Елена Костюкович

Цвингер

Published by arrangement with ELKOST Intl. Literary Agency

В оформлении обложки использованы снимок Алексея Пивоварова (Милан, 2006 г. Церемония закрытия XX Зимних Олимпийских игр) и фотография дворца Цвингер в Дрездене.

© Е. Костюкович, 2012

© ООО «Издательство АСТ», 2013

Издательство CORPUS ®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Прочитать бы жизнь, а не перейти.

Главная благодарность — Любе Сумм, родственнице, укрепительнице и почти соавтору

Перед тем как Виктору Зиману…

Перед тем как Виктору Зиману выслали по факсу отруб ленную голову его ассистентки Мирей, он сидел в «Ирохе» во Франкфурте с Бэром и ел темпуру. Была среда. Началась эта катавасия в субботу, перед ярмаркой, в миланской квартире Виктора, где все было совершенно похоже на всегда.

Суббота, 15 октября 2005 г. Милан

Нет мучительней дней в году, чем серединная октябрьская неделя, отрезающая шлейф лета. Фиеста окончена, отфланировано, отплавано. Хрен вбредешь в мутноватую водицу в Лигурии, хрен наденешь гавайскую размахайку.

Загар еще не начинал слезать. Что ж, будет стариться под застегнутыми манжетами. После Франкфурта, где помоги вообще бог перекрутиться без снега, а уж фирменный ярмарочный дождь заложен в программу, не отбояриться! — намокнешься у фрицев, по возврате в Милан ждет промозглая осень.

Это в перспективе. А пока что балкон залит солнцем. Оттуда входит пышноволосая тень.

— Мирей, привет! Долетела! Быстро как! А это что у тебя в волосах — карандаш?

— Вместо заколки.

— Интересно. Только в твоих пружинах может держаться. Рад тебя видеть.

Виктор дожевывает тост, утирается, перепасовывает в мойку стакан, чашку. Мирей уже тут, а он еще завтракает, идиот.

— Хочешь тост?

Она не хочет тост, она работать приехала. Отныне она приезжает только работать. Как будто ничего не было. Солнце яркое, погулять бы как раз сегодня. Как же, погуляешь с этой Мирей, с Бэром этим, с Наталией тоже… Кругом стахановцы.

— Ты у нас типичная стакановка.

— Что бормочешь, не разобрала.

— Думаю, по-французски будет так. У итальянцев он точно «Стаканов». Советский шахтер, много угля добыл. А по-русски — фамилия будто от «стакан». Из которого пьют водку. Звучит комично. У вас во Франции Стаханова не знают. И я, покуда жил во Франции, не знал. При всем моем русском происхождении.

Странно даже, размышляет Вика, как я это в детстве от мамы не слышал. Видно, к случаю не пришлось. А ведь сколько она всего русского в Париже нарассказала, начитала вслух. Но о Стаханове узнал, только когда переехал в Милан. Двадцать три тому назад года. Тогда в моде был советский лексикон. У его итальянских дружков был в моде.

— А я, Мирей, жду от тебя последний вариант франкфуртских переговоров. Расписание, или ростер, как ты выражаешься. Жареный петух… У меня он трехдневной несвежести. Вот гляди: «Франкфуртская книжная ярмарка. Агентство „Омнибус“. Встречи Виктора Зимана. Последние изменения внесены Мирей Робье 12.10.2005». А сегодня пятнадцатое.

— Так ведь послала тебе файл из Парижа, ты не подтвердил получение.

— А у меня письмо стерлось по ошибке.

— Говорят, уже придумали систему, чтобы письма оставались на сервере и можно было их повторно скачивать. И из других компьютеров почту проверять.

— Неужели. Вот это я понимаю, дело! А то привязаны каждый к своему «Бэту», как каторжник к ядру. Надо бы эту новую систему поставить поскорее всем нам в агентстве.

— Поставить можно. Да ты же вообще мейлы не смотришь. Переправляешь их мне, чтобы отвечала. Кроме мейлов из «Ла Стампа», конечно!

Мирей явно хочет сказать: «Кое-какие мейлы от твоей зазнобы я все же нахожу в рабочей почте».

— Я сам стараюсь на все отвечать, Мирей.

— Оно и видно. Не важно. Вчерашние ростеры, естественно, устарели. Все опять переставилось. Скину тебе новую таблицу. Где, вот тут под столом, да, хвостик для интернета? Подключаю?

Под окнами профессионально высвистывает — почему-то не в свисток, а в два пальца — лысый, прыгучий пенсионер. За летнее время в Милане, за послеполуденное судейство обуглился до коричневости. Энтузиаст. Двор Викторова дома превращен в футбольное поле: незагроможденное пространство-параллелепипед плюс добросердечные, а может, слабохарактерные жильцы. Субботами подростки четырех околотков, братва из соседнего реального училища против сборной команды обитателей Навильи, гоняют мяч в торцовой части Викторова тупика. Мяч шибается о тарелочные антенны, о мусорные баки, которые, хотя и вдвинуты в ниши фасадов, подвертываются под горячую ногу. Раньше подобные дома, парадными окнами на улицу, скудными балюстрадами во двор, с проходом в квартиры по чугунным балконам наподобие нью-йоркских (в конце такого балкона до войны обычно размещался единый на весь этаж клозет), эти дома на ломбардском севере назывались галерейными («ди рингьера»), в них обитал пролетариат. А теперь тут дизайн-богема и арт-бомонд. В этом районе особенно. На каналах. По-итальянски они «Навильи».

Стираное белье тем не менее, как и в люмпен-времена, полощется между окнами. Развешано оно и на ярусах, на никелированных раскоряках. Белье, конечно, страдает от футбола. Видавшие виды первоэтажные жильцы баррикадируются пузатыми прутьевыми частоколами. В выпученные с завитушками пазухи ограждений вставлены горшки гераней. Герани дрожат и опадают даже не от стуканья мяча, а уж и от одних его бурных перелетов.

Да, это спелая серединно-октябрьская суббота. Солнечно, ветра нет, есть только выникание ароматов из черного хода пекарни — прогретого розмарина, олея. С набережной долетает цоканье каблуков, и шваркают по булыжникам металлические стулья, запинаясь о ножки столиков. Ножки, ножки. Стульев и дам. Сколько чудесных дамских но… номеров скоплено в сотовом телефоне, нажать бы кнопочку. Так нет. Вике Зиману по службе положено сидеть тут и скучать, как в самый гнусный понедельник, по выражению одного неизвестного на европейских широтах песенника, насмерть надорвавшего в Москве в горячке олимпийского лета, ровно двадцать пять лет назад, хрипучую глотку. Ни в бесчувственной к горлопану-поэту Франции, ни в сердечной Италии, которую тот понапрасну очаровывал, никому ничего не говорит его гремевшее в СССР имя. Никому, кроме Виктора. А ведь когда с крыши киоска Вика фотографировал Таганскую площадь, в июле восьмидесятого, вспученные от пота рубахи милиционеров, гирлянды голов, свесившихся с карнизов и с крыш над колоннами тех, кто плакал и слушал разнобойные, разбойничьего хрипа, магнитофоны — песни неслись из раскрытых окон, с подоконников, — казалось, что это самые многолюдные похороны на Земле.

Никто не самоубился с балкона о гроб, как студентик на похоронах Сартра, но градус истерики был столь высок, что только чудом этого не случилось…

Типично русское преувеличение. Конечно, Ленноновы похороны в Нью-Йорке спустя пять месяцев в том же году были, надо полагать, люднее. Но на Ленноновых Вика, хотя скорбел, все же не побывал. А хоронить Высоцкого, поскольку в это время торчал в Москве, естественно, бросился. К тому же Антония всю ночь держала ему место в очереди на Радищевской улице. Сидела, сжавшись, на испачканном пометом голубей бордюре тротуара и тужила. Это и естественно, учитывая роль Антонии в этой истории и даже в гибели буйного гения.

Все двадцать шестое июля Антония, впервые за весь второй (он же последний) месяц их с Виктором знакомства, отбивалась от Викторовых объятий и рыдала как умалишенная. Не поехала на стадион с итальянскими туристами. Это было доложено наверх. Как и то, что Антония допустила итальянскую стриптизерку сниматься на Красной площади. А еще было доложено, увы, кое-что очень даже потаенное. И доведено не до интуристовского начальства, а совсем уж до кого надо — доведено до органов. Те все прознали: и что через Антонию шло распространение антисоветского выпуска «Правды», и кто снабжал идола-певца лекарствами в недозволенных количествах. Плюс к тому советские комитетчики явно обменивались информацией с итальянскими спецслужбами…

А еще как знать, не сыграла ли роковую роль одна Викторова безответственная фразочка.

Но пока это еще не вскрылось, не лопнуло, — всю предшествовавшую неделю Антония терзалась в основном о певце-страдальце и крутила надрывные песни, магнитофон. Виктору в молодую память они вводились нарезом по сердцу. И запомнил он тогда почти все песни наизусть. А Антония — как ни обожала Высоцкого — цитировала с ошибками. Зато сплошь и рядом. Хотя большей частью невпопад.

«Спасите наши души» — это когда Виктор с Антонией глохли от дружного безгласного крика, удушливыми ночами, и Антония обтирала Викину спину углом простыни, и прокладывала между ними, обессиленными, полотенца — столько было молодого пота, — и зажимала ему губами рот: «Тише, близких перебудишь!» Жутко трогало Вику это «близкие» вместо «соседи». Которые, кстати, слушали из-за картонной стенки и особенно из «жучков», щедро расставленных в интуристовской гостинице. Чем, как не обрывками чужих полупонятных речей, было им отборматываться от новоприобретенного совсем еще свежего счастья? Месяц летел как в угаре, как в бреду. «Мы бредим, отыдущий!» Это вроде они говорили мимохожему, не допущенному в облако их экстаза. Тому, кто «идет на меня похожий, глаза опуская вниз», быстро думал опять-таки цитатой и тут же быстро забывал Вика.

Что в цитатах у Антонии была тьма ошибок — неудивительно. У Антонии русский выученный. Не родной, как у Виктора. Запоминать стихи струями сподручней на материнской мове. В этом Виктор убедился, отучившись во французских и швейцарских школах. Запоминал-то он с легкостью феноменальной, от мамы Люки унаследованной. Легче всего — русское. Песни — тем более. Вот и сейчас взбулькнула в памяти запомненная с допотопной пленки мелодия.

Похмыкивая песенку про рецидивиста, Виктор побрел в глубь вытянутой, как цепочка сосисок, квартиры.

Мирей суха, профессиональна. Забралась в интернет, подключилась к принтеру. Плюхнула на конфорку кофеварку, затянула шторы, чтобы жизнь не отвлекала от работы. Превратила квартиру в контору.

— Пока заводится, вот новая распечатка. Раз ты уж тут со мной рядом жмешься.

В переводе с ее жесткого французского на язык подтекстов: «Почему ты, кстати, ко мне жмешься? За четыре месяца в Париж ни слова не прислал. Ясно, у тебя ко мне интерес уже выветрился. Ну пожалуйста. Езжай в Турин и жмись к этой новой… в аньеллиевском логове… На службе капитала… Где идеалы вашей юности, компаньеро?»

Мирей старательно отводит взгляд. Но и Виктор, если честно, все больше то на бумажки, то в окно.

— В распечатке, Виктор, твой график. Перерывов между встречами, к сожалению, не запланировала.

— Глаза б мои не глядели. Понедельник с вторником еще как-то. Но с девятнадцатого и до субботы безобразие, бандитизм, я не вынесу. С девяти до шести встречи. По семнадцати встреч в день. Кстати, цифра семнадцать у итальянцев невезучая.

— Ну не по семнадцати. Тут и тут, гляди, перерыв, бежать на другой стенд. На бежать от немцев из четвертого до американцев в восьмой холл я посчитала полчаса. Бэр говорит, там не пройдешь по субботам. Пускают публику с улицы, переходы забиты, эскалаторы…

— И на входе в восьмой, в американский, секьюрити. Шарят в сумках, теряется время.

— Да, мне рассказывали. Я учла. Обрати внимание сюда. Это утро среды, девятнадцатого. С восьми до десяти. С архивом, с гуверовским. Цель — говорильня по коллекции Оболенского. Я их поставила на время завтрака во «Франкфуртере». Потом с десяти и далее трансфер, ты едешь в Кельн. С часу до полтретьего на «Немецкой волне» запись и съемка для «Транс Тель» по ватрухинской истории. Было трудно договориться об этих двух интервью, но они нужны для четвергового аукциона по Ватрухину. Я звонила на телестудию сто раз. Измором их взяла. Теперь они думают, что ватрухинские бумаги — главное на ярмарке. Вроде даже привезут живого Ватрухина. Если не обманут. Впервые в истории будет показана его рожа. Ты его разговори! Пускай расскажет, как документы из КГБ в трусах выносил. Как в мусорной корзине прятал. Какой потом поднялся вой из-за угрозы разоблачений. Нагоните там саспенс. Впрочем, саспенс из Ватрухина и так уже сочится и капает.

— Знаешь, я по части эффектов…

— Справишься, тебе не впервой. Эфир поставлен в прайм-тайм, на вечер в среду, с повторением в четверг утром. Жди, в четверг к твоему агентскому столу народ ринется выспрашивать. Вспыхнет ажиотаж. В четверг вечером бабахнешь аукцион.

Хорошо. То есть Мирейкин план действительно сделан хорошо. Искренне похвалить. М-м-м… оба натянуты, друг другу что-то доказываем. Похоже, разревновалась? Вот еще! Да, было что-то в прошлом году. Обоюдный каприз, настроение. Слава богу, что было, что поделаешь, увы — закончилось.

— Ты придумала отлично. А уж если выгорит! Четверг — тем более. Это действительно лучший день. До конца выставки остается два дня. Идеальная ситуация. Оферты будут сразу высокими.

— Мерси за похвалу. Так я про среду. Два часа прозавтракаешь, полтора проквакаешь о Ватрухине, то в микрофон, то под юпитерами. Затем обед-съемка с сотрудниками русской службы «Немецкой волны» для фильма к столетию Плетнёва.

— Погоди. Немецкая же волна в Бонне. С позапрошлого года. Почему ты меня в Кельн шлешь?

— Потому что сначала будут писать тебя на «Транс Тель», а потом русская группа вас всех снимет за обедом в ресторане на водокачке. Тоже в Кельне. Там в фильме задействованы Глецер и Федора, сослуживцы Плетнёва. Чтоб не тащить всех в Бонн. Был вариант еще в Берлине на «Дойче Велле ТВ». Но я сказала, что это даже не рассматриваем.

— М-м… Ну даже если так! Мирей! Как попаду я на радио, на кельнское телевидение, на «Транс Тель»? Где он, не помню. Еще найти эту студию. Как мне поспеть, если первый эфир в тринадцать? Это надо выезжать в восемь. А ты поставила до десяти встречу с гуверовцами. Я когда ездил на радио в Кельн в две тысячи втором, все утро просадил. Помню, поезд был в восемь тридцать. Три часа поезда. И потом еще пешком от вокзала. Кстати, а билеты? Билеты заказаны?

— А как же! Вот они. Положи в карман. Нет, не в свой, а в карман чемодана. Не три часа. Именно что дороги до Кельна всего час двадцать! Немцы в позапрошлом году пустили скоростной интерсити. Правда, красота уже не та. Вся поездка в туннеле. Та дорога, которую мы помним, осталась в прошлом. Она такая шла живописная, через Бонн и Кобленц. Виды на руины, на берега Рейна. Нас туда возили со школой на экскурсию. Панорамы, конечно, не будет. А во всем остальном не вижу сложностей.

— Ты, конечно, не видишь сложностей. Потому что, Мирей, легко тебе аппойнтменты пихать в таблицу. Сама бы вот ехала на ярмарку, бегала со стенда на стенд и трепала языком без умолку.

— А я бы с радостью. Я тут четвертый год вам бумажки с каталогами подготавливаю. Из Парижа документы шлю. Чемоданы Бэру укладываю. А на выставку вы с Бэром меня взять обещали, обещали, а когда возьмете?

— Напрасно думаешь, что там все медом обмазано. Поедешь — наплачешься. Ну расписаньице! Ты уж больше натолкать туда встреч не могла, а, Мирей? Ну вот это вот кто в десять тридцать в четверг, Корея. И зачем мне Корея? Еще и в такой день перегруженный. В четверг аукцион… А с корейцами только контракт Бузони. По мейлу уже обсосали все подробности.

— Они настаивают, Виктор. Потому что вот именно эти корейцы, как… а, издательство «Никсос». Они вообще в первый раз во Франкфурте. Цель — с партнерами познакомиться. У них в этом году релейшнз с нашим агентством апдейтируются. То есть они тебя фотографируют, летят к себе в Корею и вклеивают твой фейс в датабейз. Хотя я бы лично, чем твою ушастую физиономию в компьютере терпеть, лучше бы вообще уволилась из издательства.

Карандаш в закрученных Мирейкиных волосах подскакивает, но не от футбольной бомбардировки снаружи, не от свистков рефери, а в такт напряженной спине и дроби пальцев по клавишам. Вот: воплощенный здравый смысл, сообразительность, сноровистость. Опорная колонна парижского отделения литагентства «Омнибус». В прошлом его, Виктора, азарт и нежная страсть, а ныне — неподводящая коллега, соратница.

Непонятно, почему Бэру бы не повысить ее. Не дать ей регион. Что она возится с чемоданами? Хотя удерживать смышленую Мирей в должности секретаря, чтоб она организовывала командировки и выезды, — это, может, действительно полезней всего для компании…

Над ключицей у нее пульсирует синяя жилка, верхняя часть голой руки такая же тонкая, как и у Виктора в памяти. Цепочка незнакомая, висюлька тоже новая, и раньше не было на левом плече индийской хинной татуировочки. Рыжина веснушек, усыпаюших плечи у майки, под восхищенным мужским взглядом плавится в золото. Виктору так четко вспомнилось все остальное ниже плеч и даже значительно ниже плеч (первое чувственное воспоминание, об Антонии, выволокло за собой другое — Рождество две тысячи третьего года в Париже, когда Мирей, прицеливаясь кисточкой в лак, двинула локтем поднос и привезенное Виктором просекко выхлестнулось на расхристанную кровать), что на несколько секунд Виктор замер: а не перестать ли ему томиться по зловредной корреспондентке, которую он только что обозвал «стакановкой»? Не выбросить ли Наталию хоть на час из головы и не навалить ли, распялив длань, лапу на Мирейкино с алой буквой плечико?

Однако, вспомнив смоляную челку и расширенные, как у щенка, зрачки Наталии (логично, за вторым эротостимулом притопал третий!) и в особенности аккуратную приросшую мочку Наталииного ушка — тронуть губами это чудо предстояло Виктору или сегодня после захода солнца, или по крайности в одну из уже очень недалеких ярмарочных ночей, — Виктор последовал правилу: не бегать за отъехавшими поездами или, скажем красивее, экипажами. Дождешься, что по тебе же и продавят вмятину, и на тебе же выместят все отстраданные страдания, и тогда ты, будь уверен, увязнешь хуже, чем по первому заходу.

Так как никем не доказано, что Наталия не хочет ехать за репортажем во Франкфурт… Виктор третью неделю уламывает ее ехать во Франкфурт. Наталия даже уже сказала, что если договорится с няней Любой на ночевки с семнадцатого по девятнадцатое… ну да, или по двадцать первое… и если выклянчит в редакции командировку, то после Маркова дня рождения…

Некоторое количество «если». Но все-таки может и получиться! На всякий случай подготавливаем логистику.

А что? Логистика в шляпе. И еще какая. Гостиница «Франкфуртер Хоф», по шестьсот евро за ночь, где разносортная литературно-издательская толпа бурлит в нижних холлах и в ресторане «Оскар». Упомянуть при Наталии, что «Оскар», литераторские мостки, это аналог легендарного парижского «Флора». Нужно только заказать на послезавтра на вечер столик. Сам сделаю. Мирей просить — некорректно. Позвоню-ка в «Оскар». На семнадцатое, на двоих, на двадцать один, если места остались.

И тогда среди притиснутых друг к другу как селедки издателей, шушукающихся каждый со своим скаутом, будет застолблено для него с Наталией многообещающее, не испробованное еще уединение. И они проведут вдвоем во Франкфурте все дни и особенно ночи, до субботы, когда загрохочет дискотека с одиннадцати до рассвета на празднике немецких книготорговцев в трамвайном депо. Да вообще там в субботу средневековый карнавал, мир вверх ногами! Тебе как профессионалу необходимо, Наталия! Все те, кто обычно на наши телефоны не отвечают в нью-йоркских, парижских, миланских офисах: Дэвид Розенталь из S&S’s, Лэрри Киршбаум из «АОЛ Тайм Уорнер», и недоступная Сюзанна Глюк из агентства «Уильям Моррис», и даже чванные распорядители «Рэндом Хауза», ну и сюрприз, все в субботу в неожиданном рок-н-ролльном оперении крутятся, вертятся, шар голубой, перепархивают с парти на парти — верхушка «Кнопфа», верхушка «Кэнонгейта»!

Наталия уже выслушала вкрадчиво изложенную программу: будет глупо не приехать, Наталия, я тебе устрою встречи с теми, о ком твои коллеги даже и не мечтают. И не беда, что во Франкфурте в ярмарочную неделю забиты отели, да, наверное, и лавки в парках, и подстилки у уличных бомжей… У меня, слава свирепому Бэру, просторный номер. И пусть у тебя о размещении голова не болит.

Наталия все это выслушала и кивнула. Проклевывается счастье. Попытка не пытка. Осторожно, себя не выдать. Судя по замечаньицам Мирей, она еще не успокоилась. Туринская журналистка для веснушчатой Мирей как красная тряпка для быка. Невредно было бы навести Мирей на ложный след.

— Мирей. Расчисти мне во Франкфурте субботу, продыхнуть хочется. Передвинь один или два аперитива на другие дни, а субботу освободи. Вдруг у меня снова выпадет везение на знакомства. На позапозапрошлом Франкфурте, помню, я подружился с двумя голландскими фотографами, они меня водили по андерграундным инсталляциям…

На самом деле это была белобрысая голландская фотографиня. Незабываемый субботнишний обед. И, слава небесам и удачному расписанию, ничто не мешало! После обеда и Виктор был свободен, и голландка. Ночь проплясали. Это было до истории с Мирей. Потом голландка снова возникла, звонила за советами. Кажется, хотела ехать снимать в Верхоянск, где полюс холода, пейзажи. На упряжке собак.

— Виктор, бог с голландцами, о чем-то ты не о том думаешь. Мне лично все равно. Гуляй себе и в субботу и даже в воскресенье. Но ты, похоже, не вчитался в программу. Что, не заметил, в среду девятнадцатого там теперь стоит на шестнадцать тридцать приезд любимого начальника — Бэра? Бэр будет у тебя на голове со среды до вечера воскресенья. Какие при этом раскладе гулянки?

Проклятие. У Виктора просто пол из-под ног ушел. Вот так, хлоп, рассыпалась стратегия соблазнения и отнюдь-не-в-шалаше гостиничного рая. Виктор, может быть, и не заслуживает Наталии, красавицы и умницы. Но франкфуртская атмосфера тем не менее должна же была помочь! Сам Виктор в какой был эйфории, припомнить только, как впервые попал во Франкфурт! Когда Бэр его взял в девяностом. Присмотревшись как следует после знакомства. А познакомились они с Бэром в Турине пятнадцатого февраля восемьдесят восьмого, при вручении Исайе Берлину премии Аньелли за «В погоне за идеалом». Бэр сопровождал сэра Исайю, Виктор по просьбе «Эйнауди» сопровождал Норберто Боббио. Свели старцев, переглянулись и сами перекинулись репликами, не относящимися к событию. This was the beginning of a beautiful friendship, как в «Касабланке».

После этой встречи Виктор стал скаутировать для «Омнибуса» и писать Бэру рефераты. Сделался незаменим. Отдалился от «Эйнауди» и в конце концов поступил на итальянский регион в «Омнибус».

Вспомнить страшно, чем приходилось Виктору заниматься в первое время. В основном отбивался от маньяков. Лезли с бредом: воспоминания какого-то партизана Бруно Лонати, якобы убившего Муссолини (то есть выходило, что не Вальтер Аудизио, не «полковник Валерио» его казнил). Следом уже стучался новый мифоман, пытался продать в «Омнибус» аляповато сфабрикованные протоколы о том, как некий капитан Джон расстрелял Муссолини по заданию Черчилля.

— Но зачем это могло быть нужно Черчиллю? — спрашивал Вика у сидящего перед ним молодцеватого деда, будто шест проглотившего, прокаленного и впрожелть крашенного.

— Объяснение почти у нас в руках. Все видно из переписки Черчилля и Муссолини.

— Что это за переписка, где вы читали ее?

— Муссолини затопил ее на дне озера Гарда перед тем, как покинул Гарньяно. Только достаньте, прочтите. Сами убедитесь. И весь мир от изумления ахнет. Давайте, архивные Пинкертоны, чемоданы ищите-то!

Бэр знай похрюкивал. Он считал, что в подобных мытарствах выковывается профессионал. Непредвзятый, с куньим нюхом, легкий на подъем, без химер и без вериг. В Милане Виктору полагалось ночевать в год не больше ста суток. Остальное — разъезды, разведки, бои. Каждый год — Лондонская ярмарка, Парижский салон книги, Туринский салон книги, Иерусалимская ярмарка, «Бук Экспо Америка». И это не все, потому что еще и Гвадалахара, и Белградская, и московская «Нон-фикшн». Мантуанская, разумеется! И малых издательств в Бельджойозо! Еще десяток забыл, поди.

Не говоря уж о главной книжной выставке года. Той, что в середине октября. Франкфуртской Бухмессе.

Да, и вот приедет к нему Нати во Франкфурт. В вихрь светских удовольствий. В круг расчисленный светил. Нет, нет, ну вот зачем же Бэр вот такое вытворяет! Для Виктора тоже одно дело Франкфурт хоть и нагрузочный, но самостоятельный. А другое дело — рвать постромки под плетью несравненного погонщика, Бэра.

— Боже, Бэр. Откуда? Он же говорил, что не едет во Франкфурт. Вышли ведь на позапрошлой неделе эти датские публикации, ну, картинки про Магомета… Мы их, ясно, не агентировали. Но автора-то книжки этой, Коре Блюйтгена, представляет на мировой арене именно Бэр. Тут-то всем стало ясно, что моджахеды явятся во Франкфурт, накинутся на Бэра и растерзают. И что ехать ему не надо. Вот только вчера я видел по телеку их пикеты в Копенгагене перед редакцией «Ийландс Постен».

— Да, как бы не вышло приблизительно как с Ван Гогом.

— С Ван Гогом?

— С Тео Ван Гогом.

— С Тео?

— Да ну же, с режиссером.

— Фу. Ох дедово воспитание. Первым делом мне Винсент Ван Гог привиделся с братом Тео своим. Так не надо ехать Бэру-то.

— Бэр и не ехал. А потом его вдруг внезапно пригласили вести в среду этот круглый стол в честь сорокалетия отношений Германии и Израиля. Израиль почетный гость ярмарки. Круглый стол девятнадцатого октября — самое открытие. У них в принципе имелся вроде модератор, но засбоил. Ну, они и рассудили, что лучше Бэра кандидатуры не найти. Он и жертва нацифашизма, ребенком выбрался из расстрельного рва. Он и герой армии Израиля. Воевал в Шестидневную. А ныне курируемые им книги в Германии в топовых рейтингах. Бэра все знают. Суперзвезда международного издательского коммьюнити. Стали обрывать телефон. Я ответила было — Бэр к вам, друзья, носу не покажет. Самые не относящиеся к делу датчане и те не едут. Просто потому что они из Дании. Это я сказала. И тут же Бэр разозлился и сказал: от кого и зачем я буду прятаться? Я этого пророка не рисовал и карикатур на него не агентировал!

— Но они тебе звонили или Бэру?

— Да я прямо рядом с Бэром говорила.

— Бэр что, приезжал сейчас в Париж?

— А, я не сказала тебе, что ли? Да, мелькнул в начале недели. Перед Гонконгом. Бэр еще и по той причине захотел во Франкфурт, чтобы вместе с американским «Омнибусом» поглядеть макет международной детской Библии. Ты и это не помнишь? Хотя какая разница. Ты у нас и без Библии умаянный. Она идет по американскому департаменту. Рисунки детей разных стран на сюжеты Библии.

— Ну как же. Мне писал Роберт про эту акцию. Давайте я тоже макет погляжу. Когда я вижусь с Робертом и с ребятами из департамента из нью-йоркского?

— Там все написано в таблице.

— Как, только в четверг у Бертельсмана в «Арабелле»? Между суши и шоколадным фонтаном! Ну что мы там, стоя в толпе макет этот будем разворачивать? К тому же народ по ватрухинскому аукциону как раз будет дергать меня, приставать. Слушай, Роберт разве не идет на круглый стол Бэра вечером в среду? Они прилетят из Америки в полдень. Вот и пусть придут на круглый стол. Я после обеда вернусь из Кельна, Бэр приедет, всей командой поговорим.

— Да. Нет. Роберт не может. Никто из них не может. В среду вечером у них диннер участников этой всей Библии. Только в четверг вечером Роберт и прочие могут. А на круглый стол в среду пойдешь как раз ты. Будешь создавать публику. Бэр модерирует Давида Гроссмана и Йошку Фишера. Кстати, поскольку Бэр заселится в твой номер, то тебе, дорогой, придется в среду выметаться из «Франкфуртера». Первые ночи твои, а со среды на твое место заселится Бэр. Я заказала тебе комнатенку поскромнее, в отеле у вокзала. Оттуда до «Маритима» пешком десять минут.

Мысли Виктора уже, увы, оттекали от нежной тематики, от золотистого меха Мирей, от твердокаменной груди Антонии и ярких очей не дающейся в руки Наталии. Чудные образы таяли. И уже не время было хотеть взять из кармана телефон, где с экрана ударяет светлый взор из-под стриженых волос. Уберу-ка я Нати с дисплея. А то еще Мирей напорется на эту икону страсти. Уберу, пока Мирей не отбудет в Париж. Наталия скоро позвонит, увидимся вечером! Зайдем ко мне наверх после удавшейся трапезы…

…О чем ты, витун? Опять витаешь, Виктор? Не время разнеживаться. Миражам этим место в придонных слоях души. А на поверхность мыслительного процесса всплывает, в увесистости ста шести килограммов, в пропотевшей куртке, с отлетающей на пузе пуговицей, с перепутанными патлами поперек гуммозной плеши, в стоптанных замшевых «черчах» и с обжеванным карандашом в мятущихся пальцах — учредитель, несменяемый директор международного архивного агентства «Омнибус», Викторов шеф, жрец всех на свете кладоискателей, бог, Дэвид Ренато Бэр.

Обычно это имеет такой вид. Бэр, хоть валится на голову неожиданно, уверен: одновременно курьерской почтой прибыл укомплектованный Мирейкой чемодан. Одежда собрана по трем параметрам (степень светскости, прогноз погоды, количество ночевок). Мирей собирает все распечатки, все листовки с контрактами, целиком и полностью деловой портфель.

Вот и сейчас половину документов — те, что понадобятся с четверга по субботу для собеседований в агентском центре, — Мирей послала из Парижа прямо на ярмарку на имя «Омнибуса». Там, как всегда, вложенные в гнезда гармошек и ранжированные по встречам каталоги, контракты, стейтменты, дискеты, буклеты, ксерокопии и флайеры. А для тех Викторовых встреч, которые назначены до ярмарки, в гостиницах и ресторанах, Мирей подобрала в двух удобных для перелистывания папках оболенские описи отдельно, ватрухинские листовки отдельно, и все это уже рассортировано по порядку в рюкзаке.

Одежду Бэра, слышится голосок Мирей, предстоит еще стремительно дохватать по миланским магазинам. Как обычно — белье, носки. Забрать костюмы, заказанные весной в ателье на Корсо Венеция. Купить десяток галстуков. Галстуки Бэра могут считаться одноразовыми: после первого же обеда они неупотребимы. Купить ему еще куртку и несколько фуфаек для простой жизни и получить из прачечной рубашки, оставленные там в прошлый приезд.

Рубашки в прачечных дожидаются Бэра во всех пересадочных городах мира. И в мастерских. В двух-трех столицах мужской моды у портных хранятся шаблоны кроя на Бэрову нестандартную фигуру: тяжелые плечи, без шеи прикрепленная голова, толстое брюхо, длинные ноги и поджарый зад.

Как удается Мирей облагораживать шефа на расстоянии и делать денди из распаренного чучела — загадка. Но факт налицо. Помывшись после самолета, сбрив сивую щетину, Бэр на время деловой сессии обретает, как правило, безукоризненный экстерьер. А по завершении работы превращается снова в самого себя. И за четыре часа уже обратно оброс бородою.

Бэр не имеет ни собственного, ни съемного угла. Его дома — присмотренные, полюбленные и обжитые гостиницы. Летает он без багажа, как Филеас Фогг. Сейчас он движется во Франкфурт непосредственно из Гонконга, где проторчал неделю, договариваясь о печатании каталогов.

Обычно Бэр катапультируется взмыленный, с набитым портфелем, с компьютером на лямке, неизвестно откуда. Известно одной Мирей. Бэр решает в последнюю минуту, какие встречи он соблаговолит осенить своей персоной. Все прочие переговоры — на ответственности заместителя Бэра по Европе, Виктора. Однако контрагенты и клиенты очень, очень ценят личное участие шефа во встречах.

Бэр — это лестно. Бэр имеет интуицию. Чует удачу. Он замышляет и с блеском разыгрывает такие комбинации, которые среди этих книг и толп и стендов все, кто вокруг кишит, мечтали бы хоть один раз за целую жизнь сварганить.

Виктор позавчера как раз прочитал лекцию об «Омнибусе» и о его основателе Бэре на курсах для аспирантов Болонского университета. Вон лекция — под пиалой с яблочными огрызками.

Дэвид Бэр — легендарная фигура среди мировых литагентов, специализирующихся на документальном нон-фикшн и архивных находках. Дэвиду Бэру неоднократно случалось находить документы, без которых (говорю без ложного пафоса) история человечества девятнадцатого и двадцатого веков выглядела бы по-другому.

Ему исполнилось только восемнадцать, когда он доставил в апреле пятьдесят шестого в израильское представительство в Варшаве одолженный у подружки-секретарши Первого секретаря компартии Польши Охаба полный русскоязычный текст доклада Хрущева на Двадцатом съезде. Советская власть официально признала, что Сталин был кровавым палачом, судебные процессы — пыточными, а экономика — основанной на труде голодающего ГУЛАГа. Мир-то догадывался, но не рисковал сформулировать. Тем более так жестко, как сформулировал Хрущев, тогдашний глава советской коммунистической власти. Доклад «О культе личности и его последствиях» был размножен и прочитан вслух членам компартии СССР. До сведения всего остального мира доклад не доводили.

Так далее, так далее. Как Бэр выпросил у девицы напрокат брошюру на несколько часов, пригласив ее вечером в кафе. Крыстина сказала — бери, но верни к четырем часам, я ее запру в сейф перед уходом.

Бэру самым подходящим местом показалось израильское представительство. С заложенными от сердцебиения ушами подошел он к особняку на Суха, 24, где пребывал временный поверенный в делах. Его провели в крошечную приемную. Сотрудник побежал советоваться к начальникам. С верхнего этажа, часто перехватывая краснобархатные перила, спустилась важная особа, дипломат Бармор. Впоследствии выяснилось, что Бармор был в пятьдесят шестом резидентом израильской разведки в Варшаве.

Дипломат шел, вытянув шею, то высматривал ступеньку, то вперивался в Бэра. Бармор владел польским, знал и русский, но Бэр пустил в ход свой лингфильдский английский! Дипломат был ошеломлен. Поднял брови, пожевал губами, спросил о Бэре. Отвечать было трудно и неприятно. Далее — об обстоятельствах находки. Ну, на это Бэр сумел ответить непринужденнее. Доложился о добыче бумаги, приписав себе такую плановость мышления, на которую совершенно не был тогда способен. Мокрой рукой Бэр вытащил из-за пазухи брошюру. Дипломат протянул черепашью шею еще горизонтальнее. Кадык его ожил и заездил поршнеобразно, вперед и обратно, вперед и обратно. Бармор открыл брошюру в одном месте, в другом, в пятом. Перестал говорить и, слава небесам, расспрашивать Бэра и, не извиняясь, покинул помещение, заперев дверь снаружи на полтора ключа.

Он проотсутствовал часа, пожалуй, два. Как потом стало ясно, израильтяне, ошеломленные, осознав значительность документа, ни о чем уже не спрашивая, перефотографировали текст.

Бэр к четырем успел обратно. Крыстина дожидалась нервно, трижды полила фикус. Вода стекала на ковер. Тетрадка вернулась в сейф. Состоялся намеченный поход с Крысей в кавярню.

Бэра-мальчишку распирала гордость и преданность идеальному отечеству далеких предков. А юный, перший уже тогда из мальчишки профессионал был очарован красотой операции. Он впервые увидел выражение лица людей, когда они разворачивают и влипают глазами в бумагу, за которую готовы благодарить, кланяться, оказывать услуги и платить. Которая для них, и именно для них, составляет ценность, не передаваемую словами.

В вознаграждение Бэр попросил въездную визу в Израиль. Откинутый в Польшу рикошетом после подаренного судьбой британского отрочества, единственный уцелевший еврей из расстрелянного местечка, имевший уже отказ в палестинской визе, Бэр знал, что это его шанс все-таки попасть на мифическую родину предков, куда он и стремился, и в то же время опасался ее.

Но главным потрясением был не пропуск в Израиль. Еще острее было чувство полета при переговорах с дипломатом. Бэр ощутил, как можно усилием убеждения заставить фразу взмыть со страниц замызганной брошюры с грифом «Не для печати», воспарить и осесть стаей горделивых букв на первых полосах мировых газет.

Он узнал лишь позднее, что в тот вечер Бармор вылетел в Вену и лично передал снимки начальнику израильской контрразведки Амосу Манору.

Еще через день текст лежал на столе Бен-Гуриона. Тот прочел и сказал: «Если это правда, через тридцать лет Советского Союза не будет».

Доклад передали охотившимся за ним американцам с условием, что они не скажут, что получили этот документ от израильтян. Слишком все висело на волоске. Слишком напоминало фальшивку. Каким образом Бэр сумел убедить первых собеседников, в особенности Бармора, что бумаги подлинные? До сих пор непостижимо, как поверили восемнадцатилетнему. По одному этому можно представить, какое доверие Бэр научился вызывать потом, став профессионалом, заматерев, отшлифовавшись наждаком опыта.

Дальше то, что преподается на архивных факультетах. С брошюрой Хрущева свершилось преображение из выклянченной у Крыси горстки страниц в один из главных документов истории двадцатого столетия.

Звезда Бэра забралась высоко уже тогда. А самым влиятельным литагентом в мире его признали в семьдесят третьем, когда он на переговорах в ЮНЕСКО убедил советских чиновников присоединиться к Всемирной конвенции об авторском праве, положив конец государственному пиратству, царившему много лет.

Издатели цивилизованных стран не знали, как Бэру и рукоплескать.

Он не сразу просек, что сам попал и других завел в ловушку. Перемена эта вышла на руку не приличным людям, а советским аппаратчикам. Государство объявило себя представителем всех авторов. Следовательно, для тех, кто жил в СССР, зарубежные публикации сделались еще наказуемее. Публикуя на Западе тексты, теперь уже, выходило, авторы нарушали не только запреты цензуры, но и экономическое право государства.

О, как металась, негодовала, узнав о присоединении Советского Союза к Бернской конвенции, Викторова мама Лючия в Париже! Ну! Все теперь будет оформляться только через официальное советское литературное агентство — ВААП! Все, что пойдет другой дорогой, — преступно! Будут сажать за незаконную передачу прав!

Получается, Бэр в одном углу Европы ликовал, а Лючия в другом углу Европы лютовала.

Мама клялась придумать способ обойти эту трудность. Да не успела она ничего, бедняга. В феврале семьдесят третьего депонировали документ о присоединении. А в августе мамина машина оказалась на отрезке Ирун — Памплона на серпантине близко к обрыву и с почему-то неисправными тормозами…

…Бэр, гласила дальше справка, обретя право въезда на родину предков, репатриировался и угодил в самую синайскую бучу. Он с ходу попросился в армию. Особенно впечатлили комиссию его рост и вес. Но взяли бы и хилого. Они тогда брали всех. В начале операции «Кадеш» вообще сажали и резервистов, и новобранцев, и добровольцев в какие попало военные и гражданские машины, войско напирало, как тайфун, и за сто часов разношерстная армия обороны Израиля с английской и французской поддержкой отвоевала у Египта район Газы и Синайский полуостров. Очищали все гнезда федаинов. Бэр рисковал навек сделаться маниакальным гордецом. После войны самосознание израильтян вообще взмывало к облакам: то поимка и казнь Адольфа Эйхмана, то успех «Скрипача на крыше» на Бродвее. Но Бэр был устроен по-другому и стремился все обдумать, перещупать нервными пальцами: социализм и капитализм, киббуц и палац, мир и войну. Эйфория первых дней развеялась. Из ощупанного самым нестерпимым оказалась война. В шестьдесят седьмом пришлось опять принять в Тель-Авиве от подкатившего мотоциклиста красную полоску-повестку. Когда Шестидневная война кончилась, Бэр решил провести жизнь вдали от какой бы то ни было армии. Бывший герой отряс прах ратного поля. Не хотел он лавров никакой, даже самой справедливой, победы.

Ему удалось опять перекувыркнуть судьбу и вернуться в Англию.

— Ах, оставьте, — «почему я только читал, а не писал»? Одолевает апатия, когда хотя бы кончиком мысли залезаю в эти сферы. Вообще не способен формулировать что-либо, что связано с моим личным прошлым. Оценить вроде могу, а сказать что-то свежее сам — пас. Как по волшебству: немота…

Украина, тогда единая с Россией, и Израиль, получалось, могли бы зваться Бэровыми родинами. Но и туда и туда, повзрослев, Бэр заезжал редко. На одной для него было непереносимо холодно, а на другой, хотя и жарко, но не грело. Холод Бэр не выносил со времен расстрела в Яфеевке.

— Ну а в Израиле жара, а вы любите.

— О, не поверите, сбежал снова-таки по причине холода!

— Как это понимать?

— Когда-нибудь, когда придется к слову, расскажу вам. Хотя не обещаю, как-то рассказывать не хочется.

Бэр вообще не рассказывает о себе. Не расспрашивает о Викторе. Ничего личного. Бэр при первом знакомстве сказал, что был знаком с Лючией Жалусской, с Викторовой матерью, но потом не возвращался к этой теме. А Вика робел спросить. И, ясно, Вика не лез с расспросами ни об отрочестве Бэра в Польше, ни об интернате в Англии. Ни тем более о расстреле в Яфеевке.

Так шло до апреля текущего две тысячи пятого года. А в апреле вдруг ледяная броня Бэра хрупнула.

Хрупал со звоном тогда и тонкий лед в отпечатках чьих-то кроссовочных подошв, когда Бэр и Вика, не выдержав бубнежа, ежась и отцеживая ноздрями кислород, вынырнули на холод со скучного семинара, проводившегося в горном аббатстве Неза в Пьемонте.

В эту обитель, на тысячеметровую высоту в Альпах, участники семинара подкатывали ближе к ночи и отпускали машины, не давая засечь номера в тусклом свете фар, высвечивавшем на краткий миг девять футов опутанной ломоносами и жимолостью изгороди. Отпускали охрану. Крупные политики, промышленники, финансисты. Туда же подтягивались десяток-полтора университетских профессоров, двое-трое телеведущих, завотделами крупных газет. Для сосредоточения и медитации. И для публичных лекций. Но и попарно уединялись, беседовали. Так проводили вечер и утро в тет-а-тетах люди, которым, по обычной логике, нечего было делать друг с другом. Бог им судья. А Вику с Бэром только по необходимости занесло на это тайное совещание власть имущих. Требовалось выцыганить у бывшего президента Италии врезку к острой публикации из архива итальянской спецслужбы СИСМИ, из Форте Браски. В свое время этот бывший президент, крикун и бузотер, открыто признавший свое участие в одиозной тайной организации «Гладио», соглашался с Андреотти, что-де «после падения Берлинской стены замалчивать эти факты бессмысленно». Вот пусть бы и дал Бэру в книжечку несколько хлестких строк.

Но требовалось подобраться к дичи. Государственный муж, даром что пенсионер, был напыщен и неприступен. Бэр, в охотничьей стойке, ждал и не мог дождаться повода подойти к нему. Лекторы все бубнили. Особенно один «хотел на экземплярных примерах показать, какие там курсируют сигнификанты…».

Не было моготы томиться в провонялом аквариуме. Публики навалила туча, вентиляции был ноль.

Основано аббатство вообще-то было в двенадцатом веке. Но недавно отгрохали стеклянную аудиторию, она же молитвенная капелла. Председательский стол, как амвон, возвышался над клиросом. Особенно скучно было Бэру с его крайне приблизительным итальянским. Он до того лихорадочно вращал карандаш, что едва сам себя не усыпил. Тогда он алчно впился в туловище карандаша зубами. Глаза его то открывались, то снова прикрывались коричневыми веками. А шепнуть хоть слово друг другу — соседи заклюют.

Бэр и Вика доерзались чуть не до дырок в штанах. Избуравили глазами две современные иконы, украшавшие задник. В середине абсиды — тоже обновление католического канона — был не крест, а прорубленный просвет, а в просвете гора и небеса. Как на «Вечери» Леонардо. У Леонардо, витал в привычных эмпиреях Виктор, как раз на этом вся мысль основана. Как далеко Леонардо ушел от «Вечери» Андреа дель Кастаньо, где фон — пудовые граниты и громады прожилковатых мраморов…

Свет светом, и все же абсида Незы не чаровала зрителя. По сторонам сияющего окна-алтаря Иоанн Предтеча — в руках длинный крест — и Лонгин с копьем накренились почему-то не навстречу друг другу, а вразброд. Рокировали эти алтарные образа по ошибке, что ли, монахи Незы?

Вдобавок святую парочку и вообще было трудно рассмотреть. В экуменический просвет, публике прямо в глаза, сочилось разболтанное в облаках пьемонтское солнце. Абсида была наведена, по традиции, в сторону востока. Заседание было утреннее. Полуживых посетителей в Незе будили с петухами. Кормили в духе богоугодной бедности: зачерствелыми булками, конфитюром. В пластиковые стаканы лили молоко с кофе, который у святых отцов был такой же жидкий и разболтанный, как солнышко. После завтрака отправляли заседать. Но прежде по получасу медитировать.

А за стеклом бурлил синичий грай. Природа билась за стеклянной стеной зала. Акустика в помещении оказалась дрянная. Динамики фонили. Зато замечательно слышен был и виден застенный мир. Горы на заднике в облачных разрывах были составлены из картонов, каждый в особой технике — разреженный весенний воздух по-разному преломляет свет на рубежах. Первый план был нарисован размашистым маслом, второй акварелью, а самый дальний — гуашью. В небе самолеты наштриховали крест из конденсата, получилась христограмма, вместо альфы с омегой — Креститель и Лонгин.

На улице только птиц и было слышно. Оказалось, вблизи аудиториума установлены кормушки.

— Гаички, щеглы, чибисы, — шелестнул проходивший монах.

Десятки пернатых драли глотки над зернами и над пересекающимися полуовалами пьемонтских холмов. Пьемонтские холмы, как любят выражаться поэты в Италии, напоминают женские груди. Виктору тоже напоминают. А вот интересно, какие сравнения в ходу (вместо грудей) у тутошних постников.

— Храмовый сон, — сказал Бэр. — В Египте в храме Сераписа практиковали храмовый сон. Такая имелась форма богослужения. Я испугался, что со стула повалюсь там у них. Меня же не предупреждали, что конференция по-незски — это храмовая спячка. Хотя на медитации вечерком удалось мне-таки соснуть. Проблема, что они ходят, бдят и проверяют, на совесть ли медитируешь. И у меня бороды, на грех, нет.

— К чему, не пойму, борода.

— Слаще всех спят на лекциях бородачи. Бороды прикрывают мимику мышц у рта. Сонливцев ведь что выдает? Рты раззявленные. А что глаза зажмурены, то это инкриминировать нельзя. Может, так слушает внимательно, что даже глаза прикрывает… Для того ученому и борода, чтобы на ученых советах спать.

Они так дружно, в ногу, шли по отмерзающей прели, что Виктор решился задать более камерный, чем обычно, вопрос:

— О чем вам удалось там из-под палки медитировать?

— О папе, которого позавчера выбрали эти милые католики. Теперь многое у них в католической церкви по-другому пойдет. Этот не станет, как Войтыла, просить прощения. Войтыла ввел специальную моду. Следом за ним прощения просили все. Блэр у ирландцев, Берлускони у ливийцев, Америка у индейцев, японцы у корейцев, австралийцы у своих аборигенов. А папа у евреев.

— Да, но почему только папа? Ну, к слову… швейцарцы почему прощения не просят? Банкиры, присвоившие еврейские вклады? Нет, не решил я для себя, как относиться к застарелым кошмарам. Повязаны все.

— Да. Вот когда нас в Яфеевке расстреливали из пулеметов… в этом деле, кроме нацистов и полицаев, активно участвовали и односельчане. Ну, соседи. Недостреленных долго еще ловили по яругам, водили к старостам, допрашивали, убивали. На юге Украины при Советах до войны был интернационал. Колхозы еврейские, как наш, а рядом немецкие, сербские, старообрядческие. Когда убивали евреев, колонисты наезжали со своих фольварков на дворы хороших знакомых. Брали вещи, разное из имущества. Покойный папа Войтыла почему-то отдувался за всех.

За ночь на ветвях деревьев образовалась наледь. Солнце грело, и, как драже звенит в балете, бац-бац, постукивали о землю осколки льда.

— Вы возвращались потом в Яфеевку?

— Нет. И странно, что я вообще говорю об этом тут с вами. Наши архивные занятия, Зиман, убеждают: очень не хочется людям вспоминать тюремный и лагерный опыт. Человек пытанный сломан. Чтобы жить, он строит себе новую личность. Прошлую честно вытесняет. Я с детства, с фрейдистского санатория для лагерных доходяжек, наблюдаю это везде. Лично со мной и вовсе парадокс. Я по работе реконструирую чужую память. А в жизни давлю свою.

— Освоение чужой памяти — аутопсихотерапия… Какой скользучий тут slush…

Виктор, как обычно, сперва козырнул словечком, затем устыдился. Комплексовал из-за своего скованного английского в сравнении с легким и снобским Бэровым. Мялся, подыскивая слова, и все страдал: каким же Бэр его, вероятно, считает нечленораздельным кретином.

Почва была побита вчерашними табунами посетителей. Следы снегоходов, шпилек, обыкновенных кед, и в каждом между волосиками волглой травы блестело немножко льда. Виктор методично трескал каблуком эти стекляшки.

Вышел серомордый кот. Прося подачки, он активно шел на контакт. Видно было по коту, что в монастыре он приучен к небогатым отбросам, но и к незлым людям. Кот прихватывал лапой за штаны буквально каждого встречного. На прогалине между кустами сгрудились обвешанные рюкзаками скауты со сверхъестественным количеством инструкций и карт. На шеях у них, кроме платков с символикой, болтались и гирлянды проездных абонементов, сотовых телефонов, бэджей, ключей. А, это игра «Поиск сокровищ» с католическим окрасом. Похожая (блеснуло в памяти у Виктора) была игра в Союзе, «Зорька» называлась, «Пионерская зорька» или что-то в этом духе похоже.

— Глаза бы мои не глядели.

— За что вы так не любите бедных скаутов?

— Да именно… Они не виноваты. Это отчим. Изводил меня своей ностальгией по скаутским походам в духе Буссенара.

— Вы же говорили, он рос в СССР.

— С десяти лет. До того Ульрих был немецким мальчиком в штанах.

— Это у кого-то из классиков русской литературы.

— Совершенно верно. У Щедрина. Мальчик в штанах, диалог с мальчиком без штанов.

Кот, прыгнув с тумбы, цыркнул когтем проходившего «большого волка». Наградил его багровой царапиной на поголубелой от холода волосатой икре. За кустами виднелись указатели «Черника через 100 м», «Грибы — 200 м». По стланику прыгал рыжебрюхий поползень, что-то долбил. Нашел шишку, выковыривал из нее семена. От ноги Виктора не посторонился — нахальная птица.

— Сочувствую. Хорошо, что нас никто не принуждает следопытствовать. Меня в польской школе принуждали. Строй, костер, речевка. А у меня расхождение с ними было не только идейное, а и климатическое, — отозвался на Викторовы раздумья Бэр. — Прежде всего — климатическое. Как и в день расстрела, obviously. Трупы в яме стыли, но были недобитые, кто умирал медленно. Так я о них грелся первые сутки. А потом все они перемерли и заледенели. Я замерз чрезвычайно. Удивительно, что все-таки выполз из-под трупов, перевалился через бруствер и откатился под навес корчмы. Там увидел сапоги, все было оцеплено, но я был мелкий, смеркалось, они не обратили внимания, рухнул в дырку перед подвальным окном, там был ход в канализацию, я пополз по трубе и выкатился в яму перед другим подвалом. Прямо к этому моему благодетелю-вермахтовцу. Он поддел меня лопатой и вынул. Он же и назвал меня Ренато. Ренато — «Воскресший». А что зовут меня Додик, я не сказал. Я вообще никому не говорил ни слова. Фамилию, представьте, всю жизнь ношу по этому немцу Бэру. Не исключается — тому, кто убил моих родителей и сестру. Живу на свете шестьдесят лет с палаческой фамилией. Я не сказал свое имя даже Флории. Флория Рудаковска, местная полька. Она отмыла меня от крови в тазу. Бэр был ездовым. Однако участвовал и в акциях, по необходимости. Потом его легко ранили, остался при конюшне на нетяжелых работах и заботился о Флории. У них даже корова была. Жила с нами в доме, в нашей половине. Трое нас и корова. От Бэра у меня немецкий как еще один родной. А до него были идиш, украинский и русский. Русский потом я специально доучивал, довосстанавливал. Потом его заместил польский. В польском интернате.

— И английский.

— Да, ну, само собой, английский. В первом моем приюте, в Лингфильде. А вот идиш я забыл напрочь до основания. Теперь, к старости, выплывают какие-то слова, удивительно наблюдать.

— Так вы долго жили у немца?

— Два года. С ним и с Флорией, но, увы, без коровы, под бомбежками… эти бомбежки я звал «рашбум!»… мы отошли с Южной Украины в Польшу. Помню поезд. В нем, можно сказать, лежало поле сражения: разбитые танки, пушки, лошади и солдаты. Всюду солома… И топтались мы в той Польше, пока нас красные не захватили. Помню засранные окопы, толкучку. Русские стреляли по нашим окопам в точности в минуту, когда у нас разносили горячий обед. Меня посылала Флория хлеб носить. Немцы не выдержали, переменили время раздачи супа. Однако у русских, оказалось, хорошо работала разведка. Только пошли мы разносить хлеб и суп, плюх, в окопы снова-таки нападало до чертиков мин. С полными судками и бачками в руках трудно было укрываться! Этот случай я лучше всего запомнил из всего того, что было со мной… Когда и Флорию, и Бэра после войны арестовали, она на допросах всю мою историю выложила, бедная тетка. Меня передали в Красный Крест и почти сразу отправили в Лингфильд, в графство Суррей. В интернат, организованный дочерью Фрейда. И только там, от их фрейдистских педагогических подходцев, я умягчился. Чего только они для нас не выдумывали. Учили всех по отдельности родному языку. Меня — русскому. Ко мне ходила русская учительница. Те пять лет, которые я жил там. Ну, я раздышался, разоткровенничался. Открыл воспитателям настоящее имя. Что я — Додик. Помнил, как зовут. Все-таки. Это единственное, что я с Яфеевки помнил. Еще помнил расстрел. Мне было три или четыре года. В декабре, в сорок первом, в Северном Крыму.

— Яфеевка — еврейский колхоз? О которых фильмы снимали в конце двадцатых?

— Брики снимали, Лиля и Осип Брик. Так вот, место рождения Яфеевка мне вписали со слов Флории. Она то утверждала, будто я ее сын от Бэра, то отрекалась. В Красном Кресте отнеслись ко мне вяловато, потому что, значит, я получался — недостреленный советский. Красный Крест с СССР не сотрудничал. Вообще поляки очень страстно интересовались, какое у каждой жертвы нацизма гражданство: польское или русское. Устраивали даже ревизии в Освенциме. Русских высылали в Союз. Меня, слава богу, определили в Лингфильд. И я в Англии прожил пять лет. Благодаря Флории, вранью ее, мир праху ее. Лингфильдовская Алиса писала неоднократно в Яфеевку. Никто ей, как вы понимаете, не ответил. Позднее, уже снова в Польше, в интернате, ребята рассказывали про какую-то крымскую украинку, а может быть, польку, будто бы полька тайно записывала соответствия между подлинными нашими фамилиями, ну, найденышей и подкидышей еврейских, и новыми именами. И закапывала скрученные свитки. Как Тору, все в трубки она закручивала. Полуюродивая, полусвятая… Если она действительно знала имена, в чем нет уверенности — могла быть обычная фантазерка, — если знала, то имена, в трубки свернутые, где-то и сейчас под землей лежат. В каких-нибудь бутылях, в корчагах. Я думал, конечно, про откапывание. Но где рыть? Яфеевки не сохранилось на карте. Нет уж, копаю метафизически. В истории. По евангельской, коллега, метафоре.

— А откуда взялась снова Польша?

— Когда программа в Суррее закончилась, они подали списки. Чтоб всех сирот еврейских переправить в Палестину. А те проверяли каждого. Мне было отказано. Я получался не то советский гражданин, не то вообще усыновленный немец. Тогда меня, не зная куда деть, отфутболили обратно. То есть в Польшу. Четыре года я прожил в интернате. Откуда и вышел в самостоятельную жизнь. И в восемнадцать лет все-таки прорвался в Израиль.

— И провоевал полные две войны.

— Интересно, что из Израиля я так же страстно стал хотеть в Англию. Не сидится мне в границах. Помогли лингфильдовские знакомые. Смог повторно переехать. Ну, и занялся историей идей. Защищался по Герцену. А архив Герцена раскидан, он в Женеве, Флоренции, Праге, Париже и Амстердаме. Я надумал приобщить еще и софийскую часть. И, может быть, разыскать варшавскую… Так нащупались основные линии моей работы. Хорошо известные вам. Потому что это и ваши линии.

— Я знаю, у вас была жена в Европе.

— Женился, тут же и разъехался, глупость.

— А в Оксфорде что было, преподавание?

— Нет, не преподавание. Умный любит учиться, дурак учить. Это на самом деле не шутка. Это характер, Зиман. Я предпочитаю узнавать новое, а не втолковывать то, что знаю. Другие специально берутся за лекции, чтобы на ходу систематизировать материал и получать озарения. А я был рад, что попал в «Олл Соулз». Был освобожден от преподавательской нагрузки. Там только исследовательская работа.

Так с тех пор и существует Бэр. В любом месте, где приемлемый климат. Где можно выкинуть истасканные черчевские ботинки в урну, заменив их такими же новыми, и где ближе к вечеру можно с кем-нибудь перекинуться анекдотом и посидеть часок в фойе отеля с высоким стаканом двойного шотландского виски on the rocks. А самое главное — чтобы там в пределах достижимости маячил какой-нибудь забытый ящик с полуистлевшими тайнами. Чтобы имелась какая-нибудь полусожженная или полузатопленная помойка. Или свалка, в глуби которой пористым бесформенным носом удается унюхать реликт. Подписав с невеждой-наследником или рамольным собственником разрешение на публикацию, доведя посредством танцующего в пальцах карандаша, в который Бэр вцепляется челюстями (с тех пор как бросил курить) переговорщиков до гипнотического обморока, уболтав праводержателей, убедив музейщиков поставить подпись, потому что всяким редким грамоткам именно он, Бэр, и только он, Бэр, умеет открыть ход на яркую сцену под софиты, — Бэр стопроцентно угадывает, где публиковать документ, чтобы снискать для нового детища внимание, славу, экраны и огни международных рамп, владельцам достойные гонорары, а агентству с его пятью департаментами — оплату, которой хватало бы как минимум для поддержания штанов.

Виктор вздохнул и поморгал. Мысль о Наталии упорно перла в голову и отпихивала локотком думы о Бэре. Неудивительно, если сопоставлять по привлекательности старого борова и юную гурию… Получается… Бэр, значит, в среду ввалится во «Франкфуртер Хоф». Битте менять квартиру. Надо поаккуратнее выведать, что за номер Мирей забронировала в отеле у вокзала. Ну и афронт! Стоило подманивать Наталию пышным Франкфуртом, чтобы волочь ее в убогий пансион! Убогий — ладно бы. А если номер прям-таки на одного, с сиротскою койкой?

В разгар этих мыслей на сотовый телефон Виктора позвонила дама. А, это она, ожидаемая! Увы, wishful thinking. Нет, это была другая. У этой не было и не могло быть фигурно стриженной смоляной челки и обезоруживающего гонора в сочетании с обезоруживающей неуверенностью. Не было хрупких пальчиков с десятком кривых колец подружкиного чекана. Громадных зрачков. Эта особа не была мгновенно изменяющей решения, резкой, афористичной, непререкаемой Наталией, за которой Виктор гонялся с июня, оборвав такую красивую Мирейкину любовь.

Ну, не то чтоб односторонне оборвав! От Парижа до милого Милана, как ни старайся, рукой не достанешь, и Мирей в свои двадцать четыре года явно бытовала в Париже не по-монашески. Не по-монашески и Виктор в Милане привычно жил в свои сорок шесть. Так что, как следовало ждать, после непродолжительной увертюры их история заскорузла и раскрошилась, как старый бинт.

Кстати, не одна Мирей была принесена в жертву идолу. Виктор упразднил и упоительные шашни с булочницей — снизу, из ароматной двери, из розмариновой пекарни, с брызгочками пота над бровями, с футболистом-балбесом братом, от единого которой вида, этой Дезире (ракурс декольте с верхнего этажа), Виктор улетал чувством в Италию знойного Возрождения: Форнарина! А Дезире стягивала крахмальную скуфейку с кос и перекурлыкивалась с ним с первого этажа на третий, запрокинув голову и полуразведя уста и заглядывая на верхнюю галерею. И потом взбегала по грохотливым железякам в его дом прямо с рафаэлевого полотна.

Сорокалетний бобыль, холостяцкий дом, тяга к сменам. Прелестное разнообразие, что ни говори, вносит в жизнь эта пекариха. Ее однодневные одежки с базарных развалов. Бесконечно напяливаемые и стаскиваемые колечки, подвески, цепки. Все эти стразовые крестики, киски блискучие для пекарихи — запретная радость. Носить их нельзя, чтобы они не попадали, как в неаполитанской кинокомедии, в тесто пицц. Поэтому жизнь ее проходит то в нацепливании этих мелких верижек, то в сложном их расстегивании и раскладывании по подручным поверхностям у себя в спальне. А часто и в спальнях не у себя.

Пока она взбегала к Виктору, мальчишка-брат косился на происходящее, как бешеная лошадь, но молчал. Когда же перестала взбегать, юный футболист, тупо отрабатывавший приемы пяткой во дворе, похоже, исполнился намерения прийтись одним из самых крепких пасов по Викторовой заднице. Виктор в отчетный период уже не позванивал, в скобках сказать, и смурной, однако фигуристой деве Стелле из этнографического музея. Отставка на все лето как Дезире, так и Стеллы, не говоря уж о Мирейке, явила целую триаду принесенных на Наталиин алтарь жертв.

Может, Наталия звонит, что получила его напористую почту? Что согласна погулять на закате? Готова за ним зайти и отвезти в замечательный новый ресторан с выставкой картин, за все платит редакция? Что она опять подрядилась писать для воскресного приложения выставочно-гастрономический этюд?

Нет. Это не Наталия. Значит, не приближается счастье. Хотя даже и звонок не означал бы, что счастье в кармане. Неделю назад Нати обещала прийти. Виктор размечтался — с ночевкой. А в последний момент перезвонила, что не сможет подняться к Виктору. Посмотреть кассету Фрица Ланга было бы чудно. Не пересматривала с университетских лет. Но как потом лететь на саммит, не собрав чемодана! Что? Ты что, обижаешься?

Вот уже несколько месяцев Наталия на все, что слышит от Виктора, отвечает и в нравственном и в интеллектуальном смысле, и интересуется, и глубоко понимает всю европейскую половину его личности (вторая, русская, часть Викторовой души для нее была и остается симпатичным, но темным лесом), и любой с ней разговор — это сплошные умственные кульбиты и фуэте, но, увы, приблизительно за пятнадцать секунд до перехода к иным кульбитам, которые вообще-то общеприняты между женщинами и мужчинами и о которых Виктор только и волнуется, начиная с первого «прошу прощения», оброненного между ними шестого июня, в два часа дня, в проходе между сиденьями венецианского поезда, где Наталиины кроссовки торчали абсолютно посередине прохода, и он налетел — и вляпался носом в расправленную на ее столике программу фестиваля — и еле выровнялся — и вмазался взглядом в бьющую из-под ресниц синеву — и, к счастью, в голове за этот миг уже опозналась аляповатая графика программы, такую же афишку он сам вынимал из конверта на прошлой неделе, это рутинная рассылка, таких приходит двести, но ему, на диком адреналине, в ту же секунду, боже, посчастливилось вспомнить, о чем в той афишке речь, и тут же он понесся рассыпать трели соловьиные, и девушка втянулась в беседу, и главное было уже не позволить ей выйти, не дать ей выйти никуда и никогда, поэтому Виктор, не признаваясь, что едет подписывать соглашение об оцифровывании документов из фонда Чини, выпалил на ходу, будто собирается на тот же литературный фестиваль, что и красотка, а коли так, то прямо с паровоза он повел ее по Венеции, и они дошли до аудиториума Святой Маргариты, и тут-то Виктор хитро ввернул про Чини, что фонд занимает целый остров, остров Святого Георгия, и туда никого не пускают, а попасть туда и посмотреть монастырь можно только вместе с ним, с Виктором, — с того самого мига вот уже четыре месяца Наталия приблизительно за пятнадцать секунд до дела выскальзывает из Викторовых рук как пери, потому что в коридоре шумят и кто-нибудь сейчас войдет, потому что через час у нее билет на какой-нибудь там поезд, на самолет, на верблюда, а в большинстве случаев потому, что серебристый ее телефон голосом украинско-молдавско-румынской няньки визжит вдруг, что у Марко рвота, или что уже пришли, на сутки поперед условленного, циклевать паркет, или что сработала противоугонка на Наталииной запаркованной машине, а отключить ее нянька, естественно, не умеет.

Противоугонка эта вообще не знает себе равных по загублению Викторовых сладких замыслов. Вчера в нежный момент уже не по телефону, а наяву она заверещала под окошком с улицы: «Ваську-ваську-ваську-ваську-ловите-ловите-ловите-ловите». Наталия сбежала к машине, да уж, отключив сирену, заодно глянула на часики, досадливо качнула головой, махнула Виктору от низу и была такова.

Был два месяца назад перепуг. Мало того что Наталия весь август, пока Италия валялась на пляжах, вкалывала на родимую «Стампу», как кубинец на сафре. Так еще и появился страх, что и в сентябре она будет сидеть приклеенная к ребенку и даже будет возить его в Турин с раскраской и фломастерами на заседания редсовета. Дело в том, что ее молдаванка-румынка Валя уехала в конце июля, как положено, на родину и оттуда дала знать, что о возвращении речи быть не может — загулял и запил муж, стройку забросил, Валины кулоны раздарил девкам. Хорошо, что Виктор сохранил телефон Любы, опытной сиделки, проухаживавшей в Киеве последние полтора года за покойной бабулей. Виктор мигом сосватал Наталии эту умелую Любу. Через неделю Люба высадилась из автобуса, прибывшего из Украины, со спортивной сумкой. У Виктора потеплело в животе. Вот теперь-то у Наталии время освободится. И теперь она ему, Виктору, сможет время уделить.

Ну и что? Хотя новая Люба, отдать ей должное, по пустякам хозяйку не дергает, — легче не стало. Потому что отчего-то как-то слишком часто сама Наталия спохватывается, что у нее на другом конце города уже полчаса как опоздана деловая встреча… Какая в одиннадцать вечера может быть деловая встреча? Спросил бы, но ведь не имеет Виктор права спрашивать! Проклятие, не имеет права. Получить бы право на какие-нибудь даже не очень резкие вопросики!

Это случается каждый раз, как он держит журавля в руках. Несомненно, Наталия журавль. Худосочный, но породистый, с японской гравюры. С яркими глазами сквозь вороную гривку. Линзы она, что ли, вставляет цветные?

Чаще всего журавль витает в дальних небесах. То Нати вообще по сотовому телефону неразговорчива, потому что как раз обретается в Западном Судане под бомбардировками. То она в Малаге на конгрессе «Национальные репрезентации прошлого. Двадцатый век и Война воспоминаний». Эта «Стампа» уж и не знает, на какое задание послать ее. Но отдадим должное, репортажи получаются удачные, потому что Наталия на самом деле исключительно одаренная особа. И вдобавок в черно-белой врезке фотография ясноглазой Нати смотрится эффектно на полосе. Да. И думает, черт бы побрал ее, только о работе.

Так она исчезла и вела себя загадочно в июле, неделю. Оказалось, добралась до Александра Литвиненко и взяла у него интервью о втором издании книги «ФСБ взрывает Россию». Виктор консультировал ее по мелочам. Литвиненко остро поставил в интервью вопрос об отравлениях как оружии российских спецслужб: «Яд для них — такое же оружие, как нож или пистолет. Приказ на его применение может дать директор ФСБ или его первый заместитель». Ну просто замечательно разбирается в ядах и отравлениях этот Литвиненко. Глядь как бы этот парень сам кого-нибудь не отравил.

Кстати, очерк о убийствах политических оппонентов за пределами России, Наталии и невдомек, взбаламутил Виктора. Ведь у него самого мать погибла в тридцать семь лет на французско-испанской границе, по дороге на конференцию диссидентов, в неправдоподобной автомобильной катастрофе.

Когда постучали тогда, двадцать восьмого августа семьдесят третьего, снизу в их парижскую квартиру три ажана, перед домом на площади Сен-Жорж кипел асфальт и окна были забаррикадированы ставнями, чтоб не впускать перекаленный воздух. На кухне из разверстого холодильника вытекала прохлада. Отчим Ульрих заливал водой кафельный пол, и они с Виктором лежали на полу на простынях. Отчим с кроссвордом («Полорогое с острова Сулавеси: аноа»), Виктор со свежим «Пиф Гаджет». Методу этому, мокрые тряпки на голый камень, Ульриха научил Жильбер, приятель, сидевший не в Инте и не в Ижевске, как Ульрих, а в Джезказгане, где летом для разнообразия заключенные мерли не от холода, а от жары.

У полицейских, конечно, имелась инструкция, как оповещать семьи погибших. При Викторе они сказали, что мама попала в больницу. Отчима отвели в сторону, и, поскольку по закону нужно было его везти на опознание, к Виктору вошла посидеть заранее подготовленная соседка. А что произошло с матерью на самом деле, Вика услышал уже от отчима, когда тот вернулся с опознания. Оповестил тот Виктора коротко. Гораздо короче, чем обычно с ним говорил.

Когда первый месяц после материной смерти миновал — а в первый месяц Вика так и не отцепил сжатых пальцев от простыней-половиков, — отчим добавил комментарий. Мама слетела в обрыв не случайно. В маминой крови обнаружили алкоголь. А это странно при Люкином законопослушном характере. Из цилиндров, похоже, была выкачана тормозная жидкость. Так что маму и сидевших в машине троих ее друзей, скорее всего, убили. Убили те, чья трехбуквенная кликуха и прежде произносилась в этом доме с гадливостью. Клубок гадюк, колтуны, колдуны, гробовой бобок. В прерывистых снах Виктора эти образы, впиваясь друг в друга и вращаясь, свертывались в смертный колобок аббревиатуры.

Поэтому, получив газету с Наталииным интервью с Литвиненко, Виктор отослал ксерокопию в Аванш Ульриху. Отчиму, который с тех самых пор, не отступаясь, пытается разгадать женину безвременную смерть.

А Наталию за интервью премировали на Мантуанской книжной ярмарке. Вот сейчас недавно, в сентябре. Виктор ездил, волновался, сидел, хлопал в публике. Наталия была в вихре — не обратила на него внимания, рукой махнула. В этой Мантуе ее приглашали на вечерние приемы. Официально, на каблуках и с мужем. Ну что, приезжал муж из Брюсселя, где служит в каком-то политическом террариуме. Этот полуразведенный с Наталией Джанни Пископо. Он на вечерах нервничал, грыз удила. В результате славно напился на пару с Виктором.

