе, забралась в его объятия. Некоторое время лежала рядом, давая себя обнимать, потом поднялась и ушла в свою кровать. Йенс посмотрел ей вслед, попытался снова заснуть, но сон не приходил. Тогда он поднялся, позвонил Юнасу, несущему вахту в больнице, и сказал, что все в порядке.

В кухне он закурил, выпуская дым в окно. На столе завибрировал его мобильник — дисплей указал московский номер.

— Да.

— Твои друзья выехали в Швецию. — Голос Ристо звучал, как всегда, глухо.

— В Стокгольм?

— Да, они едут к тебе…

— Когда они выехали?

— Точно не знаю. Думаю, вчера.

— Ну, пусть приезжают. Они меня никогда не найдут.

— Они знают, как тебя зовут…

— Только то, что меня зовут Йенс.

— Ты ездил в Прагу под своим настоящим именем… Когда встречался с ними в первый раз…

Теперь Йенс вспомнил. Он иногда так делал, когда не видел никакого риска.

— Они выкопали данные в отеле.

— Понятно… Спасибо, Ристо.

Положив трубку, Йенс глубоко задумался.

— Проклятье! — тихо прошептал он.

— Что случилось?

Йенс обернулся — София стояла в дверях и смотрела на него. Он попытался улыбнуться безмятежной улыбкой.

Часы показывали двадцать минут третьего, когда Ларс вставил ключ в замок прокатной машины, припаркованной на Брахегатан.

Он ехал по вымершему городу. Лишь иногда ему попадались люди, большинство из них навеселе. Ларс и сам пребывал в состоянии опьянения, хотя и не задумывался над этим. Всегда чуть-чуть под кайфом — это стало его обычным состоянием.

Припарковав машину в трех кварталах от своей квартиры, он достал оборудование для прослушивания, взял его под мышку и поплелся к себе.

В кабинете Ларс перенес аудиофайлы в компьютер, надел наушники и прослушал запись тех моментов, где он сам еще был в конторе: услышал, как Гунилла отправляет его и Эрика домой к Карлосу. Звук был неважный, расслышать что-то было трудно. Шаги по полу, закрывшаяся дверь. То были шаги его и Эрика. Ларс сосредоточился до предела, услышал писк фломастера, которым водят по доске.

— Два вопроса, которые надо обсудить, — сказал голос Гуниллы.

Тишина, затем снова голос начальницы:

— Прежде чем поговорить о мальчике, я хочу вернуться к событиям прошлой ночи. Ларс знает больше, чем мы думаем. Сейчас Эрик попытается его расспросить.

— Он знает о Патриции Нурдстрём?

Это был голос Андерса. Ларс записал на листе бумаги: «Патриция Нурдстрём».

— Не знаю. Не думаю.

— Но она знала?

— Да, — кратко ответила начальница.

Она? Ларс пытался собрать все воедино.

— Ее нашли? — спросил Хассе.

— Да, ее обнаружила подруга, — проговорила Гунилла.

— Причина смерти?

— Внезапная остановка сердца, как мы и хотели.

Ларс ничего не понимал.

— Никаких вопросов?

— Никаких… во всяком случае, пока.

Хассе кашлянул, Гунилла продолжала:

— Важно, чтобы он пока ничего не знал. Более всего мне хотелось бы убрать его, но если он располагает какой-то важной информацией, то пусть пока остается у нас — в полном неведении.

Несколько секунд — ничего, лишь легкое постукивание фломастером по доске. Ларс прижал наушники ладонями к ушам, сосредоточился до предела.

— Мы должны найти мальчишку и снова взять его, — проговорила Гунилла.

Ларс изо всех сил пытался понять — мальчишку?

— Зачем? — спросил Андерс.

— Надо блокировать Софию. Меня не покидает ощущение, что она может выкинуть какой-нибудь номер. В нынешней ситуации мы не можем этого допустить.

Голос начальницы звучал глухо, без всякого выражения.

Ларс размышлял. Мальчишка?.. Альберт! Что они хотят от него?

— Кажется, сегодня окончание учебного года, — проговорил Хассе.

Затем неразборчивое бормотание Андерса и негромкий ответ Гуниллы. Слов Ларс не смог разобрать. Затем звук отодвигаемых стульев, когда Хассе и Андерс поднялись.

Ларс отключил звук, стараясь понять, что именно он только что услышал, думая об Альберте. Выходит, вскоре после того, как они с Эриком отправились к Карлосу, Хассе и Андерс поехали за Альбертом. Удалось ли им забрать его? И зачем? Что им нужно от него? Ларс напряженно думал. Не промелькнуло ли во время прослушивания Софии что-то необычное, связанное с ее сыном? Ларс закрыл глаза, стал лихорадочно рыться в памяти. Легкое, смутное воспоминание порхало где-то рядом, он путался ухватить его. Не получалось, оно ускользало, но не совсем… Что-то все же осталось, что-то почти незримое и хрупкое. Прищурившись, он осторожно подошел к компьютеру, чтобы не потерять мысль, набрал в поисковике: Альберт, София, кухня. В окне выстроился целый список файлов. Ларс посмотрел на даты и начал слушать с начала. Беседы за завтраком, беседы за ужином, беседы днем, когда Альберт сидел и учил уроки. Разговоры по вечерам: София разговаривает по телефону… Альберт разговаривает по телефону. Множество случайных звуков, которые запускали активатор, чтобы потом стихнуть. Он прослушивал все файлы, перематывал, искал. Проклятье, что-то такое было — но он никак не мог вспомнить, что именно… Нечто, запавшее ему в подсознание. По мере того как он слушал, смутное воспоминание все больше таяло.

Прошло два с половиной часа, а Ларс не просмотрел и половины файлов. Он кликнул на очередной, прислушался, прокрутил тишину в начале. Открылась и закрылась дверца холодильника, голос Софии произнес: «Альберт!» Снова тишина… А затем недвусмысленный звук пощечины.

Ларс прижал наушники руками — качество улучшилось, стали слышны детали. Шаги по полу, кто-то поднялся со стула.

— Что ты натворил, дорогой мой?

Ларс слушал.

— Я ни в чем не виноват.

Голос Альберта звучал глухо, словно он спрятал лицо на плече у матери.

— Все позади, они ошиблись… Они просто ошиблись.

Ларс не помнил этого разговора — вернее, помнил, что прослушивал его, но не слышал в нем ничего такого…

— Но у них были свидетели! Изнасилование? Что это за…

Ларс услышал, как София зашикала на него.

— Забудь об этом. Все ошибаются, даже полиция.

Снова настала тишина, Ларс слушал.

— Он бил меня.

— Что ты сказал?

— Тот полицейский в машине — он ударил меня по лицу.

Невыносимо долгое молчание у него в наушниках, файл закончился. Ларс поднялся, собрался с мыслями и записал на стену то, что только что услышал. В тот вечер он работал до глубокой ночи. Отдельные кусочки мозаики начали, наконец, становиться на места.

На рассвете его разбудил телефонный звонок. Гунилла хотела встретиться.

Оглядев себя в зеркале ванной, Ларс нашел имидж, который должен был сработать. С таблетками проявил осторожность — все же он присутствовал при смерти ее брата… Нужно показать, что это немного выбило его из колеи.

— Как это случилось?

Она стиснула руки на коленях. Было тепло, двадцать пять градусов в тени. Они сидели на открытой веранде ресторана на площади Эстермальмсторг, Гунилла — неестественно прямо, словно готовясь услышать нечто очень для себя мучительное. Ларс опустил глаза, посмотрел в стол, затем снова на начальницу.

— Мы приехали туда, беседу вел Эрик… и внезапно он упал.

Ветерок пронесся по площади, не давая прохлады.

— Как?

— Это важно?

— Зачем бы я тогда стала спрашивать?

Ларс начал:

— Он сказал, что плохо видит. Одна рука у него начала дрожать. Он произнес что-то бессвязное, а потом упал.

— Что он сказал?

— Я не расслышал.

— Что ты сделал?

— Я подбежал к нему, пощупал пульс.

— И что?

— Он был еще жив, я вызвал «Скорую».

— Что потом?

— Я сел рядом с ним.

— Он говорил что-нибудь? Ты ему что-нибудь говорил?

— Он был без сознания. Я продолжал разговаривать с ним спокойным голосом.

— Что ты говорил?

— Я сказал, что все образуется, что «Скорая» уже едет, чтобы он не боялся.

Гунилла отвела глаза, глубоко вздохнула:

— Спасибо.

Ларс не ответил.

— А этот человек — Карлос, что делал он?

— Он испугался, ушел в другую комнату.

— Как далеко вы продвинулись в беседе с ним?

— Недалеко. Эрик сказал, что ему нужны результаты. Больше он ничего не успел…

Женщина посмотрела на людей, сидящих вокруг.

— Узел затягивается, появляются доказательства. Сейчас мы все должны максимально сосредоточиться на том, что делаем. Никаких ошибок.

Ларс отхлебнул глоток воды из своего стакана:

— За это время произошло что-нибудь, о чем я не знаю?

Глаза ее погрустнели, она чуть заметно покачала головой:

— Ужасное несчастье. Вчера вечером сына Софии Альберта сбила машина… Он сломал себе позвоночник, лежит в реанимации. Просто кошмар!

Ларс чуть не закричал, но усилием воли сосредоточился на том, чтобы поддержать в себе спокойствие. Подумал о дереве, которое растет так медленно, о камнях, которым придает форму морской прилив… Обо всем, что так непостижимо спокойно в этом мире.

— Ужас!.. Кто это сделал? — произнес он тем в меру безразличным голосом, которого и старался добиться.

Начальница пожала плечами:

— Не знаю, несчастный случай… Водитель скрылся.

— Ужасное несчастье. Что-нибудь еще? — Ларс старался говорить холодно, профессиональным тоном.

— Нет, больше ничего.

Гунилла посмотрела вслед Ларсу Винге, когда он зашагал в сторону Хумлегордсгатан. Ей показалось, что он изменился. Его прежняя хилость и неуверенность сменились чем-то другим. Он стал не то чтобы увереннее, а молчаливее, медлительнее. Казалось, он погружен в себя, хотя и не занят никакими мыслями, как это ни странно.

Дождавшись, пока Ларс исчезнет из виду, Гунилла достала мобильный телефон и одной клавишей набрала номер Ханса Берглунда.

— Будь так добр, наведи порядок в доме медсестры. Андерс покажет тебе, где поставлены микрофоны. Надо убрать все, не оставив никаких следов.

Положив трубку, Гунилла стала разглядывать людей вокруг, но сочла это занятие чудовищно неинтересным. Тогда она улыбнулась курчавому молодому человеку в белой рубашке и черных брюках, который после секундного замешательства догадался, что она хотела бы расплатиться.

Выехав из Эстермальма, Ларс направился в свой банк в районе Сёдер, помахал рукой молодому банковскому служащему с прыщавым лицом и заявил, что хочет открыть свою банковскую ячейку.

Выдвинув ящик, он уложил туда множество носителей с копиями аудиофайлов прослушивания дома Софии, а также прослушивания конторы, снимки, тексты, резюме… всё. Выйдя из банка, он отправился в Стоксунд. Охранять ее…

Убедившись, что Софии нет дома, Ларс припарковал машину в двух кварталах от виллы. Пятнадцать минут спустя мимо проехала машина, коротко погудев ему. Ларс посмотрел влево — это промчался Хассе, показав ему на ходу средний палец. Ларс выпустил воздух из легких и откинулся назад. Прошло некоторое время — может быть, пять минут, может быть, десять, — и Хассе снова проследовал мимо него, возвращаясь со стороны дома Софии, притормозил, опустил стекло, высунулся из окна в сторону Ларса, так что левая рука свисала на дверцу.

— Как только увидишь ее, немедленно звони мне, Андерсу или Гунилле. Сам ничего не предпринимай, понял?

Винге кивнул.

Хассе побарабанил пальцами по дверце машины и снова показал ему средний палец. На этот раз еще более явно, чтобы Ларс не пропустил ни секунды из его долгого «fuuuck yooou», в то время как он плавно покатился дальше. Звук шин, шуршащих по асфальту и разбрасывающих в стороны мелкие камешки. Потом — снова тишина.

Ларс сидел в машине, глядя в одну точку. Пели птицы, но он не слышал их. Где-то играли дети, весело смеясь и громко крича, но и их он тоже не слышал. Ларс был полностью погружен в свои собственные мысли, забыв обо всем на свете. В кармане зазвонил телефон. Он нажал на кнопку, задумчиво пробормотал:

— Алло!

— Ларс?

— Да.

— Это Тереза.

Это была подруга Сары. Слышно было, как она всхлипывает в трубку.

— Мы можем поговорить? Я просто не в состоянии бродить одна и без конца думать…

Ларс не понял.

— Думать — о чем?

Тереза заплакала.

— Что случилось, Тереза?

В трубке стало тихо.

— Так ты не знаешь?

— О чем?

Сквозь всхлипывания Тереза проговорила, что Сара умерла, что позавчера ночью у нее случилась внезапная остановка сердца.

Вселенная вывернулась наизнанку, небеса разверзлись. Ларс распахнул дверь машины — его вырвало прямо на асфальт.

Звонок раздался среди ночи. Михаил снял трубку.

— Ты можешь приехать и забрать меня?

— Как ты себя чувствуешь?

— Как чувствует себя человек, получивший пулю в живот? — усмехнулся Клаус.

— Понятия не имею. Знаю только, как чувствует себя человек, получивший пулю в бедро, в плечо, в грудь и осколки гранаты в задницу.

Они посмеялись. Михаил положил трубку, собрал сумку и отправился в аэропорт в утреннем полусумраке. Он сел на первый рейс в Скандинавию. Попал в Копенгаген, где пересел на другой самолет до Стокгольма.

Все то же, что и в прошлый раз. В Арланде он взял напрокат автомобиль на вымышленную фамилию, съездил все к тому же фанату оружия в Эншеде и обзавелся новым пистолетом, который нельзя отследить. Затем отправился в Каролинскую больницу.

Михаил устал от «Вольво», от светловолосых людей и всеобщего благосостояния, похожего на театральную декорацию. Швеция у него уже в печенках сидела.

Гектор разговаривал с Адальберто по надежной связи. Гусман-старший сказал, что средства, поступившие от проекта с компанией «Эрикссон», уже у них в кармане. Гектор подсчитывал в голове суммы, Адальберто делал то же самое.

— Гектор, прежде чем мы поговорим о другом… Ханке выходили на контакт. Мне звонил некий Роланд Гентц, спрашивал мое отношение к их предложению.

— К какому предложению?

— Я тоже задал ему этот вопрос…

— И что?

— Они не отступают.

Адальберто помолчал. Гектор слышал, как тот отхлебнул глоток жидкости из бокала, как захрустел у него на зубах кубик льда.

— Я поручил своим адвокатам предъявить им иски со всех сторон — за все, за что только можно… Хочу повести бой на этом поле. Гонки на машинах с пистолетами изжили себя. Но будь осторожен. Похоже, они что-то затевают. Этот самый Гентц угрожал мне. Весьма однозначно.

— Мы должны разобраться с ними. Рано или поздно мы должны будем этим заняться, папа.

— Позже. Сначала посмотрим, к чему приведет мой очередной ход.

Гектор закурил сигариллу, Адальберто сделал еще глоток из своего бокала.

— Я переговорил с доном Игнасио, он успокоился. Рассказал мне, что вы с Альфонсо договорились.

— Мы увидимся еще раз, прежде чем он уедет домой. Обговорим детали.

Адальберто пробормотал что-то, чего Гектор не разобрал, затем продолжал:

— Мы с Лежеком тут тоже зря времени не теряли, скоро наш канал опять заработает. Капитан поменял шхуну.

Гектор задумался.

— Что имеется в виду?

— Никакой игры слов. Все как я сказал. Он поменял корабль: продал старый, купил новый. Схема та же. Товар отвозится из Сьюдад-дель-Эсте, а он забирает его в Паранагуа через неделю. Новая партия прибудет в Роттердам в конце месяца. Мы снова в строю.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю… Но у нас не было выбора, не так ли?

Гектор ничего на это не ответил.

— Как поживает Соня?

— Она держится особняком.

— А ты как себя чувствуешь, папа?

Поначалу Адальберто не ответил, словно этот вопрос слегка вывел его из равновесия.

— Как заслуживаю, — тихо проговорил он наконец.

Гектор покуривал, сидя в Стокгольме, Адальберто в Марбелье потягивал свой напиток. Некоторое время они просто сидели в компании друг друга.

Положив трубку, Гектор глубоко задумался. Его мысли прервал звонок в дверь. Мимо его кабинета прошел Арон.

— Мы ждем посетителей? — спросил он.

Гектор покачал головой и достал из ящика письменного стола револьвер. Арон достал из книжного шкафа свой, снабженный глушителем. Они направились к двери.

Через глазок Арон увидел двоих мужчин. Ни одного из них он не знал. Жестом подозвал Гектора, который тоже взглянул и покачал головой. Арон сделал Гектору знак отступить назад.

Засунув оружие за пояс брюк на спине, он открыл дверь и вежливо улыбнулся Хокану Зивковичу и его напарнику Леффе Рюдбеку.

— Я вас слушаю, — сказал Арон.

Оба были коротко стрижены, в кедах и дешевой одежде, с идиотскими пуленепробиваемыми жилетами, раздувавшими их куртки. Напарник с носом-картошкой был на голову ниже Зивковича, он очень нервничал и старался скрыть это, напуская на себя злобный вид.

— Мы ищем Арона или Гектора.

Тон у Зивковича был наглый.

— По какому делу?

— У нас предложение.

— Пожалуйста, сформулируйте ваше предложение на бумаге и пришлите нам по почте, а мы вам ответим. Спасибо за визит.

Он уже намеревался закрыть дверь, но Хокан Зивкович толкнул ее. Арон дал мужчинам войти в квартиру — оба явно нервничали и старались казаться грозными.

Войдя в холл, Хокан руками втолкнул Арона в комнату. Это был странный жест, предназначенный, видимо, для того, чтобы напугать и вывести из равновесия Арона. В комнату вошел Гектор:

— Чем могу служить?

Зивкович и его напарник растерялись. Напарник вытащил пистолет, нервно держал его в руке.

— Заткнитесь и сядьте, — сказал Зивкович. — Разговор есть.

Арон и Гектор сделали вид, что повинуются. Они сели на диван в гостиной. Зивкович и его приятель остались стоять.

— Слушайте меня, — начал Зивкович, сделав несколько шагов по комнате.

Арон и Гектор смотрели на него. Вид у него был подавленный.

— Вы угрожали моему клиенту.

— Кому именно? — спросил Арон.

Глаза Зивковича забегали.

— Неважно.

— А все-таки? — спросил Гектор.

Хокан не был готов к встречным вопросам.

— Неважно.

— Кто это?

Напарник махнул в их сторону пистолетом.

— Вы прекрасно знаете, о ком я говорю.

— Нет.

Зивкович уставился на Гектора.

— Леффе выстрелит, когда я скажу. Ему доводилось раньше убивать людей.

Гектор изумленно посмотрел на второго визитера:

— Леффе, ты убивал людей?

Тот кивнул, пытаясь сохранять на лице злую мину. Зивкович продолжал шагать по комнате поступью фельдфебеля.

— Возьмите назад свои угрозы. Иначе вам не поздоровится. Это я вам говорю. Мы знаем, кто вы такие и где обитаете.

Зивковичу не нравились улыбки двоих мужчин, сидящих на диване. Гектор поднял руку.

— В общем, так. Уходите прочь отсюда, — проговорил он, поднимаясь.

— Сядь на место, черт тебя подери!

Хокан выкрикнул эти слова, как бывший военный. Арон тоже поднялся и встал рядом с Гектором. Они ухмылялись нахрапистости незнакомца, его полному непониманию того, с кем он имеет дело. Зивкович как раз собирался что-то сказать, когда Арон достал из-за спины револьвер. Все произошло очень быстро. Глушитель фыркнул, когда он выпустил два выстрела в защитный жилет Леффе Рюдбека. Тот упал спиной назад, потеряв при падении оружие. В ту же секунду Гектор кинулся вперед, схватил Зивковича за горло и потянул его на пол, нанеся ему два тяжелых удара по лицу. Упершись коленом в щеку Зивковича, Гектор повернул его голову в сторону Леффе, который лежал на полу, пытаясь вздохнуть.

— А теперь смотри, что бывает с теми, кто приходит ко мне в дом с оружием в руках, — прошептал он.

Арон стянул с упавшего защитный жилет, приподнял голову Леффе и засунул жилет ему под спину. Рюдбек ничего не понял.

Приставив пистолет к сердцу Леффе, Арон сделал два выстрела. Пули прошли сквозь тело и застряли в жилете. Пол выдержал, Леффе умер мгновенно. Зивкович вскрикнул, как ребенок, и заплакал.

— Кто ты такой? — спросил Гектор.

Хокан не сводил заплаканных глаз со своего мертвого приятеля.

— Меня зовут Хокан Зивкович.

Гектор убрал колено, перевернул Зивковича.

— И ты изрядно струсил, да, Хокан?

Тот не смог выдавить из себя ни слова.

— Только что ты был совсем другим, вел себя нагло, угрожал мне… Подумать только, какие перемены случаются с людьми. — Гектор крепко держал его за горло. — Рассказывай.

— Он не назвал себя, — прохрипел Зивкович.

— Как он выглядел?

Зивкович описал внешний вид Сванте Карльгрена.

— Какова была цель этой встречи?

Гектор сильнее сдавил его горло.

— Напугать вас. Чтобы вы оставили его в покое.

Гектор посмотрел на Зивковича, который начал бледнеть на глазах.

— А если бы мы не согласились?

— Тогда мы должны были застрелить вас.

— Этот прием не сработал… Не так ли?

Хокан помотал головой.

— Пойди к нему и расскажи в деталях и в красках, что здесь произошло. Объясни ему, что мы никогда не оставим его в покое — и тебя тоже… Запомни это, Хокан Зивкович.

Гектор отпустил Зивковича. Тот тяжело поднялся и поспешно покинул квартиру, даже не взглянув на своего мертвого товарища.

Хокан вышел из подъезда и почти бегом кинулся вниз по улице. Лицо у него было бледное, вид потерянный, из носа текла кровь… Он был один.

Андерс позвонил Гунилле, рассказал, что он только что наблюдал. В трубке наступила пауза.

— Один? — переспросила она, словно этот вопрос давал ей дополнительное время на размышления.

— Да.

— Стало быть, твой план, похоже, сработал?

Андерс промолчал.

— А второй остался там, наверху?

— В каком состоянии — не хочу даже думать.

— Ну что ж. Тогда настало время. Или как, Андерс?

— Пожалуй, действительно настало.

22

Немец уже полчаса как проснулся, поскольку в отделении началась утренняя жизнь.

Лечащего врача звали Патрик Бергквист. Ему было тридцать восемь, у него были курчавые волосы, и он всегда надевал шлем, отправляясь на работу на велосипеде. Доктор Бергквист сидел на краю кровати и светил Клаусу в глаза маленьким карманным фонариком, который достал из нагрудного кармана своего белого халата. Клаус смотрел на него, чуть в стороне ждала указаний медсестра. Патрик говорил по-немецки так, как его научили в школе:

— Вы помните свое имя?

Клаус бросил на него раздраженный взгляд:

— Да.

— И как же вас зовут?

— Не твое дело.

Патрик старался сохранить лицо.

— Почему?

— Это тоже не твое дело.

Патрик не был готов к такому ответу. Он привык к тому, что пациенты относятся к нему с уважением, к тому же он не любил попадать впросак в присутствии медсестер. Он погасил свой фонарик.

— Мы извлекли пулю. Вам повезло — она не вызвала устойчивых нарушений в работе внутренних органов. Некоторое время болевой синдром еще будет сохраняться.

— Спасибо, — негромко ответил Клаус.

Патрик кивнул.

— С вами хочет побеседовать полиция. Вы в состоянии?

— Нет.

— Однако я все же вынужден позвонить им. Я склонен считать, что вы в состоянии с ними побеседовать.

Доктор Бергквист покинул палату, зашел в крошечный кабинет и отыскал номер, который дали ему полицейские. Он набрал его — ему ответила некая Гунилла Страндберг, которая оказалась исключительно приятной и воспитанной женщиной.

— Насколько сильно он пострадал? — спросила она.

Патрик Бергквист начал объяснять ей на врачебном языке. Она прервала его, сочтя, что он слишком важничает.

Клаус сидел на кровати и листал шведский иллюстрированный журнал. Он рассматривал фотографии короля Карла Густава, королевы Сильвии, Карла-Филиппа и Мадлен, стоявших на зеленом газоне перед каким-то дворцом и махавших в объектив камеры. Виктории и ее мужа на снимке не было. Наверное, они отправились в какую-нибудь поездку. Клаус прекрасно знал их всех — его сожитель Рюдигер был специалистом по европейским королевским домам.

Открылась дверь. Андерс кивнул одним подбородком, когда они вошли в палату. Клаус скользнул по нему взглядом, потом с отвращением покосился на толстого Берглунда, следовавшего по пятам за первым вошедшим.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

По-немецки Аск говорил неплохо. Он пододвинул себе стул и сел.

— Кто вы такие? — спросил Кёлер.

Хассе достал свое полицейское удостоверение.

— Тебя подстрелили? — спросил Андерс.

Клаус продолжал листать журнал. Кикки Даниэльсон сидела у себя дома за кухонным столом из сосны.

— Как тебя зовут?

Клаус на мгновение поднял глаза, однако отвечать на вопросы не планировал.

— Мы можем помочь тебе. Именно поэтому мы и пришли.

Андерс демонстрировал чудеса терпения, Кёлер переворачивал страницы в журнале. Какой-то человек по имени Кристер с большим лицом держал в объятиях свою миниатюрную жену. Судя по всему, этот самый Кристер любил Элвиса Пресли — и гасил общешведскую тоску по уединенному лесному домику, установив себе в ванной золотые краны. Андерс наклонился вперед, осторожно взял журнал из рук Клауса:

— У меня есть кое-что другое, что я хотел тебе показать.

Отложив в сторонку гламурный журнал, Андерс извлек из-под куртки сложенный пополам конверт формата А4, открыл его и стал рыться в пачке фотографий. Клаус ждал, бросив краткий взгляд на Хассе, стоявшего у окна. Андерс достал снимок Гектора, показал его Клаусу:

— Узнаешь этого человека?

Андерс разглядывал Клауса, который разглядывал Гектора. Клаус покачал головой.

— Нет…

Тогда Андерс показал ему фото Арона Гейслера. Клаус снова покачал головой. Андерс достал фотографию Софии Бринкман. Клаус покачал головой. Андерс предъявил ему фотографию неизвестного преступника из полицейского архива. Последовала едва заметная реакция со стороны Клауса, словно он рылся в памяти на долю секунды дольше. И снова покачал головой.

— Он знает, — сказал Андерс Хассе и снова перешел на немецкий. — Тебя госпитализировали с огнестрельным ранением. Мы знаем, что кто-то доставил тебя в больницу. Кто это был?

Клаус пожал плечами.

— Кто стрелял в тебя?

Клаус не ответил.

Андерс не сбавлял оборотов:

— Хорошо, начнем сначала. Кто привез тебя сюда, в больницу?

Клаус смотрел на него пустым взглядом.

— Если ты расскажешь, как оказался здесь, и все, что тебе известно о Гекторе Гусмане, мы отпустим тебя с условием, что позднее привлечем тебя в качестве свидетеля.

Клаус от души зевнул, потянулся за журналом, лежавшим рядом с Андерсом, и снова начал листать его. Затем поднял глаза и изобразил на лице подобие улыбки.

— Хорошо, когда доктор даст нам знать, что ты поправился, мы посадим тебя в изолятор, пока ты не заговоришь.

Клаус улыбнулся все той же улыбкой, когда Андерс и Хассе вышли из палаты.

Андерс и Хассе шагали прочь по коридору. Тут в другом конце коридора распахнулась дверь. Мужчина огромного роста, чуть покачиваясь из стороны в сторону, двигался им навстречу. Казалось, коридор немного узковат ему в плечах.

Они встретились на полпути. Великан не удостоил их даже взглядом, целеустремленным шагом проследовав мимо.

Пройдя несколько шагов, Андерс остановился, посмотрел ему вслед.

— Андерс! — окликнул Хассе.

Тот обернулся к нему с отсутствующим видом, словно додумывая какую-то мысль, ловя какое-то воспоминание.

— Что такое, Андерс? — спросил Хассе.

Андерс снова обернулся, посмотрел вслед Михаилу, который открыл дверь в палату Клауса.

— Это он…

— Кто?

— Его сообщник, которого я видел, когда он входил в «Трастен».

— Ты уверен?

— Нет, но…

— Но?

— Но… черт подери!

Андерс вытащил пистолет, повернул назад к палате Клауса. Хассе достал свой и пустился догонять его большими шагами.

Михаил открыл шкаф, достал вещи Клауса и бросил их на кровать. В этот момент у него за спиной открылась дверь. Обернувшись, он увидел незнакомого мужчину, протянутую руку, нацеленный пистолет. Русский действовал, не раздумывая: выбросив вперед руку, он схватил Андерса за руку и притянул к себе. Раздался выстрел. Клаус вскрикнул. Уголком глаза Михаил увидел еще одного мужчину, тоже с оружием наперевес. По-прежнему действуя инстинктивно, он повернул к себе Андерса, прикрываясь его телом, вырвал у него из рук его пистолет и направил дуло на Хассе, положив палец на курок.

— Михаил! — крикнул Клаус. — Это полицейские!

Михаил чуть ослабил палец на курке.

— Бросай, — кратко сказал он толстому.

Хассе без колебаний бросил свой пистолет на пол. Михаил отшвырнул Андерса в глубь комнаты и жестом велел Хассе сесть рядом с ним.

— Он подстрелил меня, — сказал Клаус, зажимая рукой плечо, — кровь текла ручьем.

Оглядев беспорядок в палате, Михаил на минутку задумался, бросил Клаусу пистолет, который тот принял левой рукой, поднял с пола пистолет Ханса и вышел.

Он прошел по коридору — при виде его медсестры попрятались за носилки. Он искал, заглядывая в каждую комнату. В маленьком кабинете под письменным столом сидел на корточках Патрик Бергквист. Русский запустил руку под стол, схватил доктора за курчавую шевелюру и вытащил на свет божий.

— Мне нужно обезболивающее или наркоз. Бинты, иглу, нитки и все остальное, что нужно, чтобы извлечь из руки пулю.

Патрик Бергквист кивал после каждого его слова. Михаил положил свою тяжелую руку ему на затылок, и они двинулись к кладовой.

Клаус держал Хассе и Андерса под дулом пистолета. Открылась дверь. Михаил втолкнул в палату Патрика Бергквиста, который тут же сел на пол рядом с Андерсом.

— Нет, не этот. Его!

Михаил указал на Клауса и его кровоточащую руку. Патрик подскочил к нему и стал изучать рану. Михаил открыл тонкий полиэтиленовый мешок для мусора, который держал в руке, достал бутылочку тиопентала, заполнил им два шприца. Один вонзил в бедро Андерсу и ввел лекарство. Тот зло ругался грязными словами, пока не отключился. Затем русский поступил так же с Хассе, который вскрикнул, когда шприц вонзился ему в мясо. Через минуту оба мирно спали.

Патрик Бергквист остановил кровь, наложив тугую повязку.

— Ему срочно нужна операция.

— Сколько времени это займет?

— Час.

— Об этом можно забыть.

Михаил снова наполнил шприц. Доктор Бергквист несколько раз успел выкрикнуть «нет», пока Михаил поймал его руку и впустил ему в вену наркоз. Врач что-то бормотал, говоря, что нужен анестезиолог, нужен кислород — затем упал, руки по швам, приземлившись на щеку, и отключился.

Михаил помог Клаусу подняться с кровати. Тот опирался на его плечо, когда они в спешке покидали больницу.

У входа они сели в прокатную машину. Михаил двинулся в сторону города.

— Куда мы едем? Нам нужно в аэропорт! — крикнул Клаус.

— В таком виде — нет. Ты умрешь.

Михаил набрал на своем мобильном стокгольмский номер.

Зазвонил телефон. Йенс узнал голос на другом конце. Михаил был в состоянии стресса, предлагал ему сделку, которая, по сути, ничего не стоила: окажи мне услугу сейчас, и я тебе еще пригожусь. Йенс ответил отказом. Но Михаил не отступал, продолжая уговаривать, чем сильно удивил Йенса. Голос его звучал почти умоляюще. Однако Михаил всегда остается Михаилом — Йенс понимал, что у него нет шансов.

— Мне жаль, но это невозможно…

Тишина в трубке.

— Я прошу тебя. Ты единственный, кто может нам помочь. Мой друг умирает…

Неужели Йенсу почудились какие-то человеческие нотки в голосе русского? Где-то умирает человек. Сможет ли он положить трубку и больше никогда не задумываться над тем, что мог бы поступить по-другому? Просто сказать «нет» и продолжать жить, как ни в чем не бывало? Йенс глянул на Софию, сидевшую на диване. Проклятье!

Он дал Михаилу свой адрес, положил трубку и тут же пожалел о своем поступке. Через десять минут в дверь заколотили. Оба они узнали окровавленного Клауса, которого Михаил внес на себе в гостиную.

— Что случилось? — спросила София.

— Он ранен в плечо, — ответил русский.

Клаус лежал на диване.

— Йенс, скорее, принесли кипяток, полотенца, и все, что у тебя есть из лекарств.

Йенс выбежал из комнаты, а Михаил вывалил на стол содержимое своего пакета: шприцы, иголка и нить, тиопентал, антисептик, бинты. Он уже собирался снять повязку, когда София остановила его.

— Подожди, лучше это сделаю я, — проговорила она, села рядом с Клаусом, сняла временную повязку на его руке и осмотрела рану.

— Мне нужен пинцет или какие-нибудь маленькие щипчики, — крикнула она Йенсу и пощупала пульс Клауса — тот был слабый и быстрый.

— Где ты все это достал? — спросила она Михаила, показывая на предметы, рассыпанные по столу.

— Госпиталь, — коротко ответил русский.

София набрала в шприц тиопентал — небольшую дозу, она не знала, сколько нужно.

— Ты должен решить, — сказала она Михаилу. — Либо мы будем оперировать его без обезболивания, либо я дам ему небольшую дозу вот этого, но это рискованно.

Клаус застонал от боли.

— Вводи, — сказал Михаил.

София ввела яд в руку Клаусу. Тот сразу перестал чувствовать боль, улетел к облакам. Вошел Йенс с кипятком и полотенцами, неся то, что нашел в своем крошечном шкафчике в ванной комнате.

Полчаса спустя Софии удалось, наконец, извлечь пулю и остановить кровотечение. Пуля разорвала мышцу, но не затронула кость. София обработала рану, зашила, сделала все, что могла, с тем ограниченным запасом медикаментов и инструментов, которым располагала. Михаил все время контролировал дыхание Клауса.

— Спасибо, — проговорил он, когда она стала собирать предметы на столе.

— Это лишь временно, ему нужен уход.

Она ушла в ванную, чтобы помыться. Йенс встретился взглядом с Михаилом.

— Мы уедем, как только он очнется, — пробормотал русский.

Мужчины слышали, как София включила кран в ванной комнате. Никто из них не находил что сказать.

— Есть хочешь?

Йенс не знал, почему он задал этот вопрос. Михаил кивнул.

Они ели мясную нарезку, сидя за столом в кухне. Михаил держал тарелку одной рукой, а второй загребал еду.

— Что вы здесь делаете? — спросил Йенс.

Михаил дожевал, ткнул вилкой в сторону Клауса, распростертого на диване.

— Я приехал забрать его, — проговорил он, еще пожевал, проглотил. — Вчера он очнулся в больнице, позвонил мне. Я прилетел.

— Что произошло?

Русский потянулся.

— Нагрянула полиция, нам пришлось быстро убраться восвояси…

— Кто ранил его?

— Полицейский.

София вышла в кухню, посмотрела на Йенса и Михаила, которые ели в полном молчании. Эта сцена ей не понравилась.

— Он опять намерен напасть на Гектора? — спросила она.

Михаил, кажется, понял вопрос и отрицательно покачал головой.

Не сводя глаз с огромного русского, София сказал Йенсу:

— Я хочу, чтобы ты попросил его кое о чем.

Карлос задыхался. Он прибежал, как только Гектор позвонил ему. Теперь он стоял в ванной комнате в квартире Гектора и смотрел на труп Леффе Рюдбека, засунутый в ванну.

— Твоя задача разрезать его на части и увезти к себе в ресторан, а там смолоть в мясорубке.

Карлос зажал рукой рот, сдерживая рвотную реакцию. Позади него появился Арон с двумя пакетами в руках, протиснулся мимо и расстелил на полу ванной полотенце. Затем он вынул из пакетов две пилы разного размера и выложил на полотенце. Далее он извлек резиновые перчатки, полиэтиленовый передник, шапочку для душа, уксус, секатор, рулон пакетов для мусора, циркулярную пилу с только что заряженным аккумулятором, защитные очки, маску, порошок хлора, белое пластмассовое ведро и топорик с резиновой ручкой. Последним Арон вынул ароматизатор с ванильным ароматом, снял с него упаковку и повесил под душем.

— Начинай, пока он не завонял.

Карлос замялся, потом наклонился, достал передник, шапочку и перчатки и стал медленно натягивать их на себя. Арон достал из кармана складной нож и раскрыл его. Черная рифленая рукоятка и короткое лезвие из закаленной стали.

— Он очень острый, — проговорил он и протянул нож Карлосу. — Блевать в туалет, а не в ведро, — добавил он, когда они с Гектором вышли из ванной.

Карлос замер в звенящей тишине ванной, не сводя глаз с трупа Леффе Рюдбека. Сделав несколько вздохов, он присел на край ванны, взял правую руку трупа — она была холодная. Приложив острие ножа к мизинцу Рюдбека, он слегка нажал. Палец поддался, чуть отскочил и ударился о край ванны. Из раны потекла густая мертвая кровь. Карлос проделал то же самое с большим пальцем. Когда он приспособился, дело пошло быстро. Затем он взялся за левую руку.

Гектор сидел с газетой на диване, Арон — в кресле. Они слышали, как Карлос проверяет в ванной пилу, как подросток пробует завести новый мопед. Затем — звук пилы, продирающейся через что-то толстое — пила на мгновение завязла, стихла, но тут же загудела снова. Потом пила затихла; слышно было, как Карлос всхлипывает и блюет в унитаз. За этими звуками снова последовало жужжание пилы.

Время шло, Гектор читал, Арон смотрел в одну точку. Внезапно на лестнице, ведущий вниз, в контору, послышались шаги. Арон поднялся, достал оружие. Шаги приближались медленно, но легко.

На лестнице показалась женщина лет пятидесяти. Она посмотрела на Гектора, перевела взгляд на Арона и его пистолет.

— Ты можешь это убрать, — проговорила она.

Арон опустил пистолет, но продолжал держать его в руке.

— Прошу прощения, — проговорила женщина, — но вы ни за что не впустили бы меня, если бы я позвонила в дверь, так что мне пришлось войти со стороны конторы.

Гунилла приложила к уху палец. Через стену доносилось завывание пилы.

— Ремонт делаете?

Она прислушалась.

— Или распиливаете в ванной труп Леффе Рюдбека?

Арон снова поднял оружие, но на женщину это не произвело никакого впечатления. Она достала свое удостоверение.

— Я из полиции. Меня зовут Гунилла Страндберг, и убери, пожалуйста, пистолет — мои коллеги знают, что я пошла сюда.

Арон заколебался, подошел к окну, выглянул, посмотрел вниз, но никого не увидел.

— Нет, там никого нет, я пришла одна. Мне нужно поговорить с вами, но есть люди, которые знают, что я здесь. Так что, если со мной что-то случится, то… — Гунилла сделала жест рукой. — Сами понимаете… — Посмотрела на Гектора. — Я просто хотела поговорить, — негромко повторила она.

Тот свернул газету, указал на диван.

Женщина уселась. Из ванной продолжали доноситься звуки топора, разрубающего кости и мясо, и завывание пилы. Гектор рассматривал Гуниллу.

— Мы незнакомы? — спросил он.

— Я знаю тебя, Гектор Гусман. А ты меня — нет.

Гектор и Арон ждали продолжения.

— И вам, наверное, хотелось бы узнать, зачем я здесь? — проговорила Гунилла, не сводя глаз с Гектора. — Видимо, из чистого любопытства, — добавила она.

Слышно было, как Карлоса вывернуло. На этот раз он вскрикнул и закашлялся.

Гунилла подождала, пока Карлос закончит.

— Меня интересует, сколько денег вы заработали, шантажируя Сванте Карльгрена, а также на ваших делах с Альфонсо Рамиресом, который, насколько мне известно, сейчас в городе. Хотя бы примерно, навскидку?

Гектор изучал ее.

— Чего ты хочешь? — спросил он.

Гунилла сделала вопросительное лицо.

— Я вижу по тебе, что ты чего-то хочешь, — продолжал он. — Может быть, ответов? Вы, полицейские, более всего на свете любите ответы, не так ли?

— Нет, ответы у меня уже есть. И они меня совершенно не интересуют.

Гектор бросил взгляд на Арона, который, в свою очередь, перевел взгляд на Гуниллу.

— Так чего же ты хочешь? — спросил Гектор.

— Я хочу того, что есть у тебя.

— Не понял.

— Сколько вы заработали на Рамиресе и Карльгрене? — снова спросила Гунилла.

Гектор не ответил.

— Я хочу получить свою долю, — проговорила женщина.

Теперь Гектор понял, о чем речь.

— В обмен на что?

— В обмен на то, что ты сможешь свободно работать, пока я в полиции.

Часть четвертая

23

Он так и не заплакал. Стиснув зубы, красил валиком стену. Заметки, рассуждения, стрелки… все связи. Все исчезло под толстым слоем краски.

Сара побывала у него дома, увидела стену и что-то поняла. Потом она связалась с Гуниллой. Ее убили. Скоро они убьют и его.

Разумеется, он все скопировал — на цифровую и аналоговую камеру. Два набора. Один находился в банковской ячейке. Второй — в спортивной сумке, стоявшей на полу. Ларс проверил свой пистолет — полный магазин, запасной в кармане. Пистолет он обычно носил в кобуре на поясе. Сейчас кобура была спрятана у него под курткой — ремни проходили по спине и плечам.

Ларс еще раз окинул взглядом свой кабинет. Стена стала белоснежной, как только что выпавший снег, комната убрана — в ней не осталось ничего, представлявшего для кого-либо интерес. Он поднял черную спортивную сумку, стоявшую на полу, взял ноутбук, аппарат для прослушивания — и покинул квартиру.

На улице Ларс направился к прокатной машине. Будь он чуть повнимательнее, наверняка заметил бы мужчину, сидевшего в машине в нескольких десятках метров от его подъезда. Но в этот момент Ларс вовсе не был внимателен — он отказался от таблеток и полностью сосредоточился теперь на своей душевной боли.

Винге ехал по городу. Машин попадалось немного — уже начались летние каникулы. Припарковавшись на Брахегатан, в квартале от полицейского участка, он положил аппарат для прослушивания на колени и убедился, что контакт с микрофоном, находящимся в конторе, установлен. Затем переставил аппарат в багажное отделение и вышел из машины с сумкой и ноутбуком в руке.

Он шел, глядя себе под ноги, пересек Карлавеген, направляясь в сторону Стюреплан.

Слева кто-то толкнул его в бок. Это был легкий толчок, и Ларс посмотрел в ту сторону. Рядом с ним шагал рослый мужчина.

— Walk with me, — произнес он с заметным акцентом.

Ларс похолодел, потянулся к оружию. Мужчина показал ему свой пистолет, который держал в правой руке. Жестом дал понять, чтобы Ларс отдал ему оружие. Все произошло очень быстро — через секунду рослый незнакомец уже засунул его пистолет в карман и повел его через улицу к припаркованной машине. Михаил распахнул дверцу и втолкнул Ларса на заднее сиденье.

— Лежи тихо и помалкивай, — проговорил Йенс, сидевший за рулем.

Машина тронулась.

— Кто вы такие? — спросил Ларс.

В ответ он получил от рослого удар кулаком в лицо.

Номер был ужасный. Крошечный, как каюта на корабле. Несмотря на стеклопакеты, здесь ни на секунду не смолкал шум проносившихся мимо машин.

Когда Йенс и Михаил ушли, София села в такси и поехала на юг, выехав на Е-4 в сторону южных пригородов. Мотель располагался в Мидсоммаркрансен возле скоростной трассы. Стойки администратора тут не было, лишь небольшое фойе, где можно было зарегистрироваться при помощи кредитной карты, — карту дал ей Йенс.

Теперь она сидела на кровати и ждала. Кровать — жесткая и негостеприимная — напоминала больничную кушетку. Время от времени София звонила Джейн. Та отвечала одно и то же: никаких изменений. София увидела себя в зеркале, укрепленном над письменным столом, — горестное и измученное лицо. Она отвернулась.

Прошла целая вечность, прежде чем в дверь постучали. София поднялась и пошла открывать. Йенс втолкнул в комнату Ларса Винге, дверь за ними захлопнулась сама собой.

Ларс пребывал в состоянии растерянности, не понимая, где находится. София посмотрела на него — вид у него был нездоровый. Он выглядел бледным и изможденным, с черными кругами под глазами. На носу — кровоподтек, в одной ноздре — запекшаяся кровь. Йенс знаком приказал ему сесть. Ларс нашел стул возле письменного стола.

— Можно воды? — чуть слышно проговорил он.

— Нет, — ответил Йенс.

Ларс почесал глаз.

— Ты знаешь, почему ты здесь? — спросил Йенс.

Винге не ответил, вместо этого он посмотрел на Софию и улыбнулся. Он улыбался так, словно они были старыми друзьями, которые давно не виделись. От его улыбки ей стало совсем тяжело на душе.

Раньше София видела его лишь мельком. Теперь она начала понимать, что он за тип, и испытывала к нему антипатию. Ларс Винге излучал какую-то странную смесь неуверенности в себе и деланого апломба. Он был нестабилен и неприятен… к тому же напуган.

— Но вам было совершенно необязательно так со мной поступать, — проговорил он.

— В смысле?

Ларс не сводил глаз с Софии, неосознанно постукивая по полу левой ногой.

— Не было нужды так меня ловить… Я все равно собирался в ближайшее время связаться с тобой…

— Зачем? — спросила София.

Он опустил глаза, стал смотреть в стол.

— Сочувствую твоему горю, я слышал об Альберте… Как он себя чувствует?

— Расскажи нам все, что тебе известно, — велел Йенс.

Последовала долгая пауза.

— Гунилла хотела, чтобы Андерс и Хассе поймали его.

— Зачем?

— Не знаю. Что-то затевалось. Они хотели держать тебя на крючке, София, — они сами так сказали. Хотели быть уверены, что ты ничего им не устроишь…

— Не устрою — чего?

— Не знаю точно. Кажется, они побаиваются тебя. Боятся, что ты совершишь какой-то необдуманный поступок, ведь они угрожали тебе. Рано или поздно ты что-нибудь сделаешь.

София не поняла:

— Но почему именно сейчас?

Ларс задумался.

— Что-то затевается…

— Рассказывай с самого начала, — прервал его Йенс.

Ларс посмотрел на Софию и Йенса, продолжая думать. Он положил правую ладонь на стол, словно ища опоры, пытаясь найти какую-нибудь структуру. Потом начал свой рассказ. Сперва сбивчиво и неуверенно, но через некоторое время нашел основную нить и придерживался ее. Он описал, как к нему обратилась Гунилла Страндберг, как он стал работать под ее началом. Как он вскоре утратил ощущение цели. Как он следил за Софией — о микрофонах в ее доме, о своих отчетах Гунилле, о том, что он не знал о похищении Альберта. Как он вообще ничего не знал, так как его ни во что не посвящали.

Софии казалось, что все это происходит не с ней. Перед ней сидел человек, который преследовал ее в течение нескольких недель, и рассказывал такое, чего ее мозг не мог воспринять. Постепенно она осознала, что стала центральной фигурой в каком-то непонятном ей процессе. Он рассказывал о людях, которые использовали ее в качестве отправной точки в расследовании, не имевшем под собой никаких оснований. О том, какими методами работает Гунилла Страндберг. О том, что мужчина, разговаривавший с ней в полицейском отделении, на самом деле брат Гуниллы, и о его скоропостижной смерти. Об их попытках при помощи угроз выведать что-нибудь у других людей из окружения Гектора. Об Андерсе Аске — следователе по найму, и о Хансе Берглунде, большом любителе насилия. О том, как эти двое напали на Альберта.

Ларс закончил свой рассказ, опустил голову, глядя в стол, провел указательным пальцем по невидимому пятну.

— Ты сказал, что у тебя в голове прояснилась картина… как выглядела эта картина? — спросила София.

— Не знаю… — он почесал лоб. — Наша жизнь в опасности. Моя и твоя, София… И Альберта тоже — но это уже и так ясно. — Он посмотрел на Йенса и Софию.

— Это ты написал мне записку и опустил в ящик? — спросила она.

Ларс кивнул.

— И приходил ночью ко мне в дом?

Он уставился на нее:

— Что?

— Отвечай, — сказал Йенс.

Ларс опустил голову, помотал ею, глядя в пол.

— Нет… — пробормотал он.

— Что — нет?

— На этот вопрос я не стану отвечать.

Йенс и София переглянулись. Похоже, у парня не все дома.

— А «Сааб», зачем ты спалил «Сааб»? — поинтересовался Йенс.

— В тот момент я как раз начал понимать, что вокруг меня происходят вещи, к которым я не имею отношения… Когда появился ты и отобрал у меня удостоверение и все остальное, у меня родилась идея. Я вытащил все оборудование и сжег машину, чтобы Гунилла думала, что оно сгорело.

— Зачем?

Ларс рисовал пальцем круги на столе.

— Я начал прослушивать их самих.

— Кого? — удивился Йенс.

— Гуниллу и ее сотрудников.

— Зачем?

Винге перестал рисовать круги, поднял глаза.

— Что ты сказал? — переспросил он, словно забыв, о чем идет речь.

— Зачем ты начал прослушивать своих коллег? — медленно и сурово проговорил Йенс.

К Ларсу вернулась память, он сглотнул:

— Просто я понял, что что-то происходит, а от меня это скрывают.

— Что именно? — спросил Йенс.

— Тогда все так смешалось, что разобраться было очень трудно… но я оказался прав.

Йенс и София ждали.

— Они убили мою девушку.

Он перестал рисовать пальцем на столе.

— Что-что? — переспросила София.

Ларс снова поднял глаза на нее и Йенса:

— Они убили Сару — девушку, с которой я жил.

Михаил вел машину обратно в сторону города, София и Йенс сидели на заднем сиденье.

— Боже мой, — прошептал Йенс.

София мысленно согласилась с ним. Она смотрела невидящим взглядом за окно, где мимо них в стремительном темпе проносились встречные машины.

Михаил и Клаус уехали, прощание было кратким. Потом в дверь позвонили. Йенс посмотрел на часы.

— Наверное, Михаил что-то забыл, — пробормотал он себе под нос.

Он посмотрел в глазок, ожидая увидеть двух мужчин, — но за дверью стояли трое, и это были люди совсем иного сорта: изможденные и агрессивные одновременно. Гоша с бритым черепом, Виталий с бутылкой ликера в руках, Дмитрий с широко расставленными глазами. Проклятье! Йенс рассчитал, что они прибудут в Стокгольм поздно вечером — намеревался подготовиться к встрече. Должно быть, они ехали, нигде не останавливаясь.

Йенс отошел от двери и вернулся в кухню. София увидела выражение его лица.

— Что такое?

Он поспешно подошел к кухонному окну.

— Что случилось, Йенс?

— Они приехали раньше, чем предполагалось. Уходим отсюда, немедленно.

— Но давай я скажу, что тебя нет дома.

— Поверь мне, этого не стоит делать.

Стук в дверь сменился глухими ударами. Косяк двери сотрясался. Йенс указывал на открытое окно, София хотела найти другую альтернативу. В дверь стали бить ногами. Йенс вылез в окно, обернулся и протянул ей руку. Она посмотрела на него, на его руку, заколебалась. Потом повернулась и убежала в глубь квартиры.

— София! — прошипел Йенс.

Во входной двери образовалась дыра, пробитая ногой; возмущенные голоса теперь доносились отчетливее. София вернулась с сумочкой, взяла его руку и шагнула на карниз. Звук ломаемых досок смешался с грозными криками мужчин, когда те ввалились в квартиру.

София перебралась на узкий выступ крыши. Кровля была старая, дул порывистый ветер. Она вцепилась в обитые жестью окна чердака, украшавшие фасад дома. Улица осталась далеко внизу, кровельные листы были скользкие. Она бросила взгляд вниз. Машины казались такими маленькими — от одного этого взгляда ее охватил страх смерти. Она посмотрела на Йенса. Но голова у нее закружилась еще больше — небо над головой казалось слишком бескрайним.

— Мы должны пройти в ту сторону. Будь осторожна, ступай маленькими шажками, — прошептал он и двинулся влево.

София последовала за ним. Из квартиры доносились голоса, русские обшаривали комнаты. Дмитрий что-то возмущенно рычал, потом что-то разбилось, мужчины принялись орать друг на друга. София двигалась предельно осторожно. Руки у нее тряслись, пот стекал ручьями по спине. Боязнь высоты отдавалась во всем теле, превращаясь в тошноту. Йенс обернулся к ней, увидел ее состояние.

— Осталось всего несколько шагов. Все будет хорошо, — успокоительно проговорил он.

Они стали осторожно пробираться к следующей квартире. Фасад изменился — дальше начиналось другое здание. Йенс остановился, пытаясь найти способ продвигаться вперед. Здесь пространства для ног было еще меньше, узенький выступающий козырек имел наклон вниз, а схватиться руками было и вовсе не за что — лишь голое кровельное железо с узкими выступающими краями на участке в три метра, который им предстояло преодолеть, чтобы добраться до следующего окна. София смотрела остановившимся взглядом — задача казалась невыполнимой. Йенс попробовал уцепиться за выступающий край железного листа одной рукой — держаться приходилось одними пальцами.

— Это невозможно, — прошептала София.

Сердце отчаянно билось у нее в груди, в горле пересохло, она не могла сглотнуть.

Йенс схватился по-другому, поставил ногу на карниз.

— Мы должны добраться до следующей квартиры.

— Нет, умоляю, нет! — взмолилась она.

Страх смерти сдавил ее. Ей хотелось сесть и ждать, пока кто-нибудь снимет ее с этой крыши.

Йенс одним движением перебрался на другой фасад, замер, стоя ногами на узком козырьке и держась руками за край металлического листа, проверяя, сработает ли такое положение. София следила за ним. Он собирался сделать невозможное. Ей это никогда не проделать. Она посмотрела вниз — везде смерть. Дышать получалось только мелкими толчками. По щекам женщины заструились слезы.

— Ты спятил, слышишь? — прошептала она.

Йенс видел ее слезы, ее отчаяние, однако сделал еще шаг, прижавшись всем телом к фасаду дома, делая мелкие шажки. Косточки пальцев побелели от напряжения. Йенс остановился, глубоко вздохнул. Когда к нему вернулось спокойствие, он сделал еще несколько шажков. Вот он преодолел два метра и приблизился к окну — но пока недостаточно близко, чтобы дотянуться до него.

Наконец Йенс добрался до окна чердака, остановился, держась обеими руками, сосредоточенно поднял ногу и изо всех сил ударил в стекло. Когда окно было разбито, ему пришлось присесть на корточки, чтобы откинуть крючок, держа створку изнутри. Он отпустил захват правой руки, осторожно согнул ноги, просунул руку в окно, открыл его и залез внутрь. Все это произошло единым, хорошо продуманным движением.

На несколько секунд Йенс скрылся с глаз, потом снова высунулся из окна — на этот раз он сидел, скрючившись на подоконнике, протянув к ней руки, насколько мог. Вероятно, это давало Софии выигрыш в полметра, но что толку? Она поднялась, ветер подхватил ее. Йенс махнул рукой:

— Давай!

Ей хотелось вдохнуть, но страх сжал легкие. Сердце билось так отчаянно, что, казалось, забирало на себя весь кислород. София пыталась дышать, но ком в горле не уходил.

— Ты справишься, только крепче держись руками, — подбадривал он ее.

Она стала дышать слишком часто, снова потекли слезы.

— Давай же! — сказал Йенс и махнул ей рукой.

София поняла, что у нее есть единственный шанс: сделать так, как сделал Йенс, найти положение пальцев, которое позволит ей удержаться, а затем залезть одной ногой в окно.

— София! — прошипел он.