Этот муж, кстати, тоже частая причина Наталииных неявок. Хотя известно, что с мужем Наталия в процессе расхождения с тех пор, как Марко было три года. Развод еще не оформлен. В Италии эта тягомотина может длиться без срока. Тебе, Виктор, некоторых вещей не понять. Нати и экс-супруг остаются людьми очень близкими. Естественно, нетактично было бы уходить от приехавшего экса куда-нибудь, и приводить домой кого-нибудь, и будоражить хорошего, ни в чем не виноватого человека.

В общем, телефон мог бы нести новости с фронта Наталии. Не волноваться, сказал себе Виктор. А то ничего не пойму. Я от психоза глупею. Я не вслушался. Я не успел ни обрадоваться по поводу заказанного ресторанного репортажа, если она меня с собой ведет в качестве эскорта и подъедателя, сподручного сотрапезника, — ни омрачиться по поводу саммита.

Если это звонит Наталия, и при этом без твердых планов — я могу ей сам кой-что предложить. Хотя бы «Амур» на Сольферино. Они устроят нам нечто неповторимое. Увидев с такой брюнеткой! Там меня всегда поддерживали… А лучше, еще лучше — в «Льеватапс» к испанцу Мейеру! Или в бретонский «Пикник»? В «Бибопе» вроде были недавно. А может быть, наоборот, в «Хоум»? В стиле пятидесятых. Достаточно новое… Или пригласить Наталию прокатиться. Тут рядом, в Канеграте, третья октябрьская суббота, сагра трюфелей. В Кодоньо, неподалеку от Лоди, и в Морбеньо, если Виктор правильно помнит, торжественно жарят каштаны у соборов на площадях. Музыка, простонародное веселье, прощание с летом. Репортаж можно написать прекрасный. В Санто-Стефано-Тичино празднуется виноградосбор…

Это если бы звонившая была Наталией. Но волнение накатило и отхлынуло. Послышался скрип на кошмарном английском невесть про что. Нет. Это не ожидаемая…

— Да, Виктор Зиман. Извините, по какому поводу?

Нет, скрипучка не была Наталией. Анонимная тетка. Польский у нее инглиш или русский? Южнославянский? Догадка почти справедлива. Короткий раздраженный ответ. Шипливый инглиш дамы — болгарского бутилирования.

— Виктор Зиман? Прошу меня прощения извинить за беспокойство перед вашим уезжанием. Вы когда прибываете во Франкфурт? Меня зовут Зофка Станчева. Литературное агентство «ЗоЛоТо». Вы когда-нибудь встречались по работе с моим бывшим мужем Лойко Тодоровым. Лойко вам передает привет, в этом году не намерен присутствовать во Франкфурт. Будет его зам. Лойко поручил мне договорить с вами эту встречу. Как я и опасалась и как теперь слышу, у вас не имеется возможность. Погодите, все же вам имеет смысл меня слыхать. К вам важное дело, интересное для нас, но в особенности оно вам интересное. Даже не для фирмы, а лично вам, господин Зиман. Нет, я не буду обращаться к секретарше профессора Бэра. Я понимаю, что франкфуртский график скомплектован… Но я думаю, что узнаете, каких бумагов касается, и изыщете возможность. Нет, полчаса вам покажется неполно. Я покажу вам их. Нет, о присылке по мейлу нет возможности. Они не сканированы. Может, вы получите в самое близкое время количество страниц копий. Конечно, дело о происхождении материалов. Нет, разговор не телефонный. Понимаю, однако все же я на вашем месте отнеслась насерьез…

…Ну, что предпочитаете… Впоследок скажу, что речь идет за неизвестные и неопубликованные фронтовые тетради киевского художника Семена Наумовича Жалусского, прославившегося в Киеве писателем… И есть отдельный рукописный документ по дрезденскому вопросу.

…А! А! Ну именно. Так я и полагала, господин Зиман. Если вы настаиваете, я согласна переговаривать даже и до ярмарки.

Кого это черт несет, звонок от подъезда! В такой момент!

С трубкой у уха Виктор ринулся жать на домофон и отворачивать дверную шайбу. Мирей, с выбившимися рдяными кудрями, румянясь, роется в чемодане и на вызовы не реагирует. Может, просто не слышит звон, потому что вниз головой? Что делать, если это пришла Наталия? Знакомить? Умоляю, что угодно, кроме этого!

Нет. Не Наталия, уф, а всего лишь Наталиина домработница.

— Люба, здрасте. Это я не вам. Нет, это и не вам. А вы что, можете говорить по-русски? Нет, я имею в виду вы, а что вы умеете — я знаю. Извините, подождите, пожалуйста, минуту. Я не вам. Может, вам удобнее тогда? Люба, это я вам, извините, придется подождать две минуты… За коробкой — какая коробка? — что? Забыла Наталия? А, да, слева там возле прохода коробка ваша стоит.

— Извините, пожалуйста, я тут просто дверь открывал. Конечно, по-русски. Нет, без проблем, даже радуюсь практике. Ну конечно. До девяти лет. Не переставал. Ну так вот что. Давайте до выставки, давайте в понедельник, то есть лучше давайте завтра, я вылетаю во Франкфурт завтра с утра и уже днем в воскресенье могу встречаться. Продиктуйте мне телефон. А, да, понятно, вы с вечера воскресенья. Ну давайте сразу? Документы посмотрим. Сойдемся в цене, я совершенно убежден. У вас есть резюме? Нет? Еще не читали? Я в первую очередь хочу обсудить все по Дрездену. Не сразу? Нет? Хорошо, в понедельник. Хорошо, в понедельник. Когда именно? Продиктуйте номер. Я проверю по таблице, какие встречи на это время у меня. Постараюсь освободить. Да, я что-нибудь отменю. Можете мне звонить на этот номер. Или на мейл. Пишите мейлы. У меня компьютер с собой. То есть я буду читать почту. Даже когда я сам не в состоянии подключиться, почту проверяет ассистентка. Мирей. Идеальная память. Знает об агентстве все. Если бы не она, кто бы тут помнил пароли серверов и аккаунтов…

Что-то я залебезил и разболтался, Мирейка все равно по-русски не понимает. Не лебези. Сожмись, Виктор. Иначе болгарка по телефону услышит, как у тебя трепыхается сердце.

— Вы, господин Зиман, безусловно, останавливаетесь в отеле «Франкфуртер Хоф». Ничего удивительного, о компании «Омнибус» гораздо много общеизвестно на мировом книжном базаре. Да, полагаю, больше, чем нежели думаете. А профессор Бэр когда считает приехать? Нет, мы не настаиваем встречу с профессором Бэром. Вы сильнее заинтересованы, господин Виктор Зиман, повидать на наше предложение, нежели профессор Бэр. Потому что Семен Жалусский — это не дедушка профессора Бэра, а ваш собственный дедушка.

— Как? Вы знаете и это?! Откуда? Погодите. А можем мы поговорить о приблизительной цене? Как понимать — дорого? Дорого — понятие относительное. И все-таки тоже и о документах. Содержание… Конечно, плен, годы войны, но важнее всего — разыскание дрезденских картин и вещей в штольнях и заброшенных замках. Ну пожалуйста, не вешайте трубку. Почему разговор не телефонный?..

Люба пока что вроде бы, кивнув на указующий жест Виктора и подхватив за дверью в углу коробку с именинным набором «Лего» для Марко, вышла и прикрыла дверь. Но ведь нет — вернулась! Снова топчется у дверей, пялится расширенными глазами. Чего ей надо-то?

— Почему не телефонный разговор?

— Мы информируем только общий смысл этих документов. Да, мы читаем по-русски. Но у нас не сделано резюме их. Бумаги попали в Болгарию в девятьсот семьдесят третьем году. Кстати, у нас есть и фонд Владимира Плетнёва. Вы увидите. Передадим на встрече опись и копии. У вас занято время обеда? А время ужина? Я учитываю. Ну тогда мы встречаемся на завтраке в отеле «Франкфуртер Хоф»…

(Ох, неприятные трели, ядовитый сироп медленно затекает в ухо — неужели все это только из-за болгарского акцента?)

— …В девять в «Хофе» в понедельник. Мы к вам сами подойдем, молим не организовывать.

Запипикал отбой, хотя Виктор вцепился в трубку и орал как бешеный:

— Don’t hang up! Wait! Please! I feel extremely uncomfortable…

Матушку вашу. На экране маячит «Номер не определен».

Драматичность и дурновкусие этой дамы, театральное бросание трубки — тем значимее суть события. Для Виктора Зимана (по советской записи в ЗАГС — Виктора Семеновича Жалусского) ничто на свете не было важней этих дедовых тетрадей. Значит, они есть! Более того, через два дня будут в руках Виктора! Он и надеялся, что они когда-нибудь всплывут. Что это вознаградит его, Вику, за служение всей жизни. За служение Бэру, архивному богу, или, лучше сказать, архивному Молоху. До сих пор не было ясно, существовали ли эти дневники. Ведь во время войны вести дневники запрещалось. Под угрозой трибунала. И тем более страшный риск это был для Семена Жалусского. Для человека, который знал все: и где были спрятаны сокровища, и как обнаружены, и кто и как их вынимал, и куда они были потом отправлены. Это как с золотом Трои, о котором полвека русские мотали головой, что знать ничего не знают. А потом, хвать-похвать, обнаружилось, что Шлиманово золото, диадема Елены Прекрасной и все ее бирюлечки — преспокойненько в запасниках Пушкинского музея лежат.

Жалусскому многое могло быть известно: и кто этим занимался, и кто честно перевозил, а кому к рукам прилипало, и что за реляции составлялись на правительственном уровне, и какие там возникали секретные обстоятельства. И если только и вправду он оставил записи о последних днях войны, когда Красная армия вошла в Дрезден и развернулись поиски спрятанных гитлеровцами картин, рисунков, монет и ювелирных изделий, — эти записи осветят такие аспекты истории… Истории чего? Ну, двадцатого века. Или, там, мирового искусства. Звучит выспренне. Но ведь и правда. Записи Жалусского трудно переоценить…

…И невозможно разыскать. Они, вероятно, хранились у дедова друга Владимира Плетнёва и были взяты во время обыска на плетнёвской квартире в семьдесят втором, в декабре.

Чтобы подкорректировать мысли, Вика двинулся в коридор взять книгу деда. У дверного проема околачивалась Люба. В другом проеме, в контражуре, маячил узкий силуэт Мирей, перетряхивающей то одну, то другую одежку Бэра, нежно вливающей в зев чемодана пышные свитера.

— Люба! Что вы тут ждете?

— Я? Я тут подумала, слышала — вы улетаете завтра? А вы из Мальпенсы? А на такси? А мне в Галларате надо ж сумки перевезти. Сумки тяжелые. У меня подруга жила в моей комнате, она теперь переехала, чемодан здоровый, как это самое. Я сколько ей уж раз: Маш, забери. Она ноль внимания. А мне нет где сесть, в середине камеры моей стоит, прямо не знаю. И падроне, он же днем моей камерой пользуется, сказал — выноси по-любому. Так я бы подвезла с вами на такси на вашем, если едете. Маша ко мне в Мальпенсу подъедет и заберет вещи, а я обратно в Милан на пульмане. Подбросите? Вам же все равно же? Что, если я с вами завтра с утра съездию?

Виктор уставился на нее, ища предлога отделаться. Однако наряду с раздражением в нем странно всхлюпнуло еще и нечто вроде интереса (а может быть — неужели? — тяги?), отчего раздражение только разбухло, однако взгляд прилип, сомнения одолели и предлог отвертеться не нашелся. Что ни говори, исходит от этой Любы какая-то, ну как сказать, даже и притягательность. По объективным критериям, много чего на «отлично»: длинные ноги, стройность, широкие развернутые плечи и небольшая голова, мужская рубашка, джинсы. Ноги вдобавок удлинены высоченными каблуками под раструбами. Вот только волосы грубейшие желтые перьями торчат. Понятно, что к парикмахерам не приучена. Стрижет ее кто-нибудь из знакомых и густо пользует перекисью. И руки, естественно, громадные, красные и потресканные. Вика вспомнил, как Наталия говорила, что эта Люба отказывается складывать и даже трогать ее чулки и всякий шелк. Мокрыми руками еще ничего, а сухими — ни в какую. Шершавостей и заусенцев на пальцах столько, что паутиновые плетеньица тут же цепляются и рвутся. Чуть что — затяжка, поехавшая петля.

Так же шершаво, скажем правду — непереносимо для слуха и все, что излетает изо рта Любы.

И все же он помялся, кивнул и согласился, за что себя и выругал. Придется теперь вызывать такси с грузовым трюмом. У самого Вики чемодан не мал, и еще Бэровы бебехи, и рюкзак с папками и компьютером. Плюс у Любы будут громадные бесформенные торбы. «Клунки», как эти миланские украинки называют багаж.

Ну ладно, завтра утречком. Тогда и мучиться будем. Сейчас постараемся отключиться. Завтра, так и быть, совместно двинемся в Мальпенсу. Но, бога ради, оставьте меня в покое сегодня. Дайте просто подумать, помолчать.

Захлопнув за Любой дверь, Вика опять спросил себя: как болгары могли узнать, кем для Виктора были дедик Жалусский и Владимир Николаевич Плетнёв, «дядя Лёдик»?

Дедик Сима и дядя Лёдик — это нечто единое, голосящее, гогочущее, друг друга ущучивающее и подначивающее, сыплющее каламбурами, покидающее дом по воскресным дням для прогулок и опаздывающее потом к обеду. Обед под унизанной с исподу жирными пузырями эмалированной крышкой перестаивается на коммунальной плите. Вика снует на трехколесном велосипеде по коридору, вслушиваясь в клацанье лифта. Зрение у Вики не ахти, зато уши хватучие, локаторы. И верткость. Его пытаются отправить на кухню к няне и прабабушке Лизе и накормить там супом, в котором мясо уже разварено так, что по виду не отличается от такой же растомленной капусты. Вика вывертывается и жмет на педали. Сдаваться няньке и испивать супную чашу — дудки. Он борется, чтоб посадили обедать за большой стол. Тогда перепадут рассказы и шутки взрослых, теплый с луком и рисом пирог, шпикачки и жареная картошка.

Дедик-Лёдик выходят из лифта, когда уж размякли и картошка и шпикачки. У обоих блеск в глазах. От них интересно пахнет — пропустили пару раз по тридцать грамм в «Мичигане» (официально «Грот») на Крещатике. Аперитив, сказал бы сегодня Виктор. Но тогда подобных слов не водилось, хотя и читали про аперитивы у «папы Хэма». Дедик вынимает из кармана курильщика в бескозырке. У того во рту дыра для микроскопической папироски. Их с игрушкой продается тридцать штук, боекомплект. Морячок дымит. Дымят и дед Сима с Плетнёвым, довольные.

Каждое воскресенье, кажется, они приносили такие подарки. Морщинистую обезьянью рожу, в которую с обратной стороны надо было всовывать пальцы в масляную резину, желтую, как изнанка боровика, и двигать щепотью. Рожа кривлялась. Эти чудеса обычно привозились из Одессы, а туда — по синему, вернее Черному морю. Сувениры загранплаваний. Их продавали в Ботаническом саду, где и марки и черепашек, на дикарском базарчике, на задах университета.

В одно из подобных воскресений, как расслышал из-под стола Вика (ему уже исполнилось восемь, ну и что, из-под стола все равно было слышнее и понятнее), Дедик-Лёдик ввалились сами не свои от восторга. Сегодня они нашли не игрушку, не обезьянку, а отыскали в Киеве настоящий булгаковский дом Турбиных.

Оба любили пьесу «Дни Турбиных» и прекрасно себе представляли описанные Булгаковым здания: Первую, или Александровскую, гимназию, красно-черный университет, магазин «Парижский шик» мадам Анжу, двери с колокольчиком, то есть «Гастроном» на Театральной. Но не знали, который дом на Андреевском спуске принадлежал Турбиным. Пока в шестьдесят шестом году в «Художественной литературе» не опубликовали романный вариант — «Белую гвардию», где открытым текстом было пропечатано, что номер дома — тринадцать.

В первое же воскресенье дедик и Лёдик двинулись на Андреевский спуск. Лёдик потом описал этот день на страницах «Нового мира»:

Войдя во двор, позвонили в левую из двух выходивших на веранду дверей и у открывшей немолодой дамы-блондинки спросили, не жили ли здесь когда-нибудь люди по фамилии Турбины. Или Булгаковы.

Дальше дед, умирая со смеху: дама удивленно посмотрела на пришедших и сказала, что да, жили, очень давно, вот именно здесь, а почему вдруг это интересует? Тогда Лёдик сказал, что Булгаков — знаменитый русский писатель и что все, связанное с ним…

На лице дамы выразилось еще большее изумление.

— Как? Мишка Булгаков — знаменитый писатель? Этот бездарный венеролог — знаменитый русский писатель?

Как писал Лёдик, «примечательно, что даму поразило не то, что бездарный венеролог стал писателем (это она знала), а то, что стал знаменитым».

Так ненавидевший пошлятину Лёдик, по сути дела, поспособствовал тому, чтобы Булгаков окуклился в этнографическую ляльку в национальном вертепе украинцев. Эх, перекосило бы покойника, услышь он, как его величают «видатным письменником Михайло Офанасьевичем». Хотя, с другой стороны, и Гоголь что бы ответил на лубочное обращение «Мыкола»? Напрасно Лёдик в свое время смахнул с булгаковских мест пыль.

А в другой раз Сима с другом тоже пришли взбаламученные, но не радостно приподнятые, как после булгаковской находки, а охрипшие и злобно всклоченные, то есть в первую очередь Лёдик. Разогрет после драки и даже лих был Лёдик, с сорванным голосом (проорал полчаса перед толпой без микрофона), а дед еле волочил ноги. Вика пробыл под столом всего-то не более десяти минут, после чего мама Лючия, вообще в последний свой киевский год пребывавшая в нервном тонусе, наклонилась и гневно погнала его в маленькую. Но тут же ввалилась куча званых и незваных гостей, так что Вика остался в большой комнате беспрепятственно.

Владимир Плетнёв в тот день стал главной фигурой первого митинга в Бабьем Яру. Шестьдесят шестой год. Двадцать девятое сентября. Сам собой организовался митинг, приуроченный к двадцатипятилетию расстрела. В Яр они тогда приехали в уже намоленное интеллигенцией место. На дальний берег оврага. Не на низкий, куда немцы гнали обреченных, а на высокий и обрывистый, где еврейское кладбище. Там была немецкая батарея. Немцы выворотили и снесли большинство памятников для расчистки сектора обстрела.

Украинцы по части памятников тоже потрудились. На сохранившихся, большей частью поваленных плитах были нацарапаны матерные слова и «бей жидов». Виктор помнит, как валялись еврейские надгробия-деревья с обрубленными бетонными сучьями. Многие плиты, прочел он впоследствии, были использованы в сорок третьем году, в сентябре, когда немцы заметали следы и заставляли узников Сырецкого концлагеря сжигать на этих плитах разлагающиеся трупы.

Вот такой с кладбища получался неприглядный вид. Не лучше и с улицы Мельникова — той самой, по которой гнали колонну в Яр. Ни там, ни там не стояло памятных знаков. За двадцать пять лет власть не удосужилась даже табличку поставить. От кромки оврага и далее во всю протяженность расстрельного рва тянулась мусорная свалка, гора отбросов. Гнилое тряпье, колеса, шины, бутылки-банки. По оврагу ползали люди в поисках золотых коронок, колец, сережек. Это видели с кладбищенского обрыва митингующие.

Пришедшие немели, опускали головы. Лёдик выступил перед этой громадой смотревших в землю людей.

Лёдик потом на радио, уже в эмиграции, вспоминал об этом митинге: «Люди плакали, было много цветов. Я сказал несколько слов о том, что здесь должен стоять памятник. Потом выступил Дзюба с хорошей, умной, горькой речью, что пора положить конец взаимной нелюбви украинцев и евреев. Слышно было плохо, микрофонов у нас не было. Появилась милиция. То, что сняли киношники, у них отобрали».

На митинге, кроме Владимира Плетнёва, говорили и украинские писатели Дзюба, Антоненко-Давидович и еще кто-то. Прочих имен Вика не запомнил тогда. Плетнёв перед тем звонил в Москву писателям и правозащитникам Войновичу, Феликсу Светову, Якиру. Велась съемка. Снимали Гелий Снегирев и Рафик Нахманович. От съемок уцелело несколько кадров — Лёдик с перекошенной улыбкой и папиросой в углу рта, в светлой спортивной куртке, идет на камеру от драного штакетника. Остальную пленку реквизировали дружинники. Двухминутный обрывок бобины зажевался в ротацию. Это и были те кадры, что сохранились. Люка, зашив в отворот шубы, вывезла их в шестьдесят седьмом в Париж. Больше ничего не протащила. Лёдикину речь у нее нашли в чемодане. Брестские таможенники, спасибо, просто отдали провожающим. Не пропустили, но скандала не устроили и даже не составили акт.

Рукопись речи уцелела и прежде, ее не реквизировали у Плетнёва при обыске, потому что она всегда хранилась у Жалусских. Не случайно. Ведь в речи говорилось о родителях деда и обо всей расстрелянной в еврейском рву семье.

Лючия Жалусская, когда уезжала вместе с Викочкой в шестьдесят седьмом во Францию, положила на дно баула этот текст в старом номере «Правды». Она надеялась, что «Правду» с передовицами о Вьетнаме не будут ворошить. Тут-то мама и просчиталась! Развернули и протрясли именно из-за Вьетнама, недоумевая, с какой же целью этот официоз на Запад везут.

Вот тогда, надо думать, и оформилась окончательно мамина программа, мысль, сверхцель. Превращать самиздат в «тамиздат». Грамотно вывозить, вытаскивать в свободный мир, публиковать тексты и документы, начиная с истории полузабытых миром жертв. Кузнецовский «Бабий Яр» в журнальном кастрированном виде незадолго до того вышел в «Юности». А полностью опубликовать без купюр можно было только на Западе. И страстный плетнёвский текст тоже мучил Лючию. Предать печати, гласности — это был ее долг и перед затравленным Лёдиком, и перед убитыми дедом и бабушкой, дядьями, тетками, малолетними двоюродными братьями и сестрой. Перед теми уничтоженными, кто лежал под палыми листьями, втоптанный сапогами, размытый грязевым селем, залитый кирпичной пульпой, вкатанный в асфальт. Девять грудочек костей, неотомщенная кровь, в каждой капле — наше семейное ДНК.

Добравшись до бабушки Леры в Киев в восьмидесятом, Виктор вперился в эти листки: все цело! Все, что говорил Лёдик в день, когда впервые вообще публично было сказано про затаптываемую память Яра. Вика аккуратно завязал рафинадного цвета папку, вопросительно глянул на Леру — та кивнула — и положил в один из коробов, которые родители Антонии обещали переправить из Советского Союза в Италию. И переправили. Хотя Антония пропала, исчезла, покинула Вику. Но обещание, данное Виктору, господин Сарту сдержал. Также низкий поклон транспортной фирме «Скарабеи». Скольким журналистам и коллекционерам Скарабеи помог в те годы экспортировать книги, картины и подборки документов.

А Антонию тоже, что ли, Скарабеи тайно вывез? В тюке, в ковре, контрабандой? Куда Антония исчезла, не оставив следа, в последний день Московской олимпиады, будто медведь ее прихватил с собой в поднебесье? И вся семья Антонии куда улетела? Они не подали признаков жизни больше никогда.

Спустя несколько лет Вику в университетском коридоре остановил Мартино, библиотекарь славянской кафедры, и сказал, что Виктора на славистике давно дожидаются короба.

Вика взял со стеллажа папку. Посерела, потеряла блеск. Напитались пылью шелковые тесемки. В папке крохкие страницы. До чего кислотная бумага выпускалась в Союзе. Единственные документы, которые до сих пор в добром здравии, — те, что печатались на роскошной, не поступавшей в продажу меловке, импортировавшейся из Финляндии и распределявшейся среди членов правления Литфонда. Да еще была тонкая голубоватая бумага из «Бон марше», которую специально ввозили в СССР французские визитеры, чтобы частенькими строчками на ней, через один интервал, советские бунтари настукивали сочинения. Потом ее в нательном белье прятали — через таможню проходить.

В руках, однако, порыжелый документ без изысков, на обыкновенной. Третья закладка копирки. Это все Лёдик вместо нас. Дед ведь ни строки о том не смог из себя выдавить. Бэр тоже о расстреле в Яфеевке молчит до сих пор. О себе говорить невозможно. Плетнёв теперь, через тридцать один год после смерти, посылает мне для моей скорби свои слова. Он нашел интонацию. Молодец был старик. Не старик тогда.

Три дня их уничтожали — 29 сентября, 30 сентября и 1 октября 1941 года. Говорят, что в эти три дня было расстреляно 70 тысяч человек… Из них только один человек спасся — Дина Мироновна Проничева, мать двоих детей.

…Вика помнил Проничеву. Она была актриса театра кукол. Платье креп-жоржетовое, тон задорный, крепкий бюст облеплен шелковыми вытачками и пахнет ландышевым одеколоном (или ландышевыми каплями?). Дина тормошила маленького Вику, потыкивая пальцами-гвоздиками сверху-снизу-слева-справа в живот. Показывала, как внезапно исчезает на ее руке палец, будто откушенный. Вика выл от ужаса. Палец тут же отрастал. Жил отдельной жизнью какой-то носовой платок с завязанными углами, он же ушастый заяц, и он же — охотившаяся за зайцем лиса.

Дед дружил с Диной и с театром кукол, нарисовал к двум спектаклям декорации. Театр был слева по Мало-Васильковской — бывшая хоральная синагога, выстроенная по проекту Шлейфера Лазарем Бродским. Ближе, правее, была другая, выстроенная братом того Бродского, Львом, для бедных евреев. Она стала «Кинопанорамой». Пролетая мимо этой, заворачивал вниз и со скрежетом низвергался по склону менестрель Викиных ночей, золотого цвета трамвай.

Проничева — единственный человек на весь мир, — писал в послемитинговом очерке Лёдик, — который мог рассказать и рассказал о том, что же происходило в этом глубоком овраге на окраине Киева. Какая сила, какая мера злобы может довести людей, которые принимали участие в этом убийстве, до того, что свершилось? Ни один зверь, самый лютый, не издевается над своей жертвой так, как человек над человеком… Зверь хочет есть, защитить своего детеныша, садизм ему неведом. Евреев Бабьего Яра, стариков и детей, перед тем, как расстрелять, били палками, раздев донага…

Когда я, почти двадцать лет спустя, пытался заикнуться о памятнике на месте расстрела (чуть не написал «зверского», но тут же спохватился), на меня смотрели как на полоумного: «Какой памятник? Кому? Памятник ставят героям. А здесь — люди добровольно пошли, как кролики в пасть удава…» И тут же был отдан приказ — Бабий Яр замыть. Чтоб не осталось следа его…

Вика помнит: навалило в дом народу — некуда сажать. Телефон от прослушки укутали Викиной цигейковой шубой. Пришли выступавшие на митинге архитекторы и скульпторы, Ава Милецкий, Ада Рыбачук и Володя Мельниченко, авторы запрещенного проекта Бабьего Яра. Дед только молчал и слушал, с глазами, повернутыми внутрь. Ведь это дедовы, а не Лёдикины отец и мать и сестра матери с малышами лежали на дне оврага. Тот факт, что он, Вика, правнук и племянник расстрелянных, смог-таки народиться на свет, это чистая непредвиденность. Не было бы ничего. И не родился бы Вика. Если бы не ринулась перед самым приходом немцев юная бабушка Лера с маленькой Люкой на руках в обратную сторону, в сторону вокзала, по отвесной Софийской улице.

В книге судьбы им было посчитано гибнуть с остальными ста пятьюдесятью тысячами евреев Киева. Кто мог рассчитывать, что Лера не пожелает выполнить предписание? Остальные евреи вели себя послушнее.

Моя дивная, отнятая и отторженная при жизни бабушка Лера. Моя украденная у меня мама. Но я родился! И ими насладился! И до пятнадцати лет жил, понимая, что они у меня есть.

А ведь по тому расчету обе должны были в землю лечь еще в сорок первом. И с ними должна была зачеркнуться вероятность, что рожусь я. Они приговорены были с голыми трупами киснуть в глине Сырца. Почетным правом существовать располагал во всей нашей семье один только дед. Ему разрешалось привольно и сохранно гулять по прекрасной войне, под бомбами, грудь под пулями, по-над минами, перед танками, без прокорма, без согрева, но все-таки — в удалении от жуткого угла Мельникова и Дорогожицкой, от щирых хлопцев-полицаев, от прикладом в спину, от «та роздягайся, курва, скильки раз говориты! ложи спидницю сюды, а взуття вон в оту кучу!». Словом, от Сырецкого леса и Лукьяновки. Симе уютнее было даже в наступившем стремительно, после окружения, нацистском плену — где вообще-то тоже прикладом в спину, и прикладом в зубы, и один раз в день баланду льют в обрезанный затылок от противогазной маски — у кого эта маска есть, — и, не позволяя дохлебать, выкликают на расстрел, и вышвыривают из шеренги отобранных, оставляют неубитым голубоглазого, не семитской внешности, одного на четыреста расстрелянных. И потом рвется в клочья на лопатках спина о колючую проволоку при побеге.

И хотя шансов уцелеть у деда было мало, однако все-таки во много раз больше, нежели у тех, кто в начале сентября чаевничал на Мало-Васильковской и на Рейтарской, мирком да ладком, у окна-фонаря, на плюшевообитых стульях. Кто спокойно разливал кипяток у себя в родном дому на фоне плотного затемнения из синего полукартона. То есть у его родителей и родни, стариков, детей, невоеннобязанных «жидов города Киева». Дед упрятался в войну на второй день после ее объявления. Вот и сохранил шкуру, ать-два, ать-два. А те продолжали благодушествовать за вечерним столом, крытым гарусной скатертью, выплетенной Мойрами. Роковой абажур с помпошками разглядывал последние бульоны с фасолью, куриные ножки, гоменташи и аусгемахты, а также некошерные, стряпанные неверующей прабабкой Шифрой-Софой творожнички и блины.

Никто никому не расскажет, как провели они (и остальные, кто пошел туда утром) последнюю ночь с 28 на 29 сентября, Софа и Наум, Фаня и ее дети. Ясно, что на круглом столе в середине валялась расправленная повестка «Все жиды города Киева и его окрестностей должны явиться… Взять с собой документы, деньги и ценные вещи, а также теплую одежду, белье и пр. Кто из жидов не выполнит этого распоряжения, будет расстрелян».

Что они говорили, читая этот сюрреальный набор слов? Как комментировали, какие звучали грустные остроты? Евреи же не могут без прогнозов — какие они прогнозы выдавали? Не могли же говорить друг другу «нас там голыми разденут и расстреляют всех». Что-то другое они, надо думать, друг другу говорили. А что? Как они рассуждали — зачем требуется в комплекте теплая одежда и «пр.»? Как они укладывали это «пр.», увязывали? Как это все совершалось, черт, черт?

Документы не сохранились, вещи не сохранились. Люди, само собой, первым делом не сохранились. Не у кого после войны было узнать детали. Соседи умыкнули последнего информанта — розовый абажур.

А Лера спаслась, да. Она упрямо побежала, потом пошла в другую сторону — не на Сырец, а к вокзалу. Вышагивала по рыжим листьям, в правой руке чемодан, на левой висела Люка, обнимая целлулоидного пупса. За ними, не поспевая, плелись Лерина пожилая мать и прихваченная с досадой — а как без них ехать! — неприспособленная жена арестованного брата и ее толстенькая дочка.

Почти не было надежды найти способ отъезда. Почти не было шансов.

Как сумела Лера прорваться на оцепленный вокзал сквозь заслон? Это были дни массового исхода из бросаемого Киева. Она, не имевшая ни подорожной, ни путевки, ни повестки.

На вокзале роились толпы. Люди или лежали, или бежали. Спокойно не шел никто. «Где эшелон „Киевволокна“? А „Транссигнала“?» — спрашивали у нее на бегу. «Где эшелон „Ленинской Кузни“, не знаете?»

И хватало же ей мускульных сил отодвигать одну за другой двери переполненных теплушек. Все задраено, ни в одну не пускали. Однако в последний покидавший город поезд Лера все-таки села на ходу, и вволокла своих, и отбила для них пятачок замусоренного пола. Беззаконно, не имея командировки. Только просроченный продовольственный аттестат (нового ждать было неоткуда — Сима пропал без вести) и заклинание: «Мой муж — фронтовик!»

Подействовало.

Лера, единственная из семьи, из всех родственников и знакомых дерзнувшая изменить тому, что погубило народ ее. Надо было быть ею, Лерой, чтобы отважиться выйти из скорбного стада. И еще, добавим, она сумела сохранить и прокормить в войну не одну себя — пять душ. Невестке с дочкой средств проживания не полагалось, как жене «врага народа». Бабке, тоже жене «врага народа», — пенсионные крохи. А у нее самой, Леры, как только получила на мужа извещение «пропал», отобрали аттестат.

Вика сказал себе — ты ведь знаешь, как она неординарна. Ты помнишь каждое ее слово. Так садись, запиши, пока Альцгеймер не подобрался и к тебе.

Лера — та рассказывала! В очередной раз демонстрировала, что она — над нормой. Бэр вот не мог связать двух слов. Он побывал во рву. В другом, не в Бабьем Яру. Но одинаково раздевали и расстреливали и в Яфеевке, и на Бронной горе, куда вывезли брестское гетто, и в Жабинке, где (читали они в архивной рукописи) …

…расстреляли восточников и где какая-то спасительница из местных успела увести из-под расстрела детей Песи и Гольдфарбов. На следующее утро был я на том месте и видел на траве и на ветвях разорванную женскую и детскую одежду. Едва присыпанная землей яма вздулась, большая трещина легла по диагонали, а посередине пенилась кровь, которую тяжесть земли поднимала по трещинкам вверх.

О Белзеце. О душегубках Треблинки. О забитых дубинками в Литве, о повешенных вверх ногами в Понятове. О расплющенных танками в Кривом Роге. О сброшенных в шахту в Краснике. О затравленных собаками в Ясеноваце. О запытанных в Штутхофе.

Кнут! Сверло в живой череп! Паяльные лампы! Ледяные ванны!

Найди, что способен, Вика, разлепи уста слов, засыпанные землей.

Бэр: «Я сам писать не могу. Могу вот только печатать чужое вот. По крохе разыскивать, восстанавливать».

Значит, за них пусть выскажутся документы. Найденные в спецхранах, отреставрированные, с восстановленными купюрами.

Кому судьба готовить их, сопоставлять, вести поиск? Чей это долг?

А чей же, как не мой, сказал себе Виктор.

Сказал… и унесся мыслью куда-то в иную степь. С речью Лёдика в руках добрел до чугунного барьера. На решетке у соседних дверей хлопало и моталось одеяло в резкую шотландскую клетку. Клетка сочетала в себе равное количество красного, зеленого, желтого и синего. Виктор думал, до чего неприятно, когда всего в смеси поровну, ни один цвет не подчеркнут, ни одно сочетание не выделено. Результат агрессивный, давящий. То ли дело, когда есть цветовая доминанта. Когда понятна идея и виден вкус. Тогда это искусство.

А звонок Жабовой Змейки прост и груб, как вот эта шотландская клетка. Даме из «ЗоЛоТа» плевать, до чего Виктору сейчас несладко. Ей бы только интерес к своему товару раздуть.

Впериваясь в печатный лист, но не видя написанное, Виктор следил, как в волшебной коробочке памяти разворачивается рельефный, полный запахов, звонкий эпизод. В годовщину Бабьего Яра в сентябре шестьдесят шестого Симе и Лере было по пятьдесят три, Вике восемь. Внучонок был им сыном. Наконец обретя покой, наново обустроив дом, дождавшись из всех пленов и после всех геройств живого и даже не израненного мужа, Лера получила вдобавок ко всему еще и от дочери «на поиграться» розового Вику — новенького ребеночка, благодать!

В те годы Лера цвела даже ярче, чем в молодости, с ладной фигурой, сияющей кожей, пышными волосами, с медным браслетом (один целитель в Пуще-Водице продавал от давления) почти у локтя на округлой руке, в присланной с оказией бруклинским кузеном двойке цвета «яффский апельсин» и с янтариками на шее. Она чудесно выглядела, Лера, когда выплыла в коридор встречать распаренного, в багровых пятнах на щеках Лёдика и вялого, окаменевшего мужа.

В доме готовили обед. Две поздние мухи не упаслись от Лериного полотенца. На паркете лежали их тихие тела. Пахло варившейся кукурузой, видимо, последней в этом сезоне. Вика как раз размышлял — свистнуть ли с блюда нежный ломоть огурца или будет заметно.

Поняв, что с ними было, Лера осадила Лёдю и Симу на диван, внесла с кухни нарезанную селедку и полбутылки «Столичной», бедром к дивану двинула круглый с гнутыми ножками стол. Вика тут же внырнул под низ и из-под бахромистой скатерти впиявился ухом в голоса, добела раскаленные волнением, ненавистью, бедой. В комнате множились гости, стайками, куча незнакомых. И хотя Вика не понимал трех четвертей разговора, эмоция перетекала, накал передавался, и сердце дико скакало в середине его цыплячьей груди, аж стискивало гортань.

Примерно так же перебрыкивало это сердце и сейчас, в Милане, на чугунной балюстраде, при мысли, что, может, записи деда об этом вечере сегодня выставляются на аукцион неожиданно прорезавшейся болгаркой.

А если болгарка не перезвонит?

Почему не перезвонит, урезонивал себя Вика. Ей ведь выгодно перезвонить. Единственный покупатель, с которого можно будет содрать любую цену, — именно он, Виктор. А он уплатит и наконец прорвется в кулисы истории, до сих пор известной только по скудным отчетам!

А вдобавок (чем не шутит черт) вдруг ему откроется, какую же ему самому полагалось бы носить, вместо Зимана, фамилию.

Вдруг у деда там указано, кто был в действительности его, Викиным, никогда не существовавшим или же испарившимся как призрак отцом?

Полки в коридоре, первая, застекленная, заветная. Вика с нежностью принял в ладони с полки книгу деда (фестончатый от обтрепанности супер, чистый лоб пинтуриккиевского отрока на фронтале обложки) и открыл ее:

От автора

Весной 1945 года мне выпало счастье участвовать в спасении от гибели бесценных сокровищ Дрезденской галереи…

Глава первая

…Горело сразу со всех сторон.

Все скрылось в черном дыме.

Колокольни с грохотом рушились в прах,

И пламя вставало над ними.

Генрих Гейне, «Германия»

Выпали желтоватые листики, карандаш. Дед, что мог, писал чернильным карандашом (фронтовая привычка):

Пришлось ввести новую технику. Трупы больше не стали подымать на поверхность, солдаты сжигали их огнеметами на месте. Стоя над убежищами, солдаты просто пускали туда струи огня…

Вика знал, он уже работал над этим — сам закладывал в томик, отсканировав предварительно, эти пометки деда. В книгу они по каким-то идейным причинам не попали.

Бомбардировка Дрездена 13–14 февраля 45 года. Бомбер комманд — оперативный фильм номер 257. 1, 2 и 6 группы атакуют Дрезден. Эскадрон 463, командующий Ланкастер, пилот ф. лт Скелтон, высота 14 500 футов, время 01.28½ — 01.37 hrs. Overbombing. Хрестоматийный пример овербомбинга. Там было много беженцев, отходивших по мере приближения Восточного фронта.

Вписанные на задний форзац той же книжки рукой деда строки:

Воспоминания итальянского военного, имя не указано (перевод Жориньки Брейтбурда 1965 г. по просьбе Эренбурга):

Свою удачливую судьбу Дрезден мог приписать своему на редкость мирному характеру: там были госпитали, пивные фабрики, пищевые производства, центры санитарных поставок, фабрики музыкальных инструментов. Все это не имело отношения к войне. Госпитали. Сотни и тысячи раненых как с Восточного, так и с Западного фронта.

Ночами слышался монотонный гул вылетавших на задания бомбовых эскадрилий.

«Хемниц утюжат сегодня», — говорили мы друг другу и воображали, до чего классно быть в одежке этих молодых блестящих летчиков, с их сияющими циферблатами и начищенными прицелами…

И подклеен листок с цитатой вообще уже непонятно откуда:

В городе было вдвое больше людей, чем полагалось этому городу.

Из мужчин были только ветераны в больнице, слепые, инвалиды.

Слепые пытались ухаживать за безногими. Когда началось — начали это англичане. На следующий день прилетели и американцы. Более 1300 «летающих крепостей» разнесли в руины город. Американцы превратились в зверей. «Как вам удалось стерпеть запах кипящей мочи и горящих детских колясок?» — спрашивал, вернувшись домой, у боевых товарищей просидевший бомбежку в дрезденской бойне американский военнопленный летчик.

Через три дня в центр вошли те, кто искал трупы. Одного тазика хватало на прах девяти — десяти людей, потому что люди стали крошечными. Не было возможности рыть отдельные могилы, живые устроили для погибших громадные погребальные костры.

Как раз промышленности-то урон был нанесен крайне незначительный, и железная дорога опять заработала через три дня. Тем не менее в городе погибло за три минуты сто тысяч человек.

Да, а вот — уже официальный печатный текст — начало книги деда.

Дрезден.

Шофер с трудом ведет машину по извилистым узким проездам меж груд обгорелого, хрустящего под колесами щебня. Из-за поворота навстречу вырывается мотоциклист. Поравнявшись с нами, он резко снижает скорость и, махнув рукой, успевает крикнуть:

— Сикстины в Дрездене нет!

И уносится дальше, оглушительно треща, окутанный облаком рыжей кирпичной пыли.

Это капитан Орехов из штаба дивизии. Еще неделю назад, сидя на обочине дороги, мы с ним промеряли по карте расстояние до Дрездена, говорили о предстоящем большом наступлении и о том, что может произойти с Дрезденской галереей, если в городе завяжутся уличные бои.

Капитан был большой любитель живописи и знал в ней толк. Он раздобыл где-то туристский путеводитель по Дрездену и носил его в своей планшетке. Мы восхищались великолепными фотографиями и несколько раз возвращались к тому листу, где был изображен Цвингер — музей-дворец, место, известное всему миру. Мечтой капитана, да и моей, было посмотреть «Сикстинскую мадонну» Рафаэля.

Дальше Вике и читать-то незачем. Он помнит эти страницы с детства. Как романы про пиратов и путешественников. Капитан Орехов исчез из сюжета, затерялся где-то в штабе. На самому себе данное лихое задание по разминированию местности, нафаршированной десятками динамитовых шашек, кишащей неразоружившимися гитлеровцами, ну или вервольфами Прейцмана, с пятью саперами, полуторкой и двумя канистрами солярки в первую ночь вышел Сима Жалусский, тихий киевский художник, совершенно не башибузук, несенсационное существо.

Сам себе задал опасную работу, добился разрешения рискнуть и выехал в ночь.

Что же, он был так отважен? Так охоч до рубки, гона, лета во весь опор?

Какое там! Штафирка, интеллигентный еврей, домашний, хоть без картавости и без очков. Не мелкий, скорее жангабенистый. Но склонный, как Вика помнит, в послевоенной жизни к ношению берета с хвостиком. Гегемоны-однополчане от него подвигов не ждали.

Следующий текст — рапорт Жалусского, поданный в Центральный Комитет Коммунистической партии по свежим следам его действий в Дрездене, в 1946-м. К сожалению, отсутствует важное дополнение: почасовая хронологическая роспись, которая, судя по приписке деда, была в свое время составлена и приложена к рапорту. Кто знает, сколько ценных фактов содержалось там. Роспись была непосредственно привязана к знаменитой немой карте, по которой и копали они. Карта вся полна аббревиатур, и совсем не каждую удается объяснить. Вот теперь! Теперь есть надежда, что роспись и расшифровка карты отыщутся в составе болгарского лота!

Дед начинает свой рапорт с места в карьер:

8 мая 1945 года, по окончании боев, я решил посетить территорию Цвингера. Увидев руины Цвингера, разрушенного бомбардировкой англо-американской авиации, я заинтересовался судьбой находившихся ранее в нем произведений искусства. В тот же день мне удалось найти бывшего научного руководителя музея скульптуры «Альбертинум» — д-ра Георгу Ранкинг. Я настойчиво просил (последние два слова зачеркнуты) предложил ей сообщить мне все, что ей известно по этому поводу. По ее словам, она знала лишь о местонахождении скульптур «Альбертинума» и была, кроме того, осведомлена о приказе гауляйтера Саксонии Мучмана, в соответствии с которым все экспонаты в случае реальной угрозы обнаружения должны быть взорваны. Я потребовал указать мне местонахождение скульптур, что она и выполнила.

Это было секретное хранилище — тупик, прорытый под Эльбой, вход в который был наглухо замурован…

Первое время действовали по наитию. Командир батальона Перевозчиков злился, зачем у него забирают бойцов. Выделил после долгих переругиваний трепаный саперный взвод, где в строю оставалось пять человек. С ними дед и поехал в направлении юг. Разъяснял задание по дороге, все больше про картины, искусство. Солдаты рвались на Берлин и допытывались, далеко ли до Рейхстага, хотя ни один не знал, что это слово означает. Огонек фонарика ерзал по двухверстке. Бойцы покуривали, пожимали плечами.

Картины были нацистами эвакуированы — куда? Не употребили ли их бегущие фашисты как валюту? А может, переезды и бомбежки нанесли коллекциям сильный урон? В каких они хранились условиях — поди, не в идеальных? У начальника отдела по делам музеев саксонского минкульта, Артура Грефе, Виктор недавно читал: «Со стен и потолка известняковой пещеры постоянно капало, воздух был спертый, температура была лишь немного выше нуля».

Часть картин лежала навалом в сыром подвале без упаковки. Другая в ящиках, но под водой в затопленной штольне. И зачем ее затопили? Может, попросту собралась от дождей вода? Сикстина стояла в деревянном коробе в каменоломне без охраны. Много картин было свалено в старинном замке Кенигштайн в прожаренном солнцем невентилируемом чердачном пространстве. Вдобавок многое было заминировано и от неосторожности обещало взорваться в любой момент. В подвалах Цвингера, которые никто не «прослушал» миноискателем, обнаружились люки с фаустпатронами.

— Когда я брался искать, — рассказывал дед маленькому Виктору, — я даже предположить не мог. С людьми я по себе, по отцу и маме, по опыту войны уже знал, как немцы обращаются. Но с искусством…

В общем, Жалусскому приходилось действовать точь-в-точь как в сказке:

— Ступай ищи то, не знаю что. Главная мысль — только пусть не мешают. У кого мне было получать разрешение? Я совсем осатанел. Работал и работал, не ел и не спал. И почти не размышлял. Все, что мог, отыскал и вырыл. Перевез в батальон. Когда картины-статуи были почти все уже в надежных местах, тут меня захватили и потащили в инстанции. Допрос по всей форме. Чудо было, что тогда же сработал рапорт маршалу Коневу, поданный накануне. Без объяснений привезли обратно на квартиру, дали три часа побриться, побаниться, одежу погладить, заставили крутнуться и сняли прилипшие ниточки — к маршалу едешь-де. Маршал лежал в ванне под горой белой пены. Ну, это было как на прием к господу. Даже, кстати, по военному времени к господу угодить у любого из нас имелось значительно больше шансов, чем к маршалу.

Мушкетерская бравада неожиданно удалась. Сима предстал, стесняясь, пред очи командующего фронтом. Бредовое, единственно правильное поведение. Ибо нижнее начальство не понимало и не хотело ничего. А наверху наконец, бац, дотумкали коневские штабные, что открывается уникальная возможность себя выпятить, ордена и героев получить. Кой-кто явно смекнул тогда же — погреть руки жадные.

Ведь ювелирная коллекция «Зеленых сводов» — «Грюнес Гевёльбе» — содержала тысячи раритетов, кубков-наутилусов, медалей, шахмат из перламутра. Бессчетные золотые фигурки с эмалью. Чаши с бриллиантами работы Динглингера, нефритовые панно. Резную яшму. Там были мавры с личиками из черных жемчужин, ширмы китайской работы. Там были вышивки серебряными нитями, скань, финифть, распятия, кинжалы, опояски.

А в коллекции Цвингера — малые голландцы, мифологические сценки шестнадцатого века на меди, лицевые портреты Доу. Легко помещавшиеся в планшет.

Что творилось в штабах в ту неделю, покуда дед мотался по штольням и погребам, Вика даже и вообразить не пытается. Он сопоставлял свидетельства тех, кто прибыл скоро, но все-таки не в первые дни. Даже ранние публикации, даже по горячим следам, уже были неточными. А дальше, под гнетом официоза, перепубликовываясь и редактируясь, реляции набухали гнилой неправдой.

Кто отслеживал? Где учитывалось?

Чтобы хоть мало-мальски через всю эту официальную брехню дело понять, нужно быть сыщиком. Спасибо, Виктор у отчима Ульриха напрактиковался в сыщицких упражнениях. Ульрих Зиман до сих пор слывет лучшим из лучших расшифровщиков. Жаль, что Ульрих старый, брюзглый, скорбный, что ему уже восемьдесят пять.

Ладно, о деле. С двадцатых чисел мая в Дрезден из Москвы двинули работников трофейных бригад. Срочно присваивали барышням майорские звания. Погоны со звездой. Сима, натурально, должен был в полную оторопь прийти, когда они набежали. Но его реакция уже не имела значения, потому что примерно тогда же, когда они все на Дрезден посыпались, Жалусского отстранили. Выкликнули по начальству и дали ему понять, что работу он сделал, добро, а моральный уровень армии регулировать — не его забота. Ни к каким наградам не представят — пусть, зараза, вообще говорит им спасибо, что цел.

Майор Наталья Соколова, советская искусствознавица, честь ей в общем-то, не стала, припоминая, слишком уж сочинять. Например, она достоверно написала, кто и когда прибыл. То есть что из Москвы прибыли гораздо позже:

Полковник Курганов, начальник штаба фронта, сказал: «Советская армия… опередила вас, спасла неоценимые сокровища, теперь ваша задача охранять их».

Это написала Соколова в журнале «Искусство» в шестидесятом году.

Виктор пролистнул ее статью.

В двадцатых числах мая…

Дед начал свою самодеятельность восьмого, помнил Вика.

…прибыла бригада Комитета по делам искусств в составе: Рототаев, Чураков (реставратор), Григоров (сотрудник Комиссии по охране памятников)… Началась перевозка в Пильницшлосс картин. Маршалу Коневу мы рапортовали, что прибыла комиссия из Москвы. Маршал улыбнулся и говорит: «Поздновато, Советская армия опередила вас». — «За Советской армией не угонишься, товарищ маршал».

Кто же была эта «Советская армия», о которой по-доброму улыбнулся маршал (а перед этим — полковник Курганов)? Было ли у нее лицо, имя, звание? Маршал Иван Конев, директор Дрезденской коллекции Герман Фосс и многочисленные очевидцы отвечают, каждый в собственном мемуаре: эта армия была — Семен Наумович Жалусский, младший техник-лейтенант, художник из Киева, доброволец, окруженец, чудом прошедший фильтрацию после побега из нацистского лагеря военнопленных, вернувшийся в строй, откомандированный на передовую, оказавшийся в разрушенном Цвингере по случайности и которому, собственно говоря, розысков никто не поручал.

Как рассказывала Виктору мама, а также и бабушка — и документы твердили о том же, — Жалусского потом опять вдруг выдернули пред начальственные очи в пятьдесят четвертом. Пригласили на собеседование не куда-нибудь, а в ЦК. И вернулся он, мотая головой и пожимая плечами. Опять садись и докладную записку им пиши!

После войны военную тему, вследствие сталинского вето, решено было замять. Десятилетие Победы не праздновали. Вообще не праздновали Победу до шестьдесят пятого. Отобрали у фронтовиков те небольшие деньги, что полагались за ордена. Ничего существенного на военную тему за те годы не смогло пробиться, кроме полюбившейся Усатому плетнёвской «Линии огня». Потом, когда начал набирать силу Хрущ, когда в пятьдесят шестом его доклад о преступлениях коммунистического режима расколол общество, стало ясно, что склеить общество обратно способна только она, война, с ее драматизмом и жертвенностью.

Киношники, художники подступились к военной теме. Цензура по инерции препятствовала всему «необщему». Даже «Заставу Ильича» из-за разговора с убитым на войне отцом до шестьдесят пятого не пускали в прокат. А потом заставили Марлена Хуциева убрать изможденного отца — Майорова, переснять лучший в фильме эпизод, на сей раз с откормленным слащавым Прыгуновым.

И тем не менее ощущалось, что власть по шагу-полшага меняет курс. Было решено провести выставку заграбастанных дрезденских картин. Воспеть геройский и благой замысел спасения, якобы задуманного для возврата картин в их старый дом. Советская армия чтоб оказалась благодетельницей человечества. В те годы возвратили полтора миллиона произведений искусства, из них шестьсот тысяч дрезденских: Цвингер, «Грюнес Гевёльбе», Исторический музей, Кабинет гравюр, Скульптурное собрание, Коллекцию фарфора и Монетный кабинет.

С Симы стребовали новый рапорт. А потом дали понять: он как раз и может создать нетленку, где был бы увековечен поиск дрезденских сокровищ и благородное их возвращение. Писать от первого лица. Государственный антисемитизм вроде бы тогда маленечко поприглушился.

Первый рапорт, сорок шестого года, свеж. Его явно составлял человек, только что вернувшийся с разбора развалин. А во втором, пятьдесят пятого, чувствуется, что десять лет миновало. Формулировки отчеканились. Простодушное «я» заменилось дипломатическим «мы».

Взять детгизовскую книгу Жалусского «Семь ночей», видно: это почти текстуально повторенный второй рапорт, плюс некоторое авантюрное упрощенчество, плюс просветительская пропитка. О каждом из художников вставлен популяризаторский экскурс. Розыск шедевров стал триллером. Об искусстве тоже рассказано живо и ярко. Книга «Семь ночей» на фоне тогдашних стандартов впечатляла порядочностью и талантливостью. Тогда не замечалось то, что видит Виктор сегодня: недоговоренностей не меньше, чем прямизны, а победная патетика коробит.

— Представляю, как давили на деда, редактировали, резали, — буркнул Вика. — Даст-то бог, узнаем подробности из болгарских дневников.

За книгой вышел и фильм, снова упрощающий, почти пропагандистский, с любовью и с гэдээровской кинозведочкой. Он был назван «Пять дней и ночей». Почему не семь, как в книге? Во избежание библейских аллюзий, видимо… Далее. Еврей не должен был быть организатором и героем: потому Жалусский преобразил себя в русского «Леонова». А так как якобы выполнялось ответственное задание командования, то пришлось и повысить себя в звании до капитана…

Двадцать миллионов зрителей посмотрели фильм в прокате. Кстати — и это всегда вызывало гордость Вики, — музыку для фильма написал Шостакович. Так родился его Восьмой струнный квартет. В энциклопедии сказано: «Это произведение Ш. создал в Дрездене, куда его командировали для фильма. Написал за три дня. Говоря о войне, Ш. провел через все пять частей квартета реалии собственной судьбы. Это реквием Ш., „автонекролог“. Это произведение называют и Камерной симфонией».

«Использованы темы моих сочинений и Вагнер. Сочиняя его, я вылил столько слез, сколько выливается мочи после полдюжины пива. Приехавши домой, два раза пытался его сыграть, и опять лил слезы», — писал Шостакович в письме своему другу Гликману.

Да. Форма памяти, отлитая в то, что бронзы литой прочней. Выше пирамид. Единственная времяустойчивая субстанция.

А тогда, во плоти, не в бронзе, содрогаясь от нетерпения, начиная действовать, захлопывая (чуть не прижал от волнения палец) дверку «доджа», разворачивая в первый раз карту сельской местности в районе Дрездена, — не бронзовым обелиском — кем был Жалусский в тот миг? Художник, четыре года не нюхавший ни своего, ни чужого мольберта. Ни разу не расправивший бумажный лист на ровном столе. Гравировавший фронтовые портреты обратным концом школьного стального перышка на кусках грязного линолеума, отодранного от пола в разбомбленном сельсовете. Ночевавший все годы не на тюфяке, а в окопах. Если не в яме для пленных. Если не на усеянных вшами нарах в лагерях: немецком, потом советском. Если не на утоптанном плацу с выеденной военнопленными травой. А когда убежал от немцев — на полатях у украинской крестьянки (с нею самой-то, ежели что бывало ночью, непременно без света. Упаси боже, чтоб она не увидела голого его. И ни в коем случае не попадать ни с кем в общую баню…).

Не евреем, естественно, рекомендовался он в те годы плена и оккупации, а украинцем. Документ взял с убитого солдата, Юхима Шевченко. Холмик, где Юхим закопан, дед зарисовал, местность записал. Клок бумаги с этим рисунком выпал Виктору в руку из-под крошащейся подкладки, когда он завел палец в глубину потресканной полевой сумки, разбирая дом после смерти бабушки. Побывал ли дед после войны на могилке Юхима в Солопове? Смог ли разыскать Юхимову мать? Знаем, да, что навестил «казенную, крашенную суриком пирамидку, обнесенную деревянной оградой».

На пирамидке, чуть пониже фанерной звезды, висел венок из ссохшихся сосновых ветвей. Под венком виднелась неумелая, хоть и старательно выведенная надпись «Вечная память павшим за Родину».

Это дед написал о братской могиле остальных четырехсот.

А сам он стал Юхимом и спасся.

Смог ли найти, где он тело Юхима закопал?

Баба после полугода сожительства разглядела-таки Симу в лунную ночь.

— А ты хоть прячься, хоть что, ты же еврей, я подсмотрела!

И на следующий день доложила на него в управу.

Симе шепнули местные девчата, что она туда пошла, и он махнул в ближайший лес, благо было теплое время. Долго ли он мог там протянуть, костра толкового разжечь не умея? Без спичек? Как он прожил в лесу два месяца до октября? Это был уже сорок третий. Как Сима узнал, что фронт снова подходит к Солопову? Радио же не было. Откуда они вообще брали информацию? Поди дознайся. Вроде бы он с партизанами наладил связь. Есть записка от лесного вожака: Юхим Шевченко делал им поддельные немецкие документы. Ну ясно, с его-то квалификацией художника и ретушера. Надо думать, партизаны его передержали до октября у себя? А потом, как сам пишет в повести, «побрел по оврагам, по болотным гатям в сторону, откуда шумело сражение. Когда идешь обратно, все зависит от того, будет ли у тебя винтовка».

Винтовку он нашел. И три патрона. Фронт в советскую сторону переходил с оружием.

На фильтрации опять повезло. В комиссии сидел бывший бухгалтер из его театра. Такое в романах бывает, а это в жизни было. Бухгалтер помог лучше, чем можно у любого бога выпрашивать. Симу не отправили из нацистского лагеря в сибирский, как многих, кто был в плену. Симе предоставили привилегию снова оказаться под огнем. На передовой, на переправах, в раздолбанных грузовиках, по пояс в грязюке, в гуле солдатского мата. Настоящий счастливчик.

Ну а было дано деду счастье до войны? О, и как еще! Радость любопытства, пища для жадного глаза, запах сцены, пыльный занавес и свет на рампу. Друзья, дело, успех. И главное — пышные волосы Лерочки, ее быстрые глаза. У него под пальцами ложбинка, скользкая, шелковая, вдоль спины у Леры, от лопаток до четкой поясницы. Впадины у ключиц. Светлое ее дыхание во сне. Примирения в конце его припадков ревности, когда она быстро гладила и щекотала его затылок. Первый смех дочки. Когда пришли за тестем и за шурином, Люка бойко ползала и уже начинала ходить. А назвали они доченьку Лючией, потому что в том году Жалусский запойно оформлял «Лючию ди Ламмермур».

В тридцать седьмом ночью три уполномоченных с дворником и с соседом из шестой квартиры вперлись за Лериным отцом, инженером, увели навсегда. Все в квартире с того обыска перестали спать. И точно, энкавэдэшники явились новой ночью, на этот раз за Лериным братом. А Симу, хоть он и сидел без сна и вслушивался в щелчки лифта, не арестовали. В коммунальной комнате, откуда выводили их, Сима остался над оползшим холмом растерзанных книг и топтаных фото, с рыдающей Лерой на плече. Она сжимала отцово обручальное кольцо «Герш и Лиза 1910» — отец сунул ей, когда звонили в дверь.

Счастье, что Симу не схватили. Что он смог пробыть эту ночь с нею. Он мог Лерочку утешить, обнять. Не осиротили их дочь. И в следующие четыре года не упал топор, хотя всегда, по вечерам возвращаясь, оба с дрожью всматривались от угла — не стоит ли эмочка у парадной двери. Вот везучие какие были Сима с Лерой, говорил себе, пытаясь вообразить ту декабрьскую ночь, по прошествии почти семидесяти лет, его выросший внучек в Милане.

А главный счастливый козырь судьба выдала деду в Дрездене. Будто знал, он готовил себя — романтик, книгочей, пьянеющий от слов, за которыми пытался угадать то, что не удавалось посмотреть въяве. Никогда не видев мировую живопись (кроме киевских и ленинградских музеев), тренировал себя на фотографиях. Запоминал полотна по пересказам. Прадо и Лувр через «бедекер». Испанией наслаждался по съемкам Романа Кармена — бегущие жители, бомбежки, но там и сям различаются фигурные детали фасадов, пропорции площадей.

Пересказы и вообще грамотность пришли к нему в основном через питерскую Ираиду Артемовну. К Ираиде Сима попал в пятнадцать лет доучиваться рисунку и застрял. Погрузился в искусство и в разговоры об искусстве. Бабка Ираида, облысевшая к старости как шар, однако этим обрадованная — ни мыть, ни паразитов бить, — много попутешествовала и все музеи помнила, по каждой стеночке, где что висело. Отличала не только подлинники от фальсификата, но — почти всегда — могла подтвердить или опровергнуть предположительное авторство. Стили знала в нюансах. Сиенские сторонки триптихов отличала от несиенских по остроте навершия. Так Симе был показан настоящий класс экспертизы. Мраморная скульптура рассказывала Ираиде о себе всю родословную: чтобы понять сорт мрамора, та, изловчившись, лизала статую.

Как радист морзянку, расшифровывала символику на полотнах.

— Ну тут, видишь, мимоза пудика — это такое чувствительное к прикосновению растение, поэтому иллюстрирует сцену, по Иоанну, где Христос перед воскресением является Магдалине. Например, у Фьезоле, у Корреджо, у Тициана…

Коллекцию свою (портретные миниатюры, мебель, малахитовая мелкая пластика) Ираида составила в основном во время гражданской войны. Судьба владельцев не беспокоила ее. Им все равно уж было не помочь. Люди ее не волновали. Но что касалось вещей, она считала наивысшим долгом прибирать их к рукам. Чтоб оберечь искусство, нежное, уязвимое.

На пропитание и покупку экспонатов Ираида ровно-методично зарабатывала рисунками для биологических атласов.

— Я работаю, как лошадь, над головой позвоночного, — гордо сообщала о себе. — Одна стадия скоро выйдет. Другие две как раз иллюстрируются, и я надеюсь весной их напечатать. Затем будут еще две и, кроме того, все рисунки по поводу рта. Это моя научная цель в жизни, достижение которой манит меня в течение тридцати пяти лет. Совершив это, я спокойно умру.

Русский язык в ее устах был мягким и мощным, в нем она тоже экспертно разбиралась. «Вам пальто бы, Ираида Артемовна, купить поновее». — «Что ты, Сима, кафтан бодер еще!»

Никаких посторонних трат, да и на питание никаких, рацион — хлеб, лук, мятные подушечки плюс дорогой кофе. Тот же лук втирала в лысину, по совету коммунальной соседки. Много рассказывала о путешествиях, жалея, что никогда уже не попадет ни в любимую Европу, ни в обожаемую Грецию, ни в Палестину, которую зарисовала всю, объездив и обойдя по академической стипендии в девяностые.

Противница семьи, ненавистница брака, Ираида с недоверием относилась к идее воспитания вообще и собственных детей особенно. Люди сами с собой не могут совладать. Как им брать на себя ответ за несмышленых. И кого бог пошлет в потомки, рассчитаешь ли? Дружба — совсем иное дело.

— Блюда, которые хотелось бы попробовать, картины, которые нам не дано нарисовать, книги, которые мы не успеем прочитать, города, которые нам не позволяют посетить, — все недостижимое удается обрести через дружбу, если это было испытано друзьями. Времени в жизни у каждого с гулькин нос. Только дружба, если не считать творчества, — иллюзия победы над смертью.

Ее дружба была жадной, завоевательской. Ираида претендовала на Симино время и силы истово. Сима задыхался, но все же вслушивался, впитывал, терпел.

— Дружба приемлет недостатки другого. Любовь ограничивается тем, что как бы не видит их, а стоит увидеть — любовь кончается. Дружба не кончается такой ерундой. Недостаток любим друзьями, как и достоинство. Вот тебе же мила моя кожаная башка?

Принял в душу страсть от Ираиды, а отдал Дрездену… Встряхнувшись, Вика, охотно потянув воздух — осень все-таки, свежо на балконе, — снова опускает нос в текст.

Просто плакать хочется, следя по черновикам, как безропотно дед вычищал из второго рапорта личное и вставлял «мы»: «Нами получено особое задание командования фронта: разведать и попытаться выяснить судьбу картин». В ранней записке в ЦК КПСС, сорок шестого года, не было «получено задание». Не было страдательных причастий, страдающей согбенности, подчиненности. В первой было: «…Я обнаружил секретную (зачеркнуто) шифрованную карту, оказавшуюся планом размещения в Саксонии секретных хранилищ произведений искусств. В тупике находилось некоторое количество взрывчатки (тола), предназначенного, очевидно, для взрыва туннеля. Установив в этом хранилище свою охрану, я занялся расшифровкой карты и дальнейшими практическими поисками».

«Я заинтересовался». «Я увидел». «Я решил попытаться».

Сплошь самостоятельные решения. Одиночка. A nous deux!

Тем временем часть бойцов, оставленная снаружи, прочесывала овраг. В полуразрушенном домике был задержан человек, назвавшийся реставратором Дрезденской галереи Унгером. Как выяснилось, он был оставлен здесь для наблюдения за происходящим (а возможно, и для более активной деятельности, в чем не пожелал сознаться). Опрошенный мной, он подтвердил, что в ящике находится «Сикстинская мадонна». Опасаясь оставить эту не имевшую равных себе картину в туннеле, я принял решение немедленно вывезти ее в батальон. Мы на руках вынесли ящик и подняли его на грузовую машину. Не было чем расчалить — ящик придерживали стоявшие в кузове бойцы… У стен штольни за вагоном оказалось еще более 200 брошенных навалом картин. Начальником караула я назначил сержанта Панченко. Унгера девать было некуда, и мы водворили его в домик под временный арест впредь до выяснения обстоятельств.

Разве так пишут записки в ЦК? Так неформально? «Унгера девать было некуда… и мы водворили…»

Если так написано, можно и дорисовывать в воображении.

Вика попробовал дорисовать сам:

За первым поворотом земляного хода нас обдает ведерным душем из сводов, где была какая-то полость. Видать, потревожили духов земли и те недовольны. На ощупь заслюнив мокрую цигарку — как раз сворачивал, — рядовой Кузнецов кроет земляных троллей четырехэтажным матом. Приходится ему скомандовать отставить. В штольне курить нельзя. И динамитные шашки, и газ какой-нибудь ихний, натуральный, природный…

…Баста, Виктор, остановись. Попробовал — хватит. Подделка и безответственность. Развязно, лихо, непрошено. Тебя там не стояло. Читаешь цековский рапорт, вот и читай. Он и без твоих додумываний — Дюма с мушкетерами.

«Сикстинскую мадонну» мы благополучно привезли в батальон. Ящик установили, обнесли это место канатом и поставили круглосуточный двойной пост. На очереди был замок Веезенштайн, находившийся примерно в 18–20 км к западу от того места, где мы нашли «Сикстинскую мадонну». С утра 10 мая, подъезжая к замку, мы увидели тяжелое, мрачное сооружение романского стиля, обнесенное высокими стенами, с бойницами и башнями. Внутри, в вымощенном камнями дворе, мы нашли старого полуслепого ключаря. С первого взгляда казалось, что здесь все пусто. Однако выяснилось, что в глубоких подземельях замка…

…Вика себя удерживает всеми силами, чтоб не домысливать обстановку, не поддаваться соблазну творить кино: оплывшие бесформенные объемы, каменные стены без стыков, все кривое и сдвинутое, грузное, посередине вырастающий из того же валуна крест. Не надо, Вик, отсебятины. Лучше любого кино — документ настоящий.

…упрятаны ценнейшие минералогические коллекции, часть исторической библиотеки, — и, что самое главное, на чердаке центральной части замка укрыто около 500 выдающихся произведений живописи из Дрезденской галереи. В накаленной, сухой, невыносимой жаре, в пыли лежали шедевры Веласкеса («Портрет Хуана Матеоса», «Портрет старика»), Корреджо («Святая ночь»), Рембрандта («Жертвоприношение Маноя»), Вермеера Дельфтского («У сводни»). Там были полотна Мантеньи, Креспи, Карло Маратта, Тинторетто, Пальма Веккио, Ватто и многих других великих мастеров. От жары и сухости происходило коробление и ускоренное растрескивание красочного слоя (и теперь еще, вероятно, трудно измерить, какой ущерб был нанесен этим картинам). Мы продолжали поиски, и на другом — башенном — чердаке обнаружили большое количество кожаных книг и коробок с эстампами «Купферштихкабинета». Там были подлинные рисунки, гравюры и офорты Рембрандта, Рубенса и многих других великих мастеров Западной Европы.

Виктор, молодец, загодя перевел это чудо на французский. Ему давно казалось, что надо бы соорудить сборник из документов, трех повестей, десяти рассказов и пяти эссе деда. Вроде договорился с одним французским издательством. Ходил к Бэру совещаться. Бэр смотреть времени не нашел:

— Там все известное! Вот если бы что-нибудь неопубликованное. Сенсационную бы находочку прибавить туда!

Вика раздражился. И наметил все-таки публиковать, не слушаться Бэра.

Тогда раздражился. А теперь с облегчением готов сказать:

— Бэр, вас интуиция еще ни разу не подводила. Да, мы и впрямь сможем добавить новые бумаги. Теперь, я надеюсь, сможем.

Что же это за бумаги? Что за записи дополнительные отыскиваются? Виктор еще тогда, в восьмидесятом, выспрашивал Леру: записывал хоть что-нибудь дед?

Та в ответ нетвердо:

— Записывал или не записывал, Викуша, какая разница. Опасные разговоры. Я не хочу вообще тебя вводить. Знаешь, что сделали с моим папой? А откуда ты знаешь? Я рассказывала? Не помню. Ну ладно. Про брата, не знаю, рассказывала тоже? Нет, ты даже не можешь просто вообразить, какой страх! А хранить! Держать в квартире — это совершенно исключалось! Не говоря о том, что пересылать вам во Францию — еще опаснее…

Безусловно у нее в сознании уже шли сдвиги. Не разговоры, а сплошные муки. Все плыло. Четкую картину получить не удалось. Лиора то понимала, кто есть Виктор, а то нет. И только в самые последние дни ее жизни, когда Вика просидел рядом с ее постелью три дня и три ночи, в позапрошлом году, и они говорили чудесно, богато, многопланово, вдруг прозвучали — неожиданный дар! — новые темы, и Лиора упомянула кое-что дотоле неслыханное. Прежде, оберегая внука, не открывала это никогда, а теперь проронила неожиданное, хотя и непонятное, высказывание: что-де Сима «половицы бумагами нашпиговывал». Никаких разъяснений. На следующий день она уже ничего не сказала, и это было все, и было навсегда.

Во Франкфурте, уговаривая Бэра, следует ли цитировать эти слова Леры? Или не следует?

Бэр переспросит:

— Так, может, эти документы засунуты в квартире бабушки под пол?

— Может, засунуты. В старой, — ответит ему Виктор. — Откуда ее выселили в семьдесят девятом. Но вероятнее, что половицы эти давно истлели на свалке. Бэр, вы только выкупите сейчас, срочно, пожалуйста, вот эту партию, которую предлагают болгары. А я, я как раз готовился, я поеду в Киев и любыми способами проверю. Я половицы эти, если только они еще целы, добуду, вскрою, зубами разгрызу!

Вика и сейчас всей спиной взмок. Но в воображении — уломал Бэра. Замечательно! Намечена канва. Найдем с Бэром во Франкфурте свободные полчаса-часик. Уговорю. Бэр не может не оценить. Не понять. Он не может отказать. Мы их выкупим, эти записи.