Русские бесновались в кухне. Она заморгала, чтобы смахнуть слезы, проглотила ком в горле и двинулась вперед. Ей удалось уцепиться за выступающий край кровли, стоя спиной к смерти. Легкий порыв ветра — и она упадет. Во всяком случае, ее не покидало такое ощущение. София сделала шаг влево. Карниз под ногами наклонялся вниз. Она вцепилась еще крепче, пальцы побелели от напряжения. Она приготовилась отцепить руки, чтобы сделать следующий шаг и уцепиться за следующий край. София выбросила вперед руку, ухватилась левой рукой и сделала быстрый шаг влево. Нога соскользнула, рука, державшаяся за край кровли, стала разжиматься. София вскрикнула и потеряла равновесие.

Она почувствовала, как рука Йенса схватила ее за волосы, его локоть обвился вокруг ее шеи. На мгновение все почернело.

Они упали на пол, оказавшись среди осколков. София лежала сверху на Йенсе и не могла пошевелиться. Он смотрел в одну точку, на лбу у него выступил пот. Потом они глянули друг другу в глаза.

— У тебя получилось, — проговорил Йенс.

Поднявшись, он увлек ее за собой. Они поспешили сквозь чужую квартиру, София держалась на одном адреналине. Они остановились в холле. Йенс сделал ей знак обождать. Набрав номер на своем мобильном, он по-английски сказал, что теперь ему требуется помощь. После краткого разговора он положил трубку и собрался открыть входную дверь, когда выяснилось, что она заперта снаружи на ключ.

— Ищи! — велел он ей.

Они начали искать в холле. София рылась в верхней одежде на вешалке. Йенс осматривал ящики трюмо под большим зеркалом. Он ничего не нашел, она тоже. Он стал искать в шкафу. Она — рыться в ящиках, словно сомневалась в его способностях найти что-либо. София обвела взглядом холл — дверь, косяк, плинтус, счетчик… Открыла дверцу — и там, на крючке, висел одинокий ключ. Она потянулась, схватила его, засунула в замок — раздался щелчок, и дверь открылась.

Они слетели по лестнице на одном дыхании, Йенс придержал тяжелую дверь подъезда. Подбежали к его прокатной машине и кинулись в нее. В ту секунду, когда Йенс выруливал на улицу, из его подъезда выскочил Дмитрий. Йенс всем весом навалился на педаль газа и понесся прочь. Дмитрий и его дружки побежали к своему авто.

София достала телефон и набрала номер:

— Привет… Это я.

— Я слышу.

— Чем ты занят?

Он ответил не сразу — вероятно, удивленный ее прямым вопросом.

— Ничем.

— Мы можем увидеться?

— Когда?

— Прямо сейчас.

И снова — молчание в трубку.

— Неожиданно. Да, конечно — я в ресторане.

София положила трубку. Йенс несся вперед, обгоняя другие машины.

— Ты уверена? — спросил он.

— Нет… — ответила она чуть слышно.

— Почему ты хочешь ехать туда?

— А у нас есть выбор?

Йенс продолжал крутить руль, не глядя на нее.

— Выбор есть всегда, — проговорил он.

— Только там мы найдем защиту, — проговорила София.

Йенс бросил взгляд в зеркало заднего вида и не увидел машины Дмитрия.

Ханс сидел в машине, припаркованной в «кармане» возле «Трастена», и лениво разглядывал окружение. Ему были даны четкие инструкции — ждать у ресторана, ничего не предпринимая. К нему выйдут либо Арон Гейслер, либо человек по имени Эрнст Лундваль. Хассе должен подчиниться, пойти с ними внутрь. Оказавшись внутри, он должен по плану позвонить ей, рассказать, что ему сказали. Но главная его задача заключалась в том, чтобы наблюдать за переводом средств. Гунилла проконтролирует получение у себя, а когда все будет сделано, он должен постараться, если будет такая возможность, пристрелить Гектора Гусмана и Арона, изобразив необходимую оборону, и тогда — дело закрыто, все шито-крыто!

Андерс болтался по городу наугад, ища Софию и Ларса — с них должок, в первую очередь с Софии… Ее придется убрать, как ни жаль… Или не жаль? Хассе уже и сам не знал, какие чувства испытывает. Убийство подружки Ларса что-то в нем изменило, что-то перекрыло и отменило совсем. Но теперь его охватило огромное чувство вины, постоянно давившее на него. И он стремился убивать снова, чтобы это вошло в привычку. Тогда, возможно, чувство вины выровняется и отступит.

Мимо Хассе проехала машина, он проследил за ней взглядом. Найдя парковочное место чуть впереди, машина воткнулась в него. Наружу выскочил мужчина, подождал женщину, сидевшую на пассажирском сиденье. Прошло несколько секунд, прежде чем Хассе узнал ее. Он видел ее лишь несколько секунд, со спины, когда пытался задушить. Оба исчезли в ресторане.

Хассе набрал мобильный номер Андерса. Тот воодушевился, велел ему затаиться и подождать, сказал, что немедленно приедет.

Вскоре мимо проехала еще одна машина и припарковалась прямо на улице — машина с русскими номерами, но он не обратил на это особого внимания. Ханс приготовился убить двух зайцев — может быть, даже трех. Проверил свой пистолет — снят с предохранителя, патрон в стволе.

Ресторан был закрыт. Гектор сидел за столом вместе с Ароном, Эрнстом Лундвалем и Альфонсо Рамиресом. Стол был превращен в рабочее место. Альфонсо сидел перед компьютером, подключенным к Интернету, Эрнст просматривал пачку документов, Арон и Гектор что-то подсчитывали на бумаге. Все пили кофе — кроме Альфонсо, который попивал вино.

В глазах Гектора отразилось удивление, когда он увидел Софию в обществе Йенса. Он собирался что-то сказать, но София прервала его:

— Нам нужно поговорить.

Гектор поднялся и жестом указал, что они могут сесть за столик в стороне.

Он подставил ей стул. София села; он уселся напротив, посмотрел на нее, ожидая объяснений.

София глубоко вздохнула, бросила взгляд на Йенса, который примостился за столиком чуть в стороне, на Эрнста, Арона и незнакомца — казалось, все погружены в свои дела.

— Я помешала? — спросила она.

Гектор покачал головой, указал рукой в сторону Йенса:

— Что он здесь делает?

Все казалось таким нелепым — ей так хотелось, чтобы все было по-другому.

— Об этом — позже, — проговорила она, собираясь с духом и ища, с чего бы начать. Положив руки на колени, София приготовилась к тому, что легко могло оказаться полнейшим самоубийством. — Мой сын Альберт лежит в больнице с переломом позвоночника. Его сбила машина.

На мгновение в глазах Гектора отразился страх, он собирался что-то сказать, но она остановила его жестом руки.

София снова собралась с духом:

— Примерно месяц назад ко мне обратилась…

Однако договорить она не успела — входная дверь ресторана распахнулась от мощного удара и повисла на одной петле.

— Джинс!

Голос звучал громко. Дмитрий прошествовал в ресторан, сжимая в руке револьвер. За ним вошли Гоша с кастетом и Виталий с пистолетом в руке.

Дмитрий заметил Йенса:

— Missed me?

Йенс с отвращением посмотрел на Дмитрия, Гектор и Арон переглянулись, словно пытаясь понять, кто же эти люди.

— Что тебе нужно? — спросил Йенс.

Дмитрий указал пистолетом на себя, сделал удивленное выражение.

— Что мне нужно? Это не имеет значения. Главное — что я здесь, и… и проделал огромный путь, с нетерпением ожидая встречи, чтобы пристрелить тебя, оживить и пристрелить снова.

София видела, как Йенс набирает под столом сообщение на телефоне. Она осторожно огляделась. Арон сидел неподвижно, неизвестный слегка раскачивался на стуле, мелкими глотками отхлебывая свое вино. Эрнст Лундваль смотрел в стол, а Гектор… он тоже сидел совершенно неподвижно, ободрительно улыбаясь ей.

Йенс поднялся. София увидела, как он незаметно спрятал телефон в карман.

— Все, что я хотел сказать, я сообщил Ристо — и он передал это тебе. Если ты проделал весь этот путь в надежде, что будет по-другому, то твоя поездка оказалась напрасной.

Некоторое время Дмитрий стоял, глядя на него с полуоткрытым ртом. Потом, казалось, устал и кивнул Гоше. Тот подошел к Йенсу и ударил его по голове кастетом. Йенс упал на пол, Дмитрий подскочил к нему и стал бить ногами. Виталий навел на остальных пистолет. Йенса били грубо и ожесточенно. София не желала этого видеть.

Йенс думал, что удары прекратятся, но этого не произошло. У него возникло чувство, что он сейчас умрет: похоже, Дмитрий настолько чокнутый, что запинает его до смерти. Йенс пытался защитить жизненно важные органы, свернувшись в клубок. Ботинок Дмитрия попадал всюду — в голову, в шею, в спину, в живот. Затем он изменил тактику и принялся бить Йенса по лицу.

— Хватит! — раздался в помещении голос Гектора.

Дмитрий прекратил побои, посмотрел на Гектора, тяжело дыша:

— А ты кто такой, черножопый?

София увидела, как в глазах Гектора что-то вспыхнуло. И это была не просто злость. Это было нечто большее — глухая беспредельная ярость. Арон заметил его состояние, спокойно покачал головой. И даже незнакомец, до сих пор проявлявший чудеса самообладания, теперь изменился в лице.

Дмитрий схватил избитого Йенса, поднял его с пола и посмотрел в его изуродованное лицо:

— Ты знаешь, как я ждал этого момента? Твое долбанное высокомерие у меня в печенках…

Дмитрий не в силах был договорить — дал Йенсу неуклюжий удар по голове, и тот снова рухнул на пол. Тем временем Гоша достал маленькую коробочку, вдохнул белый порошок прямо с указательного пальца. Снова засунул палец в коробочку и поднес Дмитрию. Дмитрий втянул в себя порошок и издал дикий крик, словно доисторический воин перед боем. Он снова подошел к Йенсу, потянул его за воротник, приподнял и влепил ему удар правой. Кулак с ужасным звуком попал Йенсу в глаз. Дмитрий возбужденно дышал. Вернувшись в состояние равновесия, он снова наклонился к Йенсу с намерением продолжить.

— Прекратите! — закричала София. По щекам у нее градом катились слезы.

Тут Дмитрий заметил ее. Он обрадовался, словно она была неожиданным подарком. Подойдя к ней, он схватил ее за подбородок, наклонился над ней:

— Ты его шлюха?

От него исходил омерзительный запах.

— Ты его шлюха… Если ты не его шлюха, значит, еще чья-нибудь. Потому что шлюха ты в любом случае!

Дмитрий посмотрел на своих друзей и удивленно рассмеялся, как будто то, что он только что сказал, оказалось неожиданной остротой.

— Значит, она еще чья-нибудь шлюха! — повторил он. Виталий и Гоша неестественно рассмеялись.

Дмитрий продолжал крепко держать ее за подбородок.

— Когда этот мужик на полу сдохнет, я тебя трахну — у всех на глазах.

Теперь Гектор буквально трясся от гнева. Он смотрел в стол, тяжело дыша, желваки надулись на лице. В нем горела безумная ненависть, София видела это уголком глаза. Арон тоже внимательно следил за Гектором.

На лице у Дмитрия возникло выражение растерянности, словно он забыл, где находится. Он снова вытащил пистолет, махнул им в сторону стола, за которым сидели Альфонсо и Эрнст:

— А вы кто такие? Что вы тут делаете? Откуда вы знаете этого типа?

Он указал пистолетом на Йенса, распростертого на полу. Никто не ответил. Дмитрий подошел к столу и приставил дуло пистолета ко лбу Альфонсо. Молодой человек и бровью не повел. Дмитрий занервничал, сделал несколько шагов к Гектору и Софии, направил свое оружие на нее.

— Ты, шлюха, отвечай!

— Убери пистолет! — чуть слышно проговорил Гектор.

Дмитрий хотел передразнить Гектора — у него не получилось, потому что он забыл, что тот сказал. Вместо этого он приставил дуло к виску Софии. Она закрыла глаза.

Йенс на полу зашевелился.

— Дмитрий, — прошипел он окровавленными губами.

Русский обернулся, взглянул на него:

— Что?

— Ристо сказал, что в Москве никто не хочет иметь с тобой дела, что ты все время все проваливаешь. Ты только позоришься, — прошептал Йенс.

Дмитрий огляделся, потом снова перевел взгляд на Йенса:

— Что?

— Есть такой тип людей, которые ничего не умеют и не могут… лишены мозгов, лишены таланта… которые стараются покрывать свои неудачи, совершая новые. От этого они превращаются в настоящих лузеров. Ты именно такой, Дмитрий. И все это знают. — Йенс улыбнулся, несмотря на боль. — Все, кроме тебя, Дмитрий. Даже твоя мать. Твоя шлюха-мать, которая перетрахалась с каждым в твоей отсталой деревне. Даже она!

Йенс рассмеялся — он понимал, что его слова дают Софии отсрочку. Вероятно, слишком маленькую. Но что еще он мог сделать? Ему оставалось надеяться только на то, что Арон или кто-то еще вооружен и начнет стрелять. Но этого не произошло.

Дмитрий навел на него револьвер. Йенс заглянул прямо в дуло и успел подумать, куда же попадет пуля, будет ли больно, скоро ли он умрет. Встретится ли он на небесах с дедушкой Эсбеном и начнут ли они сразу ругаться, как обычно при встрече.

Палец Дмитрия лег на спуск, когда от входной двери донеслось многозначительное покашливание. Русский обернулся. В дверях стояли два человека — один огромный, второй поменьше, но жилистый, с рукой на перевязи. Они стояли с оружием в руках. На краткое мгновение казалось, что на этом все остановится, что Бог нажал на «паузу», заморозив картинку, — но он этого не сделал.

Гектор первым понял, что происходит. Он кинулся на Софию и повалил ее на пол, прикрыв своим телом. В следующую секунду раздался грохот, когда Михаил и Клаус одновременно открыли огонь. Гоша и Виталий были убиты на месте. Кровь, осколки костей и дешевый наркотический порошок полетели во все стороны.

София ударилась об пол, ее придавила тяжесть Гектора. Она видела избитого Йенса, лежавшего на полу чуть в стороне. Видела двух мертвых мужчин, упавших рядом, видела Дмитрия, который еще не понял, что случилось. Она увидела, как Йенс на одном адреналине дотянулся до руки Дмитрия, потянул его на пол и выбил у него из рук оружие. Затем Йенс схватил Дмитрия за волосы, заглянул ему в глаза и стал систематично разбивать ему нос, глаза и выбивать зубы серией мощных ударов. Она не понимала, откуда у Йенса берутся силы, но они у него были, — и никто не мог отнять у него этого триумфа справедливой мести. Дмитрий хлюпал и просил пощады, проглатывая свои выбитые зубы. София взглянула в сторону стола. Порох, дым и порошок создали в комнате небольшой туман. Теперь она увидела, как Арон поднялся с пола, нацелившись из револьвера на Михаила и Клауса. София и Йенс заметили, что происходит, и в один голос закричали:

— Нет, Арон, не стреляй!

Все смешалось.

Михаил и Клаус повернулись к Арону.

— Они пришли не к вам! — крикнула София.

Арон, целившийся в двоих мужчин, не слушал ее. Он дважды выстрелил. Михаил и Клаус, державшие оружие наготове, одновременно нажали на спусковые крючки. Раздался грохот. Арон успел спрятаться за колонной. Пули ударили в нее, штукатурка полетела во все стороны.

— Мы пришли не к вам! — крикнул Михаил.

Арон выставил револьвер из своего укрытия и дважды выстрелил наугад. Пули ударили в стену за спиной Михаила и Клауса. София закричала, Йенс закричал, но Арон снова выстрелил.

— Я мог бы немедленно застрелить Гектора Гусмана, но смотри сам — я кладу оружие на пол! — крикнул Михаил.

Они с Клаусом положили свои пистолеты на пол перед собой. Арон выждал, выглянул из-за колонны. Увидев, что мужчины безоружны, он выступил из-за колонны, держа на прицеле русского:

— Зачем вы здесь?

Михаил кивнул на Йенса, который, казалось, вот-вот задушит Дмитрия голыми руками. Арон продолжал держать свой револьвер наведенным на Михаила:

— Объясни.

— Я могу объяснить, — сказала София.

В зале прозвучал новый выстрел. Полное недоумение, выкрики Михаила, Арона, Клауса и Гектора. В дверях показался Хассе в согнутой позиции, за его спиной — Андерс. Михаил узнал двух мужчин, которых видел в больнице. Он схватил с пола свой пистолет и уже собрался выстрелить, когда Хассе и Андерс скрылись за створкой двери.

— Полиция! — крикнул Берглунд. В его голосе слышалась паника.

Наступила тишина, затем Хассе и Андерс высунулись из-за двери.

— Полиция! — снова крикнул Ханс.

— Гектор! У нас была договоренность! — крикнул Андерс Аск.

Арон взглянул на Гектора, тот покачал головой. Арон чуть заметно кивнул в знак того, что все понял, и прицелился в Андерса. Михаил и Клаус навели мушки на лоб Хассе. Йенс поднял с пола револьвер Дмитрия, прицелился, лежа на спине. Его пуля прошла бы между Михаилом и Клаусом.

— Эта свинья у меня под прицелом, — глухо сказал он Арону.

Шесть пистолетов, нацеленных на тело и голову соперника. У Хассе первого затряслись руки.

— Опустите оружие, — проговорил он дрожащим голосом.

— Нет. Войдите сюда и положите оружие на пол. Нас четверо, вас двое. Сами посчитайте, чем это может кончиться, — проговорил Арон.

Аск попытался спасти ситуацию.

— Хорошо, мы уходим…

— Если вы попытаетесь уйти, мы откроем огонь.

Ни голос, ни рука Арона не дрогнули.

София наблюдала за происходящим, лежа на полу, придавленная тяжестью Гектора. Йенс был изможден до крайности, весь в крови. Она не понимала, как у него хватает сил лежать в боевой позиции, наведя оружие на полицейских.

Арон сделал легкое движение, чтобы не повторять свои слова.

Хассе положил пистолет на пол, подтолкнул его на середину помещения и встал на четвереньки. Теперь все пистолеты были направлены на Андерса. Некоторое время он смотрел на них, чуть заметно улыбнулся, расставаясь с какой-то идеей, положил пистолет на пол и шагнул внутрь ресторана.

Снова воцарился статус-кво. Йенс понял, что Арон никогда первым не опустит пистолет.

— Михаил, — прошипел он.

Русский понял, снова положил пистолет на пол, Клаус сделал то же самое. София почувствовала, как Гектор поднялся, увидела, что он горит жаждой мести, когда он приблизился к Дмитрию, лежавшему без сознания на полу. Схватив русского за одну руку, он потащил его прочь. Альфонсо Рамирес оказался у него за спиной, поймал одну ногу Дмитрия, и вместе они исчезли в кухне, словно единственное, что сейчас имело смысл, — это месть.

Арон толчками препроводил Хассе и Андерса в сторону кухни и офиса.

София приподнялась, встретилась глазами с Хассе и Андерсом, когда они проходили мимо нее. Она подползла к Йенсу, положила его голову себе на колени. Он был в плохом состоянии. Мышцы и кости лица разбиты, зубы выбиты — скорее всего, во всем теле огромное количество переломов. Он хрипло дышал.

София чувствовала полную опустошенность — ее тошнило и хотелось убежать от себя, от всего этого кошмара. Она сидела в разоренном ресторане и гладила Йенса по волосам, видела, как Михаил и Клаус поднимают с пола свое оружие, видела трупы двух русских, распростертые на полу в неестественных позах. Видела, как Эрнст Лундваль, бледный, до смерти перепуганный, поспешно покидает ресторан с портфелем в руке и ноутбуком под мышкой. Перед ее глазами встал Альберт, лежащий в беспамятстве на больничной койке, — изуродованный и одинокий. Мысли беспорядочно роились в голове, она изо всех сил пыталась за что-нибудь зацепиться — кажется, ее рука, гладившая волосы Йенса, помогла ей не потерять рассудок. Вперед и назад, бесконечное повторение одного и того же движения. София сосредоточилась на его волосах под своей ладонью. Лоб у Йенса был горячий. Она закрыла глаза, пытаясь сконцентрироваться на том, что делает, отключиться от помещения вокруг, от всего, что произошло. Вперед и назад, мягкие медлительные поглаживания по волосам Йенса…

Рядом с ней вдруг оказался Михаил. Он оглядел Йенса.

— Мы уходим, — тихо проговорил он.

Йенс ничего не ответил, только посмотрел на Михаила.

Русский повернулся к Софии — вероятно, заметил ее страх. Однако ему нечего было сказать — он выпрямился и направился к выходу. К ней подошел Клаус, произнес на ломаном английском несколько слов о том, что он ее должник, что она дважды спасала ему жизнь, хотя он и не понимает почему. Он пытался каким-то образом выразить свою благодарность, но так и не придумал как. Вместо этого вытащил ручку, наклонился над столом, что-то написал на салфетке и протянул ей. София взглянула на салфетку, прочла «Клаус Кёлер» и номер телефона. Глаза их встретились. Клаус повернулся и следом за Михаилом покинул ресторан.

Из кухни появился Гектор с закатанными рукавами, окровавленными руками и остановившимся взглядом. Он оглядел хаос в помещении, посмотрел на Софию, которая по-прежнему сидела на полу, держа на коленях голову Йенса. Гектор был совершенно другим — он словно подзарядился напряжением в две тысячи вольт. Что-то пылало в нем — и это что-то было сильнее его. Его взгляд остановился на Софии, однако у нее возникло чувство, что он ее не видит. Гектор как раз собирался что-то сказать, когда из кухни появился незнакомец, все такой же опрятный и ухоженный, поцеловал Гектора в щеку. Они быстро обменялись несколькими фразами по-испански. Незнакомец направился к выходу, улыбнулся Софии, проходя мимо нее, и исчез за сорванной с петель дверью. Гектор снова исчез в кухне.

Она так и не успела рассказать ему того, ради чего приехала. Теперь там, за дверью, находились Андерс Аск и Хассе Берглунд, которые сбили ее сына, пытались убить ее…

София осторожно положила голову Йенса на пол, поднялась и прошла сквозь кухню, миновав Дмитрия. Он сидел мертвый, привязанный к стулу посреди кухни, голова его была откинута назад. Она успела заметить, что в его сердце воткнут нож для рубки мяса, что один глаз свисает наружу, а под стулом — несколько литров крови.

— Гектор Гусман! — донесся до нее голос Андерса из глубин офиса.

Дверь была приоткрыта, София остановилась и прислушалась. Увидела Андерса, прикованного наручниками к батарее возле письменного стола, рядом с ним — Ханса. Увидела Арона, работавшего за компьютером. Чуть наклонившись вперед, София увидела Гектора с обнаженным торсом, вытиравшего руки мокрым полотенцем, — его окровавленная рубашка валялась на полу.

— Мы должны наблюдать за транзакцией… — проговорил Андерс.

Гусман не ответил.

Аск мучительно пытался найти выход из своего зависимого положения.

— Может быть, начнем? — спросил он.

София изо всех сил пыталась понять, о чем речь.

Гектор выдвинул ящик комода, достал новую рубашку, сорвал с нее полиэтиленовую упаковку.

— А по твоему виду похоже, что ты сидишь, прикованный к батарее, — проговорил он и стал вытаскивать из рубашки бесконечные булавки.

— Открой наручники, сделаем то, о чем вы договаривались с Гуниллой, и после этого мы уйдем.

Гунилла? София думала, что уже ничему не удивится.

Гектор указал рукой в сторону ресторана:

— Ситуация изменилась. После всего этого никакой транзакции не будет, как ты уже, наверное, догадался.

Он встряхнул рубашку, чтобы расправить ее.

— Хорошо. Мы уходим, мы ничего не видели, — проговорил Аск, пытаясь поторговаться. Гектор даже не соизволил ответить на его предложение. Он натянул рубашку.

— Не будь идиотом, Гектор Гусман!

Слова Андерса были произнесены не тем тоном. Арон оторвался от компьютера, повернулся к Андерсу. Гектор остановился.

— Простите? — прошептал он.

Аск не обратил внимания на его тон.

— Мы можем помочь тебе… Если только ты отпустишь нас. Мы вместе проведем транзакцию, а затем заберем с собой свидетелей и покинем ресторан, и ты свободен.

Гектор застегнул рубашку и поднял глаза.

— Свободен? — произнес он без всякого выражения.

— Да, свободен.

— Странный тип. Ты действительно считаешь всех такими же дураками, как ты сам?

Аск хотел было ответить, но Гектор жестом остановил его. Затем застегнул рубашку до конца.

— Помолчи, — сказал он.

Но терьер Андерс еще не закончил:

— Дай нам забрать свидетелей и уйти отсюда, это моя единственная просьба.

София затаила дыхание.

— Кого-кого?

— Свидетелей.

— Каких свидетелей?

— Эту женщину, Софию, и мужчину, ее друга. Они не имеют ко всему этому никакого отношения.

Гектор посмотрел на Андерса:

— А ты откуда знаешь?

— Просто знаю, и все.

София услыхала звук, обернулась. В коридоре стоял Карлос Фуэнтес и смотрел на нее. Он казался каким-то маленьким и сморщенным. Она медленно покачала головой, показывая, чтобы он молчал, не выдавал ее. Глаза Карлоса были холодны. Он повернулся и ушел.

Снова сидя рядом с Йенсом, София услышала за спиной звуки. Из кухни вышли Арон и Гектор. Гектор был в новой рубашке, в пиджаке, с портфелем в руке.

— София, — проговорил он почти шепотом, — ты должна поехать со мной.

— Почему?

У него явно не было времени отвечать на этот вопрос.

— Полиция может прибыть в любой момент, те двое, что сидят у меня в офисе, видели тебя.

София увидела его с новой стороны — в этот момент все чувства у него были отключены.

— А как же Йенс? — спросила она.

— О нем позаботится Арон.

— Куда мы едем?

— Прежде всего, мы уезжаем отсюда.

София осознала, что у нее нет выбора. В офисе сидят Андерс и Хассе, на полу валяются три трупа, у Гуниллы с Гектором какие-то дела… У нее нет никаких шансов. Рассказал ли Андерс о ней Гектору?

София взглянула на Гусмана, потом на Арона, попыталась что-то прочесть в их лицах, но не увидела ничего, кроме поспешности и нетерпения.

Она наклонилась к Йенсу, поцеловала его волосы, на мгновение пожелав, чтобы он очнулся, поднялся, взял ее за руку и увел прочь от всего этого кошмара. Но он не мог этого сделать. Он был избит до потери сознания, едва мог дышать. Женщина поднялась, взяла свою сумочку и вслед за Гектором поспешно покинула ресторан.

В помещении все еще висел запах пороха и мертвечины.

Карлос стоял и оглядывал свой ресторан. Он находился в кухне и успел смолоть некоторые части тела Леффе Рюдбека в мясорубке, когда раздались первые выстрелы. Он бросил свое занятие и спрятался за одним из кухонных шкафов. Но когда появились Гектор и колумбиец и стали убивать русского, Карлос отступил назад и спрятался в офисе. Там он подслушал разговор Гектора с отцом, когда тот просил послать «G5» в аэропорт Бромма. Карлос потихоньку пробрался в ресторан и спрятался за барной стойкой.

Он не понял до конца, кто есть кто, но полицейских Клинга и Кланга сразу узнал. Уткнувшись носом в холодный пол, он молился Богу, просил пощадить его ничтожную жизнь. И Бог услышал его мольбы. Карлос снова пробрался в кухню, увидел, как эта женщина, София, подслушивает разговоры Гектора, а затем забился в новое укрытие до тех пор, пока Гектор с женщиной не исчезли. Тем временем в ресторан вошел Арон, поднял избитого мужчину по имени Йенс, взвалил себе на спину и унес куда-то.

Теперь наступила тишина, в ресторане никого не было — лишь трупы да двое полицейских, прикованные наручниками к батарее в офисе.

Оглядев поле битвы, лужи крови и мертвые тела, он поколебался, но потом достал дрожащими пальцами свой мобильный телефон и набрал номер.

— Гетнц, — ответил на другом конце Роланд.

— Это Карлос… у которого ресторан в Стокгольме.

— Я слушаю.

— Тут валяются трупы…

— И что?

— Мне нужна ваша помощь. За это я могу вам кое-что дать.

— Что именно?

— Сказать, где находится Гектор.

— Мы это знаем.

— И где же?

— В Стокгольме.

— Нет.

— А где?

— Вы поможете мне?

— Возможно.

— Через несколько часов он будет в Малаге.

— Какая помощь тебе нужна, Карлос?

— Защита.

— От кого?

— От всех.