Странное чувство. Главный бросок к истине состоится на немецкой земле. Хотя Франкфурт в неделю книжной ярмарки — не Германия. Не Blut und Boden. Кто теперь воспринимает Франкфурт как былой нацистский оплот? Здесь в университете учился доктор Менгеле. А сегодня суета все затерла. Мало кто вообще вглядится в этот Франкфурт в суматошные ярмарочные дни, мало кто мазнет из таксомотора дохлым взором по нерасторопному молотобойцу или по неоновому евру, символически всаженному в городской пуп.

И все же совсем недавно на площади Рёмерберг жгли книги. Жгли книги в километре от Бухмессе. Шестьдесят лет. Что такое шестьдесят лет? Тройку раз кувыркнулась мода. В конце сороковых юбки шили короткими: дефицит на ткань. Пенсионеры и военные инвалиды благодарили карточную систему. Будто специально им демонстрировали дамские ножки. Поглазеть. А в пятидесятые, как начался бум, юбки расширились, нахлобучились одна поверх другой, по три и по пять. Люка, тонкая щиколотка, тугой ремень над пышной юбкой-ландышем на единственном сохранившемся снимке с Молодежного фестиваля. Во время которого, не разбери-поймешь от кого и как, был зачат я… Я там начался, под этим ландышем, под песню «Время ландышей», как она в оригинале? «Полночь в Москве»? Нет, «Подмосковные вечера».

Тогда сплелись и завязались ДНК, в чьей рукопашной, в клинче клеток я возник, затаился, пришипился, начал стареть. Мне не воспрепятствовали стать. Совершился бунт моей девчонки-мамочки против взрослых условностей. Обруч крутанулся, а потом еще раз, и два, и моментально наступила уже моя очередь бунтовать.

Обруч? Тот, что в каркасе юбки? В России даже моды на одежду бывали причиной репрессий. Что-то от бабушки слышал про какие-то неприятности в стиляжные времена. Не то за юбку с обручем, не то за бабетту. Я так и не понял. Знаю только, что какой-то скандал имел место перед самым моим рождением. Но это «тайна Жалусского двора», как собирался назвать одну свою повесть покойный Лёдик.

Вот так. История, которую расследуем и восстанавливаем, вчера пульсировала кровью! Ее герои были телесны вчера. А теперь они отрождаются во мне. Хотя куда мне до деда. Сима, хоть тихий, хоть комнатный, а требовалось — стрелял, скакал. При том что лошадей, по чести говоря, недолюбливал. «Это средство перемещения посередине неудобно, а по краям опасно», — примерно так острил. Однако на фронтовых фото Семен Жалусский увековечен на лошади. Скакал по разбомбленным деревням и бургам в Саксонии, где машины по щебню и обломкам не могли пройти, а перемещаться требовалось много. И скакал, и принимал решения, минировал, разминировал. Даже кого-то арестовывал там на ходу. Будучи, заметим, моложе меня сегодняшнего на пятнадцать лет. А что я, Виктор? Что способен разминировать? На чем поскачу? «Коротки ноги у миноги на небо лезть», Ираида фыркнула бы…

Я еще себе подростком вижусь, особенно перед Бэром. Гадаю, как Бэра улестить, чтоб он мне мое прошлое купил.

Ты — дедов отпечаток в сейчасных обстоятельствах. Так пошевеливайся. У тебя сплошные с детства бзики, стилизации и реконструкции. Вот и уносись волшебным духом в запредельносущие времена.

…Явно вижу в деталях то утро. Седьмое мая. Дрезден. Главные обломки уже убраны. Тротуары расчищены и даже подметены. Воронки от бомб засыпаны кирпичным щебнем и сверх того утрамбованы. На стенах мелом — имена, списки имен и фамилий с пометкой «выжил». Прохожие нормально показывают дорогу, отвечают без нервозности, охотно и обстоятельно, а в воздухе над развалинами еще висит безжизненно-холодный запах горелого железа и кирпича. Железо, где оно попадается, производит фантасмагорическое впечатление. Где увидишь столько скрюченного, потерявшего какой бы то ни было вид металла! Не кровельное железо — от него и следа не осталось, — а несокрушимые двутавровые балки и швеллеры.

Батальон деда разместился на ночлег вповалку на Пятой бойне. Офицерскому составу дано позволение подыскать для ночного отдыха частные квартиры в шаговой близости. Осторожно, конечно. Похоже, вервольфы еще не разоружились. В подвалах могут прятаться фаустники. Однако прочесали-переискали, никого нет. В конце концов желание выспаться, как всегда на войне, берет верх над чувством опасности.

Сима быстро набрел на подходящее жилье. На соседней улице сохранились наполовину уцелевшие дома. В одном выгорела половина. Вторая половина квартир была нетронута. Пожилая фрау согласилась их пустить за консервы. Первым делом бросались в глаза в почернелой прихожей наново настланные (кто ей их наладил? говорит, племянник нашел бесхозный тес), хорошо отфугованные, еще не зашарканные полы. Пришлось срочно ремонтировать, сказала хозяйка, а то не войти было, полы прогорели.

Как в театре, подмостки белые. Вокруг — черные декорации. Через все детали вопит война. Заставленная грубой старинной мебелью грязноватая комната пахнет пылью и почему-то корицей. Пуховики, которыми застлана широкая деревянная кровать, не отличаются чистотой. Но предвкушение все равно райское.

Хозяйка, суетливо и шустро передвигаясь по квартире, непрерывно ворчит. Этот скрученный в три погибели божий одуванчик поносит кого попало: англичан, французов, немцев, американцев, русских, китайцев, власть, небеса, и все по одной причине: из-за паршивой войны люди лишены теперь возможности побаловать себя чашечкой натурального кофе и хлебают богомерзкий эрзац. Но Сима ее не слушает, главное — занырнуть в мягкую постель. Как тут гасят свет? Догадался, дернул в изголовье шелковый захватанный шнур.

И заставил себя пробудиться через четыре часа.

Больше и не спал на старухином курорте ни ночи. Просто запретил себе об отдыхе помышлять. Мотор стучал по двадцать часов. И у него, и у солдат. Валились в усталое забытье в батальоне за полночь, вставали во мраке. Действовать приходилось, во-первых, срочно, во-вторых, как можно более скрытно. С восхода. А солнце в мае не припозднялось. В надежде найти планы или захоронки сновали по подвалам. Впечатляло, как отлично городские подвалы, даже в небольших бургах, были оборудованы под бомбоубежища. Всюду были светящиеся указатели, очень толково и умело составленные. И довольно чисто. Не считая оберток из-под химических грелок и еще каких-то пакетов, не то от вшей, не то от клопов.

Расспрашивали население: бомбежек четырнадцатого февраля было три — две ночные и одна вскоре после полудня. Участвовали тысячи бомбардировщиков. Их сопровождали сотни истребителей охранения. Большинство бомб были зажигательными.

Виктор не сомневается, что дед записывал тогдашние впечатления. Сохранились отдельные бумажки: «В Германии Харрис применял технику „огненного шторма“: сотни домов возгораются одновременно, и образуется тяга, кислород засасывается в центр пожара, город превращается в печь. Поднимается ветер 200 или 250 километров в час, пожар высасывает кислород из бомбоубежищ». Да, записывал, но о февральских ночах ведь не мог? Дед же попал в Дрезден только в начале месяца мая?

Ну а сила воображения на что? Значит, мог бы включиться душой и рассмотреть с закрытыми глазами, как город превращается за одну ночь в кучу грязных камней, с засохшими извержениями фановых труб, с неподобранными человеческими останками. Смог же он вообразить расстрельный ров и в нем раздетых догола родителей. Леру с Люкой тоже. Во втором, конечно, пункте обманулся, за что невыразимая хвала судьбе.

Так-так. Задача наша — вытащить на свет божий из таилища нерожденных текстов именно тот, который сочинил бы Семен Наумович Жалусский, если бы для очередной повести стилизовал дневник очевидца. Коробочка в коробочке, стилизация стилизации. Виктор писал не отрываясь, с закрытыми глазами, но попадал почти по всем клавишам: «Дневник не-очевидца, экспериментальное». Отпечатал и подложил в папку с дедовыми рапортами.

…сбежал бы из немецкого концлагеря не в Солопово, а позднее, уже из тутошнего, из шталага Вистриц (Теплиц-Шонау) рядом с Дрезденом. Из того лагеря, откуда вышли кацетники, которые в мае таскались от подвала к подвалу вдогонку за поисковым взводом, вымогая сигареты и хлеб. Они всю бомбежку просидели запертые в бараках. Не слышали и не знали ничего. Но о гибели города кацетники догадались довольно скоро. В их концлагерь ежедневно начали прибывать товарные эшелоны. Наглухо закрытые вагоны были набиты трупами. Мертвецов сжигали, перед этим снимая все пригодное, начиная с обуви и кончая очками. Ко всему привыкшая зондербригада вида этих трупов не выдерживала. Некоторые сходили с ума, и охранники их застреливали.

Ну, Жалусскому удалось бы совершить побег раньше. Подлезть под проволоку и, так же порвав на спине кожу, как в Солопове, уйти от погони и табаком сбить со следа собак. На подходе к городу вместо лагерной пижамы разжиться гражданской одеждой (потом продумаем, как именно), да еще и с нагрудным знаком «Ост». В центр, естественно, соваться Сима бы не стал. Забрел бы на склад овощей на периферии, где-то наверху…

…предложил себя на разбор и починку рухнувших помещений склада. Пожилая женщина приняла недолго думая. Расчет натурой — дважды в день: мелкая, жаренная на эрзаце картошка и мятный чай. Топчан в сараюшке. Тринадцатое февраля, чего ж не жить: фронт приближается, скоро будет освобождена вся Германия. На случай налетов у них тут продумано. Бомбы не страшны. Едва ли не на каждой улице видны многочисленные, бросающиеся в глаза аббревиатуры LSK — Luftschutzkeller. Бомбоубежища связаны подземными бетонированными коридорами. Можно пройти из конца в конец даже всю улицу. Все это подземное хозяйство снабжено шанцевым инструментом, даже радиоприемниками, медикаментами и водой в оцинкованных баках.

Тринадцатое февраля. Отсидел в подвале минут двадцать, без волнения. Дали отбой. Вышел на воздух. Высоты за холмом по-прежнему тонули в непроглядной тьме. Но внизу открывалось до жути неправдоподобное, фантастическое зрелище. Там горело множество частых огоньков, отделенных один от другого: тысячи свечей перед гигантским чернобархатным алтарем неба. На расстоянии эти крохотные изжелта-красные язычки пламени казались безобидными, даже уютными.

Речь о зажигалках. Вика, до того как изобразить зажигалку в своем отрывке, долго рассматривал в музее пустотелую шестигранную призму сечением около пяти сантиметров, чуть более тридцати длиной, сделанную из хрупкой пластмассы. Они бывали и из тонкой, легко разрывающейся жести. Эта наглухо закрытая, безобидная на вид призма, или, точнее, корпус бомбы, набита какой-то самозагорающейся дрянью. При сильном ударе о что-нибудь твердое тонкая оболочка сразу же разрывается, и содержимое вспыхивает, развивая при этом огромную температуру и воспламеняя все вокруг. Понятно, что один человек, дежурящий, предположим, на крыше, имеющий под рукой песок, лопату и брезентовые рукавицы, может тем или иным способом обезвредить одну, а при определенном навыке и расторопности даже две, три зажигалки… Пастернак их тушил. Высоцкий о себе пятилетнем писал: «И как слабая фронту подмога, мой песок и дырявый кувшин». В общем, несколько зажигалок человек может загасить. Но не десять же разом!

На Дрезден сбросили за двадцать минут около пятидесяти тысяч штук их.

…через час или два обстановка поразительно изменилась. Крохотные, казавшиеся такими невинными огоньки превратились в гигантское пламя, соломенно-желтое по краям, постепенно переходящее к ярко-красным тонам, а в основании к багровым. Лениво покачиваясь, оно охватило едва ли не половину неба. И из этой геенны доносились прерывистые звуки, будто пение сверчков. Был ли то приглушенный расстоянием рев взбесившегося огня, или вопли горевших людей, или треск зданий? Эти странные, какие-то неземные звуки звенели в ушах у услышавшего потом еще несколько дней.

А через минуту на весь город, и на вышнюю часть его, и на то пламя, в которое был превращен низ, обрушился тяжкий, нарастающий, всеобъемлющий грохот. Раскаты глушили слух и угнетали психику. Казалось, от одного только этого грохота все живое должно превратиться в бессмысленную студнеобразную массу. На это непрерывное грохотание, от которого вибрировали стены бомбоубежища, чуть ли не каждую минуту накладывались еще какие-то нестерпимые аккорды громыхающих, раскатывающихся взрывов. В эти мгновения все железобетонное сооружение начинало раскачиваться и дрожать.

Свет погас. Была зажжена одна из тех приготовленных загодя, кстати, очень удобных и устойчивых свеч, которые представляли собой коробочку, размером со среднюю банку из-под ваксы, заполненную стеарином. Плетенный в виде неширокой ленточки фитиль легко зажигался, а света давал больше, чем нормальная свеча.

Dies Irae! — мог бы думать (будь взаправду тогда он в Дрездене) Сима. И в самом деле, поистине День Гнева для тех, кто орал «Хайль!» и аплодировал успехам своих Stukas, уничтожавших английские и советские города. Для тех, кто хохотал, считая остроумным неологизм «ковентрировать», придуманный, кажется, Герингом. Словом, для тех, кто почитал войну, в том числе и тотальную, за жизненно необходимое благо, а себя — непобедимыми. Но ведь для многих других, для мирных жителей, для больных и раненых, для смотрителей музеев эта несущая смерть ночь была, что называется, в чужом пиру похмельем.

…через десять минут после начала второй бомбежки (во всяком случае, электричество еще давало свет) дежурный, повинуясь какому-то сигналу из тамбура, отпер дверь и впустил истерзанную, полуголую и покрытую копотью женщину. К груди она прижимала такого же полуголого младенца. Женщина села и дала ребенку грудь. Не было слышно их дыхания. Все как будто впали в прерываемый нечастым курением полусон. Вялые дремотные мысли были сосредоточены только на одном: пусть прекратились бы этот грохот и вибрация. Женщина не шевелилась. Она только накрыла грязной простыней голову, другим краем укутала ребенка. При свете свечки в подвале очертился знакомый по репродукциям живописный силуэт. И когда стало тихо и дежурные сообщили, что все окончилось и что желающие могут возвращаться, мать с ребенком все так же не шевелились. Они превратились в абрис, теневую картину без рамы, отпечаток на стене. Сима наклонился, выровнял у ног мадонны накренившуюся полупустую корзинку и вышел на утренний воздух.

Как мог выглядеть Дрезден сверху? Сима в реальности увидел его в первые дни мая. А четырнадцатого февраля — ну как это могло смотреться? Глаза закрываем. Под веками проступает пересвеченный и пересохший, все время рвущийся фильм.

Утро было хмурым и прохладным. Над городом угрюмо нависали грязно-серые тучи. С земли к этим низким тяжелым облакам, клубясь и мешаясь с ними, тянулись завесы дыма, и было непонятно — то ли облачная, то ли дымная пелена затянула небо. При тусклом свете огонь уже не выглядел грозным, как ночью. Бомбовый ковер это называется. Bombenteppich. Поначалу отдельные, а потом и сплошные кострища дымящихся руин.

Люди шли с полубезумными глазами, все поодиночке. Шли только из города. Кое у кого были узелки, но большинство с пустыми руками. Объединяло их одно: у каждого свисал на груди, почти у самого подбородка, скинутый за ненадобностью марлевый респиратор. Пришельцам из погибших кварталов тот воздух, который был на окраине, казался чистым.

Неожиданно в поле зрения попали две голые женщины. Молодые, красивые, прекрасно сложенные, чуть подогнув ноги, они лежали на асфальте в затылок друг другу и, казалось, спали. На ноге одной из женщин были видны обрывки вискозного чулка и дорогая модная туфля с полуоторванным высоким каблуком. Заметных ранений не было. Даже прически, казалось, сохраняли свежесть. Тем не менее обе женщины (сестры, подруги?) были мертвы. Смерть застала их посреди улицы, прямо на трамвайных путях, и теперь они лежали спокойные, равнодушные к своей наготе и к всему окружающему. Эта яркая нагота воспринималась как нереальная. Но не было ничего удивительного. Их убило мощной взрывной волной, которая сорвала с них одежду.

У пережившего это утро и выжившего так билось сердце, что не удавалось замедлить стук. Тогда он подошел и прикурил от покосившегося, обгоревшего с одной стороны и еще тлевшего телеграфного столба. Идиотская бравада, театр. В кармане лежала безотказная, хорошо заправленная бензином зажигалка. Воистину в минуты перетрясок инфантильность человека не имеет границ.

Как знать, какие еще безрассудные жесты были? И проявления слабости? И бормотание шепотом? Вика почти переселился во «вторую жизнь», которую монтировал из чужих отрывков и собственных грез. Забыл, кто он и где он. В чужую далекую память проник и сумел там подслушать: пока дед ходил-искал, поизлазил все подполы и повскарабкивался на чердаки, охотясь за мадонной своей Сикстинской, исползал все пропыленные катакомбы, в ушах у него не утихал привязчивый куплетец: «Ты сказала — у камору, не сказала — у котору…»

Вот-вот, в котору камору запроторили картины аккуратные немцы?

В котору, дед узнал благодаря Георге Ранкинг. Как мы знаем, она отдала Жалусскому немую карту. Как Сима к немке подобрался? По собственному ли почину она указала русским тайный ход? Сама ли сказала, в котору идти камору? Или, ну что там, дед ее пугал? Пытал? Может быть, обольстил? Он, судя по бумагам, арестовал эту немку? Посадили ее в конце концов? Расстреляли? Отпустили?..

Да вот же о ней. Еще один желтоватый и шершавый лист. Это пишет дед. Роман? Дневник? Интеллигентная дама принимает Симу Жалусского вечером, с французским коньяком с разбитого склада, в квартирке, выгороженной из здания «Альбертинума». Состоялось или нет великое слияние, союз душ? Не наше дело. Кто бросит камень. Неужели они часа радости не заслуживают. За столько лет и столько месяцев одиночества, войны.

У Георги новоселье. Георга развернулась в полный декораторский размах. За неделю оборудовала в музее себе квартиру. Нашла где-то путных маляров-альфрейщиков, мраморщиков и паркетных укладчиков. Все они одуревали без работы и были рады поучаствовать в чем-то, что делалось по старым правилам и перворазрядно. Панели прихожей и потолки были отделаны золотистой оливковой древесиной. На подоконники и телефонную нишу пошли обломки красной мраморной отделки вестибюля. Шероховатость и зернистость штукатурки оттенялись на стенах цветом старой слоновой кости. В прихожей висели гуаши — зарисовки Помпеи, которые Георге привезли из Пильница. В углу улыбчивый «Мальчик на дельфине» делла Роббиа, а за письменным столом самая вычурная из бронзовых статуй коллекции, венецианский «Мелеагр» конца XVI века.

Маньеристические скульптуры, гибкие тела. Они, казалось, прибежали в квартиру из пышного сада. Прежний комендант полиции, снова заступивший на работу в Дрездене, прислал Георге на телеге два олеандра выше человеческого роста: красный и белый. Красный затенял цельное окно у письменного стола, а белый стоял у прохода в спальню. Огромная гортензия расположилась у трехступенной лестницы на террасу, где полыхали турецкие бобы. Красный и синий вьюнок оплетал желтые стены. На грядках у стен грудились помидоры, кольраби, посаженный для коллег табак. В углу стояла клетка с кроликами. Во всех проходах подсолнухи, точно часовые.

Над карнизами еще сохранялись остатки старинной росписи со сценами Помпеи. Алебастровая ваза в миртовых кустах.

Что это все-таки? Повезет — скоро поймем. Во Фракии, в Болгарии, в стране, где рекой течет незабвенный «Слнчев Бряг», сбрызнувший московскую Викину любовь, сохранились остальные дневники и записи деда. Они расскажут, что на самом деле происходило в те самые дни. Кто дал ему карту? Георга? Все ли сокровища были найдены? Чем дело кончилось с мелкой пластикой из музея «Зеленых сводов»? Фальсифицировалась ли отчетность? Какая в официальной версии доля правды о случившемся — и доля лжи?

Бумаги, получается, живы. Но как же это могло быть? Те бумаги, что конфискованы у Плетнёва? Болгарка сказала, архив датирован семьдесят третьим годом. А в Киеве плетнёвский архив был арестован КГБ в семьдесят втором. Ошибка даты? Или, ну, кто знает, какой-то другой совместный архив, военный период, общие их дни в Дрездене?

Жалусский и Плетнёв впервые встретились именно в Дрездене. В парке замка Пильниц. Тогда и завязались в узел нити их судеб. Виктор зажмурился — и, не размыкая век, увидел эту сцену знакомства, как в кинохронике.

В тот день перевозили наскоро зафиксированные картины с дрезденских боен в Пильниц. Перевозкой занималась трофейная бригада. Дед с Георгой отправились посмотреть. Георга была под наблюдением, Сима — отстранен. Временно, утешал он себя. Временно налетела орава новых людей. Разберутся, поймут, что и к чему.

— Не копырзись, милый, — вставила советец с небес круглоголовая Ираида.

Первая полуторка с грузом, обогнув дворец, въезжала в подкову двора. Было еще не понятно, какие под картины отведены помещения.

Увидев полевую кухню, солдаты отпросились пообедать.

Присев на лежачий ствол, Сима и Георга глядели, как быстро текла Эльба. В китайском и в горном павильонах, поразивших Симу уродством (коринфские колонны к китайской загнутой крыше?), были выбиты все стекла. Картины свозили и складывали. Окна забивали досками. В конце пильницкого парка торчало непонятно что, оно отцветало, под ним возвышалась гора пурпурных, гофрированных шелковых лоскутов. Знаменитая пильницкая камелия. От жаркого ветра, принесенного сверху из Дрездена, дерево, как им сказали, в этом году цветет подряд два месяца, с марта, изобильными каскадами снова и снова взрывающихся раскидистых пламен.

От въезда, от поверженного ствола Сима перешел в середину сада и увидел чей-то силуэт через частую, в осколках выбитых стекол, решетку китайского павильона. За квадратными переплетами как раз и барствовал, развалившись, Владимир Плетнёв, поджидая свою судьбу, будущего неразлучного друга, почти близнеца, заведя ногу на ногу, откинувшись в плетеном кресле в уродливом «Хинезишес палэ», возвышавшемся на берегу задумчивого пруда без лебедей.

Плетнёв сидел и пил шнапс с королем Силезии Августом-Фридрихом-Вильгельмом.

Брюки у короля были узенькие, в полоску, на руках лайковые перчатки кремового цвета, за спиной, как у всякого добропорядочного немца в то время, болтался, точно горб у голодного верблюда, полупустой рюкзак.

То есть шнапсом угощался Плетнёв, а король, оберегая подкрашенные усы, пил только чай, чай мятный — напиток по тем временам популярный и, как говорили, пользительный для желудка, и дожидался «лебенсмиттель» — подачки из офицерского советского пайка. Попутно король пытался всучить русскому офицеру «для мамы» сделанную собственными руками безвкусную шляпку. Выяснилось, король с королевой содержали шляпную лавку. Беда была только с клиентурой в военные времена и, знаете, бомбежка… Получив отказ, король предложил, чтобы шляпентох примерила Георга, вошедшая с дедом. Кончилось тем, что милосердный дед забрал это уродство у короля за тушенку. Думал — может быть, Лере. Потом, рассмотрев, содрогнулся и, увы, решил не везти шляпу в Киев вместе с остальными трофейными прекрасностями. Огорчительно! Можно было бы сегодня выставить в исторический музей!

Дедик с Лёдиком склеились навсегда в тот день. Написали друг другу прорву писем в сорок шестом, когда Плетнёв еще не был демобилизован и томился в культурном отделе советской военной администрации в Карлсхорсте. Дедовы письма, как и некоторые рукописи деда, хранились дома у Плетнёва и попали в кагэбэшные мешки, когда была обыскана квартира и конфискован беспорядочный плетнёвский архив.

Переписывались и после войны — Жалусский почти не бывал дома, в Киеве. Приходилось ездить по провинциальным фабрикам: в антисемитскую кампанию он лишился работы в театре, зарабатывал промышленной графикой — этикетки, марки. Преимущественно шоколад и наклейки и ярлыки для крымских вин.

А с пятьдесят четвертого дедик с Лёдиком уже «оперились» (перья греют и кормят нас, похохатывал Лёдик), заматерели. Теперь они писали друг другу из домов творчества: Малеевки, Переделкина, Ялты и Дубулт. Это когда ездили порознь. Но они ездили почти всегда вместе. Рвались из Киева, от суетни, погрузиться в рабочий покой. Чуть разместятся, тут же вваливается шумный Лёдик из соседней комнаты, непременно с бутылками в саквояже и со старенькой мамой, ухваченной за подмышку.

На Викину память, как на ногу, налеплена чешуйка. Мокрая раковинка с хвоста русалки. Йодистый хвощ внутри. Рижское взморье. Юрмала, Дубулты. Дед вышагивает по пляжу, опирается, как на трость, на зонт. Зонт дырявит пресный песок. На плече идущего хрипит спидола. Антенна наведена на море. С моря, из Швеции, идет незаглушенный радиогул.

Табун литераторов со спидолами фланирует вечером по штранду. Взрослые обсуждают суд над Синявским и Даниэлем. За что их приговорили, арестованных писателей, шепотом спрашивает Виктор деда.

— А за писательство! Вот письмо в их защиту подписываем.

Совершенно непонятно. А за подписательство? За подписательство не арестуют, часом, Симу и его друзей?

Вика от испуга в полуобмороке. Он помнит Лерины с кем-то разговоры об аресте отца, брата. Слушал из обычного укрытия под столом, как это бывает. Приходят, уводят. Книги сбрасывают. Книги топчут! Остается сирота в одиночестве, несхваченный, потому что под столом не замеченный. Это он, Вика, этот сирота. Под край скатерти вскользнули изуродованные книжки. Тянется к ближайшей, открывает…

Но взрослые уже о чем-то другом хохочут на шестом или седьмом километре вечерней прогулки. Белесая балтийская ночь. Дамы беседуют и о политике, и о практическом: о покупке янтарных брошей-сакт, перчаток зимних, дубльсатина подкладочного. Всей компанией на рижский базар, разместившийся в бывших ангарах для дирижаблей. В этой гомерической декорации голоса почти не слышны, они летят в подкупольное пространство и налипают на витраж. Стекла явно липковатые: копченой рыбой там просадилось все. Вика смотрит с недоумением на стоящую вертикально в сметане ложку. Некрашеную крестьянскую шерсть продают в пасмах. Косматая пасма, с неприязнью обкатывает Вика во рту уродское слово. На рынке Боровскому (или жене Боровского?) приходит идея сделать именно из этой шерсти занавес таганского «Гамлета».

Вечно помнит нос тот йод, ступня — влажную плотность песка, уши — хлюпанье подпузыривающей влаги под подошвой и заставки «вражеских голосов». Взор — хмурый горизонт. Утоптанный песок, дырки, зонт.

Песчаная дорожка в московском парке, зонт, дыра. Следы каблучков Тошиных и его собственных кроссовок. Стоп. Мы же были в Юрмале, в Дубултах. Назад, князь! Не Тошины следы вспоминай, а Лерины.

Ветер тянет от водорослевой гряды. В розовом на закате бору стволы корабельных сосен — мачты. Гавань, ветрила кораблей. На игольном настиле в шалаше коптят салаку, и дым обтекает развешанную рыбу, проникая насквозь.

В детский юрмальский период Вику интересовали только книги и конфеты. Обертки от батончиков «Парус» и «Таганай» втискивались в расщелины диванов. Он готов был читать что угодно — книги, газеты, ценники, опознаватель «Птицы Европы», пособия по пылесосу, оторванные листки календарей, ярлыки на изнанке одежды, трещины на штукатурке, мацу. Азартно читал все подобранное в дедовой мусорной корзине. К изумлению взрослых, воспроизводил по памяти адреса на конвертах и даты штемпелей.

Дедовский мусор был уютный. Читать — не мучительно. Не то что ужасные детские сказки. Щука глотала оловянного солдатика, ночные кошмары месяц. Чего стоил волк в бабулиных очках. В Лериных. Читая, Вика стопорил дыхание на минуту, а то и больше. Мама пугалась. Вскрикивала, заводилась, полыхал скандал. Взрослые завели привычку проверять, дышит ли Виктор. Каждые полчаса кто-нибудь по этому поводу возникал. Ну, чего вам, дышу. Ну а теперь воздухом! Ну а я чем дышу. Нет, Вика, свежим! Покорно тащился за колонной взрослых по кромке воды. На ходу пытался прочесть рифленые каракули прибоя. Чуть понимал смысл, тексты прерывались: загорелая девочка замазывала письмена и выкладывала из песка русалок. Хвосты русалок гарнировала ракушками. И при этом дразнилась:

— У тебя, Витька, вот такие, как эта раковина, уши разляпистые.

Он нашел для этой Тамарочки выгнутый тоже ракушкой, или ушком, янтарь. Преподнес ей, попросил не затаптывать записи прибоя. Тамара назло поскакала по стенограммам, янтарь швырнула, попала в ногу престарелой Лёдиковой маме. А та в панаме и очках пробасила со скамейки загадочные слова: «Окаменелая моча рыси, полагал Демокрит».

По фигурным строкам прибоя топала и глухая Мариэтта Шагинян. У нее под мышкой были зажаты громадные наушники. Шагинян трижды в день усаживалась с Лёдей, дедей, Зинаидой Николаевной, Лерочкой и Викой за один и тот же стол в столовой Дома творчества. Официанты шалели от ее капризов. Успокаивали ее только д’артаньянские остроты Лёдика. С Лёдиком слабенькая общая нотка у нее имелась, хотя какая — Вика в оные времена не понимал.

Но вообще-то к Лёдику Плетнёву тянулись любые люди! Не только взбалмошная Шагинян, а любые: начальство, читатели, друзья. Вика с малолетства ощущал, что Плетнёв особ статья. В его призывную неуловимость влюблялись и женщины, и мужчины, и даже советская власть, не исключая Сталина, собственноручно вписавшего его в премиальный лист. А те, кто подобной притягательностью был не одарен, могли, конечно, завидовать; но если и завидовали, то не люто. Даром что Лёдикино благополучие выглядело неимоверным: переиздания, Сталинская премия и отдельная квартира в киевском Пассаже.

Виктор, когда подрастет, знал, не будет таким. Он, Вика, обязательно будет сутулиться, чавкать, за уши себя драть и полностью останется без зрения, потому что не слушал взрослых и читал в потемках, а также постоянно лежа читал. Если вообще вырастет. Если не скончается еще в детстве над книгой, забыв по случайности сделать очередной вдох.

А Плетнёв не то. Плетнёв обаятелен как бес. Вот в каких выражениях описал его Синявский. Здесь в папке некролог. Правда, написанный еще при жизни Плетнёва и поэтому совершенно не горестный.

Светскость как определяющее, как положительное начало. Все мы монахи в душе, а он — светский человек. Мы — закрытые, мы — застывшие, мы — засохшие в своих помыслах и комплексах. Он — был открыт. Посреди феодальной, социалистической литературы — первая светская повесть, «На линии огня». Странно, что среди наших писателей, от рождения проклятых, удрученных этой выворотной, отвратной церковностью, прохаживался между тем светский человек. Солдат, мушкетер, гуляка. Божья милость, пушкинское дыхание слышались в этом вольном зеваке и веселом богохульнике.

Даже под Сталинградом, чуть что, дурачился:

— Откуда эти снаряды, граф?

Файбер:

— Очевидно, барон, это осаждающие, которые в нас стреляют.

Лёдик:

— Что, это всё пруссаки?

Файбер, ища наилучшую реплику:

— А вы хотите, чтобы кто это был?

Лёдик, меланхолично:

— Не знаю… Другие народности.

И оба давятся от смеха.

Вот так похохатывали, пока не загустели тучи над Плетнёвым, и это описано в одном из его самозащитных писем:

Со времен внезапного хрущевского гнева я как писатель перестал существовать. Рассыпан был набор в журнале «Новый мир», запрещено издание двухтомника, прекращено производство кинофильма по моему сценарию о Киеве. Разговоры с партследователями, объяснения в парткомиссиях, выслушивание всяческих обвинений, клевета и грязь. Не слишком ли это много? Оказывается, не только не много, но даже мало. В декабре семьдесят второго года девять человек, предъявив соответствующий на это ордер со всеми подписями, в течение сорока двух часов производили в моей квартире обыск…

Гэбэшники тогда арестовали три ненапечатанные повести. Рукописи. Письма. Перелапали любовно склеенные Плетнёвым альбомы, от военного до коктебельского, и все те, которые были посвящены путешествиям за границу. И альбом, собравший кадры со съемок знаменитого фильма «Бойцы». И альбом, где засняты кутерьма и толкотня в Ялте, когда Плетнёв с Жалусским задумали снимать потешный фильм «Роман и Ева». В нем играли писательница Евуся Ярцева и дедик с Лёдиком, а массовка — все население Дома творчества: Паустовский, Поженян, Савичи, Акопяны.

Барбосы утащили самый бурлескный альбом (про съемки фильма) и самый трагический — о Бабьем Яре.

Виктор предвкушал: настанет день, он протянет руку, и в нее улягутся долгожданные оригиналы. Найдутся альбомы. Конфискованы Конторой, значит, точно, можно рассчитывать, целы.

В КГБ же архивы маниакально берегут. Там же у них на папках гриф «Хранить вечно».

Как раз во имя этой мечты Виктор вошел в «Омнибус» — легендарный центр по поиску и публикации неисследованных, замолчанных или просто преданных забвению документов и архивных подшивок. Во имя, да, конечно, мечты. Хотя не только. Призвания не пропьешь, моральному императиву не поперечишь. Вика всегда знал: это по его вкусу ремесло. Читать и догадываться, воссоздавать. Реконструировать то, чему не дали состояться. Выводить из суммарной истории — частную.

Прошлое тянет к тебе ладони. Кто прочтет линии судьбы? Кто там разберет: это ты или кто-то, кто был как ты? Кто был таким же? Кто-то, кого замордовали, кому не позволили состояться? Кто-то, чью работу пресекли, чье деяние отобрали, как у Гроссмана «Жизнь и судьбу»?

Но книгу Гроссмана спас друг-поэт.

Вот, спасать.

Архивщик слышит и трубный глас, и сдавленное попискиванье. У него в работе не только скрижали великих, но и царапанье ничтожеств. Конъюнктурщиков и продажных. И у тех и у других — про гастриты, глистов, про вросшие ногти; кто аллергией обсыпан, кто ногу намял, у кого отец посажен. Отцу в лагерь посылку. Приложенная записка: «2 пачки сахару, 1 банка с русским маслом, перемешанным с луком, 400 гр конфет мятных, 3 лимона, 9 витаминов C, 9 пачек папирос спорт, 1 банка лещ в томате, когда начнешь кушать, переложи на блюдечко». Дивишься величию, ужасаешься мелочности. И у крылатых соколов, и у болотных жаб — горделивые взмывания. Дочь-подросток учится в худшколе — «свирепый талантище», досягнет высот! Главное, чтобы «вкалывала вхруст».

Дневники увлекательней вестернов. Как бы люди ни подвижничали во времена войн и революций и как бы их за это ни превозносили потомки, важнейшим, что остается, почти всегда оказываются не дела, а слова. Даже в случае создавшего «Науку побеждать» воинственного Суворова. Не войны его, а книгу чтим.

Виктор и был-то принят в «Омнибус» за свою темпераментность к бумажкам. Спасибо все тому же перевозчику Скарабеи. В коробах, привезенных из Москвы, Скарабеи доставил сбереженную Лерой пачку самиздатских журналов, собранных в свое время дедом. Там были некоторые — ну просто однодневки: «Сфинксы», «Синтаксис», «Феникс», «Бумеранг», «Колокол», «Русское слово», «Сеятель», «Вече», «Обозрение», «Литературная хроника», «Свободная мысль», «Коктейль», «Калейдоскоп», «Сирена», «Времена года», «Фонарь», «Мастерская», «Шея», «Молодость» и так далее… Тираж у иных бывал по десяти штук.

Бэр, повстречав в Викторе такое самозабвение, растаял и почти без колебаний принял его в штат.

За все годы работы в агентстве Виктор чего только не прочитал — но все чужое. К своим собственным, вожделенным, не приблизился. Ни на йоту.

Ни на йоту! А теперь звонок неведомой болгарки ткнул его мордой с разбегу в цель. И Вика метался по комнате с расквашенными нервами после скрипучего звонка, прозвеневшего в золотую предфранкфуртскую субботу.

Экран сотового телефона не поддавался расшифровке. Там просто пульсировало «номер не определен». И никакой мистикой невозможно было выспознать позывные секретной стервы. И не было силы на земле, которая подсказала бы, как дотянуться до таинственной Злыдни Жопковой или Лыки Встроковой (успокойся, Виктор, не психуй, помни, что самые дурновкусные шутки — над именами-фамилиями).

Кто она? Откуда болгарке известно, что на Виктора упоминание Семена Жалусского произведет действие как кинутая в ноги петарда? Откуда знает, что Виктор — внук? Откуда фронтовые тетради?

Мотнул головой, пошел умываться.

В ванной Вику забуравили из побурелых складок невыразительные глаза. Мятые усы. Оттопыренные уши. Еще, поди, и сомнительной чистоты? Брось, Вика, никому не интересны твои комплексы. Никто тебя так не просверливает взором, как ты сам себя в запотелом зеркале. Далеки те октябрятские времена, первый класс, когда ты все ждал — загонят в кресло принудительного дантиста, или прививку болезненную (Пирке? Манту?) вкатят, или просто потащат проверять уши, ногти, а с ними настроения. Проверяльщицу, прохладным голосом выпевающую: «Жалусский Витя ногти грязные», теми же когтями с черною каемочкой ты и когтил. А теперь тебе сорок семь, вымыт ты по-европейски, подтянут, несмотря на переходный возраст, и молодцеват, и моложав, и вполне товарен по тутошним стандартам. Да еще прозорливец! Некрасив, так хоть умен! Выше хвост!

Зубы все-таки почистим, хуже не сделается. Девушки на каждом шагу. Не Наталия, так Мирей поблизости. Подышу на них, в случае чего, мятной пастой.

Семнадцатого, послезавтра, ты выкупишь тетради деда. Семнадцатое число невезучее? Для итальянцев. А ты, любезный, вообще неизвестно кто. И, кстати, за другими бумагами тебе тоже, имей в виду, надо бы собираться в командировку. За теми, что, может, на киевской квартире, попытать счастья, вдруг уцелели, на Мало-Васильковской, под половицами гниют.

И нужно искать архив Плетнёва. Владимира Плетнёва, под чьим письменным столом, между корзиной для мусора (каждый ошметок бумаги Виктор прочитывал) и покоробленным, разлученным с нижнею частью и поставленным в нише на попа пыльным кожухом пишмашинки «Олимпия», слушая гуд голосов дедика и Лёдика поверх стола, вслушиваясь в стукотанье машинки — веселый ритм? печальный ритм? — отгадывая по ударам, какие там пишутся слова, ты просидел на корточках рядом с общербленной деревянной лошадью, посасывая дольку твердого яблока, весь свой детский срок.

Про загадочные половицы нигде, никто. Только бабушка Лиора перед смертью. А, хотя постой… Что тогда о деревяшках Плетнёв проронил загадочное? Когда вместе с ним в семьдесят четвертом пыхтели, воссоздавая его киевскую комнату, ставя похожий стол, заталкивая со стуком тот же самый чехол с «Олимпии»? В Париже, куда Плетнёв ужасно не хотел переезжать?

Вот не хотел, а пришлось. После гэбэшных запугиваний, исключения из партии, непечатания, уличной слежки, якобы бандитского ограбления у подъезда и хорошей гули на макушке от «случайно оторвавшейся» сосульки уехал — но в скором времени, сразу, как вышла статья «Для какой цели?», гневная, против советского официоза и советской цензуры, с раскрытием имен вербовщиков и стукачей, был найден мертвым. По официальной версии, не сумел собрать стереосистему, получил удар тока и сгорел.

В тот-то день Вике и привелось увидать труп Плетнёва с обгорелыми кистями рук на полу новой пригородной квартиры, рядом с расковырянной аппаратурой.

Вике было назначено быть у Лёдика в тот майский день, как уговорились, чтобы узнать тайну (или хотя бы подобраться к ее узнаванию), знал которую из всех живущих на этом свете людей, после смерти Викиной матери, только Лёдик. А теперь не знает никто. Эта тайна, не исключено, дожидается в арестованном архиве. Говорил же Вике Лёдик: «Написал, барбосы унесли». Тайна Викиного рождения. Вика думал: попаду на свидание со своим происхождением. А получилось, что с чужой смертью.

Вике пришлось сцепиться с Ульрихом, чтобы выскочить из дому. Отчим не хотел пускать подростка к Плетнёву. Не позволил Виктору встречать свежеэмигрировавшего Плетнёва в Орли. И сам не пошел. А прежде приятельствовали! Но погибла Люка, и Ульрих косвенно обвинял Лёдика в ее гибели. Вика бился, но не смог поехать в декабре семьдесят третьего в аэропорт. Он чуть двери не высадил. Отчим подпирал дверь плечом, креслом, может, даже комодом. Контора ходила за всеми по пятам. Люка погибла в том году в августе. Вика только-только поднялся со своего лежбища на кафельном полу, окроплявшегося с утра водой, а потом весь день слезами окроплявшегося. А когда встал, Ульрих, кроме школы, не пускал никуда его.

В декабре Ульрих Вику удержал. Но в январе семьдесят четвертого уже не смог его не пустить к Лёде. Когда пришла телеграмма о смерти Симы, который в Киеве после известия о гибели дочери слег, у него открылся скоротечный рак, и Сима пережил дочку лишь на пять месяцев; в декабре отправил в эмиграцию Лёдика, а двадцать восьмого января оставил борьбу, попросил подозвать внука, из чего явствовало, что он уже не понимает, где, кто и что он, — внук-то за шесть лет до того отбыл с мамой во Францию, — отвернулся, и Лера уже ни дотрясти, ни докричаться не смогла… В дни той телеграммы Плетнёв позвонил Ульриху Зиману и попросил дать ему возможность все-таки, учитывая обстоятельства, свидеться с мальцом.

С тех пор Вика не менее раза в неделю звонил в двери плетнёвских квартир, куда изгнанника временно пускали жить.

Все жилье было скитальческое. Плетнёву с первого дня, с фешенебельных апартаментов, предлагавшихся от щирого сердца, было неуютно на чужих площадях. Когда он прилетел, прямо из Орли французский издатель привез его к себе, объявил, что отбывает в рождественский круиз, вручил Лёдику ключ от этажа на рю Медиси, показал набитый холодильник, расцеловал, разулыбался, но не пояснил ни как, например, колонку зажечь, ни как отопление растапливать.

Тогда газ при любой возможности отключали — энергетический кризис. В Британии вообще вырубали уличное освещение. В Италии грозили «воскресеньями без машин». В Париже мерзли. Каждый жилец включал, конечно, отопление утром и вечером. Но ведь включать-то надо было уметь. Лёдик попытался раскочегарить газетами камин. Спасибо святым заступникам, не вышло. Глядел на фешенебельное убранство квартиры. Матерился, в частности, что «даже на пипифаксе в сортире у них возлежит какая-то лилия». Приходила консьержка поливать растения и давать галеты коту. У нее Лёдик спрашивать побоялся. Так что построил себе окоп, как в героическом Сталинграде. Свил кокон из самим же привезенного в подарок хозяину таджикского халата, местного гагачьего одеяла и двух подобранных с паркета ковров. Консьержка пропылесосила оголившийся из-под ковров пол, но в прочих отношениях поделикатничала и вопросов не задала. А вот пришел бы тогда Вика наведать неопытного жильца, мог бы и согреть, и научить. Впрочем, житье Лёдика там продлилось недолго. «Шикарно, усраться можно, но приходится уматывать», — черканул он в одной из открыток Лере в Киев. И двинул по кругу, по домам друзей. Где по неделе, где по три дня, а где живал и по месяцу, перед тем как окончательно осесть уже на своей, законно рентуемой у государства и самостоятельно обставленной социальной квартире в «Малаховке» — в пригороде Малакофф.

Лёдику вообще-то не хотелось жить в пригороде. Он мечтал о Монпарнасе. Полюбил его сперва по путеводителям, потом по двум своим туристским приездам. А в парижский период выучил, освоил, обцеловал. Ежедневно и из Малаховки продолжал ездить туда. Сидел в кафе «Монпарнас», уткнувшись в газетку, насколько хватало его сомнительного французского языка — даже не «Фигаро», хотя какая уж серьезность в «Фигаро», а то, что называл «Веселенькой Франс Диманш», просто несколько листиков сплетен, хорошо, не видал этого непрезентабельного зрелища Ульрих.

Догуливал до рю Муфтар.

— Конечно же, Муфтар, — услышал Вика про себя Лёдикин голос. — Ты помнишь Муфтар?

— Да, я помню Муфтар, — ответил Вика воображаемому Лёдику, — мне говорили, что улица проложена древнеримскими легионерами. В моей фантазии именно они примостили сосновую шишку над кабачком Атоса и Арамиса на площади Контрэскарп. Помню и твой крохотный ресторан там же рядом на углу рю Монтань-Сент-Женевьев, и вверху была церковь Сент-Этьен-дю-Мон, и я все думал о деде — как было бы здорово, если бы ты и дедик, побратимы, попросту хотя бы раз вдвоем смогли, как вам мечталось, усесться в этом ресторане и заказать там чего-нибудь замечательного, запивая белым вином… «Беспоследственным винишком», как любил говорить ты, Лёдик.

…Ну, а до Малакофф было длинное скитание «по гостям». На одну из этих неведомо чьих временных квартир в феврале и пошел к нему, плакать вместе, пятнадцатилетний Вика. Телеграмма о смерти деда была вложена в школьный дневник.

Он шел, портфель тянул руку, по обжитому району, от места, где находилась их с мамой и Ульрихом… теперь уже только с Ульрихом квартира. С мелкой, белой, в завитках, перекошенной и асимметричной площади Сен-Жорж, на которой поворачивает от Монмартра прямо на театр, с риском для идущих со спектакля граждан, поскрежетывающий автобус. Не трамвай. Но тормоза свистели трамвайно. Все почти как в Киеве. Сколько вечеров он, не решаясь спуститься в город, площадь Сен-Жорж с балкона изучал!

От заменившего собой древний фонтан, страстно полюбленного Лёдиком памятника Гаварни в середине площади («Какой милый, чудный памятничек с персонажами карнавала — ну что за прелесть памятники с персонажами — Крылов в Летнем саду с мартышками и мишками, Дюма-пер на площади Мальзерб — там такой лихой д’Артаньян, и так хочется на его фоне сняться, правда, Вика?») Вика поначалу брал курс на рю Каве. Нервы были натянуты, Вика на ходу терзал свободной рукой оттопыренное левое ухо с досадным прыщом на козелке, которого жутко стеснялся: вот уж некстати, прыщ в трагический момент, — и выбирал маршрут потише и побезлюднее. Чтоб не соваться на бульвар Рошешуар. И особенно не попадать под эстакаду. Как-то не так болезненно, если придерживаешься рю Клозель и тенистой авеню Трюден. После чего уже легко. Дальше густые переулки. Там фасады беспрерывно красили. Перекликались рабочие, нависали ремонтные сетки.

Протащившись двадцать минут или полчаса, Вика доплелся до Пуассоньер и закашлялся от едкой пыли. Почихал и понял, что, оказывается, плачет опять.

Лёдик встретил Вику в захламленной прихожей. Старинная вешалка проседала под советским количеством пальто и шарфов, осеняющих тапковый курган. Удивительно, как европейскую барскую квартиру заезжий писатель за два дня преображает в нечто коммунальное.

Плетнёву очень нравилось в новом обиталище. Блеск! Намерзнувшийся и не мывшийся в шестом арондисмане Лёдя ежедневно возлегал в хозяйской ванне по целому часу в день «не хуже Жана Марэ».

Говорить они поначалу не могли, сидели молча на диване. Лёдик сказал, что парень вырос и его не узнать и что очень своевременно Вика развел прыщи. Значит, производит достаточно взрослых гормонов.

Что сна по ночам порядочного нет, приходится выпивать крепенько, чтобы хоть как-нибудь всхрапывать. Что непростительно ему было уезжать, оставляя в Киеве Симу.

Такой политический отъезд был — как ни кинь, смерть. Но смерть постучалась еще до отъезда к его другу. Надежды на выздоровление не было. Лёдик понимал, что ему невозможно уезжать, и просил отсрочки.

— И экие же гниды! Знали, что по смертельному месту бьют! Но ни на день не дали остаться на глубокоуважаемой родине. Обыск, запугивания, сосульки, вызовы в высокий кабинет со словами: «Ехать придется, на запад или на восток. Выбирайте». После «выбирайте» тот майор картинно так помолчал, а потом добавил, точно в фильме: «На запад лучше». Вот тебе, Викуша, все! Ну, еще фортепьянный проигрыш, музычка на финальных титрах.

Строптивый Плетнёв все-таки пробовал цепляться. Задействовал крайние ресурсы — знакомства с товарищами из ЦК. С кем он прежде сидел в президиумах. Ездил на симпозиумы за границу от лица «цвета советской прогрессивной литературы». Праздновал Сталинскую.

Однако эти знакомства, как выяснилось, утратили силу.

Плетнёв был даже готов, по его словам, пойти на относительный компромисс с «верхами». Потому и поехал в ноябре в Переделкино на поклон к Левкасу. Знаешь Левкаса?

— Что, ты даже имени его не слышал? Забавно. Ну, когда-нибудь познакомитесь. Лео Левкас — знаменитый агент влияния. В Москве. Занятная штучка. Посредник между интеллигенцией и ГБ, между Россией и Западом. Везде торчит: в Доме литераторов и в Доме кино, на приемах в посольствах и в клубах корреспондентов. У него имеется и офис в бывшей гостинице «Люкс», ныне «Центральной», напротив Кремля, в гадюшнике международного шпионажа. Именно туда Левкас приглашает писателей на собеседования перед заграничными вояжами. Вознесенского и Евтушенко, Олжаса Сулейменова и Константина Симонова. Некоторые уклоняются от встреч, но Левкас вездесущ. Не обойдешь. Предлагает помощь, чтобы художники слова на Западе не оконфузились перед прессой. Есть же готовые формулы! Советует, как лучше отвечать на вопросы про Венгрию и про Чехословакию. А когда возвращаются, заботливый Левкас опять-таки подсаживается к ним в ЦДЛ за столик. Спрашивает, как погуляли. Снимает, пока в замоте не подрастеряли, впечатления о загранке. Ясное дело, для себя тоже рыбачит о «предметах разработки». Но умело. Лощеный. Не то что те уроды, которые трясли меня в киевской Спилке писателей после вояжа в США. Я тут по радио выступал, ты слышал? Как они со мной, что называется, собеседовали?

— Нет, я не слышал, а что…

— Ну ты даешь! Повторю. Прихожу к ним по приезде, они: ну как вы им там? Дали духу? — То есть? — Ну покритиковали их как коммунист? — А за что же их критиковать? — Как за что? За безработицу, за негров, за милитаризм. — Да они сами себя критикуют, каются… — Вы же были в стране, которая собирается с нами воевать!

— А это по «Немецкой волне»? Ее же наши парижские приемники не ловят.

— Приемник, значит, паршивый у тебя с отчимом. Да, по «Немецкой». Так вот Левкас подобного не молол. Поэтому я подался в ноябре по старой памяти к нему просить заступы, чтоб меня из СССР не быстро выпихивали, потому что мой друг плох. Но он мне не только не помог, а страху нагнал такого… Я там узнал такое, что потемнело в глазах. И кстати, понял, что у меня точно три недели сроку…

В том предотъездном ноябре семьдесят третьего Левкас принял Плетнёва даже не в бывшем «Люксе», а поинтимнее — на переделкинской даче. Первого снегу навалило, как выражался тот же Левкас, борзому по щипец. Плетнёв тогда до Левкасовой дачи еле добрел по целине от электрички. В ограде дачи холуи расчищали между сугробами дорожки, к крыльцу от воротцев, от крыльца к псарне, к конюшне, к гаражу, к птичнику, к оранжерее. Всезнающий, коварный Левкас в ароматной своей библиотеке, где из самиздатских стеллажей была вся стена, выслушал монолог Лёдика, плеснул ему коньяку, предложил сигару и, никуда не ходив справляться, вальяжно передал наказ от «верхних людей»: паспорт действует три недели, Плетнёву рекомендуется валить за границу, покуда цел.

Плетнёв, похоже, поимел неприятнейшую беседу за много лет. Выйдя, он сразу же сорвался в ураганный московский запой. Пил на даче у Евтушенко, пил и в Домжуре, и в ЦДЛ, и с неведомыми молокососами в рыгаловках.

На Киевский вокзал пришли его провожать и близкие московские друзья, и те, кого знавал по «Новому миру», «Советскому писателю», «Воениздату», «Мосфильму», и вообще знакомые. Никто не находил, какие слова говорить тому, кто уходит навсегда. Как отдать частицу сердца. Стояли и молчали. Есть фотография. Лёдик, как всегда, расхристанный, без шарфа, даже и без шапки, на снег ни малейшего внимания. У провожающих лица вывернутые.

Ну, после московского визита он уложился в Киеве и двинул по-быстрому. Памятный шмон на таможне в Борисполе. Плетнёву не давали вывезти во Францию заслуженные под Сталинградом и под Прагой ордена. Не выпускали медаль «За оборону Сталинграда». Предлог — что не было к ней удостоверения. Лёдик в ярости пришпилил медаль к бумажному переплету своей легендарной «На линии огня». Майор-таможенник содрогнулся-заткнулся. Плетнёв пересек границу с набором наград. То-то радость. Больше ничего не имелось за душой. Дальше, как сказано, пришлось ему наводить из ковриков блиндажи полного профиля в пышном салоне бель эпок в шестом арондисмане.

Лёдик тогда решил подыскать себе «заимку подешевле, но недалече от эмигрантской компании». Воспользовался чужой квартирой на Пуассоньер. Договорился о подработках — в «Континенте», в «Русской мысли» у княгини Шаховской и опять же на радио. А потом нашел жилье и отчалил. Вика помогал стаскивать с пуассоньерского третьего этажа в машину картинки и фотографии, шесть коробок с книгами, грузинские кувшинчики из черной глины, гипсовую Нефертити. На Малакофф над длинным струганым столом приколотили полку, на ней — будильнички, шкатулочки, мамино костяное распятие. Все это придало пустому эмигрантскому помещению необщий вид.

Навозившись, расставив Нефертити и кувшины, Лёдик с Викой молча сели на покрытый чужим пледом диван в малаковском жилье.

А как у Лёдика волшебно выглядели в свое время две комнаты в Киеве, с видом на Пассаж из огромного эркерного окна, стены сплошь в чешских полках. Стекла в полках от кривизны застревали, а при нажиме, напружившись, снимались с заевшей точки, с шалым свистом неслись по недополированным канальчикам и оглушительно взвизгивали, ударяя в торец. На полках были накраденные из отелей пепельницы, сохранившиеся от Сталинграда помазок и осколок, корневые поделки, скульптуры Володи и Ады, старые журналы «Пари матч», гипсовая модель неизваянной статуи «Шаляпин в роли Дон Кихота», Брокгауз, обливные глиняные свистульки, панорамные фото Киева, склеенные в двухметровую ленту…

Брокгауз продержали два месяца оценщики («це треба перечитати») и вывезти не позволили. Но все-таки кое-что удалось захватить в изгнание и развесить: длинную панораму Киева, Андреевскую церковь, Лёдикин батальон в январе сорок третьего, Мамаев бугор, шкиперскую бородку Исаича, портрет Симы у радиолы. Снята минута, когда Жалусский слушает сводку о здоровье Сталина. Блаженное лицо, закинутые за затылок руки, а с верхней рамки кадра свисает бенжамин-фикус чьего-то чужого мещанского интерьера. За окном сосульки на фоне левого берега Днепра. Символ зачаточной оттепели. Рядом еще три или четыре Лёдиком любимых фотографии — срезки фильма, который на похоронах Ахматовой снял Аранович и который исчез из сейфа, и о нем до сих пор неизвестно: снежок и иней на шарфах, прекрасные скорбные лица в толпе у Николы Морского.

К маю семьдесят четвертого оба вышли из ступора после гибели Люки, плетнёвского переезда и смерти деда. Виктор снова начал есть. Лёдик временно бросил пить. И тогда Лёдик пообещал Вике прочесть ему в самое ближайшее время повестушку, где будут рассказаны «художественными словами, я вообще-то уже один раз написал, но все бумаги суки взяли» некоторые семейные, и не только семейные поворотцы.

— Дай только опаментаюсь, старче. После всего, что стряслось и с Люкочкой, и с Симой. Доразложу тут в своем палас-отеле пластинки и книжки. Стерео подключу. Надеюсь, все-таки сумею ловить голоса. Ты вот не ловишь «Немецкую волну», и я тоже. Подумать только, в СССР невозможно слушать «Свободу», потому что гэбэшники глушат. А тут в Париже, хоть я сам теперь на той «Свободе» работаю, опять не слышно. Я и не думал, что в западном мире такая же самая канитель. Собственное выступление хочешь… Нет! Передатчик с горы, с Гармиш-Партенкирхена, развернут на Советский Союз, а не на нас. Но мне сказали, что если суперлюксовая техника, то будет ловить и в Париже. Если с умом поставить. Я налажу. Я уже научился и метро пользоваться, и жратву себе покупать. Эх, мама твоя, эх, Люкочка, как же она себя-то не сохранила, обещала ведь не дать на первых порах подохнуть с голоду. Я-то рассчитывал, что Люка мне супу миску всегда нальет. Извини, малыш, это я неудачно сказанул, прости старого козла. Успокойся. Ты же мужчина. Ну извини. Нет, рановато я к тебе лезу с разговорами. Вот начнешь опять спать и по-человечески есть, выпьем и поговорим. Ну конечно выпьем, а что? Возраст не возбраняет. Тебе уже с шестнадцати будет можно. Ладно, а пока я сам себе налью. Не косись, знаю меру. Все косятся. Ну подумайте, даже вот этот поц, только что с горшка сошел! И этот поц тоже имеет мнение, сколько мне, фронтовику Плетнёву, можно пить и сколько нельзя!

— Я ничего не говорю!

— А я говорю… Я не пьян. Я просто говорлив. Ну что? Только я один и остаюсь у тебя на всем свете, кто способен некоторые вещи разъяснить тебе о тебе самом… Изрядно даже меня изумившие. Сразу предупреждаю, что в ноябре тут один такой дополнительный фортель открылся! Можно при тебе выражаться? Ну спасибо. Как я выпиваю, тянет выражаться сильнее. Я тебе московские тайны расскажу. Но не сейчас. Попозднее. Окрепни. Это не для слабонервных. Думаю, даже будет лучше, если напишу все, что хочу. И тебе вслух прочитаю. И не меряй мою меру. Насусолюсь — история будет. Хотя дед твой… Эх. Зря я деду новые подробности выложил тогда. Может, это его и доконало. Но в написанном на бумаге виде, я надеюсь, воспримется полегче. Надеюсь. «Пускай литература пропоет о давних тайнах языком преданья». Расти скорей. Что-то я тут еще не привык, куда я рюмку поставил? А, перед носом? А мне казалось, ты сдвинул. А с чего же это она пуста? Я, кстати, проинформирую тебя и об одной архиважной коллизии в жизни твоего дедушки. О деревяшках…

— Скульптурах?

— Отдельно расскажу. Не сомневайся. Я ждал, пождал, получился пшик. Нестыковка в каких-то пару дней, а в результате пшик, и концы не отыскать. Я-то думал, удачная идея. Оказалось, идея говно. Ну ничего. Ты расти, и мы с тобою разберемся вместе в этой собачатине. А пока что я мотану на Штапферштрассе. В Цюрих. Поеду с классиком поручкаюсь. Его, видал, с каким тарарамом из СССР бортанули. Содом всемирный. Обо мне кликушествовали скромнее. А уж о ём, о ём! Хрен знает, пожелает меня видеть? Наркомовских сто грамм! Нет, веришь, сердце чувствует, не сподоблюсь. Навряд ли. Стал он, поди, трезвенником. Перешел на квас. И наподдаст нобелевский человек смазным сапогом под задницу мне с фронтовою с флягою моею…

Но все-таки я попробую свидеться с Солжем. А как вернусь… Приколочу вон там полки, примонтирую колонки. Сяду, восстановлю повестушку. С новым финалом. С перемененными именами, при новых обстоятельствах, о тайнах вашего Жалусского двора, идальго… Я ведь уже написал ее раз. Без сюрпризика! Не знал сюрпризик! А сволочи утащили. Сволочи мою повесть унесли. Сраные драные кагэбэшные барбосы отобрали любимый «Пари матч» за одиннадцать лет, мамины врачебные инструменты, пишущую машинку и три новых неопубликованных повестушки: «Тайны московского двора», «Небольшую веселенькую историю» и «Фацецию о королеве Елене».

…Пока Лёдик то напивался, то трезвел, то садился писать, то снова вскакивал, пока надеялись прочувствоваться, успокоиться и окрепнуть, устраивались, можно сказать, по-серьезному, ерзали задами и обминали купленный диван, — грянул майский день, в который Лёдик был найден скрюченным на полу с обугленными руками. Нашли его соседи, чинившие замыкание, перед самым приходом Вики. Через чье-то плечо он вытянувшись глянул — и увидел труп на полу.

Антенна имела нарезной разъем, разъем не лез в сеть. Лёдику же какую-то передачу приспичило улавливать. Старым казацким способом он разломал штепсель и ввел контакты в розетку просто так. В розетку, да не в ту! Не в радиогнездо, а в электрическое. Включил приемник и взял антенну за усы. Антенна оказалась под напряжением, вместе с ней Лёдик.

Молодой здоровый человек перенес бы удар, но пропитое сердце не выдержало. Продолжая сжимать в ладонях — они обуглились — штыри антенны, Плетнёв упал. Набежавшие парижские знакомцы толковали: ну и ну. Напоминало убийство. Да и грубо подстроенное к тому же.

Вика, так и не прочитавший обещанную повестушку, в месяц шестнадцатилетия оказался одиноким как перст сиротой при угрюмом отчиме. В квартире Лёдика бумаг не нашлось, кроме трех адресных книжек. Следователь их взял, а когда закрыли дело — отдал Ульриху, и эти книжки до сих пор лежат в Аванше в Викторовом столе.

Что было делать Вике после смерти мамы, дедушки, Лёдика? Ехать обратно в Киев к бабуле, Лиоре? Вика рвался как раз. Не мог даже вообразить, каково ей, потерявшей в один и тот же год дочь и мужа. Она написала: «Викочка, если можешь…» Но железобетонный отчим лег трупом, стал стеной. Он не усомнился бы и запереть Вику. Да не в светлой квартире, а в бункерного типа подвале.

— Ты ей горе не скрасишь. Мы со временем перевезем ее сюда. Учиться будешь на Западе. Сказано, точка. У тебя и гражданство, и вообще не будем об этом говорить.

— Никогда ты никого не любил, Ульрих.

— Ну какая ты свинья. Все равно не пущу. Пойди и поразмысли над своими словами.

Вика свернулся калачом в глубоком кресле. Идти в посольство СССР и просить защиты? Ну, этого-то Вика даже и в шестнадцать лет не отчебучил бы. Отчим, как он уже тогда понимал, прав, не позволяя ему вернуться в зону досягания гэбушных злодеев. Тех самых, которые, как Ульрих был уверен, сгубили Лёдика, а перед этим — Люкочку, Викину маму, неизбывную, единственную в жизни Ульриха страсть. И, естественно, довели до гибели несчастного Симу.

А Лиоре отказали в выезде в Швейцарию девять раз. Стало ясно: в инстанциях какие-то мстительные сволочи издеваются над ними. Ульрих писал запросы и жалобы — зряшный труд. Вика усыновлен, Лючии нет в живых: формально воссоединение семейства невозможно.

Лера так и оставалась в уголке сердца. Облик ее таял. Все труднее было вспомнить, какая она. Вспоминалось отрывочное: как она ведет его за руку по Крещатику, как вытряхивает иголки из приспособленной к новому употреблению серебряной мезузы и просит заправить в ушко нитку:

— Расплывается все вблизи, к окулисту, да. Ты, Викуша, счастливчик. Близорукий, будешь четко видеть близкие вещи, даже, даст бог, в зрелые годы.

Даже Викину подслеповатость бабуля нахваливала, с ума сойти.

А вот еще виденье: Лера с крепкими мужскими ругательствами лупит комаров полотенцем на даче, прыгая со стула на кровать. А на кровати, под подушкой и одеялом, в глубине перин закопался восьмилетний Виктор с «Королевой Марго» и фонариком. И она ему на спину с размаху! Вопль! Ну, тут хохот и ругательства просто грянули водопадом!

Или как тоже на даче Лера со своей неразлучной «Спидолой» упрямо тычет антенну в окно (по «Немецкой волне» читают каждый день главу «Подвига»), хотя гроза и все ее умоляют поберечься. Вике семь, он тоже не согласен выключать радио, интересно же. Так что бабулино упрямство совершенно ему по нутру. Еще пять минут засасывающего текста, и вдруг действительно в антенну всасывается молния, но чудом уходит в землю сквозь ножки металлической кровати, не зацепив ни Леру, ни Викочку. Чтение Набокова, к великой обоих печали, обрывается одновременно с существованием «Спидолы».

Вике привелось вспомнить это бабулино чудо, когда он увидел на полу останки испепеленного током Ледика Плетнёва.

После плетнёвской смерти — когда просвистел над мальчиком второй по очереди снаряд — Ульрих, как мог, мытьем и катаньем достиг консенсуса, сорвал Вику из парижского лицея, уложили в два счета чемоданы, ящики с книгами, на прокатной машине умчались из Парижа в швейцарскую глушь, ну, не совсем в деревню, а в городок, и даже с римской ареной. В родной Ульрихов Аванш. И там Ульрих упрятал Вику в богом забытой провинциальной школе, переписав для верности на свою фамилию. Советский подданный, парижский мальчик Вика преобразился в швейцарца Зимана. Прекратил быть Жалусским Виктором Семеновичем, как был записан, в угоду ханжеской советской морали, сыном собственного деда, когда Люкочка вдруг без каких бы то ни было объяснений в мае пятьдесят восьмого принесла это нежданное, обожаемое всеми дитя.

Для Вики корректировка формального статуса значила только замену одного фиктивного отца на другого.

Ульрих ломал голову, как бы его облагодетельствовать. Он просто не смог бы жить без пасынка. Вика был портретом его души, его Люки, невероятно на мать похожим. С тем же голосом, с той же южнорусской мелодикой, в первые годы — и с акцентом, как Люкин. Виктор, исхудавший, почерневший, еле живой в тот год, был так приближен к Люке, будто стал Люкиным на воздухе оттиском. И, в точности как Люка, безотрывно читал.

Сейчас, подумаешь, стрелялки, триллеры, интернет, сколько мертвецов видит в день средний подросток. А Вика видел мертвым только Лёдика. Маму не показали, деда не хоронил. Но Лёдика, вытянувшегося на полу, хватило для травмы. Снились ночами мертвецы. Вика с тех пор жутко боялся смертных масок, очучеленных животных. Воображение искало мучительные вещи и делало их большими. Чтение заполняло дни и часть ночей. Спать было страшно и некогда. Тогда-то Виктор настрополился читать и немножечко спать одновременно: то замирая, то распахивая глаза. Внутри головы ползали мурашки. Чернело и пощипывало под веками, и, внезапно корректируя близорукое зрение до единицы, выкатывались от рези и щипоты несоленые слезы.

Из чистой лояльности к Ульриху Виктор учился замечательно и поступил, как планировали, в университет. Ульрих-то не кончил высшего заведения. Теперь он жаждал реванша. Виктор, конечно, был гуманитарный. Притом чем дальше, тем больше интересовался политологией. Ульрих мрачно мычал: иди в академическую науку! В науку иди. В историю или лингвистику. Чему тебя на политологии научат? Мерзости одной, про войну. Политика — вечные войны: опиумные, странные, холодные…

Про войну как метод и художество Зиман знал все подробности. Еще бы ему не знать. Не на войну ли Ульрих Зиман, высококвалифицированный дешифровщик, проработал восемь лет? Не из-за нее ли насиделся в лагерях с сорок пятого по пятьдесят пятый, по полной программе?

Сошлись тогда: бакалавриат будет по филологии. И уж использовать природную фору по сравнению с местными, натужно зубрившими: баба, бояр, верста, водка, воевода. В Женеву, на русистику, к Маркишу и Нива. А докторантура, коли Виктору не перехочется, пусть будет по чему угодно.

Вроде бы честно договаривались. Однако, проучившись на русистике два года и выродив амбициозную, кошмарную по замысловатости курсовую по ОБЭРИУ, посередине ясного неба, в противоход отчимовым заклинаниям, Вика подал на конкурс на младшего стажера-лектора при Московском университете, контракт три года, и на эту временную должность был взят.

В мае семьдесят девятого Виктору дали на руки командировку. Он объявил отчиму, что отбывает. Приблизительно тогда же, когда и Элтон Джон. Кстати, в аналогичном направлении. Ульриху хватило полминуты разгадать ребус. Чуть только к нему дыхание возвратилось, выпалил:

— Какая Москва! Лучше что угодно: Тунис, Сомали, острова Барбудос! Подумай, куда тебя несет! Ты видел, только что Кузнецов умер в Англии? А ему всего сорок девять. Ну что бабуля, она же в Киеве, а не в Москве! Она двенадцать лет тебя не видела! Мы ее выпишем. Выпустят. Даже самолетчиков только что выпустили. За невестку Сахарова бой идет. Я добьюсь. Тебя же я вытащил с мамой. Вытяну и Леру. У нее, ты знаешь, здоровье. Вытребуем под лечение. Где и лечить ее, если не в Швейцарии!

Но Вика к тому времени, видать, взрастился и заматерел, от уговоров не помягчел, а взбунтовался, наорал на Ульриха, хлопнул дверью — и прыгнул в самолет.

Зачем? Для будущих политштудий? Нет, тянуло ощутить новизну возврата, кипяток в крови, вдохнуть миазмы плохих сигарет и нестираной одежды и бензиновую вонь, которые у большинства европейцев, приезжающих в Россию, подсознательно ассоциируются с угрозой. В Шереметьеве-1, тогда еще просто Шереметьеве, вестибюль, комментировал Ульрих, расположен в непосредственной близости к летному полю. Оттого и воняет высокооктановым этилированным топливом под навесом у входа в аэропорт.

В очереди на паспорта, чтоб пройти контроль, Виктор торчал два часа. Потом еще час фотографию колупали, глядели с лупой. Подозревают? Так они ведь всех… А тем более меня, у которого паспорт хотя швейцарский, но место рождения — Киев! Виктор даже не удивился, что две таможенницы в мини и на тяжелых каблуках перелапали его одежду, прощипали швы, ковырнули и днище чемодана, пролистали страницы адресной книжки. Ища? Что ища? Может быть, телефон русского бога? Листали дальше. Контракт. Командировочные бумаги. Взялись за газеты, позвали еще какой-то дуэт. Видимо, знатоков, языкознавцев: усатого и мордатого. У усатого охотничье выражение преобладало на лице. Шевелился нос. Он принюхался, открыл в одном месте, в другом, удовлетворенно замер и торжественно развернул щекастому из своих рук журнал «Нувель Обс». Вика сощурил глаза и вывернул шею, разглядеть, на какой странице этот журнал, сволочь, пожелал вдруг открыться. И, как в кошмаре, медленно вспоминал, что на развороте первого блока напечатаны карикатуры на Брежнева, голого, с волосатым задом, с полным набором орденов, вколотых в сало на отвислой груди. Виктор не подумавши швырнул этот выпуск журнала в сумку, когда бежал на рейс в Женеве. Кого-нибудь в Москве повеселить. Веселюсь! Щекастый и круглоликий с вывороченными вперед ноздрями — такая курносость — поджавши губы, махнул рукой в его сторону, не смотря в лицо:

— Ну, придется подождать, литературу вашу мы рассмотрим. По-русски вы говорите, так?

Так. Сразу вспомнились неприятные прецеденты. Как попался Витторио Страда с письмом Солженицына в «Унитý». Какой был скандал с задержанием на таможне архиепископа Марка Берлинского. Статья семидесятая, «антисоветская агитация и пропаганда». За это же посажен, например, знакомый по Киеву, Григорьянц. Сердце ухнуло. Голос Ульриха в ухе: «Сколько раз я говорил тебе, тупица»…

Тот, с усами, ушел в дежурку. С ним щекастый. Девушки сунулись, но быстро ушли, значительно взглядывая на Виктора. Зато стали заходить один за другим еще и еще, кто в таможенной, кто в милицейской форме, и один, по походке, очень важный, полный, хоть от волнения не понял, в каком звании. Виктор в звездочках не разбирался. От переживаний у него запотели очки.

На проход и проверку работала теперь уже только одна кабина. Топоча, за ней закручивалась очередь. Высоко. Хвост уже всю лестницу покрывал. Виктор, как подсолнух, с обратной стороны, одинешенек, медленно водил головой в стеклянном стакане перед входом в дежурку. Нервы не выдержали. Тихо отжал дверь и глянул внутрь. Вся компания сгрудилась и, налегая на тех, кто внизу, тихо ржала. Жеребцы ржали… И внезапно, хоть не разглядев ничего, но по расположению снимков на странице Виктор сообразил, что они открыли не там. Нет. Они разглядывали разворот о порноактрисе Чиччолине, прошлогодней кандидатке в парламент Италии от партии «зеленых». Чиччолина как раз на итальянском телевидении вылезла в эфир без бюстгальтера — в передаче «Чера дуэ вольте».

Заметив его у двери, толстый резко подмаршировал к Виктору и выпалил:

— Стыдитесь! Вы работать ехали! Чтоб не повторялось! Акт составлять не будем, а порнопродукцию вашу реквизируем.

На неверных ногах Вика вышагал без «Нувель Обсерватера» из аэропорта. Замер, вдохнул Москву. Давно предвкушал, как внюхается в симфонию этих запахов. Разделавшись круто с таможней, вслушается в гул русской речи в гурте. И что? Вроде ясно, но пересказать смысл услышанного не получилось бы. Просто хотелось почувствовать на языке квасность хлеба, солоность огурца и остренькую клюковку в сочном коме хрусткой капусты и вернуться памятью к еде бабулиной, киевской, к завтракам и обедам дошкольных лет.

Вгляделся в низкое небо, лежащее на тусклых березах вдоль дороги от аэропорта. Шоссе расширяли как раз. Строили терминал к Олимпиаде. Ульрихов знакомый немец рассказывал в Аванше, что немцы возвели новое Шереметьево по своему проекту и из своих материалов. Когда возвели полностью — советская сторона приняла, все закрыла и пошла выковыривать дорогостоящую немецкую электрическую начинку и укладывать на ее место собственную, фаршируя прослушками аэропорт.

Никто Вику не должен был встречать. Поежился и зашагал под козырьком вдоль фасада. Колорит был стильный. Голубое с серым поверху и впереди. По бокам — ельники с муравами, сыро-русалочьи, в пятнах, похожие на камуфляж. Черная хвоя почти задевала за плечо, и темная тропа вилась между стволов. Нет, одно дело музыкальная фраза и сюжет, а другое — реальность в ощущениях. Ни при чем Набоков. Никаких подробностей: пусто. Ни тропы, ни указателей, ни домов. Ни рекламы. Только путы высоковольтных линий в небесах, только плакаты «Слава КПСС!», транспаранты о завершающем и определяющем, об олимпийском движении. В этой их наглядной агитации, приходило на ум Виктору, главное — отсутствие цели. Не потреблять, не покупать, только совершенствоваться: «Крепите!», «Дерзайте!», «С Марксом, Энгельсом, Лениным сверяет каждый свой шаг КПСС!», «Все силы на выполнение пятилетки!». Хотя если отдадут именно все силы — на строительство коммунизма что останется тогда?

Лозунги, конечно, это мантры. Из ритуальных слов и заклятий формировалось надбытие, равнодушное к неудобствам. Вникать в лозунги не требовалось. Виктор услыхал потом от студентов байку, как один пришел на первомайскую демонстрацию с лозунгом «Долой врагов империализма!». И топтуны глазом не моргнули, не пошевелили даже бровями они.

Там, под низким козырьком, беспорядочно стояли разноцветные такси. Двое от него уехали, не посадив и не объяснив причину. Наконец какой-то с шашечками согласился, мотнул подбородком на сиденье впереди. Это место Виктору тоже было непривычно, но Виктор сел.

Через несколько минут таксист остановился:

— Подсадим девушку, она раньше подходила, ей надо туда же.

Девушка сказала свое имя — Инна. Ей действительно оказалось по пути, на станцию «Университет». Она уже два года обитала в студенческом общежитии. Но в Главном здании, в отделении для иностранцев, никогда не была. С необыкновенным радушием согласилась пойти пообъяснять Виктору, что в этом городе находится и где. Виктор, довольный и благодарный, расплатился с таксистом за двоих.

В Главном здании университета (одна из тех построек, которые запомнились ему в детский приезд) сильнее всего в первый вечер его потряс заоконный вид. Пять минут не мог ни о чем другом говорить. А еще — тараканы и что в расположенной неподалеку ванной не было горячей воды, а был плановый ремонт. Познабливало: как это — мерзнуть в июне? Были вывинчены почти все лампочки, в наличии только одна. Инна пояснила: дефицит. Исчезли и сорокасвечовые и двадцатипятисвечовые. Где исчезли? Во всех магазинах города. Но, надо надеяться, рано или поздно появятся.

Инна зашла с ним и была как раз таки потрясена именно роскошеством и комфортом. Он решил напроситься к ней и посмотреть, каково у нее. К тому же выглядела Инна чудно и была белокурой, приятной, общительной. Вот знакомство в первый день, ого! Прилетела из Польши, где была на курсовой стажировке. А сама она в МГУ на журфаке. Ездила смотреть редакции польских газет.

Лишь потом, когда он попадет в компанию нормальных людей, Андрей с Мариной растолкуют ему, что у простых студентов не бывает заграничных командировок. Что уже на этом месте надо было стойку делать, Виктор! Но он только радовался, что Инна невероятно мила и обещает показать Москву.

Вопросы Виктора ее удивляли. С чего он вдруг спрашивает, например, про небеса в квадратики.

— Это протянуты между зданиями электропровода. А в Европе не так?

— Не знаю… По-моему, у нас провода закопаны. В воздухе не видно.

Еще впечатляло Виктора, хотя в детстве он, конечно, видел, но успел забыть: в углах и впадинах зданий были жестяные трубы с рупорами. Это что, спускать воду с крыш? Прямо на асфальт?

— Ну да, — растерянно отвечала Инна.

— Как в Париже в Средние века? — Виктор не верил. А потом вдруг вспомнил, как в Киеве бурлил под ногами такой вот поток, несясь с горы на Подол. У академика Лихачева он вычитал, что в старые времена, бережа прохожих, под водосточными сливами размещали зеленые лохани. Дворникам полагалось выливать эти лохани на середину мостовой, где, естественно, в щели между брусчаткой все всасывалось. А теперь вода льется прямо под ноги. И не уходит. А куда ей уходить, асфальт.

Он умилялся на форточки, хотя и форточки были в детстве, и на первоэтажные решетки в форме восходящих из угла (или закатывающихся в угол?) солнц. Решеток такой странной формы он не видал ни во Франции, ни в Швейцарии. Ни в своих европейских экскурсиях. Инна, похоже, получала удовольствие, прогуливая его по Москве.

Русский к нему возвращался. Явно зрел флирт.

— Инна, мне нужно найти Первую Мещанскую.

— А зачем? Если отдать кому-нибудь что-нибудь, я сама съезжу, ты еще не умеешь по Москве.

— Нет, я хочу на эту Мещанскую посмотреть. На Мещанской моя мама и отчим познакомились.

Инна так сдружилась с ним, что выспрашивала и о маме, и о семье. Изящная девушка, тонкая, высокая. Краска на лице непривычно густа. Зато пострижена вполне по-европейски, удивительно даже. Мещанскую улицу она сразу указать не смогла. Обещала, спросит в семье. Старшие, может, подскажут.

— В какой семье? Ведь ты живешь, говорила, в общежитии?

— Да, да. Но у меня в Москве родственники есть.

Вика предложил попросту купить карту. Инна засмеялась. Карты Москвы и не печатаются вовсе. Из соображений безопасности. Приходится наизусть. Викина память была молода. Вот он и стал мысленно фотографировать город: просевшие переулки, где на влажные колдобины подушками налипал тополиный пух. Запоминал фасады, к которым не прикасался с девятнадцатого века ни взгляд реставратора, ни мастерок ремонтника. От низу зданий всползала чернота, городская сажа. А где дома были покрашены, то там брались краски, с учетом сколь они недолго в этом климате сохраняются, большей частью пронзительные. Как на картинах Ларионова.

Насчет Первой Мещанской — продолжалось недоумение: никто не знал названий улиц. Слишком часто их переименовывают. Кстати, в девяностых все перекрутили опять. Теперь типичные новые московские разговоры:

— Варварка это что же, Ногина?

— А бог знает!

— У памятника Шипки!

— Не Шипки, а Плевны, ну, где на лавочках кагэбэшники вербовали…

— Разве она не Богдана Хмельницкого?

Инна хоть и говорила, что будет занята, а все-таки соглашалась день за днем водить по Москве. Оказывается, она увлечена московской архитектурой. Но как этот город разглядывать? С тротуаров ничего не видно. Все загорожено поддонами, вывесками, растяжками. А когда Виктор попробовал поизучать фасад «Метрополя», став столбом среди улицы, Инна еле его из-под колес выдернула. Для кого все статуи и барельефы? И не Инна Виктору, а Виктор сообщил Инне, что на фасаде «Националя» — абрамцевские майолики, на фасаде «Метрополя» — абрамцевские панно по рисункам Врубеля, а под ними идет по фризу надпись «Только диктатура пролетариата может освободить от ига капитала». Надпись эту ни увидеть невозможно, ни прочесть.

Еще он хотел посмотреть на Дом литераторов, о котором много слышал от Лёдика.

— Это нет, нас не пустят без писательского билета.

— А я думал, в ресторан. Иначе где поесть?

— В «Национале» для иностранцев на валюту.

— Ну, я иностранец, есть у нас и валюта, идем.

Чтоб пустили в «Националь», пришлось Виктору вытянуть паспорт. На Инну портье зверски глянул и пропустил. Когда прошли, Инна вдруг приблизила губы к Викторову уху.

— Ты узнай, если можно расплатиться рублями по официальному курсу, я сама.

— Нет, я тебя приглашаю.

— Ну и отдашь мне франками или долларами.

Вокруг было очень тихо, темновато. Вика спросил официанта о рублях, но до того неуклюже, размахивая франками, что образовалась неловкость, и сразу же за Инниной спиной вырос какой-то несговорчивый мужчина. Он тихо бормотнул Инне нечто резкое, по звуку — страшное. На первую реплику она ему шепотом, но решительно ответила. Однако он опять рыкнул.

Вика вдруг понял, что эти звуки к тому языку, который он представляет себе как русский, не имеют отношения. И понять их у него нет надежды.

Понял он только, что назавтра смотреть Рублевский музей Инна просто не явилась.

Тогда у Вики и появились вопросы. Что это все-таки? Кто такая была эта Инна? Студентка, обожательница архитектуры? Выдумщица? Продажная дрянь?

— Скорее всего, гэбэшница. Может, еще и проститутка. Внешне, как правило, это изящные особы. Да на тебя ее навесили прямо в Шереметьеве, — пояснил ему Андрей, филфаковский аспирант, большой знаток французского кино, все больше по рецензиям. — Проверяли, с кем встречаться будешь, чего везешь. А она, дурища, сорвала операцию из-за очень небольшой порции валюты.

— Да нет, слушай, она же платила бы, я бы ей только возвратил.

— А ты вообще понимаешь разницу официального курса и спекулянтского, Виктор?

Виктор оставил попытки уразуметь этот город и сосредоточился на том, зачем приехал: двинулся в первый гуманитарный знакомиться с будущим местом работы. Беглым взором смерил пустующий сачок. Дотащился лифтом до девятого. И замер перед удивившей его стенгазетой: что за дацзыбао? В центре маячил обведенный рейсфедером малиновый квадрат: «Срочно набираются добровольцев на Спартакиаду». С падежами был явный нестык. Но зато публиковались списки этих из-под палки сгоняемых добровольцев. Виктор не знал, что их брали из-под палки. Лично его это заинтересовало: практика и работа! Он тукнул в двери деканата. Там, не разобравшись и даже не расчухав, что перед ними иностранец, записали его фамилию на какой-то лист.

И никто ему ничего не объяснил. На каникулах МГУшный Дом студента на Вернадского (ДСВ, в просторечии «Крест») стоял пустой. Между тем иностранцам, если по-хорошему, вход на спецобъекты в том году категорически запрещался. Объекты нуждались в доводке и не были предназначены для чужих глаз.

— Передвигаться только по коридорам безопасности!

— А где проходят эти коридоры?

Начальница переводческого отдела сурово качнула головой, не спуская глаз с Виктора.

— Так вам и сообщат местоположение коридоров! Они секретны, будут обозначены в надлежащий момент.

Дело в том, что для работы на Спартакиаде народов СССР, то есть на репетиции назначенной на следующий год Московской Олимпиады, требовались переводчики. Город уже был обклеен пятицветными кольцами, мишей и условной кремлевской каланчой, вздыбливающейся из беговых дорожек. В ходе этой Спартакиады предполагалось продемонстрировать работникам прессы и иностранным наблюдателям досрочную готовность к лету 1980-го. Первоначально устроители думали, что нужды лингвистического обслуживания покроют бесплатные переводчики — студенты языковых вузов. Но студенты, ни разу не выезжавшие за рубеж, не имевшие языковой практики, не умели понимать с голоса речь иностранцев. А иностранцы не понимали их.

Требовалось срочно отрихтовать этот бардак. Стали хватать сотрудников языковых редакций «Прогресса» и дикторов, вещавших на заграницу. Все равно переводчиков сколько надо не набиралось. Поэтому Виктора взяли сразу. Даром что он путался в местных реалиях. Но старался. Все запоминал, сам себя исправлял.

Оторопев, на второй день услышал:

— А вот вашу хипповую бороденку придется сбрить.

Виктор попал как кур в ощип отрабатывать показушные экскурсии для туристов и профессиональных делегаций. Куда его только не гоняли. На автозавод Ленинского Комсомола, на автозавод Лихачева, на кондитерскую фабрику «Рот Фронт», завод телевизоров «Хромотрон», на Второй Московский часовой завод, в колхозы «Ленинский луч» и «Заветы Ильича». По музеям показывать какие-то братины, сулеи и ендовы. Он даже о смерти Герберта Маркузе узнал равнодушно, с изрядным опозданием — так был поглощен.

Ум его работал в сотню расчетных мощностей. Все было вроде по-русски, но многое непостижимо. Спасибо, конечно, всем этим накладкам и проколам: выученное и узнанное в тот год позволило ему в будущем зарабатывать на жизнь. С тех пор Виктору заказывают экспертизы по датированию советских предметов, опознаванию городских пейзажей, «считыванию» нечетко сфотографированных книжных корешков.

Многое он добирал из газет. После его приезда в восьмидесятом Лера завела себе привычку (манию?) раз в неделю отправлять ему вырезки в пухлом конверте. Всю неделю она, вероятно, пропахивала горы периодики, вырезая курьезы, колонки аналитиков, идиотские объявления, смешные фото. Прочитывала для этого «Известия», «Вечернюю Москву», обязательно «Литературку», а позже «Аргументы и факты», «Огонек» и все перестроечное. Вот только она, похоже, с течением лет все слабее понимала, кому посылает, и надписывала на полях полуфразы, семейные шутки, явно предназначенные не Виктору — Симе.

«Тетя Маня будет порядочно недовольна, помнишь, она в Житомире из-за этого вопила возле монопольки…»

«Хорошее дело! Знал бы настройщик Корант…»

Кому это писалось? Не иначе как Симе на тот свет, где с ним обязательно рояль беккеровский, и с молоточками Корант пыхтит у рояля над вирбелем с нижней намоткой струн.

Лерочка, буленька, почему не шлешь ты их мне теперь с небес? Разве там у вас с Симой, Маней и Корантом не работает почта? Газеты неинтересные? Ну, тогда о маме рассказала бы, о себе. Ничего от вас не слышу вот уже которую вечность.

На «Лужники» гоняли колоннами студентов, невзирая на летние каникулы. Выдавали грабли и командовали грести с газонов палую листву. Слышался зык преподавателя физкультуры: «Сейчас я буду формировать кучу!» — и ехидный фальцет курсового остряка: «Нам отвернуться?»

На стадионных откосах были рассажены солдаты. Потея в глухих гимнастерках, а временами с голыми лоснящимися торсами, они вертели пластмассовые плашки. У каждого солдата был набор таких плашек плюс еще и по толстому пучку флажков. Плашки были двусторонними. Двуцветными. Каждая группа слаженно подымала по команде щитки, загораживаясь ими, и махала флажками под командный рык. Издалека трибуна казалась картиной, где из мелких мазков складывались то герб СССР, то олимпийский логотип, то улыбающийся миша. И даже главный фокус — миша, роняющий слезу.

Чтобы отрепетировать синхронность, потребно было море сил.

— Пошла волна, зараза, волна пошла! Восьмые встают, седьмые привстают, остальным сидеть, а первые на карачках!

Большая морока оказалась с Лениным. Как доходило до ленинского портрета, со стадиона изгоняли свидетелей. Чтобы не затесался на трибуны или в технические нижние этажи зевака с объективом и не сфотографировал.

Ленин гримасничал. Не хотел получаться. Глаза Ленина таращились и мигали. Организаторы наливали брюхо бесплатной фантой, почти не радуясь. А ведь обычный человек чего бы не отдал, лизнуть, какая эта фанта. Фантой и потели: желтый пот окрашивал подмышки рубах, тек по подбородкам. Шныряли у подножия трибун выдохшиеся массовики, прохаживались капитаны, матюгались в рупоры. Массовики поцветистее, капитаны посвирепей.

Виктор написал Ульриху про штурмовщину и пупонадрывание, тот ответил воспоминанием про военные времена, когда сам чеканил лозунги в отделе спецпропаганды армии: «Ни шагу назад! Убьют, и тогда вперед головой падай!»

Ничего не переменилось.

Спросил, что там аврально строят на этот раз. Вика описал, как подрядчики-французы сдают штабную гостиницу «Космос».

Угнетающего вида, Ульрих. Твои-то предки подобными уродствами не сквернили Москву. А «Космос» — просто позор для Франции. Он похож на осколок снаряда или на радар-глушилку. Только и радости, что весит аж как пять эйфелевых башен! Сто раз они об этом, пыжась, объявляли!

«Космос» долаживали потом год. Вика заселился в июне восьмидесятого, когда заполнились туристами и подсадными наблюдателями обставленные сувенирными ларьками фойе, и Олимпиада пошла, и любовь Вики и Тошеньки пошла взлетать с нею синхронно и слаженно — чтобы рухнуть и расколоться в точности в неделю финала, в день торжественного закрытия, на следующий час после того, как вознесся олимпийский медведь.

Любовь-то и вышибла его обратно из России. Антонии пришлось стремительно сойти со сцены, с арены Лужников, не оставив адреса. Виктор сначала не поверил, что разрушена жизнь. Он, угрюмо бубня в уме что-то в стиле Антонии — «она сегодня здесь, а завтра будет в Осло, да, я попал впросак, да, я попал в беду», — бессмысленно протоптался по Москве почти неделю. И лишь потом ринулся за Золушкой, удравшей без туфли. Тогда и выяснилось, что беглую не разыскать. Но и туда, где оставлена туфля, не вернуться. Виктора с его с подмоченной из-за Тоши репутацией обратно в Союз не пустили. Расторгли контракт, аннулировали визу. И сделали отметку в паспорте.

Но с бабулей он повидаться все-таки успел. В самом начале олимпиадного лета.

— Когда ты приедешь?

— Как только получу разрешение.

— А кто тебе должен разрешать?

— Московский визовый отдел. Я в Москве имею право работать три года, а чтобы к тебе приехать, отдельные бумаги получаю.

— А нам вот, наоборот, в Москву не попасть. Можно бы пробовать через «Нефтегазосъемку». Меня-то они приняли на работу, хотя была война и все было очень напряженно. В Москву въезжают только по брони. Себя поставить надо уметь. Чтобы к тебе соответственно относились. Тогда и тебе «Нефтегазосъемка» пришлет бронь. А ты что, воюешь?

— Что ты, буленька. Я в университете работаю. Войны давно нет.

— А нет, так пускай тебя демобилизуют. У тебя гражданская специальность прекрасная. Преподаватели и на гражданке нужны. Добивайся демобилизации, слышишь? Есть кому похлопотать за тебя?

В общем, как высказалась бы по этому поводу сама же Лиора, мерех, мерех, мешушхецех! Говорили, говорили и до безумия договорились.

Понятно. Этого следовало ждать. Ведь сколько лет в молчании, стиснув зубы, вела жизнь отшельницы. Геройски продержалась в одиночестве семь лет. Со временем отмерли все общения. Ее собеседниками стали рукописи Симы.

Честно сказать, ничего уж необыкновенного не было в этих рукописях. Но Лиора перепубликовала что могла в «Советском писателе» и в «Детгизе». Подготовила для «Нового мира» публикации болгарских путевых записок, которые он, можно сказать, и не писал. С педантизмом и систематичностью, лучше музейщика, Лиора сложила, пронумеровала и перечислила фотоснимки, вырезки, квитанции. Сняла копии для всех музеев. Оригиналы — ангел! — сохранила для Вики. Сформировала небольшой фонд в ЦГАЛИ. Отнесла аккуратную папку в Музей истории Киева. Еще что-то в Литературный. Отослала и в Житомир два ящика книг и бумаг.

А потом (и Вика опознал себя в ней) погрузилась в чтения и в свою душу.

…Вот, Викочка, чей ты отзвук и чей побег. Вот почему тебе пуще жизни важны текст, звук и ритм, линейность и логика рассказа. Думал, только дед через тебя пророс? Конечно, он. Но и Лиора. Ее веселое любопытство, расторопность и разумная витальность.

— Размечтался! — нахамил в ответ на похвалы сам себе Вика.

Он прибыл в Киев ночным поездом, как в детстве, когда ездил с мамой и Ульрихом. С замурзанными стеклами и с наслоениями битых мошек, где стекло воткнуто в липкий шлиц из желтой латуни и держишься за прут, приминающий шторки с тремя оттенками зеленого мулине на вышивке: каштаны, листички, пирамидочки. Полпеченины ерзает по тарелке. Вернул на кирпичик сахара скользкую обертку, прочел первомайский лозунг, и вот наконец бравурно по громкоговорителю: «Знова квитуть каштаны, хвыля днипровська бье».

Вика, приехавший по визе, был теперь валютный иностранец. Его ловили в силки фарцовщики, не говоря о женском контингенте. На Крещатике в магазинах у винных отделов, на втором этаже «Мороженого» у Пассажа, в «Ливерпуле» и в «Гроте» кипели свары, шныряли молодые люди с приятными манерами, намекали, что могут продать рубли, купить валюту, интересуются шмотьем. Очень просили заказать им спиртное в баре гостиницы «Днипро», где продавалось только на валюту и только иностранцам. Тут, говорили они, была впервые подана киевская котлета, не заказать ли котлету?

Киев, ну да, Киев.

Однако Леру Виктор нашел вообще, можно даже сказать, не в Киеве. В предыдущем году ее выселили. Тогда и слетела окончательно жизнь с оси. Лера не понимала себя вне Мало-Васильковской, откуда ходила и в школу и в консерваторию, бегала на Днепр, возвращалась вечерами со свитами провожальщиков, с охапками астр. Откуда вышла в парусиновых, начищенных зубным порошком туфлях замуж. А через год-другой сошла однажды на закате вперевалочку, чтобы проследовать в недалеко расположенную Октябрьскую больницу. И возвратилась через неделю морозным утром после завтрака, выписанная; муж нес замотанную в пухлое одеяло куклу.

Эта Мало-Васильковская, дом 23, откуда вывели в тридцать седьмом, стиснув под руки, арестованного отца, а через несколько месяцев — брата. Откуда Сима отбыл на войну и куда возвратился через четыре с половиной года, неузнаваемый, плечистый, в ремнях, а потом в пятидесятые откуда каждый вечер по Крещатику, парой, дед и Лера плыли к Лёдику в гости в Пассаж на чай с бубликами и не только.

Куда им принесли первые ошпарившие счастьем письма от издателей — Твардовского, Смирнова, Аси Берзер. И куда из той же Октябрьской больницы был доставлен тоже в одеяльце — но не в пуховом, а в хлопчатобумажном, по сезону — вспоминатель всей этой истории, Виктор. И раскатывал потом по Мало-Васильковской под кленами и каштанами к Бессарабке на низкой скорлупе, выгнутой, как парижское ландо. Только задом наперед к рессорной части.

Вместо иноходца в оглобли была задом наперед впряжена уроженка города Канева няня Гапа.

Но в восьмидесятом пришлось Вике искать Леру на выселках. В Ракитках. Это был поселок завода «Ленинская кузня». Выражаясь новым киевским языком — «массив». Новопостроенный массив за расстрельным Бабьим Яром. Виктор обалдел, когда вдруг понял, на каком таком месте эти Ракитки развесисто и привольно растут. Да, туточки близенько, а чего вам, Яр Бабин там, напростець, ну, идите по Салютной, за Сырцом, и вперед трошки, прямо за Сырцом же. А шо вы там, звиняйте, забыли?

Шлакокерамзитобетонные пятиэтажки из осыпающейся плитки с желтыми подтеками на фасадах, высота потолков 2,48. В тамбурах подъездов краска облуплена пластами, стены как из мраморной бумаги, а полы пещерные, в мочевых потеках, огибающих отвалы сочного перегноя.

Эти недорослые — кажется, до этернитовой плоской крыши доскочить можно, подпрыгнув, — скотинки-дома, как отара, пасутся на мураве, усыпанной одуванчиками. И коровье копытце: строители продавили в почве ложбину.

Над озерцом ива в бетонной городьбе и две короткие яблони в известке. Раззявленные мусорные баки. Мужик вручную перематывает трансформатор. На цементной площадке у мусорника под сушащимися наволочками люди в майках забивают козла.

Ну не могла Лера в этом жить. Задыхалась. Была приучена не к ракитам и придорожному татарнику с репьями, а к платанам и липам, к туевому боскетцу. К дому, где соборные потолки, наборные паркеты, дурно пережившие советскую эру витражи модерн и замысловатые перила на лестнице волной-наплывом.

Вечерами Жалусские ходили к Плетнёву по правой стороне Крещатика вдоль рустованных новых чертогов в нарядной стае центрового населения — бабетты, туфли на гвоздиках, негнущиеся нейлоновые рубашки. Перед праздниками Лера заводила Виктора в кондитерскую на Рогнединской, где по прежней еще традиции им доставали золотыми щипцами пирожные из витрин.

И гнала по волнам памяти, и правила корабликами-рассказами, а те залавливали в паруса стародавние звуки и, конечно, запахи. Викины ноздри щекотал довоенный аромат на Мало-Васильковской, где благоухало мукой «нулевкой», хрустящими сайками и яичными бубликами. Постным маслом, которым пекари спрыскивали противни. А на Васильковской Большой (теперь Красноармейской), куда они, гуляя, заворачивали, до войны реял, проникая в рассказы Леры и в память Викочки, аромат одеколона «Вежеталь».

Гуляли котиковые манто, частили по асфальту туфли «Джимми». Летом на мраморных столах чьи-то пальцы поигрывали мелкими чашечками турецкого кофе. В прохладных зеркалах двоились сияющие подносы со всем, что пеклось, румянилось и заливалось кремом на ненаглядной Васильковской-Малой. Пока не залилось кровью и не засыпалось грязным песком в Бабьем Яру.

Вика, прикатив в восьмидесятом на одну только недельку в Ракитки, оглядел лопухи и пустырь, садочки с кручеными панычами и маттиолами, поежился, поскучал, поторчал около Леры, получил от нее великую нежность, бессвязные рассказы и сварливые попреки. Лере Вика был непривычен. Его явление в некотором смысле было для нее травматичнее, чем его неприсутствие. Виктор уехал девятилетним. Явился некто, кому было двадцать два.

Так что Лера пометушилась, понервничала, по обыкновению сама с собою переговорила и предпочла не дознаваться, кто он. Пусть это будет временами не очень понятный ей, хотя и импозантный ушастый молодец, временами — повзрослевший внук. А минутами и покойный муж, возродившийся в юношеском виде.

Стоило Леру разговорить, и она возвращала на место покосившиеся сферы. Ей только живого собеседника надо было. Это одинокие месяцы и годы сносили ее в параллельный универс.

Разговорить — о чем угодно. Ее интересовало все! Детали и различия вещей, способы их употребления. Мнения всех, мнения обо всем, разногласия, курьезы. Интересные слова. Сплетни. Фотоснимки. Все, что живое, новое, что пахнет свежестью. Какую моду носят сейчас? И что там говорят о папе-поляке, не презирают?

— Да отчего же презирать, бабуля?

— А немцы в войну, у, не дай бог, знаешь, как поляков презирали. Хуже их считались только евреи.

Из Лерочки выскакивали нелепые и трогательные сентенции, залпы вопросов. Они раскатывались по полу и стукались о стены комнаты: и расскажи о себе, и нарисуй чертеж вашей квартиры в Аванше, и свою комнату в общежитии в Москве, а как обставлено? А у тебя красиво? У нас с твоим дедом всегда было красиво в комнатах. У Ульриха тоже вкус. А вот у бедной Люкочки со вкусом не очень. А Ульрих как? Он жениться не решил? Я бы его, честное слово, не осудила.

— Я и сама подумывала замуж, но приехал ты и смешал все планы. Теперь тебя ведь в школу придется водить, и на спорт, и обеды варить. Не судьба мне, видно, уж. Время на женихов не выкрою.

(Вика в сто сотый раз задает себе вопрос, как это у нее так феноменально перемешаны реальность и галлюцинации…)

— А как там дама эта новая, Тэтчер, Англией управляет? Не презирают ее?

Заехали на Мало-Васильковскую, поглядели, конечно, на родное жилье, и Лера предложила несколько решительных планов, как сменять все обратно, включив в обменную цепочку Ульрихов Аванш.

Прокатили под окнами Политехнического института на Шулявке, в котором она училась, и побывали на Рейтарской, 32, где жили родители Симы. Какой у дома все же благородный вид, в удалении от красной линии, в сквере, с нежным эркером, в котором вся семья совещалась вокруг скатерти с бомбошками, когда на столе лежала повестка «Все жиды…».

Вика побыл и уехал, а она осталась себе размышлять, разбирая пуговицы, разбирая старые конфеты, карамелированные пылью, припевая: «Петушки к петушкам, раковые шейки в сторону».

Когда он уезжал, обещал навестить ее снова через месяц или полтора. Обещал! А явился через двенадцать лет. Виктору пришлось ждать не чего-нибудь, а распада страны. Лишь когда Страна Советов развалилась на куски, наконец отпали мелочные претензии к отметкам в чьей-то там визовой истории.

Вот эту вторую пустоту, второе десятилетие одиночества Лера уже пересуществовать не смогла. Она ушла в мир, где все сливалось и слипалось. В небесную империю благодетельных знаний. Детали там оставались четкими, чувства обостренными, но на месте обычной классификации вещей бытовала другая, на нездешнем языке излагаемая.

— Это аналитический язык Джона Уилкинса, — сказал бывший поклонник, светило, психиатр из Москвы Эдвин Вайнберг.

Уж такой эрудит ученый немец — местным медработникам не понять.

Когда передали эти слова Виктору, он пробормотал:

— Цитата из Борхеса.

— Ну и что же он имеет в виду, шизофрению или Альцгеймера?

Вика еженедельно звонил Лере из Италии. Соединяли не всегда. Периодически удавалось, но разговоры были на вес золота. У него просто не было столько денег. Пытался покороче. А для нее это были звонки с того света. Обрыв каждой беседы причинял ей боль. Обидно было чувствовать, что Вика закругляется.

Садилась сразу по следам разговоров писать. Приходили длинные письма. Со временем они становились все страннее. Школьный друг Боря Самовецкий, директор Института геронтологии, предложил Лере пожить в корпусе больницы, как на курорте. Там ее понимали, не перечили. Громадный сад, хорошие палаты. Но постоянно держать все-таки не могли. Под ремиссии выписывали. Некоторое время она пересиживала в Ракитках с приезжавшей из Канева постаревшей Гапой. Знакомые заезжали, потом сообщали Виктору: «Бабушка кажется нормальной».

Нормальной? Да? А бурно действовавший телефонный узел? По сведениям от Гапы, Лера, дорвавшись до телефона, все время проводила в обнимку с трубкой. Дозванивалась до своего отца Герша Вениаминовича, расстрелянного в тридцать седьмом в подвале местного НКВД. До эмигрировавшей в Америку в девятнадцатом году прогулочной бонны. Она названивала и к Александру Трифоновичу Твардовскому с вопросами о публикации очерков покойного мужа. Постоянно говорила со Швейцарией, с Викой, не трудясь перед тем набирать номер. Требовала, чтобы Люка приехала. Немедленно. Если у нее есть остатки совести. Разбудораживалась до истерики. Тогда бригада Института геронтологии выезжала по Гапиному вызову, акатинол — мексидол — актовегин.

Но к двухтысячному году стало ясно, что в Институте меняется ситуация. Уходят на пенсию и мрут доктора, получившие Леру в наследство от Самовецкого. Последний, две тысячи второй, прошел вообще в сумасшествии. В начале года слегла, обезножев, в Каневе Гапа. И тут же из Института сообщили в Аванш Ульриху, что больше держать Леру не могут. У них подошли к концу какие-то фонды или программы. А может быть, вымогали какую-то несусветную взятку. Ульрих с Викой обменивались горячими телефонными звонками. Ни один не знал, как решить дело. И неведомо что произошло бы, не подвернись вовремя Вике сиделка Люба и не наладься сам собой в побеленной Любой ракиткинской квартире новый, достаточно необычный быт.

Странный быт. В смысле — ухватисто управлявшийся Любой, но чуждый. Виктор в первый же приезд оказался среди посторонних предметов. Таких, как это вот клетчатое одеяло. В окружении клетчатых кошелок, бело-сине-красных, рисунка тартан. Люба складировала партии товаров. Бизнес сожителя. Он возил шкурки из Норвегии в Киев. Виктор уперся взглядом в штабеля клетчатого полипропилена. Наглый, агрессивный дизайн. Интересно, к Наталии они тоже такие сумки несут?

Хотя нет, у Любы теперь новый ухажер, шоферюга. Нет, как-то иначе, начальник шоферюг. Кажется, босс извоза с Украины в Италию и обратно на Украину. А сам румын. Наталия описывала: осанист, широкоплеч, с виду лют, волосы на лбу начинаются низко и торчат плотной щеткой. Она даже набросала на салфетке в ресторане характерную физиономию, смяла салфетку, ткнула в сумку, в кармашек.

— Да где ты видела-то его?

— Ну как же, у себя в своей собственной квартире. А перед этим, к сожалению, в лифте.

Наталия возвращалась домой, когда в лифт внезапно за нею ввалился, доведя до сердцебиения, кряжистый тип с этими надвинутыми на лоб волосами. Сдавленный голос с акцентом: «Люба у вас?» Это он от ревности. Проверял. Вперся на Любины именины. Полупьяный, полугалантный, с букетом — тезоименитство, тридцатое сентября: Вера, Надежда, Любовь.

Все в квартире рассматривал, принюхивался. Наталия предположила: ревнует свою молодку. Сама старалась ни на что не реагировать. Хотя он захотел общаться и с нею. Расселся, бутылку на стол. Повел разговор с гаерским ломаньем — ни слова без выверта — на отчасти понятном итальянском. Наталия угощала влюбленную пару чаем, который они почему-то разводили водой, нагретой до кипятка, и пили из громадных завтраковых чашек.

По описанию — груда мускулов. Настоящее животное, верно, в постели. Ну, коли Любе того и надо… Стоп, Виктор, это уж точно дело не твое. Твое разве что — спросить, по какой причине Николай сам не везет Любины пожитки в Мальпенсу. У Николая же бизнес-извоз. Виктор права и лицензию недавно им переводил с украинского на итальянский… Нет, с итальянского на русский. Для заверения документов. Они себе итальянца шофера взяли третьим. Зачем тогда Любе Викторово такси?

К слову, кстати, о Наталии. Ее не слышно. Два часа прошло со Злыднева звонка. Все это время Виктор околачивается в закоулках памяти. Убежало с экрана «неопределяемый номер». Так нажмем на что-нибудь суперопределяемое. Суперопределенное.

Экранчик осветился. Магнетическими очами Наталии. Родинка слева у носа. О, нет сил терзаться, за что? «Наталия» — пропелось в ушах. «Наталия» — написалось на экране. Не успел заволноваться, подготовиться — уже непререкаемый у уха голосок.

Да, Наталия ответила, что помнит: у них в программе сегодня сходить вместе, конечно, Виктор, да, в ресторацию, как раз ей и по работе… а ближе к ночи Наталия не исключает, уже вне рабочей программы, в порядке добавочного дринка поднимется-таки к Виктору и все же посмотрит взятый в «Блокбастере» фильм «Завещание доктора Мабузе»…

— Репортаж… по работе… сами выбираем ресторан? А я думал, «Амур». Нельзя? Ах, в редакции наметили… что? Нет, не понял. Очерк о кухне другой провинции? Тоже ломбардской, но чтоб около Милана? А. Ну, жаль. Хотел в районе Навильи. Возле дома. В прошлые времена я, помню, хаживал в джазовый «Шиммье». Или в пышный «Иль Порто». По части рыбы он непобиваем. Может, о нем напишешь? «Иль Порто» — достопримечательность. Даже сам по себе контингент клиентов… Бывшие фабриканты и откупщики, максимальная серьезность, лодены и верблюжьи пелерины. Вытертые ковры. В бобрик дорожек до сих пор втерты, думаю, волоски из бакенбард Кавура!

— Нет-нет, Виктор, ресторан уже нашли и заказали наши из «Стампы». Вроде все складывается. Завтра ни до чего. Завтра день рождения Марко. Пригласили выводок детей на воскресное мероприятие в «Гигантский гном». А сегодня как раз вечер у меня свободен.

Выражение счастья от Виктора, что-то вроде мычания.

Но на том конце провода (Вика, какие, к черту, провода, двадцать первый век? Все привычки, клише…) дохнуло совсем уже не счастьем в трубку.

— Ой, нет, погоди, кажется, обстоятельство… Как бы не вышло, что придется и «Гном» отменять… Минуточку, я вижу тут…

А он будто видит ее саму. Голову на отсечение: Наталия сидит в редакции, параллельно под телефонный звонок что-нибудь пишет или куда-нибудь вглядывается. В верстку свежей полосы или в экран. Юлий Цезарь онлайновый.

— Э, тут пришли последние новости агентства АНСА. Официально зарегистрирован в Италии первый случай птичьего гриппа. Характерно… Вот… Пятнадцать минут назад звонила Люба, что Марко вырвало, как только она его забрала из бассейна. Нет-нет, если так, все меняется. Не надо гномов. Марко перебьется без торжеств. Мы подарки ему выдадим дома. Я, кстати, забыла коробку у тебя. Люба заходила? Замечательно. Что — при чем грипп? Мм… Грипп при том, что…

Наталия читает завтрашние полосы «Стампы» на внутреннем сервере. Может, конечно, переслать Виктору по мейлу. Но может и немедленно прочесть вслух:

— «„Середина октября — опасное время. Это время перелетов птичьих стай. Перелетные птицы, зараженные вирусом птичьего гриппа, совершая миграцию, могут перенести инфекцию из других европейских стран на север Италии и, в частности, в Милан, где на деревьях в парках обычно формируются огромные стаи птиц для последующих перелетов, — сказал корреспонденту „Ла Стампа“ глава лаборатории эпидемиологической кибернетики Института эпидемиологии и микробиологии университета Бергамо. — В центральной части Европы стоит солнечная погода, и птицы не будут торопиться с отправлением на зимовку“, — считает ученый. Если эпидемия нового вируса будет неуправляемой, то суммарно по Ломбардии заболеют 3,5 млн человек, а 1–1,5 млн — умрут».

— В центральной части Европы долго не простоит солнечная погода, — парирует Вика. — Они не учли, что с завтрашнего дня во Франкфурте буду я! Увидите, какой в ту же минуту с небес польется дождь…

…Черт, время уже к пяти часам, дел не сделано… И чего она бубнит про этот дурий грипп?

…Наталия, да, понимает, от чумы не спасешься. Если только по-боккаччиевски. Но у Марко явно на подходе… Нет, Наталия не в истерике ни в какой. Она не говорит, что птичий. Но грипп. Ясно, грипп. Температура. Не хотелось бы взаимоналожения вирусов, о котором пишут в газете. Поэтому отменим праздник, отменим встречу и обдумаем вообще вариант вылета вместе с Марко к Маркову отцу в Брюссель. Поскольку в этот сезон зловредные птичьи стаи, по определению, с юга на север не мигрируют. Туда только самолеты мигрируют с европарламентариями.

— Наталия, не будет у Марко птичьего гриппа. Ты припомни, пять лет назад все боялись опсихевшей коровы, не ели бифштексов. Ты же знаешь, как сочиняются заголовки на полную полосу! Ты же профессионал, Наталия!

— Профессионал, но в первую очередь я мать. Бьен, до скорого. Обмозгую и позвоню.

— Телефонируй. Но хорошо, Наталия, я согласен, три миллиона человек заболеют гриппом. И умрут. Но только не Марко. У Марко гриппа не будет. Я читал, птичий грипп безопасен для детей. Этот грипп бьет по взрослым. По сексуально притягательным особям. Рассмотри эту проблему sub specie aeternitatis, ладно, Нати? Мы как раз эти особи. Оба в ужасной угрожаемости. Будем живы? Приходи на фильм во время чумы. По рецепту Боккаччо. Я взял напрокат Мабузе. Не улетай в Брюссель. Не улетай к своему Джанни Пископо! Марко выздоровеет послезавтра. Приходи! Мне ты нужна, необходима, приходи. А про Франкфурт помнишь?

Наталия отвечала, что про Франкфурт, конечно, она помнит, но как лететь, если Марко температурит. Отложим до завтра. Посмотрим, в каком он проснется состоянии. Может, увидимся. Ну, не сегодня. Ну, или сегодня. Ладно-ладно, Наталия попробует забежать. Если получится. Не надо так сильно бомбить ее ослабленную психику.

Виктор, выклянчивая по телефону счастье, прошел квартиру насквозь, выбрел на внешний балкон. Внизу на столиках кафе алели бокалы с кампари. Видны были оливки в нарядных изломах льда. На эту сторону все пышно, горделиво. Витые колонки. Субботние бонвиваны раскинулись на барных креслах, лица под солнцем. А у него, у Виктора, унизительно выпрошенное счастье какое-то верткое, неудобное, и, как ртуть, соскальзывает с перекосившейся души.

Нет сил даже радоваться. Что неудивительно, учитывая, какой по телефону только что был получен из Болгарии мешок блох.

С кем посоветоваться, что прочесть? Когда ты знаешь, в какую сторону жать, силы берутся. Нажмешь — дожмешь. Наоборот, гамлетианство (точнее, богатое воображение) всегда подводило Вику. Хотя кое-кто даже обращается к Виктору за советами. Ну, студенты, понятно… К сорока семи пора бы Виктору завести тестостероновый баритон, величаво строить фразы, вальяжно умолкать. Этого пока нет. Тем не менее на встречах молодые собеседники выжидательно смотрят в глаза. Хотя, конечно, в большинстве случаев они уверены: советы — не более чем проформа, просить их следует из вежливости, а так, вообще, наглость второе счастье, а главный профессиональный инструмент — нахрап.

Подсказка могла прийти от Бэра. Вот это действительно стоило бы многого. Но Бэр в Гонконге, и там одиннадцать. А после десяти тридцати Бэр трубку не берет.

Напряжение не спадало. Знойный голос Злюки звенел в ушах. Отрешиться. Мирей цокочет клавишами и прихлопывает маусом, форматируя вкладыш к каталогу. Приставать к ней, отвлекать, рассказывать про деда? Немыслимо. Вике нужен побочный собеседник. Просто голос человека. Даже не совет.

Кстати, к Бэру, не подготовившись, ни в коем случае нельзя соваться. Не разберется, раздражится и пошлет эту хищную бабу на хрен. Нужно иметь письменный план, в случае чего Бэру запись сунуть. Если разговор прервется. Это во Франкфурте случается сплошь и рядом.

Мирей доцокивает до конца страницы на своих клавишах и провокационно уходит. На самом деле (не сказала куда, сердитая!) пошла, конечно, за Бэровыми шмотками. Чемодан не допакован же еще.

Вика тупо ткнулся в новостной сайт. Новости районного значения. Но совершенно не про то, как прилетные птицы сеют грипп.

Хотя птички эти и впрямь хичкок. Вчера обсели все деревья на площади перед начальной школой Наталииного Марко. Виктор стоял на крыльце, стараясь не попасть под гуано. Примащивался на чугунную перекладину под навесом, куда авось не догадят. Норовил поприжаться к Наталии. К ее плечу под кожаной курткой. Покуда дети еще не вышли. Скворцы на кронах гаркали не хуже болгар. Спрашивали у местных воробьев, почем фунт лиха. Закатное солнце за ними не просматривалось. Эти скворцы не оставляли живого места на ветках на всем бульваре.

Но не птицы, однако, были той новостью на экране, от которой Вика сел и охнул. Нет! Там было что-то насчет явки на праймериз левой партии сейчас в Италии. Ну конечно! А у Вики из головы совсем вылетело. Тем не менее от Викторова голоса зависела судьба облезлой, истрепанной итальянской демократии. Которая в очередной раз поднимает упрямую голову.

Именно сейчас, после апрельской победы в Пьемонте и Лигурии, в Апулии, Калабрии, Базиликате! И он мог забыть! Идеалы юности, компаньеро!

Виктор отрыл в ящике голосовательный талон, благодарно погладил рельефную наклейку, убедившись, что ума у него, как ни поразительно, хватило (в несознанке) нацепить куда следовало присланный по почте стик-апдейт; столь разумного поведения, честно говоря, от себя Виктор не ждал. Подкрутил торчащий ус. У-у, дешевое фанфаронство отразилось в грани алюминиевой кофеварки. Виктор, на ходу жуя сухую инжирину (день без обеда), на бегу сказал себе: с усами я выгляжу как копеечный сердцеед. Наталия к подобному фату не подойдет ни на фут.

Так. Бегу. Моральный долг. И продумываю вечер. В отношении Наталии. К сожалению, теперь мы знаем, что гостиница во Франкфурте есть на первые дни, потом ее не будет. Значит, тем более актуально, чтобы главное дело с Наталией решилось не откладывая. Сегодня. Вместо франкфуртского номера — будет моя квартира на Навильи. Эта квартира для многих посетительниц (да, Виктор, тебе нечего скромняжничать, даже для достаточно многочисленных!) бывала хороша. Сгодится и сейчас. На Франкфурте свет клином не сошелся. Вот только привести в порядок. Удалить из поля зрения тарелки, тряпки, тапки. Одеяло сложить. Не хотелось бы заводить Наталию в обсиженное пространство, где следы тихого идиота перед телевизором, нагретый и покомканный плед, подушка с подзатылочной вмятиной.

А приберется эта квартира, только если в ней появится Доминга.

Так надо же, Виктор, вызвонить Домингу, и скорей!

Перехватить по дороге на уикенд. Пускай запишет ему неурочный приход, полторы таксы. Протрет полы, проветрит. И с пола подберет срань. И доведет до ума заваленный диван, свежие простыни постелит.

Вообще такие уборки Доминге не по нраву по субботам. Поезда редко ходят, ей за город тащиться потом. Да и мусорники закрыты. Хотя зачем я создаю проблемы на ровном месте? Уборка — Домингина профессия. И вызов, не забудем, оплачивается прекрасно. Ну, найдет Доминга куда определить кулек с мусором. Ну, закинет на соседней улице в любой бак.

Виктор настукал мелкую дробь на сотовом телефоне. Доминге очень некстати. Что, на один час? Ну хорошо, хотя бы на один час. Кровать — свежие простыни. На кухне безобразие. Из холодильника гниль. Так. Для Мирейки еще что-нибудь сочиним убедительное, чтобы она выкатилась из Викторовой квартиры. Мирей, поди, ждет от него разговора о вечерних намерениях… Хоть ты на нервах, но имей в виду, Виктор, Мирей ни в коем случае не обижать. Она не заслужила. И вредно для работы. Деликатность. Политкорректность.

Телефон звонит снова. Ну, можно заранее угадать звонок. Естественно: Наталия, отмена…

Нет, для разнообразия — не отмена, не Нати. А, наоборот, как раз таки Мирей.

Мирей звонит от портного о костюмах. Сказать, что Бэр заказал их три. Два неформальных с твидовыми пиджаками, а один мрачнейшего фасона. Черный. Трубку Бэр не берет. В Гонконге ночь. Он, кстати, не появлялся, не звонил?

— Кто, Бэр? А разве он когда-нибудь звонит просто так вот?

— Да я не говорю «просто так». Хотела просто справиться, вдруг он звонил. Не важно. Я просто подумала узнать у тебя, обязателен ли в «Арабелле» темный классический сюртук.

Обычно, мелькнуло у Виктора, такие проблемы Мирей решает автономно. Эрго, звонок неспроста. Она явно охотится за моим вниманием. Девочка, внимание и было бы, ты его в суперстепени заслуживаешь! Не накати тут эта вся лавина, и Наталия, и болгарка. Не золотуха, так понос. У меня просто на тебя не осталось резервов. А жалко, поверь ты моему слову, искренне, искренне жаль!

Он провел разговор детально, не обрывая Мирей. Высказался о чопорной пиджачной паре. Что ты, милая, зачем. Там без папильонов. Черный костюм хорош на похороны. А уж чего-чего, похороны не планируем. И даже на израильско-германские встречи, хотя вопрос ставишь верно… нет, и на эти встречи Бэр в хасидскую униформу не будет рядиться. Так забирай пока, Мирей, серый в клетку с маренговыми брюками… и тот второй, какой? Ну, сине-зеленоватый, о’кей! А черный костюм, ты проверь, оплатил Бэр его? Уплати со счета агентства. И пусть они завернут и аккуратненько примут в кладовую. Оставь в хранении у «Карачени». Бэр будет в Милане в декабре проездом в Рим, на ярмарку малых издателей. Тогда этот костюм и понадобится. На премьеру в «Ла Скала».

И тут же сбивчиво и туповато забубнил, как будто только что вспомнил позабытые обстоятельства: да, знаешь, Мирей, насчет вечера… мне тут бы надо обязательно встретиться с одним приятелем, зовут…

Черт, кого бы такого назвать, с кем она точно никогда не познакомится.

Идея!

— Ну, зовут его Джанни Пископо… он должен взять ключи от моей квартиры. У Джанни там одна на другой ужасные сложности в семейном плане. Квартира пустая срочно ему. Ну, в общем, Джанни с новой пассией… Ему уже сегодня нужно ночью… А где я сам ночевать буду? Я — Виктор? Я буду ночевать, конечно. В каком смысле где? А я, я попросту решил ночевать в гостинице в аэропорту. Проснусь близехонько к самолету, так что будет лишний час сна.

А у нее-то у самой, Мирей, верно, намечен интересный вечер? Куда она собирается? Да просто так, из интереса. Ну да, конечно, мало ли у нее знакомых…

Все-таки женщины до конца не прощают, и в том числе Мирей.

Зажимая телефон в помокревшей от нервов ладони, голосовательный бюллетень в другой, запасной ключ от квартиры (зачем он мне? для правдоподобия в разговоре?) в третьей, Виктор галопировал по двору, уклоняясь от пасов и мальцов.

Рефери свистнул, игра остановилась, Виктор благополучно ввинтился в подворотню.

В распоряжении два часа. Успеть домчать до примостившейся на неухоженном углу канала голосовательной палатки. Отдать свой голос и «евро доброй воли». Потоптаться среди очень симпатичных и очень стесняющихся, с газетами наперевес, мужчин и женщин, принципиально говорящих о постороннем. Закрестить фамилию кандидата. На этих выборах не важно, кто сколько наберет голосов. Важно только — сколько вообще людей пришло и проголосовало.

Как выразились бы американцы — кокус. Кокус-покус. Проголосовать и бегом обратно в почищенную Домингой квартиру. С надеждой, что Наталия, чей строптивый телефон на вызовы не реагирует, сегодняшний вечер не отменила, не переставила и вообще не повела себя в своем обычном традиционном духе.

Добежал до очереди — трезвон. Накаленная Мирей: как бы ни складывался вечер, она же должна была же! Зайти наверх в Викторову квартиру! Забрать сумку и положить костюмы в Бэров чемодан! Это же было ясно как божий день. Ну и в чем дело, почему Виктора нет в квартире? Влезла на этажи. Ах, вот как! Вот как! Нашел для политики время. Теперь, значит, предстоит тащиться к тебе в очередь… С вещами… А там еще очередь вдобавок ко всему?! А почему у вас голосовать так неудобно? То есть как не настоящие выборы, а символические? Что, символические обязательно неудобными должны быть?

— Символические могут быть какими угодно, Мирей, потому что на них ходят только порядочные люди, а с порядочными не принято церемониться.

Так. Захваченные из дому бумаги. Что там пришло предфранкфуртского? Так, на русском. Все, что на русском, Мирей подсовывает Виктору. «Причиной для написания моей книги явилась череда чудесных событий. Не имея специального образования, написал стихи „Ты свет Любови“, картину на холсте в масле, экспериментально решил задачу Леонардо да Винчи, создал устройство для вытяжения поломанной бедренной кости. Позволяет за пятнадцать минут безоперационно производить вытяжение поломанной кости вместо 60 суток традиционно. Изобрел самый быстрый велосипед, новый вид горнолыжного спорта. Много писем насчет внедрения моих изобретений отправлял на имя Путина, но ни разу не получил сколь-нибудь вразумительный ответ».

Мирей подтягивается в очередь у Тичинезе. И откуда порядочных людей в Милане набралось столько! Все собою позатыкали. Это еще не менее часу.

— Вот тебе от квартиры ключ, Миреечка, бери сумку, допаковывай Бэровы вещи, потом оставь ключик. Не забудь только оставить ключ, потому что…

— Потому что ты его даешь одному развратному приятелю, как я уже слышала.

— Да, вот именно, за ним потом забежит Джанни Пископо или его девушка.

— Ладно, пусть забегает кто хочет, а я все-таки подожду тебя, посижу. Придешь — переберем и разметим рабочие материалы по Франкфурту!

Ну, понятно, от нее не избавишься. Обида у нее уже прошла, а решительность только нарастает, думал Виктор, пытаясь читать субботнюю культурную вкладку «Репубблики» через плечо стоящего впереди очкарика. Газету хмырь держал далеко, поэтому Виктор пристраивался так, чтоб траектория его взгляда не только попадала бы на газету, но и частично проходила через хмыревы опущенные на кончик длинного носа очки.

Как выяснилось позднее из телефонного скандала, Мирей вернулась, взбежала на третий этаж, откупорила дверь ключом, оставила ключ в двери и ринулась первым делом в сортир, не захлопнув ни дверь, ничего, — и вдруг от перепуга аж подлетела и взвизгнула: в квартире орудовал кто-то! Стук, шебуршанье! Это филиппинскими войлочными подошвами шаркала Доминга. Доминга экстренно выскребала квартиру. Бумаги, подбираемые с полу, влетали в черный пластиковый мешок наряду с картонными тарелками от холостяцких обедов.

— Как бы она чего невосполнимого не подмела, — пробурчала, вероятно, про себя Мирей. И тут же переключилась. Расщелкнула на полу чемодан Бэра и преклонила колени. Виктору нетрудно сфокусировать мысленный взгляд на том, как это должно было выглядеть со стороны. Мирей нагибается — шелковое платье морщится на животике в тонкую гармошку — у нее такая фигура, ни одной складки жира — больше всего обожаю любоваться ею в этих ракурсах.

Фантазия, да и реальная правда жизни объединяют два пленительных видения в одно: Мирей над чемоданом, а в это время на своих пищащих с искорками кроссовках (бравада кичем, подарок сынку Марко от его щиросердечного, но рассеянного папочки, переборщившего на четыре размера) в квартиру вмаршировывает Наталия.

— Ключ! Ты опять, растяпа Виктор, оставил в двери ключ! — звенит голосок Наталии от порога. — Chiave! Ключ! Тебя обчистят когда-нибудь!

— Chiave? — начинает, разгибаясь, Мирейка на итальянском, но его ненадолго хватает. — Ciao. Vittorio non c’è. Ti manda Gianni Piscopo? Vittorio told me that Gianni Piscopo with his new girlfriend should stay here overnight, it’s allright and you can have the key just now.

Не имея понятия, как интерпретировать этот дичайший набор слов, Наталия застывает. Она забежала потому, что у Марко как раз в эти полчаса нет ни рвоты, ни температуры. Нежданно, весело образовалось время для аперитива, о котором так долго молил Виктор. Они могут наконец посидеть тут в баре внизу.

Вместо аперитива с Виктором Наталия получает фарсовый диалог с косноязычной фотомоделью. Каким это ветром Виктору такого золота рыжего в квартиру нанесло? На что Мирейка, пружинно распрямившись — с чего вдруг эта козочка так вбуровливается в меня своими синими фарами? — Что-то здесь не так. — Мне тоже это не нравится. — Наталия еще разок глянула на гриву Мирей, Мирей еще разок смерила сощурясь ее вытянутую шейку, Наталия крутнулась на искорках, подошвы электронно всхрюкнули, и она отчалила. Неоприходованный ключ болтнулся в скважине двери.

— Нашел день приглашать мамзелей, и не туринская ли это штучка, и почему она тут скачет, если ты с документами еще не разобрался, ведь мы их должны прочитать и обсудить, соображаешь — последний вечер перед Франкфуртом?

Все это видит как на экране Виктор, которому Мирей докладывает по телефону об эпизоде, и безутешно мямлит:

— Ну какие мамзели, Мирей, заходила коллега, и зачем ты ей молола про ключ, а впрочем, устал я от этого всего, Мирей, справлюсь как-нибудь, да, без твоей опеки, все напечатаю, сам, таблица более-менее готова, все там в компьютере, не надо объяснений, извини, ты вольна идти куда ты там собиралась.

Надо же, не выдержали нервы. Ведь давал себе слово не задевать и не злить ее. И долго ль блюл обещание? Сорок пять минут. Даже меньше, чем один час.

Он прямо-таки видит, как Мирей подхватывает сумку. В негодовании плюхает Бэров чемодан на ребро. Передумав, опускает и свою сумку возле Бэрова чемодана. Ломая грифель, выдавливает на обороте валявшегося желтого счета: «Про одолжение квартиры враки. Сумку пока оставляю. Ключ забираю, завтра зайду за сумкой». Над «завтра» галочкой вписано «в 15.00».

Записка прикнопливается на холодильник магнитной плашкой — улиткой с «Благовещения» Франческо Коссы. Там ее и найдет Вика. Мирей хватает с марокканского подноса отмычку от велосипедной цепи (куда иначе отмычке было деться, сказал себе Вика, опять она взяла!), провертывает в двери раскачивающийся ключ. И была такова, мстительно бацнув створками.

Конечно, под мостом ей не придется ночевать. У Мирей в Милане не менее четырех подруг.

…Квартира пуста. Доминга подвиги завершила. Бумажки с пола подобраны. Где была мерзость? Нет уже мерзости. Обидно только, что, судя по репортажу Мирей о незапланированном саммите, эта пасхальная уборка, вероятно, совершалась зря.

Опять созвон с Наталией. Естественно, Нати параллельно читает что-то в интернете… Или на письма отвечает? Жутко натянута. Это он уже успел понять в ее мерзком нраве. Не может снести, что она для него не единолична. Не терпит, чтоб ее воспринимали как зауряд-секс-партнера. Такой уж нрав. Или вместо «нрав» можно даже сказать и «комплекс». В том и штука.

А Виктор давно уже догадался.

Не терпит, чтобы ее устанавливали в общий ряд. Предпочитает вовсе не быть, чем быть наряду с другими. Что за характер у женщины. Странность: при такой незаурядной внешности вовсе нет кокетства. И спортивные штаны все эти, куртки мальчишеские. С мужчиной она держится как будто с другом. Тем и берет. Берет за самую за душу, дьяволица, леди Эшли.

Что я знаю о ней? Две или три вещи. В детстве играла одна. Росла на перестроенной старинной вилле на холме в пригороде Турина. Родители основали и прославили крупнейшее в Италии рекламно-художественное агентство. Папа выдумщик, изобретатель логотипов, объединявших красоту букв и сочность цвета с многослойной символикой. Родители нанимали ей учителей по предметам, а активней всего по рисованию, тем более что у нее с детства была одаренность. Оттого и нынешний успех ее комиксов-карикатур. Нанимали и уезжали, улетали, уплывали; Наталия теперь больше всего боится, как бы Марко, вроде нее самой в детстве, не посчитал себя нелюбимым заброшенным ребенком.

Полчаса на уговариванье. Явно Наталия говорит одно, а читает другое! Вечно приторочена глазами к экрану.

— Ну отвернись от компьютера… А, от телефона? Какого — рабочего? И что за сообщение тебе шлют? Невероятно! Адрес ресторана? Ну так что, получается — поехали?

Чудо! Наталия, помычав и помолчав, все же соглашается с ним ужинать. Вероятно, из соображений работы. Ресторанному критику положено инкогнито. Вот они и придут вдвоем, поворкуют, как обыкновенная пара. У Виктора, за вычетом обезьяньей челюсти и торчащих ушей, вид именно что обыкновенный.

— Слава богу, я неказист, мной можно загораживаться, — сказал Виктор. — А насчет Джанни Пископо, никакой он ключ не просил. Нет, я серьезно. Хорошо, давай вечером я тебе все объясню. Он совершенно ни при чем, твой бывший муж. Это просто перепутала секретарша.

Надавив отбой, Виктор вдыхает воздух и свешивается с террасы. Эта терраса, парадная, глядящая на улицу, непохожа на задворковую галерею. Тут, с канальей стороны, фасад, и тут закат, и на закате свет как мед. Вызолочен серый песчаник. Парапет с завитушками выпирает раковиной на набережную. Старые в стиле «Рокко и его братьев» дома намарафетили на себя лепнину, будто взбитые сливки. В воду глядят их призрачные фасады, почти парижские, вылепленные из нежного камня и совершенно не соответствующие простоватому нутру.

Грязная водица течет. В ней вибрирует маслянистый блик. И все же гораздо авантажнее городской пейзаж, когда в нем имеются реки или каналы!

Жизнь, однако, течет тоже. Под балконом на непозволительном аллюре что-то пролетает, свистит, хрипит, отзеркаливает наколпачниками фар зажегшуюся над дверями бара неоновую вывеску. Черная «Веспа», черная каска, черная челка. Наталия.

— Я уже, я спускаюсь, — голосит с балкона Виктор Зиман, совершенно не в себе. На него тоже насаживают каску. Ресторан, похоже, нельзя сказать чтоб за углом.

— Что ты легко одет так?

— Жара же неестественная.

— Чтоб не продуло тебя на скутере, смотри.

Ну, угодно ей для репортажа в такую даль, что же, едем. Вот мы за городом, в направлении Павии. Новооткрытое чудо — ресторан мантуанской кухни, переместившийся в сердце Ломбардии как на самолете-самобранке.

Из мирной атмосферы такой замшелой деревни, что, мнится, вот-вот пройдет враскачку селянка свернуть шею петуху или пронесет торжественно свою добычу пастух, загарпунивший вилами карпа, посетитель попадает в настоящий театр. Полукруглая сцена в конусе света. Столиков всего восемь, они расставлены амфитеатром. Отовсюду видно центрально расположенную кухню. Будто реалити-шоу. За стеклом балет десяти поваров. Повара переругиваются, толкутся. По периметру зала коллекции посуды, декорации, горы ковров. Ковры наслоены один на другой, как в мечетях. Нагромождение рам, зеркал, серебряных плошек. Фарфоровые сервизы. Книги в кожаных переплетах. Цветы — свежие, плотные, яркие. Букеты на всех столах, над посверкивающими хрусталями. Аляповато, агрессивно, но необычно.

У Наталии сейчас роман с этой гастрономией. Ее веселое перо умеет придать пошловатой тематике блеск, и еще она спец по экскурсам в философию и антропологию. Самым удачным был прошлогодний опыт, когда ее пригласили, единственную, на показательный обед, который стряпало восемь шефов, шесть поварят и четыре кондитера — только для Нати. И сами кухмистеры тоже, кто не был занят на подаче, они потом, естественно, за тем же столом сидели. Она описала в тоненьком комиксе этот апофеоз гедонизма, доведенного до идиотства. С техничными остроумными рисунками. И читателям Наталиина книжка просто легла на душу. Многие, правда, восприняли это творение не как памфлет, а серьезно. Выписывали меню, с уморительной тщательностью приводимое Наталией:

Меню проектируется как дом, с фундамента до чердака. Едим же, наоборот, начиная с легкого вкуса и спускаясь к самому решительному. Тогда было подано три вводных блюда: жареные устрицы с горгонцолой, русский салат без майонеза, лабардан, томленный в сливочном масле; на первое были приготовлены запеканка из тальятелле под рыбно-артишоковой заливкой и ризотто на вине «Бароло» с ягнячьими потрошками. После этого требовалась перебивка, освежить рот — и мы получили шербет из маракуйи. Наступил черед основного блюда, то есть тюрбо…

Та самая рыба, которую с вожделением заказывал Стива в «Астории», вспомнил Вика.

…тюрбо со сморчками, а потом была снятая с костей курица в собственной коже, фаршированная инжиром, сердечками и пупочками. В ожидании сладкого мы отведали фуа-гра с мускатом, в основном для перемены впечатлений. На десерт были «фальшивая яичница», то есть цитрусовый самбук в молочном желе, и абрикосовая кассата. Составители меню Алан Бэй и Камилла Барезани.

Читатели рвали книжку из рук, обращались к Наталии, засыпали ее вопросами, например, о сырье: какую рыбу брали для соуса к запеканке? Ответ: красноперок, морского черта, маленьких каракатиц, кусочки рыбы-меч, ломтики тунца и несколько королевских креветок. Читатели не отставали: а скажите, какие вина были выбраны к каждому блюду? Ответ: к устрицам гевюрцтраминер, к русскому салату «Треббьяно из Аббруццо», к лабардану вальполичелла. И далее по списку. К сырам — пиколит.

Чтобы переварить все проглоченное — гипокрас, древнегреческий пунш из красного вина с медом и корицей.

Нежданно, нечаянно эта книга стала одним из Наталииных крупных достижений — в легком жанре, в разделе досуга, и всегда под аплодисменты!

С тех пор редакция периодически подряжает Наталию по ресторанам ездить и эссе с виньетками в воскресные номера писать.

Наталия, конечно, хранит профессиональную анонимность. Но вдруг тут повар оповещает на весь зал:

— Господа! Нам совершенно случайно сделалось известно, что сегодня вечером инкогнито среди посетителей у нас…

Наталия цепенеет.

Повар заканчивает фразу:

— …гурманы из Фиденцы!

Наталия переводит дух.

Шеф выкрикивает:

— Держись, Фиденца! Мы готовы потягаться с вашим кулателло!

И вытаскивает из погреба осанистые окорока.

У повара есть брат — сомелье. Он похож на кэрроловского сумасшедшего шляпника. Преподнося аперитив (эльзасское «Пино Гри Альтенбург» позднего сбора, угощение от шефа), картинно выплескивает опивки на персидские ковры. Согласно поверью, порядочным коврам это только на пользу.

Закуски — не по карте, а криво накорябанные на бумажке блюда дня. Строганый пармезан из Квистелло, шкварки, высокая мягкая пицца, кому белая, кому красная, и мантуанские плоские лепешки.

Вика с Наталией, покопавшись в винной карте, а это энциклопедия, доверяются выбору мэтра. Тот приносит действительно замечательное ламбруско «Граспаросса ди Кастельветро». Затем приходится сразиться с меню, разделенным на две половины — для любителей паст и для ценителей высокой традиции Мантуанского герцогства и Квистеллского викариата.

Бульон из бычьего хвоста с аньоли. Большой пирог из тыквы с миндалем. Суп из белой испанской фасоли и поросячьих копытец. Бульон из каплуна. Кулебяка из требухи с полентой. Отварные кабаньи щеки…

Официанты, вероятно, для здешней работы проходят предварительные экзамены на скороговорение. Объясняют поленту — хотя, казалось бы, что о поленте можно нового сказать?

— Чтобы полента была плотной и морщинистой, ее варят полтора часа. Постоянно мешают. Отбрасывают на ткань. Теперь послушайте дюжину исторических анекдотов. У нас здесь мантуанская кухня; значит, полента, как и должно быть, из кукурузной желтой муки с колбасками. Бывает еще гречишная. В Венеции полента подается с мелкими креветками, scie…

Эрудит-официант читает наизусть бурлескные стихи семнадцатого века о том, как паладин Орланд умер, облопавшись полентой.

— В Бергамо поленту подавали с цельными тушками снегирей, или зябликов, или щеглов…

— …гриппозных! — хором вскрикивают Вика и Наталия.

— Что вы! Дикая дичь запрещена. Это только так, в исторических книгах рецептов. Птички нынче доморощенные. Их разводят в Хорватии, Румынии. Теперь о региональных вариантах. В Биелле в поленту добавляют столько сыра, что золотой цвет вытесняется молочным. В Романье полента вся зеленая, туда подмешана уйма огородных трав. В Лоди спецблюдо — полентовые блинчики…

Приносят и осторожно скатывают шедевр на белую буковую доску с домотканого холщового плата. Священнодействие, анти-мандилион. Не Христос напечатлелся на ткань, а ткань на лик поленты.

Когда доходит до сладкого, приносят обляпанную скользкую миску с заварным кремом и ложками вычерпывают крем, вливая его посетителям в глубокие тарелки. На крем сыплют остро-соленую раскрошенную глазурь. Вот это сочетание вкусов! Вот это новаторство!

Наталия бормочет:

— Виктор, я, кажется, буду вести от газеты блог.

— Зачем тебе это рабство, с плебсом заигрыванье? — в ответ Виктор. — Ты же презираешь полузнайство.

— И амикошонство.

— Именно. Это скорее уж мы, прошедшие через молодежный протест, чистим себя от элитарности, и для нас интернет — покаяние.

— Нет, я не от комплексов. Просто мир идет вперед. Надо шагать с миром в ногу. Мне все любопытно. Люди, лица, новости. Перехожу с сайта на сайт, по цепи. Щелкаю сто раз и влипаю на полдня. Это почти несовместимо с работой.

— Ну и общений разных, не забудь, в блоге будет столько, что времени у тебя не останется вообще ни на что совсем.

— Да. Но учти, что в детстве у меня друзей вовсе не было. Я училась с домашними учителями в Монкальери. Как-то выросла все же. Выдержала молчание нон-стоп. Теперь попробую другую крайность. Попробую общение нон-стоп. Сменю стереотип. Почему колонка в газете — да, а колонка в блоге — нет? Люди читают больше интернет, чем газеты.

— Тогда забудь о своих далеко идущих планах.

— Далеко идущих, именно. Планировать я умею, а вот путного не делала давно.

— Ну, если уж ты не делала… На комплименты напрашиваешься? Не на критику же? Кстати, я хотел сказать… вот тебе и критика, пожалуйста. О чем ты забываешь регулярно?

— О чем?

— Ты забываешь о самой себе. Тебе работа важнее. И даже когда ты застряла в лифте, через решетку тебе впихнули мышь и резиновую клавиатуру…

— …вынесли на площадку монитор…

— Ну вот, самой смешно.

Наталия улыбается, но взгляд ее с некоторым раздражением уходит вверх и вправо.

— Нати, не сердись. Если ты мне позволишь… Что в тебе нет кокетства — это главное кокетство и есть. Неспособность или нежелание расслабиться?

— Виктор, неспособность, нежелание… Зачем все это обсуждать! Мне вообще неинтересно про себя говорить, а особенно про чувства. Идеи важнее чувств. А общее интереснее личного.

— Из тебя замечательная революционерка получилась бы.

— Вот уж не знаю. Революционность — действие. Действуют хорошо те, кто не боится ошибок. А я ошибок боюсь. Потому что сразу представляю, как кому-то моя ошибка может боком выйти.

— Тем более тебе не позавидуешь. А ухажерам твоим так и еще тем более.

— Ничего себе договорился! Моих ухажеров жалеть? Разве им плохо?

— Ну конечно плохо. Погляди на меня. Исстрадался весь.