— Где ты сейчас?

— В Стокгольме.

— Найди укромное место, сиди и не высовывайся, позвони мне снова — я подумаю, что могу для тебя сделать. Ты сказал, что там трупы. Кто эти люди?

— Не знаю.

Гентц положил трубку. Вдали зазвучали полицейские сирены. Карлос покинул ресторан.

24

Дом был расположен на отшибе и походил скорее на дачу, чем на виллу комиссара полиции. Ларс только что разговаривал с ней по телефону — она находилась в конторе на Бархегатан. Он сказал, что искал Софию везде. Она попросила его приехать. Он сказал, что не может. Затем последовала пауза, и Гунилла спросила, чего он хочет.

— Просто отметиться, — ответил он.

Свою машину Ларс припарковал в нескольких кварталах от ее дома. Теперь он вошел в сад, прошел под яблонями, по газону, по узкой тропинке, ведущей к веранде.

На входной двери стоял современный замок с защитой от взлома. Пройдя вокруг дома, Ларс проверил окна — все закрыты изнутри на крючки. Затем он обнаружил лестницу, которая вела к двери подвала, расположенной ниже уровня земли, — солидной, но уединенной. В ней было старообразное окошко из обычного непрозрачного стекла и, по всей вероятности, поворотный замок внутри. Натянув на руку рукав, Ларс разбил стекло, запустил руку внутрь, ощупал дверь изнутри. Так и есть, обычный поворотный замок. Открыв дверь, он вошел в подвал.

Винге поспешил сквозь помещения подвала, внимательно оглядывая все на своем пути. Склад, кладовка, недавно установленная система обогрева с электрическим патроном, лестница на первый этаж дома. Преодолев ее в несколько прыжков, он открыл дверь и оказался в кухне, словно взятой целиком из английского журнала по дизайну интерьера. Современная плита в старинном стиле, лакированный деревянный пол из больших планок, красивый старинный шкаф. Пробежав кухню, Ларс миновал гостиную и направился прямо в кабинет. Письменный стол, лампа с зеленым стеклянным абажуром, металлический шкаф с документами — заперт. Он вскрыл замок при помощи отвертки, которую нашел в нижнем ящике в кухне. Эта операция создала шум, скрежет разрываемого металлического листа, но в конце концов дверцу удалось открыть. Внутри в ряд стояли папки с документами. Ларс стал перелистывать, ища имя Софии Бринкман, но ничего не обнаружил. Пальцы переместились на «г», Гектор Гусман — тоже ничего… Лишь масса имен полицейских, которые ему ничего не говорили. Все строго в алфавитном порядке… Он стал перелистывать дальше. Стоп, промелькнуло что-то знакомое… Берглунд. Ханс Берглунд. Фотография свиноподобного Хассе — копия фото на паспорте, свидетельства о его службе. Пометка карандашом в правом углу — «склонен к насилию». Ларс перелистывал папки дальше. Нашел Эву Кастро-Невес — здесь никаких пометок, только звездочка. Как учительница пишет в тетради ученика. Тогда он нашел «в», поискал самого себя. Вытащил папку, развернул. Старая фотография — та же, что на полицейском удостоверении. Слово, написанное карандашом в правом верхнем углу, поначалу не воспринималось мозгом, словно он его не понимал. «Лабилен» — было написано на его карточке.

Ларс закрыл папку, вернул ее на место. На мгновение внутри его воцарилась полная тишина; он стоял, глядя в пустоту. Потом снова очнулся, кинулся искать дальше.

Сев за письменный стол, открыл ящики — бумага, скрепки, ручки, очки для чтения, сантиметровая лента… несколько купюр и монет. Нижний ящик был заперт, он вскрыл его. Бумаги, заметки, письма — все это он рассовал по карманам. В последний раз окинув взглядом комнату, снова вернулся в подвал. Там он обыскал все углы. Ему захотелось в туалет, он заторопился в своих поисках. В котельной обвел лучом фонарика стены, потолок, пол. Под лестницей — кладовка с принадлежностями для уборки: старый пылесос с подвешенным на крючок шлангом, ведро, швабра, тряпки и чистящие средства. Запах первой версии «Аякса», еще без отдушки, вызвал к жизни смутные воспоминания детства, которые Ларс тут же отогнал от себя.

Он ринулся в кладовку для хранения продуктов. С таким запасом она легко могла бы пережить ядерную войну. Свет фонарика обыскал потолок, Ларс присел и осветил пол… Поднялся и стал искать среди банок консервов на полках. И вдруг там, в глубине полки, что-то блеснуло. Он расчистил себе путь рукой, банки с консервами полетели во все стороны. Там он увидел то главное сокровище, которое искал — круглая ручка, похожая на руль, цифры на ней, солидная стальная дверца — старинный сейф размером тридцать на тридцать сантиметров, вмонтированный в стену. Но радость была недолгой. Как, черт подери, взломать эту дверцу? Быстрый взгляд на часы — возможно, у него в запасе час… или меньше. Чем ему заниматься все это время — вертеть ручку наугад? Он напряженно думал… заметки в кармане! Ларс сел на пол, разложил бумажки на полу перед собой, держа фонарик во рту. Он читал — множество слов и вопросов, он перелистывал, искал — нигде никаких цифровых комбинаций.

Тогда он снова взбежал по лестнице, ворвался в кабинет, вытащил из шкафа столько папок, сколько мог унести, снова спустился в подвал, разложил их на полу. Проделал это три раза. На четвертом круге прихватил с собой старые счета, лежавшие на столе, а из гостиной — торшер.

Ларс сидел на коленях, торшер освещал сейф в стене. Он порылся среди счетов, нашел ее личный регистрационный номер, поднялся, ввел личный номер — две первые цифры по часовой стрелке, две вторые — против часовой стрелки, и так до самого конца. Заперто. Он повторил операцию, но начал крутить против часовой стрелки. Заперто. Он проверил ее телефонный номер — заперто. Попробовал ввести ее телефонный номер и дату рождения… заперто. Время утекало. Ему по-прежнему хотелось в туалет. Он обливался холодным потом, руки дрожали от напряжения и усталости. Отвыкание от лекарственных препаратов шло медленно, зубы постоянно скрипели.

Ларс снова сел на пол, открыл первую папку, перелистал — там находилась информация о некоем полицейском по имени Свен. По поводу Свена была сделана пометка карандашом — «ретроград». Эту папку Ларс отложил в сторону. Он открывал папку за папкой — новые имена полицейских, инспекторов, стажеров, сотрудников криминальной полиции… крошечные фотографии из паспорта, на них — незнакомые ему лица. Пометки Гуниллы в правом верхнем углу карандашом: «одинок», «зависим от окружения», «склонен к пассивной агрессии». Все папки составлены на один манер: фотография в одном углу, выписка из личного дела, отметки и заключение о службе. Он прочел штук десять, пытаясь найти что-то выделяющееся — ничего. Снова вернулся к пометкам Гуниллы — ничего интересного. «Ничего не выйдет», — подумал Ларс. Он поднялся, отступил на шаг, оглядел папки. Направил на них свет торшера. В свете лампы он увидел, что они отличаются друг от друга. В шкафу все они казались коричневыми. Сейчас же Ларс стал различать оттенки цвета — судя по ним, папки имели разный возраст. Посветив на них, он выбрал ту папку, которая выглядела самой выцветшей. Открыл ее — она оказалась толще, чем другие. В этой папке хранилось множество вырезок из газет, отпечатанных на машинке страниц, побледневших от времени фотографий. Ларс прочел дату — август 1968-го. Прочел имена — Сив и Карл-Адам Страндберг, убиты в Норрботтене во время палаточного похода 19 августа 1968 года. Страндберги? Ее родители? Он попробовал покрутить ручку сейфа: 680819. Заперто. 19680819. Заперто. Ларс пытался крутить по часовой и против часовой, потом наоборот — сначала против часовой, потом по часовой. Закрыто. Он прочел личные идентификационные номера родителей, попробовал набрать их — время неслось вскачь, он пробыл в ее доме уже сорок минут, Гунилла может появиться в любой момент. Заперто, заперто, заперто…

Пот стекал по лбу, сердце отчаянно билось, во рту пересохло. Ему очень хотелось принять таблеток, прогнать это неприятное чувство на душе… Ларс вернулся к папке, порылся среди вырезок. Фотография Сив и Карла-Адама Страндберг с двумя детьми, Эриком и Гуниллой. Они стоят все вчетвером перед входом в «Скансен», фотография начала шестидесятых. Сив и Карл-Адам улыбаются, одеты строго, Карл-Адам в шляпе, в узком клетчатом пиджаке с воротником, прямые брюки, начищенные ботинки. Сив в платье, с высокой прической, в белых туфлях. Дети тоже улыбаются. В лице девочки Ларс легко узнал Гуниллу. Она совершенно счастлива. Он перевел взгляд на юного Эрика. Светловолосый смеющийся мальчик, предвкушающий поход в «Скансен» всей семьей. Мальчик рад, буквально сияет. Тяжелое чувство вины охватило Ларса. Словно именно этого невинного мальчугана он оставил умирать на полу в квартире Карлоса. Ларс смотрел на фотографию, Эрик смотрел на него с фотографии… Отбросив снимок, он глубоко вздохнул, стараясь избавиться от навязчивого неприятного чувства. Стал листать дальше. Расследование… Ларс прочел, что они были застрелены сквозь брезент палатки. Из дробовика. Убийцу звали Ивар Гамлин, на момент убийства ему был тридцать один год, он был сильно пьян, избил свою жену, вышел из дома, сел в машину. По его словам, ружье оказалось в багажнике случайно. Из него он накануне охотился на птиц и забыл вынуть. Ларс перелистал страницы, нашел протокол допроса. Гамлин утверждает, что ничего не помнит… Ниже на той же странице: в 1969 году Гамлин приговорен к пожизненному заключению… 23 ноября 1968 года. Ларс ввел эти цифры всеми возможными способами. Заперто. Снова бросил взгляд на часы — почти половина шестого. Он чутко прислушивался к звукам, листая дальше. В 1975 году Гамлин подает прошение о помиловании, получает отказ. В 1979 году пожизненный срок ему заменяют на ограниченный — в ноябре 1982 он выйдет на свободу… Ларс читал быстро, по диагонали, перелистывая… Вот оно! В 1981 году Ивар Гамлин погибает от рук другого заключенного. Ларс листает дальше, находит заключение судмедэксперта, успевает понять, что практически все кости в теле Гамлина были переломаны… Нашел и результат полицейского расследования — отпечатанный на машинке лист формата А4. Под покровом ночи неизвестный проник в камеру Ивара Гамлина. Причина смерти — удушение подручным средством. В данном случае — предположительно полиэтиленовым пакетом, как пишет судмедэксперт. Ларс задумался, еще раз перечитал заключение. Нашел то, что искал — дата смерти… 1981… 03… 21. Ларс стал вертеть эти цифры на ручке сейфа. Снаружи раздался звук подъезжающего автомобиля, скрип шин по гравиевой дорожке. Он вертел — 19 против часовой, 81 по часовой… где-то захлопнулась дверца машины… 03 против часовой… шаги по дорожке, 21 по часовой… шаги на лестнице. Он повернул ручку. Заперто.

Вверху кто-то вставил в дверь ключ. Ларс повторил все то же самое, но начал крутить 19 по часовой стрелке… Наверху открылась и закрылась дверь, шаги в гостиной. Он вращал ручку медленно, пот тек по лбу… 21 против часовой, он медленно повернул ручку… быстрые шаги… он довернул ручку — щелк! Сейф открылся. Другой на его месте сказал бы, что ему помог Бог, — но не Ларс. Ларсу было не до того, чтобы думать, кто ему помог.

Голос Гуниллы, глухо доносящийся сквозь балки. Голос звучал возмущенно — она разговаривала с кем-то по телефону. Ларс засунул руку в сейф. Две пластиковые папки, записная книжка, две пачки тысячных купюр, пистолет и толстая казенная папка с темно-зеленым корешком. Он взял все это, засунул под куртку, тихо застегнул молнию, вышел из кладовки, осторожно прокрался мимо лестницы, ведущей наверх. Отсюда голос Гуниллы слышался лучше — она говорила коротко и раздраженно, заявляла, что в ее квартире побывал взломщик, и требовала, чтобы криминологов немедленно освободили от других заданий и прислали к ней.

Ларс тихонько двинулся в сторону выхода, когда над ним открылась дверь и послышались шаги по лестнице. Он прибавил скорости, пробежал в темноте расстояние до двери, нашел ее, взлетел по маленькой наружной лестнице.

Вместо того чтобы выбежать на дорогу там, где он вошел на участок, Ларс свернул влево и понесся через молодую лиственную рощу. Ветки хлестали его по лицу. Он успел убежать достаточно далеко, когда услышал, как за его спиной открылась дверь. Продолжая бежать с той же скоростью, Ларс уже через пять минут добежал до своей машины. Повернул ключ в зажигании, едва плюхнувшись на сиденье, и понесся прочь — прочь от ее дома, прочь от Гуниллы, прочь…

Они сидели в VIP-зале, пустом, прохладном и уютном — сидели в креслах и смотрели друг на друга. Он собирался что-то сказать, но потом передумал, отвел глаза, посмотрел на женщину за стойкой, махнул ей рукой и попросил принести воды.

Они пили в молчании. За окнами каждые две-три минуты взлетали и приземлялись самолеты, в конце концов звук их двигателей уже стал неотъемлемой частью бытия.

— Как чувствует себя твой сын? — осторожно спросил Гектор.

София взглянула на него:

— Плохо.

— Что говорят врачи?

— Пока ничего.

— Что ты хотела рассказать мне? — спросил он тихо.

— Это уже не имеет значения.

Он внимательно разглядывал ее:

— Рассказывай.

София наклонилась к нему:

— Я пришла сказать, что Михаил и его приятель обратились к Йенсу за помощью, что они пришли не для того, чтобы навредить тебе.

Он окинул ее критическим взглядом:

— Зачем ты собиралась рассказать мне это?

— Потому что я была там, когда они приехали.

— Где?

— У Йенса.

София сама понимала, как нелепо звучит ее ложь. Однако внимание Гектора привлекло не это.

— Что ты делала у него?

— Мы с ним знакомы с молодости.

Гектор приподнял одну бровь:

— Каким образом?

У них над головами пролетел турбинный самолет.

— Я ждала тебя в ресторане, когда Михаил и его приятель ввалились туда в первый раз — мы с тобой собирались на ужин, ты ушел в офис и не вернулся. Тогда я зашла в офис и нашла Йенса, который без сознания лежал на полу. Мы не виделись больше двадцати лет, все это невероятная случайность.

Гектор наблюдал за ней.

— Я не придала этому значения. Некоторое время мы не общались, а потом снова начали контактировать.

Гектор и глазом не моргнул.

— Михаил приехал в Швецию, чтобы забрать своего друга из Каролинской больницы, — продолжала она тихим голосом. — Там их поджидали полицейские, которые ранили его друга в руку. У Михаила был номер Йенса, он позвонил и попросил о помощи. Они пришли в квартиру Йенса — у друга в руке засела пуля. Я помогла ему.

Гектор выдержал паузу.

— А потом?

— А потом я поехала в ресторан. К тебе.

— Чтобы рассказать об этом?

Теперь она с удивлением посмотрела на него.

— Нет, нам нужна была помощь, за нами гнались русские… Мы просто не знали, куда деваться.

Логичный ответ несколько успокоил Гектора.

— Кто они были, эти русские?

— Клиенты Йенса.

Он задумался, лицо его помрачнело.

— У тебя с ним интрижка? Любовь?

София покачала головой.

Однако что бы она ни сказала в данной ситуации — «да» или «нет», — все это не имело никакого значения. Гектор ревновал, однако ни за что не хотел показать, что его все это задевает. Самое уязвимое состояние у мужчин. То состояние, которое большинство из них ненавидят у самих себя, в котором они никогда себе не признаются. И Гектор — не исключение. София заметила, как он постарался отключиться от неприятных чувств, еще глубже погрузившись в свои размышления: почти физически ощущалось, как он вытесняет их.

— На него я не могу полагаться. Он — человек случая, с самого первого своего появления он действовал импульсивно.

— В ресторане он спас нам жизнь.

Гектор ничего не ответил — казалось, он изо всех сил старается посмотреть на нее объективно.

— Кто ты на самом деле?

Вопрос прозвучал не как вопрос, и она промолчала. Женщина, подававшая им воду, появилась снова и сказала, что их самолет скоро прибудет. София и Гектор сидели неподвижно, глядя друг другу в глаза. Он — ища что-нибудь, за что можно было бы зацепиться, она — потому что всякое иное поведение выдавало бы ее с головой.

Гектор отвел взгляд, поднялся.

Стоя возле большого окна, они наблюдали, как «Гольфстрим» приземлился, резко затормозил и подрулил к зданию, в котором они находились.

Через полчаса, после дозаправки и странной проверки, где на их багаж вообще никто не посмотрел, они оказались в самолете. София сидела в бежевом кожаном кресле рядом с Гектором — их разделял проход. Самолет выехал на взлетную полосу и стал набирать скорость. Сила земного притяжения вдавила Софию в спинку сиденья. Самолет резко набрал высоту — внезапно они оказались среди облаков, подъем стал не таким крутым. Она посмотрела вниз — Стокгольм уже почти исчез из виду. Альберт оставался там, внизу, а она сидела в самолете, уносившем ее от него, — ничего более противоестественного даже представить себе невозможно. Чувство вины разлилось в душе, заполняя каждую клеточку. София знала, что никогда не сможет от него избавиться. В эту переделку сын попал по ее вине. Она и только она виновата во всем, что произошло с ним. Если бы она повела себя как-то по-другому, то, может быть…

София видела озера и острова, видела над собой небо — голубое, как обычно. Она слышала, как Гектор отстегнул ремень безопасности и прошел назад, вернулся с двумя бутылками пива и двумя бокалами, — она кивнула. Он уселся на свое сиденье и, не заботясь о том, чтобы налить пиво в бокал, выпил несколько глотков прямо из горлышка.

— Мы приземлимся в Малаге, я отвезу тебя домой к отцу, а сам поеду дальше.

— Куда ты поедешь?

— Далеко… Полиция наверняка послала запрос в Интерпол. Но с тобой все будет в порядке, папа обо всем позаботится.

— Обо всем позаботится?

Гектор кивнул.

— О чем — обо всем?

Прошло некоторое время, прежде чем Гектор ответил:

— Обо всем. Тебе придется скрываться, пока все не уляжется. Папа поможет тебе…

Самолет попал в легкую турбулентность, пилот прибавил оборотов и стал подниматься выше, но ни один из пассажиров даже не обратил на это внимания.

— Я должна вернуться домой как можно скорее…

Гектор ничего не сказал по этому поводу, повернулся к окну, погруженный в свои мысли, встревоженный, обеспокоенный. София чувствовала, что он избегает ее. Сейчас его мучила мысль о том, можно ли на нее положиться. Как ни странно, она думала примерно о том же самом, задаваясь вопросом, кто она на самом деле и какие мотивы ею движут, могла ли она поступить по-другому.

Через некоторое время она снова взглянула на Гектора — он сидел все в той же позе, устремив взгляд в иллюминатор. Такое выражение лица София не раз видела у него и раньше — сосредоточенность, замкнутость, которая каждый раз возбуждала в ней любопытство. Такое же лицо она видела у него в детстве — на фотографиях в том альбоме, который он показывал ей в лодке. Наверное, именно так он выглядит на самом деле. Это и есть настоящий Гектор.

Ей хотелось хорошо относиться к нему, но этому что-то мешало. Ведь она видела его и другим, обезумевшим от ярости.

25

Мертвые тела еще не были накрыты. Томми Янссон стоял посреди ресторана. Два трупа лежали на полу перед ним, и еще один в кухне, везде кровь. Настоящая бойня. Криминологи работали не покладая рук. Андерс Аск и его рослый спутник молча сидели на стульях в уголке. Томми Янссон узнал рослого — патрульный полицейский из центрального района, если он правильно помнит. Томми велел им оставаться на месте, не двигаясь ни на сантиметр. Разговаривать они отказывались. Не произнесли ни звука. Андерс Аск — что он здесь делает, черт подери?

Томми почесал ухо костяшкой пальцев.

— Кто первым приехал на место? — спросил он в воздух.

Антония Миллер, инспектор криминальной полиции, стоявшая в стороне и что-то писавшая в своем блокноте, подняла глаза:

— Что ты сказал?

— Кто первым приехал на место?

У нее было такое лицо, словно он отвлекал ее от работы.

— Патрульная машина, я отпустила их полчаса назад.

— И они обнаружили вот этих двоих, — проговорил он, указывая на Андерса и Хассе. — Где именно?

Антония продолжала писать в своем блокноте.

— В офисном помещении, расположенном позади кухни, прикованных к батарее.

— И что произошло дальше?

Она вздохнула, закрыла блокнот, щелкнула ручкой, убирая шарик.

— Поступил сигнал от кого-то из жителей дома, слышавшего выстрелы. Приехали патрульные, увидели два трупа, вызвали подмогу, стали искать признаки жизни и оцепили место происшествия.

— И что?

— Они обыскали все помещения. Обнаружили еще один труп в кухне, и затем вот этих двоих в офисе, прикованных наручниками, — проговорила Антония, указывая пальцем на Хассе и Андерса. — Тот, который побольше, — наш коллега, — продолжала она, заглянув в свой блокнот. — Его фамилия Берглунд, Ханс Берглунд. Он предъявил патрульным свой жетон, его пробили по базе — жетон настоящий. У второго нет при себе никаких документов.

Томми снова оглядел помещение. Антония открыла блокнот, вернулась к работе.

Внезапно зазвонил мобильный телефон Андерса. Тот, посмотрев на дисплей, не стал отвечать. Томми подошел к нему, вырвал из рук телефон, нажал на кнопку с зеленой трубкой.

— Да? — произнес он тихим голосом.

— Что случилось? Они еще там?

Томми узнал голос Гуниллы, звучавший нервно и встревоженно.

— Привет, Гунилла!

В трубке воцарилась тишина.

— Томми?

— Что происходит, Гунилла?

— Мне бы тоже хотелось это знать.

— Я хочу, чтобы ты приехала в ресторан «Трастен» в Старом городе. Сильно подозреваю, что ты знаешь, где это.

Томми отключился и засунул телефон себе в карман, сделав небрежный жест в сторону Аска. Затем еще раз прошелся по помещению. Бородатый криминолог сидел рядом с одним из трупов.

— Привет, Клас! — поздоровался Томми.

Криминолог поднял голову и кивнул.

Янссон подошел к бару, обернулся и оглядел зал ресторана, чтобы составить полную картину. Отметил выломанные входные двери, трупы, дырки от пуль в стенах, гильзы на полу — все это уже помечено криминологами. Перевернутая мебель — кто-то покидал помещение в большой спешке. И среди всего этого — Берглунд и Аск, молчащие как рыбы. Томми посмотрел на них еще раз. Два персонажа из мультика.

— Вы оба — полнейшие идиоты. Вам это известно? — громко спросил он.

Хассе и Андерс не ответили. Томми еще некоторое время смотрел на них, потом пробормотал себе под нос еще что-то уничижительное в их адрес и вышел в кухню.

На стуле посреди кухни сидел человек, залитый кровью, с большим кухонным ножом в сердце. Все зубы у него были выбиты, лицо разбито, правый глаз свисал наружу. Томми поежился при виде этого зрелища.

Женщина-криминалист с большими бицепсами, фамилии которой он не помнил, снимала отпечатки с чего-то, похожего на пакет с замороженными продуктами.

— Мы обнаружили это в морозилке, — проговорила она, указывая на мясо.

— И что? — спросил он, с недоумением разглядывая пакеты, лежавшие на столе. В них лежало что-то, напоминающее мясное филе.

Что это такое? — спросил он.

— Посмотри поближе, — сказала она.

Прищурившись, Томми наклонился и увидел, что в пакетах отрезанные человеческие ноги и руки.

— Ах ты черт! Чье это?

— Во всяком случае, их хозяин не здесь. Тут у всех ноги и руки на месте.

— И где вы это нашли?

— Я же сказала — в морозилке.

Какая чудовищная история!

— Стало быть, трупов четыре? — проговорил он.

Женщина приложила указательный палец к подбородку, посмотрела в потолок.

— Хм. Дай подумать. Двое там, двое здесь. Два плюс два — четыре. Да, ты прав, четыре трупа.

Янссон терпеть не мог иронию и сарказм, никогда не понимал, зачем они нужны. Он прошел дальше в офис, уселся на стул возле письменного стола. Сидел, размышляя, поглаживая свои роскошные усы.

Полчаса спустя перед ним стояла Гунилла.

— Рассказывай, — велел он.

Взгляд у нее был холодный и замкнутый.

— Что тут рассказывать? Сам видишь, что тут произошло. Целый месяц мы следили за Гектором Гусманом. И вот результат.

— Что здесь делает Андерс Аск?

— А что?

Он бросил на нее усталый взгляд. Иногда она смахивает на упрямого ребенка.

— В ресторане обнаружено три трупа, вернее, четыре, если добавить замороженную расчлененку, которую мы только что нашли в морозилке. Какого черта здесь делает Андерс Аск?

— Он работает на меня как частное лицо.

— Как частное лицо?

— Да.

— Когда это кто-либо работал как частное лицо на шведскую полицию?

— Мне кажется, это самая незначительная проблема для обсуждения в нынешней ситуации, не так ли, Томми?

Он выпрямился на стуле.

— Почему ты не согласуешь свои действия со мной?

— Потому что мы с тобой об этом договорились.

Янссон покачал головой, показывая выражением лица, чтобы она бросила эти глупые штучки.

Гунилла посмотрела в пол, потом снова подняла на него глаза:

— Мы не знаем, кто эти люди. Погибшие нам неизвестны.

— Что говорит Аск и этот, второй?

— Ханс Берглунд осуществлял наружное наблюдение за рестораном. Когда внутри началась перестрелка, он позвонил Андерсу. Они пришли, когда все уже были мертвы. Их схватили люди Гектора и приковали к батарее.

Томми задумался.

— Как ты планируешь работать дальше?

Гунилла улыбнулась:

— Отлично, Томми. Я планирую работать, как прежде. Во-первых, мы должны оцепить помещение.

— Тебе придется держаться в тени. Следствие ведет Антония Миллер, тебе придется взаимодействовать с ней. Главной будет она.

Гунилла поднялась.

— Я буду держать тебя в курсе, — негромко проговорила она и вышла.

Томми слушал звук ее шагов.

— Гунилла!

Женщина остановилась.

— Что?

Томми потер ногтем большого пальца выступ на крышке стола.

— Андерс Аск полностью на твоей ответственности. Мне ничего о нем неизвестно.

Она не ответила.

Гунилла прошла через кухню, избегая смотреть на труп, привязанный к стулу, пересекла зал ресторана и прошла по отмеченной ленточками дорожке к выходу. Она увидела на полу трупы двоих неизвестных. Приподняв полосатую ленту возле двери, вышла на улицу.

Андерс и Хассе ждали ее у машины Ханса.

— Поговорим в другом месте.

Отель «Дипломат» был залит солнцем. В середине дня Ларс заселился в него под вымышленным именем.

Отель был для него слишком роскошен, здесь его точно никто не будет искать. Белые простыни, пуховые подушки, вид на залив Нюбрувикен, флаг, колыхающийся прямо под его окном, а ванная — просто сказка, но Ларс не мог испытывать ни малейшей радости по поводу того, что хоть немного поживет в роскоши. Вся его энергия уходила на две вещи — борьбу с тягой к «Кетогану», навязчивую, как голод у голодного, и постоянные размышления в попытках воссоздать целостную картину.

Во второй половине дня Ларс пробрался на Брахегатан и извлек из машины аппарат для прослушивания. Это было опасное предприятие — он находился в двух шагах от Гуниллы и остальных, однако все, что он сейчас предпринимал, было рискованно, даже простой выход на улицу.