— Нет спасения. Ухажерам плохо, мужу плохо. Перед всеми виновата я.

— Мужу-то чего было жаловаться. Блажен тот, иже…

— Муж, вот именно, не выдержал испытания тем, в чем ты сейчас меня виноватишь.

Бедного мужа коснулись. Надо все-таки выгородить его из напраслины. Виктор блеет какую-то чушь о ключе. Мирей Робье — секретарша, она приводила в порядок отчетность и нашарила помятый картонный складень с электронным заряжаемым ключом из гостиницы на имя Джанни Пископо, ну а итальянский она не знает практически… Как, ну как же, Нати, эта картонка у меня завалялась с Мантуи. Это ты сама, Нати, ты же сама в свое время в Мантуе собиралась ту книжечку с пластиковым вкладышем выкинуть в урну, а я, я ведь романтик, я романтически перехватил и с тех пор ношу в бумажнике. Просто на память. Ну а Мирей, не разобравшись, полезла… Написано «Пископо», пластиковый ключ…

Бредовое объяснение. Наталия фыркнула, помотала головой и зажала ему рот ладонью. Он ухватил ладонь руками, губами и долго не отпускал.

Разговор снова прыгнул:

— Ну так как дела, Нати, как твои поживают комиксы? Рисуешь что-нибудь?

— Ходила недавно слушать Чинцию Леоне в Европейский институт дизайна. Замечательный курс «Техники рассказывания от комикса до рекламного storyboard».

— Чинция Леоне. С ней дружила моя первая девушка, они вместе выпускали газету «Мале».

— «Мале»?

— Да, дорогая. В том самом семьдесят восьмом, когда тебе было четыре года, а об интернете ни слуху ни духу, они уже по-хулигански атаковали самое великое, самое неприкасаемое, что только существовало в нашем тогдашнем мире. Периодическую печать. Четвертую власть. Эта-то группа и выпустила фальшивую «Репубблику» с апокалиптическим заголовком «Государство отмерло!».

— Твоя девушка выпустила?

— Не девушка, а ее приятели. Среди них и Якопо Фо, сын нынешнего нобелиата. Главным у них был такой Спаранья. На первую полосу: «Государство отмерло! Точно по Марксу!» Помнишь фальшивую газету о деле Моро?

— Что-то помню… Будто поймали главного террориста и это был Уго Тоньяцци…

— Который прятался в холодильнике. Или наоборот… Или Моро будто бы держали в холодильнике, уже не помню. Ничего святого. Там был снимок Моро, несчастного, хилого, в заношенной рубашке…

— Ну тот снимок знаменитый, сделанный тюремщиками.

— Да. И бедному Моро в газете они пририсовали в рот пузырь: «Извините, вообще-то я ношу только лучшие модели из тканей Марцотто». Дохихикались до того, что Спаранью арестовали. Правда, только на четыре дня. Были даже обыски в редакции и на квартирах у Скоццари, Маттиоли, Тамбурини, Пациенцы.

— Вот это да, вот это реклама для газеты!

— Не говори. Тираж возрос до восьмидесяти тысяч. Вспомнили, что перед похищением Альдо Моро появилась в «Мале» статья, будто Моро ходил к гадалке и та на его ладони разглядела тюремное заключение. После похищения Моро к уголовному делу приобщили и эту газету.

— Так Спаранья заранее знал, что похитят Моро?

— Нет, просто шутки шутили. Еще они гениальную сделали фальшивую «Коррьере» про то, что будто бы аннулирован матч чемпионата мира. Это когда Италию голландцы вышибли из полуфинала. В семьдесят восьмом. Ну, вообще это был такой чемпионат… Лякомб забил самый быстрый гол в истории мундиалей…

— Как ты все это можешь помнить?

— Как я могу помнить гол на тридцать четвертой секунде? Думаешь, такое забывают? Ни один итальянец не забудет. Бедные итальянцы, им влупили тогда… Ой. Но потом они отомстили. Шикарно отомстили. Выиграли следующий.

— Выиграли, проиграли. Мне эти все чемпионаты вообще хоть их не будь.

— Не скажи. Меня это очень осчастливило в начале житья в Италии. Ты просто не представляешь себе, какая была атмосфера в стране после победы в восемьдесят втором. Ты, Нати, не учитываешь фактор счастья. Победа в серьезном чемпионате всегда рывок для нации. В том числе для экономики. Ладно, Нати. То восемьдесят второй, а мы сейчас говорили про семьдесят восьмой. Вышли фальшивые газеты, будто Италия на самом деле не вылетела из полуфинала. Вся страна вывесила флаги, все стали носиться взад и вперед по улицам в машинах с воплями.

— В наше время такие розыгрыши невозможны. Теперь в интернете все моментально проверяется, опровергается. За любым сообщением следует комментарий.

— Да, можно вбросить любое вранье, но интернет немедленно это вранье опровергнет. А тогдашнюю газету «Мале», которая мимикрировала под «Репубблику» или «Коррьере», пока опровергнут, бывало, она и расходилась тиражом по сто тысяч. Кстати, многие догадывались даже, что розыгрыш. И все равно покупали для коллекции. Посмеяться, знакомых подурачить. «Таймс» фальшивую сделали, немецкие газеты…

— И что, как приняли эту «Таймс» в Лондоне?

— Никак. Британцы унюхали, что что-то не так, и конфисковали тираж. Ну это же британцы. А у немцев поддельная «Бильд Цайтунг», пока спохватились, разошлась полностью. Вся! Сколько там ее напечатали!

— И ты говоришь, твоя девушка близко к этому стояла?

— Ты удивишься, твой покорный слуга тоже близко к этому стоял!

— Где, в Швейцарии? Спаранья же работал в Риме?

— Ты опять удивишься. Ни в какой не в Швейцарии, а в самом неожиданном месте, в Москве. Через вот эту самую Антонию, то есть через «Мовименто Студентеско»…

— Да, я помню, у них была очень интересная политическая графика, помню… Нет, те вроде были из «Лотта Континуа». Как это называлось, «Холодильник»? Frigidaire? Ты вот только что, ты говорил — Тамбурини, Пациенца.

— Ну да. Гениальный Тамбурини. Он погиб молодым от передозы.

— Как и Пациенца. Мы обоих проходили по курсу журналистики.

— Ну вот, ты проходила. А я взаимодействовал. В связи с фальшивой «Правдой». В июле восьмидесятого года. С той, которую сделали к открытию Московской Олимпиады. Какое же это было совершенство. Представь себе, во-первых, громадный заголовок поперек полосы — «Россия сломила бесов!». Дальше чуть помельче, но тоже крупным кеглем: «Нет Союза, нет Советских, нет Социалистических, есть только Республики!» На первой полосе была фотография Суслова в виде полуголого упыря. Кощей такой страшный, костлявый. А Суслов был главный идеолог тогдашнего ЦК КПСС. И подписано, будто бы от имени Суслова: «…все лопнуло, как гнойный фурункул. Я говорю не только о себе — разумеется, я свинья и преступник, — а обо всех начиная от Брежнева и кончая самыми мелкими чинами КГБ».

— Я знаю Суслова. Суслов потом умер скоро, так ведь?

— Да, так. Видела бы ты это фото с впалой костлявой грудью, на груди портрет Сталина. Кстати, ребята, которые мастерили фотоколлаж, вряд ли понимали, будучи нормальными европейцами, смысл татуировки. Вот ты, скажем, знаешь, Нати? Зачем уголовники татуировали на сердце Сталина?

— В знак любви к Сталину?

— Они так же любили его, как ты любишь. Нет, для страхования своей ворюжьей жизни. Защита от смертной казни.

— Как это?

— А разве можно скомандовать расстрельному взводу стрелять в Вождя?

— Какой ужас. До чего архаичны эти примитивные парадигмы… Я вот думаю, не написать ли что-нибудь для «Стампы». Можешь рассказать подробнее?

— Да ради бога. У меня номер этой газеты дома лежит.

— Правда, что ли? Ну класс. Давай я попробую.

— Ты напиши, как они предвосхитили историю. Прошло несчастных десять лет, и их фантазия стала репортажем.

— Погоди, достану блокнот.

— Никакого блокнота. Доедай и поехали ко мне. Все увидишь. У меня она есть. Эту газету от настоящей «Правды» не отличишь, диссиденты-эмигранты постарались. Савик Шустер, ну, я продиктую тебе имена. Подобрали шрифт — ну один в один правдинский. Немножко очко поуже. Но только специалисту видно. Интерлиньяж тот же самый. Скопировали макет. Заголовок, все. От настоящей «Правды» неотличимо. Кроме, естественно, текста.

— А что там было в тексте? Кроме портрета Суслова издевательского и нахальных заголовков на целую полосу?

— Что там было в тексте! Да чего там только не было! Все, что казалось невообразимым. И что потом сбылось… Что будет признана советская ответственность за расстрел в Катыни. Что будет свободная продажа множительной техники. Что поставят памятники Пастернаку и Мандельштаму. Что в России напечатают Бродского и Сашу Соколова. Что будет наказание бывшим советским чиновникам: учить наизусть книги Брежнева и слушать радиостанцию «Маяк» постоянно, по двадцать четыре часа. И самое смелое, на что хватило их воображения, — что будет новый порядок выездных виз из страны: срок выдачи виз — от трех до девяти дней. А мысль, что в принципе отпадет такая вещь, как выездные визы, такую мысль никто не мог допустить… Даже в самых неудержимых фантазиях.

— О. Действительно. Вы же сидели взаперти. Не могли из страны выезжать. Совсем-совсем?

— Нати, ты таким тоном спросила, что ясно — не можешь поверить в «совсем-совсем». Ну сделай усилие, вообрази все-таки, Нати. Мои тогдашние друзья, специалисты-зарубежники, ни разу не покидали Россию! Итальянисты — не видели Италии! Французисты — не видели Франции! Никаких стажировок. Никто из СССР никогда никуда не ездил.

— Кроме номенклатуры…

— Да в общем и номенклатура-то как тогда ездила? Два дня, четыре дня, группой, под наблюдением. Только несколько вертких существ, незнамо как добывших право на уникальную свободу, только они могли мотаться туда-сюда. По поручениям КГБ. Их называли агентами влияния. Это были неординарные личности. Такой Левкас…

— О’кей. О нем потом. Так что там еще было, в «Правде»-то в фальшивой?

— Анонсы о выходе книг… ну, всего каталога самиздатовских текстов, которыми, в частности, занималась моя мать. Все эти тексты, до одного, в перестройку напечатали.

— А твоя роль?

— Мы с Антонией раскладывали на олимпийских объектах эту «Правду». Я помогал, и это погубило обоих нас. То есть разбило наш союз. Я Антонию с тех пор уже никогда не видел.

— Почему?

— Она исчезла через день после того. Я бросился искать ее, но безуспешно. И в Россию не мог уже вернуться. И к бабушке не смог приезжать. И это бабушку и довело, и она перестала осознавать окружающую жизнь.

О, как меня понесло. Расчувствовался! Беда! Не беда. Нати спишет или на мой неродной итальянский, или на три бокала ламбруско, или на юмор.

А может, на влюбленность?

В любом из этих случаев будет справедливо.

Дернуть, что ли, себя за ухо пару-тройку раз, отвлечь ее. Посмеется на мои нетопырские растопырки. Не чета ее холеному ушку, приросшему, как волюта капители. Такое точно, как у Пармиджанино на портрете турецкой рабыни.

Несут прощальный привет от ресторана: святое вино и кантуччи. Знак, что пора и честь знать. Мы остаемся последние в зале.

Нет, уж Нати если разлюбопытствовалась…

— Ах ты, исторический человек! Расскажи свою любовную драму. Интересно.

— Но только давай уйдем, Нати, и переместимся ко мне. Раз тебе интересно что-то со мною связанное, я польщен. Поехали. Покажу газету, закачаешься. И фильм посмотрим. Мы хотели же кино посмотреть.

Какая хитрая и в то же время естественная уловка. Браво, Виктор! Еще, видать, не утратил ты квалификацию, хотя и комплексовал.

Проходят к выходу. Наталия отбрасывает гриву. В приросшей мочке бриллиантовый шарик. Сверкает ярко. Но не ярче взгляда, галантно подумалось Виктору.

Наталия ступает твердо. А ведь казалось, вроде захмелела от двух поданных к десерту рюмочек мальвазии.

Виктор даже начал беспокоиться, как она доведет до Милана сноровистую «Веспу». Однако шествует Наталия твердо. Самообладание для нее — прежде всего.

Виктор думает, чем он сильнее прельщен: ее прямодушием или дивно прямым носом и прямыми ногами и совершенно прямыми черными волосами? А это все в одной системе. Существо таких ровных линий не способно морочить. Разве что самое себя.

Непререкаемая Наталия, моя кудесница недостижимая. Почему не звонишь никогда? Это мне вино в голову ударило? Устал, просто устал и раздерган как черт. Наталия, ради тебя я отделался от остальных барышень, понимаешь? Упаси меня господь проболтаться, впрочем, об этом при ней. Хоть звук вякнуть о прочих. Нами уже изучены психозы и тики журавлика.

— Муж забрал мальца? Хотя нет, извини, конечно, Марко сейчас с Любой.

— Здорово, что ты хочешь обо мне все знать.

— Что ты, Наталия. Разве только это я знать хотел бы.

…Дико бы хотел знать, какое ты носишь белье. Как ты выглядишь дома, когда меня нет и если вдруг я приду неожиданно. Хотел бы, чтобы простыни всосали твой запах. Просыпаясь без тебя, дышать запахом твоих, моя душа, на подушке волос. Открыть глаза и увидеть волосок. И пусть запах настоящий, животный, а не это вежливое отсутствие запаха — интеллигентное отсутствие…

Он летел, тая, прижимаясь к ее лайковой спине, закрыв глаза.

Тем, оказывается, и исчерпалось отведенное судьбой блаженство. Злые пенаты решили навредить влюбленному Виктору. Когда Наталия, поддавшись на уговаривание, загнала-таки «Веспу» во внутренний двор, приковала к решетке и, отводя глаза, прошествовала на прямых ножках через двор, в котором подростки, курившие на лежачей урне (один валял дурака — подбрасывал и стукал головой все тот же футбольный мяч), гоготнули при ее появлении, — взбежала по железкам на третий этаж и прошла в квартиру, и повесила куртку, и они, смущаясь, включили телевизор и задвинули в магнитофон пресловутого Мабузе, и Вика отправился на кухню и начал там колошматить ледовым поддончиком о борта нержавейной раковины, — Наталия перед телеком, похожая от смущения на черствый калач, вероятно уговаривая себя — надо успокоиться! — как уговаривал себя и Виктор, — подвинулась на диване и тут же локтем зацепила не подобранную Домингой серьгу.

Между подушек блестела и цепочка с сердечками, с бирюлькой, с кошкой Китти. Все это фальшивое золото пышнотелой пекарихи когда-то в прошлой жизни просочилось под пухлявый тюфяк. И, мигом обретя самоиронию, Наталия взвилась с дивана.

Дезире, это да, имеет привычку скидывать куда попало свои грошовые сокровища. Однако свинство же со стороны судьбы, подумал Виктор, подстраивать подобные подлянки.

На этом захлопнулся рай.

Наталия мрачно ссыпала найденную ювелирку в ладонь Виктору.

Пять минут посидели перед мелькавшим на экране Мабузе. Потом она сказала, что от головной боли не может дышать. Подбородок поднят был куда-то чуть ли не на уровень лба собеседника. Виктор пошел искать ей адвил в дорожном черном лекарственном кошельке. Когда нашел, Наталия уже стояла в куртке в прихожей, и даже чудесному серебряному зеркалу не удавалось смягчить ее лицо. Пришлось принести ей туда и воду для запивания. Спасибо! Распрощалась и ринулась по лестнице к «Веспе». Виктор не осмелился и пальцем дотронуться до нее.

Ясно. Ложимся спать, перед этим проверим почту.

Виктор взялся раскочегаривать лэптоп. Тут взмыл к третьему этажу храп мотороллера, и, чтобы снова глянуть на Наталию сверху, с полета, на обозленную кентавриху, на черный шлем, Вика высунулся на балкон с компьютером — и прямо в держащие невесомый компьютер руки с причмоком вхряпнулся пущенный с самой середины двора сочный футбольный мяч.

Брательник Дезире получил-таки удовлетворение.

Комп подхвачен с плиток балкона. Откололся пластмассовый угол, не должен бы влиять на работу… Не должен, а влияет. Компьютер светится, но к диску доступа нет. Не реагирует ни на что. Даже на тыкание булавкой.

Просто замечательно. Дама сбежала, компьютер разбит. Какие это сулит последствия? Составим список. Не открыть электронную почту. Не открыть сосканированные документы. Не заглянуть в датабейзы! А телефоны и имена! И… твою мать! Нет, это вот уж правда твою мать! Виктору, страшно сказать, даже неоткуда узнать, какие встречи, где и когда и в котором стенде намечены там на ярмарке!

Для работы на ярмарке общераспространенный, основной инструмент — таблица, куда впечатано в каждый квадрат, с девяти часов утра: корейский агент, словацкий издатель, венгерский переводчик… этот, кстати, важен. Этому венгру надо срочно передать список поправок к роману Купенского и транскрипцию имен. Из них некоторые по французскому типу транслитерируются, некоторые по английскому, а Купенский, наивный писатель, творя на кириллице, не подозревает о подобных тонкостях, только дивуется — сколько же наука умеет гитик! Ну а грамотному Виктору приходится вчитываться и директивы переводчикам писать.

Откуда же взять распечатку расписания?

Единственным выходом мог бы быть возврат к Гутенбергу.

Где все распечатки? На полу их было раскидано в изобилии…

Где, где! Нигде!

В черном мешке. Выброшены почистившей квартиру Домингой.

Но все же спасение есть. Мирей обычно классифицирует в досье материалы по дням и часам. Каталоги. Контракты в папках «среда», «четверг» и так далее, с указанием слотов и мест.

Черт, зараза, пропади все пропадом! Виктор же сам просил Мирей в этом году распределить материалы по алфавиту! Сам же, кретин, спорил, что по дням и местам неудобно, потому что если встречи переставляются, находить становится сложнее — знаешь, подруга, ты на этот раз распихай их просто по А, B, С…

Ну вот, в папках Мирейкиных от «Аб ово» до «Зелика» все шестьдесят девять наборов документов для встреч. А где и когда, на их стенде или за нашим столом — ни на одном документе не указывается.

Нет, бессмысленно надеяться. Бумажонки с расписанием нет. Что валялось на полу, выкинуто Домингой. Идти копаться в вынесенном мусоре? А где мусор? Все наши баки во дворе с утра субботы до утра понедельника заперты. Доминга выкинула бумаги в неведомую урну. Телефон на ночь, проверим, да, отключила. Непонятно, в какую сторону пошла. Не сказала, у котору. К которому метро.

Что, темной ночью обшаривать все помойки в городе?

У Мирей тоже отключен. Но у этой — от обиженности.

Где Мирей намерена ночевать — знает только бог.

Ладно, будем ей звонить. Вечером, ночью и завтра утром.

Написать ей на электронную почту? Как напишешь, если компьютера нет?

Замечательный результат. «Даже хмель иссяк». Антония сочла бы, наверное, именно эту цитатку уместной… Компа нет, бумажного расписания нет, Мирейки нет, Наталии нет, калашницы Дезире, любительницы золоченых кошек, чтобы ей пусто было, сестры недоумка-луддиста, уничтожившего мячом мой комп, — Дезире томно-сливочной, соблазнительной, и той нет. На венчании у школьной подруги, в области Трентино.

Хорошо. Мы назло всем чертям соберем багажи свои. Бэров чемодан готов, мой рабочий рюкзак готов, и теперь компьютер в него впихивать бессмысленно. Пусть красуется на столе, кирпич кирпичом. Меньше весу.

Не уложено только свое. Ну, это на автомате. Для бритья — кладем, для зубов — кладем. Раньше Виктор в зубных щетках не разбирался. А недавно приохотился к тем, которые с жесткими редкими волосками, выступающими над щетиной. Приохотил и Мирей. И напрасно, лучше не привыкали бы к подобным изыскам. Эти щетки с волосками редки. Иди разыскивай каждый раз в супермаркете.

Ладно. Для остального мытья-бритья во Франкфуртском Дворе все стоит. Наставлено в сияющей ванной.

Рубахи и водолазки. Шесть нормальных по числу рабочих смен. Три-четыре поизящнее для вечеров. Пиджаков четырех хватит. Штанов хватит трех. Башмаки там приходится менять постоянно. И с точки зрения приличий, и потому что измокают в немецкой воде. Значит, не менее трех пар. Плюс на мне. Во Франкфурт вообще пакуются самые большие чемоданы. Лопни, но держи фасон. Это как поездка звонаря на богомолье — денег нет, а служба обязывает… Ладно. Укладываем галстуки, носки и трусы. Ночью спать? Шанель номер пять. Нет, кроме шуток. Пижам Виктор Зиман не признает. Поносить их успеет, когда выйдет на пенсию.

Вместо пижам сгодится пара маек с эмблемами рок-групп. Привет Антонии! Ох, Тоша, где ты? И сколько лет прошло с той майки «Роллинг Стоун»? Двадцать пять! М-да.

Халаты в ванной висят во «Франкфуртере». Шлепанцы тоже предоставляются. Зарядка для сотового. Переходники для иностранных разъемов. Расческа, пластырь, запасные очки, капли для глаз, капли от насморка, таблетки от горла, головы, поноса и снотворные — все это живет постоянно в черной сумочке в недрах чемодана и принципиально никогда оттуда не вынимается, чтобы каждый раз не собирать.

В боковой карман чемодана ткнем зонт. На руку будет переброшен теплый плащ.

А теперь отшлифуем программу действий.

Необходимо изыскивать средства (и немалые, судя по интонациям Жажды Жадновой) на выкуп Симиного угодившего в Болгарию архива.

Расчищаем в понедельник время завтрака… хорошо было бы только знать, за счет каких других встреч? Расписания-то нет… Черт, ну черт! Дозвониться до Мирей. Нашла время ратоборствовать. Мы с ней давно не lovers. Я ей ничем не обязан. Это она сама обязана агентству! Пусть заново печатает расписание! У меня подох комп. Это форс-мажор. Ответь же на телефон, ревнивая чертовка, ответь!

Перепланировать понедельник. Первая встреча — та самая — она главная. С болгаркой. С этой, как ее, с Заразой Лиховой. Провести переговоры в понедельник. Выяснить состав архивного лота и болгарский аппетит.

Важно: ввести Бэра в ситуацию с бумагами Жалусского и Плетнёва, логично изложить историю, продумать разговор. Беру книгу деда, папку с бумагами деда, блокнот записей за Лерой. Достаточно, чтобы составить план-конспект. Хотя на чем я буду конспект писать, если лэптоп сыграл в ящик?

На Бэровом? Глупости.

А почему. Может, и не глупости. Минуту. Расписание-то, поди, есть и в Бэровом? Мирей же не могла не послать ему ростер. Значит, если я не дозвонюсь до рыжей ведьмы, откроюсь Бэру и попрошу, чтоб он молнировал расписание факсом на «Франкфуртер». Хотя он, конечно, изрядно окажется удивлен.

Когда же Бэру звонить? А если б знать, где Бэр в точности обретается. Который час у него. И где он проведет оставшиеся три дня? В Гонконге, говорила Мирей?

Где, где… В безопасности! Бэра никакая холера не берет. В эту легенду посвящены уже многие. Не зря его зовут «Вечный жид». Бэр будто ищет риск. А его самого риски, напротив, обходят по касательной. Бэр летел одиннадцатого сентября в самолете в Нью-Йорк. Бэр покинул в Греции автобус, возвратившись за телефоном, забытым в гостинице, и поехал на такси в аэропорт, а автобус со всей остальной делегацией грянулся в пропасть на повороте. Бэр сам, с сумасшедшей частотой вращая карандаш, нередко и даже грустно повторял, что по неуязвимости своей — Вечный жид. Кара за один давний грех. Не снищет ни отдыха, ни пристанища.

Виктор не знает, что за грех.

Глянуть по интернету, когда Бэров рейс.

— А интернета у тебя, мой сахарный, нет и не предвидится, — прошипел Виктор с ненавистью зеркальному ушастику, наяривая волосатой щеткой зубы так, будто хотел их до тонины истереть.

Интересно, а у неуязвимого Бэра тоже мог бы разбиться компьютер, как у заурядного лузера? Нет. У Вечного жида и неприятностей не бывает, и компьютеры мячами не разбиваются.

Бриться не надо: брит в предвосхищении вечернего праздничка. Зря. Как назывался фильм Трюффо про стюардессу — «Нежная кожа»? Почему, интересно, Дорлеак не выкаблучивалась? И Десайе после двух-трех взглядов в лифте был вознагражден, и вся нежная кожа, сколько ее там было, распростерлась перед ним безоглядно? Для Десайе специально задерживали самолет! А все потому что крупный критик, литературовед.

А Викуше почему одни щелчки да зуботычины? Потому что не литературовед? Ульриху не потрафил, не кончил университет?

— При чем здесь это, Вика! — сказало коридорное в фигурном обрамлении зеркало. — Просто такому типу, уже с морщинками, с проседью и на висках и впереди, девицы на шею не дюже вешаются!

Как? Неужели адье? Неужели кончились времена, когда он действовал наскоком и натиском? Как убийственно идет по его жизни Наталия.

Хуже нее напаскудила безвозвратно только Тоша. Которая и вовсе бросила его, исчезла в никуда, не прислав ему ни одного знака, ни звука.

Он замер. Оказалось, стоит столбом в коридоре и глядится в зеркало. Что сделать? Убрать усы? Из-за этих идиотских усов не заладилась жизнь?

У Вики длинная верхняя губа. Носить усы — становится смазлив, как белогвардеец или как Мастроянни в «Разводе по-итальянски». Без усов некрасивее, но характернее. Потому усы (а черно-бурая Викина растительность курчавится бурно и отрастает за неделю), призванные отвлекать от ушей, то красуются на Викиной физиономии, то сбриваются.

А чаще всего Виктор выглядит просто как босяк, незнакомый с ножницами и бритвой, — вот это и есть фирменный Викин стиль.

Ну конечно, Наталии эти усы, скорее всего, отвратительны. Сбрею! Буду не фат! Наталия сразу чувства мои почувствует!

Повозился еще с полчаса. Но теперь уже зеркало не смотрит фертом. Готово. Незнакомая рожа. Но она была незнакомой и до того. Что мы о себе знаем! Видим себя гораздо реже, нежели нас видят окружающие.

Глянул на стоящие у двери Бэров кофр и Мирейкин чемодан. Установил рядом собственный.

Бросился в кровать, не забыв завести будиль…

Воскресенье, 16 октября 2005 года, Милан

…Ник… Разве это называется сон?

Такси вызываем на через двадцать минут. Кофе, надеюсь, успею. Совершить гигиенический цикл — вряд ли. Хотя недурно бы. Где и когда его совершу. В горле щекотно. Продуло на мотороллере. Это некстати.

Кому я должен прежде всего звонить? Бэру, да. У него в Гонконге даже не утро. Все же разумней начать с Мирей. Если она прискачет и принесет лэптоп или хотя бы расписание, можно будет Бэру и не сообщать о камне претыки.

Жалко, конечно, будить Мирей в воскресенье на заре. Она сейчас спит, заняв постель по диагонали, подушка на ступнях, волосы копной на глаза наброшены. Уста полураскрыты.

Поганство, будить-то жаль, а без будить — никак.

Зажмурился и надавил. Что? Надо же, Мирей опять не пожелала ответить на вызов. Может, с ней что-нибудь все же стряслось?

У меня есть номер бюро транспортных происшествий. В адресной книжке. Нет, ну это слишком уж черные мысли. Просто, а вдруг понадобится, вот со мной номерок.

Так. Вчера, обиженная, укатила на Викторовом велике выписывать свои «восемьсот восемь» среди миланского бардака. Это ясно: ключа от цепного замка нет на медном поддоне. На месте ключа какой-то до полусмерти загрызенный карандаш. Любит Мирей брать велосипед Виктора, бывая в Милане! А не наври ей Виктор и не разозли — она могла бы взять машину и комфортно себе разъезжать. Все-таки безопаснее. И вдобавок могла бы довезти на машине до Мальпенсы и Вику с Бэровым кофром. Потом Мирей отогнала бы машину назад.

Впрочем, шоферство Мирей не так уж уместно, ибо имеется осложнение в виде Любы вообще-то этой, с ее взорами довольно текучими и теплыми, с длинными ногами. К ярковолосой Мирейке Люба плюсуется плохо. Чем дальше, тем очевидней, что Мирей ревнива и способна замучить человека немыми упреками по любому поводу, даже по поводу Любы.

Двинемся же с Любой на такси, коль судьба нас соединила.

На улице канонадный гром. Первый помысел — бронетехника. Подобного звука в воскресенье не слыхали богемные Навильи. Утром в воскресенье лучшие районы Милана спят. Накануне допоздна все гудели и гуляли (бездельники) или полночи работали (креативщики)…

В этом звуке что-то слышится родное, сказал себе Вика. Холодно лопаткам. По этой улице, по булыжникам стелется наметом лютая конница… Казаки в Париже.

Какой Париж! Вик, проснись! Двадцать три года живешь в Милане. Ты лучше скажи: готов в ответную атаку с папироской смертельной в зубах? «Красиво идут, интеллигенция»?

К черту Чапаева. При неушедшей луне можно рассмотреть, это Люба волочит (интересно, из какого далека?) по булыжникам явно купленный в китайской лавке черный с серебряным рантом чемодан. Еще у нее полипропиленовая «челночная» сумка на восемьдесят литров. Вторая такая сумка посередине мостовой. Рисунок тартан. Она и киевскую квартиру Леры загромождала этими триколорами. Они — флаг постсоветских мешочников на всех материках.

Рев надвигается. Это катит следом за Любой битый «дукато», чуть ли не чиркая запаркованные автомобили. Разворачивается поперек осевой. Явно подвозил Любу и шмотки. Высадил в неположенном месте. Номера невразумительные — Румыния? Ну вот почему бы ему прямо в Мальпенсу не доставить бы ее?

Люба прислонила чемодан и сумки к порталу. Виктор смотрит на прибывшее такси, покуда Люба поднимается через двор к нему на балкон помочь управиться с Викторовой собственной поклажей — то есть стащить вниз Бэров чемодан.

— Оставьте этот, Люба, за этим потом Мирей зайдет.

— А вы побрились, я вижу?

— Да, вот попробовать решил походить без усов.

От распахнутых створ по квартире продергивает ветер. С холодильника соскакивает улитка, спархивает прикнопленный накануне Мирейкой желтенький ресторанный счет. Расскользились по кафелю ошметки ночного Викторова пакования, целлофаны от носков, пакеты, обрывки, скотч. Летучий катыш ярко-рыжих волос вылетел в окошко. Какая-нибудь птица обрадуется. Люба помогла без помятий уложить в боковой отсек чемодана Викин плащ, налепила обратно на холодильник магнитную плашку с улиткой Коссы, домработничьей ухваткой скомкала и сунула в карман разгулявшиеся по полу бумажонки и обжеванный карандаш. Передвинула компьютер с края на середину столешницы.

Денег на такси жаль. Сотня евро из командировочных. А сколько еще трат предстоит в ближайшие дни, в выставочную неделю. Особенно если Наталия все-таки приедет во Франкфурт.

Позвонить ей из аэропорта, позаклинать. Может, смилостивится. Оповестит, что, так и быть, согласна. Приедет. Или хоть основательно подумает. Конечно, любые переезды — не ранее завтрашнего утра.

Догадку Вики подтверждают и агентурные данные, поскольку у Любы язык без костей. Сегодня у Марко рождение. Синьора Наталия переназначила праздник из «Гнома» к ним домой. Ей лично, Любе, кажется, что Марко приболел. Она оставалась на ночь с Марко нынче, хоть вышло и напрасно. Синьора говорила, с вечера собиралась прийти поздно в ночь. А вместо этого уже в одиннадцать она вернулась. Семь пятниц на неделе. Сами не знают, когда и что. Любе, конечно, все равно. Но Люба уже была в ночнушке. Так не одеваться. Так и осталась. Не идти в ночь. И вроде Марко сопел во сне, с утра лежал горячий, но Люба не стала ему градусник мерить. У Любы вообще воскресенье выходной, и баста. Пусть градусник мама меряет. По воскресеньям у Любы, говорила уже, нерабочий день.

Таксист вдвинул в заднюю часть машины чемоданы Викин и Бэров, Викин рюкзак, Любин гроб и Любины вьюки. И не успела машина тронуться, как только Виктор задал первый необязательный вопрос — ну что там из дому слышно, с Украины? — на него обрушилась ниагара излияний. Женщина, бедолага, просто лопается, не имея возможности выговориться по-русски не то что несколько недель, а, может, несколько лет.

— Какой мне там дом. С Украиной все случайно получилось. Я ж из Ижевска.

…Виктор запамятовал: да, он уже это слышал при найме, но его интересовала только Лера и Лерино благополучие. Так, а теперь придется ему прослушать, не деться, биографию Любы в полном объеме.

…Их росло в Ижевске три сестры — Надя, Вера, Люба. И еще у них был брат Вова. Папа с мамой родили этого Вову вместо первого Вовы, который умер. Отец работал в лагере охранником…

Приготовившийся подремать под Любино воркотание, Виктор при этих словах понял, что от деталей подобной яркости (приходил отец со смены, то есть из лагеря, тер руки бензином для зажигалок, выпивал стакан зубровки, закусывал таранкой, а потом полчаса играл на аккордеоне), от всех этих зарисовок в русском соусе — не раскемаришься.

— Папа мерз на работе. Зимние разводы. Шесть часов утра — это ночь. На зоне прожектора могучие, но не выдерживали, электричество гасло… Страшно бывало тогда… Накинутся, разорвут. В колючке ведь тоже электричества, значит, нет. И зэка могут бежать по-любому. А отцу на ихнее место, выходит, сесть.

И так до самой Мальпенсы Люба Виктору, как Клавдий отцу Гамлета, вкапывала в ухо язвительный яд подробностей, не имеющих общего знаменателя. Виктор знал свой организм: от ярких и бессвязных рассказов, в которых невинно излагаются мрачные факты с простодушной подкладкой, у него заболевает голова и подскакивает температура.

— А кто в том лагере сидел, где охранником ваш папа?

— А кто, ну заключенные сидели. Нагнали немецких инженеров налаживать наш завод. Им в шарашку привезли и Шмайсера…

…Да, совершенно так и было! Виктор помнит от Ульриха. Ульрих в сорок девятом именно в ижевской шарашке разбирал трофейную сложную аппаратуру с шифрованным доступом.

Любин, значит, отец был Ульриховым вертухаем? Неужели?

Может быть, и так, и даже вполне вероятно — так.

Ульрих рассказывал, что Шмайсер саботировал все что мог, на СССР работать отказывался, ссылаясь «на отсутствие специального образования и неумение самостоятельно конструировать», вследствие чего получил запись в карточке «ни на каких работах завода использован быть не может», и его сактировали. Умер голодом.

Вот и Люба о том же: кормежка у заключенных была неважнец. Венгерские военнопленные мерли. Венгры потом, уже после конца СССР, поставили своим землякам памятник. И какие-то другие могилы есть рядом у Любы, у дома деда, в Удмуртии. Приезжали по этим делам немцы, итальянцы, венгры. Люба тогда работала на спецквартире. Ну, о спецквартире она еще расскажет.

Ну вообще это разве интересно? Что ль Виктору по работе интересно? А что, он тоже с заключенными работает?

…Виктор не вслушивался, а размышлял. Ульрих давно ему советовал взяться за тему «Иностранные спецы на трофейных заводах». Обещал помочь консультациями. Множество связей протянуть от этой темы к сегодняшней Европе. Это интересно и перспективно.

Вот только архивы закрывают, секретят, цензурят в России все герметичнее. Как может развиваться в таких условиях история, соперница времени, хранительница содеянного, свидетельница прошедшего, поучательница и советчица настоящего, провозвестница будущего? Мало того, что и в годы крепкой власти, и в годы перемен «верха» лупили по архивам как кувалдой по фарфору — фальсифицировали, затирали, затаптывали, замыливали, — так теперь еще и отправляют документы на свалки. Вот, к примеру, год назад были упразднены федеральные архивы исполнительной власти. Хотя Фрадков недавно подписал какое-то распоряжение к указу, чтобы до поры хранили все же фонды, не сдавали так уж сразу в макулатуру.

А Люба все перематывала с веретена Парки на клубок своего рассказа бесконечную нить заурядной судьбы.

…Неуемная любовь отца к Ленину. Он очень хотел иметь сына Владимира. Но первый Вова не жил, умер в девять месяцев, а второй младший Вова тоже, видимо, на невезение родился. Он после армии сел — убил кого-то по пьяной ссоре, — и самого прикончили на зоне. И отец, странное дело, в тот же год скоро умер тоже. Вернее, пропал без вести, замерз зимой в лесу, так и не нашли. То есть нашли такое, что не имело смысла хоронить. Отец вообще-то делал самогон хорошо, Люба сберегла, и это единственная память, могилы нет же, две бутылки. Отцова память. Возила и на Украину с собой, и в Италию привезла, но только одну бутылку, вторую сохранить не удалось — отняли мужики, распили. Она слезами умолила вторую у нее не брать. Единственная память от отца, ведь даже и могилки нет, а только вот бутылка вот эта. Везде ее возит, и посейчас в чемодане у Любы в камере на дне лежит.

Сестра на завод звала работать, сама работала на штампах. Опасная работа — там всем руки отрывало. Сестре повезло, она и посейчас с руками. Но лимит оказался враньем, ей квартиру и не дали, а на съемную квартиру муж однажды из Ижевска приехал погостить — вот Игореша и родился. И кончился сразу и Надин лимит, и все их надежды на квартиру, Наде пришлось вернуться в Ижевск. Потом у нее второй сын родился, назвали Вова, так что он не жил. Он попал под машину в детском возрасте…

…Виктор слушал ужас этот доверительный и подскуливал в душе. Согласился подвезти, так за это полагаются потоки абсурда ненужного? И глазу не на чем отдохнуть… За окном миланщина: ажурные стеночки по периметру складов, яркоокрашенные лебедки, насыпные горы. Это после войны вывезли из центра руины от бомбежек, создали рельефы для скоростных спортивных спусков. Отжившие фабрики с расколотыми окнами ждут превращения в выставочные галереи, в молодежные центры. Тут же выставка-продажа бетонных каких-то локулов кладбищенских, а может, развлекательных теремков для детворы.

…Любина повесть меняла направление. Главной темой становилось не социальное, а женское. Люба всегда была красивей всех. На танцах в Ижевске, жили в новом Ленинском районе на том берегу Ижевского пруда, это как будто отдельная деревня, все всех знали, она парней отбивала у старшей сестры, та просила в иные вечера на площадку не приходить, и если Люба вечерок пропускала, то это сестре Наде было в плюс. Но Люба выскочила замуж поперед двух сестер. Первого своего мужа Бурова любила очень. Он женихом, бывало, уже под домом стоит, а она, чтобы хорошо выглядеть, голову моет, часто шампуня не было, ну так стиральным порошком «Славянка» или «Лотос». Мыла голову хоть и два раза в день. Бурова обихаживала, он всегда был стираный-глаженый, она его стригла, берегла. Но пил. И с соседкой застала, когда домой не вовремя пришла. Надо было развестись. С Буровым имущество пополам — тебе наволочку, и мне наволочку, тебе шифоньер, и мне шифоньер. Он потом никогда про дочерей не узнавал и сам их видеть не являлся. Сказали, замерз по пьяни года через два или три.

Сама Люба с семьдесят третьего, со своих восемнадцати лет, и до самого конца Советской власти проработала электриком на Ижевском машиностроительном заводе, который (вполголоса) следовало бы звать по правилам Ижевским оружейным, о том и знают же все. Только по международной обстановке получалось, что нельзя было это вслух, так «машиностроительный». Завод знаменитый, подруге недавно звонила, подруга сказала, скоро на двухсотлетие будет торжественный молебен и сам патриарх Алексий справлять этот молебен из Москвы прилетит.

Во времена Советской власти, считалось, выпускали сельхоз-инвентарь, мебель и другую гражданскую продукцию. Мирные рельсы. А люди знали, работали на военку. Делали магнетроны. Снаряды делали и автоматы. Только плохо, что у Любы начался ревматизм. В цехе давали путевку каждый год. Вобще жизнь была классная. Ездила в Судак, в Ялту отдыхать. Там видела море. Там было классно.

Мужчины любили сильно за характер…

— Я думаю, все-таки за красоту, — вяло перебил Виктор, тут уж промолчать было бы жутко невежливо.

— Это уже когда завод кончился, с девяностых. Ну и пошла работать на спецквартиру, тогда было это не положено рассказывать. Платили хорошо, работа очень спокойная — сидишь на этой спецквартире да ждешь гостя с Москвы или каких-нибудь с комитета, с центра. Поддерживаешь спецквартиру в порядке, себя саму тоже. И там сидела, смотрела телевизор и чай с вареньем пила. А приезжали гости, умела принять по-особому. Порошок там дать, банки поставить, спину растереть да и просто настроение поднять ласковым словом. Были такие, кто давно из дому в отъезде. Им носки, бывало, постирать, пуговицу пришить. Покормить обязательно. Ну и еще прочее своим путем, понятно. Почти все они… Ну а ясно, от жены сколько дней далеко. Эти командировки бывали у них на объектах и по месяцу.

В общем, работала бы и работала сколько бог послал. Да, как назло, явился в Ижевск этот Динар. Горячий такой румын. Так называли — румыном. Но по-Любиному, цыган. В ранние времена, пока сильнее любила, звала его Маугли. Дикаренок такой, румын, цыганенок, на одиннадцать лет младше. Увидел в автобусе, пошел за ней от остановки. Было невозможно не пустить, настырный. Хорошо, что девчонок не было дома как раз. Это было утром, и девчонки в школе.

А так, по жизни, возил товар на базар на ижевский. Сперва он только приезжал раз в месяц. Пока так, хорошо. Совмещала Маугли со спецквартирой. А потом он начал справки наводить и заставил Любу с работы уйти. Потребовал, чтобы шла торговать на базаре «Металлург». Начались кооперативы и частная собственность.

Что делать, взяла расчет, пошла торговать. А это стыдно. Все ее знают, много людей с завода приходило. Видели, что торгует, — головы не поднимала, куталась.

Дальше Динар этот стал наезжать в Ижевск чаще и стал жить — у Любы после размена с Буровым сначала имелась однокомнатная, а потом уже она себе получила от завода снова в Ижевске двухкомнатную квартиру. И две дочери. И две собаки и две кошки — некоторых сам Динар приносил, потом бросал, она выхаживала. Потом Динар зарезал собаку, собака ночью повизгивала (сны ей снились). Вывел из квартиры на пятый этаж и прямо на лестнице зарезал. Пришел и велел кровь замыть. Тогда Люба начала понимать, что с Динаром страшно. И потом в деревне молдавской страшно дрались они с братьями, с отцом. Их четверо, все огромного роста — кидались друг на друга — черные, жгучие. Свалка, страх. Свекровь их не смогла растащить, упала, спазм в горле, пена. Тогда перестали, а то и в ножи.

Но пока еще в Ижевске, Динар пожил в доме и начал приставать к старшей дочке Любы, Насте. И Любу стал пугать. Требовал продать квартиру — ну потому что эти мужики, они же относятся, как если у крестьянина кобыла или свинья, надо использовать, выжать. Требовал, чтобы Люба занимала для него денег. Она занимала под проценты. Ей начали звонить и запугивать. И положение стало такое, что впору в петлю. Она и думала повеситься, но еще Нина была очень мала, двенадцать лет, куда ей одной без матери.

А Динар потребовал купить ему машину «КамАЗ». Чтобы возить товар в Москву. Он бил, а Люба не жаловалась в милицию, понимала — отсидит Динар по ее жалобе пятнадцать суток, его отправят в Черновцы, он сойдет на первой станции, вернется и ее зарежет.

В общем, Люба назанимала денег столько, что отдать долги можно было, только если продать квартиру. И уехала с ним на Украину возле Черновцов, они вдвоем забрали из детприемника его сына, тоже Вову, — тот весь во вшах, чесоточный, шесть лет, до детприемника спал на улице, искал и сдавал бутылки, хлеб покупал на них. Как они его в первый раз отмывали! Не забыть. Вова хотел в кастрюльке мыться. В ванну невозможно было всунуть. Визжал. Не знал, какого вкуса мороженое. Этот детприемник был в Ивано-Франковске. Всю его одежду с персолью кипятили. Мать утонула по пьянке. Хочется думать, что утонула. Как бы Динар ей не пособил утонуть. Очень ревнючий и лютый.

В деревне в молдавской… Семьи ночуют вповалку, в одной комнате в летовке, хотя у каждой семьи есть парадный дом в пять или шесть горниц, вылизанный, с обстановкой, с водопроводом, но туда не ходят. Никогда не ходят. Не принято. Только по праздникам показывают гостям. Ковры вешают, марафет наводят. А сами в отхожие места, в выгребные, модель «скворешник». Живут в грязи, мизгирей всюду полно, тараканы, тенета как занавеси, страшно. А в доме полы лаком покрытые, но туда заходить нельзя.

К Любе бабы приглядывались, она в джинсах, они до пола в платьях, религиозные. Плевали в ее сторону. А вот сейчас Люба их встречает в Италии, сюда в Милан вся та деревня переехала на заработки, какую женщину спроси, всякая скажет, разведена. У ней там муж на Украине или в Молдавии. А спросют — разведена. И каждая мужика ищет. А ведь это они в ее сторону плевали-то.

Когда приехала в семью Динара, ей дали в руки сапу и пустили в поле кукурузы. А Динар все спит, а по вечерам ходит пить с ребятами. С базара в ресторан. Купил ворованный «КамАЗ». Полгода они с друзьями его перебирали, но первый рейс в Москву — гаишники сразу заловили, разглядели на моторе сбитые номера. Полгода «КамАЗ» стоял на штрафплощадке. Полгода Динар требовал с Любы денег дать откупного, чтобы машину вернули.

Люба опять въезжает в предыдущую тему, про баб в длинных юбках, те же самые бабы сейчас в Милане, юбки у них уже не длинные, так задирать, наверно, стало нетрудно.

— Так вы встречаете украинских соседок тут, в Милане?

— Встречаю! Ха! Да тут с нашей деревни, с Динаровой, которая возле Черновцов, наверно, все женщины в Милане! В деревне одни мужики с детьми пооставались. И меня пилил Динар день и ночь — езжай в Италию, найдешь работу, будешь мне деньги отсылать…

…Вика, покачиваясь на сиденье, скользил глазами по мелким фабрикам с гладко уложенными подле кованых оград поддонами и бочонками, по ровным тисам с елями, по рядам аккуратно высаженного бука. Ладненькие фабрички! Австрийский след. Ломбардия хранит отпечаток благоустройства, проведенного Марией-Терезией. То же описано у Стендаля. В его миланских блокнотах прямо в текст врисованы чертежи канализации. Ordnung muss sein. Это Виктор думал в рифму к слушаемой повести. Дело в том, что краски, которыми расписывала Люба дорогу на работу в Италию, напоминали военные угоны в неметчину, из архивных свидетельств: «Утром проснулись, а деревня оцеплена немецкими карателями с собаками… Население согнали на площадь, молодежь в одну сторону, стариков с детьми в другую, молодых гонят на железнодорожную станцию — в товарные вагоны — в Германию. В дороге кормили плохо, 200 гр хлеба и ½ литра супа в день. Привезли в Восточную Пруссию, привели на биржу — там меня купил бауэр за 18 марок».

Послушать Любу — были такие же условия транспортировки. Куда там — хуже! Жутче! Ввозят этих женщин из экс-советских республик в европейские страны какими угодно способами. Подпольно. В двойных багажниках «дукато». В чемоданах с проверченными дырками. Отбирают деньги и украшения и отправляют продавать себя — но только, рассказывает Люба, «меня никто не купил, пришлось мне самой покупать себе работу».

— Нас было три женщины постарше, кому за тридцать. И две молодые по восемнадцать лет под дровами. Такая шла фура дров, в середине выдолблено, дышали в щелку. И нам пришлось просидеть на корточках в темноте восемь суток с половиной. Мы заплатили по тысяче триста долларов каждая за эту перевозку двум мужчинам. Когда стоянки были, то некоторых женщин вмертвую вынимали, вытаскивали, те в отключке, мужчины раскачивали и прямо кидали на мягкие кочки в лесу, качали за руки и ноги. Я как увидела, испугалась! А оказалось, что нам еще везло. Я знала одних других двух женщин, они уже вернулись, второй раз ехали, так рассказывали — ну вы сидели в дровах, вам разве плохо? А нас, говорят, переправляли через границу в моторе…

— В моторе невозможно…

— А в ямке, рядом с мотором грузовика огромного, деревянную стеночку вставили, расширили немного под капотом пространство, так у одной такие ожоги на ногах образовались, ожоги такие, что шрамы на всю жизнь, а не кричала она потому, что сомлела сразу.

У Любы, комфортно путешествовавшей в дыре в дровах, были таблетки от кашля в сумке, их всем давала. Некоторых от недостатка воздуха от кашля рвало, а так все лежали тихо, чтоб не заслышали таможенники. Лежала Люба и слышала, то у одной, то у другой икота, сердечный приступ — сами синие, подбородок заострен, кожа голубая.

— Ну, еще приходилось защищать от шоферюг этих двух молоденьких. Мы их одних никуда не пускали. Те вообще могли изувечить, кому пожалуешься? У нас у всех, как посадка в фуру, мобилы поотбирали. И с домом запретили говорить. Вещей такусенький кулек, пара сменных трусов, и все. Но я им только батарею отдала. Им надо было, чтоб никто не мог звонить, ну я же и не могла звонить без батареи. Но мобильник я им не дала, сказала, телефон мне не на что будет купить, когда приеду. И мобильник остался у меня. Родные, семья не знали две недели, что со мной, жива ли. Кто из женщин отдал им мобильники, тем эти мужчины и не вернули мобильники в Италии.

Все страдают в дороге очень. Еле живые выходят в Италии. Кроме тех, которые нечестно едут.

— Нечестно в каком это смысле? — вяло отреагировал Виктор.

— Ну нечестно. Не понимаешь ты разве, что ль. Умеют они с нечестной силой. Договориться умеют. Вот ко мне тоже приходил договариваться, так я выгнала.

— Это как же, извините, не понимаю.

— Ну там парень молодой был, юркливый такой, глядел искоса. А когда я заснула, пришел договариваться. Только у него тогда ночью уже были клыки и рога небольшие, навалился и душит. Меня крест спас, а был крест деревянный и на проволоке, поэтому перевозчики не взяли мой крест, а золотые у женщин поотбирали. Я во сне за крест берусь, кричу: «Уходи!» Он и соскочил. И потом уж не во сне, а наяву на меня смотрел зло-зло, аж душа моя падала в печенки. Ну вот, я его прогнала. А были такие женщины, которые с ними соглашались договариваться. С нечестными. Когда я ездила в Румынию и в Польшу, перевозила товар, там у одной было такое везение, такое везение! При ни одном досмотре на ней ничего не находили никогда. А мы же знали, что у ней на каждой таможне товару с ней проходит несчитано, и между ног пакет целлофановый, в нем спирт. Спирт дорогой, так и под мышками и вокруг живота обвязывала она целлофаны, пузыри со спиртом. Всех нас тогда поостанавливали, такие таможенники там, просто лютые, поостанавливали всех, у меня мешок фасоли пятьдесят килограмм и мешок бабок тоже пятьдесят. Так на таможне на молдавской сказали, что фасоли нельзя возить, бабки можно.

— Бабки?

— Ну, по-итальянски noci.

— Это орехи грецкие?

— Ну да. А на польской все навыворот: туда бабки нельзя. Это они, понятно, денег хотели. В общем, тогда меня вернули, ну, я и поехала, на вокзале в хранении оставила, домой пошла сама ночью, пришла в семь утра, а Динар там с конатой в постели лежит. Вот какая у меня коната была…

— Это cognata?

— Жена брата мужнего. Меня картошку копать отсылал, сам с конатой в доме. В Воронежскую область на буряки, сам с конатой в доме. Мне же нечестный-то не помогал от всех неприятностей, как некоторым. А та женщина, что договаривалась, как таможенники зашли, наши все слышали, она тихо шепоточком говорила: Гриня, выйди! Вот этот-то ей Гриня-то выходил, нечистая сила то есть, и помогал с таможней договариваться. Ну, ты понял, кто Гриня-то? Ну ты понял теперь, нечестно работала, в паре работала!

…В общем, Виктор слушал дальше, с гринями или без гринь, эти женщины как-то додержались до леса в окрестностях Больцано. Там им дали денька три на поправку, а когда они смогли самостоятельно стоять и ходить, то обобранных, без вещей, выкинули из автобуса в Милане у Центрального вокзала.

— Как я приехала, только с моей деревни семьдесят шесть женщин стояло у Стационе Чентрале без работы. В первый день подошли к нам, спросили: вам негде спать? Добрые люди помогли, повели на стройку в заброшенные бараки около Ромоло. Билетов на метро не было, не на что купить, пешком шли. Это пять километров через Милан. А потом лучше еще повезло, мужчина подошел — а в возрасте мужчина, пожилой. Оказался приличным. Повел в типографию, тоже заброшенная, но пряменько у вокзала. А в бараках только доски, но мы на следующий день матрацы поподбирали на улице из мусора. Простыни нам давали в церквах. Питаться можно в каритасе, но не каждый день, они запоминают. Если в полицию забирали, это даже неплохо. Из полиции давали сухой паек, когда выпускали. И предписание, чтоб покинуть Италию в двадцать четыре часа. Предписаний этих у меня собралось двадцать девять. Но мне скоро удалось разжиться деньгами. Мне мужчины знакомые подарили. И купила себе первую работу…

Любу ввезли в начале лета. Мертвый сезон. В жару повышается старческая смертность, спрос на сиделок был вялый. Медсестры, учительницы, поварихи, бухгалтеры выстаивали на Центральном вокзале с рассвета до заката, ожидая предложений от итальянцев-нанимателей. Да их и сейчас несколько сотен там. В теплое время года моются в фонтанчиках, стригут друг друга на скамейках, выбирают друг у друга вшей.

Все это на виду у бегущих на поезда подтянутых менеджеров, шопингующих красоток, разноязыких туристов.

…Да, сказал себе Виктор, я в ту сторону обычно глаз не обращаю, проходя мимо привокзальной площади. Слышу гудение русской речи, украинской мовы, суржика. И тороплюсь выдуть этот гул из ушей, обогнуть, через минуту забыть, где прошел и что слышал… Женщины эти идут на тяжкий ручной труд в общем-то на любых условиях. Семьи на Украине кормить. А бывает, не кормить и не спасать от костлявой руки голода, а слать деньги на бетон и цемент, на керамогранит для парадного дома. Оставляют двухлетних детей. Нет еще статистики по выросшему без матерей потомству.

Надо исследовать, пару диссертаций защитить, мрачно думал уболтанный вконец Виктор.

…Ночевала Люба вместе с другими на брошенных стройках. Крысы были огромные, с кошку, в этих бараках. Попробовала подработать проституцией, но оказалось опасно — там сутенерами лихие хлопцы, румыны, молдаване, издевались по-всякому, хорошо хоть живую отпустили.

Первую работу когда купила, деньги взяли наперед. Одна женщина незнакомая подошла и говорит: едем со мной. Завезли, как ей кажется, в Пьяченцу. Привезли, сын бабы тут же по своим делам ушел, Люба подошла к окну, там пригорки только. Ни одной собаки. Слезы рекой льются: где я? Сразу в первый день с бабой оставили, а объяснений всех — тут газ зажигается, вот колонка, вот тут холодильник, а вот баба. Сколько будут платить, не говорили.

Баба и возьми, поганка такая, скоро умерла, недели через две, и они купили Любе в тот же день билет на поезд из Пьяченцы, посадили и ушли скорей. На деньги, что они дали, Люба кое-что купила из одежды и довольна была, было чем заплатить за новую работу. И ей, да, с октября сильно повезло. Купила работу на фису к деду.

— Фиса?

— Лавора фиса. Ну это когда в квартире в той же работаешь и день и ночь, казу отдельно снимать не надо, деньги не тратить. Ну вот и у бабушки у твоей Леры Григорьевны царствонебесно я же была на фисе, ты сам нанимал, итальянский хорошо вроде знаешь? Не знаешь разве этого слова?

…И когда это она успела со мной на «ты» перейти? — вяло спросил себя Виктор и тут же осознал: разговор такой закадычный, что в посконном земляковском свинстве не грешно опереть теплые пахучие откровенности на товарищеское «ты».

…Дочку привезли, та ночевала с Любой на фисе у деда. Люба по ночам могла водить любых гостей… Дед же языком не ворочал уже. Дед удобный в этом смысле. Ничего, что я тебе все говорю? Ты же вроде русский, свой. Понимаешь.

…Понимаю. Она, естественно, не учитывает, что я в момент знакомства был как раз наниматель. Интересно, что она там вытворяла в Киеве, живя вдвоем (или всколькером?) бок о бок с беспомощной Лерой…

…Ну а как стал помирать дед, дедов сын стал ходить ночевать туда. Попросила за Настю — пожалуйста. Только плохо вышло. Сын этот Любой не интересовался, а Насте девятнадцать лет. Тут уж Люба рада была, что дед быстро помер. Оттуда ушли, в брошенных домах вдвоем стали спать. Спала Люба с Настей рядом, ночью за руку держала. Иногда приходилось девочку оборонять вплоть до кулаков. Учили вместе с Настей итальянский.

— В первый черед учили названия детерсивов, щетки, тряпки и разные приказы, чего делать в квартирах. Спрашивали у опытных женщин, как положено тут чистить, как мыть. Инструкции к стиральным машинам… Как нарочно, по-русски или по-украински инструкций нет. А глупо. Просто глупо. Ведь в семьях кто в домработницах? Россия, Молдавия, Украина. Вот взяли бы и для нас бы и писали инструкции. Мы разобрались бы. Дома-то на военном производстве пусконаладка и монтаж. Так пылесос не труднее. Номера первым делом выучили по-итальянски. Уно, дуэ. Чтобы в милях лирах понимать, сколько что стоит. А потом ввели эти евры.

— А погодите, вроде ребенок имелся у Насти?

— Ребенок? Ну и что. В Ижевске к той бабушке временно определили. Отец, конечно, злобу срывал на нем. Мстил, что Настя бросила его и уехала. Да мы с Настенькой не думали, было не до того.

…Виктор опять как в обморок впал. Сколько он видел этих женщин в знакомых квартирах. В буржуазных домах, как тени, скользят, почти не привлекая внимания, эти частички Украины, Молдавии, Румынии. Обитая в богатых семействах, одной половиной они кусочничают и крохоборствуют (все по самой нищей норме, желательно дармовое; заработки, до цента, отправляются домой пачечками долларов; едут заклеенные котомки и кульки с обносками, объедками и огрызками), а другой половиной того же существа участвуют в изгибах сытой, досужей жизни. Запекают улиток бургиньон, очищают спаржу, строгают трюфели, раздавливают клешни омаров, варят мидий. Все это при мелочной экономии на своей еде. Им вообще-то устриц этих с улитками даром не надо. Их бы от голых устриц вырвало. Но когда у них на барской кухне голова легонько кружится, это от брезгливости она кружится или от голода?

Вечная мечта о жареной картошке, которую не пожаришь же себе на кухне-то на хозяйской. Так и сосуществуют с холеными людьми под общим кровом. Украдкой листают рекламы в оставленном вперегиб на кухонном столе барынином журнале. Все становится непоправимо общее у этих восточных пришелиц с местными буржуазками. И нередко в стиральной машине за иллюминатором пляшут, сплетясь как пара змей, их синтетические треники с льняными распашонками синьоры… А стоило бы узнать, о чем в это время думают пришелицы, упершись в иллюминатор неподвижными глазами, на своем румынском, молдавском или на украинском с итальянскими и русскими вкраплениями.

Виктор что-то из рассказа потерял, ну и ладно. Очнулся — речь снова о Динаре. Тот приезжал с товаром из Молдавии и хотел Любу зарезать. Не отпускал. А почему? У Любы уже было восемь клиентов, уборка, постоянных, к каждому по два раза в неделю, ну ведь в сутках шестнадцать рабочих часов. И еще работала на базаре по воскресеньям. Но Динару ее денег захотелось.

Сказал, его мама на нее свечку поставила в церкви, чтоб ей здоровье испортить. Пришлось у одной женщины на базаре купить заговор, чтобы маме той, которая в церкви свечку ставила, причинились всякие болезни: двенадцать сестер иродовых — лихорадка, лихоманка, трясуха, гнетуха, кумоха, китюха, желтуха, бледнуха, ломовая, маяльница, знобуха и трепуха. Для этого надо было так устроить, чтобы та выпила очень дорогой порошок из двенадцати сорок, убитых в течение двенадцати ночей после Святок. Одна знакомая ехала на Украину на свадьбу и клянется, что дала той бабе старой выпить, подсыпала ей на свадьбе в квас порошок. Но поди проверь. Или врет и не подсыпала. Или порошок был несвежий и не подействовал. Только баба скверная, Мауглева мамаша, до сих пор живехонька и где может — гадит.

Но Люба тут как раз нашла себе фису с выездом. А! Ну вот к тебе же как раз! К твоей же бабушке Лере Григорьевне, царства-небесна! И тогда уже один мужчина неплохой у Любы был, и он — езжай в Киев, поможешь мне, бизнес со шкурками. И поехала.

А Настю как раз можно было тогда оставить. Настя, веришь, счастливый билет добыла. Попала в семью в Брешии за бабой ухаживать, лежачая, но соображает. Уколы ей ставить. Настя на ходу научилась. В первое время страшно вспомнить, куда колола. Ну и бабин сын, Альберто, глаз на нее положил.

…На чем, на ком по ходу все они учатся, особенно в первое время, уныло терзал себя Виктор. В первом разговоре непременно: кончила школу медсестер, диплом покажет потом, сейчас диплом на перерегистрации. На самом же деле видит шприц впервые. Ну вот на ком обучалась колоть уколы и ставить капельницы сама эта краснорукая смазливая Люба? Кто был ее подопытной свинкой? Бабуля, королева нежная и горделивая, бедная Лерочка?

…После этого Вика, холодея, — вот оно, зеркало его Италии любимой, посмотритесь и не кривите морду, синьоры! — выслушал, что каждый работодатель (в простоте душевной именовала их, феодальным образом, «падроне») интерпретирует появление Любы однозначно. Люба даже не надеется от них увернуться. Проходу не дают. С кем-то удается установить деловые отношения, а другим, чтоб удерживать работу, как водится, надо дать…

— Ну, вы, Люба, выглядите очень привлекательно. Не пробовали одеваться скромнее, чтобы к вам не лезли с глупостями?

Нет, Люба ни при каких обстоятельствах не согласится отказаться ни от шпилек, ни от мини-юбок, ни от боевой раскраски. Этот облик у многих российских женщин составляет их вторую натуру. Вика недавно готовил к печати путевые заметки де ла Невилля, путешественника семнадцатого века: тот видел в доме князя Голицына «единственную в России женщину, которая не белится и не румянится». Люба высказывалась проще, но свидетельствовала о том же.

— Со времен ПТУ, с Ижевска… без накраски — как голая идешь. Без глаз накрашенных меня никто на свете не видел, даже собственные девчонки.

Вот и сейчас у нее на одной квартире старый синьор Ливио. Этот просто не отлипает. Дает ей образчики кремов (а сам фармацевт) — натуральная косметика. Больше всего специальных шампуней дает медицинских, чтобы ими подмываться. И подробно объясняет, как это делать. По двадцать минут может рассказывать именно эту процедуру. Ну Любе что, Ливио такой старый, что от него никакого неудобства. К тому же бабка его, Флавия, дала Любе недвусмысленно понять, что для того ее и приглашали. Что эта Флавия не только не против, а в медицинских целях даже за. Но очень у синьора Ливио случается редко. Ему ведь уже за восемьдесят. За шампунчики ему спасибо. Пахнут приятно, и если пользоваться — никогда ничего не жжет и не саднит, а чувство такое хорошее, свежесть.

Синьор Ливио и синьора Флавия ей предоставили место, где ночевать в офисе. За стенкой ресепшна в чулане. Только чтобы уходила всегда в без десяти восемь утра и чтоб не возвращалась до девяти часов вечера. За это Люба убирает и их офис, и квартиру, где синьора Мария живет… это их дочка… и еще аппартаменто, которое они сдают. И дом на лаго.

Люба раз в месяц должна красить господину Ливио в желтый цвет волосы. Но она подменяет его хорошую краску, ботаническую краску, и красит собственные волосы, а ему покупает в супермеркате дешевую. И поэтому у него голова, бывает, перламутром на все цвета радуги… смеху-то! Так и надо ему, пердуну!

…Кого, кого мы подпускаем к детям? И к старикам? Кого я, скотина, ввел к Лерочке в ее квартиру с авторскими книжками, с офортами по стенам, с шелковыми шарфиками на полках платяного шкафа… Лера, твоя бывшая коллекция! Ты одевалась удачнее всех в городе. (От коллекции после ее смерти, Виктор видел, осталось два или три фуляра.) Кого я впустил в твой обставленный картинами и фотографиями быт? Кому дозволил кричать на девяностолетнюю Лерочку: «Бабулька! Тихо у меня! Как обосрешься, тогда ори, а до тех пор не вякай, не то сама знаешь что щас будет!» Но мы же не представляем себе это заранее, мычал и прикусывал губы Виктор. И не имеем альтернативы. Надеемся на чудо. Мы верим, что подысканная нами сиделка — исключение. Что она, невзирая на грубую оболочку… У! Да с чего мы берем это?! Откуда взяться благородству? Какой эти бабищи используют лексикон? И спрашиваем ли мы себя, наниматели, почему сами наши старики упорно борются, скандалят, пускают в ход последние силы, пытаются избавиться от грубоголосых надсмотрщиц, дочерей охранников ГУЛАГа?

…На него продолжали валиться ненужные подробности жизни уже не одной только Любы — всех персонажей ублюдочного сериала. «Квартирант и Фекла на диване». Синьора Флавия вообще считай голову потеряла. Очень Любу желает удержать, потому что ей нравится румын Николай, нынешний Любин знакомый. Хотя Флавия сильно немолода. Однако она постоянно ходит без трусов. Этот новый Николай, у него есть бизнес — продажа на ярмарках гигантских надувных зайцев и шариков, и есть еще один бизнес — извоз в Румынию и на Украину, а третий, кажется, прокат шезлонгов на пляже, и какие-то белорусские глухонемые, и бог знает сколько бизнесов еще.

…Виктор держится из последних сил. Скоро Мальпенса, и избавление уже не за горами. Не за Альпами. С Наталией поговорить. Любу из Наталииного дома удалить хирургически.

…А Ливио хотя и фармацевт, но виагру не пользует. Может, как раз потому, что фармацевт. Боится копыта откинуть. А вот, помнится, лет десять тому назад у Любы был старичок восьмидесяти двух, жену нянчила Люба на фисе, и этот муж возникал к Любе, и спасу от него не было, и Люба все себе задавала вопрос: ну как это совместимо с его возрастом? А впоследствии выяснилось, что он имеет еще и любовницу сорока четырех, у нее двое маленьких детей, и они со старичком утром отвозили ее детей в школу, потом уезжали в Швейцарию в отель, там он, как и перед Любой, принимал виагру, ее муж не знал ничего, точно как и его жена, пока в дом к старичку не пришел какой-то счет из гостиницы. Люба увидела счет, ты уже понял, Витя, я же там в ихних бумажках по-итальянски не петрю, так и передала этот конверт жене старичковой… А жена бы молчала лучше. Она парализованная. Флавия вон еще живенькая какая, и то не вмешивается в дела господина Ливио. Однако жена, даром что калека, а взорвала что могла. И свой брак разрушила, и чужой, и довела чужого мужа до психбольницы. Вот это гнидство. Таких баб понять, по представлению Любы, вообще нереально…

Вика усилием воли воспарил над собой в прострации. О, удалось отключить звук! Так бывало, когда Бэр его карандашом гипнотизировал. Приходи скорей, нежный транс, добро пожаловать, обморок. Милый, милый карандаш перед лицом. За ним могучий толстый лоб верховного Бэра. Бэрова мощная голова. Переползли назад очки на кожаной тесемке… Любу отогнать. Наталия спросит — за что. Как объясню? За душевную нетонкость? Или за глубинное знание нашей с вами говенной натуры, лорды? Любу не отогнать следует, а отогреть. Принять к душе… — Виктор хрюкнул, — прижать к душе и потискать, как господин Ливио, заглотав перед тем предварительно голубую пилюлю.

Люба что-то еще добавляла. Голос мило запинался. Интонации женственные и обволакивающие — есть, есть в ней все же, подумал Виктор, — но тут он ощутил спиной и задом изменение скорости и поворот. Такси как раз вписывалось в левую из двух дорог на перепутье. Мимо плыло ответвление на «Озерную» дорогу двадцать шесть, Варезе-Гравеллона Точе.

До чего же в правильный момент эта развилка его спасла!

…Именно на двадцать шестую, курсом на Валь-Сезию, а вернее — на Миазино, свернула их машина из аэропорта в августе восьмидесятого, когда он мчал в Италию искать Антонию. Когда она в телефон рыдала: «Если только нам удастся встретиться в замкнутом саду. Нас может свести мертвый партизан. Запомни. И, я надеюсь, живая партизанка поможет нам. Но если я не буду там — не виновата».

Про замкнутый сад Вика не сомневался. Hortus conclusus. Древнее название бурга и озера Орта. О встрече в Орте зачем-то, будто предвидя беду, они договаривались друг с другом в самом начале любви, в Москве, в номере «Космоса».

Вальтер, кузен его женевского сокурсника, встретил тогда и отвез Виктора из Мальпенсы в Форесто. Он был душевный человек, готовый предоставить питание и кров. Но машину отдать свою Виктору не мог и шофером при нем не мог работать, поскольку учительствовал в школе. Электричкой из Квароны до Орты двадцать пять километров пути превращались при идиотизме местных расписаний в два с половиной часа с двумя пересадками. Автобусного сообщения не было. Поэтому Виктор, поблагодарив друзей, попрощался и уговорил монахов Орты, чтоб пустили его ночевать в сторожке за уборку парка и утилизацию выдранного бурьяна.

Посредине озера остров, по легенде — пристанище змей. А напротив змеиного логова, на берегу озера, на склоне (как днепровский…), высятся двадцать две капеллы, уставленные статуями, — отображают жизнь Франциска Ассизского. На середине подъема кладбище с могилами бойцов Сопротивления. Идеальное место, где Антония могла найти рифму к собственной партизанщине. В Орте обитала Джанна-Аделаида, участница легендарного отряда Франко Франки, связная между туринским штабом Сопротивления и бойцами Новары и Оменьи. Та, что по ледяной воде, практически на виду у гитлеровцев, перевозила еврейские семьи по озеру в Швейцарию. Уникальная собеседница, увлекательная, устойчивая, как заоконный бук или приколодезный вяз. Бывшая партизанка, не зря она взяла боевое имя Джанна, Жанна д’Арк. Единственная, с кем Антонии подолгу болтать случалось. К ней-то, наверное, Антония и обратилась за помощью. Ее-то и имела в виду как «живую партизанку».

А насчет «мертвого партизана» оставалось только гадать.

На спуске от станции в бург при дороге — древовидный вереск, мирт и дрок. В полдень волнами тянется аромат от зарослей розмарина, лаванды, шалфея. Одна за другой сменяются пасеки и выгоны для коз. Городишко, похоже, опустел в годы экономического чуда. Виллы огромные, пустейшие. С какими-то глядящими на озеро иллюминаторами в цоколях. Барочные портики с пучками колонн и раскрепованными карнизами зарастали бурьяном по шею взрослому мужику. И посередине, самостоятельно прижившиеся, поворачивались туда и сюда любопытные подсолнухи.

Из ухоженного монастырского сада селекционные культуры утекали на пустыри, дичали и заселяли собой поместья: громадную виллу Натта, со львами на воротах и забором протяженностью в Лувр, марокканскую виллу Креспи, над которой кичевый минарет виден, увы, с любой точки озера.

Виллы соединялись булыжными проходами меж высоких стен. Кладку и справа и слева пробивали, как пики, молодые побеги. Виктор дотопал от виллы Креспи по прохладному ущелью до Святой горы. Наверху стены, разрывая зев, голосила маленькая собака, не опасная, однако дерзкая — лаяла в двух шагах от его ушей. На другой стене за решеточкой вспрыгивали на ограждение тибетские козы, бежево-каштанового окраса, голенькие, холеные и капризные. Такие козочки хотят, чтобы путник обрывал им листья с веток — хотя могли бы самостоятельно сорвать, но интересно же пообщаться! — и скармливал с руки. А они бы кокетливо брали, косились и присаживались. Такая у них с прохожими эротическая игра, у коз карликовых.