Теперь аппарат лежал на двуспальной кровати вместе с вещами, похищенными из сейфа Гуниллы. Деньги Ларс пересчитал — две пачки тысячных, по пятьдесят купюр в каждой. Пистолет оказался марки «Макаров» — старый советский пистолет со спиленным серийным номером. Оружие на крайний случай. Винге проверил его — полный магазин, восемь патронов. Он положил его рядом с собой на кровать. Затем две тонкие пластиковые папки, по два десятка страниц в каждой, толстая казенная папка и черный блокнот для записей. Он начал с блокнота. В нем содержались комментарии и размышления убористым почерком, заполнявшие страницу за страницей. Записи были бессистемны, словно Гунилла спонтанно записывала мысли, приходившие ей в голову, спорила сама с собой, ища разгадку. Он почитал, не нашел никакой логической последовательности, отложил блокнот в сторонку. Тогда он взял толстую папку, начал перелистывать ее. Все многочисленные материалы в ней были посвящены Гектору Гусману. Ларс прочел про контрабандный путь из Парагвая в Европу, об убийствах, о шантаже кого-то из высокопоставленных директоров «Эрикссона», о связях на всех континентах. В папке были фотографии, протоколы допросов, доказательства. Здесь рассказывалась история, начавшаяся еще в семидесятые годы. Здесь было все о темных делах Гектора и Адальберто Гусманов. Доказательств было достаточно, чтобы их засудили десять раз. Гектор Гусман проведет за решеткой весь остаток дней.

Винге листал дальше, и чем больше видел, тем больше запутывался. Кое-где на полях были помечены карандашом суммы — большие, восьмизначные, словно Гунилла пыталась что-то подсчитать. Ларс почувствовал, как смутные догадки завертелись у него в мозгу.

Отложив папку в сторонку, он снова взялся за блокнот и начал читать рассуждения Гуниллы. Они были сложны, запутанны, но по мере того, как он вникал, все постепенно становилось на свои места.

Ларс прочел о Софии — о ней говорилось, что она ключ ко всему, что она приведет к разгадке, что она красива — женщина-мечта для Гектора, недостижимая мечта. Дальше — рассуждения Гуниллы о характере Софии. Ларс не соглашался с ней — Гунилла неверно оценила ее… Здесь же — размышления о том, как София будет реагировать и действовать в тех или иных ситуациях. Вероятно, в этом начальница была права — во всяком случае, рассуждения шли в таком направлении, о котором Ларс никогда и не задумывался. Все было очень сложно для понимания, но ему казалось, что он начал нащупывать, к чему ведет Гунилла… Ларс перелистал блокнот, наткнулся на запись, которую ему пришлось перечитать несколько раз.

«Ларс задавлен чувством вины». Слова «чувством вины» были подчеркнуты. «Подвержен влиянию». Эти комментарии тоже отличались сложностью, словно Гунилла до предела напрягла свой интеллект, стремясь понять его. Пока Ларс читал о самом себе, картина постепенно прояснялась. Для Гуниллы он ноль, на него собирались взвалить ответственность, если план не удастся… Что за план?

Ларс вздохнул, перелистал наугад несколько страниц. «Томми видит мою нерешительность». Томми?.. Томми Янссон из управления криминальной полиции?

Ларс записал на листочке бумаги: «Томми Янссон», подключил оборудование к розетке, уменьшил громкость и надел наушники. Звук открываемой двери. Он посмотрел на часы на дисплее прибора — четыре часа назад — шаги и голоса, которые ему хорошо знакомы. Гунилла, Андерс и Хассе, стулья, передвигаемые по полу. Голос начальницы звучал напряженно, она говорила о взломе у себя на вилле, потом Хассе что-то негромко забормотал. Ларс слушал с предельным сосредоточением. Речь шла о «Трастене»: как Ханс ждал удобного момента, чтобы войти, как появилась София в сопровождении неизвестного мужчины, как трое неизвестных — судя по всему, русские, зашли следом за ними в ресторан. Качество звука было отвратительное — все заглушало гудение вентиляции. Ларс прижал наушники к ушам. Поначалу слова Хассе было не разобрать, потом его голос зазвучал отчетливее.

— Что потом? — спросил голос Гуниллы.

Хассе продолжал:

— Когда мы вошли, на полу валялись два трупа. Третий из этой компании — тот, которого нашли мертвым в кухне. В ресторане находились немец из больницы и тот большой русский.

— А София? Где была она?

— В том же зале.

— А Рамирес уже покинул страну?

— Да.

Ларс услышал вздох Гуниллы.

— А деньги? Транзакция?

На несколько секунд повисла гнетущая тишина. Затем слышно было, как Андерс откашлялся.

— Я пытался, но Гектор был не в себе.

— В каком смысле — не в себе?

— Он стал говорить, что ситуация изменилась — после перестрелки и трупов…

— А Карлос… хозяин ресторана? Где он?

Ответа не последовало.

— Арон?

— Нет.

— А юрист, который ведет все их дела? Лундваль?

— Не знаю, — шепотом ответил Андерс.

— Что вы сказали Антонии Миллер и Томми?

Ларс записал на бумаге имя Антонии Миллер.

— Ничего, — ответил Хассе.

Винге нажал на паузу в записи, поднялся с кровати, подошел к своему ноутбуку, стоявшему на письменном столе, вышел в Интернет и набрал адрес одной из крупнейших газет. Большая фотография ресторана «Трастен» на первой полосе. Он почитал заметку — ничего интересного. Полиция молчит, по непроверенным данным, в ресторане обнаружено три трупа… Он пошел на сайты других газет. «Бойня» — красовалась рубрика на первой полосе одной из них, «Мафиозные разборки» — заявлялось в другой. То же самое и тут, никакой новой информации, лишь непроверенные данные о трех трупах.

Ларс захлопнул ноутбук, некоторое время сидел, глядя перед собой. Он понимал, что его попытаются убить, что теперь за его голову назначена цена… И теперь его охватил страх, какого он никогда ранее не испытывал: страх, порождавший другой страх, а за ним тянулся третий, где ужас и паника были важнейшими ингредиентами, и все это вливало новые силы в маленького дьявола, коловшего его изнутри, как иголками, призывавшего его принять лекарство — ради всего святого! И все время как общий фон — боль, вполне физическая боль, мелкие судороги по всему телу… Эти судороги выкручивали всю нервную систему Ларса Винге.

Вскочив, он достал из мини-бара шоколадку, стал бессмысленно бродить кругами по комнате — жевал и глубоко дышал. У шоколада был не шоколадный вкус — сплошной сахар и жир. Однако он все же съел его. Сахар помог от абстиненции — ему стало легче ровно на двенадцать секунд.

Ларс остановился у окна, посмотрел на воду залива Нюбрувикен. Отсюда он мог видеть скамейку, на которой сидели и беседовали София и Йенс, когда он сфотографировал их. Казалось, все это происходило в другой жизни. Что он понял с тех пор?

Пароход на Ваксхольм дал три гудка и отошел от пристани. Мысли Ларса были где-то далеко, на ином уровне, далеко внизу, где он не мог их догнать. Он вернулся к кровати, начал сначала. Перечитал содержимое толстой папки, перелистал тонкие, изучил записки. Множество цифр — возможно, суммы. Крупные числа — миллионы. Он пересмотрел все документы, нашел бумагу из банка с французским названием, расположенного в Лихтенштейне… Огромные средства на счету. Ларс листал дальше — новые суммы. Фамилия владельца счета на выписке не указана, только номер.

Винге отчаянно скреб ногтями голову под волосами, размышлял, склонившись над кроватью. Снова схватил черный блокнот, начал читать. Пять лет назад: «Торговый банк в Упсале, три миллиона крон». Запись сделана карандашом, после нее — множество странных слов и размышлений. Ларс перелистал дальше: «Кристер Экстрём» — и множество многомиллионных сумм. И здесь — странные рассуждения. Он листал дальше: «Зденко» — было написано на одной странице. Каждый полицейский знал Зденко, короля ипподромов, застреленного неизвестным прямо на ипподроме «Егерсро» в Мальмё пять лет назад. Ларс листал дальше — новые имена, новые суммы.

Что-то рвалось наружу из сознания Ларса, пытаясь родиться, выйти на свет божий, — какая-то мысль, идея… идея, к которой он даже не смог прикоснуться. Она начала выкапываться из глубин его подсознания — и в ней содержался ответ, тот самый, за которым он гонялся с того момента, как написал первую строку на стене в своем кабинете. Теперь он готов был прийти к нему сам собой… Ларс слез на пол, сделал два шага к письменному столу.

Он быстро вошел в Интернет, на внутренний полицейский сервер, вписал в окне поисковика ключевое слово из первого текста, привлекшего его внимание, и стал читать урывками то, что появилось на экране: Упсала, Торговый банк… Ограбление… Двое злоумышленников приговорены… Третий подозреваемый через год найден убитым… восемь миллионов из украденного так и не были обнаружены… Следователь — Эрик Страндберг.

Ларс вписал в окно имя «Кристер Экстрём». Прочел о том, как финансовый воротила Кристер Экстрём чудом избежал возбуждения уголовного дела — доказательств оказалось недостаточно. Дознанием руководила Гунилла Страндберг.

Ларс вписал имя «Зденко» — полицейский сервер выдал массу информации. Винге нашел материалы следствия, которое велось в течение нескольких лет. Ответственный за следствие — Гунилла Страндберг. Ларс прочел: «Зденко был убит неизвестным на ипподроме в Мальмё. Денежные средства Зденко в Швеции так и не обнаружены…»

Винге откинулся назад, уставившись в одну точку невидящим взглядом. Не будь его мозг столь усталым, а тело столь измучено абстиненцией, не будь у него сейчас так черно на сердце, он бы точно расхохотался. Но в мире не осталось ничего, что могло бы развеселить Ларса Винге.

26

Когда они приземлились в Малаге и прошли паспортный контроль, Гектор шел в нескольких шагах впереди Софии. Они вышли на жару и двинулись к многоэтажной парковке.

Шаги отдавались металлическим эхом под бетонной крышей гаража. Они направились к маленькой машине, припаркованной в одиночестве между колоннами. Гектор достал из портфеля ключи и протянул Софии:

— Ты можешь сесть за руль? Будь так добра.

Она села на водительское сиденье, передвинула кресло в нужное положение, завела машину, положила руку на спинку его сиденья, выезжая задним ходом с парковки. Глаза уже привыкли к полусумраку в гараже, и теперь, когда машина выехала наружу, ее ослепил яркий дневной свет. Следуя указаниям, София нашла заезд и стала выруливать на трассу.

Они двинулись вперед, разглядывая новый мир по сторонам. Тело ее расслабилось, она повернулась к Гектору и уже собиралась что-то сказать, когда что-то с оглушительным звоном ударилось в металл машины. Гектор сразу понял, что это было.

— Быстрее! — крикнул он.

Словно в тумане, София набрала скорость и понеслась, как помешанная, ныряя зигзагами между другими машинами. Сзади снова прозвучали выстрелы, она пригнулась, ее осыпало битым стеклом. Она успела увидеть мотоцикл, машина врезалась в ограждение — все смешалось.

Гектор выбил ногой свое окно, высунулся наружу и выстрелил. София не знала, сколько было выстрелов, но после постоянного гула вдруг раздался щелчок. Ей показалось, что он скорее отводит душу, чем надеется попасть в противника. Гектор бросил пустой магазин на пол, вытащил из бардачка машины новый, тихо выругался себе под нос и, перезарядив пистолет, послал пули веером.

Вблизи них загрохотало, на них обрушился град пуль, заднее стекло взорвалось, превратившись в дождь осколков. София вскрикнула и заметила уголком глаза, что его движения стали странными.

— Гектор!

— Ничего страшного, — проговорил он, покачав головой, направил свое оружие сквозь выбитое заднее стекло и дал четыре выстрела. Мотоцикл снова отдалился.

София продолжала мчаться зигзагами. Машины злобно гудели вслед, когда она, подрезая их, проносилась мимо. Взгляд ее устремился вдаль, где образовалась пробка. Возможностей для маневра становилось все меньше.

— Что мне делать? — крикнула она.

Кажется, она спрашивала это несколько секунд назад, только не помнила точно. Гектор не ответил — пристально смотрел назад. Пробка впереди них становилась все отчетливее. Гектор искал глазами мотоцикл. Он позвонил в третий раз, — и теперь трубку взяли.

— Арон, слушай, мне не удается дозвониться до папы или Лежека. По дороге из аэропорта нас обстреляли, мы едем в Марбелью. В машине я и София.

Далее Гектор слушал, Арон задавал вопросы.

— Не знаю. Двое на мотоцикле… Послушай меня. Скажи Эрнсту, что доверенность отходит Софии…

Слушая собеседника, Гектор начал раздражаться.

— Таково мое решение! Доверенность отходит Софии Бринкман, а ты — свидетель моего волеизъявления. Дозвонись до папы и Лежека, предупреди их!

Гектор нажал «отбой». София взглянула на него. Он сделал нетерпеливый жест рукой, отмахиваясь от вопроса, которого она не задала, кашлянул и обернулся. Мотоцикл догонял их. Гектор снова начал стрелять, быстро истратив магазин. Водитель притормозил, и все повторилось сначала. Пробурчав что-то себе под нос, — София не расслышала, что именно, — Гектор снова перезарядил пистолет.

— Сбрось скорость, замани их поближе, по моей команде встань на тормоз, — проговорил он хриплым голосом. Пот ручьями тек по его лицу.

Водитель был уверен в себе; он пробирался за машинами позади них, закладывал крутые виражи. Гектор прицелился, дал два выстрела. В тот же момент на него обрушился целый град пуль, София закричала, оба инстинктивно пригнулись. Гектор снова поднял голову, стрелок на заднем сиденье прицелился и выстрелил. Пуля просвистела мимо.

— Давай!

Торможение, визг покрышек. София и Гектор боролись с инерцией движения.

На мгновение мир остановился, их мысли повисли в невесомости, страх отступил, их взгляды встретились… И тут же последовало возвращение к реальности: звук выстрелов, удары пуль по корпусу машины, треск мотоцикла, окружающие шумы — все смешалось в неразличимом грохоте. Гектор выбросил руку, выстрелил в водителя. Тот быстро и умело отвернул руль, объехал их сбоку.

— Вперед! — крикнул Гектор.

Внезапно роли поменялись, теперь Гектор и София гнались за мотоциклом. Стрелок на заднем сиденье постоянно оглядывался назад. Гектор вывесился сквозь разбитое окно, дал два выстрела — мотоцикл продолжал лететь вперед, к пробке. Держа пистолет в правой руке и поддерживая ее левой, он дал три выстрела подряд — и снова промазал. Пробка приближалась, Гектор снова расстрелял весь магазин, и безрезультатно.

Мотоцикл уже готовился нырнуть за другие машины. Гектор засунул в пистолет последний магазин, коротко вздохнул, прицелился, задержал дыхание и выпустил всю обойму… Как по мановению волшебной палочки одна или несколько пуль попали в цель. Мотоцикл вдруг закрутился на месте, упал на бок, встал на переднее колесо, сбросив с себя и водителя, и стрелка. Водитель полетел спиной в разделительное ограждение, стрелка выбросило на встречную полосу, где грузовик изо всех сил пытался отвернуть и затормозить, но безрезультатно.

Они закричали в один голос, словно их команда забила гол. Нелепо, но было то же чувство — триумфа и освобождения…

В последнюю секунду София успела свернуть на какой-то съезд. Руки дрожали, дыхание было поверхностным. Ее тошнило.

Он работал изо всех сил. На кровати высились аккуратные стопки отчетов, застенографированных записей. Все файлы прослушивания Софии были перенесены на разные носители. Множество фотографий Софии, Хассе, Андерса — всех. Банковские документы из Лихтенштейна вместе с информацией о расследованиях, которые вела Гунилла, ее заметки. Тот, кто будет это читать, увидит очевидную взаимосвязь.

Сидя у компьютера, Винге перенес на флешку все аудиофайлы, сделанные во время прослушивания конторы на Брахегатан, собрал воедино все, что было.

Ларс оглядел стопки бумаг на кровати. Он проделал огромную работу и теперь был доволен собой. Давно у него не возникало такого чувства. Система поощрения в мозгу требовала внимания. Первым призом стал мини-бар. Ларс открыл пиво. Оно было холодное, перетекло в горло за несколько секунд. Ларс подождал чуть-чуть. Потом обрушился на холодильник — проклятые крошечные бутылки спиртного… половинка красного, половинка белого, шампанское. Гулять так гулять! Ларс влил в себя все.

Он стоял и смотрел в окно на пристань. Мини-бар опустел. Винге был пьян. Но хмель быстро проходил, не давая удовлетворения. Алкоголь оказался слабым средством. Одна его нога делала нервозные движения, зубы скрипели, руки не находили себе места. Ларс принялся бродить кругами по комнате, нервно почесываясь, — от этой комнаты у него начинается зуд, надо прочь отсюда, наружу.

Со спортивной сумкой в руке он прошел пешком вдоль фасадов на Страндвеген, свернул налево, на Сибиллегатан, добрался окольным путем до Брахегатан и припаркованной там машины. Поставив аппарат в багажник, он убедился, что тот принимает звук от микрофона, расположенного в конторе. Потом быстрым шагом двинулся по набережной, вверх по Стальгатан, мимо «Гранд-отеля» и на мост Шеппсбрун. Ларс целенаправленно шел в район Сёдер.

В квартире было темно и душно, в воздухе висел легкий запах малярной краски. Винге вошел в кабинет, отпер ящик и достал то, что нужно. Эти несколько свечей он ввел себе привычным движением, спустив штаны и снова натянув их. Не стал даже застегиваться. Уселся перед столом и начал медленно крутиться на стуле… В такт его движениям в душе начало распространяться чувство удовольствия. Однако наслаждение оказалось слишком кратким и быстро исчезло. Ларс повторил процедуру, присев на корточки. Принял еще таблетки, потом что-то другое. Перерыл весь ящик и в конце концов запихал в себя все, что было. Страх, тоска, подавленность — все мгновенно улетучилось. Мир снова стал мягким, лишенным углов и острых краев, о которые могла пораниться его искореженная душа.

Ларс спустился со стула и улегся на пол. Он не заснул — просто отключился на какое-то время.

Когда они уже приближались к Марбелье, София обратила внимание, что Гектор бледен как полотно. На лице у него проступили мелкие капельки пота. Он дышал быстро и с усилием. Она положила руку ему на лоб — тот был холодный и влажный.

— Гектор!

Он кивнул, не глядя на нее. София провела рукой по его затылку и шее — он был мокрый как мышь.

— Что случилось, Гектор?

— Ничего, поезжай вперед.

Она пристально оглядела его, попросила наклониться.

Поколебавшись, он подался вперед сантиметров на десять. Она увидела, что вся спина у него в крови. Спинка сиденья тоже была перепачкана, под сиденьем образовались бурые пятна.

— Боже мой! — воскликнула София. — Где находится ближайшая больница?

Он кашлянул.

— Никакой больницы. Вези меня домой, там есть врач.

— Нет-нет, тебе нужно в больницу, тебя нужно прооперировать.

— Нет! — прорычал Гектор. — Никаких больниц!

София старалась сохранять спокойствие.

— Послушай меня, ты потерял много крови. Тебе срочно нужна квалифицированная помощь… иначе ты умрешь.

Он посмотрел на нее, пытаясь держаться так же спокойно.

— Я не умру. Дома у папы есть врач, он позаботится обо мне. Если я попаду в больницу, то меня сразу посадят в тюрьму. Я умру там. Так что не о чем говорить. Вперед, я покажу тебе дорогу.

На большой скорости София пронеслась через Марбелью, пересекла город, поднялась вверх по шоссе, потом снова стала спускаться к морю. Сперва Гектор показывал дорогу, потом начал клевать носом. Он пояснил, как ей ехать, куда свернуть, дал описание всего маршрута. Взгляд Гектора затуманился, он начал отключаться. Она прекрасно понимала, что это означает.

— Гектор! — окликнула его София.

Он показал рукой, что слышит ее.

— Не засыпай! Ты меня слышишь?

Не снижая скорости, София поглядывала то на Гектора, то на дорогу впереди себя. Одна рука на руле, вторая на его плече, то и дело потряхивая его.

— Ты слышишь меня?

Гектор слабо кивнул, потом снова впал в забытье.

На повороте им попалась встречная машина, ее гудок у них за спиной отдавался эхом в ушах. София трясла Гектора, громко говорила, пытаясь заставить его слушать. У него уже не было сил, он то и дело терял сознание. София звала его, била — он не реагировал. Она пыталась не забыть маршрут, который он успел ей объяснить.

Уже смеркалось, когда София въехала на дорогу, ведущую к дому, окруженному идеально подстриженными газонами. Сад оказался куда больше, чем она предполагала, — целый парк, и он все не кончался и не кончался. Слева от нее простиралось бескрайнее море, но ей было не до того — она выжимала из машины все, что можно.

Перед домом стояли три машины — «Скорая помощь» и две легковушки. Дверь на виллу была нараспашку. София загудела, потом, выскочив из авто, вбежала в дом, стала звать на помощь.

По лестнице сбежал мужчина с окровавленными руками и пятнами крови на одежде, однако вид у него был на удивление собранный.

— Гектор в машине, он ранен, — выпалила София.

Мужчина на лестнице повернулся и снова поспешил наверх, выкрикнув несколько слов по-испански. Вскоре он вернулся с другим мужчиной, тоже окровавленным и тоже собранным. Они поспешили к «Скорой помощи», выволокли носилки, подбежали к расстрелянной машине, положили на носилки Гектора и утащили в дом. София последовала за ними, глядя, как они несут его по лестнице.

Поднявшись на второй этаж, она увидела, что во всех окнах столовой выбиты стекла, пол усыпан осколками. На обеденном столе лежал Лежек, его оперировали двое мужчин. На полу лежал труп, накрытый белой простыней. В дальнем конце комнаты, прислонясь спиной к стене, сидел мертвый мужчина с бородой, в клетчатой рубашке и с пистолетом в руке. На шее у него была огнестрельная рана, на стене за его спиной — пятна крови. София пыталась понять, что здесь произошло.

Один из мужчин разрезал на Гекторе одежду, второй рылся тем временем в большой сумке, ища плазму, читая номера групп крови. Оба работали быстро и привычно. Мужчина, стоявший рядом с Гектором, был врач.

— Я медсестра, — сказала она ему.

Он взглянул на нее, потом обвел взглядом комнату и указал на Лежека. София подошла к нему. Лежек был под наркозом, на плече у него виднелась глубокая рана. Все было в крови и грязи — речь шла о спасении жизни. Привычные Софии гигиенические правила здесь казались непозволительной роскошью. Какая-то женщина стояла возле Лежека и вынимала пинцетом фрагменты пули. Мужчина рядом с ней промывал рану и следил за капельницей. Врач Лежека тоже слышал ее слова и указал в сторону ванной. София пошла туда, тщательно вымыла руки, стараясь не смотреть на свое отражение в зеркале.

Они работали в напряженном ритме. Из разбитых окон в комнату проникал солоноватый морской воздух. София стояла между Лежеком и Гектором, ассистируя врачам.

— Гектор потерял очень много крови, — сказал врач. — Мы сделаем ему переливание. В спине у него застряли две пули, так что о его состоянии пока трудно что-либо сказать.

София зашила Лежека, забинтовала ему плечо — на этом работа была закончена, она больше никому ничем не могла помочь. София снова пошла мыть руки, все так же избегая своего отражения в зеркале.

В комнате царила тишина. Врач Гектора оперировал, его помощник работал рядом.

Собравшись с духом, София подошла к телу под белой простыней. Она уже догадалась, кто там лежит: сын еще не знал, что лишился отца. Осторожно приподняв простыню, София увидела спокойное лицо Адальберто. Приподняв простыню чуть повыше, она увидела у него на груди запекшуюся кровь и опустила покров на место.

— Что произошло? — спросила она врача, курившего в углу комнаты. Он пожал плечами.

— Мы приехали… Адальберто был мертв. Этот — тоже, — он указал на бородатого, сидевшего у стены. Кровавый след показывал, как тот съехал по стене. — Лежек был ранен, но в сознании. Не знаю, что тут произошло, да это и не имеет значения. Здесь побывал дьявол — этого вполне достаточно.

Он затянулся, сигарета пыхнула.

— А вы кто такие? — спросила она.

Врач выдохнул дым.

— А ты кто такая?

— Я близкий друг Гектора.

По каким-то причинам он не хотел встречаться с ней глазами.

— Мы — врачи и медбратья, вчера работавшие в больнице, а с сегодняшнего дня — на вольных хлебах. У нас был договор с Адальберто, заключенный еще несколько лет назад. На случай, если произойдет что-то вроде этого.

Их прервал звук, донесшийся с нижнего этажа. Все переглянулись, испуганно посмотрели друг на друга: кто возьмет на себя команду? Шаги по ступеням… Все мужчины, находившиеся в комнате, попытались спрятаться. Медленные, неуверенные — шаги приближались. София подскочила к бородатому, разомкнула его пальцы, вырвала пистолет из окоченевшей руки и направила его в сторону лестницы. Шаги становились все ближе. Она прицелилась, вздохнула и задержала дыхание, готовясь выстрелить. Показалась голова. Ствол не дрогнул в руке Софии; он следовал за головой, пока не показалось все тело, стройное женское тело.

В комнату вошла Соня Ализаде. София опустила оружие, положила его на пол.

— Мертвы? — прошептала Соня и тяжело опустилась на стул. Потом проговорила: — Они явились без предупреждения. Обстреляли дом. Адальберто убили, когда он сидел за обедом… Затем ворвались в дом, продолжая стрелять. Лежек попал в одного из них, а потом его самого ранили.

— Кто его ранил?

Соня задумалась.

— Не знаю. Какой-то мужчина. Он потом умчался на машине.

— А ты? — спросила София.

— Я убежала… спряталась в подвале.

София подошла к ней, подвинула стул, села рядом, взяв руку Сони в свою. Так они и сидели, оглядывая комнату, крепко держась за руки. София посмотрела на Гектора, который лежал на носилках. Он находился между жизнью и смертью.

На лестнице послышалась мягкая поступь лап. В комнате появилась маленькая белая собачка. Огляделась, словно что-то искала.

Соня протянула к ней руки. Собака подошла к ней, по-прежнему неуверенно, принюхиваясь, ища хозяина. Соня присела на корточки, позвала. Пес завилял хвостом, прыгнул к ней на колени. Она снова уселась на стул, гладя пса по шерсти.

— Это Пино…

София поймала себя на том, что улыбается, — то ли оттого, что всегда улыбалась собакам, то ли оттого, что с присутствием пса в комнате появилось спокойствие, домашность.

Внезапно прибор, подсоединенный к Гектору, начал надрывно пищать. Врач и медбрат кинулись работать, София и Соня смотрели на них.

— Впадает в кому, — проговорил хирург.

София поспешила к ним. Врач работал интенсивно. Он просил подать то одно, то другое. Она ассистировала, он ругался и бормотал, что с такими возможностями ничего нельзя сделать. Медбрат вручную подавал Гектору кислород. София смотрела беспомощным взглядом, когда врач отказался от попыток вывести Гектора из коматозного состояния. Он выругался по-испански, затем задал медбрату вопрос, на который, судя по всему, не было ответа, — он всего лишь выплеснул таким образом свою фрустрацию.

— Его необходимо перенести.

— Почему?

— Это оговорено условиями договора. Необходим прибор для искусственной вентиляции легких.

— Куда вы его доставите?

— В надежное место.

— А Лежек?

Врач повернулся, бросил взгляд на спящего.

— За него не волнуйтесь.

София сидела в заднем отделении машины «Скорой помощи» рядом с Гектором. Он лежал на носилках. Рядом с ней находились Соня и Пино на ее коленях. Они поехали сквозь Марбелью. Снаружи сияли огни города. София видела окружающий мир лишь через окошко в задней дверце: веселящиеся люди, машины, сияющие лакированными боками в неоновом свете, рестораны, кафе со столиками на улице, мотоциклы, мопеды, жара, музыка, молодые и старые — все вперемешку.

Держа руку Гектора в своей, София хотела что-то сказать ему. Все, что угодно, веря, что он услышит из глубин своего беспамятства, что он чувствует ладонью прикосновение ее ладони. Через некоторое время она отпустила его руку, достала телефон и позвонила Джейн, держась другой рукой за носилки. Сестра ответила заспанным голосом. Сказала, что она в больнице, не отходит от Альберта, там и ночует. Что двое мужчин тоже несут вахту — кто-то все время рядом с ним. Никто другой пока не спрашивал ни ее, ни Альберта. И она поспешила утешить Софию, что Альберт выглядит намного лучше: он так спокойно спит.

Выехав из города, они направились в горы. Машина покатилась по сельской местности, миновала городок Охен и снова углубилась в темноту. Примерно через час скорость замедлилась, они остановились. София услышала, как открылись и закрылись передние дверцы. Затем врач распахнул задние двери, теплый вечерний воздух ударил ей в лицо. Врач показал рукой, что можно выйти.

Перед ними была старинная ферма, только что отреставрированная: белые стены, красная крыша. Перед домом стояла легковая машина, какие бывают у одиноких людей, — непритязательная, с маленькими колесами и тонкими дверями. Внутри их ждали. Дверь открыла женщина.

Гектора внесли на носилках, София и Соня последовали за ним. Женщина быстро осмотрела его прямо в холле и указала, чтобы несли в гостиную. Это была большая комната с белыми кирпичными стенами, терракотовой плиткой на полу и типично испанской меблировкой, простая и немного унылая. София сразу заметила медицинское оборудование: дефибриллятор, две стойки для капельниц, прибор искусственной вентиляции легких и большую больничную койку.

Гектора положили на кровать. Женщина подкатила оборудование, поставила ему капельницу, ввела под покрывалом катетер. Врач и медбрат подключили приборы, обменялись с женщиной несколькими фразами, вышли из дома, сели в машину «Скорой помощи» и уехали.

Женщина еще раз проверила состояние Гектора и обернулась к Софии и Соне.

— Меня зовут Раймунда, я позабочусь о Гекторе. С настоящего момента мое рабочее место здесь. До этого я работала в частной клинике, но уволилась оттуда четыре часа назад, когда мне позвонили. — Она говорила тихо и четко. — Это надежное место, о его существовании знают лишь немногие. Пусть так и будет.

София оглядела Раймунду. Невысокая, худенькая, на вид лет тридцати, с прямыми черными волосами до плеч, корректная и строгая. Она располагала к себе, вызывала доверие.

— Спасибо! — прошептала София.

Цикады играли в ночи свои мелодии, когда София пошла и улеглась в одной из комнат. Из ее сумочки, лежавшей на стуле, послышалось жужжание. Она поднялась и подошла. Телефон, полученный от Йенса, светился среди косметики, бумажника, украшений и квитанций.

— Йенс?

— Нет, Арон.

— С Гектором случилось…

— Все знаю. Где ты сейчас?

— На ферме… в горах.

— Кто там находится?

— Раймунда, Гектор, я и Соня.

— Оставайтесь там. Полиция оцепила виллу Адальберто. Лежек едет к вам.

— А ты?

— Приеду, как только смогу. Меня разыскивают, мне придется ехать кружным путем.

— Как Йенс?

— Я собрал его, насколько мог… он выживет.

Наступила пауза.

— София!

— Да?

— У меня к тебе разговор. Поговорим, когда увидимся.

Он положил трубку.

27

Лучи солнца медленно передвигались по паркету. Гунилла спокойно следила за ними. Он лежал на полу без одеяла, свернувшись калачиком, как младенец в чреве матери. Медленно-медленно лучи солнца достигли его плеча, тронули подбородок. Путь света по лицу Ларса Винге напоминал ей симфонию — беззвучную симфонию. Лучи перебрались на щеку и достигли опущенных век. Она отметила легкое шевеление под ними. Потом он сглотнул, открыл глаза, уставился в пол, снова закрыл глаза, еще раз сглотнул.

— Доброе утро! — мягко прошептала она.

Ларс увидел ее, сидевшую на стуле, глядевшую на него сверху вниз. Он приподнялся, не в силах до конца оторваться от пола, сонный, с морфинового похмелья. В голове был полный вакуум.

— Что ты здесь делаешь? — хрипло проговорил он.

— Я искала тебя, ты не отвечал на телефон. Хотела узнать, как ты себя чувствуешь.

Он посмотрел на нее мутными глазами.

— Как я себя чувствую?

— Да.

Ларс пытался понять: как она вошла? Значит, за ним следили прошлой ночью?

— Ларс!

Он посмотрел на нее, мечтая в душе, чтобы у него было побольше времени. Надо было составить план, выработать линию поведения.

— Я не совсем в форме, — тихо проговорил он.

— Почему?

— Не знаю. Наверное, переработал.

Она пристально посмотрела на него, показала пакет с таблетками, лежавший у нее на коленях.

— Что это?

— Ничего особенного. Лекарства.

— У тебя их полный ящик.

Он ничего не ответил.

— Это не обычные лекарства, Ларс… Ты болен?

Ему хотелось сказать «рак в последней стадии». Таким больным можно делать, что они хотят. Но ей все о нем известно.

— Нет.

— Тогда зачем ты принимаешь морфин?

— Это мое личное дело.

Гунилла покачала головой:

— Нет. Пока ты работаешь на меня, это не так.

Теперь он заглянул в ее глаза. Там произошла странная перемена, они казались пустыми и мертвыми. Словно кто-то забрался внутрь и опустил шторы. Неужели у нее всегда были такие глаза? Этого Ларс не знал. Знал только, что она сейчас здесь, в его квартире, что она смертельно опасна и, скорее всего, пришла не одна. А его пистолет вне досягаемости. Возможно, она знает, что ему все известно. Если она нашла микрофон в конторе на Брахегатан, его убьют прямо сейчас…

Винге посмотрел на коробочки с таблетками, лежавшие у нее на коленях. Он вспомнил, как лгал пастору из «Счастливой лужайки». Как легко было врать, когда он использовал кусочки реальности. Правда — лучшая ложь…

— Ларс, ответь на мой вопрос.

Сидя на полу, он стал тереть глаза.

— Что ты хочешь узнать?

— Я хочу знать, что ты делал в последние дни. И еще я хочу узнать, почему ты мешаешь морфин, бензодиазепины и лекарства от нервных болезней?

Винге выдержал паузу.

— Прости меня, Гунилла, — прошептал он.

Она внимательно разглядывала его.

— За что тебя простить, Ларс?

— Я обманул тебя…

Ее спокойствие сменилось напряженным любопытством.

— В чем ты обманул меня? — теперь она тоже перешла на шепот.

Ларс несколько раз тяжело вздохнул.

— Когда я был маленьким… — начал он, — мне было лет десять-одиннадцать, я плохо спал, и мне давали лекарства. Маме удавалось получать на них рецепты… Я быстро попал в зависимость. Потом — я уже был постарше — мне помогли от нее избавиться… Но от такого невозможно избавиться навсегда. Большую часть жизни я воздерживался. Избегал алкоголя, не принимал сильнодействующих препаратов. Недавно я пошел к врачу, у меня болела спина, — продолжал Ларс, — а когда он спросил, нет ли у меня других жалоб, я упомянул, что страдаю бессонницей. У меня всегда были проблемы со сном, вот и ляпнул, не подумав. Он выписал мне что-то болеутоляющее и успокоительное. Я начал принимать…

Он поднял на нее глаза. Гунилла по-прежнему внимательно слушала его.

— Это были достаточно безобидные лекарства, но во мне как будто что-то сдвинулось с места. Я наслаждался… наслаждался, как ни разу с тех пор, как… даже не помню, с каких пор. А дальше все пошло вразнос. За пару недель я снова подсел. Достал более сильные препараты. И теперь сижу на них.

— Ты сказал, что обманул меня…

Опустив глаза в пол, он чуть заметно кивнул:

— Я не выполнял свою работу. В последние несколько дней я валялся тут в совершенно разваленном состоянии… Я звонил тебе отсюда. Сказал, что искал Софию, но я обманул тебя.

Гунилла глядела на него во все глаза, пытаясь понять, лжет он или говорит правду. Однако через некоторое время она расслабилась, он заметил это.

— Ничего страшного, Ларс, — проговорила Гунилла. — Ничего страшного.

Она поднялась, посмотрела на него. Казалось, начальница хочет еще что-то сказать. Но вместо этого она повернулась и пошла прочь из комнаты. Ларс смотрел ей вслед.

— Гунилла! — окликнул он ее.

Она обернулась.

— Прости меня!

Она мысленно взвешивала его слова.

— Я не хочу потерять работу. Ты дала мне шанс… дай мне еще один шанс, умоляю тебя!

Гунилла не ответила, вышла в холл. Ларс услышал, как открылась входная дверь. Андерс Аск прошел мимо двери кабинета, улыбнулся Ларсу, шутливо «пульнул» в него указательным пальцем и вышел вслед за Гуниллой на лестницу. Входная дверь захлопнулась, в квартире стало тихо.

Винге лежал неподвижно, пока звуки их шагов не стихли на лестнице. Потом Ларс вскочил, собрал свои таблетки, выждал еще немного, покинул квартиру и спустился в метро. Как в припадке паранойи, он ездил туда-сюда, перескакивая из одного поезда в другой, ожидая, что за ним следят. Убедившись, что слежки нет, Винге добрался до своего номера в отеле и повесил на дверь табличку «не беспокоить». У него дрожали поджилки. Ларс понимал, что его жизнь только что висела на волоске. И что фактор времени является определяющим. Он тут же взялся за дело: начал разрабатывать план дальнейших действий.

Лежек жарил бекон. Его правая рука была перевязана, он умудрялся делать все левой. Раймунда сидела в кресле, читая книгу Энни Пру,[34] Соня спала на диване, Гектор лежал на спине в кровати, находясь в другом измерении.

Из стереоколонок звучал Шопен — так решила Раймунда. Сказала, что Гектору полезна красивая музыка. София слушала, сидя в углу дивана. Это был Второй концерт фа минор в исполнении Бернстайна.[35] Фрагменты из этого произведения она сама играла в детстве. Позднее, в подростковые годы, она бросила фортепиано — сейчас уже и не могла вспомнить почему.

София поднялась, подошла с Лежеку. Он перевернул на сковородке бекон, смотрел пустым печальным взглядом на шипящее масло. Она слегка похлопала его по здоровому плечу.

— Хочешь, я приготовлю еду? — спросила она.

Он отрицательно покачал головой.

София достала из шкафа тарелки, стала накрывать на стол, когда за окнами послышался звук подъезжающей машины. Лежек отреагировал мгновенно: снял сковородку с плиты, схватил пистолет, лежавший на полке, и встал сбоку от окна. Дверца открылась, из машины вышел Арон. Лежек расслабился, двинулся ему навстречу. Через окно София видела, как они похлопали друг друга по плечу, как затем некоторое время разговаривали. Судя по всему, Лежек пересказывал Арону события последних суток.

Тот вошел в дом, обнял Соню, перекинулся с ней парой слов. Затем представился Раймунде, присел рядом с Гектором, стал что-то негромко говорить ему по-испански, погладил по волосам. Потом поймал взгляд Софии:

— Пойдем прогуляемся.

Они вышли из дома, пошли по песчаной тропинке, которая вела вверх, в гору. Арон шагал, засунув руки в карманы. Чем выше они поднимались, тем прохладнее становился воздух. София смотрела под ноги. Здесь щебенка была не такая, как в Швеции, темнее и мельче, но неровная, с включениями больших камней. София старалась не наступать на них.

— Есть какие-нибудь новости о здоровье твоего сына?

Она покачала головой.

— Что говорят врачи?

— Не знаю.

Он выдержал паузу, прежде чем перейти к делу.

— По телефону Гектор сказал мне оформить доверенность на тебя — ты знаешь почему?

София не ответила, лишь покачала головой.

— И я не знаю. Во всяком случае, на сегодняшний момент.

Теперь она посмотрела на него.

— Я вижу две возможные причины — совершенно разного свойства.

Они сделали еще несколько шагов, прежде чем он продолжил:

— Ты многое видела и многое слышала. Возможно, поняла что-то, не предназначенное для тебя… не знаю. Вероятно, Гектор подумал, что мы не можем отпускать тебя. Доверенность станет способом удержать тебя рядом, чтобы ты не могла нам навредить. — Он бросил на нее быстрый взгляд. — Примерно так я рассуждал вначале. Гектор понял, что его подстрелили…

Арон выдержал паузу.

— Однако может существовать и другая причина, — продолжал он. — Хотя и не знаю, была ли она актуальна в тот момент, когда он звонил мне из машины.

Свежий ветерок взлохматил ей волосы. София пригладила их рукой.

— Гектор часто говорил о тебе. До того, как все это произошло… О чертах твоего характера… о твоих достоинствах. У меня сложилось впечатление, что он ценил тебя так, как никогда раньше ни одну женщину.

Она шла, глядя в землю.

— Он видел в тебе нечто иное.

— Что? — спросила София шепотом.

Арон пожал плечами:

— Не знаю. Но что-то он в тебе находил.

Они поднялись довольно высоко. Отсюда открывался вид на небольшую долину, поросшую темно-зеленой растительностью. Арон остановился, глядя на этот пейзаж.

— Он говорил, что ты сама не понимаешь, что ты за человек.

Эта мысль показалась Софии слишком запутанной.

— Что за разговоры? — проговорила она. — Это всего лишь слова.

— Когда говорит он, то это уже не просто слова.

Глаза Арона устремились к какой-то точке вдали.

— У него были какие-то идеи по поводу тебя. Я не понимаю до конца его замысла, не понимаю, что он имел в виду в нашем последнем телефонном разговоре.

— А ты обязательно должен все понимать?

Он посмотрел на нее:

— Конечно.

Взгляд Арона стал суровее. Чувствовалось, что он принял некое решение.

— Я помещаю тебя в своеобразный карантин, пока дело не прояснится или пока Гектор не очнется и не объяснит мотивы своего выбора.

— И что это означает?

— Доверенность дает тебе право принятия решений в нашей работе. Ты будешь в курсе всех наших дел и будешь участвовать в них. А как соучастница ты не представляешь для нас угрозы, примерно так.

— А для меня? Что все это означает для меня?

— Это означает, что ты будешь помогать. Мне придется остаться здесь, скрываться, пока все не уляжется.

— Что я должна делать?

— Никто не должен догадываться, что Гектор вне игры. Это губительно и для нас, и для многих других людей, которые от нас зависят. Ты ведь знаешь его, не так ли?

— Что ты имеешь в виду?

— Он говорит, что знает тебя. Наверное, и ты его знаешь?

— Наверное, — осторожно проговорила София.

— И тогда ты знаешь, как бы он поступил?

Ей показалось, что она увидела в глазах Арона мольбу, словно за его суровым фасадом скрывалась просьба о помощи.

— Может быть. Но ведь и ты его знаешь, Арон.

— Да, но немного по-другому. Короче, нам надо действовать вместе.

— А что будет потом?

Он задумался.

— Пока не знаю.

— А что ты знаешь? — спросила она.

Арон посмотрел на нее.

— Если мы полетим в тартарары, то ты полетишь вместе с нами. Примерно так.

София обдумывала его слова. Все это звучало совершенно абсурдно.

— У Гектора есть сын, — произнесла она задумчиво.

Арон кивнул:

— Лотар Мануэль.

— Почему не он? Не ты? Почему не Соня, не Лежек? Терри, Дафни?.. Эрнст?

Арон посмотрел ей в глаза, пожал плечами. Ей пришлось довольствоваться этим ответом.

София изо всех сил старалась привести в порядок свои мысли.

— А если я откажусь? Если я уйду и никогда больше не вернусь?

— К сожалению, это невозможно, — тихо проговорил он.

— Почему?

— Потому что Гектор сказал мне передать полномочия тебе. Значит, так и будет.

— Но у меня же есть выбор?

— Нет, — проговорил он и покачал головой.

София уставилась на него. Он воспринял это спокойно, и она отвела глаза.

— Полиция знает меня в лицо. Меня видели в ресторане.

— Это риск, но нам придется на него пойти. Тем полицейским до тебя дела нет, они хотели заполучить наши деньги. Лежек проводит тебя домой и защитит, если потребуется.

— А ты? — спросила София.

— Мне придется пока скрываться. Но я буду говорить тебе, что делать.

Тысячи вопросов и просьб роились у нее в голове.

— Я введу тебя в курс дела. Мы отведем на это несколько дней здесь, в горах, и посмотрим, как будут тем временем развиваться события в Стокгольме.

Арон повернулся и двинулся обратно по песчаной дорожке.

Некоторое время София стояла неподвижно. Мысли проносились в сознании, но ни одну ей не удавалось додумать до конца. Потом она медленно последовала за ним. Арон остановился, дожидаясь ее. Они пошли рядом.

— Ты знаешь, Арон, они изуродовали моего сына. Сбили его машиной. Вероятно, он останется парализованным до конца жизни.

Арон ничего не ответил.

— Он не сделал ничего плохого, — прошептала она. — Какая чудовищная несправедливость…

Арон держал в руке сложенный листок бумаги. Это была доверенность, подписанная Гектором. София взяла у него из рук документ и засунула в карман.

Всю дорогу до дома они молчали.

Следить за Андерсом Аском оказалось проще простого. После работы он заходил в «Севен-Элевен» на углу Свеавеген и Уденгатан, покупал вечернюю газету, напитки и сласти, поболтав мимоходом с юной девушкой, сидевшей за кассой. Затем заходил в итальянский ресторан с клетчатыми скатертями, чтобы забрать пиццу. После отправлялся в свою квартиру, расположенную напротив парка Ванадислунден.

Пробравшись в подъезд, Ларс сфотографировал замок на двери Андерса — марки «Асса», не самый новый. На следующее утро он нашел такой же в магазинчике на Кунгсхольмене, купил его и стал тренироваться у себя в номере его взламывать. Задача оказалась не из легких. Потребовалось немало времени, хотя у него были самые подходящие для такого дела инструменты. Ларс провозился до глубокой ночи, ему все время не хватало еще одной руки.

На следующее утро, когда за островом Юргорден взошло солнце, Ларсу впервые удалось взломать замок. После напряженных тренировок, продолжавшихся почти весь день, Винге установил собственный маленький рекорд: теперь ему удавалось вскрыть замок всего за семь минут.

Собравшись, он отправился пешком в сторону Свеавеген. Часы показывали половину четвертого, когда Ларс во второй раз вошел в подъезд того же дома, поднялся в дребезжащем лифте на третий этаж и вышел на площадку перед квартирой, где жил Аск.

У Андерса было два соседа по площадке — Норин и Гревелиус. У Норина было тихо, в квартире Гревелиуса глухо бормотал телевизор. Ларс натянул шапку, достал отмычки, встал на колени на холодный каменный пол, глубоко вздохнул несколько раз и взялся за дело. Он работал методично. Отмычки попадали куда надо, загоняя маленькие стерженьки обратно в корпус замка. Этажом выше открылась и закрылась дверь, лифт поехал вверх. Ларсу пришлось прервать свое занятие, он убрал отмычки и спрятался на лестничном марше между этажами, пока лифт не проехал мимо. Затем снова взялся за дело. Не прошло и семи минут, как замок щелкнул и открылся.

Ларс надел на себя бахилы, маску, перчатки и шагнул в холл квартиры Андерса Аска.

Квартира оказалась двухкомнатная с довольно большой кухней. Он заглянул в гостиную. Диван с расплющенными подушками, простой журнальный столик из ИКЕА. Горка с пыльными стеклянными фигурками на полках. На стенах — картины известных художников. Огромный телевизор с плоским экраном. Колонки на полу и маленькие под потолком. Андерс любил смотреть кино в домашнем кинотеатре. Ларс зашел в спальню. Неубранная кровать, опущенные шторы, книжка в бумажном переплете на тумбочке. У стены Ларс увидел чемодан. Присев на корточки, он заглянул внутрь. Одежда, паспорт, деньги… Андерс собрался бежать.

Вернувшись в кухню, Ларс уселся на стул. Настенные часы однообразно тикали. Он снял с лица маску, оставив ее висеть на резиночке на шее. Шум транспорта со Свеавеген убаюкивал, Ларс начал клевать носом.

Часа через два он проснулся от того, что в замке повернулся ключ. Входная дверь открылась и снова захлопнулась. Андерс закашлялся, стоя в холле. Потом послышался звук связки ключей, брошенной на комод, два глухих удара от скинутых ботинок, жужжание молнии и характерный звук нейлона, когда кто-то снимает куртку. Громкий вздох, запах свежей пиццы. Шаги из холла. Андерс подскочил на месте при виде Ларса, инстинктивно закрылся руками. Коробка с пиццей полетела на пол.

— Какого черта?! Проклятье! Как ты меня напугал!

Андерс смотрел на Ларса, разгневанный и одновременно напуганный.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он, озираясь. — И как ты вошел, черт побери?

Ларс держал пистолет Макарова, найденный в сейфе у Гуниллы, наведенным на Андерса.

— Войди и сядь.

Андерс поколебался, посмотрел на дуло пистолета, потом на коробку с пиццей, лежащую у его ног. Ларс кивнул на стул. Поначалу Аск посмотрел на него непонимающим взглядом, но потом вошел в кухню и осторожно присел на краешек стула.

— Как у тебя дела, Андерс? — спросил Ларс, направляя дуло пистолета ему в живот.

— Что ты сказал?

Ларс не стал повторять вопрос. Андерс сглотнул.

— С чем?

— Со всем.

Андерс смотрел на маску, висящую на шее у Винге.

— Да все нормально. Я не понимаю, Ларс…

Голос его звучал испуганно.

— Чего ты не понимаешь?

— Всего этого. Что ты тут делаешь… с пистолетом? — Андерс попытался улыбнуться.

— Прекрасно понимаешь.

— Да нет же! — Теперь в голосе звучали нотки злости.

— Ты сердишься, Андерс?

Аск развел руками.

— Нет-нет, прости, я не сержусь, я просто… удивлен.

Подобострастная улыбка снова появилась на его лице — кривая и отвратительная.

— Послушай, Ларс, что случилось? Мы можем договориться. Убери пушку, пожалуйста!

Винге посмотрел на него пустым взглядом, не меняя положения пистолета.

— А как мы договоримся?

— Как хочешь, тебе решать, — проговорил Андерс с отчаянием в голосе.

Винге сделал задумчивое лицо.

— А что мы на самом деле должны решить?

Андерс не понял:

— Что?

— О чем мы можем договориться? Ты сказал, что мы договоримся. О чем?

Андерс уставился на Ларса.

— Не знаю. О том, ради чего ты пришел сюда.

— А почему я пришел сюда, как ты думаешь?

— Да не знаю я!

Взгляд Андерса соскользнул на бахилы на ногах у Ларса, он поперхнулся.

— Знаешь прекрасно.

— Нет! — голос Андерса звучал с надрывом.

Ларс выдержал паузу — долгую и томительную театральную паузу.

— Сара.

Аск попытался вопросительно улыбнуться:

— Да? А кто это?

Ларс уставился на Андерса.

— Прекрати, — спокойно проговорил он.

— Ларс, я не понимаю, о чем ты говоришь.

В состоянии страха Андерсу не удавалось убедительно лгать. Ларс показал это гримасой, и Андерс, как ни удивительно, расслабился. Он посидел молча, бросил взгляд в открытое окно кухни, сделал глубокий вздох.

— Это не я. Это Хассе. А приказ отдала Гунилла. Я не имел к этому никакого отношения.

— Что произошло? — спросил Ларс.

Андерс облизнул пересохшие губы.

— Сара догадалась о чем-то, прочтя твои записи на стене. Ты ведь все записал на стене, не так ли?

Винге не ответил.

— Так что она отдала приказ — Гунилла, я имею в виду… Эта девчонка знала все, в том числе об одном деле, которым Гунилла занималась раньше. Там фигурировала одна девица, Патриция как-то ее там… я не знаю, в чем там суть.

Ларс покачал головой:

— Нет, Сара ничего не знала. Она действовала наобум.

Андерс не понял.

— Ты ведь видел стену, не так ли? Как кто-то мог что-то там понять? Там и не было никакой логики. Я написал все это, когда был под кайфом. Она ничего не понимала, и я ничего не понимал…

— Ты хочешь сказать, что теперь понимаешь?

Ларс кивнул.

— Да, теперь понимаю.

В глазах Аска неожиданно промелькнула гордость.

— Ты удивлен?

Ларсу нечего было на это ответить, он лишь пожал плечами.

— Ты понял, как умно мы вели дело?

Ларс поднял глаза.

— Почему вы держали меня в неведении? — произнес он обиженным голосом.

— Мы собирались посвятить тебя, Ларс. Просто приходилось соблюдать осторожность. Но еще не поздно. Подключайся. Мы доведем это дело до победного вместе.

— Но вы убили Сару?

Андерс опустил глаза в пол.

— Хорошо, Ларс, подумай сам. Наша главная проблема — Гунилла. Вместе мы можем изменить ситуацию. Один ты не справишься, а я имею доступ ко всему. Только убери пушку… Давай сделаем это вместе, Ларс. Засадим ее за решетку раз и навсегда. Договорились?

Ларс заколебался, задумался, снова посмотрел на Андерса.

— Как ты себе это представляешь?

У Андерса появилась надежда, к нему частично вернулась былая уверенность в себе. Он покосился на пистолет, потом снова посмотрел на Винге.

— Мы соберем все, что у нас на нее есть, составим план и заявим на нее; ты будешь молчать обо мне, а я — о тебе…

— А Хассе?

— Это тебе решать, Ларс. Я могу убрать его, могу сделать это для тебя. Не забывай, что твою девушку убил он, а не я.

Ларс кивнул своим мыслям.

— Идея хорошая…

Андерс с облегчением улыбнулся, хлопнул себя ладонями по коленям.

— Да! Молодец, Ларс! Засадим ее вместе, ты и я, как одна команда.

Аск перевел дух, стал раскачиваться на стуле.

— С чего начнем? — спросил Ларс.

Андерс торопливо заговорил:

— Важнее всего не вызвать подозрений у Гуниллы или Хассе… Несколько дней будем работать как обычно, а по вечерам — встречаться. Составим план, который потом начнем реализовывать. Все получится. Главное, чтобы мы сделали это вместе: ты и я, Ларс!

Винге с сомнением чуть опустил дуло пистолета.

— Прости, что я пришел сюда вот так, Андерс, — с оружием и все такое…

Аск махнул рукой, показывая, что ничего страшного не случилось. Он был в полной уверенности, что его уговоры подействовали на дурачка Винге. Но вот тот снова приподнял пистолет, переложил на несколько мгновений в ладонь левой руки, прицелился и выстрелил прямо в его полуоткрытый рот. В маленькой кухне выстрел прозвучал оглушительно. Пуля прошла через гортань и затылок Аска и ударилась в дверь холодильника у него за спиной. В кухне воцарилась полная тишина. Андерс с удивлением взирал на Ларса. Стул, на котором он покачивался, на мгновение застыл в состоянии невесомости, стоя на двух ножках. Но потом гравитация взяла свое, стул рухнул назад, ударившись о пол кухни вместе с Аском.

Натянув на рот маску, Винге поднялся, подошел к нему и присел на корточки. Андерс не сводил глаз с Ларса, узкая струйка крови стекала на пол из его затылка.

— Дерьмовый ты мужик, Андерс! Ты что, меня совсем за идиота считаешь?

Ларс ощущал легкий запах жженого мяса.

— А теперь обдумай сложившуюся ситуацию: ты умираешь, я остаюсь.

Аск пытался что-то сказать, но его губы двигались беззвучно, он походил на рыбу, выброшенную на берег.

— Не слышу тебя, Андерс, — проговорил Ларс. — Тебя ждет ад, ты убивал женщин. В больнице лежит сбитый тобой мальчишка. Вероятно, парализованный до конца своих дней. Надеюсь, у них там, внизу, есть особый отдел для такой падали, как ты.

Он терпеливо наблюдал, как жизнь вытекала из Аска на линолеумный пол. Когда тот перестал дышать, Ларс поднялся, открыл окно и вытер пистолет кухонным полотенцем, не сводя глаз с трупа Андерса. Что он чувствовал? Угрызения совести? Нет… Облегчение? Нет. Он ничего не чувствовал.

Ларс включил радио на полную громкость. Снова сел на корточки рядом с телом. Вложил в правую руку мертвого пистолет, направил дуло в окно, держа свою руку как можно дальше, чтобы на ладони Андерса остался отчетливый след пороха. Нажал на курок. Выстрел потонул в звуках новостей, пуля вылетела в открытое окно, пролетела над парком Ванадислунден, над Восточным вокзалом и упала где-то на Лидингё. Возможно, соседи скажут потом, что им почудилось два выстрела. Ну и что? Свидетели часто ошибаются. Полиция всегда исходит в своей работе из того, что свидетели — дураки.

Закрыв окно, он оглядел положение тела Аска на полу, прикинул, куда мог упасть пистолет, вывалившийся из его руки, и положил оружие чуть в стороне от мертвого тела. Затем пошел в спальню и распаковал чемодан Андерса, положив одежду обратно в шкаф, а паспорт — в ящик комода. Пустой чемодан он задвинул под кровать. Затем тихонько вышел из квартиры, закрыв за собой дверь, сняв у двери латексные перчатки и маску.

В ту ночь он спал тяжелым сном. Проснулся в половине шестого утра, заказал себе кофе в номер — потребности в еде не чувствовал. Дождавшись восьми часов, он сделал один звонок. Его собеседник был удивлен, но Ларс настаивал на встрече.