Орта обещала ему Тошу, но не показывала. Вообще никого не было. Тишина нарушалась только звуками птичьей охоты. Свистели в воздухе время от времени сапсаны. Да еще жуки, кузнечики и пчелы со шмелями гудели и дзинькали в изобилии, потому что и дикие растения, и купырь, и всякие сухоцветы-медоносы, и липы в парках, и каштаны с акациями — все это предлагало нектары на любой хоботок. Все виды меда продавались там, в Орте, кроме гречишного.

Проводником в закрытый мир Орты могла бы стать Джанна-Аделаида Тартини. Та самая, у которой снимали пол-этажа родители Антонии в прежние времена. Виктор от Тоши знал биографию Тартини, ее славу, самоотверженность. Знал о ночах, проведенных верхом на магнолии, самом высоком дереве ее сада, откуда она подслушивала разговоры немцев в гостиной второго этажа, где квартировал в сорок четвертом нацистский дивизионный штаб. О съеденной в день, когда пришло за нею гестапо, адресной книжке («Помните мой совет, адресные книжки покупайте только из тонкой бумаги! До чего плохо жуется верже!»), о пытках в «Грустной вилле», о несостоявшемся расстреле и об обмене на специально для этого похищенную дочь германского консула Урсулу фон Ланген.

Но Джанна-Аделаида к его приезду, похоже, впала в маразм. Стоило помянуть Антонию, как она нахмурилась, закурила самую вонючую из своих сигарет и после двух или трех резких реплик выгнала Виктора.

Ну, он и пошел. А Орта устроена кругами. Идешь на главную площадь, пройдешь эту площадь насквозь, потом шагаешь по кромке озера, вдоль камышей, вдруг опять перед тобою вилла Тартини, за ней опять вилла Креспи, а левее шоссе уводит к пикам гор и к железнодорожной станции. И остров, тот, что среди озера, точно таков: на острове вообще только одна улочка, замкнутая в кольцо. Символ вечности. В результате Виктор всегда шел вперед и никуда не приходил. Устав, он усаживался в баре. Подробно отсмотрел чемпионат серии «А» и не мог понять причину успеха «Ромы». Толокся на площади, помогал сбивать туристов в вереницы на причале, подавал руку седым американкам, помогая им ступать на трап. Даже перевез поочередно на резиновом матраце с острова (проплывая всякий раз в холодной воде метров по семьсот) опоздавшую на последний катер мамашу с двумя детишками. Тут он зауважал себя и почувствовал в микроскопической степени Джанной-Аделаидой.

Почти четыре недели Виктор протоптался по Орте, ища Тошиных следов. Рассматривал кованый чугун балконов, фрески и росписи на фасадах. Даже брошенные ласточкины гнезда под аркадами. Даже окаменелый помет.

Он полез на Святую гору по другому пути, от курятника-мэрии и зеленного базара, по так называемой Голгофе. Улица Мотта так крута, что балконы ее домов в какой-то момент оказываются низехонько-низко, и Виктор мог разглядеть все щетинки греющейся на солнце хомячихи, вынесенной гулять в клетке с фигурным певучим колесом, на котором посверкивали брызги после ее купания. Но это была какая-то хомячиха. А где же, спрашивается, Антония?

Виктор, сопя, лез по самому красивому на свете пилигримскому подъему. Стены кое-где предлагали привал около медных краников со святой водой. Он садился на каменные лавки, покрытые испариной — непременно лицом к западу, чтобы видеть остров и озеро через бьющие светом бреши. Но и эти прорывы в инсоляцию не проясняли, где прячется Тоша. Чем он дальше лез, тем виды становились космичнее. В середину сердца ударял пейзаж, состоящий из миндалевидного острова посреди водоема и заозерного склона в точках вилл, гостиниц и монастырей.

Ни на одной скамье, однако, не было Антонии. Ни сигнала от нее, ни зацепки, чтоб искать ее.

Почти в конце дороги — с коваными решетками кладбище. Прямо возле входа могила Скорпиона.

«Марио Джованникки, двадцать лет. Замучен гестаповцами. Ты отдал жизнь за Италию, свободную от нацифашистов. Ты никого не выдал. Мы живы благодаря тебе. Джанна-Аделаида Тартини, бригада Франки. 19 ноября 1944 г.».

Конечно, это Джанна-Аделаида носит цветы — вон гортензий настриженных букет. Джанну-Аделаиду он расколоть не смог, а как надеялся. Но проще было совладать Герману с дамой с пиковой.

Или ты, Антония? Может, это ты принесла гортензии?

Возле входа в кладбищенскую церковь, за оссуарием, в стене вмятина. Сторож сказал:

— Приложите ухо — и узнаете будущее из шепота покойника.

Виктор понял, это Антония и имела в виду.

Виктор сидел шесть часов. Ухо к граниту приклеилось. Но покойник молчал на допросе, героический партизан.

Тогда Виктор поплелся искать Антонию на аллею Сестрицы Луны (перекресток с тропою Братца Солнца). Это все из стихов святого Франциска, весь этот на горе Луна-парк. Он же ботанический сад. Неутомимые иноки вселили туда огромное семейство травное: кузина белладонна, зятек укроп.

Виктор прошел все капеллы и исследовал в них все статуи. Нигде не было Антонии. К счастью, не было и в смертной часовне, где распростерт на земле Франциск — папье-машовый кадавр. Виктор как заглянул туда, сразу попятился. Труп, растянутый на земле, — это с детства для него не лучшее зрелище. Но, уф, и там тоже не было смысла Антонию искать.

От последней композиции, где воссоздан апофеоз, конклав сотни кардиналов из всех стран, и под куполом церкви витает сонм небесных заступников, вынесена на астральную высоту, в воздух, поверх озерной воды высоко, легкая паперть. И с нее под звон церковных колоколов страшно и прекрасно наблюдать, как призрачный остров в середине овального озера лепится из строений. Именно тут Ницше и Лу Саломе обменялись поцелуем вечной любви. И хотя Ницше после этого с Лу Саломе сразу же поссорился, он все же познал сумасшедшее счастье. Он, а не Виктор. Ясно, что Ницше возомнил себя сверхчеловеком именно там и тогда. Виктор бы тоже возомнил, случись ему там поцеловать Тошеньку.

А началась двумя месяцами раньше, в июньской Москве, их любовь с того, что он продался Тоше в рабство за майку «Роллинг Стоун» безразмерного покроя, серенького цвета, с Миком Джаггером и Китом Ричардсом, выглядывающими изнутри кубических, толстых, занимающих весь фасад букв.

По окончании первого года, за месяц до спортивных событий, в июне, оформляя бумаги в Интурбюро, Виктор с трудом постигал бурчание кадровички, которая, считая, что русский у него крепкий, стреляла очередями: «Имели ли разрывы в трудовом стаже? Если не имели, так и писать…»

Чуть не заставила расчеркнуться на бланке о передаче ему секретной документации — методички по экскурсиям, сколько цитат из классиков марксизма и в каком месте вставлять. На Соборной площади Кремля, скажем, полагалось произнести пять цитат из Ленина. Эти требования, правда, не касались иностранного специалиста, а только студентов группы Виктора. Студенты же — далеко не студенты уже, а выпускники — считали для себя унизительным находиться на побегушках у спортивных туристов, прибывавших из Франции и Италии. На филфаке, а особенно на романо-германском отделении филфака, собралась вся белая кость гуманитарной Москвы. Виктор с ними сидел вечерами на заседаниях студенческих обществ, где слушали доклады (самые профессиональные из всего, что и потом в жизни слышал Виктор), обсуждали их (свирепо), принимали визитеров из издательств и научных институтов, из Питера и Тарту, после чего совместно распивали водку в забитых книгами квартирах чьих-нибудь родителей.

Этот контингент смогли вогнать в олимпийскую работу лишь грубыми угрозами, что дипломы не выдадут. Кто-то отделался сидением в офисе и составлением глоссариев по видам спорта: гребля на одиночках, на двойках с рулевым, на четверках распашных и так далее. Но некоторых, увы, даже принудили надеть унизительную униформу, бежевые штурмовочки с розовыми и голубенькими боковинами, такие же, как выдавали всем кагэбэшным топтунам.

Для Виктора эта работа была полезным стажем. Ну и ясно, в скобках, что ему-то шла зарплата. Иностранец! А студенты-аспиранты были простые советские крепостные. Между ними пролегал водораздел.

Стоя со студентами в очереди, чтобы поддержать их дух, он напевал им, комментируя по-русски, скабрезные французские куплетики про пупок жены полицейского. Все хихикали.

За их шумной группой стояла смирная девчоночка: очки, стрижка, вывязанный из каких-то шишек зеленый свитер. Очки, однако, были тонкие и нежные, не в пример громоздким пластмассовым агрегатам, которыми загораживались лица его студенток-романогерманочек. Лицо у этой было прекрасно видно. В пандан очкам, тонкое… Виктор остановил на ней взгляд, понять, почему девчонка выглядела такой чужой всему и перепуганной.

Только потом, узнав ее и ночью и днем, в эйфории и в унынии, в трезвости и в кураже, он понял, как фатально недораспознал Антонию в первый день. В ней не было места страху. О ее бесстрашии они вдвоем шутили, что, надо полагать, у Антонии в мозге отсутствует миндалевидное тело. В газете описывался научный казус: человек без амигдалы нетрепетно жил среди крокодилов. Нет, мотал головой Виктор, миндалина отвечает и за сексуальность. А с этим у тебя супер-экстра-о’кей! Может быть, безудержная отвага — следствие кесарева рождения. Кто не прошел через родовые пытки, бесшабашен потом всю жизнь.

Когда Виктор с ребятами подписали последние бумажки и вывалили курить во двор, Антония, быстро подавшая документы, села со своей самокруткой на солнышке близко от их бивака. Сдавленно три раза чихнула. Смешная малявка, откуда эти ужимки, косяки, табачок? Ребята повернули головы вместе с Виктором и шепнули ему: «Иностранка, вроде бы итальянка». — «Откуда известно?» — «Прикид и фейс».

Французскую группу кликнули на инструктаж. Опять будут объяснять про «режимный период». Дважды в день обходить этажи, гостиничные холлы. При обнаружении посторонних предметов… Посторонние предметы, как острили студенты, предполагались трех видов: подрывная литература, взрывчатка и сифилис.

— И ведь были правы. Никто не верил, а они были правы насчет подрывной литературы, — качнул головой Виктор и стукнулся левым виском о металлическую щеколду таксишного окошка. — Это и была наша фальшивая «Правда», которую мы раскладывали по столикам в гостиничном фойе.

Виктору как иностранцу не полагалось ходить на идейные пятиминутки. Они остались сидеть на улице вдвоем. Девчонка пододвинулась ближе на нагретом бордюре. Оглянулась по сторонам (видимо, уже пожила в СССР и знает, что любой контакт запримечивается) и, почти не разжимая губ, прошелестела:

— Ты хочешь майку «Роллинг Стоунз»?

Виктор офонарел и не мог подобрать ответ. Его молчание, по-видимому, было истолковано как согласие. Девчонка подняла свитер, пахнуло теплым ягненком, внизу и впрямь была поддета какая-то маечка, и наконец Виктор хоть минимально врубился. Лично ему до сих пор не доводилось ни покупать, ни толкать шмотки на черном рынке. Но черный рынок тут — основа параллельной экономики. Туши для глаз, знал Виктор, в продаже нет. Советские девицы покупают самоваренную плиточную тушь у цыганок в общественных туалетах, а потом, намазав этой жирной копотью глаза, по полчаса разбирают ресницы иголками. Да если бы в одной туши дело. Большинство вещей не было возможности купить. И в детстве Виктора так было. Ну, как у Оруэлла: «Сколько он себя помнил, еды никогда не было вдоволь, никогда не было целых носков и белья, мебель всегда была обшарпанной и шаткой». Виктор читал недавно, что Мандельштаму в Петрограде удалось «выбить» свитер у Максима Горького, ответственного за снабжение. Однако насчет брюк писатель договориться не смог. Горький вынес вердикт о Мандельштаме: «И так обойдется». И брюками с ним поделился еще не расстрелянный Гумилев.

Тем не менее все, что надето на студентах, — не из советских магазинов, где снулых расцветок хламиды заполняют всю выкладку за плечами суровых продавцов. На студентах, на каждом, надето заграничное: джинсы (Виктору говорили, что приходится отдавать от стипендии до трех стипендий за такие штаны), майки, курточки, часто сумки (чаще, правда, — самодельные, как и свитера), и у всех у них какие-то не встречающиеся в советской торговле кеды.

В тех, кто одет был больше по-советски, полыхала гордыня непомерная. Они пуще прочих фонтанировали, организовывали студенческие дискуссии, выпускали пародийные спектакли, музицировали на гитаре без устали и слагали зажигательные куплеты на музыку известных рок-опер. Например, «Павлик Морозов — суперстар».

Коллективизацию сорвали…

Наш колхоз не выполнил свой план!

Что же будет есть товарищ Сталин — товарищ Сталин,

Этот стоеросовый чурбан?

Пусть оправит на себе толстовку

И нашлет на нас отряд Чека!

Все мы провернули очень ловко — очень ловко,

На Чека нам просто начихать…

Или еще, к примеру, создали ораторию на тему, заявленную Владимиром Ильичем Лениным в его знаменитом высказывании: «Мало расстреливаем профессуры».

Не все творчество бурлило оттого, что у кого-то не было хороших джинсов и импортных сигарет. Но этот фактор свою роль играл.

Короче, он решил купить у незнакомки майку: естественно, для того, чтобы продолжить разговор с пугливо-непуганой очкастой особой.

— Ты хочешь майку «Роллинг Стоунз»?

— А сколько? — спросил Виктор одними губами.

— Это гратис. За тренировку по русскому языку.

Положение становилось очаровательным. Девушка, выжимая максимум из каждого ей известного русского слова, которых общим счетом было сотни четыре на круг, пояснила ему (они пересели на ступеньки под какими-то натянутыми цепями, чтоб серьезнее обсудить соглашение), что подписала контракт на два месяца на работу в «Космосе» переводчицей с итальянским. Родители живут в консульском доме. Отец работает в России по линии Международной организации труда. Она нанялась переводчицей, но ее беспокоит неидеальный уровень разговорного русского. Насчет неидеального — это был эвфемизм. Оба прыснули. И вот она думает, что пусть какой-нибудь местный гид-переводчик поготовит ее. Есть еще месяц до заезда туристов. За месяц можно бог знает сколько нагнать. Она согласна давать ему вещи — джинсы, майки и прочий итальянский прикидон из своего гардероба. Есть жвачка. Вот, эту сумку ты тоже скоро сможешь получить. Ну как? Нормальное предложение?

— Ну ясно, нормальное, — ответил Виктор.

И они ушлепали гулять по выставке народных достижений. Виктор, как правильный москвич, предложил показать ее иностранке. Даром что никогда не видал этой выставки сам. Не беда: веселил синьорину, вышучивая фотографии ударников коммунистического труда на щитах вдоль пышной входной аллеи.

— А у вас в Италии, наверное, вешают ударников капиталистического труда?

— Вешают, это убивают, impiccano?

Виктор удивился, что Антония не удивляется на «ударников», но сообразил, что у нее отец профсоюзник. Поэтому она удивляется на «вешать». Русский у нее — пассивный — был не так уж скуден. Все-таки нахваталась. Хотя норовила вставлять к месту и не к месту «обдолбаться», «крейзануться» и, о ужас, называла Виктора «чувачок». Пришлось это пресечь. Обучалась она, впрочем, быстро и весело.

Она тут почти год. Перед этим был год невнимательного ученья на русистике в Падуе. Объясниться могла, но плоховато разбирала русскую речь. Виктор то и дело переводил сам себя нетвердыми итальянскими и — где требовалось — французскими выражениями. Осторожно, чтобы не застрекотать по-французски чересчур лихо для простого студиозуса московского вуза.

Хорошо, успели уйти вовремя. И не выкатилась орава его гавриков из Интурбюро и не заблажила: «Он швейцарец! У него этих маек вагон!» И не помешала ему накрепко продать Антонии свою взволнованную душу за нагретую хлопковую беспримесную майку с надписью «Роллинг Стоун».

После прогулки по ВДНХ до «Космоса» — только перейти площадь. Номер в «Космосе» был ему выделен с июня. На достроенном этаже. На других еще слышался сверлеж. У него был, естественно, угловой номер. Почему естественно? То есть это для Виктора сегодняшнего естественно. А тогда он как-то не думал, отчего всех иностранных сотрудников селят в угловые номера. Нет, конечно, знал, что слежка ведется за всеми обязательно… В Викторовой глупой голове просто дважды два с четырьмя не сопрягалось. То, что ясно даже младенцу. Провода прослушки были протянуты по специально оборудованным каналам в угловых стволах с первого до последнего этажа.

В прочих номерах ошивались с коньячными флягами и с мешками под глазами опухшие от безделья чекисты. Ради экстраординарной показухи их понавезли со всего СССР. Эти были до единого кавказские. На Виктора и Антонию зыркнули пронзительно-страшно все — и топтуны, и востроглазая вертухайка. Но Виктор, как проживающий интурист, имел священное право нарушать местную мораль и водить гостей. А Тошенька вытащила из наплечной сумки яркий, как плод граната, итальянский паспорт. Так что и она была впущена без возражения в Эдем.

Виктор добросовестно развернул общую тетрадь, дал ей ручку, задиктовал вероятные вопросы итальянских туристов вместе с переводом их на русский и даже с гипотетическими ответами советской стороны: «Какое время показал (показала)…? Какая высота телебашни? Соревнования будут передаваться в прямой трансляции? Сколько зарабатывает в месяц рабочий? Начальник цеха? Дайте ему, пожалуйста, что-нибудь от головной боли, от бессонницы, от простуды. Он хотел бы запломбировать зуб. Как очищают город от снега? Какой удой от одной коровы?»

Лоб Антонии морщился. Как выяснилось, Тоша не над сложными выражениями русскими так корпела, а напруживала мускулы ума, чтобы угадать, может ли этот тип оказаться хотя и симпатягой, но все-таки доносчиком или провокатором… «А он однажды продал всех подряд»? Нет, ну не должен был Виктор оказаться сексотом! Ведь она же сама его в толпе нашла!

В конце занятия она стянула свитер, выпрямилась, и не успел Виктор ахнуть, как через голову вслед за свитером слетела серая роллингстоуновская майка. Все как обещано… Грудь у нее была такая молодая, что стояла конусом. Майка была не «Роллинг Стоунз» — группы, а «Роллинг Стоун» — журнала. Это подумалось Виктору параллельно с основной мыслью. Даже не мыслью, а обмиранием.

«Ну и педант же я, — выругал он себя. — В такой момент…»

А потом, конечно, перестал рефлексировать.

Счастье началось, продолжалось и не портилось. Все время было — их собственное. В первый месяц, в ожидании Олимпиады. Следующий месяц оказался, как и ждалось, колготливым и подневольным. А июнь тек без внешнего надзора. На угловые провода они плевали. Нет, просто о них не думали. Напрасно, как показала жизнь. Что до родителей — Антония никогда не отчитывалась перед семейством. Все выверты итальянских семидесятых: и звонкий феминизм, и «открытые союзы», и равенство полов, и «Государство и анархия», и «О насилии» Ханны Арендт вперемешку с «Кросби, Стил, Нэш энд Янг», Леонардом Коэном, Джейн Фондой, Анджелой Дэвис и Руди Дучке — все это клокотало в ее юной голове вперемешку с острейшим, неподдельным счастьем начала взрослой жизни и полнейшего совпадения потенциалов, предпочтений, привычек, принципов, придурей и причуд.

— Это как мы с тобой понялись сразу, хотя ты притворился комсомольцем. Природу не обманешь.

— Да будь я и комсомольцем самым идейным, все равно попытался бы тебя обдурить. Или сам тебе сдаться. И попасть в твою сладкую темницу. Темница — Цвингер по-немецки. В твой бастион, в циммер, в цимес. Ты моя сахарная девочка.

— Ох, не надо про сахар. Я ведь внучка сахарозаводчика. Пожалуйста, не говори про сахар. Орудие оглупления масс, подчинения и властвования. Оружие правящих классов. Создание зависимости у плебса.

— Прямо как ты! Ты тоже орудие оглупления, подавления и властвования. И создания зависимости. Если я от тебя не буду откусывать по кусочку, погибну. Ну погоди, ну немножко, ну хоть лизнуть.

У Антонии семья связана с СССР с шестидесятых. И не просто с СССР, а даже с Киевом. Подумать, дедушка Антонии, приехав из Италии, по хрущевскому подряду переоборудовал именно ту самую кондитерскую фабрику, бывшую Карла Маркса, на Демеевке, где Лиора в тридцать пятом проходила преддипломную практику перед защитой.

— Тебе, бабуля, везло — с утра до вечера шоколад?

— Как вспомню, кошмар… Представь, я чуть было не убежала оттуда. На третий день велели сдать бактериологические анализы. Пришлось везти через полгорода на трамвае спичечный коробок с этим самым… Мне казалось, что на соседних скамейках принюхиваются и косятся на меня. Не знала, как доехать. Предпочла бы провалиться. Ну, в общем, меня приняли в конце концов пищевым инженером, невзирая на то что, как выяснилось, я являлась пассивным носителем палочек брюшного тифа. Возвратного, кстати. Такая была цена всей их гигиене и проверкам. Ну, ходила я на это шоколадное производство. Орехи еще казались привлекательными туда-сюда. Орехи входят в рецептуру многих видов шоколада. Но только не масло какао. Мы себе соленое завертывали из дому, носили на работу селедку.

Антония с хохотом подскочила:

— Да, точно, на сахарных заводах жирнющий запах патоки. Мой дед всегда-всегда брал на работу на обед бутерброды с анчоусами!

Тут от смеха им стало просто дурно, и они расковыряли банку шпрот. Но для Антонии «тухлые сардины» оказались совершенно, как выразился бы суровый российский классик, невподым. Даром что она обучалась на русистике. Съесть такое все-таки… И, чтоб девушку не вырвало, Вика поспешно заглотал остальные шпроты. После чего, прежде чем целоваться, ему было велено продезинфицировать рот.

— Как тебе, Тоша, вообще захотелось учить русский?

— А из протеста. Дедушка-то мой со своим сахарным заводом за три года выучил три слова: «ложка», «крыса» и «спасибо». Так я решила показать, как надо с русским обращаться. А тут еще на последнем году лицея… Мама умоляла, я согласилась поехать с ней в Милан на премьеру в «Ла Скала». Жалко стало старушку. Хочешь посмотреть, есть фото этого вечера, для смеху.

Антония вынула поляроид, на котором ее невозможно опознать. Маленькое черное платье, высокая прическа, мощный браслет и концертная сумочка. Парчовые туфли ручной работы. Мама рядом, наряд соответствующий, больше тридцати пяти этой маме не дашь, лицо перепуганное — ясно, рядом с подобной неуправляемой лолитой…

— Вот оно, твое бархатное бунтарство!

— Зря ты так, Витторио. Просто на один вечер по просьбе мамы. Ну чего ты. С утра я поехала к приятелям в своем обычном драном эскимо на старой панде «блю романтико».

— Понятно. Воплощение демократизма. Но ты говорила о русистике, при чем же к ней «Ла Скала»?

— А в «Ла Скала» была постановка «Годунова». Любимовская. Это и превратило любопытство во влюбленность. Кончила лицей и поступила на русистику.

— О! «Годунова» он сейчас и в Таганке ставит. В смысле, уже поставил. Но им запрещают, — сказал ей Вика и перевернулся на другой бок, подмяв Тошину подушку. Она ее выдернула. Пришлось показать, где раки зимуют. И заварушка и возня, и тиканье часов и звуки в коридоре, минута за минутой — так тек за часом час, и не кончался июньский бездонный день, потому что в июне не бывает закатов. И без заката наступила и протекла белесая несерьезная ночь. Не то усталость, не то голод наконец подействовали на двоих умалишенных. Они затихли, разглядывая через стеклянную стену рассветную Москву и обелиск у входа на ВДНХ.

— Я слышал смешную историю про этого «Годунова». Не московского, а миланского. Только я расскажу по-русски. Разберешь? Постарайся. Непонятные слова переведу. Ну вот, идет этот ваш миланский «Борис Годунов». Возле храма Василия Блаженного на сцене стоит ведро, и юродивый в него мочится… Спрашивают у помощника режиссера, откуда взялась эта новация. А тот: «В оригинале текста упоминается ведро. Зачем оно стоит у церкви?» Действительно, у Пушкина в оригинале написано: «То холодом пахнет, то вёдро». «Вёдро» — это из старинного словаря, значит — ясная погода, Тоша.

— Вот, вижу, и сегодня будет ведро.

— Вёдро. Нет, ты лучше с этим словом не усердствуй, когда будешь с туристами. Ладно. Так вот. Очевидцы рассказывали, Любимов приехал на спектакль. Как это ведро увидел, закричал — и сразу пустил петуха на самом трогательном месте. «Разбежится, вздрючится, грох кулаком о стол — и петух… Вся техника от этой беготни фонить начинала».

— Странно, я никаких петухов не помню в спектакле…

Когда раскрылся первоначальный кви про кво, Виктор, вздохнув, покаялся в своем статусе преподавателя, швейцарца и экс-парижанина. И они как могли все высчитали: и когда по каким улицам, не соприкоснувшись, прошли, прошелестели, не повернув головы кочан.

— Когда я кончил лицей, мы с ребятами в семьдесят восьмом съездили как раз в твой Турин… Как раз тогда, когда пилот, его звали вроде бы Буцци…

— Боцци.

— Боцци. Летал на планере над Турином, орел разбил колпак планера. И пилот боролся с ним в воздухе!

— Конечно! И задушил орла…

— Как Ганимед! То есть ну… ну в смысле — Ганимед тоже с орлом. Один мой друг смешной шансон сочинил на тему. Весь наш Аванш на гитарах играл.

— А интересно, пилот уписался со страху?

— Как Ганимед у Рембрандта, в Дрезденской галерее? Тебе тоже вспомнилось? У нас ассоциации одинаковые. Странно! Мне-то картинку эту показывали с раннего детства, со всеми дрезденскими репродукциями. А вот у тебя она почему в памяти всплыла?

— А потому что меня родители возили с какой-то профсоюзной экскурсией в ГДР. Водили в Дрезденскую галерею. Дрезден был не восстановлен, здания стояли черные, в расколотом черном черепе Мариенкирхе росли деревья.

— В каком году?

— В семидесятом. После войны прошло двадцать пять лет. Папа сказал — гэдээровцы нарочно не восстанавливают. Я запомнила это, а из всей галереи — «Ганимеда». Мне показалось неприлично, что голый малец на картине струйкой писал. Я стеснялась и не хотела на него смотреть. Родителям, чтоб они не подумали, что я стесняюсь, я закатила такой скандал против классического искусства, с такими ругательствами…

— А я ездил на экскурсию к тебе в Турин.

— Эти экскурсанты, кстати, тоже вечно справляли нужду, как Ганимеды, в кустиках перед нашим домом.

— А где в Турине был ваш дом?

— В Международном бюро труда, прямо на территории.

— Ой, это не бывшая Олимпийская деревня?

— Ну да, перестроенная для сотрудников международных организаций.

— Так мы же там и ночевали! И помню тот парк!

— Да уж, конечно. Туда селили обормотов по культурному обмену.

— Странно, что мы не столкнулись с тобой нос к носу…

— А вы ходили на волейбольную площадку? Там наши то играли, то сидели и курили. На низеньком парапете…

— Да я со спортом, Антония… По мне, хоть его не будь. Кроме футбола. Это ты, спортивная душа, на волейболах… олимпиадах…

— Вот окончится эта Олимпиада, взлечу, как Ганимед, и растворюсь.

— Я тебе растворюсь! Нет, никакого спорта в моем случае. Что ты! Ноль усилий, полный релакс. Экзамены сдали, лето чудесное впереди. Валялись на траве в парке Валентино, покуривали. А ты небось потела, гребла куда-нибудь на байдарке. Там по реке плыло их невесть сколько, и всюду школьницы. Я лежал под акацией и глядел на лодки. И как-то вдруг подумалось тогда, что классно бы отшвырнуть косяк, прыгнуть в воду и сдернуть в воду первую девочку с носа первой лодки!

— Мое место было именно на носу.

— Когда? В каком году? Постой, в котором году мы ездили на экскурсию на эту?

— Как я за тебя знать могу. Ты путаник, даже не знаешь, что и в каком году с тобой было.

— Да, я, бывает, путаю. Это еще не повод издеваться. Ах, ты, ты наглая! Проси пощады, или…

— Не попрошу. Ай, отпусти. Вот вдруг ты перепутаешь что-нибудь важное, и выйдет кошмарная неприятность. Ну, например, мы с тобой друг друга потеряем.

— Этого я тоже боюсь. Ну давай будем беречься. Не потеряемся. Я не перепутаю. Для начала я должен у тебя кусок уха откусить. Небольшой. Тогда я опознаю тебя, если окажусь без очков. По откушенному уху.

— А еще меня можно по чиханию опознать.

— Вот-вот.

— А что делать, если все-таки потеряемся?

— Ну, веревочкой обвяжемся. Или, как в сказке, сыпать кусочки сахара…

— Нет, я серьезно. Где мы встретимся, если не сможем встретиться?

— В центре ГУМа у фонтана!

— О, не надо, слишком ГУМ на тюрьму похож с этими галереями и мостиками. С меня уже и той, итальянской, тюрьмы хватило.

— Ха. Мне в голову не приходило. Действительно похож… Хорошо. Кроме шуток. Хочешь — условимся. В Милане в университете на славистике. В случае чего оставим там, что ли, записку, какое-нибудь сообщение друг для друга.

— Нет, лучше в Орте. На Святой горе. Там хотя бы не скучно ждать.

— На какой, на Лысой? Куда обычно ты летаешь на помеле?

— При чем тут Лысая. Называется Святая гора в Орте. Но она только называется Святая. А там не дьявольщина и не святость, там в основном партизанщина. В Орте было самое знаменитое Сопротивление в Пьемонте в последнюю мировую. Мы туда ездили на выступления ветеранов бригады Франки. Вот кто партизанить умел. Немцев лупили, приговоренных к казни спасали. Похитили дочку немецкого консула. Какие номера откалывали! Если учиться у кого-то, только у них.

— Да зачем нам учиться у кого-то. Мы и без них умеем все, что требуется нам с тобою. Надо только практиковаться. Начнем скорее. Иди сюда.

Стоял июль, по-украински липень. Липы цвели в близком к «Космосу» ботаническом гартене. Округа гудела от пчел. Антония вызнала от посольских знакомых, что в пригороде, полулегально, в каком-то ангаре по утрам торговали крестьяне дарами полей (продажа продовольствия с рук и вообще была запрещена, а в Олимпиаду-то!). Добралась туда на метро и приехала гордая, волоча корзинку красной и белой черешни. Попросила насыпать пополам. Да еще купила в магазине почти без очереди камамбер и черный хлеб. Какой французский (нормандский) обед получился для Викиного ублажения! Обещала на будущий день сочинить и капрезе из помидоров, сулугуни и кинзы. На этот раз уже в честь Италии.

Тонкие длинные руки, кисти в царапинах — бездомных котов к ветеринару опять таскала. Не хотела верить, что ветеринар их принимает, чтобы за деньги перепродавать в лаборатории для опытов. Ногти у Тоши не загибались внутрь, а вместо этого росли вперед и вверх, как пальцы у Сахара в пьесе Метерлинка. Отламывай и ешь.

— Как! Ты опять с этим сахаром? Если хочешь знать, сахарный дед, это мой настоящий классовый враг. Нечего ухмыляться. Нет, ну мне правда неприятно, Виктор. Ты бы лучше спросил о другом моем деде. Вот тот — настоящий народный экземпляр. Без попыток примазаться к буржуазии. Я им горжусь. Он крестьяном был. Сеял панику!

— Что сеял?

— Панику. Ну, panico. Не знаю, как у вас.

Прочесали технический словарь, благо у Виктора он для глоссариев лежал прямо в номере. Час от часу не легче — эксплуатируемый дед культивировал чумизу. Setaria italica subsp. Italica.

— Италика моя. Паника моя. Чумичка родная. Не верю я в твоих дурацких дедушек. Ты просто произошла из моего ребра. А я из твоего. Мы первые люди на земле.

— А про своих дедушек расскажи.

— Про одного я ничего не знаю. Я и отца не знаю.

— Что, вообще не знаешь? Как звали, знаешь?

— Да нет, знала только мама, а мама погибла в семьдесят третьем. А про дедика, маминого папу, ну… Однажды он кончил клеить макет декорации, позвал меня показать, хотел пообъяснять, как что устроено — консоли, лопатки, падуги, — а я вошел и по близорукости сразу на макет с размаху ступил. Так вот, он даже не орал на меня.

— Как ты, наверно, любил своего дедушку.

— Действительно. Не говори. Он доводил меня до громких рыданий.

— Чем?

— Сказками. Он сказки сочинял для меня каждый вечер. Но это я могу только по-русски. Так вот. Про заклятие Поган-девы. Или про выпь. Как выпь жила на болоте. Вот выпь хохочет на болоте, вот та-а-к!!! Хэх!!!

— Что, рехнулся? Виктор? Ты спятил? У меня пощупай, как сердце бьется. Ты меня застраховал! Сейчас дежурная застучит.

— Пощупать, где там у тебя сердце бьется, я даже очень могу…

— Ну не надо. Щекотно. Ну дежурная застучит. Лучше рассказывай, но не делай так больше.

— А что рассказывать. Выпь живет на болоте, а у нее в гнезде лежит камень златоискр. И за камнем, за камнем собирается в поход страшный граф Пузына Глазына…

— Пузына, это ты. Вот, вот и вот.

— Это не пузына, это мускулы. А ты глазына. Вот, вот и вот. А знаешь, что я думаю?

— А ты разве думаешь сейчас? По-моему, ты чем-то другим занят.

— Но я при этом думаю. Что хорошо бы вообще никогда из этой кровати не вылезать. Мы уже третий день в ней, или который? А у меня инструктаж. Надо бы показаться, а то убьют обязательно.

— Да и мне за бобинами съездить. У тебя тут только Джимми Хендрикс запиленный. А у меня есть такой здешний Высоцкий, знаешь его?

— Мама ставила, и тут мне кто-то из ребят ставил. Он блатной. Про блатных. Да ну его. Мои друзья предпочитают Галича.

— Ничего ты не понял в Высоцком. Я тебе его поставлю, привезу. Тогда поймешь, какой классный. Привезу еще Дженис Джоплин, Боба Дилана и последнего Де Грегори, «Аличе», ты в курсе?

— Да нет, в каком я курсе! Отстал от жизни. Я уже год живу как та выпь на болоте. Но не жалуюсь, потому что именно здесь водится моя любимая выпиха. Не запоминай, по-моему, нет такого слова. Встанем, я проверю по словарю.

— Встанем — так вставай. Когда я вернусь вечером, ты будешь уйденный?

— М-м… уйденный. Знаешь что, полиглоточка, давай я лучше сейчас к тебе перейду на твой итальянский.

Вика охнул и мотнул головой. Кто-то рядом шарахнулся. Это шарахнулась Люба, приступившая было уже к современной фазе одиссеи. Кажется, про Николая. Ну, Николай — это тот еще принц-консорт. Виктор слышал одну его фразу, к Любе обращенную. Услышал случайно, на смеси румынского с украинским, подняв в квартире Нати трубку параллельного телефона:

— Гляди, попадешься ты мне, как я выпивши, не знаю я, что я с тобой сделаю.

Голос удавленника. Дьявольская злоба стискивала этому типу горло.

У Николая, говорит Люба, транспортный бизнес.

Это означает, Виктору объяснять не надо, систему контрабандных перевозок всякого добра — соленых огурцов, незаконных иммигрантов, наркотиков, оружия, гречневой крупы. На продажу у метро «Молино Дорино». Там украинский, так называемый «русский» базар. Украинский, русский, кто в Италии различает их? Только лингвисты умеют распознавать по выговору.

Пора, значит, Виктору мягко, не поцарапаться, высвобождаться из ступора. Выходить из анфилад Мнемы. Пора ему покидать виллу Тартини в Орте, от которой в волглый дол к туманному озеру стекает вниз по горе разношерстный сад. За спиной, возле дома, у лужаек стриженой травы и водоемов с красными рыбками (края водоемов почему-то были облюбованы дикой земляникой) остаются гортензии, которые от сада, hortus, и взяли название. Как и сама Орта. Ниже по склону за порослями мальв — скользота, прошлогодние листья и уплощенные, вялые, неотличимые от какашек шишки. Бамбук сменяется шелковицами, падубами, розовыми магнолиями.

О, забудься, аллея вальяжных секвой, которым было четыреста лет и которые рухнули из-за смерча в тот сентябрь, когда по Орте слонялся и блуждал, надеясь отыскать свою милую, Виктор. Стволы тогда перегородили проходы, остановили жизнь в бурге. Их вывозили тягачами. Аллея стала пустошью. Навряд ли за прошедшую четверть века она сумела возродиться. Виктор воспринял гибель деревьев как провозвестие. Что, у меня от этих воспоминаний в носу защипало? Неужто слезы? Ничего себе… Да какие слезы, это простуда, милейший друг!

Иди, Виктор, из сада. Иди в лес, в тутошний лес. Окаймляющий дорогу на Мальпенсу. На дорогу охотно заезжают шоферы-дальнобойщики, а из былинного леса (каменный дуб, бук, граб) выплывают в ярких тряпках чернокожие проститутки. Гибель пейзажу. Хорошо еще, что одеяния жриц любви минимальны. Краски их одежд не фатально ранят зрение… Это раньше они в лесу обитали. А теперь непонятно кто. Надо думать, в основном трансвеститы из Бразилии или Любины незадачливые соплеменницы.

Вылезай, Виктор, из закоулков памяти, сделай милость. Вытащи себя, как тогда ты выдрал себя из России, поехав за Антонией. Подошел к киоску в аэропорту, обменял горсть неохотно принятых монет (которые счел загодя, чтоб от них избавиться) на сырые сигареты. Таща чемодан, бедром боднул немытую дверь. Она двинула Виктора в зад на возврате.

Навсегда сохранился под веками шереметьевский серый козырек. Ты и сейчас, не раскрывая глаз, его видишь!

Э, раскрыл, козырек не тот. Перед стеклянной стеной все ярко, солнце радует. Действие явно в Италии. Тоже аэропорт, но это Мальпенса-один. Люба что-то лепетнула приторно и вульгарновато. Виктор понял, пора платить, отворена дверца такси. В дверь заполз сигаретный дым от круглой урны с слоем серого песка, у которой докуривают последнюю сигарету приговоренные… Ну, не так мрачно — приговоренные к несколькочасовому воздержанию, всего-то и делов.

Таксист за машиной, чемоданы на земле, Люба цокает прочь на двенадцатисантиметровых шпильках, запинаясь о чемодановые колеса. И ее вырезает из кадра разворачивающийся битый с заляпанным номером фургон «дукато». Вроде того, который подвозил ее сегодня утром к Виктору.

Позвонил Мирей — нет связи с провайдером. Позвонил домой — никто не взял трубку. Надавил номер Наталии — занято.

Вика с трудом затащился в чекинное пространство под вереницы телетабло, волоча рюкзак и пару чемоданов, припадая на какое-то колесо, и почти удачно объехал грязного попрошайку, перекрывавшего собой проход в облаке гнилой воньцы. Как вдруг совершенно неожиданно лохмотник, уставив на Виктора взгляд, вытянул из-за спины пук бумаг. Всмотрелся. Взгляды их мучительно скрестились. Глядя с вниманием прямо в глаза Виктору, нищий кривил лицо и подергивал плечами. Снова нырял носом в бумагу. Собирает какие-то подписи? Оборванец вдруг, перескочив через шнуровую заграду, мертвой хваткой облапил Викторов чемодан, то есть Бэров.

Вор? Виктор отреагировал не сразу, замер. Не знал, как, кого звать на помощь. Напуганный интеллигент, как правило, не знает, с чего начинать кричать. Язык его липнет к нёбу. Глупо мечутся и прыгают в голове мозги. Разве так воруют, в присутствии меня? Но, впрочем, так и не попрошайничают. Что это? Новая форма нищенства? Нет свободной руки вынуть кошелек и откупиться от оборванца монетой. Вика неумело ногой отжал грязнулю. Перед лицом замаячила стопочка бумаг, которой размахивал жулик. На фронтальном листе его собственное, Викино, компьютерное изображение! Вот почему бродяга с вниманием на него смотрел.

Босяк сличал Викину личность с Викиной фотографией!

По-русски:

— Не выбрасывай, блядь, хорошенько прочитай.

Улепетывает из зала.

Вика, интеллигент, как стоял, так и стоит, закаменев. Никого не зовет и не жалуется.

Как, кто мог меня караулить, заранее знать, где и когда я пройду? И что это он мне в чемодан, в карман сунул?

Больше всего ужалил Вику верхний лист в руках оборванца. С Викиным портретом… С портретом? Никакого фото нет на верхнем листе! Плотно забитая машинопись. А где же фото? И машинопись! Нечто невиданное. Где же подобное можно сегодня найти! Кириллическая. Буквы не компьютерные. Классно они сымитировали. Вопросы-ответы, какой-то текст. Диалог.

Господи, так это же русская пьеса! И всего-то!

Ну, хохмачи. Шальной способ придумали. Субмитировать в агентство новый текст. Всучивают чью-то пьесу. Гримируют субмиссию под хеппенинг.

Надо будет все же листануть.

Кто это из знакомых изощрился? Ловко сработано. Не разронять бы листики. Скользят-то как.

Два чемодана, рюкзак. Теперь еще пук бумаг. А мне секьюрити проходить, расстегивать, разматывать, надевать заново. Куда бы бумаги положить?

Обратно в чемоданный карман!

Понятно, это не нищий, а ряженый.

Кто-то из обычных юморных знакомцев перед Франкфуртом выпендрежничает.

А может, это делают съемку для вечерней передачи «Кроме шуток». Вечером крутанут по телеку. По итальянскому? Или по какому телеку? Может, это кто-нибудь из русичей?

А пьеска эта — занудство, поди.

Чего и ждать от разыгрывателей.

Все-таки не стану выбрасывать. Погляжу.

Выну это дело из чемодана, возьму в самолет.

А выкинуть еще успею, конечно.

Слава богу, опус без труда свернулся в тугую трубку и затиснулся в боковую сетку до отказа заполненного рюкзака.

После всех оформлений, втаскиваний, прокатываний, пропихиваний, просветов Виктор порадовался, что все же не опоздал на рейс — и тут же получил традиционную новость на мониторе, что вылетом и не пахнет.

Что «флайт делэйд» и «ви ар сорри».

Сотрудник компании сказал: взлетную полосу очищают от улиток, наползли с лугов в аварийном количестве.

Японочка напротив на скамейке надела красивую, явно детскую пухлую куртку, надула подковку под шею, вытащила такую же пухлую муфту, опушенную мехом, и вымотала, прежде чем заправить в муфту руки, из каких-то пазух наушники, ткнула их в миниатюрные ушные раковинки, опустила налобную повязку на веки низко. Надула лунообразную подушку. Обутые в дутые снегоходы ножки поставила на сумку и, произведя все эти окукливания, в супераккуратной позе уснула. Интересно, как она узнает, что пора на посадку ей? Или чипы оповещения вшиты прямо в нее под гладкую кожицу?

Виктор сел и выдохнул. Вот в который уже раз он в полоне, аки Игорь князь.

До чего тяжелы аэропорты, особенно в последние пять лет, с их насупистой подозрительностью. Сбивают с толку, не дают понять, в какой ты части света. Стандартные черномраморные полировки полов. Одинаковые рекламные билборды. Кресла с придавленными к подлокотникам жвачками.

Аэропорты — места, где тебя не любят. Где тобою помыкают, всегда подозревают. Ринги унижения. Нещадные долгие проходы, с тем чтобы, если кто чего навредит, ему некуда было укрыться и охранникам было бы в два счета, нагоняя, схватить беглеца.

Аль-Каида добилась цели: испортила жизнь ровно сотне процентов из сотни. Предполагается, любой — злоумышленник. Ребята в аэропорту показывают, кто здесь командир. Засунь эту сумку в ту и развяжи шнурки, босой поэт. Пусть все увидят продравшийся носок и вросший ноготь. Окати мир пачулями перепотелой стельки. Выложи компьютер и шейный платок в нечистый кювет. Куртку снять, расстегнуть ремень, карманы навыворот. Неточно стал в начерченный след! Руки разводи, как вон то схематическое чучело. Не шевелись. Повернись. Щас мы ощупаем твои нежные части. И скажи спасибо, что не требуют развести ягодицы — это только неблагонадежных.

Все приказы лающие. Из-за вавилонского многоязычия в ходу не слова, а жесты. Знаки, междометия. Дай им волю, досмотрщики пасовали бы людей с проверки на проверку тычками. Пока что до этого не доходит, но… Их жесты грубы и авторитарны. Когда люди не обмениваются нюансированными языковыми высказываниями, между ними образуется голое меряние сил. Языки вылупились из зародышевого состояния и развились до чудного блеска, до сложности, до юмора и до поэзии, до Ремона Кено и Пастернака как раз затем, чтоб отношения преодолели голизну и силовые контакты облагородились. Язык — защита человеческого достоинства. Когда он не орудие поражения, само собой.

Вот отчего формалистическое искусство, отменившее конвенциональные коды, наливается грубой силой и так язвит.

Вокруг издательский бомонд. У нищей, простой кофейной стойки все-таки пахнет Италией. Все прильнули, как поросята к свиноматке.

На пластиковых креслицах миланский литературный круг.

Шелестят газетами, целуются, толкутся. В стендах книжной выставки итальянцы тоже будут отыскивать родные газеты, обниматься в задней комнате стенда «Мондадори», где оттиски свежей прессы покачиваются на скалках в подсобке вперемешку с сырами, ветчинами, колбасой, гроздичками винограда. Вожделенные, оставляющие копоть на пальцах оттиски «Коррьере делла Сера» и «Репубблики»! Островки Италии! Заглянешь случайно на бегу, втянешь носом родные запахи. Только ты-то чем будешь втягивать, Виктор? Нос-то, похоже, уже заложен? Накатался на скутере без куртки теплой? Висела же на крючке у входа…

Ладно, к «Репубблике» прикоснешься, измажешь пальцы, Антей, и опять ты свеж: вверх, вниз по книжному вавилону, несосчитанным зиккуратам.

Виктор тоже цапнул воскресный номер с лотка. Что сегодня интересного? Статья о методах экспертов. Отныне документы, книги исследуют на ДНК. Анализу поддается все, что имеет животную природу: рыбий клей, переплетная кожа. Вот какие теперь перспективы открыты.

Великорослый агент из Павии читает вслух то же самое, какие-то выдержки. Все вслушиваются в его бас.

— Вы подумайте: берете письма Розы Люксембург (она писала сто писем в день), делаете соскоб слюны с конвертов, расшифровываете ДНК и, опля, решаете наконец вопрос с загадочной дамой, залитой формалином, которая содержится в зале судебной медицины клиники «Шарите», и у нее удивительная репутация, будто она — заспиртованная Роза.

— А еще с помощью инсулина расщепили мороженый человеческий кал в каких-то пещерах и нашли, что кал мужской. То есть все изображения мамонтов нарисованы мужчинами.

— А может, это женщины рисовали, пока их мужья на горшке сидели?

— Смешно… А я читала, нашли слезы на письмах похищенного Моро. Проверили ДНК — точно он.

— Ну и что? И что нового узнал просвещенный мир? Что Моро в заключении до слез огорчался?

Начинается треп об экспертизах всего на свете. Что перестанут втюхивать издателям эти утомительные, уф, фальшивые дневники. Тут как раз намедни дневники Муссолини только что вышли с подзаголовком «не то настоящие, не то поддельные» прямо на обложке. А в паре с ними издательство (то же самое!) публикует книжку эксперта, утверждающего, что дневнички-то фальшак. Странная барочная комбинация в одном бокале, не правда ли.

Журчит и стелется треп, которому и подобает запруживать первый день. Ни в коем случае не выбалтывать главную франкфуртскую линию — не переторапливаться! Свою сенсацию все выхватят из ножен в золотой момент, как стилет.

Через голову Виктора зануда, талдычивший про слюни Розы, реагирует на слова соседа, Джеймса Дикси: впредь-де при высокобюджетных сделках будет проводиться экспертиза средневековых рукописей путем анализа ДНК.

Заладили про это ДНК…

— Пергамент — животный материал!

— Датировка и определение места создания рукописи всегда неточны. Сегодня судят по способу начертания букв и по диалектным особенностям. А эти признаки не стопроцентны. В будущем, с генетическим тестированием, все будет стопроцентно доказываться, ага.

— Да, но только в случаях, когда имеем дело с инкунабулами.

Народ обсел меня подкованный, однако не очень, хмыкнул Вика. Инкунабулы! А ведь могли бы и знать, что и ксилографические и типографические инкунабулы в те шестьдесят лет, когда они вообще создавались (до тысяча пятисотого, потому что все, что опубликовано позже этого года, не инкунабулы), печатались на бумаге, а вовсе не на шкурах…

Ты хочешь от них универсальной культуры, сказал он себе. Вика! Опомнись. Они же не университетские люди. И все они застрессованы, оверворкед, андерстаффед. Держат в памяти грозди имен, детали биографий, резюме. Авторское право распространяется в большинстве случаев на срок в семьдесят лет после смерти автора. Следовательно, объем профессиональной компетенции литературных агентов и издательских сотрудников… ну, словом, их обратная память… Лет около ста. Они и стараются держать в уме период с тысяча девятисотого года. Все, что происходило раньше, — для них палеолит.

Да и для тебя, при твоем бессистемном наборе чтений.

Раз уж речь зашла про экспертизы, кто-то цитирует в ответ свежепрочитанную историю: как всем известно из чудного фильма Марко Феррери, попав в засаду в Литл-Биг-Хорне — индейцы налетели со всех сторон, — в июне тысяча восемьсот семьдесят шестого года погиб Седьмой полк генерала Кастера. Никто из павших не был похоронен. Так вот, захлебывался рассказывающий, штука в том, что ныне археолог Дуглас Скотт изучил найденные кости и по составу рассортировал их. Потому что у них были разные диеты, и это позволило отличить, кто из них солдат, а кто офицер. У офицеров в пайке было больше мяса. Само собой, отсортировали и индейцев. Через полтораста годков восстановили точный ход злосчастной битвы, где какие трупы разлагались. Кое-какие останки еще там. Вычислили траектории пуль.

— Это я читал уже на каких-то реконструкторских сайтах.

— Думаю, не на реконструкторских, а у поисковиков, которые захоранивают.

— Кого?

— Ну как кого? Солдаты Второй мировой не все еще преданы земле. Есть специальные группы, проходят по лесам-полям с металлоискателями и заступами. Попутно находят, представьте себе, немало вещичек старых. На аукционах этого добра полно.

— Лингвистические экспертизы тоже нельзя недооценивать, — перебивают с кресла справа. — Сегодня в газете про работу с попугаем Черчилля, Чарли. Ему сто четыре года. Оксфордский акцент. Хотят понять, знал ли он планы хозяина.

Виктор вяло листает свою газету. Кругом галдят. Подчас забавно, хотя и глупо, слушать. Попугай Черчилля, впрочем, как сказано в той же самой статье, — поддельный. У Черчилля водилось что-то серенькое, а там у них пестрый ара. Хотя пернатое и впрямь заряжено матерными ругательствами в адрес Гитлера.

— Интервью с сотрудниками Диалектального центра в Беллинцоне. Лаборатория языковой экспертизы. Voice identification evidence.

Вот это да, подумал Виктор, еще один привет от Антонии через моря, через года… Как там она рассказывала про пластинку с голосами похитителей Моро? Кстати, про эту беллинцонскую лабораторию он слышал и от величавой Стеллы на пароходике в Белладжо. Она как раз после конгресса в этой Беллинцоне осталась на выходные на озере, и они провели прекрасный уикенд, и он ее развлекал, пересказывая своими словами солженицынский роман «В круге первом». Про шарашку, созданную ровно-таки для голосовых экспертиз. Ту, где Копелев работал. Стелле научная романтика дико нравилась. Она даже поглядела чуть менее мрачными глазами на Вику. Вот как надо общаться с интеллектуальными девушками.

Интересно, когда эта «Алиталия» собирается вылетать. Японка небось сотый сон досматривает. Ага, спасибо! Наконец изволили сообщить, как они решают мое время за меня. Еще два часа отсидки. Вылет через три часика. Бред. Но не ехать же в Милан. Час — дорога туда и час — обратно. Ну, Мирей! Вот если бы ты из Линате купила мне билет, я бы съездил домой и поспал чуть-чуть.

А на телефон Мирей ответит? Пусть компьютер сюда везет? А, отключена до сих пор. Интересное все же кино с Мирейкой получается.

Нечего делать, закрою глаза и попробую подремать, что ли, тут, в этом кресле, как японка. Есть два часа. Память уж, как вывела из глуби времен Антонию, память теперь не дает покоя! К любому поводу Антонию приплетает. И снова меня в Москву тащит. Черт с тобою, память. Вернее сказать, бог с тобой, давай тащи!

Весь первый год в Москве, еще до Тоши, Вика все равно уже был счастлив. Самостоятельность. Впервые зарабатывал. Работы с французским было много, особенно с начала восьмидесятого. Франция не активничала при бойкоте Олимпиады, как Германия, Англия и США, — ну, Франция и стала основным бизнес-партнером Советского Союза.

Виктор переводил под микрофон со сцены салона «Чародейка» образцово-показательные выступления парикмахера Жака Павье, золотыми ножницами филировавшего в паре с Долорес Кондрашовой «сэссуны» на пэтэушницах. Переводил спецификацию для крем-пудры «Жамэ», три пятьдесят, и для духов «Мажи Нуар» по восемьдесят рублей флакон (две месячные стипендии!).

— А вы посмотрите, у нас продаются и дешевле: «Балафр» и «Единственный мужчина». (Это так продавщицы интерпретировали название духов One Man Show.)

В университете и того лучше. Его быстро взяли в дружеский круг. Вечера превратились в посиделки с гитарой и разговорами. Кружилась голова от алкоголя и от неистового побратимства.

После занятий, топая к метро, вся орава вныривала в какую попало очередь («Колбасу дают? Вареную? Нет? Курицу? А чью? Венгерскую?»). Саднили руки от авосек, там блямкали закупленные в гастрономе на Смоленской многочисленные бутылки водки и для девушек портвейн. (Если не «Ркацители», «Эрети», «Токаи». По большому везению — «Цоликаури».) Они с гомоном везли эту выпивку на метро, зная, что в очередной чьей-то квартире уехавшие вперед девушки уже на скорую руку варганят бутерброды со шпротным паштетом, винегрет, картошку и сельдь — и тут же человек пять, сблизив головы, листают альманах «Метрополь», вышедший только что в «Ардисе».

— А ведь это моей матушки «Ардис»! — расхвастался Виктор.

Окружающие окаменели.

— Да, да. У вас что-нибудь раннее есть? Глядите, вот аннотация сзади: «Русские рукописи обнаруживают все новые качества. Булгаков определил их жароустойчивость. Теперь выясняется, что они могут перелетать государственные границы. Трудно, но летят. Как цапли». Видите, это моя мама, Л. Зиман, туда поместила!

Теперь они Вику боготворили, а Вика боготворил каждую минуту этой дружбы, в том числе и долгую тряску в метро с разговорами. Сквозь жесткий грохот подземки он столько всего узнавал! Не доставила удовольствия только первая поездка, когда он потерялся. Таща поклажу, на миг замер, впялился в мускулистые скульптуры Манизера на «Площади Революции». Представители трудовой интеллигенции, спортсмен и спортсменка, мать, инструментальщик, бригадир вот уже более сорока лет пребывали там в напряженных позах.

— Или сидят, или на коленях стоят, как весь советский народ, — сострил Андрей, когда вернулся за Викой. Виктор-то рассчитывал, что компания подождет его. Однако толпа унесла всех в поезд, и про Вику вспомнили через несколько станций, то есть определенно вспомнили про бутылки. Андрей с Мариной, самые сообразительные, догадались, где Виктор залип.

— Не иначе как бронзовый петух на Революции заворожил его.

— Ну чего там смотреть, Виктор? — наорали, воротившись обратно всем колхозом.

Снова ринулись в вагон. Снова он рисковал отстать. Гремели какие-то объявления. Он думал — вот-вот научится улавливать. Но звуки из громкоговорителей были нечленораздельны и непостижимы. Объявления были всюду. Приколоченные к стенам афиши. Изречения, высеченные на века. Тексты, выяснялось, работали как орнамент. Толпа без напутствий знала, куда идти. Двигались полчищами. Замешкаешься — растопчут. Особенно страшно бывало Вике в местах сужений, где царствовало право опыта и силы. Пулеметные стволы, ленты, автоматы, патроны и пушки переплетались и торчали из фризов и капителей. Малиновый кварцит Мавзолея был на «Бауманской» фоном для статуи знаменосца с ППШ, красноармейца в зимнем маскировочном халате с ППШ, партизанки с гранатой и писателя с книгой. Украшения были до того многозначны, требовали такого понимания символики, что Вика бесился: никто из аборигенов не умел ничего ему растолковать.

«Знаешь, что еще удивляет? — писал он Ульриху. — Несобранность московской жизни, вязкость, растянутость планов — и зачем-то дикая быстрота метро. Мчишься, вываля язык, на сумасшедшей скорости под землей. Добегаешь, толпу прорезываешь. И все это чтобы затиснуться в чей-нибудь кухонный угол перед емкостью с коричневой водицей и сидеть часы, дни. Цедить слова, цедить водицу, усахаривать, подслащивать. Подогревать и доливать. И это в каждом учреждении, в квартирах. В любое время. Вечный чай».

«Уклад упрочивался веками, а метро возникло вчера, — из Ульрихова ответа. — Москва точнее соответствовала самой себе в тридцатые, когда я там жил. Но уже на моих глазах метро меняло логику старого пространства. Город становился как вывернутая перчатка с застрявшими пальцами».

«Да, и Москва, и другие города, — соглашался Вика, — теперь воспринимаются с точки зрения вылезших кротов. Вынырнешь — перед тобою черный ход, какая-то будка, градостроительная задница, новый под землю лаз. Города-то строились, чтобы к ним подплывали медленно, оглядывали впервые с воды. Или с въездной трассы. Неудивительно, что в Москве разобрали Триумфальную арку. Из Петербурга по Ленинградке в этот город ведь не въезжают уже».

Все бы было ничего, но холод, конечно… В первую же метель попытка пройтись под снегом с зонтиком вызвала у окружающих такой хохот, что он в Москве отказался от зонта, как уважающий себя британец от пальто. Хотя никто и до сих пор не объяснил ему, кому мешает, если человек в метель отгородится чем-нибудь от ледяной крупы.

Его кое-как экипировали, хотя и ругали, что не привез нормальной амуниции, а в «Мосодежде» купить ничего нельзя. Но Виктор выискал в «Военторге» треух и бушлат, и теперь на него косились другие преподаватели: экзотика? Бравада?

Все равно Виктор коченел, особенно руки и ноги. Пятнадцатиминутный проход от Главного здания до Первого корпуса меж голубых елей давался ему как Роберту Скотту полюс. Разве что без пони. Да пони по этим тропам санки бы не протащили. На дороги и тротуары, не жалея, власти Москвы сыпали какую-то анафемскую смесь. К вечеру жгучий раствор пропитывал обувь. Виктор держался святым духом и сильной волей. Руки были в кровавых трещинах. Он их мазал глицерином, маниакально натягивал перчатки. Даже в закрытых помещениях, в метро. Простуды были непроходящими и гомерическими. Сопли, разъедавшие кожу у носа, — зелеными и желтыми. Платков бумажных в СССР не водилось, а с тканевыми, после того как он их извозюкивал (за пять минут), неизвестно было что делать. Доброжелатели — в основном родители и бабушки студентов — как умели лечили Вику. И хреном с лимоном, и дегтем с маслом, и луковыми обертываньями, и медом со ржаной мукой.

— А может, вы побывали в доме, где перьевые?

— Как — перьевые?

— Клещи.

— Я не понимаю…

— Ну птица какая-нибудь где в доме живет? Может быть, это аллергия у вас?

В студенческой поликлинике МГУ вообще-то был специалист по ухо-горло-носу. Все удерживали Вику от визита к нему. Считалось, что слушать традиционного врача — последнее дело.

— В общем, если ты уж записался, Витя, на вторник к лору, хорошо, что подготовленный пойдешь, подкрепленный нашими советами. Лор тебе насоветует совсем другое по поводу ОКВДП. Так ты смотри. Главное, чтоб не попадала в организм вредная энергетика.

В эту же зиму одна из студенток повезла его на могилу Пастернака. Но не судилось. Не прогулялся он ни по березняку, ни под мачтовыми соснами мимо резиденции патриарха и литфондовских дач, вдоль тына дачи Левкаса, на Неясную поляну. Их ссадили. Хотя они вели себя ниже травы. Тише воды, на порезанных, отполированных сотнями задов брусчатых сиденьях в электричке. Не говорили ни слова. И тем не менее за две остановки до Переделкина — контролер уже прошел, — когда перевели дух и расслабились, с задней скамьи встали двое. Двое в штатском. Обыкновенные хмурые мужики. Встали, предъявили удостоверения. Иностранец? Знаете, за черту Москвы запрещается? Потащили в отделение в Мичуринце. Долго что-то писали. Мрачно стояли на перроне, пока Виктор с Мариной не погрузились в обратную электричку. И потом, как выяснилось, Марину вызвали и очень недвусмысленно объяснили… она не захотела рассказывать Виктору, что именно объясняли. Но сказала: новых попыток лучше, наверное, не предпринимать.

Все твердили, что зима восьмидесятого как раз теплая. Что рекордно морозной была предыдущая. В ту-то-де на лету умирали птицы, облезала краска с трамваев (с троллейбусов почему-то не облезала), и караул перед Мавзолеем Ленина сменялся каждые пятнадцать минут. Ульрих бесился, читая в письмах жалобы Виктора:

— Ты не равняй, Вика, ничтожные твои градусы с холодрыгами на лесоповале.

Ну а Вике и их хватало. Весь русский сезон, с октября по апрель, ныло во лбу и в груди. Это сжимались капилляры и сосуды, реагируя на стужу. Низкое солнце высветляло дорожки меж глазурованными снежными надолбами. От Главного здания университета к реке стелились под сугробами просторы опытных посадок, принимая на высоком берегу напор летящих вспять, к высотному зданию, вихрей. На неаппетитном снегу перекрещивались лыжни, желтела собачья моча. Снегири, крякая, дербанили клювами рябину. Непривычные вопли ворон уже не так, как поначалу, пугали Виктора, но по-прежнему поражали его слух.

Пришел март с обещанием пощады. Снег чернел, тротуары волной захлестнула грязь. Углубились промоины между ветхими сугробами. Бродячие собаки лежали на оттаявших участках газонов, где под землей шли теплотрассы. Оголились обклеенные размокшими объявлениями столбы. В основном обмены квартир, но еще и обмены вещами. И вот! Пешеходы без шапок. Неужели и Виктор отважится снять треух?

Подумал, что даже, вероятно, рискнет выйти в полуботинках. А студентки, глянь, приходят в туфельках в университет! И на улице женщины сплошь в туфлях, и это не снится.

— А можно с вами?

— Когда, куда?

— Двадцать второго апреля. Интересно, какой этот ленинский субботник.

— С ума сошел, Виктор, зачем? Это только советских граждан гоняют убирать город к юбилею Ленина.

Виктор упрямо вышел спозаранку со всеми строиться перед общежитием. Доехали на автобусах до какого-то разбитого и перестроенного монастыря, который, похоже, должен был к Олимпиаде превратиться в Исторический музей. Виктор попал в вакханалию — озирался, не мог опомниться. В парке разводили костры. Жгли старые листья, бумажки. Все это без пожарного надзора. Лысые газоны скребли граблями, терли щетками крошащиеся терема. Виктор думал: вот, тут запрещена Пасха, и все же Москва справляет языческое свято весны, прощания с зимой. Приход Озириса, очищение. Костры — аналог сжигания чучела, ворошил он свой культурный запас. Как бы только поливные изразцы не полопались.

— Да о чем ты волнуешься. Нашел святое место. Это очень неприятное место. Тут московская гауптвахта. Она всегда тут была. На ней в свое время сидел даже Герцен.

— Да вы чего, скажем ему уж до конца. Имей в виду, Виктор, тут даже и Берия сидел.

От возвышенных дум и молодого воздуха настроение поначалу было, можно сказать, упоенное. Но потом подпортилось. Хотя Вику и не шпыняли, как окружающих, не нудили нагибаться за окурками, но на его друзей орали какие-то мужланы. На субботник пригнали и роты из размещавшихся в монастыре казарм, из-за забора, выходившего на Волочаевскую, а также непонятных мятых людей. Это оказались заключенные, отбывавшие пятнадцать суток. Торопясь и огибая толпу, махавшую метлами и совками, прохожие явно не задумывались, кто студент, а кто арестант среди тех, кто копается пальцами в щелях булыжников.

Утренняя приподнятость держалась недолго. Оркестр, сыгравший несколько маршей, побрел в другой район.

В Италии, думал Вика, к уборке тротуаров приговаривали евреев, чтобы их унизить. А во Франции, наоборот, сам видел — булыжники выворачивали из мостовой, чтобы их метнуть.

Чем плотнее Виктор срастался с их жизнью, тем отчетливей видел, сколько вверстано туда разновидностей насилия над личностью. Военная кафедра с марш-бросками. Субботники. А картошка, о которой его никто не предупредил! В сентябре, когда пустили горячую воду, в университете не оказалось студентов. Двери аудиторий стояли неотпертые.

— Да картошка в сентябре же, — пожала плечами матрона в деканате. — Всех угнали на сельхозработы. Вас не известили, выходит? Полагали, вы это знать должны!

Оказалось, в сентябре студиозусов принудительно отсылают на месяц в сельскую местность. Дергать под дождем овощи, месить мокрый грунт.

— А крестьяне? То есть колхозники?

— Да не справляются! Их там на пальцах и обчелся! Какие крестьяне в наш век. Все в города отъехали. Урожай гниет.

Конечно, вольная на природе жизнь в восемнадцать лет — отчасти праздник. Однако условия быта и климата, толковали друзья в три голоса Вике, таковы, что девушки часто возвращаются с циститом и застуженными придатками. Холодно, мыться негде. Сортиры — дырки в деревянном насесте. Что-то почти гулаговское мерещится в этой подневольности, хотя, конечно, разведенное розовой водой. Там, в деревне, говорили студенты Виктору, в почтовых отделениях сплошь и рядом служащие не позволяют звонить домой родителям и не принимают телеграммы.

— Но эта жизнь — еще ничего по сравнению с трехмесячным сбором хлопка под солнцем, как у студентов в Азии, — подытожили хором. — И есть, конечно, польза, что нарождаются потом в июне «картофельные дети».

Изрядно отравляли людям жизнь и невыполнимые нормы физкультурных зачетов. Освобождались от этих фараоновых напастей только по здоровью. У половины курса имелся диагноз «вегетососудистая дистония», о котором Вика отроду не слыхал. С «ослабленными» занималась Маргарита Борисовна Евлович, «баба Рита», старуха с малиновыми кудерьками, способная в семьдесят пять лет садиться на шпагат и стоять на голове, в шапочке-конькобежке с остреньким мефистофельским выступом. Она выводила «ослабленных» на площадку перед Вторым корпусом и терзала их поклонами и приседаниями. Надо было бесконечно прыгать и махать руками в ритме: «Веселей, моряк, делай так, делай так!»

А идейное истязание, комсомол! Обанкротившаяся разновидность скаутства, от которой оставалась формальная оболочка. Плати взносы, отсиживай собрания, отвечай, как перед сфинксом: первый секретарь комсомола? Тяжельников. Денежные знаки Народной Социалистической Республики Албании? Леки и киндарки!

Но не об этих банальных злополучиях думали и говорили новые друзья Вики, а, конечно, об ошарашившем всех нападении на Афганистан и соответственно — о бойкоте Олимпиады. А также о самороспуске «Секс Пистолз», о недоступном новом кино, о том, что рухнули в течение одного года, как дьявольское наваждение, диктатуры людоедов: Пола Пота и Иди Амина. В подтексте: наш ли теперь черед? Говорили и о лекции Романа Якобсона, посетившего СССР после шестидесяти четырех лет изгнания. Он уже приезжал, но скромней, чем теперь. Вика вдруг прочувствовал, что такое обожествление. Давка во Второй поточной Первого гуманитарного корпуса. Лотман сидел на чьих-то молодых коленях. Бородатые профессора, чтоб не упасть, хватались за скользкую лысину Ленина, чья белокаменная голова на шее-столпе осеняла председательский стол.

И был какой-то безумный Новый год с непостижимым для Виктора тасованием лошадей и драконов. Радостно прощались с Желтой козой.

— Ну что тут не понимать, Виктор, у вас в Швейцарии наверняка то же самое. Как можно не знать китайский календарь!

А Виктор впервые слышал про китайский календарь. Однако смолчал и со всеми рвал зубами куриную ляжку в четыре ночи и стойко дожидался, не укладываясь, пока пустят метро. Тянулось безразмерное время: оливье и «Ирония судьбы», югославская ветчина из банки, сервелат из Финляндии, «Голубой огонек» и «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады». Виктора так напичкали шипучим вином и чачей, и его выворачивало так, что многое прошло мимо — выпрыгивание бородатого толстяка в окно с благополучным приземлением на подъездный козырек и вынос тем же жирным бедокуром трехпудового дубового кресла, изрезанного и исписанного чьими-то номерами. Вообще-то это кресло сорок лет стояло под эбонитовым телефонным аппаратом, пригвожденным в коммуналке. Но не судьба оказалась креслу там дожить. Толстяк, по рассказам, поднял кресло и отправился с ним с третьего этажа на морозную улочку, и где-то прислонил к облезлой переборке в проходном дворе под кривой московской липой.

— Ну вот ты объясни, что тебе наше кресло сделало? За что ты его выбросил? Его и поднять-то нельзя в одиночку.

— Да я не со зла. Просто захотелось прогуляться. В случае чего — с комфортом присесть.

Однако утром второго января, когда вернувшиеся родители бросились искать свое добро, в дворике уже грохотали экскаваторы, и с похмельной агрессивностью летала баба, и вовсю шел снос домов, чтобы успеть к началу Олимпиады обустроить прекрасный столичный сквер.

Сколько даров от пышного спортивного праздника советской столице! А уж Викочке!

Он Антонию получил.

…В июне и первой половине июля, до начала олимпиадных действий, еще не расстреливали облака. Не заливали рукотворным потопом Смоленскую и Псковскую области. Еще не сдали приемочной комиссии Олимпийскую деревню в Никулине и громадную гостиницу в Измайлове, где были корпуса «Альфа», «Бета», «Вега», «Гамма», «Дельта», причем никого не смутило, что буквы «вега» в греческом алфавите нет. Еще не наводнили Москву, по приказанию отвечавшего за безопасность генерала армии Чебрикова, десятерным поголовьем милиции. Еще не привозили в мягком автобусе известных воров в законе — двадцать криминальных вожаков Москвы — на расширенное совещание лично со Щелоковым и Чурбановым.

Еще только наращивали мощности, набирались сил. В ожидании, пока начнется настоящая беготня, всех переводчиков заперли в «Космосе», и кто чем, а они с Антонией двое с великой пользой занимались весь этот месяц друг другом.

И кстати, время от времени русским языком. В промежутках.

— А это вовсе не удивительно. Потому что русскость у меня в душе. И русское имя Тоша.

— Да это же имя мы тебе сейчас придумали, Тоша.

— Ну а Антонией назвали меня не случайно. Жаль, не спросив. Спросили бы — я бы сказала: Ларой.

— Как, тебе больше нравится Лара?

— Да, но и Тоша. Мне все имена нравятся в «Живаго»!

Это она, конечно, о фильме «Живаго», не о романе же. Вспоминала, как вся их компания в кино, надрывая глотку, вопила, видя Джулию Кристи, уходящую от трамвая, в котором задыхается Омар Шариф: «Обернись! Обернись же, идиотина!»

— К слову о Ларе. Ну или почти. К слову о Лере. Знаешь, Тоша, это очень важное в моей жизни имя. Бабушку мою так зовут. Мы с тобой поедем к Лере. С тобой вместе. А вот маму мою звали, как раз к теме об именах — удивительно, правда? — итальянским именем. Лючия. Лючия — «светлая». А бабушкино имя Лиора — «мне свет». И дед мой любил называть себя «человеком света и в мирной жизни и на фронте». В театре он работал светорежиссером, а на войне светомаскировщиком.

— Ты говорил, он картины в Дрездене искал.

— Ну, не всегда искал. Картины — в мае сорок пятого. Я тебе расскажу во всех подробностях. А вот как кончится Олимпиада, поедем вместе мы с тобой к Лере… Вообще, когда мы переселимся жить в Швейцарию, ты согласна?

— Насчет чего?

— Насчет Леры, что пусть она едет с нами? Европу посмотрит. За деда. Он так и не увидел. Пусть же Лерочка увидит хоть одним глазом. Она в какой-то странной отключке была, когда я навещал ее. А потом побеседовала-побеседовала и сделалась почти нормальной. Ее состояние зависит от меня. Париж ее оживит, Венеция, Рим!

— Хорошо, у нас с тобой вся жизнь впереди…

— …которую мы проведем в Италии, в Швейцарии. Где получится.

— …я думаю, получится вот в такой кровати.

С кроватью они расставались редко. Лишь для чего-то особенного. На второй неделе Антония повела его смотреть «особенное», повела к своей «подшефной» — маленькой старой женщине, дружившей исключительно с итальянцами. Констанция была совершенно кукольная, с китайским личиком, живая нецке. В валенках. У нее в любую погоду зябли ноги. Последствия лагерного ознобления.

В конце двадцатых годов куколка была еще женщиной, и тогда она имела такого же карманного размера мужа, журналиста, и вдобавок какого-то микроскопического, вообразил Виктор, сынка: тот родился на свет, следует полагать, сразу с лупой на цепочке. В те времена муж Констанции работал в корпункте РОСТА, а потом ТАСС в Италии. Жили они в Риме, и в малюсеньких ушах у них звенели воскресные ватиканские колокола, глушившие вой муссолиниевских толп. Обитая в Париоли, по вечерам они дружно читали Маркса, в которого свято верили, и нового для себя Грамши, и все крепче уверялись в преимуществах советской системы, потому что посмотрели фильм «Цирк». А прямых у них впечатлений не было. В СССР они не ездили. Итальянизировались в мелочах и узнали на опыте, что младенчика можно вскармливать шпинатом и пармезаном, заправленными оливковым маслом, если у матери не хватает молока. Благодаря апулийскому олею, тосканскому вину и римскому солнцу мальчик вымахал гораздо крупнее своих родителей-заморышей. Они вернулись семьей в СССР в тридцать седьмом по вызову министерства, через пятнадцать лет после начала итальянского пребывания. Мужа взяли сразу, на вокзале. После расстрела мужа Констанция отсидела десять лет в лагере для жен изменников родины — АЛЖИР. По этому поводу отзывалась сурово:

— Не знаю, какое уж нарушение социалистической законности вы находите… Нам, женам, полагалось десять лет, вот десять лет мы и отсидели. Я не жалуюсь. Другое дело, что они не дали себе труда, например, меня известить о гибели сына, которого убили на фронте, когда ему не было девятнадцати. По закону мне полагалось извещение о смерти ребенка. А они не соизволили прислать. А вообще, жизнь шла и в лагере. Правда, почему-то отобрали у меня Маркса, конспекты. Но я многое помнила наизусть и читала лекции по марксизму солагерницам. Не все внимательно меня слушали, должна признать. Такие, как Гися, — да, да, ты, Гися! — нигилистки, не понимали значения его мощной мысли. Ты помнишь, как мы ссорились, спорили до крика!

Одна из лучших подруг-старух была задиристее других, вольтерьянка и воительница. Она негодовала и на Ленина, и на Маркса, а Констанция была и осталась убежденной коммунисткой.

Из схватки с этой Гисей Констанция выбиралась, как правило, в царапинах.

Констанция в портках, Гися в синем потерханном платье с гипюровой гесткой. Констанция писала очерки об Италии по старой памяти и по новым книгам, которые ей таскали пачками итальянские журналисты; Гися перепечатывала, редактировала и доводила до ума цитаты на иностранных языках. Констанция обожала сигареты в цветных коробках, на импортные пачки любовалась, как на Рафаэля. Гися, с букольками, признавала только «Беломор». Антония, вытащив свой пестрый кисет, бумажку тоненькую, итальянские фильтры, набила и одной и другой козьи ножки, да еще с травкой; старушки с благодарностью приняли и сладко затянулись. Обе держали курево по-блатному, защемляя двумя пальцами и повернув вниз.

Гися, в кудерьках, в сентябре сорок второго спасла Сорок седьмую армию Черноморской группы войск в Новороссийске, когда она была военной переводчицей на Кавказе. Она работала в ближней разведке — высший риск среди военных профессий. И вот в момент, когда Семнадцатая армия фрицев, захватив весь Новороссийск, дралась за его восточную окраину, а русская Сорок седьмая уже готова была сдаваться в плен, настолько была измотана непрерывными атаками и истратила боеприпасы, тогда Гися проползла через нейтральную полосу и на фашистской территории подключилась к их проводу. И в такой удачный момент, что подслушала: для немцев это последняя атака, у них тоже кончаются силы, они пытаются в последний раз, а не получится — отступят. Чуть не налетев на гитлеровских связистов, спасла какая-то канава, Гися докатилась кубарем в расположение и доложила слышанное командованию. Это приказом передали войскам: только один бой остается выдержать. Выдержали.

Села Гися после войны как террористка, участница мирового еврейского заговора.

Ради Виктора с Антонией старушки метали на стол все. Отнекиваться было нетактично: прибивавшиеся к трапезе гости, многие бывшие лагерники, с вожделением взирали на эти блага. Вареная картошка, капуста, соленые огурцы и маринованные помидоры. Констанция подала на блюдце творожнички несъедобные. А Гися принесла к чаю булочку для диабетиков и нарезала на много ломтей. По числу присутствующих.

Чай, чай, бесконечное доливание кипятка в спитую заварку — не чифирить же приходят. Антония вынула из сумки шесть чашек в подарок. Констанция раскричалась:

— Нелепая расточительность! Моя смерть не за горами, а вы тут целый обзавод!

Итальянский язык у нее был немножко детский, но четкий и правильный.

— А потому что надоело чай по очереди пить у вас, — безмятежно парировала Антония.

Звонок в двери, в однокомнатной квартире уже не было места, все новые соседи заявлялись «на итальянцев», вытрясали из кулечков твердые пряники, вроде пуговиц от мужской куртки.

— Что здесь, все соседи социально близкие?

— Так это писательский кооператив, — спокойно ответила Констанция.

И Виктор тут вспомнил, как и в домах творчества судачили, что вот-де строится в Москве кооператив «Аэропорт», и как мечтали Сима с Плетнёвым: туда бы переехать, перенестись, переселиться поближе к «Новому миру», к Твардовскому, к издательствам, к театрам, вырваться из душной провинции…

Вместо тарелок у Констанции использовались железные миски. Хозяйка норовила подложить к недоеденному кусочку рыбы в миску зазевавшемуся гостю кремовый торт. Нипочем не позволяла Антонии и Виктору раздать салфетки. Кому надо, пусть берет, кто не привык — незачем зря поганить бумагу.

В раковине в кухне на дне прела склизкая кучерявая заварка. Виктор думал, что именно там самозарождался страшный зверь-гриб-чага, которого потом отселяли на подоконник в трехлитровой банке, холили и берегли, как в следующую эпоху — тамагочи.

— Когда у меня в доме нет ничего, все равно есть замороженная треска для кошки, — гордо сказала Констанция, видимо готовя шутку. — И мной она тоже излюблена. Это я из словаря Даля. «Тухлица. Излюбленная крестьянами вонючая рыба».

Однако пару раз в месяц, как понял Виктор, наведывались итальянцы, из консульства и посольства, взявшие над Констанцией шефство. Плюхали на стол пакеты, там — пластиковые упаковки брезаолы, красное вино, торрони и пармезан. Причем с запасом, чтобы и гостям хватило, и хозяйке бы впрок осталось. Вместе с заграничным полиэтиленовым пакетом.

После первого или второго тоста, произнесенного лысым соседом-острословом: «Да здравствует все то, благодаря чему мы несмотря ни на что!» — как-то неожиданно, зацепившись языками, общество тронуло щекотливые темы, причем Виктор с Антонией оказались под перекрестным огнем. На них набросились и гости, и обе старухи, с первой же секунды стакнувшиеся на почве общего возмущения европейскими левыми.

Виктор пытался осторожно ссылаться на те факты, в знании которых они с Тошей явно были тверже, чем эти гости и эти старухи.

— Ну да, у нас на Западе в моде и в приличии левизна. А у вас в России, как ни кинь, от большевизма и уходить некуда. Все остальное было и будет кошмарнее. Думаете, предпочтительнее православие? Почвенничество? Или вообще монархия? Привлекательнее всего, если не говорить о перегибах, наследники просветителей. Большевики ваши эти вот как раз вот.

Местные советские, то есть антисоветские, участники спора цеплялись за полуфразу «если не говорить о перегибах»:

— Как же вы смеете так походя пробалтывать весь ужас, пыточную машину! Вы там, на Западе, не знаете ничего и даже знать не хотите!

Гися в паричке, привыкшая спорить квалифицированно, вытаскивала из ридикюля затрепанные выписки из ленинских документов.

— Вы вчитайтесь, хотя бы раз в жизни разберитесь в источниках. «Расстреливать заговорщиков и колеблющихся, никого не спрашивая и не допуская идиотской волокиты». Вот вам ваш Ленин!

— Заметьте, Антония и Виктор, что Сталина мы пока что даже не коснулись, — вставляла Констанция, персональной ненавистью ненавидевшая Сталина за извращение идей Ленина и Маркса.

Тут Гися махала на нее кулачонками и снова посягала на самое святое:

— Сталин плох, а Ленин свят у тебя, Констанция! Как не совестно! Вот что писал Ленин в Пензенскую губернию, вот тут у меня: «Образец надо дать, повесить (непременно повесить, чтобы народ видел) не меньше ста заведомых богатеев, кровопийц. Отнять у них весь хлеб. Назначить заложников. Сделать так, чтобы на сотни верст кругом народ видел, трепетал. Телеграфируйте получение и исполнение». И еще постскриптум: «Найдите людей потверже».

Виктор чувствовал, что и они правы, и он тоже не неправ. Он вытягивал шею, снимал и тер очки, напрягался и лоб морщил. Выдающиеся уши шевелились, и Антония прыскала и показывала пальцами на него, а ему становилось дурно, и гудело в голове от умственного усилия и желания разобраться. Принципиально. Его мама потеряла жизнь, пойдя наперерез советской системе. Но у него-то самого в лицее, как и у остальных друзей его, героем был Че.

— Понимаете, Виктор прав, Че Гевара нашему поколению как бекон.

— Ветчина?

— Да нет. Ну как это по-русски сказать, свет на море…

— А, beacon! По-английски «бикен», по-русски «бакен», а в твоем случае, Тошенька, ты имеешь в виду «путеводная звезда», — встревал заботливый Вика.

Гися снова не выдерживала:

— Что вы такое говорите! Этот Гевара — обыкновенный бандит, фанатик, а вы, мальчишки и девчонки, просто ошалели от дурацких лозунгов, от наркотиков. Ваш Сартр идиот и подлец. Ромен Роллан и Фейхтвангер умилялись нашим палачам. Как можно говорить о революции после того, что тут у нас было? Все революции преступны!

— Но позвольте, — задыхалась Антония. — Вы не верите вашим газетам, когда они пишут о Западе или о вашей стране. Почему же вы им верите, когда они врут о Китае? Я в Китае была, ездила с отцом. Разговаривала со студентами и с рабочими.

Только бы Мао не припутала, всполошился Вика. Вспомнил тут же, что Антония, кажется, даже китайский пыталась учить в лицейские времена.

— Говорила с китайскими товарищами. Есть в них и скрытность, и жестокость, но система у них совершенно иная, чем ваша. В Китае впервые за сотни лет избавились от голода, нет нищеты… Вы воспитаны в сталинской школе нетерпимости. Бросаетесь из одной крайности в другую.

— Печально, — поддержал ее Вика. — Лучшие здешние люди становятся убежденными реакционерами. Это одно из самых жестоких последствий сталинизма. И вы тут убеждены, что все во всем мире обязаны думать так, как вы. А если не думают, то по недоумию или по недостатку информации. То же самое было у Владимира Плетнёва. А ведь какой был внутренне свободный, считалось, человек.

— Владимир Плетнёв! При чем тут Плетнёв! Что вы о нем можете знать, смешно даже. Я-то знала Плетнёва. Он был свободнее вас! Вы пресыщенные снобы! Опомнитесь, когда поздно будет!

— Это не так! Мы стараемся вас изучить и понять. Но поймите же и вы! Кроме ваших вчерашних бед есть сегодняшние беды, страшные беды. На земле миллиард голодающих. Ежедневно от голода умирают сотни тысяч людей. Во Вьетнаме и в Индонезии ежедневно убивают. Пытают и мучают. Моя мама что могла сделала для публикаций Солженицына и Синявского, Даниэля, да и того же Плетнёва. Но мы не можем забывать и о страданиях людей в других местах…

Констанция, перед выраженной еврокоммунистической ересью, становилась почти что на позицию Гиси, прибегая, правда, к собственным аргументам:

— У коммунистов всегда одни методы! Сталинские методы! Я покажу вам ступни.

— Чьи ступни?

— Мои, чьи еще. Поглядите на деяния рук своих.

— Ваши ступни… моих рук?

— Доведись победить вам, коммунистке, — и вы тут же начнете, скажем, Виктора пытать.

Вика с Антонией фыркали, воображая эту картину в духе Мазоха.

Это то, чего никому тут не втолкуешь, думал Виктор. Может ли западный просвещенный человек без возмущения слушать бредятину, что проблемы Соединенных Штатов, если даже и есть, то они «от слишком великодушной социальной помощи неграм, которые работать не хотят, а деньги брать хотят, вот попыхтели бы годок-другой у нас на Воркуте! Мне ни до каких негров дела нет. Я была в рабстве похуже, чем дядя Том!».

А с другой стороны, как может отсидевший здешний интеллигент спокойно вынести, если ему втемяшивают, что-де «Сталин готовил слишком острые блюда, однако всеобщая бесплатная десятилетняя школа, стипендии всем студентам и равные стартовые позиции — высшее достижение, до которого Европе с Америкой как до луны»?

И — по инерции — тем же вечером Антония из-за той же политики с ним самим поссорилась.

— Ты нанялся переводить для «Фиата»? Собираешься работать с этими, как их там, Тольятти-градом и городом Волжским? Так вот, я с тобой в постель, заруби на носу, не лягу. Прости уж меня, но мое дело предупредить.

— Что ты, Тош, какая тебя муха укусила!

Из нее вдруг — как на партсобрании — полез клишированный текст о продажных профсоюзах, о соглашательстве с Союзом промышленников. О том, что какие-то приятели Антонии в свое время ворвались в помещение «Фиата» в Турине и надели на служащих наручники. Дальше — больше. Антонии, оказывается, случилось пикетировать в Кассино фиатовский завод, протестуя против реструктуризации…

Головорезная девчонка рвалась в бой, породнить свой итальянский леворадикализм с борьбой за принципы, «де-факто попираемые в оппортунистской и лицемерной социалистической действительности».

— Виктор, я знаю, ты эти взгляды не разделяешь. Но между Швейцарией и Италией различий больше, нежели сходств. Наша Италия уже много лет поле боя. На нашей территории идет борьба американского влияния с советским. Мои друзья, все мы понимаем, что цель — не дать им стакнуться. Чилийский путч, естественно, напугал коммунистов Берлингуэра и показал, до чего уязвимо левое правительство в современном мире. И тут и попятились коммунисты к центру. Цепляются за власть. А так как не имеют надежды захватить ее, надеются хотя бы отщипнуть себе кусок. Многие мои друзья не желают допустить, чтоб коммунисты входили во власть. За их непристойное заманивание и был в конце концов наказан, и, как они говорят, правильно наказан, завлекатель Альдо Моро…

— Фи, что за лексика, мадемуазель. Влияние, наказан. В постели вроде неуместна эта терминология. Разве что завлекатель…

— Оставь, убери свои руки от меня. Что ты вообразил? Постельная ему терминология! Мы свободой рискуем, нас эти сукины дети дубинками бьют, слезоточивым газом морят, а ему, сытому борову, терминология…

— Слушай, Антония, какой я тебе боров? И кто тебя лупит дубинкой? Хотя ты сейчас вполне заслуживаешь.

У Антонии глаза темнели от непритворной ярости.

— Ты же там не был. Я как сейчас вижу тот темный день, дождь. Университетская колонна сбивалась во дворе факультета в Падуе. Мы шли на демонстрацию. И вдруг на нас поперли… Кто? Наши собственные товарищи. Мы их считали товарищами. А оказалось, они дружинники от коммунистической партии для поддержания порядка. Дружинники от профсоюзов. Профсоюзники и коммунисты ходили с кистями, чтобы замазывать наши лозунги…

— Чьи ваши?

— Наши! «Городских индейцев»! Профсоюзники — у них идейность зашоренная, официальная. А наш мир, «городских индейцев», это настоящий пир веселья. Карнавал. Они на нас с велосипедными цепями… Поливали из брандспойтов. И дым в глаза, как вспомню…

— Да, неприятно. Я тоже в детстве попал под дымовую атаку в Париже. С мамой, в шестьдесят восьмом, в мае.

— Ну, моя мама, слава богу, не видела ни дыма, ни моих демонстраций, — перебила Антония, не дослушивая, — а то бы просто на месте умерла… Кое-что мама знает, чем я занимаюсь. Но, естественно, не все. У меня от родителей тоже дымовая завеса. Smoke in their eyes. А из-за этого дыма, кстати, вся история и приключилась.

— Какая история?

— Ну, со шкафом. Что мне пришлось уехать из Италии. Когда стали мебель из департамента швырять, чтоб достраивать баррикады. Дым везде, ничего не видно. Тогда случайно и рухнул шкаф на голову агенту полиции.

— Это твой бывший бойфренд даже шкаф не мог выбросить по-человечески.

— А ты что, можешь? Смотри, поймаю на слове.

— Лови. И не рассказывай мне больше про бойфрендов бывших. Давай с нуля народимся, и с самого начала будем вместе, и действовать будем вместе. Согласна?

— Ты имеешь в виду, заляжем в койку или в твоем, или в моем детсадике.

— А я в детсадик не ходил и в том возрасте проживал еще в городе Киеве.

— Вот в Киеве и залегли бы! Мой дедуля варил сахар у тебя на Украине. Нет, лучше в Италии, давай ты поедешь снова к нам на экскурсию. Меня к тебе прикрепят, чтобы я показала тебе Туринскую плащаницу.

— Прикрепят. Только чтоб покрепче прикрепили, ты проследи. А вместо плащаницы я готов смотреть на твой плащик. И что под плащиком. Да, еще свози меня на холм Суперга, где разбилась в тумане туринская команда.

— Опять ты про футбол.

— Нет, я про то, какие беды бывают от плохой видимости. Как с вашим шкафом. Так свозишь на Супергу?

— Да пожалуйста! И подарю тебе Большой театр и Малую спортивную арену, — отвечала Антония, и Виктор ей простил банальность, которую она не могла чувствовать, и принял без возражений и обещания, и дары.

Глубокой ночью они опять разговорились. Много еще было мучительного, невысказанного.

— Кстати, знаешь, все эти разоблачения диссидентские, все публикации ваших ГУЛАГов, чем занималась твоя мама… Нет, я не спорю, мне они открыли глаза, и всем нашим тоже. Но они ослабили наше левое движение. Выбили почву из-под ног. За что держаться?

— Не знаю, Тоша, но тебе открыли глаза. Неужели это плохо? Лучше разве, когда перед глазами дым? Мы вот только что о дыме говорили. Дым — все ваши обобщения. Вы в дыму вечных косяков.

— Ой, кстати о косяках, я хочу тебя спросить: у вас в посольстве аптека хорошая?

— Не знаю, хорошая, швейцарские плохие не бывают, а что? Довольно странный вопрос.

— Знаешь, кое-какие лекарства надо бы купить без рецепта. Деликатные. Ну что ты, дурачок, не для себя. Ты подумал? Ты ведь меня уже знаешь. Пойди, пожалуйста, завтра и спроси, я напишу тебе на бумажке названия.

— Антония, не сердись, но я и не пойду, и не хочу обещать. Кому бы ты ни доставала, для этого человека ты, может, берешь или смерть, или тюремное заключение…

— Да ладно, забубнил, удод. Скучняга ты швейцарский, Виктор. А мне все же съездить кое-куда завтра придется. Ты посидишь, подождешь, и я, может быть, привезу тебе послушать Фабрицио Де Андре, которого тебе как раз пора и открыть и полюбить.

Короче, Тошенька снабжала тутошнего Боба Дилана меридилом из посольской аптеки. Вика попросил послушать, что он поет. Та поставила пленки — и Вика вспомнил: и мама это ставила. И снова подпал под гипнотическое обаяние актера-поэта. Поэт, Тоша говорила, просто погибает. Без лекарств погибнет обязательно. Из-за Олимпиады все въезды в Москву перекрыты. Наркоторговцев, о которых милиция и гэбэ ведали и от которых брали мзду, на это время из Москвы вытурили. Тоша с другими доброхотами остаются для трубадура практически единственным каналом. Ему, конечно, колют витамины для поддержки прямо во время спектаклей, но одно это продержать его месяц не может. Так почему бы все-таки Вике, заключила Тоша, не попробовать добыть лекарств в швейцарской аптеке.

— Его выступления ждали в Олимпийском городке, а он в разобранном состоянии! Придет в себя, если уколется, — возбужденно говорила Антония. — Я пришла к нему в дом за текстом для «Мале» по договоренности. Мы делаем для Афганистана «Красную звезду» и его стихи хотим поставить на первой полосе… Пришла, там куча друзей. Мне сказали: бери какой угодно стих. Но мы тут на нуле, загибается. Если не достанем меридила, то амфетамин, кетамин, морфий!

Виктор пересилил себя, сунулся в посольскую аптеку. Там так выпялились, что он раскланялся и деру дал. Ну, он не обаятельная дева. Это Антония умудряется что-то получать у итальянца-провизора.

Из гостиницы стало уже вообще не выйти. Ответственность за туристов. Днем и ночью — ваучеры, полотенца, неработающие краны, номера автобусов, Сара Симеони, Меннеа… На постоянном фоне бессмысленной песенки тех лет, другого, незнаменитого барда:

Ах, гостиница моя, ах, гостиница,

На кровать присяду я, ты подвинешься…

В этой песне их больше всего забавляла строка «Переводим мы любовь с итальянского».

Так как уже дошло до откровенности интимнейшей, чем постель, Антония выложила, с какою целью, хромая в русском, упорно пробивалась в олимпиадские переводчицы.

Да он и сам давно догадывался.

Во-первых, Тошино пересиживание целого года в Москве, само собой, было не случайным. К этому привел тот самый итальянский карнавал. Пестрая клоунада, всякие блондинистые парики и цветные контактные линзы, которые выписывал подпольщикам сочувствующий окулист, потому что без рецепта цветные линзы не продаются. Неужели и впрямь в чем-то серьезном участвовала эта дурында?

— Ну, немножко в наружном наблюдении, в сопровождении.

Имелось в виду — для ограбления банков (как она важно произнесла — для реквизиции).

— И что, ты прямо грабила вместе с этими твоими бомбобросами?

— Лично меня большей частью привлекали на разведывание местности…

Все было, конечно, понарошку. Но в семьдесят девятом случилась облава. Полиция прошлась жесткой метлой по их капустнику. В ходе спецоперации седьмого апреля повылавливали крупную рыбу: шестнадцать подпольных командиров, среди которых Тони Негри, Оресте Скальцоне и Франко Пиперно из «Потере Операйо». Что делалось! Мели профессоров, архитекторов, владельцев книжных магазинов, врачей. Искали и находили оружие… А больше всего хватали разных мелких молокососов. Тогда и Антонии заломили руки и на полицейской «газели» доставили ее в участок с обвинениями в «подрывной групповой деятельности» и «вооруженном восстании против государства». Это тянуло на срок приблизительно в десятку. Могло повернуться и хуже. Из пыли забвения выкопали кошмарную статью, двести восемьдесят четвертую, «восстание, разжигание гражданской войны» — ее вообще вспомнили тогда впервые за все существование Итальянской Республики. Эта статья предполагает, между прочим, пожизненное заключение.

— Просто не повезло. Этот зверь, прокурор Калоджеро, решил начать именно с Падуанского университета, с политических наук, где я как раз на русистике училась.

— Счастливая ты. Меня Ульрих не пустил на Сьянс По. Пришлось поступать на филологию, вот я и бросил все на фиг на самой середине.

— Ну и я бросила все на фиг на самой середине, хоть мне на Сьянс По и разрешили поступить. Ступить. На тонкий лед. Такой у нас был лозунг, про «лед тонкий».

— А я в Париже в шестьдесят восьмом слышал лозунг не про лед, а про «песчаный пляж под булыжниками»…

Ее знакомцы замечательные умудрились, хотя и на периферии, бестолково засветиться и в каких-то расследованиях дела Моро, и в документах следствия об убийстве судьи Алессандрини, и в чем-то имеющем отношение к убийству журналиста «Коррьере делла Сера» Вальтера Тобаджи.

— Вся Италия обсуждала экспертизу голоса человека, звонившего на квартиру Моро. Хотя голосовая экспертиза вообще-то недостоверна и противозаконна.

— Помнишь, Тошенька, о голосовой экспертизе у Солженицына «В круге первом»!

— Ну вот именно что!

— Хотя в Америке, мне Ульрих говорил, уже имеются серьезные подвижки в разработке системы Voiceprint evidence.

— Да. Но Италии до них далеко. Все делается по-тупому. Вот в январе этого года вышел журнал «Эспрессо». С приложенной пластинкой, на которой запись звонка в квартиру Альдо Моро и звонка его ассистенту Франко Тритто о том, где искать труп. Публика должна была решать, похож ли первый голос на Тони Негри, второй — на Никотри. На обложке написано: «Стань и ты экспертом по голосу». Подумай, Виктор: какое у них право? Насчет Никотри? У него алиби! Отослали на экспертизу почему-то в Америку, профессору Този. А это продажная сволочь. Напишет все, что ему подскажут американские спецслужбы…

— Так о твоем аресте.

— Немного приятных воспоминаний о моем аресте.

И дальше Виктор, закусив губы до крови, иногда забывая дышать, слушал от Тоши, что с ними проделывали тогда в полиции. Как орали, чтоб признавались, будто у них подпольные группы по пять человек, военная школа, оружие, взрывчатка. Назвать имена, кто с кем в пятерке. Держали часами на коленях, обливали водой в холодной клетке, пекли в невентилируемых камерах, поили соленой водой. Как водится, не давали спать. Ну, доводили этих детей (а все, по памяти Тоши, там были подростки, дети) почти до психоза. И дети один за другим проборматывали чьи-то имена, не понимая часто чьи и в каком контексте допрашиватели их будут использовать.

— Мы еще как могли держались. Не то что Марко Барбоне. Или другие. Дело в том, что вот недавно, в восьмидесятом, приняли закон о смягчении наказания стукачам и доносчикам. Тем, кто сотрудничает с полицией. Патрицио Печи с апреля восьмидесятого выкладывает имена дюжинами… Роберто Сандало… Фьорони сдал всех.

Тошин отец тогда жил в Женеве и работал в Международном бюро труда. Узнав, что Антония арестована в Падуе, где ее дружки стреляли кому-то по ногам, а дальше и похитили какого-то профсоюзного деятеля из Национальной конфедерации, а дальше из какого-то окна у них вылетел шкаф и прибил стоявшего в оцеплении агента полиции, отец примчался, прошел по высоким кабинетам. Кто знает, что он там и кому наобещал, но девочку ему отдали. При условии немедленного удаления из Италии. Документы еще можно было убрать из дела. Не одну ее, кстати, вывели родители из служебного подъезда квестуры. Отец как раз тогда сумел от МОТа срочно оформиться в СССР, в Субрегиональное бюро для стран Восточной Европы и Центральной Азии. И организовал для Тоши стаж у себя в структуре. С применением ее русского. Зачаточного.

— Но ты что-то недоговариваешь, анимула. Как я тебя себе представляю, для тебя вообще-то неприемлема такая сдача… В то время как твоих друзей прессуют в тюрьмах Рима, Трани, Пальми и Форли.

— Да, не стала бы я брать спасенье из рук профсоюзов. Тем более, ужас, именно в которых мой отец. Работка там у него… Стыдно даже говорить. Обеды на крахмальных скатертях и зарплата с надбавками, с представительскими и с командировочными. Уж я-то знаю их, профсоюзников, бюрократов… Нет, я не спорю, краснобригадовцы перегибают палку, убийство Гуидо Росса — преступление, кровавая дикость. Это не способ полемики с профсоюзами. Хотя профсоюзы, в свою очередь, продались, конечно…

Эти вот «продавшиеся профсоюзы» и «закосневшее коммунистическое движение» были главными идейными противниками и Антонии, и ее друзей. Ненавистны были, конечно, и «челерини», и «фашетти», и «санбабилини» — правые экстремисты, с кем сражались древками транспарантов и булыжниками мостовой. Но и по профсоюзным колоннам во время демонстраций «городские индейцы», как по фашистам, метали всякую гадость — пузыри с алой краской, а бывало, и камни. Дрались гаечными ключами. Ну, тут обычно появлялись и наводили порядок карабинеры.

Но не гаечный ключ, не слезные петарды и не пневматические «флоберы» были лучшим орудием Антонии. Нет, ей здорово удавалась выдумщическая, изобретательная работа. Тоша ловко монтировала фотографии и выдумывала подписи. Ходила в Падуе по редакциям, выпускавшим сатирические фотороманы и фотомонтажи. Все это было близко к внепарламентским «новым левым». Едкий их гротеск был направлен против «китайской», «вьетнамской» и «палестинской» романтики, против тупоумного и грубого начетничества тех, кого они обзывали «Третьим интернационалом».

Забавно, что Роберто Бениньи был тогда с ними и поддерживал их.

В результате в Риме товарищи из «Мале», поглядев на сделанное Антонией в Падуе для «Аутономия» и для «Лабораторио Венето», подключили ее к созданию своей ернической газеты.

Потому-то, не выдав, с какой задумкой, Тоша согласилась на предложение отца — тише воды ниже травы, переезжаем в Москву, пересиживаем в карантине. Знал бы папа, что товарищи из «Мале» тем самым забрасывали ее за линию фронта, туда, где борьба с лицемерием и косностью представлялась самой острой. Забрасывали распространить подрывную «Правду» на олимпийских объектах. Как горьковскую Ниловну с листовками. Рискуя, разумеется, крепко рискуя.

Рискуя… подумал Вика. До чего переменился мир. Поди попробуй объяснить про этот риск Наталии. Вообще молодежи нынешней. Попробуй втолковать про «распространение подрывной информации» сегодняшним пользователям интернета. Информация сейчас летит без границ. И, разумеется, без цензуры.

В июле — начале августа все покатило по нарастающей. Мелкие неприятности: поднадзорная Тошина туристка поперла вдруг на Красную площадь сниматься для рекламы голышом, распахивая каракулевое манто. Плюс сложности с запрещенными лекарствами, которые Антония добывала для гения в абстинентной ломке. Потом скандал, обнаружились в холле гостиницы номера сатирической «Правды». В итоге по следу Антонии двинулась ГБ в паре с неотстававшей СИСДЕ. И, в довершение, кто-то из арестованных в Италии расписал следователям всю подноготную падуанской ячейки, что было и чего не было, и на всех подали в международный розыск. А второго августа был взорван вокзал в Болонье. Не левыми был взорван. Но родители, видимо, решили, что единственный выход — убирать эту девочку на Луну. Отправлять в космос (а не в «Космос»!) следом за медведем на воздушном шаре, оплаканным сердобольными итальянцами.

Мог ли Виктор все это предугадать в день, когда предложил выбраться из логова и навестить «Дом приемов» Левкаса, где собираются обозреватели? Показать Антонии журналистов. А самому хотелось отличиться перед нею, ну и похвастать перед бомондом нежноликой Антонией.

У Левкаса до сих пор на него мало внимания обращали. Это обескураживало Виктора. Хотя и то сказать, какими достоинствами он выделялся? Ничем не выделялся, кроме ушей. Недоучившийся лекторишка.

А его все тянуло как завороженного туда. Корифеи, дипломаты, политиканы!

В свое время, когда приехал и начал переводить на Спартакиаде, он пылко знакомился с аккредитованными в Москве корреспондентами. Но те при нем осторожничали. Как он понял потом — подозревали в нем гэбэшного казачка, засланного их идейно зондировать. Виктор же в те времена был млад и глуп и от юной бравады трепался без удержу. Изображал паладина свободного мира.

— Мне интересно тут. Есть интересные наблюдения. Мои студенты много мне рассказывают. Я сказал бы, что Советский Союз — хоть и застывшая система, но есть плюс в том, что она практически не действует. Она бездвижна. Из нее нельзя вырваться, но можно выкрутиться.

И так далее, и так далее. Несостоявшийся политолог. И режь — не просекал, почему европейцы от него шарахались.

Лишь постепенно иностранные журналисты привыкли к Виктору. Осознали, что он просто швейцарский студент. Что подобного простофилю еще поискать.

Успокоились. И сами нередко разъясняли ему всякие тонкости про партийно-правительственную клюкву. Хотя им-то любая информация доставалась великими трудами. В те времена заморских журналистов не пускали даже в обыкновенные аптеки. Требовали, чтобы все сидели в новопостроенном пресс-центре в Останкине, под новопостроенной телебашней. А они расползались. Камуфлировались, переодевались, проникали. Итальянский репортер Пьетро Остеллино, например, просочился и в аптеку, и даже в Боткинскую больницу. И ядовитым пером увиденное «оклеветал» перед тем, как его срочным темпом выперли из Советского Союза.

С ними еще осенью Виктор в первый раз пошел в «Дом приемов» к Левкасу. Наплевав на все предупреждения Ульриха.

— Ты фазан, павлин с хвостом распущенным. Готов раздеться догола, вставить перья в зад, лишь бы тебя одарили вниманием! Держи на замке рот!

Это вопил Ульрих, услышав о походе к Левкасу.

— Это же гэбэшная, насквозь просвечиваемая хавира!

Такие выражения, как «хавира» и прочие, усвоенные в лагере, Ульрих эффектно вставлял в свою французскую речь в русскоязычной первозданной форме.

Но Виктору — хоть кол теши. Ему было лестно бывать у Левкаса. Люди интересные, разговоры. Ну и он высказывался про все. Чирикал. Вслушался раз, а там какой-то крупный математик, вернувшийся из Франции с цикла лекций, ругал французскую систему:

— Студент четвертого курса одного из лучших парижских университетов спросил меня на письменном экзамене по теории динамических систем: «4 / 7 больше или меньше единицы?»

— Да что вы! Этого не может быть!

— Еще как может. Вопрос об асимптотике решения дифференциального уравнения, который он решал, сводился к исследованию сходимости интеграла, зависящей от показателя в асимптотической формуле для подынтегральной функции…

Вика поглядел — решался смотреть на говорящего он один.

— …Ну, студент правильно вычислил нужный показатель. Но простым дробям его учил не я. И здесь он оказался беспомощным. Разрезание яблока при обучении дробям там заменяют кольцом Гротендика, и в результате…

Тут Вика, покраснев, выскочил:

— Подтверждаю, я как раз жертва этой системы и есть.

— А кто вы, вроде мы не знакомы еще, — рассеянно уставился на него Левкас.

— Виктор Зиман. Лектор в МГУ. Из Швейцарии. Внук такого писателя Жалусского. Но в школе я учился во Франции, потому и говорю…

— Как же, помню, Жалусский. Семен Жалусский, книги по истории искусства… Да и в дрезденской эпопее лично поучаствовал, n’est-ce pas?

Удивительно, до чего хорошая память у этого Левкаса, сказал себе Викочка.

В эпопее дед не «поучаствовал», а ее организовал и возглавил, но не хотелось вредничать. Левкас просто воспроизвел официальную советскую формулировку. Говорил он по-французски превосходно, произношение, подумал Вика, — моего не хуже…

Вика, конечно, понимал, что Левкас, как и Юлиан Семенов и иже с ним, очень даже непрозрачен. Агент влияния — обычно циник, прожженный плут, «и нашим и вашим». Но, говорил себе Вика, ведь Лёдик не случайно к Левкасу приезжал помощи просить. В том-то и штука, что даже чистоплотные люди с Левкасом водились. Вика помнит, это всем было известно на русистике в Женеве — в шестьдесят втором именно Левкас помог Рудольфу Паркеру переводить на английский только что появившийся «Один день Ивана Денисовича». Тот же Левкас пропихнул отрывки из «Ракового корпуса» в шестьдесят восьмом в приложение «Таймс». И в Италию тоже передал. К большому расстройству солженицынских планов. Внешне выглядело, будто Левкас ратовал за свободу слова… А по сути — был гениальным, отъявленным провокатором. Именно Левкас договорился с Фрейдиным и его коллегами о переводе мемуаров Хрущева. И подбил эту группу в общем-то порядочных людей на участие в фальсификации, так уж если разбираться. Ведь пленка воспоминаний Хрущева была порезана, процензурована ловчилой Левкасом.

В доме Левкаса имелся доступ к обильной информации. А в Москве в те времена даже газет заграничных было не купить. После Хельсинкских соглашений поначалу объявили, что начнут продавать в Советском Союзе иностранную прессу, например «Ле Монд». В количестве сорока штук в день. Цифра быстро скукожилась до десяти. А у Левкаса были все журналы и газеты иностранные.

— Я знаю Левкаса с Инты, — говорил потом в Аванше Ульрих. — Он действует не от себя, а по гэбэшным инструкциям. Я слышал легенду о том, как Левкас в семьдесят третьем мотался в Чили навещать в тюрьме Луиса Корвалана. Не страшась пиночетовцев! Не опасаясь, что с ним будет как с Виктором Харой! А отчего он храбрый такой, и кто ему визу дал, и кто ему безопасность гарантировал — об этом никто ничего не знает. Левкас якобы показывал пиночетовцам лагерные рубцы и свищи на ногах… Это через двадцать пять-то лет у него свищи были незажившие?

— А я слышал, что обмен Корвалана на Владимира Буковского организовывали американцы, Киссинджер.

— Да, нет, ясно, да. Но посредник между ними и ГБ был необходим. В общем, если Левкас не врет и он действительно протырился в Чили, то я готов поверить и остальным деталям сплетни: он-де, не меняя выражения лица, вздумал там пиночетовцев учить, как устраивать расстрельную камеру, утилизацию трупов расстрелянных, сток для крови…

За московский год Вика кой-чему обучился и, бывая у Левкаса, уже не тянул всех в глобальную болтологию, а обсуждал яркие частности. Участвовал, когда речь зашла о картах, например. Конечно, девушка Инна в первые дни наврала ему с три короба. Для того, чтобы везде водить его самой и вызнавать его явки. Нет, туристские карты Москвы в те времена и печатали, и продавали. Стопроцентно засекречены были только военные карты. Однако на туристских топография была искажена, особенно рисунок реки. Вдобавок в месяц Олимпиады карты действительно исчезли из продажи, чтобы туристы не повадились сами по себе гулять. Но что там карты! Исчезли из Москвы и все до единого дети. Это вообще сразило журналистов. Ничего себе порядочки! Как из Гаммельна, всех детей до единого в обязательном порядке удалили на два олимпиадных месяца. Данные об этом скрыли. Скрыли, что многих интеллигентов отправили на знаменитую «картошку» в колхозы. И уж точно скрыли, куда позапирали диссидентов. Никому не следовало знать про Центральную больницу клинической психиатрии, про Институт крови на Кутузовском. Но и корреспонденты, и просто информированные туристы уже нашли в «Дейли Мейл», в статье Марка Хеннинга, прекрасный печатный план, где указывались каталажки и психушки. Был о том и путеводитель Шифрина. По обратную сторону кордона жили тоже ведь не одни олухи.

Советское государство, выстроившее мощную олимпийско-потемкинскую деревню, не остерегалось танков и ракет, но остерегалось именно таких наблюдателей. А еще больше боялось печатной продукции, в чем Виктор и Антония уверились потом на собственном невеселом опыте.

Хотели, видите ли, понаблюдать результаты. Донаблюдались…

Тогда в «Доме приемов» Левкаса Антония и Вика взошли по лестнице и даже оробели. Кругом люди в возрасте. Желторотые — только Виктор с Антонией. Переплескивалась быстрая ускользающая беседа. Корреспондентов приезжих не было, только постоянно аккредитованные. Это из-за бойкота. Эн-би-си вообще отбыла из СССР, бросив все: километры кабелей, горы аппаратуры, оборудованные студии. В результате бойкота Олимпиада была практически вычеркнута из мирового информационного пространства. Тем большее оживление царило среди тех, кто постоянно работал в Москве. Именно им выпадало освещать как минимум открытие, закрытие и основные состязания. Атмосферу, сплетни. Все, кто был аккредитован, получали шанс здорово выделиться. Немногочисленный корреспондентский корпус пребывал в ажитации. Они торчали у Левкаса, нащупывали новости.

Несколько журналистов слышали про план русских: что будто бы на торжественном закрытии Олимпиады гигантский поролоновый медведь отвяжется и улетит в небеса. Не было никаких сомнений, что прощальный номер будет доверен олимпийскому мишке. Эти медведи заполняли собой Москву. Мишки из хрусталя, терракоты, дерева, пластика, на всех стаканах, на мячах, на майках… Бегущие, плывущие, скачущие, толкающие ядро. Не хватало разве что мишки на танке, исполняющего интернациональный долг.

Журналисты как раз сидели и обмусоливали подробности плана. Оказывается, о точном сценарии с медведем проболтался какой-то низший чин. Вика увидел бледное сосредоточенное лицо Левкаса. Тот явно работал интуицией — выведывал, через кого просочились в прессу сведения. Всезнайка-журналист из Шотландии разглагольствовал: внутри медведя будет сидеть летчик, офицер ВВС. Было проведено ночью без освещения пробное испытание. Летающий офицер, будучи внутри чучела, заметил, что ветер стремительно несет медведя на запад. Это могло бы вызвать, как символ, грандиозный международный скандал… Так что пришлось ему открыть большой аварийный клапан…

— Унд ферфалте ди ганце постройка, как говорит моя бабушка, — вставил Вика.

Смешную цитату не оценил никто. Оратор досадливо оглянулся. Все загалдели.

— И вместе с Икаром медведь оземь в ближнем лесочке…

— Просто романтика японского камикадзе!

— Э, кто знает, так ли обстояло дело.

— Я больше готов верить, что пилот радостно поджал коленки и дал себя куда-нибудь в Австрию передуть, — сказал шотландец.

— Вот именно, — встрял итальянский журналист. — А у меня сегодня уже вышел материал на эту тему. Русские действительно испытали управляемый полет медведя. Только медведь не поролоновый, а восковой. Внутри действительно был офицер. Мне даже сказали его фамилию — Артамонов. Пролетая в близости от олимпийского огня, часть шаров была уничтожена огнем, а объект упал. Как Икар, низринулся оземь. И от полученных ожогов скончался в машине «скорой помощи». Поэтому решено изменить систему. Решили просто одеть мишкой человека, чтобы он имел свободу движения и сам управлял при помощи рук. Главный инженер проекта, Трусов, полетел лично. Чтобы держать в руках буквально все нити проекта. На высоте около ста метров Трусов развернул медведя, стал резко уходить вверх и исчез из поля зрения уже через минуту! Поиски, продолжавшиеся целую неделю, результатов не дали никаких.

(Дикий хохот всей компании — им явно подтравливали анекдотец…)

— И этот Трусов теперь невозвращенец?

— То есть он, да, я думаю, он действительно улетел. От своей постылой жены и троих детей.

Похихикали на тему медведей. Левкас принюхивался, задавал наводящие вопросы.

А тем временем Вику самого так подмывало, так из него перло, так много влиятельных пишущих людей сблизило головы при обсуждении, что просто рвалась из Викиного рта великая сенсация. Это было выше его сил — не сразить их всех единым ударом.

— Вы не поверите, даже «Правду» читать иногда бывает нелишне. Повнимательней «Правду» просматривайте! — звонко выкрикнул он.

— А что там будет, в «Правде», что?

К Виктору повернулось сразу двадцать голов. Он зарделся, а под ложечкой сладко сосало и в ушах постукивала кровь.

— Ну, я не уполномочен говорить. Но может, даже завтра с а-а-громным вниманием коммунистическую «Правду» будут все читать. С живейшим интересом. Особенно ту, что в гостиницах в холлах для туристов на столиках лежит.

Левкас развернулся к ухмыляющемуся Вике всем существом.

Рядом напряженно дышала Антония.

А Вике, кретину, море в тот момент было по колено.

«Они будут читать „Правду“ с живейшим интересом».

Вика, ты сам себя приговорил. Теперь скажи, дружок: а поумнел ли ты за прошедшие двадцать пять годков? Искупил преступление перед собою и Тошей и вашей любовью? Заслужил ли еще чего-нибудь на этом свете? На каком основании ты мечтаешь о счастье, о Нати грезишь?

В двадцатых числах того июля отпечатанная в Италии газета легла на журнальные столики в «Космосе», оказалась под «дворниками» припаркованных в Москве машин, распространялась на трибунах стадионов. Охранники просто сходили с ума. Разворачивали все газеты, где бы ни находили их, внимательно вчитывались. Число работников секьюрити в одном только «Космосе» выросло раза в три. А Виктор с Антонией испытывали невозможный, нечеловеческий кайф. Им и всем остальным занятым в этой операции ребятам удалось выполнить план, никто не заподозрил ничего, носу не подточил.

Это они так думали. Но уже двадцать третьего в Антонию вцепились двое прямо на улице у посольства. В тот день Антония буквально на полтора часа сумела найти себе подмену. Ринулась в посольство, а оттуда бегом по Садовому кольцу с коробкой ампул. И у метро «Смоленская» ей перерезали путь два индивида в бежевых ветровках с голубенькими бочками.

Тоша как раз выскочила из-за угла здания на яркий свет и по обыкновению расчихалась трижды, щурясь на июльское солнце. Тут-то была схвачена под локотки. Отчаянно пыталась угадать: прознали про «Правду»? Про запрещенные лекарства? Однако первым делом прозвучали неожиданные вести. Ровно в эти два часа какая-то идиотка из ее тургруппы, певичка, известная в итальянском телевизоре, не нашла иного занятия, нежели пойти сниматься для рекламы каракуля на Красной площади…

— …а под шубой голая! Повязали, конечно, сразу. Она требует посольского адвоката к ней. Дурища Олга какая-то итальянская. Снималась для «Плеймена», говорит. А где сопровождающее лицо, кто за нее несет ответственность? Сарту Антония? А где она? Отчего она не с группой, а в посольстве? И пришлось, натурально, нам самим ехать сюда на Веснина на метро. А тут как раз и вы навстречу идете. Что это у вас там в сумке? Тяжелое? А позвольте-ка глянуть. О-о, никак лекарственное вещество, ампулы? А вы заболели, что беспокоит? Вот что, звоните и предупредите на работе, что задерживаетесь. Пускай и дальше ищут вам подмену. А мы тут с вами пройдем. Теперь уже не один протокол, а два приходится, выходит, подписывать: нарушение приличий вверенной вам интуристкой, а также контрабанда наркотических и психотропных веществ, их прекурсоров и аналогов. Ну, вам же не привыкать к задержаниям, как мы знаем? Звоните, времени нет, Олимпиада в разгаре, понимаете.

Кто настучал на Тошу? Вообще к каждой группе были приписаны трое сопровождающих плюс какие-то ответственные. Обязательно были «пасущие», которые сразу докладывали все начальству и в Контору. Но в данном случае, пролетело у Виктора в голове, когда он утешал в гостинице плачущую Антонию (все-таки внучка деда — сеятеля паники), никто из интуристских стукачей о лекарствах знать не мог. Нет, слежка за Антонией велась, по-видимому, прицельно. Оперативное направление шло через чью-то наводку с той стороны, из окружения умирающего барда.

А уж про фальшивую «Правду», как Вика с Антонией думали, никто вообще даже и догадываться не мог.

Так им, наивным, казалось тогда.

Через два дня — гибель невыдержавшего певца. Черные дни. Ночь перед похоронами.

Еще через два дня поступили мрачные новости из Италии о новых арестах.

А перед закрытием грянул теракт на вокзале в Болонье.

Антония услышала сообщение по советскому радио. Ринулась в итальянское посольство за подробностями. Виктор, безрезультатно прождав ночь, поехал с французской делегацией на торжественное закрытие. Медведь под томную колыбельную воспарил. Виктор перевел последнюю речь, перепожимал всем делегатам руки и на сумасшедшей скорости добежал до лезущей в автобус Тошиной тургруппы.

Антонии при туристах не было. Замещавшая ее девчонка ни о чем понятия не имела. Но один из итальянцев, сообразительный, сообщил, что, насколько он понимает положение, Антонию в посольстве задержали, и даже без разрешения позвонить.

Виктор кинулся звонить в семью Сарту. К телефону подошла в консульском доме горничная и сказала: все уехали в посольство на прием, давно должны были вернуться, она тоже голову ломает.

Потом квартира перестала отвечать.

Вечером Антония, разумеется, опять не пришла в гостиницу.

И еще через день (Виктор сидел у аппарата неотлучно, без еды и питья) зазвонило, он снял трубку — и принял тот задыхающийся звонок, непонятно из какого автомата, слезы разливанные, плохо слышно было, в общем, «объявлюсь, но не могу сказать когда», с «Мале» все очень male, то есть «плохо» по-итальянски, «дело не только во мне», «ты меня сейчас не ищи, судьба поможет, увидимся», «там один дает показания на нас, полнейший бред», «поверь, пожалуйста, с Болоньей мы не связаны, это не наша работа», «вот если нам удастся увидеться в замкнутом саду», «но если я не покажусь, знай — не виновата», и что-то еще невразумительное про партизан.

Он, в ужасе, не помня себя, только ласковые слова кричал и выл от горя в трубку.

День он терзался, второй день бегал, чтоб забрать заработанное в Спорткомитете, там отказали, приходите через месяц, еще день мотался по редакциям французских и итальянских газет, одалживая у кого мог. В четверг побежал покупать билет в Италию. Теперь уж рейс был только на воскресенье, на десятое августа.

В воскресенье после обеда он наконец дорвался до Орты. И весь август и сентябрь просидел в Орте в ожидании. И никак не решался сам себе сказать: по всей очевидности, то есть это совершенно понятно, ему уже здесь нечего ждать.

Он на память и на ощупь уже знал капеллы, не только карнавальную, а и трехуровневую (погребение Франциска Ассизского, конклав), и полутемную с парящей под куполом огневой упряжкой, и всегда запертую на замок — с облачением во вретища. Сдружился с шестеркой живущих в обители монахов. Остаться тут садовником? Прообитать всю жизнь? Стать мужской пенелопой, уподобиться барочным андрогинам в капеллах? Чем-то наподобие Ярославны в кукушечных часах?

Посвятить жизнь этой тайне. Прежде всего обнаружить немую карту. А потом нажать на пуп розы, высеченной на стене часовни. Тяжкий камень отойдет, и откроется винтовая лестница. И найти Антонию в катакомбах в том отсеке, что помечен тайными литерами, еле живую, но готовую воскреснуть и захохотать вместе с Виктором над этой белибердой от всей души.

Или в один прекрасный день чтобы Тошенька по-боттичеллиевски выпорхнула из ботанического сада. Вышла бы из затененного пространства на яркий свет, сощурилась и три раза чихнула от солнца.

Мечты. Там не было даже тени Антонии. Отсюда близко Швейцария, недалече и Франция, и вьются по тихим балкам и теснинам в горах тропы контрабандистов.

Если бы Тоша явилась в другом обличье, неожиданно вдруг состарившаяся, как бывает во сне, в фантастическом фильме, или прокаженная, или замужняя, или возненавидевшая, или поглупевшая, или ставшая фашисткой, или умалишенная, а хуже того — растолстевшая, или парализованная, или ставшая тенью, плоским черно-белым силуэтом где-нибудь на дальней стене, облаком среди облаков, — он бы взял ее любую, он бы понес ее с собой, в объятиях, на руках, поселил бы внутри души, окутал бы своей жизнью, обмечтал своими снами, впитал в себя, претворил в вино, выпил, съел. Рассосал, как сахар.

Только через два с лишним месяца Вика очухался, оказался жив, хоть черен и худ. Потащился в консульство Советского Союза на виа Сант’Аквилино в Милане испрашивать визу. И — как следовало ждать. Не неожиданный, конечно, но удар. В окошко паспорт втянули, а высунули с жирным разляпистым аннулированием на всю страницу. И только после этого Виктор вспомнил, что даже не звонил в швейцарское министерство. Залепетал в трубку, что болел. Но там, естественно, ему разобъяснили, что за неявку на занятия его уже давно освободили из лекторов, не зная даже, где искать для передачи расчета и справки об увольнении.

Виктор поставил в известность Ульриха, что в Россию больше не поедет. Вынес шквал Ульриховых воплей, увещеваний. Ничего не объяснил. И никогда не объяснял потом. Может, и зря. Только понял, что снова к Ульриху под бок вернуться теперь не сможет. Принял серьезные решения — выкарабкивайся сам.

Виктор побрел в крошечное бюро актов гражданского состояния бурга Форесто испрашивать резиденцию в доме Вальтера. Вальтер жил, приятно отметить, недалеко от назначенного Антонией места встречи. Виктор все еще был как веревочкой обвязанный. Предлагал же ей обвязаться, чтоб друг друга не потерять. А Антония — нет. А теперь что делать?

В недалеком городишке размещалась вертолетная фирма «Агуста». Крупные подряды с Францией (авиастроение!) и крупные подряды с Россией. Наезжающие делегации, переговоры, сопровождение, технические документы. Виктор нанялся переводчиком с русским и французским. Итальянский язык залез в голову сам и просто. С французами не бывало проблем. А с русичами — как когда. Случалось по-разному. Один советский бурбон чуть не испепелил его за то, что Виктор не сумел адекватно передать неконвертируемое, как рубль, любимое начальником выражение «прутся к нам на планерку, как к теще на буфет». Виктор еле спасся.

Переводил что угодно. На праздники коммунистических газет приходило в Италию угощение из СССР: сувениры, спиртное. Десантировался в полном составе ресторан русской национальной кухни. Виктор переводил инструкции принимающей стороны: «Просьба нижайшая, не посылайте шпроты». Лихие русские автомобилисты звали с ними на трек «Формулы-1» попереводить прямо на ходу, что там вякает инструктор. Да, на скорости 330 км. А че, не прикольно? Ты че, боишься?

Постепенно Виктору стали заказывать и письменные переводы, и не только авиационные, а что угодно — грунтозацеп, почвозацеп… Получение младины, шротование солода с целью обнажения эндосперма для его расщепления при варке! Умирать буду, не забуду, охнул Виктор. Anisopia Farraria — кузька — крестоносец кавказский!

Чем только не промышлял. Возил тургруппы. Возил манекенщиц. Переводил допросы. Одним из первых клиентов, перевод апостиля на свидетельство о рождении, был влюбленный в какую-то сибирскую красавицу маг, прорицатель будущего, в золотых цепях и белых носочках с черными профилями кроликов. Он все с Виктором советовался, жениться ли. Маг мечтал угадать, будет ли его красотка и после свадьбы нежно любить, делать ему массажи, готовить протертые супчики, потому что у мага язва. Но, увы, и здравый смысл, и хрустальный шар предсказывали обратное. Виктор, глянув на его носки, посоветовал магу в Париж в «Безумную лошадь» съездить и познакомиться с такими же красотками, как та, которая ждет его в Чите. Все-таки Париж ближе.

Виктор спросил мага, кстати, и о собственном будущем. Для себя маг явно не умел предсказать, но вот клиенту, чем не шутит черт, а вдруг прорицнет. Маг какую-то белиберду наболтал: только удвоив-де свой возраст, Виктор снова свидится с Антонией. Сам вещун явно мало верил в то, что говорил, а до проверки поди доживи-ка. Маг мало чем рисковал.

Виктор искал Тошу, но и влюблялся в страну. Когда Виктор въехал в Италию, там как раз стало офигительно! Это был исполненный ожиданий период. Вдруг как-то сразу скончались свинцовые годы с терроризмом и всякими разноцветными бригадами.

Кстати, и из России шли очень даже стимулирующие токи. Через некоторое время невероятная роскошь — горбачевская эра. Во всем мире какие-то ядерные арсеналы взаимно демонтировались. Выходили из моды евроракеты. Люди даже обращали внимание на озоновую дыру и призадумывались о запрещении прыскалок.

А главное… еще до того… главное… чемпионат, восемьдесят второй год! «Передача в центр Мюллеру, мяч перехватывает Ширеа, Бергоми, Джентиле, и вот! И вот! Чемпионы мира! Campioni del mondo, чемпионы мира!» Что еще здесь нужно добавлять? Так кричал Нандо Мартеллини в последние минуты матча Италия — ФРГ, и этот вопль дал духоподъемный заряд нации почти на десятилетие. Недавно Виктор нашел в старом дневнике свою счастливую запись. Он отходил от скованности-разочарованности предыдущего трехлетия, когда вообще чуть было не проклял Италию вместе с ее развратным футболом, после того как в семьдесят девятом стало известно, что в национальных розыгрышах матчи покупаются, и даже председатель итальянского футбольного комитета (а заодно и УЕФА) уходит в отставку, и это перед тем чемпионатом Европы 1980-го, который игрался не где-нибудь, а в Италии. И было арестовано самым картинным образом — на поле, во время матча — около десятка игроков самых разных клубов: «Дженоа», «Лацио», «Милана». «Милан» вообще в серию «В» попал. И Вика, болевший за «Милан» с шестьдесят седьмого, никогда уже не возвратил «Милану» благосклонность.

Очень надо! Не одни они на свете!

Правильно сделал. С этими итальянскими клубами и сейчас скандалы, вот в нынешнем сезоне, в две тысячи пятом, уже «Ювентус» в серии «В»! Дико обосрались также «Милан» и «Фиорентина», не говоря о «Реджине» и «Лацио». Так что Виктор правильно поступил тогда, в восьмидесятом, отдав совершенно другим свое сердце. Долго искать не пришлось: Кройф уже давно казался ему кумиром и идеалом. «Барселона» была антифранкистским клубом, в пику «Реал Мадриду», на котором лежала тень каудильо Франко. Кройф, правда, как раз тогда покидал «Барсу». Но на время. И тогда уже покупали Марадону… который еще не начал перебегать в «Наполи». Занималась заря двадцатилетней эры Нуньеса. Виктор обрел мир с собой. С того времени счастливо обожал «Барсу». Команда, которая спонсорских знаков на футболках не носит! «Барса — больше чем клуб».

Ну а сборная Италии, своим порядком, в восемьдесят втором подняла репутацию страны, привезя из Испании Кубок мира.

Как хорошо было! Какой был чудный год! Он вылечился от любовного недуга. Слился с Италией. Назубок выучил Орту и Варезе, Святые горы и заштатные бары «Спорт» на улицах, ведущих к соборным площадям, где в хорошую погоду по воскресеньям перед обедом, пока жены на мессе, у мужей отшлифовываются мнения о политике и футболе на ближайшую семидневку.

Пора было начинать наслаждаться остальными сорока семью тысячами бургов и городов.

И он смог растянуть на подальше колдовскую веревочку. Разрешил себе отдалиться от Орты. Переехал в Милан, где переводческих контор было сто. Вику наперебой подряжали. Он купил дорогой и тяжелый телефон с автоответчиком. В аппаратах фирмы «СИП» кассеток не было. А он купил с кассетой, американский, да уж такой добротный — до сегодняшнего дня верно служит. Записывающее устройство раскалялось за Викторовы отсутствия. Отсутствовал он часто, мотался по миру. Много летал с делегациями в советские республики. Все в войлок свалялось в памяти. Только белый расклешенный, с голубенькой филигранью колпак напоминает о Киргизии. О Туркмении — дико вонючий меховой кучерявый халат. О какой-то другой республике — еще один халат, жестко стеганный, нейлоновый, притворяющийся шелком. Тюбетейки, верблюжий кисет… Поблескивающая обливной глиной, в кракелюрах бутылка рижского бальзама. Что там внутри сейчас, через пятнадцать лет? То же, что в бутылках из царских погребов Массандры, продаваемых за сотни тысяч на аукционах. Попросту говоря — уксус. Рядом стоит бальзам «Квитуча Долина». Чего только не совала, тряся руку и улыбаясь, посещающая или принимающая сторона в качестве «сувениров на память о советском отечестве».

Во второй половине восьмидесятых технические переводчики не знали, как отбиваться от работы. Работы была лавина. Работа поступала от промышленников и коммерсантов, рвавшихся на постсоветский простор. Тексты для пиара — доклады, буклеты, справки — поставляли социалисты из окружения Кракси, лихо профукивавшие страну. Виктор трудился толмачом при рабочих группах, открывал им филиалы в России. Сплошь и рядом замысел перед самым апофеозом сдувался, но хоть поварили яйца, радости не отнять.

Переводил сотни листов документации для тендеров. Большинство тендеров, естественно, проигрывалось. Клиенты свирепели и не всегда готовы были платить за перевод. Корректировал набираемые кириллицей буклеты с неизменно вывернутой наизнанку буквой «Я». В слепые факсы пялился, разглядывая фотографии, отбираемые для газетных статей: удалял беззубую столетнюю пикетчицу с транспарантом «КПСС не сломить» из статьи о всенародном митинге демократов за Ельцина. Вычитывал верстки альбомов и вовремя обращал внимание на подписи вроде «ГУЛАГ на кремлевском субботнике». Фото бородатого Синявского успевал убрать из интервью с Сашей Соколовым («А мы думали, это он! Русское мудрое лицо!»). И с наблюдателями от Евросоюза летал в Нагорный Карабах. Там вертолет шлепнулся, перегруженный курдючными баранами. Падать было невысоко. Приземлились смирно на забор.

В конце восьмидесятых Виктор вселился в квартиру-контору на Навильи. Соседи пережили первоначальную злобную настороженность (русский! ждать теперь пьянства, оргий!), потом их настроение переменилось на эйфорическое (интеллектуал, не топает и не хлопает, записан в клуб раннего кино), и, привыкнув к хорошему, соседи ожидаемо перешли в фазу носорожьей придирчивости. Соседка справа устроила Виктору выволочку за пятнышко вина на общей галерее — капнуло из горла скособочившейся в мусорном пакете бутылки. Та, которая снизу, с визгом пообещала обратиться к домоуправу в первый же раз, как только Доминга, не зная броду, впятила пол-лейки воды в прозябающий на балконе фикус, подарок отчима, а фикус этот уже был Викой благоухожен накануне — вот и закапал звонкенькими ляпочками на нижний этаж. Этого хватило Виктору для впадения в обычный угрюмый аутизм, и самозабвенно, запершись, он отдавал уикенд за уикендом просмотру фильмов Любича, взятых в синематеке.

Не придирается ни к чему, душа-человек, только обитающий слева эфиоп Горди, неотличимый от Пушкина, в спортивных штанах с лампасами, с пузырями на коленях. Он преподает физкультуру в соседнем реальном училище и всегда носит треники. Вспыльчив, гневлив. Из тех, может, родившихся от прекрасных абиссинок, «черненьких личик», которых (завязанная в тюк, как колбаса, негритяночка на кошмарной карикатуре военных лет) солдаты вывозили из Абиссинии. У Горди серо-жемчужный цвет кожи, вытаращенные глаза, горящие, как угли, и бакенбарды. Неправильно делают, что Пушкина рисуют прилизанным красавчиком под Уго Фосколо или под Байрона. Горди свидетельствует, какова была наружность солнца русской поэзии. А уж разгарчив до красоток! Увивается за булочницей! Виктор всегда страшился, как бы дело у него с Горди не кончилось дуэлью на пяти шагах. Впрочем, у Горди есть еще одна, высокая и выспренняя любовь. Это скелет, который служит ему наглядным пособием. Кости скелета скреплены проволокой. Горди купил его в магазине много лет назад. Сейчас не продают для студентов органические пособия, пользуются пластмассовыми. А у Горди органический скелет молодой женщины, погибшей в бомбежке в июне тысяча девятьсот сорок третьего года на виа Бронзино в Милане. Он нежно обнимает ее, когда сажает в машину, возить и показывать в школе сорванцам опорно-двигательную систему человека.

— Ну что вы, — говорит он потупясь, — они совершенно иначе реагируют, когда я приезжаю с ней…

Виктор вселился в ковчег, напихал книг на стеллажи предыдущей жилички. Выставил на балкон-галерею остававшиеся от нее же у кухонной двери металлические плошки, вероятно — для прикармливания худенького котенка с верхнего этажа. Котик продолжал являться и вынюхивать. Так пусть имеет в виду сиамец, что наступили новые времена и что общения Виктору хватает и на работе. К слову о работе, мало ему было переводов, пошел еще наниматься и на часы в университет. Снова лектором, снова носителем языка. И снова без обязанности преподавать. Работа — малина: являть из себя попугая, говорить что на ум придет. Однако подмывало помудрствовать. С той самой московской конференции на филфаке, когда он удачно выступил с докладом о Чуковском и Жуковском. А идея родилась оттого, что позорно их перепутал и захотел разобраться. Раз так, придумал доклад, сопоставил Чука и Жука. Оба с комплексом незаконнорожденных, обоих тянуло к политике, оба замечательные переводчики, оба — организаторы литературного процесса…

— Так это психологический строй точно твой, — сказала тогда ему на это Тошенька.

Лекторствовал в Миланском универе Вика бойко. Говорил этот русский лектор со студентами, впрочем, на итальянском. Выхода не было. Разговорного русского дети не понимали.

Послушал, чему учит преподавательница языка, жертва академической муштры, делившаяся с Викой:

— Я была четыре года замужем за русским, но зла на великую русскую литературу за это не держу.

В основном у них там шла густым потоком теоретическая грамматика. Много спряжений в тетрадях. И спорадически, взбрызгами — задорный псевдофольклор: «Сколько сказок, снов, рассказов рассказать готов нам сразу славный, шустрый, сероглазый из Сибири старичок!»

Была, конечно, в программе русская литература. Ясно по первой же карточке в ящике на миланской кафедре: «Мороз, Красный нос, русской женщины дедушка». Вику приставили в помощь к профессору, заправлявшему программами. Тот рекомендовал детям готовиться по учебнику, сам читал монографический курс. Систематическую картину пусть студенты формируют сами по мере способностей. А профессор добавит штрихи. По теме, которой занят в текущем году. Работает над монографией по Фофанову? Коли так, не тревожа теней ни Аввакума, ни Лермонтова, преподаватель сажает студентов на Фофанова на десять месяцев подряд.

Вика хотел бы хоть что-то студентам дать. Сутью его преподавания могло быть только популярное страноведение. Кафедральное начальство предпочитало заносить Викины уроки в дидактический план под видом либо «теории и практики перевода», либо «истории русской цивилизации», либо даже в качестве «культурологии социальных коммуникаций».

Разбирали всем колхозом вырезки из газет. Те самые, присылаемые в пухлых конвертах Лерой. Встречалось чарующее: «В Уременском районе Луганской области простые чулки продают только для умерших по предъявлении родственниками справки о смерти, а носки — инвалидам войны и „афганцам“. В чем же ходить живым женщинам? Капрон импортный ведь не для села. Да и не всем нашим женщинам по карману».

Дети врубались, выпендривались и сыпали перлами вроде: «голосом молвит человечек» или «вижу я, лебедь чешется моя». Писали резюме про «Анну Сергеевну на ялтинском пляже со шприцем».

Сам же Виктор для расширения кругозора давал студентам переводить из «Государей» Хмырова, не уставая поражаться хмыровской ни с чем не сравнимой лапидарности. Комментировал кошмары: правление Ивана, царение Петра. Накручивал импровизации вокруг пословиц, объявлений в газетах, строчек в песенках Высоцкого, вечнозеленых формул: «снег, все ходят в шубах и все военные — но гостеприимство чрезвычайное, и все крестьяне очень послушны» и «мне-де зарплаты на день хватает, а рубля на неделю». Такие мини-лекции, параллельно с университетским Достоевским, давали возможность порассуждать о «русской душе». Студенты вслушивались, вежливо смеялись. Викина страсть к забавам их настораживала: где подвох-то? Прочие преподаватели угрожали экзаменом и требовали зазубривать промазанные маркерами учебниковые страницы.

Кстати о Достоевском. Виктор, вглядываясь в табло вылета-прилета, машинально надавил кнопку опять. Не отвечает! Ну, Мирей какая непреклонная! Не отвечает! Просто возненавидела она Вику из-за этого глупого тет-а-тета с Наталией. Просто какие-то Настасья Филипповна с Катериной Ивановной.

О! Неужели! Кличут толпу в самолет. Поднимая рюкзак, запнулся о японочкины бахилы. Как обычно — раззява.

Самолет внабив напихан знакомцами. Одни здороваются, другие вовсе нет. Одни ведут себя по-дружески на «ты», хотя как только окажутся во Франкфурте — на синих коврах, раскатанных между стендами, перестанут кого бы то ни было узнавать. Другие — ни разу «здравствуйте» в самолете, но в высшей степени любезны на назначенных встречах.

Уже у ленты чемоданов в аэропорту Франкфурта более или менее ясно, кому дорога на такси в отель «Франкфуртер Хоф», а кто на эс-бане потянется в гостиничку за городом. А кто, глядь, и вовсе потопает в дома, где прозябающие на немецкой социалке бывшие советские граждане сдают на несколько ночей приезжим койки в велфэровских своих обиталищах.

Подобный аккомодейшн не есть престижен. Но удобно! Дешево. Живут близехонько от ярмарки. За какие-то десять минут догуливают до стенда по утренней прохладе, по платановому парку, где выложены белыми квадратами дорожки и вовсе не тяжело катить на ярмарку пузатые троллеи, набитые каталогами, буклетами и контрактами.

Расселись в самолете. Заткнули телефоны. Раздвинули газеты там, где даже не светская хроника, а предвкушение ярмарочных сенсаций… Этой книжной ярмарке в любой периодике сегодня отводится по меньшей мере разворот. Какие главные книги года? Чего ждут от выставки издатели и журналисты? Приезда Каннингема. А в неизведанных литературах? Какой-то редактор через два кресла потянулся спросить у Вики, знакомо ли ему имя Оксаны Робски. Безумцы. Обратили бы лучше внимание на Алексиевич. Ее как раз только начали публиковать в Италии. Могли бы быстро перекупить права. Жаль, никому не удалось продать еще одну замечательную политическую журналистку, в алексиевичевском стиле, только настырнее, — Политковскую. У нее многозначительная фамилия, nomen omen, звучит прекрасно. Чего издатели дожидаются? Медийного повода? Что же Анна должна отчебучить? В тюрьму сесть? Лишь тогда мировые издатели правами на нее заинтересуются?

Новый роман, как водится, Хавьера Мариаса, но это не ново. Опять Уэльбек, опять Дэн Браун. И снова уже всем слегка поднадоевший Памук.

Мегаслияние издательских капиталов! В Милане издательства «Салани» и «Гарзанти», «Лонганези» и «Корбаччо», «Норд» и «Теа» объединяются в мощную группу «Маури Спаньоль». Ну, в руки им флаг. Это значит, что формируется третья мощная сила, сопоставимая с монополистами — с созвездием «Мондадори», поглотившим «Эйнауди» и «Скиру», и с созвездием «Риццоли — Коррьере делла Сера», поглотившим «Адельфи» и «Марсилио». Виктор задумался, стоит ли ждать от третьей группы чего-то более качественного и толкового, чем от имеющихся двух.

Заглядываем во вчерашнее «Туттолибри», литературное приложение к «Стампе». Что великого появилось в мире? Новый роман Амели Нотомб. Как всегда, чем-то выстрелили израильтяне. В частности, у них там на подходе очередной Амос Оз.

Обычные перешучивания. Обычное бла-бла-бла о том, что с неведомо какого давнего года директор Фолькер Нойман обещает перенести ярмарку из Франкфурта в Мюнхен. А что! Ясно, в Мюнхене, конечно, будет лучше. Мюнхен приятнее, южнее, красивее и достопримечательнее, чем скучный Франкфурт. Франкфурт же вообще послебомбежная новостройка. А до войны общегерманская книжная ярмарка, если кто помнит, была всегда в Лейпциге.