К этому моменту он принял душ и погладил рубашку. Рубашка сидела на нем ровно, была застегнута на все пуговицы, когда он причесывал волосы, стоя перед зеркалом в ванной. Он был слегка под кайфом, но держал ситуацию под контролем: причесывался медленно и старательно.

Ботинки начищены до блеска, брюки пролежали ночь под матрасом. Вид у него был респектабельный. Ларс оглядел в зеркало свое лицо. Оно не вызывало у него отрицательных эмоций, когда он был подзаряжен таблетками. Он выработал выражение лица, трудно поддающееся определению, пустое и ничего не говорящее. Затем взял пиджак, висевший на спинке стула, надел его. Взял спортивную сумку, лежавшую на кровати, и вышел из номера.

Появляться в городе в дневное время было смертельно опасно, но у него не оставалось выбора. Встреча должна произойти днем, чтобы его собеседник ничего не заподозрил. Ларс назначил встречу на площади Мария-торгет. Место открытое — он легко мог его просматривать.

Стоя на последнем этаже в подъезде жилого дома, Ларс наблюдал в бинокль за парком. Часы показывали 11.44, а встреча была назначена на половину двенадцатого. В бинокль рассматривал людей. В основном мамы с колясками, дети, качающиеся на качелях, кое-где — папы, согнувшиеся над своим годовалым ребенком, делающим первые шаги. Ларс осмотрел дальнюю часть парка, выходившую в сторону улицы Санкт-Паульсгатан. Люди торопились, проходили стайками подростки, на скамейках сидели пенсионеры.

Винге повернул бинокль в сторону Цорнсгатан — там тоже ничего. Машины, люди, бредущие без определенной цели, толстые провинциалы, поедающие мороженое возле небольшого киоска.

Опустив бинокль, Ларс взглянул на часы: 11.48. Что ж, уйти ни с чем? Он решил взглянуть в последний раз. И вдруг посреди парка заметил на скамейке одинокого мужчину. Ларс навел на него окуляры. Мужчина сидел, запустив одну руку за спинку скамейки. У него были длинноватые волосы и небольшая лысина на затылке. Когда мужчина чуть повернул голову, Ларс разглядел роскошные усы. Это он!

Ларс набрал на мобильном его номер, приложил трубку к уху и наблюдал за мужчиной в бинокль. Увидел, как тот начал искать в кармане телефон, достал, ответил.

— Слушаю!

— Томми?

— Да, — едва слышно прозвучало в ответ.

— Я чуть задерживаюсь, минут на пять…

Ларс положил трубку и снова посмотрел на Томми через окуляры бинокля. Тот сидел на скамейке все в той же позе, разглядывая людей, гуляющих по парку. Он никому не звонил, не подавал знаков, просто сидел и ждал — со скучным, чуть раздраженным лицом. Ларс обвел биноклем все вокруг, посмотрел между деревьями на другой стороне возле старого кинотеатра, не обнаружил ничего подозрительного. Похоже, Томми пришел на встречу один.

Спрятав бинокль в сумку, Ларс вышел на улицу и направился в сторону Томми. Скамейка рядом с ним пустовала, Ларс присел на нее. Томми бросил на него короткий взгляд, потом снова стал смотреть в глубину парка. Ларс выждал — ничего подозрительного. Томми вздохнул и посмотрел на часы. Ларс поднялся, подошел и уселся рядом с ним.

— Я Ларс.

Томми заговорил с раздражением:

— Что за дурацкая манера, Ларс? Почему я должен сидеть здесь и поджидать тебя? Мне это совершенно не по вкусу. Чего тебе нужно?

Томми говорил на диалекте южных районов, — возможно, мама родила его на том самом месте, где они сейчас сидели.

— Я хотел переговорить с тобой о некоторых вещах.

— Да, ты сказал это по телефону… Ты работаешь у Гуниллы. Почему ты не переговорил с ней? Тебе ведь известно, что такое субординация…

Ларс огляделся. Мимо проходило множество народу. Внезапно он снова занервничал.

— Мы можем пойти в другое место?

Янссон фыркнул:

— Не надейся, я и так тебя достаточно долго ждал. Говори, что тебе нужно, иначе я уйду.

Ларс собрался с мыслями, посмотрел на Томми. Сомнения накатили, как водопад. Того ли человека он выбрал для разговора — или вот-вот совершит самую большую ошибку в своей жизни?

— Я располагаю информацией, — проговорил Ларс.

— О чем?

— О Гунилле.

Морщина между бровей Томми не сдвинулась ни на миллиметр.

— Так-так.

— У Гуниллы нет никакого следствия, все это блеф, — тихо проговорил Ларс.

Томми пристально посмотрел на него.

— Что заставляет тебя так говорить?

— Тот факт, что я работаю на нее уже несколько месяцев.

Томми сделал горестное лицо.

— Ты считаешь, что четыре трупа в ресторане в центре города — не следствие?

— В связи с убийствами было начато расследование, но лично ее оно совершенно не интересовало.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Томми.

Ларс решил нарисовать ему всю картину.

— Все началось с того, когда мы начали прослушивать медсестру.

Раздражение не уходило с лица Янссона.

— Какую медсестру?

Ларс сидел в напряженной позе.

— Сейчас я все объясню… Гектор Гусман лежал в больнице, Гунилла побывала там, заинтересовалась медсестрой в отделении, у которой возникли какие-то отношения с Гусманом. Как бы там ни было, мы начинили дом медсестры «жучками» — я и Андерс Аск.

Томми слушал. Раздраженная морщинка на лице постепенно разгладилась, сменилась выражением искреннего любопытства.

— Меня поставили следить за медсестрой. Гунилла была уверена, что у них с Гектором начнется роман; так и вышло. Гунилла оказалась совершенно права, однако мы ничего от этого не получили — ни от прослушивания, ни от слежки.

Томми пытался вставить слово, но Ларс продолжал:

— Время шло, Гунилла все больше впадала в стресс, видя, что результатов нет. Она призвала в свои ряды старого патрульного, сосланного в ссылку в аэропорт, Хассе Берглунда, который и стал орудием в ее руках вместе с Эриком и Андерсом. Состояние угнетенности заставило ее действовать очень своеобразно.

— Как именно? — чуть слышно проговорил Томми.

Ларс окинул парк напряженным взглядом.

— Она сделала своей жертвой сына медсестры.

По лицу Янссона видно было, что он не улавливает ход его мысли.

— Хассе и Эрик задержали его, привели якобы на допрос. Сфабриковали дело, где сыну предъявляется обвинение в изнасиловании…

Томми не знал, что и подумать.

— Таким образом у них появился рычаг давления на нее… Мне кажется, они пытались заставить ее доносить на Гектора — в обмен на то, что с сына будет снято обвинение.

Томми задумался.

— Так она согласилась доносить?

Ларс пожал плечами.

— Не знаю… Думаю, что нет — просто ей ничего не было про него известно.

Томми хлопнул себя по правому колену.

— Я понял. Все это ужасно, Ларс, если то, что ты рассказываешь — правда. Гунилла всегда работала небанальными методами, но на этот раз она зашла слишком далеко. Я поговорю с ней об этом. Спасибо за то, что ты связался со мной.

Томми поднялся, протянул ему руку.

— Пусть все это останется между нами, хорошо?

Ларс смотрел на руку Янссона.

— Сядь на место, я еще даже не начал рассказывать всю эту историю.

Ларс изложил Томми все, что знал, от начала до конца. Краткое резюме заняло двадцать минут.

Томми изменился в лице, смотрел на него во все глаза.

— Тьфу ты, черт, — прошептал он.

Теперь Томми уже не поглаживал свои роскошные усы — пальцы описывали нервные круги по щетинистым щекам.

— Вот проклятье! — Он не сводил глаз с Винге. — Ты говоришь, у тебя все это записано на пленку?

— У меня есть запись, когда они обсуждают убийство Сары — Гунилла, Андерс Аск и Хассе Берглунд. Упоминается и убийство Патриции Нурдстрём. Среди записей есть и разговор о том, как они задержали сына медсестры, как они сбили его машиной, о несанкционированной слежке и прослушивании, обо всех ее методах и приемах. Есть также данные о тех миллионах, которые она, ее брат и Андерс Аск украли во время расследований, которыми занимались по долгу службы.

В десятый раз Томми тихонько выругался себе под нос.

— А мальчик? Он все еще в больнице?

Ларс кивнул:

— Он в очень тяжелом состоянии.

Томми вздохнул, пытаясь собрать все воедино.

— Что ты намерен предпринять? — спросил Ларс.

Вопрос задел Томми за живое, словно тот абсолютно не хотел его сейчас слышать.

— Не знаю, — тихо ответил он. — Сейчас я пока не знаю…

— Прекрасно знаешь.

Томми посмотрел на Винге:

— И что же?

— Она убийца, преступник — и полицейский. Ты ее начальник, ее поведение — твоя ответственность.

— Ты о чем?

— О том, что у тебя есть два варианта.

— А именно?

Ларс дождался, пока парочка пенсионеров пройдет мимо них.

— Либо ты отдашь ее под суд — за убийство, вымогательство, угрозы, взлом, превышение служебных полномочий, несанкционированное прослушивание… короче, за все хорошее. А сам, как ее босс, полетишь вместе с ней, — скорее всего и сам получишь срок, когда вся эта история окажется под пристальным вниманием полиции и журналистов. Никто в жизни не поверит, что ты был не в курсе.

— Между тем, это так и есть. Я ни о чем не догадывался.

— Ты думаешь, это кого-нибудь волнует?

Томми откинулся на спинку скамейки.

— А второй вариант? — негромко проговорил он.

Ларс ожидал этого вопроса.

— Второй вариант — дать ей уйти. — Он подался вперед. — Ты избежишь проблем, вопросов, ответственности. Она просто уйдет на пенсию. Возраст, смерть брата… бог знает, что еще. Но она должна уехать отсюда как можно дальше. Я обещаю молчать — в обмен на это я хочу получить ее должность… или что-нибудь получше в криминальной полиции. Хочу работать под твоим непосредственным руководством, однако чтобы ты не вмешивался в мою работу. Через несколько лет я ожидаю повышения по службе.

Янссон посмотрел на него с горечью во взгляде.

— Ты — сотрудник полиции общественного порядка, каким-то непостижимым образом попавший в группу к Гунилле. У тебя нет опыта, нет списка раскрытых дел — ничего. Как я смогу мотивировать твое назначение?

— Придумай что-нибудь.

Томми закусил губу.

— Откуда мне знать, что ты рассказал правду? Возможно, у тебя просто разыгралось воображение.

Ларс придвинул к Томми свою спортивную сумку.

— Убедись и свяжись со мной, желательно — сегодня же вечером, — сказал он.

Томми пытался размышлять. Винге поднялся и пошел прочь. Посмотрев ему вслед, Томми поднялся, взял сумку и направился в другую сторону.

28

В церкви играли Форе,[36] началась церемония прощания. Гунилла стояла у изголовья гроба. Она положила цветок на крышку и присела, все по правилам. Несколько старых толстых полицейских в форме стояли в толпе, состоявшей из трех десятков человек, пришедших проститься с безмозглым Эриком Страндбергом.

Ларс наблюдал этот спектакль с задней церковной скамьи. В очереди к гробу он заметил Томми Янссона, у которого, по крайней мере, хватило ума прийти в пиджаке.

Винге пытался встретиться глазами с начальницей, когда она отошла и села. Ему показалось, что их глаза на мгновение встретились. Или нет? Ларс проследил за Томми Янссоном — не даст ли он слабину, не покажет ли, что ему все известно? Однако Томми, проходя мимо Гуниллы, похлопал ее по плечу и улыбнулся самой что ни на есть подобающей грустной и дружелюбной улыбкой. Браво, Томми!

Когда процедура закончилась, народ стал покидать церковь.

Гунилла стояла у выхода и принимала вымученные соболезнования собравшихся. Ларс обнял ее.

— Спасибо, что ты пришел, — грустно проговорила она.

— У тебя есть минутка? — спросил Ларс.

Когда Гунилла приняла все выражения соболезнования, они вышли и встали под старым раскидистым дубом чуть в стороне от церкви.

— Как ты себя чувствуешь? — любезно спросил он.

— Грустно, но на душе светло, похороны получились очень хорошие.

— Мне тоже так показалось, — дружески проговорил Ларс.

На кладбище было совершенно тихо. Легкий летний ветерок мягко пошевелил их волосы.

— Я выждал полчаса, прежде чем позвонить в «Скорую». Целых полчаса я сидел и дожидался, пока твой брат умрет.

Он произнес эти слова тихим голосом, глядя ей в глаза.

— С ним случился удар… Он лежал на полу. Если бы я вызвал «Скорую» пораньше, он сейчас был бы жив. Но я ждал…

Гунилла побледнела, Ларс улыбался.

— Он очень мучился, Гунилла.

Она стояла, онемев, не сводя с него глаз.

— И подумать только, что Андерс Аск решил застрелиться из твоего пистолета Макарова. Надо же, какое странное совпадение!

Женщина не могла сориентироваться в своих мыслях, собиралась что-то сказать, но Ларс опередил ее.

— Теперь мы квиты, — проговорил он.

Она все еще не понимала, смотрела на него, прищурив глаза.

— Не понимаешь?

Гунилла медленно покачала головой.

— Сара… Ты убила Сару.

Ларс смотрел в глаза Гуниллы — в них ничего невозможно было прочесть. Ларс указал на Томми.

— Он знает обо всем, что ты совершила. Просто подарил тебе сегодняшний вечер, чтобы ты могла бежать. Это самый лучший подарок, который тебе когда-либо делали. Прими его.

Янссон, стоявший в окружении нескольких мужчин, смотрел в сторону Гуниллы и Ларса. Он едва заметно кивнул.

Она обернулась к Винге:

— У тебя ничего нет, Ларс. Я никогда и не доверяла тебе. Ты хоть представляешь себе, почему ты оказался в нашей группе?

— Потому, что я легко поддаюсь влиянию?

Гунилла взглянула на него с удивлением.

— Я взял микрофон из дома Софии и установил в конторе на Брахегатан. У меня есть записи всего: похищение Альберта, постановка прослушивающих устройств, убийство Сары, убийство Патриции Нурдстрём. Там есть все — четко и ясно. Твои заметки и банковские документы тоже у меня. С указанием сумм, которые ты, Андерс и твой брат положили себе в карман за все эти годы…

Гунилла стояла неподвижно, уставившись на Ларса, пытаясь найти подходящие слова. Потом развернулась и пошла прочь.

Винге посмотрел ей вслед и побрел обратно в сторону церкви. Найдя тенистую скамейку, он уселся, достал телефон, сделал глубокий вдох и медленный выдох. Забили колокола, Ларс набрал номер телефона. Звонок указывал на то, что абонент находится за границей.

Она ответила, сказав: «Алло!» Услышав ее голос, он занервничал, неловко представился. Ее голос звучал сухо — никакой радости по поводу его звонка. Ларс извинился и сказал, что все сделано, что теперь она в безопасности. Она спросила, что он имеет в виду, и он кратко объяснил, что только что сделал.

— Некоторое время меня не будет, — проговорил Ларс.

София молчала.

— Может быть, встретимся и поговорим, когда я вернусь?

София положила трубку.

Промежуточная посадка в Рузыне в Праге. Лежек отвел ее и Соню в VIP-зал, где они отдохнули и перекусили. До вылета в Стокгольм оставалось два часа.

София попыталась читать газету, но тут же свернула ее. Встала, прошлась, чтобы размять ноги. Задержалась у окна, наблюдая за людьми, снующими внизу, в зале прибытия. Их движения наводили на мысль об организованном хаосе. Поездка заканчивалась, но Софию не покидало ощущение, что нечто огромное только-только зарождалось. Ее взгляд рассеянно окинул людское море внизу. Через некоторое время она обернулась, посмотрела на Лежека, спящего в кресле, на Соню, листавшую журнал. Подошла и села рядом, взяв со стола газету. Соня подняла глаза, улыбнулась Софии и продолжила читать.

Из Арланды она поехала прямиком в Каролинскую больницу. Джейн и Хесус сидели в палате Альберта, держа в руках каждый свою книгу. Джейн поднялась, встретила Софию долгим сердечным объятием.

Альберт все еще находился в бессознательном состоянии. Ноги у Софии подкосились, она вынуждена была присесть. Лицо сына казалось таким спокойным, и она подумала, что, возможно, ему снятся красивые сны. Это было единственное, на что она могла надеяться в тот момент. Взяв его за руку, София долго сидела так, забыв о времени. Тысячи мыслей, проносившиеся у нее в голове в последние дни, на самом деле содержали в себе одно-единственное желание: чтобы с Альбертом все каким-то образом обошлось.

София просидела рядом с ним, кажется, несколько часов. Затем встала и вышла из палаты. Проходя по коридору, она увидела коротко стриженного мужчину с козлиной бородкой, который сидел на стуле, прислонясь к стене. Он посмотрел на нее, она остановилась.

— Я друг Йенса, — тихо проговорил он, не дожидаясь ее вопроса. — И я продолжаю следить за тем, чтобы с твоим сыном ничего не произошло.

Он отвел глаза, словно их разговор на этом закончился. София не знала, что сказать, но ей все же хотелось найти для него слова, и в конце концов она прошептала: «Спасибо».

Отворив дверь в свой дом, София вступила в холл. Ее встретила невыносимая тишина. София вошла в кухню, остановилась посредине. Ей так хотелось окликнуть сына, сообщить, что она пришла, чтобы он ответил с дивана перед телевизором в гостиной или из своей комнаты на втором этаже, ответил сердитым голосом, хотя и в шутку, а она принялась бы разбирать продукты… или накрывать на стол… или просто уселась бы на стул полистать только что купленный журнал. Он спустился бы вниз и начал шутить с ней. Она спросила бы, сделал ли он уроки, добавив, что ему пора бы постричься. Он не ответил бы, и ее это ничуть бы не расстроило.

Но… в доме не слышалось ни звука. Никого, кроме нее самой. София чувствовала, что сейчас случится нервный срыв, но не хотела этого, сопротивлялась всеми силами, пытаясь найти какую-нибудь опору в себе самой.

Они пришли в семь, как обычно приходят гости.

Соня, Лежек, Эрнст, Дафни и Терри собрались у нее в гостиной. Лежек занял наблюдательный пост у окна, оглядывая сад и дорогу. Эрнст рассматривал картину на стене, остальные смотрели на фотографии на комоде и переговаривались вполголоса.

София взглянула на них из кухни, где заканчивала приготовление ужина. Пестрая компания, однако теперь это ее компания, ее люди. Друзья? Нет, вовсе нет. Недруги? Тоже нет. Ей было одиноко, она ощущала себя так, словно просто играет отведенную ей роль. Вероятно, остальные делали то же самое.

Они ужинали и беседовали ни о чем. Все были единодушны в одном: надо затаиться, выждать и посмотреть, что будет с Гектором. Ханке должны умереть — вопрос только в том, как и когда.

29

Ларс выехал из отеля, расплатившись частью наличных, найденных в сейфе у Гуниллы.

Покинув город, он прибыл в центр Бергшёгорден поздним вечером. Его приветствовали двое сотрудников лет пятидесяти, мужчина и женщина. Спокойные, приветливые, нормальные. Почему-то он ожидал чего-то другого — скорее противоположного.

Они попросили разрешения осмотреть его багаж, он не возражал.

Ларс оплатил месячный курс реабилитации из оставшихся денег Гуниллы, и на следующее утро уже сидел в кругу с одиннадцатью другими мужчинами разного возраста, приехавшими из разных концов страны. Они представлялись, называя только свои имена, сбивчиво рассказывали, почему оказались здесь. Практически все сидели на сильнодействующих препаратах или других наркотиках. Все нервничали и с опасением ожидали, что будет дальше.

Первый день прошел хорошо. У Ларса осталось ощущение, что он попал в нужное место, что здесь ему помогут. Во второй половине дня он беседовал с куратором. Получился очень откровенный разговор — во всяком случае, со стороны куратора. Его звали Даниэль, он сам в прошлом злоупотреблял препаратами, работая страховым агентом где-то в Смоланде. Он сказал, что понимает, через что Ларсу пришлось пройти, и заверил, что в центре Ларс получит помощь, если только он готов изменить свою жизнь.

Ларс немногое понял из этого разговора, но у него возникло чувство, что он попал в хорошее, доброе место, где действовал своего рода коллективный разум, — а именно разум он и хотел себе вернуть.

На второй день пошло немного сложнее — во всяком случае, поначалу. Нужно было написать свою историю злоупотребления. Ларс испытал некое внутреннее сопротивление, однако оно значительно уменьшилось, когда он послушал рассказы других. Атмосфера была открытая, эмоциональная и честная.

Вечером Ларс сидел и писал, и это дало ему чувство освобождения и благодарности. Чем больше он писал, тем отчетливее становилась картина. Он все острее понимал, что хочет ее изменить. С настоящего момента все в его жизни будет по-другому.

В ту ночь он прекрасно спал, видел в своих снах нечто узнаваемое и приятное и проснулся с мечтой о завтраке.

Вечером третьего дня подступила абстиненция, началось отрицание. Ларс забыл о том положительном чувстве, которое возникло в начале. Даниэль заметил это и попытался снова настроить его на работу, но на лице у Ларса Винге повисла насмешливая улыбочка. Даниэль и другие мужчины вдруг стали его врагами. Он сравнивал себя с ними. Теперь все они показались ему полными идиотами и сектантами. У него не было с ними ничего общего. Они слабаки, им просто промыли мозги — и пусть засунут свою «высшую силу» себе в задницу. Его охватило желание бежать. Оно крепчало, и ночью он вылез в окно комнаты, добрался до парковки и своей машины. Он уедет домой, несколько дней попринимает таблетки, а потом снова бросит, никаких проблем. Теперь он знает, что есть такой центр, они никуда не денутся. Кроме того, он ведь вправе сам решать, как ему строить свою жизнь? Ведь он никому не приносит вреда.

Ларс приехал в свою квартиру, влил в себя весь алкоголь и принял все таблетки, какие нашел. Мозг стал вязким, Ларс ползал по полу, ища муравьев и других насекомых, чтобы поболтать с ними. Потом его вырвало в раковину, это было приятное чувство очищения. Затем он принял горсть «Гибернала». Он знал, что это такое — химическая лоботомия. Таблетки подействовали именно так, как надо. Ларс сидел на полу, уставившись в одну точку, и в его душе не было никакого намека на чувства. Он просто сидел неподвижно — Ларс Винге, ничего не чувствующий, ничего не ожидающий, ни к чему не стремящийся. Огромное ничто, звенящая пустота. Потом, как обычно, все погрузилось в темноту.

На следующее утро он проснулся на полу в кухне с неприятным холодком между ног. Пощупал рукой — да, джинсы были мокрые и холодные, он обмочился во сне.

Рядом с ним на полу зазвонил мобильный телефон, он потянулся и взял его.

— Привет, парень!

Это был голос Томми. Ларс вытер слюну, стекающую из уголка рта.

— Привет, — хрипло проговорил он.

— Ты уже вернулся?

Ларс попытался собрать воедино свои мысли.

— Откуда ты знаешь?

— Я в курсе того, как дела у моих людей. Ты мог сказать мне, Ларс. Мы заботимся друг о друге. Ты не так одинок, как тебе кажется. Как ты себя чувствуешь?

Ларс почесал под носом указательным пальцем.

— Даже не знаю. Кажется, нормально.

— Я заеду к тебе, — сказал Томми.

Ларс не успел ничего возразить.

Томми приехал полчаса спустя, принес ему еду: пшеничную булку и две бутылочки апельсинового лимонада. Они сидели в гостиной и беседовали, как старые приятели — Ларс в кресле, Томми на диване. Томми сказал, что Ларсу стоит попробовать еще раз, что должность за ним останется, что он, Томми, как начальник, может оплатить реабилитацию. Ларс внимательно слушал. Томми стал расспрашивать Ларса о его зависимости — какие препараты он принимает, откуда их берет, какие из них наиболее сильнодействующие. Ларс отвечал как мог. Еще раз рассказал свою историю о том, как попал в зависимость еще в подростковые годы, как воля изменила ему, когда он вновь начал принимать относительно безвредные препараты. Томми слушал и качал головой.

— Досталось тебе, парень, — негромко произнес он.

Винге не мог с ним не согласиться.

— Но эту ситуацию мы исправим, — проговорил Томми, хлопнул себя ладонью по колену, поморгал, поднялся и пошел в туалет.

Ларс сидел один, позевывая и потягиваясь.

Возвращаясь из туалета, Томми прошел за спиной у Ларса. Тот ничего не понял, когда на него обрушился мощный удар. Он по-прежнему ничего не понимал, когда Томми схватил его за руки, заломил их за спину и повалил его на пол. Ларс больно ударился лицом об пол, придавленный тяжестью Томми. Янссон был тренированный старый полицейский, Ларс — с таблеточного похмелья. Борьба была неравной. Ларс стал протестовать, но Томми велел ему заткнуться, достал пару наручников, висевших на поясе, и надел их на запястья Ларса.

— Что ты делаешь? Что я тебе сделал? Томми!

Тот повернулся и вышел из гостиной. Ларс лежал пластом на животе.

— Томми! — крикнул он. Ответа не последовало. Ларс прислушался, услышал, как Томми открыл входную дверь, как она снова захлопнулась. Неужели он ушел?

— Томми, не уходи!

Ларс лежал со скованными за спиной руками, прижавшись щекой к холодному полу, изо всех сил пытался думать.

— Томми! — снова позвал он через некоторое время, почувствовал свое собственное дыхание, отдавшееся рикошетом от паркета.

Теперь до Ларса донеслись неясные звуки из кухни, словно там перешептывались два человека…

— Томми, пожалуйста! Я хочу тебе кое-что сказать…

Голос Ларса звучал глухо. Он лежал лицом в пол. Время шло. Он не знал, как долго пролежал так, но внезапно в дверях ему почудился чей-то силуэт. Это был не Томми, это была женщина. Прищурившись, он узнал ее — Гунилла… Она стояла в дверном проеме, прислонившись к косяку, с сумочкой через плечо.

И тут он начал понимать то, о чем до этого даже не решался думать. Дыхание стало тяжелым, он несколько раз вздохнул, закашлялся, когда страх сдавил сердце в груди.

— Что ты здесь делаешь? — проговорил он наконец.

Томми протиснулся мимо Гуниллы и вошел в комнату. В руке у него был пистолет с длинным глушителем. Ларс снова закашлялся, задыхаясь от страха смерти, еще раз обмочился, попытался было сесть, но со связанными за спиной руками это не удавалось. Вместо этого он извивался на холодном скользком полу, как тюлень на суше. Он пытался уговорить Томми, но слова звучали жалко и непонятно. Он пытался объяснить что-то Гунилле, сказать, что все несколько преувеличено, что он не должен умереть, ведь это не соответствует тому, что он сделал. Однако она тоже не обратила никакого внимания на его слова.

Томми встал за спиной у Ларса, потянул его вверх, посадил и поднес глушитель к его виску. Взглянул на Гуниллу, она кивнула. Ларс попытался что-то сказать, но получилось лишь шипение, когда из его легких вырвался воздух, пропитанный черным и душераздирающим страхом смерти.

Томми нажал на курок — раздалось «плюх, дзинь», словно кто-то кого-то сильно толкнул. Пуля прошла насквозь через голову Ларса и ударилась в стену чуть в стороне. Из левого виска Ларса вырвалась короткая струя крови, тонкая, но под большим давлением. Гунилла не сводила с него глаз. Ларс как мешок осел на пол. Томми осторожно сделал шаг назад, стал действовать методично и быстро. Присел на корточки, отстегнул наручники, вытер то место, на котором стоял.

Гунилла испытывала нечто противоположное тому, чего ожидала. Ей казалось, что будет приятно увидеть, как он умирает, что она испытает облегчение, будет чувствовать себя отмщенной за то, что он сделал с Эриком. Но вместо этого на душе у нее было грустно и пусто. Она попросила Томми умертвить Ларса именно так — чтобы он до последнего видел ее и понял, что никогда не сможет ее победить, это предрешено. Может быть, он это понял, может быть, и нет, но ее чувства в любом случае сильно отличались от того, как она себе это заранее представляла. Ей чудился какой-то трагизм в том, что неудачная и нелепая жизнь Ларса оборвется именно таким образом. Она устала от всего, что связано со смертью.

— Спасибо, Томми, — тихо проговорила она.

Он посмотрел на нее.

— Как ты себя чувствуешь?

Гунилла не ответила. Томми поднялся, держа наручники в одной руке, пистолет в другой, заглянул ей в глаза.

— Мне так не хватает Эрика, — проговорила она.

Томми вздохнул. Они смотрели друг на друга. Он поднял пистолет. Не целясь, нажал на курок. И снова короткий жесткий звук, отдача, подбросившая глушитель вверх под углом в пятнадцать градусов. Пуля попала в правую половину лба Гуниллы.

Несколько мгновений она стояла неподвижно. Казалось, она настолько ошеломлена, что сила этого изумления поддерживает в ней жизнь. Но потом ее ноги подогнулись. Она упала, где стояла, как марионетка, у которой кукловод разом отпустил все веревочки. Ее глаза смотрели в потолок, из отверстия во лбу тоненький струйкой лилась кровь.

Янссон тяжело дышал, сердце сильно билось в груди, во рту пересохло. Он изо всех сил боролся с навалившимися на него чувствами, старался собраться, отогнать лишнее, бормотал себе под нос, что он должен сделать. Он заранее составил план, никакие случайности не должны испортить дело. Томми посмотрел на Гуниллу, перевел взгляд на Ларса. Внушил себе, что это всего лишь два неодушевленных предмета.

Томми открутил глушитель, засунул в карман, положил пистолет на пол, достал из маленького полиэтиленового пакета кисточку и легко провел ею над курком, где находились невидимые следы пороха, а потом — по правой руке Ларса в мягкой складке между указательным и большим пальцем. Затем вложил пистолет ему в руку, проверил его положение, как если бы произошло самоубийство Ларса Винге. Наручники он оставил в спальне. Криминологи обнаружат легкие, почти невидимые следы на его запястьях, и наручники в спальне наведут их мысли на то, о чем думают все, когда видят подобное в спальне.

Присев на корточки рядом с Гуниллой, Томми обследовал содержимое ее сумочки, выискивая малейший намек на что-либо, связанное с расследованием. Он знал, что она не носит с собой ничего такого, — в этом вопросе она всегда проявляла предельную осторожность, как и он сам.

Он связался с ней, когда просмотрел и прослушал материалы, полученные от Ларса при встрече на Мария-торгет. Делать из этого большого скандала он не стал — просто заявил, что ему известно, чем они с Эриком занимались, и что он хочет получить свою долю. Поскольку они не первый день знакомы, она спокойно спросила сколько. Половина, предназначавшаяся Эрику, его вполне устроит. Она ответила: «О’кей».

После того как самоуверенный Ларс Винге рассказал ей на похоронах, что дал ее брату умереть, она добавила в договоренность еще один пункт — ей хотелось самой решить, как умрет Ларс. Это не вызвало больших проблем. Однако ее саму он застрелил с тяжелым сердцем, ибо чувствовал некое единение с Гуниллой. Впрочем, других вариантов все равно не было, Томми слишком хорошо знал Гуниллу. Через некоторое время она в любом случае отобрала бы все обратно, такая уж она. Ему пришлось бы постоянно оглядываться через плечо, ожидая подвоха. Между тем главной причиной являлось то, что Томми увидел в бумагах, полученных от Ларса, определенные суммы. В тот момент он понял одну вещь, которой не мог пренебречь. Его жена Моника. Деньги умеют спасать жизнь. С такими деньгами он сможет положить ее в платную клинику, удлинить ее жизнь, может быть, даже вылечит ее. Существовал и еще один аспект — маленький, но столь весомый. Смутное ощущение, что, открывая холодильник с желанием напиться, он находил там лишь пару бутылок пива. Чувство дефицита. Иначе он, пожалуй, закрыл бы на все глаза. Все или ничего. Но, получив сумку с материалами от Ларса Винге, просмотрев их в тот же вечер, Томми увидел профицит. Профицит, который был почти у него в кармане, — только руку протянуть. В эту секунду дальнейший путь нарисовался четко и однозначно. Все стало ясно как день.

Эва Кастро-Невес находилась в Лихтенштейне. Ей было дано задание поступить определенным образом с деньгами, полученными от Гусмана. Но теперь, когда сделка сорвалась, у нее появились другие задачи. После разговора с Гуниллой она перевела деньги на счет, с которого Томми мог снимать их по своему усмотрению. Теперь Томми позвонит Кастро-Невес и скажет, чтобы она перевела на его счет и деньги Гуниллы, оставив себе десять процентов. Если она начнет упрямиться, он свяжется с Интерполом, который выкопает ее из-под земли. У него целая сумка доказательств, где ее имя фигурирует на каждой второй странице. Эва Кастро-Невес не станет спорить, в этом он был уверен.

Томми сделал еще круг по квартире Ларса Винге, убедившись, что нигде нет ничего, связанного с расследованием. Похоже, все чисто. Он продумал все, что могло заинтересовать криминологов. Он знал, как они работают, — иногда они бывают совершенно невыносимо педантичны, когда нужно что-то найти.

Почувствовав, что все под контролем, Томми оставил Гуниллу и Ларса, вышел на улицу, сел в свой «Бьюик Скайларк GS» и завел его. Он вдавил педаль газа левой ногой, перевел рычаг в положение «D». Мощный мотор завыл, вся машина затряслась, когда сцепление переключилось на нужную передачу.

Томми поехал прочь, домой к Монике и дочерям. Сегодня вечером они будут жарить мясо на веранде. Он кивнет через забор соседям, Кристеру и Агнете, отпустит какую-нибудь шуточку, чтобы Кристер засмеялся, он всегда так делает. Затем Томми спросит Ванессу по английскому, который ей задали на лето. Она будет иронизировать по поводу его произношения, а он — намеренно утрировать свой акцент, и они будут смеяться. Эмили зависнет у компьютера. Он велит ей выйти из Интернета. Некоторое время она будет дуться, но потом это пройдет. После того как они немного посмотрят телевизор, Моника предложит поиграть в нарды и выпить кофе на веранде с кусочком того чудесного рулета, от которого они оба давно попали в зависимость. Моника выиграет у него партию. Потом они пойдут и лягут в постель, будут читать, лежа рядом, — он свой журнал про машины, она — какой-то женский роман. Прежде чем погасить свет, он потреплет ее по щеке и скажет, что любит ее. И она, сильная, не сломленная своим постоянно ощущающимся заболеванием, ответит ему что-то хорошее… Примерно так. Некоторое время все будет идти, как обычно, а потом он возьмется за дело и спасет свою жену от медленного и мучительного удушья.

Томми пробирался на своем «Бьюике» в потоке машин, подсчитывая в голове, какими возможностями располагает. У него получились две цифры перед шестью нулями. Две достаточно большие цифры. Неплохо для парня, родившегося в Юханнесхове в конце пятидесятых, тайно покуривавшего сигареты «Робин Гуд», слушавшего Джерри Вильямса и считавшего «Фантомаса» и «Бигглз»[37] крутыми фильмами.

Она негромко напевала ему, мыла его, причесывала ему волосы и каждый день переодевала его в чистую одежду. Продолжала читать ему книгу, которую он читал перед тем, как с ним случилось несчастье, — София нашла ее рядом с его кроватью с закладкой внутри.

Дверь в палату Альберта была приоткрыта. Йенс остановился, заглянул внутрь. Вид матери, ухаживающей за своим не приходящим в сознание сыном, каждый раз потрясал его. В руке он держал колоду карт, которую купил внизу в киоске. Ему представлялось, что они с Софией будут играть в карты, чтобы убить время. Но теперь, когда он стоял перед палатой, перед ним как будто выросла невидимая стена, не дававшая ему войти. Он почувствовал, что не может стать частью жизни Софии и Альберта. И даже теперь, единственный раз в жизни, ему не дано переступить через свои страхи и войти в тепло дома.

София сидела и читала вслух, откинув прядь волос со лба. Как она прекрасна, когда не подозревает о том, что за ней наблюдают.

Йенс повернулся и пошел прочь.

В помещении царила напряженная и подавленная атмосфера. Мужчины напряженно размышляли. Они сидели там же, где всегда: в конференц-зале, из которого Бьерн Гуннарссон устроил себе личную курилку. Гуннарссон был начальником Томми. Пососав свою трубку, он прервал затянувшуюся паузу.

— Что нам известно, Томми?

До этого момента тот сидел, откинувшись на стуле, устремив взгляд в крышку стола. Некоторое время он продолжал смотреть в одну точку, прежде чем поднять глаза.

— Ларс Винге был лабилен. Гунилла опасалась его. Она как-то упоминала об этом между прочим, но я тогда не придал этому значения. Но он, судя по всему, проявлял настойчивость, считал, что способен на большее, чем та работа, которую ему поручают. Звонил ей, посылал письма по электронной почте, был агрессивен, угрожал. Кроме того, совсем недавно его постигли один за другим два несчастья — смерть матери и девушки. Похоже, это совсем выбило его из колеи…

Гуннарссон слушал и курил свою трубку. Томми продолжал:

— Винге отправился в реабилитационный центр, но через несколько дней сбежал оттуда. У нас зарегистрирован его звонок Гунилле в тот вечер, когда он вернулся домой. Возможно, он позвонил ей и попросил о помощи, этого я точно не могу знать. Как бы там ни было, на следующее утро она пришла к нему на квартиру. Он застрелил ее, а потом покончил с собой. Все указывает на то, что он совершил это под воздействием сильнейших препаратов…

— Что за препараты?

— Сильнодействующие лекарства. Он доставал их «левым» путем и злоупотреблял ими. Видимо, у него была долгая история зависимости от них. Я не очень знаю детали, но, по словам Гуниллы, ситуация с употреблением препаратов снова вышла из-под контроля. Возможно, это связано со смертью матери и подруги.

— А расследование? — спросил Гуннарссон, пыхтя трубкой.

Томми потер глаза, словно стряхивая невидимую пылинку.

— Вот тут и начинается самое странное. В конторе на Брахегатан почти ничего не удалось обнаружить. Там оказалось почти пусто: лишь несколько отчетов о слежке, отдельные фотографии и немногочисленные материалы следствия.

— Почему?

Томми сделал эффектную паузу, поднял глаза.

— Не знаю.

— А твои версии?

Янссон напрягся, словно то, что ему предстояло сказать, доставляло ему физическую боль.

— Слушаю, — повторил Гуннарссон, не выпуская из зубов трубку.

— Может быть, дело в том, что у Гуниллы и Эрика ничего не было, что им не удалось продвинуться в расследовании… Во всяком случае, не настолько, как они пытались это показать.

Он произнес эти слова несколько извиняющимся тоном, словно ему трудно было говорить плохое о мертвых.

— Почему ты так думаешь? — хрипло проговорил Гуннарссон.

— Если помнишь, этот метод работы принесла в организацию сама Гунилла. Мы пошли навстречу, дали ей карт-бланш. Возможно, ей стало стыдно, когда все пошло не так, как она надеялась. Или она рассчитывала на финансирование. Понимала, что не получит его, если не продемонстрирует успехи. — Томми пожал плечами. — Однако я точно не знаю.

Гуннарссон глубоко вдохнул и, выбив трубку в ладонь, выбросил пепел в мусорную корзину.

— А убийства в ресторане «Трастен»? — спросил он.

— Этим занимается Антония Миллер. Я передал ей все, что нашел в конторе у Гуниллы, — то немногое, что было. Будем надеяться, что криминологи помогут нам продвинуться в этом деле.

— А этот самый Гусман бежал?

— Да, мы разыскиваем его по всем каналам. Его отец был убит в своем доме в Марбелье примерно в то самое время, когда прозвучали выстрелы в «Трастене». Судя по всему, это мафиозные разборки, куда более масштабные, нежели мы предполагали вначале.

Гуннарссон наморщил лоб:

— Ханс Берглунд?

— В бегах, — ответил Томми.

— Почему?

Янссон покачал головой.

— Не знаю. За ним много чего водилось еще до того, как он начал работать в группе Гуниллы. Похоже, он просто сбежал.

Некоторое время было тихо.

— И где же он?

Томми покачал головой.

— Понятия не имею.

— А Аск? Какого черта он возник во всей этой истории?

Янссон выдержал паузу, прежде чем ответить.

— Я задал этот вопрос Гунилле, когда увидел его в «Трастене». Она ответила, что поручала ему некоторые задачи по наружному наблюдению, чтобы не создавать дополнительной нагрузки штатным сотрудникам.

Гуннарссон посмотрел на него.

— Она так и сказала — не создавать дополнительной нагрузки?

Томми кивнул.

— Почему тогда он покончил с собой, этот Аск? — спросил Гуннарссон.

— Почему люди кончают с собой? Понятия не имею, но он не первый из наших коллег, кто выбрал самый короткий путь. Тебе хорошо известно его прошлое. Никто не желал с ним работать и вообще иметь дел после того, как его с позором выгнали из СЕПО. Он был как прокаженный — никчемный и одинокий… Думаю, он просто чертовски устал.

Томми заметил, как его собеседник чуть заметно кивнул. Феномен под названием «чертовски устал» был хорошо знаком его начальнику.

Гуннарссон глубоко вздохнул:

— Тебе не кажется, Томми, что в этом деле слишком много вопросов без ответов?

Янссон выждал, прежде чем ответить.

— К сожалению…

Это и был его ответ. Где-то внизу шумели машины. Они сидели в здании главного полицейского управления на Кунгсхольмене. Бьерн Гуннарссон снова набил свою трубку, еще раз вздохнул.

— Как поступим?

— Мы мало что можем сделать. Это трагедия, Бьерн. Творение рук безумца по имени Ларс Винге. Ужасная история. Что касается расследования дела Гусмана, которым занималась Гунилла, то мы будем продолжать с теми материалами, которые имеются в нашем распоряжении. То же касается убийств в «Трастене».

Держа наготове спички, Гуннарссон проворчал, держа в зубах трубку:

— В этой трагической истории мы сами отчасти виноваты. Гунилла хотела работать полностью автономно, и мы пошли на это. Мы допустили, чтобы она потерпела неудачу. С другой стороны, если бы она избавилась от этого комплекса девочки-отличницы и попросила нас о помощи, когда обнаружила, что расследование не продвигается, сегодня все могло бы быть по-другому.

Томми прекрасно чувствовал своего босса. Где-то в глубине души Гуннарссон панически боялся — боялся того, что ему придется отвечать за весь этот хаос. Томми только того и нужно было.

— Я возьму все это на себя, Бьерн. Сделаю так, чтобы все устроилось.

Гуннарссон снова разжег свою трубку, сделал несколько глубоких затяжек — дым казался почти голубым. Он пристально смотрел на Томми, пока никотин впитывался в язык и щеки.

— Гунилла и Эрик были нашими друзьями, Томми. Их репутация была безупречна. Я хочу, чтобы ничто не очернило их памяти.

Янссон кивнул.

Эпилог

Август

София пересадила Альберта с переднего сиденья машины в инвалидное кресло. Она знала, что сын ненавидит эту процедуру. Так много мелочей в повседневной жизни он находил унизительными, однако держался мужественно, никогда не показывая слабость или отчаяние. Иногда это пугало ее. Она опасалась, что он копит все чувства в себе.

Однако блеск в его глазах не угас. София заметила это, когда две недели назад он очнулся на больничной койке. Вся ее тревога сразу улетучилась. Это был ее Альберт, который, едва очнувшись, начал задавать ей вопросы, очень разозлился, когда понял, как теперь будет выглядеть его жизнь, через два дня начал плакать, а уже через четыре дня начал шутить с ней, как прежде. Тут настал ее черед погрузиться в горе. Потом он снова начал расспрашивать. Она рассказал все — с того момента, как познакомилась с Гектором в больнице, про Гуниллу и угрозы, до того, как убежала с ним в Испанию. Он внимательно слушал ее, пытаясь понять.

Том и Ивонна только мешали. Они стояли рядом с дверцей машины, желая помочь. От них не было никакого толку, она попросила их пойти в дом и подождать.

Совместный воскресный ужин. Они снова все вместе: Джейн и Хесус, Том и мама, они с Альбертом. Гавкала Рэт, Джейн и Хесус сидели молча, держась особняком. Двери веранды были распахнуты, стол сервирован самыми красивыми приборами, теплый летний ветерок шевелил шторы на окнах столовой — все как положено… почти.

Она оглядела своих близких, сидящих за столом. Альберт читал эсэмэски, держа телефон на коленях, Ивонна усиленно кивала чему-то, что только что рассказал ей Хесус. А Том улыбнулся ей, почувствовав на себе ее взгляд. Рядом с ней сидела Джейн — которая, ни в чем не сомневаясь и не задавая лишних вопросов, проявила свою силу и надежность. Она включилась, как всегда делала, когда происходило нечто серьезное. Из легкомысленной стрекозы она превращалась тогда в воплощение мужества и спокойствия и брала под контроль ситуацию, в которой другие терялись. Джейн могла стать опорой близким, мало кто об этом догадывался.

София снова посмотрела на сына. В его телефоне звякнуло полученное сообщение, он прочел его и стал отвечать, нажимая кнопки большим пальцем…

И тогда впервые за очень долгий срок она посмотрела на себя. Ей показалось, что она видит свет, смутный свет вдали, знакомый, узнаваемый. Он не обжигал и не ослеплял, просто мягко согревал ее изнутри, убаюкивал, рассказывая ей что-то о ней самой, что она давно забыла. Чувство, что она может встать в полный рост, выйти из своей добровольной изоляции, что она сильнее, чем казалось ей самой и другим. Ей не надо понимать свой страх, чтобы избавиться от него. Можно просто тихо уйти от него, сказав ему «прощай». За всем этим не стояло длинных рассуждений, попыток подобрать нужные слова — она просто видела все это совершенно ясно. Что-то в ней изменилось, она скинула свою прежнюю оболочку, как змея меняет кожу. Это изменение происходило с ней постепенно, но теперь она осознала, что перестала ему сопротивляться. Она чувствовала себя разгневанной, разгоряченной, опустошенной и целеустремленной одновременно. И это состояние казалось совершенно естественным.

София посмотрела на Альберта и встретилась с ним глазами. Он улыбнулся ей широкой и открытой улыбкой. Она не сразу поняла почему, не сразу заметила, что сама улыбается.

Домой они ехали уже в сумерках. Хотя было еще тепло, не покидало ощущение, что уже пришла иная пора, когда темнота опускается раньше. Пора, когда зеленые листья уныло повисают на ветках незадолго перед тем, как начинают происходить заметные изменения, и у листьев не останется сил держаться за ветки.

Припарковавшись возле своей виллы, они снова проделали ту же процедуру: выйти из машины, пересесть в кресло, въехать по рампе к входной двери. Он настаивал на том, что все сделает сам. Дома, где были убраны все пороги и на лестнице установлен подъемник, сын мог двигаться совершенно свободно.

София заперла двери во всем доме на дополнительные замки, которые недавно установила, включила сигнализацию в тех комнатах, где никого не было.

Когда Альберт уже спал, позвонил Арон. Он рассказывал о событиях в окружающем их мире, задавал вопросы и информировал ее о самом важном. Она слушала и разговаривала с ним, думала, пытаясь найти наилучшие ответы на его вопросы. Она спрашивала, есть ли какие-нибудь изменения в состоянии Гектора, но их не было. Гектор по-прежнему лежал, подсоединенный к приборам, которые поддерживали в нем жизнь.

София заварила чай. Выпила его в одиночестве, проклиная саму себя. Чувство вины не покидало ее. Ей хотелось бы, чтобы Йенс был рядом. Но он исчез. Она получила от него эсэмэс-ку, что-то вроде: «Я вынужден на некоторое время уехать». «Вынужден, — подумала она. — Все мы вынуждены…»

Среди всего этого она заботилась об Альберте, постоянно озираясь. Вот такой стала теперь ее жизнь.

Восемь часов спустя София проснулась и позавтракала на веранде. Дождь лил как из ведра. Она сидела под прикрытием балкона на втором этаже, пила чай и слушала шум падающей воды. София услышала шум шин по гравию с другой стороны от дома, приближающиеся шаги. Когда раздался звонок во входную дверь, она приподнялась, перегнулась через перила веранды.

— Я здесь!

За углом стояла женщина ее возраста, может быть, на несколько лет моложе: высокая, черноволосая, в узких джинсах, заправленных в высокие сапоги. Дешевая бижутерия, а не классические украшения, успела отметить София, пока та перебегала на веранду, прячась от дождя.

— Уф! — рассмеялась она, поднявшись по лестнице и стряхивая ладонью капли дождя с одежды. — Боже мой, какой кошмар! Антония Миллер, инспектор криминальной полиции, — представилась женщина, протягивая ей мокрую ладонь.

— София Бринкман, — сказала София.

— Я помешала?

— Нет, присаживайтесь, я как раз завтракала.

София и Антония сидели на веранде. София предложила чаю, Антония с удовольствием согласилась.

— Какой у вас замечательный дом! — сказала она искренне.

— Спасибо, — ответила София. — Нам здесь очень нравится.

София заметила по выражению лица Антонии, что той любопытно, кого она имеет в виду под словом «мы».

— Мы живем здесь вдвоем с сыном, я овдовела много лет назад.

Антония кивнула:

— Понимаю. Сама я не замужем и живу в двухкомнатной квартирке в центре… окнами на юг. Этим летом каждое утро я просыпалась и спрашивала себя, как меня угораздило поселиться в сауне. — Антония потянулась за кусочком хлеба, откусила, посмотрела на цветы и деревья. — С каким удовольствием я жила бы вот так.

София ожидала, пока собеседница перейдет к делу.

— Простите… Я веду следствие по делу об убийстве… Тройное убийство в Васастане, в ресторане «Трастен». Вы наверняка читали о нем в газетах?

София кивнула.

— Чертовски запутанная история. Пока приходится пробираться вслепую. Впрочем, такова моя работа — искать что-то наугад.

Антония отхлебнула глоток из чашки, поставила ее на блюдце.

— Как вы наверняка слышали, произошла трагическая встреча между двумя полицейскими, которая также закончилась убийством.

За пределами веранды булькал дождь.

— Да, я об этом наслышана, и мое имя упоминалось в связи с этим случаем, и теперь вы пришли ко мне, чтобы задать вопросы.

— Да, — кивнула Антония.

— Боюсь, я мало чем могу быть полезна. Но я постараюсь сделать все от меня зависящее.

Антония достала из кармана куртки блокнот, открыла его на новой странице. Во всем поведении Антонии была какая-то простота и естественность. С ней было легко. София все больше проникалась к ней симпатией, и ее саму это пугало.

— Судя по всему, следствие, которое вела Гунилла Страндберг, не привело ни к каким результатам. Она оставила после себя весьма скудные материалы. Но в этих материалах, среди прочего, упоминается ваше имя. — Антония посмотрела на Софию. — Каким образом вы познакомились с Гуниллой?

— Она нашла меня в больнице, где я работаю, в Дандерюде, и рассказала, что ведет следствие по делу об одном человеке, Гекторе Гусмане. Он лежал в моем отделении с переломом ноги после дорожно-транспортного происшествия. Это было в конце мая — начале июня…

Антония внимательно слушала.

— Гунилла задала мне несколько вопросов по поводу его, вот и все.

— Вы хорошо знали Гектора?

— Я познакомилась с ним, когда он лежал у нас в отделении. Иногда так бывает — начинаешь общаться с пациентами, проникаешься к ним симпатией. Нам постоянно напоминают, что мы не должны вступать с ними ни в какие отношения, но все мы люди.

Антония записывала что-то в свой блокнот.

— А потом?

— Она звонила мне несколько раз, задавала вопросы, на которые я не знала ответов. Когда Гектора выписали, он пригласил меня пообедать вместе.

София потянулась вперед, взяла свою чашку, отпила глоток.

— Пригласил пообедать вместе?

София кивнула:

— Да…

Антония задумалась.

— Какой он был?

София посмотрела на Антонию.

— Не знаю, как сказать… милый, воспитанный, светский… Очень приятный человек.

Антония записала в свой блокнот.

— Лейф Рюдбек? — произнесла она неожиданно, не поднимая глаз.

— Что-что?

— Лейф Арне Рюдбек — это имя вам что-нибудь говорит?

София покачала головой:

— Нет. А кто это?

Антония взглянула на Софию, записала что-то в своем блокноте.

— В ресторане «Трастен» мы обнаружили три трупа, а потом, обследуя место, нашли и четвертый. Смерть наступила несколько раньше. Нам только что удалось установить его личность. Его звали Лейф Рюдбек.

— А-а… нет, этого имени я никогда раньше не слышала, — проговорила София.

— А Ларс Винге?

София снова покачала головой:

— Нет, этого имени я тоже не слышала. А это кто?

Антония ответила не сразу.

— Ларс Винге — тот полицейский, который застрелил Гуниллу Страндберг, хотя его имя пока официально не объявлено.

Антония продолжала задавать вопросы. Они были многочисленными и совершенно невинными. Антонии Миллер ничего не было известно, ей не на что было опереться. Она была не в курсе, кто занимался делом Гусмана, ничего не знала о нем самом, как, впрочем, и ни о чем другом… Ей очень хотелось что-то узнать, составить себе какое-нибудь представление. София слышала это по ее голосу, видела по ее деланой сдержанности.

В ответ на все вопросы Антонии София лишь качала головой — она ничего не знает, она всего лишь наивная и честная медсестра.

Их беседу прервал Альберт, выехавший на веранду. При виде загорелого мальчика, сидящего в инвалидном кресле, инспектор криминальной полиции Антония Миллер несколько растерялась.

— Привет, меня зовут Антония! — проговорила она слишком бодрым голосом, поднялась и пожала ему руку.

— Альберт, — ответил он.

София обняла его за плечи.

— Это мой сын. Ему осталась всего неделя до начала нового учебного года. Я уже не раз говорила ему, что пора переходить на нормальный режим… Но тебе, похоже, нет до этого дела, мой дорогой! — добавила она и поцеловала его в лоб.

Примечания

1

Шведский футбольный клуб.

2

Компактный пистолет-пулемет немецкого производства.

3

Армейская универсальная винтовка австрийского производства, стреляющая как одиночными выстрелами, так и очередями.

4

Отель в центре Праги.

5

Площадь в историческом центре Стокгольма.

6

Один из центральных районов Стокгольма.

7

Престижный район в центре Стокгольма.

8

Министерство государственной безопасности ГДР.

9

Панамский диктатор в 1980-е годы.

10

Автоматическая винтовка фирмы «Heckler&Koch».

11

«30 вариаций для клавесина» — произведение И.С. Баха, которое принято называть по имени первого исполнителя, Иоганна Готлиба Гольдберга.

12

Крепкий алкогольный напиток голландского происхождения, можжевеловая водка.

13

Престижный район Стокгольма, расположенный на острове.

14

Приятель, кореш (англ.).

15

Дерьмо! (нем.).

16

Спортивно-концертный комплекс, имеющий форму шара.

17

Добро пожаловать… господа (нем.).

18

Марка пистолета.

19

Крупная итальянская организованная преступная группировка.

20

Имеются в виду свежие или сушеные листья кустарника Catha edulis, употребляемые в качестве легкого стимулирующего наркотика. Широко распространен на Аравийском полуострове, в странах Северной и Восточной Африки.

21

Ингемар Юханссон — знаменитый шведский боксер, серебряный призер Олимпийских игр в Хельсинки (1952), чемпион мира в тяжелой весовой категории среди профессионалов (1959/60).

22

Мост, соединяющий побережье Дании и Швеции.

23

Министр иностранных дел Швеции.

24

Шведская секретная полиция, выполняющая функции контрразведки.

25

Немецкий горький ликер «Ягермайстер» на травах.

26

Пистолет, производимый итальянской компанией «Беретта».

27

«Amnesty» — международная правозащитная организация.

28

«Human Rights Watch» — неправительственная правозащитная организация со штаб-квартирой в США.

29

Американский художник, творивший в стиле абстрактного экспрессионизма.

30

Американский револьвер «Кольт Питон» калибра 3.57, типичный атрибут героя в американских фильмах.

31

Боковой амиотрофический склероз — быстро прогрессирующая болезнь, ведущая к параличу и смерти.

32

Счастливого пути (фр.).

33

Моббинг (от англ. mob — толпа) — форма психологического насилия в виде травли человека в коллективе.

34

Энни Пру (р. 1935) — известная американская писательница, журналистка, сценарист.

35

Леонард Бернстайн (1918–1990) — знаменитый американский композитор, пианист и дирижер.

36

Габриэль Форе — французский композитор ХIХ века.

37

Приключенческий сериал для подростков.

Content

Александр Содерберг
Ее андалузский друг

Пролог

Часть первая Стокгольм, шестью неделями раньше, май

1

2

3

4

5

6

7

Часть вторая

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть третья

16

17

18

19

20

21

22

Часть четвертая

23

24

25

26

27

28

29

Эпилог Август

Примечания