Капитан пророчит скверную погоду во Франкфурте. Ох, холодно. Намерзнусь я в плащике. Стоило ли брать его для форса. Чертова демонстрация моды франкфуртская. Спасибо, обучил в свое время отчим Ульрих (комплексант!) тонкостям великосветского политеса. Вика принял директорство над европейским департаментом в девяносто девятом: это сулило встречи с правительственными чиновниками и архивными генералами. Пришлось Вике сбрасывать с плеч левацкое эскимо и принимать на вооружение корректный стиль. Ульрих лез из кожи. Вдалбливал Виктору что-то про прямые пальто с английскими воротниками, про темно-синие кромби с двумя боковыми и одним нагрудным карманами, про честерфилды из шерсти в елочку… Вика отключался и думал о девушках. Машинально кивал. Поверх плоских пуговиц идет планка, застежка супатная…

— Ульрих, пощади, я уже не только не запоминаю, но даже не слушаю…

— И напрасно. Общее знание свойственно только идиотам — человек с развитым интеллектом разбирается в частностях!

(Сколько раз в невидимых миру слезах душа Виктора порывалась выскочить прочь из тела, слыша этот навязчиво воспроизводившийся Ульрихов припев…)

— В мои славные времена, — бухал Ульрих из недр бесформенной брезентовой куртки, сползающей на вельветовые разболтанные штаны, — когда я должен был в Интерпол ходить строго и собранно, я предпочитал коверкоты из легкого твида и носил эти коверкоты всегда.

— Коверкоты носить буду на табльдоты, о-ля-ля, — рулада Виктора.

— Коверкот отличают, уместно тебе знать раз и навсегда, глупый Виктор, четыре параллельных шва. Это такие как будто рельсы проложены на манжетах и по подолу, само оно верблюжье, а воротник должен быть из черного бархата. Не путай с дафлкотом, который — род бушлата… Дафлкоту положены бамбуковые палочки и капюшон. А у монтгомери аламары костяные. И еще есть тренчкот, у которого на поясе два кольца, потому что он был формой английских солдат. То есть ты понял? Слушаешь? На кольца подвешивали гранаты. В тренче ходит Хэмфри Богарт…

— Вот я думаю, Ульрих, ты сейчас от бомжа неотличим, а ведь в лагере франтом разгуливал. Лекция про лагерную моду? Ты бы мог?

— Чего трудного. Главное правило — на допрос тепло одетым ходи. Например, в пальто, даже если лето. Будешь держаться спокойнее.

— Господи. Не ожидал, а ты и к такой лекции готов.

— Не всегда был готов. Не ожидал, честно тебе скажу, попасть в лагерь. Видел бы ты, каким фертом перся я из Германии в Москву! Как спешил! Это было лето сорок пятого. Как вбивался в поезд. Люди ехали на крышах, висели на буферах. Не забуду эти дощатые вагоны. Прошитые пулями. Чего только в душе моей не трепетало! Людоедская война кончена, зверство навеки изжито, Гитлер казнен. Найдено его тело. Якобы. Хотя о находке, а значит, и Гитлеровой смерти мы знали только приблизительно, по слухам. Потому что сообщение-то о находке трупа Сталин так и не предал гласности. Лелеял миф о живом противнике. Как ты знаешь из воспоминаний своей родственницы Елены Ржевской.

— Да. Только в шестьдесят пятом ей разрешили опубликовать наконец, как они нашли тело Гитлера, какой вид имел труп и как труп идентифицировали по зубам.

— Да, да. Я летел душой в Союз… трудно описать тебе, какое чувство у меня было. Друзья на мне в Москве повиснут. Кинутся обнимать. Все, с кем рос в «Люксе», кто из них жив-здоров… Хочешь знать? Ни один не уцелел из ребят. Но я же не знал. Думал, как обнимут, как навалятся. Навалились и повисли! Опер, два солдата. Возврат к пенатам мне оформляли уже без помпы. А, ты просил о лагерной моде. Засаленный бушлат третьего срока, вскоре, к сожалению, украденный, и сшитые, можно сказать, на заказ штаны из реденького черного наматрасника, но все же подбитые ватой… пускай та вата и вылезала через все поры… Я чувствовал себя истинным Бруммелем в его северной, правда, модификации. От лагерных прожарок вата через несколько лет съежилась и сбежалась в место, которое у овец называется курдюк. И я распарывал штаны и регулярно пытался растащить эту слежавшуюся вату по районам ягодиц, колен и прочих ответвлений нижней части своего скелета… Вообще мы там под руководством Левкаса активно шили.

— Левкаса? Ульрих, а напиши мне мемуар «Лагерная мода». Для агентства.

— А пожалуйста. Вообрази себе кошачий помост… как будет по-русски — язык? Да, кошачий язык. Бог с ним. Вытоптан в сугробах кошачий язык. Выгон нашего звена на работу в Инте в январе сорок восьмого утречком в пять тридцать. Тьма полнейшая. Только бегают, сколачивая заключенных в строй, нарядчики с фонарями «летучая мышь», создавая прицельное освещение. Мы уже напялили на себя арматурку — телогрейки, бушлаты, ватные штаны. Полотенцами замотаны вместо шарфов. На морозы по уставу полагалось надевать, они входили в зимнее обмундирование, лицевые маски против обморожения с прорезями для глаз, носа и рта. Их производили из текстильных отходов — ситцев, вафельной ткани и лоскутьев. В этих масках колонна зэка становилась похожа на фантастический карнавал или на картину Босха. Я как раз только что рассказывал шведскому телевидению, что мы, мужчины, выглядели как тени преисподней. Женщины себе все же какие-то шарфики, и даже с узорами, из щипаных ниток, крашенных акрихином, стрептоцидом и зеленкой… Чего не вспоминаешь под интервью. Жаль только, что интервьюеры от интересных тем отмахиваются. Их больше всего занимает, сидел ли я с Валленбергом в одной камере. Нет, отвечаю, это вы меня с Шимкевичем спутали, вам к Шимкевичу надо в Париж. А вот с Шимкевичем сидел уж и я. Там им Левкас чего-то бредового наговорил, фанфаронишка, чуть ли не Валленберга прикарманить пытался, но интервьюеры ему не очень-то верят, идут ко мне.

— Опять Левкас?

— Вечно он вылезает, гэбэшная скотина. Я могу про него такого навспоминать, но молчу. Он мне когда-то помог. Вообще человек он разный. Он непростой человек. Но кстати, я к нему не велел в Москве соваться. А ты ходил, да!

— Я зашел раз-другой… Извини. Там же бывали все корреспонденты, все иностранцы.

— А ты бы мог поумнее себя вести.

— Знаю, мог бы. Ульрих, а за что сидел Левкас в Инте? Он всем внушал, будто за покушение на Сталина.

— У-у. Знаешь, сколько там было «покушавшихся на Сталина»! У половины была эта статья. А у Левкаса как раз этой статьи не было.

— А какая была?

— Спекуляция, незаконная торговля.

— Это даже изящно, как у героя «Досье „Икпресс“».

— Скорее по типу «Третьего человека». Левкас — как Орсон Уэллс. После войны спекуляция бывала с кровавым душком. Похоже, он и впрямь доставал пенициллин через посольство.

— Как он смог вообще пролезть в посольство тогда, в сороковых?

— По энкавэдэшному наряду. Но он, дурак, от англичан что-то тащил и продавал в городе. Превышение полномочий. Его царапнули.

— Нетипичное дело в тогдашние времена.

— Крайне редкое. Да он сидел не тяжело. С первой недели стал в лагере нарядчиком. С дощечкой по утрам пересчитывал зэков под баян. К нам, обычным зэка, вязался, что выглядим не по форме. Нарушаем принцип узнавания. Что в наморднике нам легче совершать нарушения и побег. И с ухмылочкой покрикивал, орднунг. Прекрасно помню. Я-то всю войну прошел, а Левкас не был ни дня на фронте. Он двадцать пятого года, на пять лет меня моложе. В лагере вот так вот над фронтовиками изгалялся! Но это было можно только в первые годы после войны. Пока начальники, давильщики, толком не сорганизовались. Немецкий опыт не освоили. При создании особых режимных лагерей советские органы четко воспроизвели практику фашистской Германии. Кстати, сначала гестаповцы в тридцать девятом — сороковом приезжали на стажировку в пыточные тюрьмы НКВД…

— Знаю. Бэр недавно публиковал письмо группенфюрера СС Гейдриха о командировке в Москву Мюллера. Того самого. Будущего шефа гестапо. Бригаденфюрер Отто Вехтер, я, видишь, помню имя, засвидетельствовал подлинность нашей копии. Это важно — и потому, что дело идет о легендарном Мюллере, и потому, что оригинальный документ кто-то вынул из архива… Публикуем вместе со свидетельствами Гейдриха и Мамулова. И с хорошим комментарием.

— …Да. Так вот, для симметрии советские стали брать опыт у германцев. Пока что я говорил про Инту, январь сорок восьмого. А с сорок девятого нас переправили в особые лагеря. Которые были организованы уже по немецкому фасону. И на мне, на «немце», опробовали. Там охраняли заключенных уже не сине-, а краснопогонники. Внутренние войска МВД. Красота там была! Добротные бараки, рациональная планировка. Клумбы перед бараками.

— Как, цветы в лагере?

— Ну а что. Ведь в Германии были же цветы. Нет, у нас фальшивые клумбы. Просто были выложены шлаком красно-бурые узоры. Как попал туда, мне стало жаль прежней неприбранности, и подумал, что точно уж не выживу. При смене караула «попки» рапортовали так: «Пост по охране врагов народа, изменников Родины сдал», «Пост по охране врагов народа, изменников Родины принял!». Я приглядывался, в чем же мода новая состоит. Ну, во-первых, научились от немцев, чтоб ни имени, ни фамилии у зэка. Нам присваивали букву и две-три цифры. Причем приказано было самим рисовать эти номера на тряпочных кусках и нашивать на одежду — на коленки, на шапку, над сердцем и между лопаток, чтобы конвойным было удобнее целиться…

Не найти лучшего, чем Ульрих, информанта по приметам, ярлыкам, кодам, знакам и символам. И такой он с детства. С тех пор как родители ввезли его в СССР десятилетним, в тридцатом. Молодыми учениками известного швейцарского архитектора-коммуниста Ханнеса Майера («Баухаус», Дессау), Зиманы-родители тронулись на восток. Ульрих рассказывал, какой экстаз обуял всех пассажиров поезда на станции Негорелое: как помешанные махали они красноармейцам-пограничникам на перроне. Всем казалось — их ждут слава и творчество. Сработало сусальное сюсюканье Бернарда Шоу во славу новой России. Подло-лживые репортажи Уолтера Дюранти. Европейские интеллигенты искали в Советском Союзе то, по чему тосковали у себя. Выход на массы. Строить дешевое жилье для рабочих. Строить авангардные города. Экспериментировать в программе «Новая Москва». Где еще архитекторам такая свобода для циклопических экспериментов? В Союзе была отменена частная собственность, обычно сковывающая планировщиков. Изобиловала рабочая сила. Задачи были — создание новых силуэтов городов. С ландшафтосозидающими постройками, с перепланировкой рельефов, с новыми водными магистралями, с новонасаждаемыми парками!

Их заселили, значит, всю ораву, в гостиницу «Люкс» на Тверской. Там уже жила масса убежавших шутцбундовцев, а также знаменитости…

— Морис Торез и Тольятти?

— Нет, эти позже, в войну. Тогда были Ульбрихт, Вильгельм Пик. Родители были в упоении от знатного соседства.

— Сплошные немцы. Общим языком в «Люксе» был немецкий?

— Да. Потому что язык Маркса, да и большего числа проживавших там. Лучше всего я помню Ренату Целлер. С ней мы лазили на чердаки и в подвалы, потом с сорок третьего и до конца войны она работала у нас в Центральной антифашистской школе военнопленных. При комитете «Свободная Германия». В красногорском лагере мы работали вместе с ней. И с Максом Эмендорфером, Клейном, Курце, Фиркантом. Рената, кстати, была феноменальной инструкторшей. Это она готовила к диверсиям Николая Кузнецова и инструктировала майора Бехлера… Который из штаба фельдмаршала Паулюса… А в детстве мы с ней постоянно играли в «Люксе». И с Кони Вольфом. Потом он очень мало что смог вставить в свой полуправдивый фильм «Мне было девятнадцать». Но приметы нашего детства я узнал. Еще встречался потом с Грегором Куреллой. А вообще с немногими. С большинством наших обошлись, как с Анархом Эйзенбергером. Ты читал воспоминания Анарха?

— К сожалению, они опубликованы не нами.

— А ты только ваши, что ли, читаешь? Ну и зря. У Анарха воспоминания шикарные. В начале войны его направили добровольцем, как он просил. Посадили в поезд с такими же московскими ребятами. Они считали, что отправляются на фронт. А отправились… Анарх выжил, мы встречались, он мне подарил книгу.

— «Если не выскажусь, задохнусь».

— Названия все-таки знаешь, да? А что внутри, то в высшей степени приблизительно? Стыдно тебе должно быть, Виктор. Анарх описал отбытие в июле сорок первого этих немцев-добровольцев. Как высадили их в Сибири валить лес. Причем и не кормили. И выжили очень немногие. Выжить, кстати, помогала люксовская закалка. Все мы были хулиганы и хотя не знали, что нам готовило будущее, но в детских играх неплохо к нему готовились. Одного парня, моего сверстника, даже повесили в чулане. Это вообще-то отличилась не наша компания, а сволочи с четвертого этажа. Играли в троцкистов-контрреволюционеров. И присудили парню смертную казнь.

— Вернули его к жизни?

— Нет-нет, вернуть к жизни не смогли…

— Ульрих, много я дикого слышал о тогдашней эпохе, но ты меня не перестаешь удивлять.

— Ага. Борьба в люксовских коридорах шла за выживание. Дети, варившиеся в этом соку, вырастали агрессивными и мрачными. Мы ведь даже на прогулки не ходили.

— Ну, ты-то ходил в школу, и в превосходную.

— Да, мне повезло. Родители дожали, я с неохотой пошел в Карла Либкнехта на Сухаревку. Школа переехала на Кропоткина. Если что в жизни и выучил, то только благодаря этой школе. А согласился в основном ради оркестра «Тамбур-мажор». Тогда Буш приехал с Эрихом Вайнертом, мы их приняли в почетные пионеры. Рай дих айн! Ин ди арбайтер! айнхайтсфронт! Это мне очень понравилось, и я ходить туда согласился. Когда ее кончил, тут-то и школу разогнали, и педсостав пошпокали. За исключением классного руководителя, Поллака. Которого сослали в Среднюю Азию. Директрису Крамер упекли в Северный лагерь. Там ее видела Таня Ступникова.

— И друзья на всю жизнь остались из той школы.

— Не считая интерполовских, у меня, да, из школы. И из «Люкса». Из тех коридоров. Коридоры темные, нечистые, полчища крыс…

— И в комнатах были крысы?

— Мама сразу в этих целях взяла в комнату кошку. Так что крысы не совались. Клопов тоже не подпустила, как наши нацистов под Москвой. Не было клопов в комнате. Клопы пошли к соседям Алихановым. А, да, представь себе, там я свел знакомство с Люсей Алихановой, впоследствии она стала Боннэр. Люся исчезла в тридцать седьмом, после ареста ее родителей. Стала военврачом, журналистом, диссиденткой и женой Сахарова. Когда в семьдесят третьем она вышла на связь с твоей мамой, с Люкой, для передачи дневников Эдуарда Кузнецова, я вспомнил наши драки в коридоре «Люкса» и подивился хитроумию судьбы…

…Дети тогда играли в троцкистов и контрреволюционеров, обезоруживали-разоблачали. Взрослые по стране занимались тем же. Процессы, начиная с Шахтинского, заполняли первые полосы газет. Мать Ульриха относилась к советской России лояльно, а отец, осмотревшись, сразу свернул в скептическую сторону.

— Что-то вроде средневековых мистерий или аутодафе! — Это о деле Бухарина и Рыкова.

— Unsere Revolution machen wir bestimmt ganz anders, — сказал Ульрихов отец маме. Ту от ужаса подбросило. Но отец продолжал подрывные речи.

— И репортерствуют эти журналисты из залов суда в какой-то неожиданной форме. «Подсудимый Гольцман похож на жабу, на мерзкую отвратную жабу». Разве так пишут отчеты о политических процессах?

Мама Ульриха волновалась и агитировала. Не в Германию возвращаться же. Так чтоб не разрушить психику — лучше ни во что не вникать. Она пошла учить русский на курсах санитаров в клубе Тельмана. Отец бурчал, что незачем: с советскими все равно что ни день, то общения все меньше.

Тем временем сынок вошел в гормональный возраст и, дабы позлить родителей, завел привычку говорить ерунду.

— Ну а мне войны интересны! Войны — игры для умных. В хорошей войне нет ни правых, ни виновных, ни святых, ни сволочей. Только азарт. А в историко-политическом плане, — распространялся Ульрих, — не должна учитываться мораль, потому что главное в войне — беспринципность. Кто кого и каким образом перехитрожопливает. Какой игрок гениальней? Выиграет тот, кто действует интуитивней.

Когда в тридцать пятом году его родители осознали, во что перерастает у мальчика юношеский протест, у них во рту пересохло.

— Хорошо, что я попал тут с вами в Россию. Не ваши, ясно, слюни интеллигентские пускать. Спасибо, вы, строители, масоны, привезли меня в эту Мекку мирового масонства.

— Что ты мелешь, мальчик, какие мы масоны, что за лексика, я просто в толк не возьму, — ужасалась мама.

— О, масоны, это же каменщики, строители. То есть вы с папой. Вы заговорщики, не имеющие равных. Просто не хотите признаться. Будто я не знаю. А я все знаю: метрострой и москвострой целиком в руках искусных планировщиков. Используются знания халуцим. Конечно, скажете, не знаете, кто такие халуцим? Вы опять же притворщики. Хорошо. Но так как вы профессионалы, учтите, я разгадал форму ленинского Мавзолея! Я понял, у вашего Щусева было тайное задание — воспроизвести мистический зиккурат. С его магическим числом двенадцать. По числу республик.

— Республик же одиннадцать.

— Одиннадцать. Пока! Двенадцатое колено тайное. Но оно теперь откликнется. Присоединится. И все республики прислали по символическому камню. На каждом камне халуцим вырезали свои имена. Хотят, чтобы на этих камнях встала земля, как они думают, обетованная!

— Ну что он мелет? Несет он что, этот дикий ребенок?

Отец, Эрнст Теодор, угрюмо дергал металлическое нарукавное кольцо. Вот интересно, продерет ли рубашку. Чтобы расправить наморщенную ткань, мать подошла к мужу со спины и поглаживала плечи. Успокаивала. А что беситься-то? Ульрих думал: конечно, я разговариваю с ними дерзко, но верные вещи говорю, как ни кинь.

Родителям же Зимана все это казалось дурным сном, но не получалось проснуться. Они хоть и были строителями, но ни в коей степени не масонами. И ни сном ни духом не верили в оккультные подоплеки. Наоборот, они были выученики Просвещения. Коммунисты, близкие к берлинскому обществу архитекторов «Друзья новой России». Мама, швейцарка, выйдя замуж за немца Эрнста Теодора Зимана, утратила швейцарское подданство. Сначала жили в мамином Аванше под Женевой, позже переехали на отцовскую родину, где работы было больше и друзья интереснее. В школу Ульрих пошел в Гамбурге. Но после прихода Гитлера к власти оставаться там было нельзя. Поэтому решили эмигрировать, встать в ряды социалистических строителей.

Отец пытался вернуть сына к реальности, достучаться до разумного в Ульриховой душе:

— Ты про войну. Хорошо. А гражданская война — тоже игра? Я был рядом с Тэдди, ну, с Эрнстом Тельманом, в Берлине и в Гамбурге. На баррикадах в Веддинге. И в двадцать восьмом, при расстреле гамбургской демонстрации. Убитые и раненые падали в Эльбу с гранитной набережной, разбивались о скалы. — Ульрих досадливо отворачивал стриженую голову с чубом, вычерчивая нервные идеограммы на бумажке. — Позднее они всплывали. Вздутые трупы выплывали на берег вдоль всего побережья. Говорят, до устья. Причалы и пристани были политы карболкой от трупного яда. Каждого, кто причаливал на лодке, катере или пароме, заставляли полоскать руки в ведре с какой-то вонючей мутью…

— Ну, я пошел? — Ульриха заждалась дворовая свора, играть в пристеночек.

С первых же недель тридцать седьмого стало видно, что идейная зараза и разложение, от которых матушка Ульриха спасалась на курсах санитаров, все же просачивались, причем в самые безукоризненные семьи. По коридорам что ни день вели кого-нибудь с заломленными руками. На следующий день жену. Сыновей и дочерей переселяли в специнтернаты для отпрысков врагов народа. Родители на сей счет молчали и вообще как будто бы онемели, и уже не слышно было разговоров за вечерним столом.

— Что, вообще ни на какие темы не говорили?

— Шептались, хоронясь от меня за кульманами. Я слышал шипение: «СССР въезжает в социализм с неисправными тормозами и пьяными машинистами». За всеми следили. Отобрали паспорта. Под дверями номеров топтались не то дружинники, не то сыщики. Время входа и выхода для всех протоколировалось под расписку вахтерами из НКВД. Стены не защищали. Все прослушивалось. У родителей был близкий друг, тоже баухаусовец, Конрад Пюшель, он что хотел сказать — писал карандашом, написанное показывал, кивали, бумажка сжигалась. Но самые интересные бумажонки, представь, Пюшель не сжег, а как-то ухитрился, вывез. Сам чудом уцелел во всех щелоках… И вывезенное издал потом книжкой!

— Ты мне показывал.

— Ну ты же не читал, хотя стоило б. Ты хоть запиши себе прочесть. Вот. Как они работали. «Строительство велось согласно драконовским планам и представлениям правящего слоя; требовалось точное выполнение плана любой ценой. <…> Металл, стекло, бетон — дефицит. Технические средства были настолько примитивными, что никакой фараон не стал бы их применять при строительстве египетских пирамид. Использовали заключенных…» Сам видишь. А был у нас такой еще Вальтер Швагеншайдт. Тот вообще за гранью пародийного. Он спроектировал барачный город, так называемый город-рай. У Маяковского то же самое называлось городом-садом. Я помню проект «барака с растущим благоустройством». Ну, родители, конечно, ехидничали по поводу этих парадизов. Но очень-очень-очень слабым шепотом.

— Так о чем вы все там думали, Ульрих, в тридцать седьмом?

— Родители — о своем. Что объявили строительство Дворца Советов, а потом отменили… После Всесоюзного съезда архитекторов наши раскумекали, что в СССР де-факто идет стилевая реформация и теперь архитектуре надлежит быть классичной, с башенками и декором. Не успели наши поужасаться, тут-то их по «соображениям государственной безопасности» от градостроительных проектов отодвинули. И пришлось им переквалифицироваться на дизайн стандартного оборудования для кухонь и магазинов.

— А в идейном отношении? В тридцать седьмом, думаю, вся ваша компания протрезвела?

— Компания протрезвела, а я не протрезвел. Я лежал на верхнем ярусе. Кровать мои предки спроектировали двухэтажную. Они шипели там, подо мной: «Коммунизм, который они строят тут в России, это стройка заводов, которые производят танки и пушки, и литье стали, из которой производят танки и пушки. А если, скажем, добывают электричество, то тоже для литья стали, из которой будут делать танки и пушки. Даже макароны тут выпускаются калибра 7,62, чтоб в случае войны станки переориентировать на выпуск гильз».

— Ну, это разве правда, Ульрих?

— Похоже, правда. Папа говорил, что советские руководители воспитывают армию рабов. Людей сажали в ГУЛАГ, чтобы они сознавали, что в любых сражениях и штурмах им будет все-таки лучше, чем в Сибири. Сталин, он говорил, потому помешан на тракторах, что трактор — это тот же танк. Вдобавок Политкомиссия ИККИ…

— ???

— Политкомиссия исполкома Коминтерна… ты все же почитал бы что-нибудь, Вика… выпустила директиву «О порядке переселения членов братских партий в СССР». Переселение там было осуждено как «бегство иностранных коммунистов с фронта классовой борьбы». Это когда Гитлер захватил пол-Европы!

— Ну а ты?

— А я был фраппирован вражескими шипениями подо мной внизу. До меня не дошло, даже когда стали и наших арестовывать. Первыми забрали Тольцинера, Шеффлера и Урбана. Из майеровской группы. Затем была арестована, она погибла потом в лагерях, секретарша Майера — Маргарет Менгель. Их двухлетнего Ханнеса отдали в детский дом, хотя мои родители просили отдать его нам.

— До тебя не дошло, потому что твоих-то не тронули.

— До тридцать девятого не тронули. Но все равно настроение у них было — представь. Дружеские связи мелели. Люди прятались по комнатам, не стучали к соседям, высовывались на кухню только воду вскипятить.

— А у тебя какое было настроение?

— А я был в порядке. Крутился около шифровального центра. Там был и центр фальсификации документов. У нас прямо в «Люксе». На третьем этаже. Дверь в дверь с отделами радиовещания на языках. Секретные конторы камуфлировались под прачечную и гладильню. Со смеху умереть — от меня хотели замаскироваться! Как же! С первого дня я решил пролезть туда на обучение. Я был помешан на символах и шифрах. Что-то вроде вундеркинда по загадыванью-отгадыванью. Только пошел в школу, как уже изобрел дисковые шифраторы, код по словарю братьев Гримм, код по «Бабару». Пытался шпионов ловить. Углядел в доме напротив подозрительную световую сигнализацию: две минуты горело, пять гасло, опять четыре, перерыв на десять, три горело, я вывел алгоритм. Прочел сообщение, расшифровал. И пошел докладывать в органы. Органом был вахтер на этаже. Тот вытаращился, пошел проверять. Но медали мне не дали.

— Что так? По малолетству?

— Малолетние доносчики как раз героями становились. В Союзе это приветствовалось. Помнишь Павлика Морозова?

— О нем филфаковские студенты написали рок-оперу, когда я там служил. По мотивам «Иисус Христос — суперзвезда».

— Ну вот. Не намолились на Павлика еще за пятьдесят лет советские студенты. Теперь он у них даже Христос. Нет, медали не дали мне потому, что гипотеза не сработала. Окошко оказалось сортиром в многонаселенной коммунальной квартире. Там лампочку то гасили, то включали. Я тогда с коммуналками только начал знакомиться. Жаль, а фразу красивую я расшифровал. Еще не поверили и потому, что фраза была по-немецки.

— И прочие твои расшифровки, Ульрих, были тоже сортирного свойства?

— Смейся, смейся. Через папиных и маминых знакомых я передавал прошения в шифровальную группу. Чтоб меня допустили, чтоб взяли учить. Я всех замучил. Они прямо в коридоре попробовали меня и после этого уже больше не отгоняли. Взяли подписку о секретности и направили к Ильинскому на обучение. Вернее, к Егорову, Ильинскому и Старицыну — сразу к трем. На машинное шифрование. Тогда разрабатывалась криптографическая защита речи. Меня подключили, я воспарил. Ну, с чем сравнить такую житуху было! Я им, к слову сказать, очень пригодился. Я на втором году смодулировал им скремблеры «Сименс», а потом раскодировал шифраторы «Телефункен», которые НКВД закупало для правительственной связи, к ним нужна была отечественная начинка… Я первым начал разбираться в аппаратуре «Энигма». А уже потом, во время войны, как пошли наши захватывать интересные трофеи! Ну, к примеру, с потопленных кораблей водолазы доставляли шифрмашины, много кодовых книг…

Ну, как горд! Вот весь Ульрих. До сих пор его восхищает жизнь постольку, поскольку она напоминает кроссворд. Сам мастак сочинять криминальные задачи. Очень даже хорошие. В свое время он вдохновлялся серией из гэдээровского «Ойленшпигеля». Ее и в СССР перепечатывали в «Науке и жизни» под названием «Психологический практикум профессора Варнике». Ульрих с первого приезда совал это Вике, считая, вероятно, умным развлечением. Но Виктор не мог решить ни одной задачки. Неохота была доить мозг, строить гипотезы: почему шкаф был выброшен с балкона на улицу или кто украл секретаршу вместе с дрессированным пуделем. Вике сильнее хотелось знать, чем кончается «Тайна Эдвина Друда». А интересоваться психологическими головоломками можно только при Ульриховом занудстве. Ульриха, впрочем, он сразу прозвал «Варнике».

Ульрих до сих пор не отвязывается:

— Сколько раз ты, Вика, обманывался в людях? Не умел найти с ними тон? А вот если бы ты регулярно разгадывал психологические практикумы, хотя бы даже из «Ойленшпигеля», распознавал бы людей и по манере, и по одежде, и по мимике!

Страшно подумать, что творилось с его бедными папой-мамой в тридцать восьмом, когда они узнали об Ульриховом добровольном закабалении. Узнали, что их сын, пройдя курс дешифровальной подготовки, завербовался в Испанию.

Республиканцы не могли вести войну в основном из-за царившего бардака. Шифровальщиков у них не было. Так что на группу Ульриха легла ответственность за все шифрованные донесения Центру, и он ковырялся в циферках в обзеркаленном «Диагонале», бесясь от невозможности жахнуть хотя бы несколько настоящих выстрелов по франкистам.

Напускной цинизм мигом слетел с него под бомбежками в Барселоне.

В тридцать девятом Ульрих вернулся. Наград не полагалось — вождь начертал на списках: «Войну просрали, а орденов хотите». Дали героев главным начальникам и энкавэдэшникам, вывезшим испанское золото. Остальным полагалось вкалывать дальше. Ульриха отправили шифровать секретные переговоры по приобретению у немцев тяжелых крейсеров.

— Покупали, продавали друг другу новые виды химического оружия и тяжелого танкового вооружения. Красная армия у Гитлера, люфтваффе у Сталина. Чрезвычайно секретно. Поэтому документация, естественно, шла через шифровальню… А я в середине всей этой вакханалии. Запутывал деловые бумаги, так что сам не понимал, смогу ли восстановить. И вот тут, — с лукавым видом вводит сценический эффект Ульрих, — оказалось, что у меня в душе с нездешней силой проснулись мораль и совесть! И что я сделал? Завербовался в НКВД!

И, наглядевшись на слушателей, поясняет: делать что-либо для гитлеровцев ему казалось мерзко, пылал в душе испанский гнев, поэтому он пошел вербоваться в Специальный отдел, детище Глеба Бокия, и стал «агентом-делегатом».

— То есть все, что ко мне попадало, я еще и параллельно шифровал дублирующими кодами для советской разведки.

Тем временем, для укрепления пакта о дружбе СССР с Германией, четыреста коммунистов-постояльцев «Люкса» были погружены в закрытые вагоны до Брест-Литовска и выданы гитлеровцам. Родителей Ульриха взяли, когда его не было в Москве. Писем от родителей Ульрих ни одного не получил, о судьбе узнал с опозданием. Тут-то он и задрожал, и схватился за голову, и, вероятно, наконец привел в систему свои мысли, и понял, что мораль — не досадная помеха умствованиям и парадоксам, а основа человеческого действия и ничего важнее этого нет на свете.

Из шифровальных служб и секретного делопроизводства, куда он на беду себе залез, невозможно было уйти. Так бы и не вырвался из Чека и скоро был бы ликвидирован, конечно, как слишком много знающий, если бы не помогли решить его проблемы сперва война, а потом — длительная отсидка в лагерях.

В начале войны Ульриха за немецкое происхождение отстранили от шифров и заслали преподавателем в школу военных переводчиков, в Ставрополь-на-Волге. В старое имение, где до войны располагалась кумысная колония для туберкулезников. В институте Ульрих не учился ни одного дня, но все равно ему выдали диплом в приказном порядке. Правда, было написано, что квалификация присвоена не государственными экзаменаторами, а «академической выпускной комиссией».

Летом сорок второго в Ставрополе было тихо. Занятия шли не в здании, а на прилегающей к санаторию благоустроенной территории. Скамеечки, дорожки, столы. На краю санатория кудрявился лес. Слушатели носили военную форму, моряки были в клешах с грузиками. Сигнал к началу занятия подавал горнист. На занятия ходили в основном девчонки. Нет, это житье было точно не по нем.

— Что, я дамочек должен учить отличать scheißen от schießen! Срать от стрелять! Объяснять им нарукавные эмблемы специалистов — кузня, шорник, радиотехник! Растолковывать канты немецкие: белый для пехоты, красный для артиллерии, зеленый для горных стрелков, черный для саперов, голубой для медиков, синий для танкистов, лимонный для связистов, яично-желтый для кавалерии и позднее для разведывательных подразделений, фиолетовый для капелланов! Во! Нипочем не могли заучить, а я до сих пор помню. Но не этим же я был в профессии силен. Вдалбливал, как пленных фильтровать, проводить первичную обработку, заполнять опросники. Разве это моя квалификация? Я ведь способен любого пленного так расколоть, чтобы получить представление о стратегии всей воинской части. О том, что допрашиваемому самому и на ум не придет! Во сколько раз я того тупого ефрейтора умнее, настолько больше информации и получу. Из разговора. Из любого. А они требовали, чтоб я сидел и поучал идиоток в Ставрополе! Преподавал «крафтаусдрюке»! Мат солдатский! У немцев, как ты знаешь, вообще стоящих ругательств нет. И отроду не было. Приличный мат — только у русских. Что за занятие для аналитика и криптолога! Нам приносили мешок захваченных солдатских писем, и нате, неделю или месяц ковыряйтесь, разбирайте почерки, реализм всякий, выясняйте контексты и давайте комментарии.

— Ну, это тоже надо уметь, по опыту знаю.

— Вот именно что по опыту. Меня пытались приспособить, Вика, к той белибердистике, которою ты, Вика, занимаешься всю жизнь! Но им от меня этого было не дождаться. Я пользу настоящую приносить умел!

В конце концов рапортом дохлопотался. Получил задание готовить кадры для подпольных операций в Данциге. Обучал их незамысловатым шифрам. И хитроумненько, через шифры, все же выкарабкался в действующую армию, где мгновенно и влег с азартом сначала в радиоигры и разведку, а потом в формирование структур по радиоперехвату и разложению войск противника. Спецпропаганда, Седьмой отдел. Действительно, во многом Ульриховыми заботами с июля сорок третьего заработал комитет «Свободная Германия». Ульрих занимался подготовкой заброса в глубокий немецкий тыл перевербованных военнопленных. Курировал и звуковые передвижки, мотался на передний край. Возил туда генерала Вальтера фон Зейдлиц-Курбаха, которого так намастычил на пропаганду, что тому самому не верилось. А в Берлин входил с войсками Первого Белорусского: Седьмой отдел с утра до вечера писал ультиматумы, готовил делегации парламентеров, вещал на солдат противника и печатал листовки по поводу бессмысленности обороны Берлина.

О своем богатом опыте расшифровщика и аналитика Ульрих до сих пор старается молчать. Меньше знается, лучше спится. Любит, однако, вспоминать о прибытии на фронт, «когда нам дали налопаться». Тут он непременно переходит на русский, на фронтовой свой и лагерный жаргон, которым для разговоров с Виктором и не помышлял пользоваться, употребляя в быту французский. А как о фронте или об отсидке, тогда вдруг:

— На фронте нас, плюс к прочему, кормили. В военной школе в Ставрополе — натуральная голодуха. Хлеб мы делили с курсантами… Один отворачивался, другой показывал пальцем и спрашивал: кому? Кому доставалась горбушка — фарт. А приехали на фронт, гляжу — там вообще запросто лежат на какой-то тряпке килограмма два хлеба! И я на виду у товарищей весь этот хлеб без остатка за какие-то пять минут чисто съел!

А когда Виктор, к слову о кормежке, тихо спрашивает, как Ульрих пережил переход от положения сыто кормленного штабиста к статусу доходяги из Коми, Ульрих только рот кривит и отделывается гулаговскими фольклорными перлами, их он в изобилии набрал и насочинял за десять лет, которые ему было суждено отсидеть в местах заключения. Типа «А лагэ́рь комм а лагэ́рь».

Мало что добудешь из Ульриха о следствии, битье и выколачивании признаний. Сел он по глупости. За то, что, уловив шестого июня сорок четвертого года по радио долгожданную весть — соединенные силы союзников совершили высадку на севере Франции, — кинулся в вещаниях превозносить французов. Пел хвалы рабочим, подпольной прессе, вооруженным силам «Свободной Франции», затоплению французами своего флота в Тулоне, бургундским виноградарям, французским интеллектуалам, генералу де Голлю. Ну, это ему и вспомнили.

Он проработал еще больше года. Дали ему доиграть радиоигры, довещать. Он делал шикарные агитпередачи. По его инициативе привозили даже девушек-немок из московских и эмигрантских семейств, и те детскими пронзительными голосками уговаривали немецких солдат подумать о семье и мирно отправляться домой.

Когда с часу на час ждали телеграмму о капитуляции Германии, когда все уже искали выпивку в домах и погребах, Ульриху пришел приказ вещать «Обращение к командованию и солдатам противника». Для пущей красоты приказывалось «вещать с позиции, находящейся на равном расстоянии от обеих аудиторий — немецкого переднего края и горки с нашими генералами». То есть это была верная смерть. Верная еще и потому, что стоял день, белый день.

Виктор живо представляет себе это зрелище, как, побарахтавшись в выбоинах, говорящая установка выползает на горку и судорожно скрипит, разворачиваясь в сторону противника. Как начинается вещание. По традиции, со штраусовского вальса «Тысяча и одна ночь». Как матерятся соседние командиры стрелковых взводов, мечтая, чтобы эту установку (которую почему-то обзывали «Зеленым Августом») отвели на другую горку подальше от них. Из немецких окопов слышно, как там крутят «Дас Блонде Кетхен». Учитывая исторический день, Ульриху очень не хотелось умирать. Но приходилось. И — выигрыш по трамвайному билету! — несказанно, неожиданно повезло. Немцы шарахнули и попали-таки, но по касательной! Кусок рупора отскочил прямо в щеку, не задел ничего и насквозь прошел. Можно было (ранен, но остался в строю) достойно удалиться.

После этого легкого ранения Ульрих стал хлопотать о демобилизации. Но взамен он получил предписание в командировку в Москву для доклада о деятельности комитета «Свободная Германия». И вот тут-то ему объявили прямо в штабе комитетов, в хорошо знакомом ему «Люксе», что он арестован и французский шпион.

— И как ты прочувствовал это, Ульрих?

— Ну как прочувствовал, Вика, глупый твой вопрос. Прочувствовал тяжело, потому что неожиданно. На допросе они все долбили насчет связи с французской разведкой. Пятьдесят восемь один бэ. Если я сотрудничал с иностранцами, значит, представляю собой изменника Родины. Я отвечал, что, во-первых, сотрудничал по определению, потому что создавал пропагандистскую структуру из иностранцев — «Свободная Германия». Там одни иностранцы и работали у нас.

— И не французы, а немцы.

— Вот это я и сказал. За это они меня покрыли таким матом, что я поневоле начал озираться — не мог поверить, что это действительно обращено ко мне. Потом известили, что я прислуживал иностранцам. Я им сказал, что до десяти лет сам был иностранцем. Тогда они ответили: тем более. Значит, уже в десять лет я стал изменником Родины…

— Которой?

— Отставить шуточки. Если прежде изменил своей прежней французской, то предательская твоя душа.

— Не французской, а швейцарской.

— Тем более. Колись, гад, рассказывай про свою работу на швейцарскую армейскую разведку!

— В общем, больше всего меня били за то, что я своими ответами сердил следователей. Я так и не подарил им подробности — кто меня завербовал, какие задания получал и т. д. Длилось это примерно три месяца. Я не сознавался. Передачи мне носить было, как ты знаешь, некому. Из комбеда выдали разок-другой двадцать три рубля на лавочку. Но не бесконечны же подобные милости. И через два месяца началась пеллагра в сочетании с голодным психозом. Я стал делать коллекцию хлебных крошек каждое утро, присваивал крошкам порядковые номера, зашифровывал интересные фразы, потом съедал по номерам — расшифровывал. Сложно объяснить, но такое от голода с некоторыми случалось: теряли рассудок вконец. Слава фортуне, относительно быстро мой вопрос решился. По пятьдесят восьмой прим бэ полагался расстрел, но в сорок пятом лагеря нуждались в рабсиле и расстрел легко меняли на червонец. Даже тем, кто не подавал прошения о помиловании.

Ульриху вышла десятка, судило его ОСО, которое не давало по рогам: сразу после курорта…

— Становился полноправным гражданином?

— Как бы не так. Получал вечное поселение. Мне бы оттуда не выпутаться, да на выходе подфартило. Я тебе, кажется, рассказывал.

Ну а тогда, после суда, в фургоне с надписью «Фрукты» повезли на Ярославский вокзал. Отправили в Инту. Это был лагерь для иностранцев, фигурировал как «Минлаг». Уголь, уголь. И знакомства — одно другого интереснее.

— Оперативники подкупали меня психологически, обещали по специальности работу. Самый сладкий посул, самый коварный для зэка, он сильнее избиений. Великое наше противостояние с опером ничем не кончилось, стучать я не стал. Загнали в лагерь особого назначения. Я не стучал все равно. И вдруг они и без всякого стука меня отправили работать по профессии. В шарашку в Ижевск. Там я узнал, что один заключенный в Ижевске, немец, из кого они пытались выбить секреты управления трофейными программируемыми машинами, им сказал: «Вот вы меня колотите, силы тратите. А привезли бы шифровальщика грамотного сюда в Ижевск, машинки бы сами мигом выхаркнули свои коды управления прямо вам на тарелочку…»

— Ну, так ты им занадобился, вот и вытребовали.

— Да, но все-таки удивительно, что они смогли получить меня туда. В лагере особого назначения не отпускали, спорили, что им самим нужны шифровальщики. Для их убогой служебной корреспонденции. Они там шифровали все. Но разве это шифры? Так, эвфемизмы противные. Ссыльных в телеграммах обзывали макулатурой, подследственных — конвертами, ценных специалистов вроде меня — журналами, а женщин с детьми — квитанциями. Продукты называли карандашами. В общем, кровавый язык они тупо маскировали суконным…

…Боже, пошли здоровья Ульриху. Ему уже восемьдесят пять, но до чего светел! Я даже не исключаю, что смогу к нему обратиться. Если попаду в неприятности. Если окажусь в форс-мажоре.

Хотя Ульриху хотелось бы, чтобы не в форс-мажорной ситуации, а просто в нормальной жизни Виктор к нему почаще обращался. Ульрих к Виктору всегда с распахнутыми объятиями, с блокнотом, с советом. С нотацией. А как без нотации? Выгораживать и благодетельствовать. Отводить беду. Демонстрировать: кто предусмотрительней всех? Старый Ульрих.

А вы думали, он зануда, и не более того!

И вот мотал он свой срок, как вдруг майор — оперуполномоченный по шарашке, — проходя по дворику, где Ульрих сидел и обмозговывал программу шифровальную какую-то, остановился и спросил:

— Что, Зиман, дышишь?

— Дышу, гражданин начальник.

Встал, а майор этот, видимо помешавшийся, продолжал веселым голосом:

— Дыши глубже. Ус хвост отбросил!

Почему-то, однако, продержали еще два года. Он все отращивал волосы для свободной жизни. Вертухаи тщательно прошмонали, ничего предосудительного, но гадость на прощанье сделали: остригли его наголо. И тогда уж выпустили за тын.

Первое, что Ульрих увидел, выйдя на свободу осенью пятьдесят пятого, — в льдистой каше пьяная простоволосая баба сидела на земле, уткнув лицо в расстегнутый ватник. Народ проходил, на нее не глядя. Ульрих остался стоять со своим узлом посреди улицы, растерянно озираясь. Надо было идти фотографироваться, без двух фото «три на четыре» не дали бы документа, заменяющего бывшему з/к паспорт. А куда идти, он не знал. Заночевал на станции, дождался приемного дня в канцелярии, и вдруг — сюрприз! Чистое чудо!

— Пишите в анкетах: «несудим», — сказали ему в УРЧ. — ОСО не суд, процесса не было, вам лучше так.

Как-то оно само собой делалось, какие-то бумажки порвали, бардак у них был тот еще. Дали ему чистую справку, билет в одну сторону «до станции Москва» (пойди еще найди место в поезде) и 18 рублей 50 копеек на питание. Спроси себя только, куда десять лет делись. Как будто бы и не девались никуда.

И все же ехать в Москву он сразу не мог. Сперва в Ижевске предстояло собрать бумаги, ждать, пока выпишут паспорт, чтобы в Москве уже не мыкаться, а сразу идти к швейцарцам и подавать на репатриацию. Плюс к этому, надо было знать Ульриха, — требовалось гардероб сочинить. Когда выпускали из лагеря, дали талон на кальсоны, рубаху, две пары портянок. В продаже почти ничего не было. А нужно было одеться в гражданское. Ассортимент магазинов — шапки, ведра, фотоаппараты. Дантиста ему порекомендовали. Из ссыльных. Это принципиально. Требовалось вставить выбитые на следствии зубы. Портного, ручника, нашел. Из Львова. Тот сшил бесподобный классический костюм, хотя и по моде довоенных лет.

Ульрих устроился вольнонаемным обратно в ту же шарашку. Подготовиться к московским расходам, подготовиться к московской борьбе. Выезд в Швейцарию уже не казался неосуществимым. Ясно, никто его в Швейцарии не ждал… Но не ждали и в СССР на воле.

К лету пятьдесят седьмого все было приготовлено, кончено. Ульрих взял расчет, документы в Ижевске и двинулся в Москву ходатайствовать о гражданстве. В посольство Швейцарии. В то самое, куда шла в очень давнем году мадемуазель Флери, в фильме ставшая стройной Ларой, мимо Живаго, задыхавшегося в трамвае, ползущем от университета к Солдатенковской больнице, сейчас она Боткинская.

Купейный вагон Ижевск — Москва. В поезде играли Второй концерт Рахманинова. За окнами двигались мокрые луга в пупырышках кочек и тонкие, в красноватой дымке ветви берез.

Где было поселиться? Ткнулся в гостиницу с надписями в коридорах «Уважайте труд уборщиц». Без блата не было никаких шансов пробиться туда. Пришлось идти к единственному, кто готов был принять, с кем сидел, — к Левкасу, на Второй Крестовский, с просьбой подыскать ему комнату. Тот предложил заселиться прямо к себе, широко поступил. Проявлять благородство Левкасу пришлось недолго: Ульриху, разобравшись, официально и уже как иностранцу дали возможность вселиться за свои деньги в новопостроенную к фестивалю молодежи «Украину». На том же этаже жил громогласный коллектив национальной песни и пляски из Франции. Ночью спать они ему не давали, репетировали в номерах. А где им было топать еще.

С утра, испив чаю в гостиничном буфете, Ульрих ходил по знакомым бульварам — сколько же по ним он башмаков истоптал! Неужели прошло двадцать лет? Шахматисты на Гоголевском играли, вдвинув куски фанеры между рейками скамеечных спинок. Ульрих прошел, понаблюдал, раз или два подсказал ходы. На улице Горького от Пушкинской до Охотного, этот квартал теперь, как он узнал, именовали Плешкой, двигались какие-то молодые пестроодетые. Каждый день с неба обрушивались ливни, неожиданно, стеной. Все пустело. Газета жаловалась: «Столь мокрого лета не видели сроду. Исправьте прогноз, измените погоду!» Дело в том, что близился фестиваль студенческой молодежи, требовалось солнышко. А когда оно вышло наконец, Ульрих поразился новым приметам времени: на прожаренных солнцем ступеньках правительственного здания, повесив пиджак на ручку циклопической двери, распростерся загорающий недоросль в расстегнутой рубахе, и стражи закона не думали трогать его.

На Сретенке перед открытием магазина «Молоко» пол-улицы по-прежнему загораживали наваленные и наставленные бидоны. Продавцы по утрянке не успевали их втащить. У Рижского вокзала фланировали дворничихи с метлами, летом в валенках, обмотанные платками — лиц не видно. Переодетые мужчины, ни дать ни взять.

Архитектурный облик Москвы (Ульрих мысленно обратился за мнением к родителям) изменился невероятно. Архитектура послевоенного десятилетия поживилась всем, что сама же в прежние времена вытесняла или устраняла: орнаментикой модерна, палладианцами Петербургской академии, смелостью конструктивистов, рельефностью нью-йоркских фасадов. Чувствовалось, что это столица империи. Что город извлекает энергию из власти над целой гирляндой стран, свивая в жгут многочисленные народности и нации, утрамбовывая многолюдье, сбивая ликторские пучки и плетя венки, которых столько на фонтанах Сельскохозяйственной выставки и в оформлении метро.

Разглядывая эклектику и вертикали, Ульрих припоминал подлое высказывание Фейхтвангера: «Вавилонская башня. Когда из этой гнетущей атмосферы изолгавшейся демократии и лицемерной гуманности попадаешь в чистый воздух Советского Союза, дышать становится легко. Здесь не прячутся за мистически-пышными фразами, и счастье благоприятствует работе: люди, строящие башню, хорошо понимают друг друга. Да, да, да! Как приятно после несовершенства Запада увидеть такое произведение, которому от всей души можно сказать: да, да, да!»

Нет, нет, нет! Хватит с него вавилонов. Ульрих в лагере детально обдумал план. В ненавистную Германию — ни за что. Требовалось уговорить швейцарское посольство. Чтобы послали запрос в Аванш, на родину матери.

При беседе с барышней из Лозанны выяснилось, что воспринятый в детстве от матери французский не только не забыт, но что Ульрих говорит с выраженным швейцарским акцентом. Это дополнительно расположило к нему и секретаршу, и собеседника-дипломата.

Оставалось дожидаться формального решения, наведываться, узнавать.

Посольство занимало бывший особняк Беренса в Большевистском переулке и было очень некрасивое. Поэтому Ульрих равнодушно уходил от Большевистского, предпочитая догуливать до ярких посольских особняков, мимо которых советские люди даже по другой стороне улицы ходить боялись. Ульрих же приближался вплотную, разглядывал колонны, фризы, гаргули, а милиционер в жестяной будке, живая гаргуль, выкаченным глазом косился на Ульриха.

Москва уж была не та. Но родителей в ней Ульрих, можно сказать, снова обрел. Где расстался — там они его и дожидались. Не в телесном облике, а в виде немолчных собеседников. Наконец им нашлось время и место поговорить от души. О чем они охотнее всего втроем болтали? Конечно, об их деле — архитектуре. Папа с мамой — о контурах, Ульрих — о символах. А чтоб Ульриху было интереснее, те двое припоминали что-нибудь любопытное о каждом доме. Анекдотический, авантюрный штришок.

Точно как в первые годы, когда Ульрих, одиннадцати— и двенадцатилетний, не увиливал еще от совместных прогулок. Теперь эти рассказы оживали в его воображении. К примеру, про итальянское посольство, где чего только на фасаде не наворочено, ордер ампирный, декор псевдобарочный, особняк Берга, куда попасть было нельзя, так что Ульрих впоследствии вызнавал от вхожего Вики:

— А как выглядит Красный зал, где в восемнадцатом Блюмкин застрелил немецкого посла фон Мирбах-Харфа?

И еще: — А ты был в Спасо-Хаузе? Внешне он стильный, интересно было бы узнать, внутри как там?

И еще: — Как изнутри выглядит дом Второва, где в тридцать пятом году Булгаков был на балу у Сатаны? Где «медведи в икре»?

Верно делал Ульрих, что активно бродил по Москве в пятьдесят седьмом году летом. Еще б не верно! Именно поэтому он поспел высвободить Люкочкину руку в последнюю минуту перед неминуемым несчастьем. Тогда, на углу Садового кольца и Первой Мещанской. И расценил это как символ, со своим неизбывным романтизмом и мистичностью.

Мир подал ему сигнал, испытал в нем потребность. Годы жил мир без Ульриха, а тут, оказывается, Ульрих опять занадобился миру. И утраченным родителям, и еще не обретенной невесте.

Ульрих поэтому ожил.

Самый главный, живительный для человека сигнал — когда на него есть запрос. Занадобился же Дрездену после бомбежки — описатель. Картинам, плакавшим в темноте, понадобился спаситель. Так и теперь бумагам, страшащимся забвения, нужен Вика!

Именно такой запрос подымает человека в полет.

И взыграла тогда в Ульрихе всеохватная страсть, побуждение к поступку. Хотя с Люкой рок его разлучил, но Ульрих сумел разыскать иголку в стоге сена. Через десять лет увез и Люкочку, и родившееся тем временем чадо от киевских каштанов к парижским. От несъедобных к съедобным.

Началось все с того — это поет у Вики в памяти многократно повторявшийся Лерин рассказ, — что Ульрих вечером одиннадцатого августа пятьдесят седьмого года, в день закрытия молодежного фестиваля, побывав у знакомого, проживавшего около Рижского вокзала, поблагодарив за какую-то помощь и окончательно распрощавшись перед отъездом в Швейцарию, вышел, по своему обыкновению оглядел внимательно мир и увидел в фестивальной толпе, как семенит по Мещанской (имечко какое обидное, огорчались дружно Вика и Лера) в сумерках, рядом с туристским автобусом, какая-то тоненькая девушка, попавшая в неприятность.

Тенора и басы из тысяч репродукторов, фестивальные стайки в бобочках и рубашках-шведках, высоченные пояса, жесткие оборки. На плакатах пролетарии рвали грудью цепи империализма, как на деревенских ярмарках силачи. Из автобуса индус выпростал смуглую руку и держал ею за руку девушку. Ее пыталась сдуру удерживать какая-то другая, ничего не соображавшая. А та все ускорялась и бежала, от смущения не крича, рядом с автобусом, который прибавлял ход, а навстречу ему летел другой. Ульрих рубанул по смуглой лапе, торчавшей из автобуса, выдернул девочкину кисть, и все трое улетели из-под бампера на обочину, а то бы кончилось вообще неизвестно чем.

Спасенная, отряхивая юбку-тюльпан и потирая запястье, сказала merci. Гораздо звонче рассыпалась в благодарностях висевшая на ней подружка, по чьей милости девушку (которая, Викуша, была твоей мамой, еще тебя не родившей, так что Ульрих спас и твою, детка, жизнь) чуть было не разорвало пополам.

На каком языке она поблагодарила? На французском. Ульрих моментально отреагировал со своим швейцарским прононсом. А она умела по-французски не только спасибить. Так они разговорились. Хотя в сумме они проговорили… ну, не больше двадцати минут. Лючия вроде бы собиралась куда-то по близкому адресу, но сначала вошла в автомат позвонить. Там трубку не взяли. Визит, таким образом, отменился. Под разговор они влились в толпу, и толпа их понесла в другую сторону — к Сухаревке. Подружка вообще молчала. Она не знала французского. Ульрих сперва не переходил на русский. Ну, швейцарец и швейцарец. Для девушки — языковая практика. А потом его вдруг холодом продернуло — что же он, так и будет ее дурить? Признался, что знает и немецкий и русский. Продолжали по-русски. И вдруг между ними врезался шотландский оркестр, а за ним какой-то кувыркач посередине колеса, и фестивальная толпа на Садовом кольце рассоединила их. Ульрих не успел ни узнать фамилию Лючии, ни записать телефон. Да и не факт, что мама так бы уж сразу этот телефон незнакомому человеку продиктовала. Кстати, у нее телефона московского и не было.

— Они останавливались временно у тети Лили. Помнишь Лиличку, Вика?

— Конечно, бабуля, помню. А кто такие «они»?

— Так Лёдик Плетнёв же ее тогда в Москву возил.

— А, ясно. Ну давай.

— Что давать?

— Давай дальше про маму и Ульриха.

У романтичного Ульриха это видение засело в голове как гвоздь. А Ульрих более всего упрям, честолюбив и любит невозможные задания. Во что бы то ни стало он решил найти эту девушку. Загвоздка в том, что на следующей неделе он покидал Советский Союз. Это было прописано в визе, в пометке «выезд в государство Швейцарию не позднее чем…». Билет на поезд был на через три дня.

Всю ночь взвинченный Ульрих носился по фестивальным аллеям. Безрезультатно. В ночных закоулках рыскали своры дружинников. Ульрих несколько раз описывал эту ночь Виктору. Выходило неотличимо от того, как принято представлять себе китайских хунвейбинов. Визжали обезумевшие орды. Где-то происходили несомненные суды Линча. Ульрих сторонился. Там совершалось жуткое. Во Франции он потом слышал рассказы о расправах над коллаборационистками после войны и видел фото. Он вспомнил Москву. Как было сказано в газете, и в Москве резали брюки «стилягам», «сбривали волосы с голов чересчур раскованных», по мнению дружинников, девиц.

Будучи олицетворением упорства и сообразительности, Ульрих посвятил три года решению загадки. И добился невозможного: сумел-таки вычислить, где найти Лючию. Заполучив ее адрес, осыпал пылкими письмами, сумел даже (чудо!) прозвониться к ней по телефону и вытребовал в конце концов себе въездную визу в Киев, хотя его и промариновали года два. Приехал, убедил, выклянчил, завоевал и увез-таки в Париж свою суженую, свою Люкочку, вместе с ее понурым ушастым отродием.

А искал через друзей по отделам спецпропаганды. Методично отрабатывал по очереди тех, кто в свое время числился при Советской армии в седьмых отделах. Дело в том, как гласило семейное предание, что Люка при встрече сказала: у нас совпадают языки! Я учу и немецкий. А вообще во французской группе иняза.

— Не МГУ? — переспросил, по рассказу, Ульрих.

— Нет, иняза… — ответила Люка.

— Я имел в виду Московский университет, — продолжал Ульрих.

— А не мобильную говорящую установку? — отшутилась она.

Расхохотались. Под ногами у них хлопнула и разорвалась китайская хлопушка, из ближних кустов вылетел в небо фейерверк, над облаками развернулся лозунг «Миру — мир».

Люка сказала:

— Конечно, мир, но они нас сейчас чуть не ухлопали. Говорят, так в войну листовки разбрасывали из агитминометов, в банках, как консервы.

— Это правда. Я помню. Мы в «Свободной Германии» не применяли эту практику, чтоб не угодить кому-нибудь из слушателей консервом по голове. Ну а вы откуда знать это можете? Не служили же вы в спецпропаганде.

— С вашей спецпропагандой вообще было нетрудно по макушке получить. Одному знакомому на фронте нос отстрелили, когда он вещал в рупор. Тогда еще не было МГУ, передавал по АГУ. Но так как у него очень крупный нос, отстрел послужил, можно даже сказать, к украшению. У вас вон тоже на щеке шрамы.

— Один тоже от рупора. Остальных я удостоился на следствии и в лагере в Инте.

— А, в Инте…

При упоминании лагеря Лючия отчего-то уставилась себе под ноги. Ульрих пытался понять, какие чувства обуревают ее. И не догадался. Сострадание? Страх? Предпочел обернуть все в шутку и сказал:

— Ну, раз вы так подкованы, проведем пробный политопрос.

— Информация о бытовых подробностях, новостях из дому. Сбор анекдотов, основных характеристик командного состава! Пленный будет хранить молчание.

— Можете, конечно, молчать, но учтите, вы отказываетесь сотрудничать на пользу мира.

— Даже по военным законам я имею право не отвечать.

— Даже по военным законам вы обязаны сообщить данные из зольдбуха.

— Имя, фамилия, место и год рождения, номер части. Давайте так, хватит с вас имени. Оно довольно неожиданно для вас прозвучит. Лючия.

— Где вы учились всему этому? Похоже, мы действительно коллеги.

— В инязе. В прошлом году, впрочем, у нас спецперевод отменили. Да зачем мне для этого иняз. Есть у кого научиться и дома. Я ведь выросла среди седьмоотдельцев.

Когда толпа их растащила, Ульрих все-таки остался с солидной добычей. Имя, иняз и факт, что кто-то у нее седьмоотделец в семье. Или отец, или дядя, или брат. Оставалось простое дело — попроверять все пять тысяч бывших советских спецпропагандистов на родство со студенткой Лючией, у которой для СССР, спасибо фантазии родителей, нестандартное имечко.

Седьмоотдельцы — элита. Их в любом государстве по пальцам можно счесть. Они, как правило, после войны оставались в культурных учреждениях, в культурной администрации. Становились политиками (Киссинджер), литераторами (Копелев, Аркадий Стругацкий), поэтами (Эрих Вайнерт, Борис Слуцкий), переводчиками (Эткинд, Илья Фрадкин). Некоторые — режиссерами кино (Конрад Вольф). Куда деваться — интеллигенция!

Ульрих отправился расспрашивать солнце, луну и ветер, как королевич Елисей.

Начал с Ревингера, с которым крепко сдружился на фронте, после того как очень характерным способом в сорок втором его нанимал.

Дистрофичный необстрелянный ифлиец. Приходит, морда наглая, в глаза не смотрит, уставился на звездочку у меня на пилотке и скалится неизвестно чему. Ну, думаю, зря ты надеешься у нас в штабе отсидеться. Я тебе поскалюсь.

— Умеете писать стихи?

— Умею.

— Сейчас у нас шестнадцать часов, к девятнадцати нам нужна поэма о том, как чувствует себя немец перед Рождеством.

Этот уперся глазами на стену за моей спиной и оттуда читает, будто там написано по-готовому трехстопным хореем.

Michel der Gefreite

Steht vor dem Stab.

Seine linke Seite

Frohr ihm gänzlich ab…

Я обернулся — никаких надписей на стене. Опять на него. Он в окно глядит, рот до ушей. Что там веселого? В окно смотрю — красноармеец пленного немца ведет на допрос. Ну, думаю, у этого студента интересное чувство юмора. Говорю: а воззвание от лица жены красноармейца сумеешь составить?

— Пожалуйста, — говорит.

Уставился на потолок и читает оттуда:

— Германский солдат, в то время как твоя жена, невесты и жены твоих товарищей подвергаются насилию со стороны отрядников СС, наши командиры и комиссары делают все для того, чтобы помочь жене и невесте бойца. У нас, красноармеек, как и у наших мужей, нет лучшего друга, чем военный комиссар…

Никогда не видал более ловкого импровизатора. С ходу взял это чудо к нам текстовиком. Лишь потом я понял, что он косоглаз до невероятия. Заглянуть в прицел винтовки нипочем бы не смог. Не знаю, как он медкомиссию проходил… Наверно, очень уж стремился на фронт.

После войны Ревингер стал зав. немецким отделом в Издательстве литературы на иностранных языках. Ульрих двинул в ГДР. Это был самый удивительный год Лейпцигской ярмарки, до строительства стены и до бойкота, когда еще ярмарка была одна-единая и для советского, и для союзнических секторов. В пятьдесят восьмом на Лейпцигской ярмарке побывал даже великий и ужасный Эрнст Ровольт. Ну и Ульрих приехал, соответственно. Ревингер, боевой друг, сидел себе в советском стенде. Бойко прочел для Ульриха на потолке массу сведений о бывших товарищах по отделу. Но не оказалось ни у одного из них дочки Лючии тоненькой и пышноволосой, студенточки.

Программу Ульриха можно было назвать сумасшедшей, но осуществимой. Трудновато осуществимой, конечно, для человека, живущего по ту сторону железного занавеса, — разбираться в семейном составе советских коллег. Но те, кто усомнился бы, плохо знали Ульриха. Трудность для него сводилась к тому, чтобы выбрать методику и разработать приемы. А затем он шел и добивался намеченного. Долбил как дятел, попросту говоря.

И додолбил!

Ульрих не пропустил ни одного слета ветеранов «работы среди войск противника», куда приглашали по культурному обмену, по линии Комитета защиты мира. Обнимались в кулуарах, вспоминали случаи. Независимо от страны и нации, у спецпропагандистов воспоминания были до невероятия сходные. Вплоть до дурацкого гимна:

Несут за связь ответственность связисты,

Оберегают моряки морской покой.

А мы с тобою спецпропагандисты,

Моральный дух — наш козырь боевой!

Припоминали, как задорно переругивались рупористы с неприятелем через нейтральную полосу, покуда устанавливали громкоговоритель и грелись аккумуляторы.

— Как в остальное время скучали с солдатами в землянках!

— Рядовой состав резался в карты и рассказывал похабные анекдоты…

— А работники пропаганды читали себе свои затрепанные, выученные уже наизусть методички…

Ульрих протратил на поиски былинный срок — три года, три месяца и три дня. Нанялся на работу в парижский Интерпол. Работал усердно, зарабатывал. Успокоился, обуржуазился, ширококостное тело разгладилось, обросло мясом. И следа не осталось от лагерной доходяжности.

Все силы отдавал удивительной идее фикс.

И не напрасно! Выхватил в итоге свой урочный, заветный час. Чисто случайно, войдя с опозданием на какую-то официальную конференцию во французском обществе ветеранов, шлепнулся в кресло рядом с советским гостем, с Лёдиком свет-Плетнёвым, оглядывавшим зал из-под насмешливой брови и ухмылявшимся в глумливый ус.

— Я остался сидеть с ним после выступления, Вика. Я, конечно, знал, что это выдающийся писатель, бывший седьмоотделец. Поначалу я был угрюм — предвкушал очередное издыхание надежды. На вопрос о семье Плетнёва, точно, неутешительный ответ: у него не было ни дочери, ни племянницы. Беспросветная историйка.

— Никакой девушки, студентки на французском отделении московского иняза?

— Никакой, — отвечал Плетнёв. — На французском отделении у нас учится только Люка в Киеве. И то уже не учится. Она как раз пишет диплом по мадам де Сталь. Как у нее в семье говорят, на сталинскую тему.

— Люка?

— Лючия, дочка моего приятеля Жалусского.

— Как, Лючия? Ее зовут Лючия?

Супермен этот Ульрих! Допытчивый рыцарь! Спрашивал, спрашивал и доспрашивался! Это в назидание Виктору, который, ясное дело, не способен… Он, Виктор, чем может похвалиться? Что нашел? Нечем козырять-то.

С другой стороны, хотя и победитель в долгом беге, но до чего же монотонен Ульрих. Просто скулы сводит от того пышного французского письма, которое он накатал для Лючии и прислал в Киев с Плетнёвым. С кучей цитат из мадам де Сталь. Как мама вообще могла это читать? Пошлятина. Сколько раз Виктор перечитывал с язвительными комментариями, когда был подростком. Когда бунтовал против Ульриха и выискивал в нем недостатки. Письмо было главной уликой обвинения!

Я просто обязан объяснить вам себя и узнать вас. Этого требует от меня тот неизымаемый из памяти час, вернее полчаса, вернее единственные двадцать минут моей жизни, когда я жил. Главное — суметь заглянуть внутрь друг друга. Войти в совместное пространство понимания. Беатриче не читала «Комедию». Прочти она — ушла бы к Данте от мужа. Я «Комедию» не написал. Пока. А соберусь, напишется трагедия. Все силы сосредоточены на ином. Были нацелены на поиск: найти Вас. Нашел. Сейчас у меня новая цель — соединиться с Вами. В одном пространстве. Душевном, географическом. Предлагаю Вам свою жизнь, а в дополнение к моей жизни — Францию.

Или, если хотите, Швейцарию. Местожительство Коринны. Чтобы диссертацию писать прямо на святых местах Вашей любимой де Сталь. Я убежден, Вы примете решение в мою пользу.

После гамбургской школы я доучивался в Москве, в школе Либкнехта для иностранцев. С соседкой по парте Мартой была столь острая душевная, эмоциональная близость, что мы не могли общаться нормальным человеческим способом. Не могли говорить друг с другом. Учителя не понимали и садистски принуждали нас разговаривать. Например, у доски. А мы не умели пользоваться банальным языком, так было горячо. Мы допускали только письменный и вдобавок чужой язык. Поэтому, вообразите, писали или кодовыми шифрами, или по-французски, как я теперь пишу Вам. Марта любила цитаты из де Сталь. «Все понять — простить». Я прожил с этим высказыванием жизнь. Добавлю для нас двоих с Вами: «Все понять — любить». «Любовь — вечность, она стирает память о начале и страх перед концом», — изрекла Ваша авторесса. Мы с Вами друг друга сумеем понять без лишней памяти и, конечно, без боязни. Я убежден. Я сразу почувствовал. Помню и ношу в себе, как молитву, каждое Ваше слово, смех. Белевший шрамик у Вас на локте от какого-то пореза или ушиба (может быть, велосипед?). Шрам, верно, тогда же и зажил и окончательно улетучился, и эта щемящая примета теперь не Ваша — но она принадлежит Вашему давнему двойнику, отпечатку, нататуированному на мою память, как лагерный номер.

Помню, при упоминании лагеря (Инта) Вы заволновались. До сих пытаюсь догадаться, по какой причине. Сострадание? Страх?

Целую Вашу тень на асфальте, милая сталинистка. Я тоже был сталинистом, но перестал.

Ульрих писал, посылал. Десятки таких вот писем. Сирано по сравнению с ним — Обломов. Люка со скрипом, но отвечала. Спрашивала не про любовь, а про Париж, про кинофильмы, про шансон. Интересовалась, задавала вопросы. А въехать он в СССР не мог: Хрущ совершенно рассобачился с Западом. Вместо давешней дружбы и бхай-бхай посреди Европы взошла стена.

Жениться стало идеей почти неосуществимой.

И тем не менее в шестьдесят третьем Ульрих нагрянул в Киев, на Мало-Васильковскую. С розами. Плотно сел в большой комнате за столом, на котором стояли пряники, сушки и козинаки, и немедленно затянул одну из своих педантичных проповедей про трамвай…

Итальянский стюард, изящный — вылитый граф, не чета брутальным вышибалам, работающим после две тысячи первого года в «Континентале» и в «Бритише», — ведет под руку, с улыбкой беседуя, старуху с дальнего кресла в туалет. Доведя до дверки, делает вид, что целует ей кисть руки. Оба хохочут. Стюард крепким локтем придерживает дверь-гармонь.

Вроде тряска уже не сильная. Стюард возвращается, улыбка сползла с его губ, он вспоминает, может, о плате за квартиру, повышенной с прошлого месяца, или о малоуправляемом подростке, пасынке. Лицо делается отрешенным. Настоящим становится.

— Ульрих, какая в первый день мама была? Что тебя так поразило в ней, как в волшебной сказке будто?

— Ну ты же знаешь. Это была гармония, завершенность. Лючия была законченная и замкнутая, неразгаданная. Ступня такая с подъемом, коленка втянутая. Вся поступь — легкая. И не кричала, когда индус убивал. Не нарушала гармонию. Внешне пропорции идеальные. Длина ноги, ширина плеч, все как циркулем отмерено, божественно.

— Так лошадей описывают, Ульрих, а не любимую женщину.

— Описываю как могу. Я это и помнил: посадка головы, рост. Ну ладно, хочешь, по-другому объясню. Она была в платье в таком белом, перевернутый ландыш. Попала мне в глаз и прорезала меня внутри, прорубила диафрагму…

— Хорошо не мочевой пузырь. Ладно, Варнике, я понял. О чем не можешь говорить, о том следует молчать. Тебе — особенно.

В первый приезд Ульриха Люка, всех изумив (ну и принципиальность!), не согласилась подать заявление на брак. Настаивала: время на раздумье. Уперлась — подадим в следующий приезд. Как будто так легко будет организовать следующий! Это граничило с непредставимым. Ретивые киевские власти, разгадав Ульриховы намерения, явно за ним следили. Браки с иностранцами де-факто не допускались. Визу Ульриху повторно отказались выдавать. Письма его не проходили. Ульрих в ужасе воображал: Лючия заключит, будто он разочарован, решит — раздумал и бросил. Побежал к знакомому радиолюбителю. Они законтачили с киевскими любителями. Но в ту же самую неделю, как назло, у границ СССР расставили радиопеленгаторы, чтобы любители из России с иностранцами не могли переговариваться. На бывших любительских частотах расположился советский эфир. Уже не морзянка пела там веселым дискантом, а поплыли по эфиру разухабистые песенки о пингвинах, которые впервые повстречали людей…

— Ушам не верю, у них главным российским животным, — пробормотал испугавшийся Ульрих, — становится пингвин.

— Видимо, дело в том, что русские как раз активно столбят себе обширные территории в Антарктике. От зоологии к политанализу, — отреагировал кто-то из интерполовских сослуживцев, кажется, Жильбер.

Так вот, снова в Киев, для подачи заявления, Ульриха не пускали. Кранты. Следующей визы не дают и ни за какие муки ада уже не дадут.

Но плохо они знали Ульриха.

Через месяц он уже обедал с дамой, которая подписывала все посольские и консульские квитанции на переезды французских дипломатов. А поскольку именно переезды составляли для дипломатов серьезную статью дохода, ибо давали огромные возможности раздувать счета… и там были задействованы милые, любимые, спасительные транспортники… в общем, письма Люки и Ульриха теперь курсировали на Украину и с Украины французской диппочтой.

Дальше — еще хитрее. Ульрих, монетаризовав свои геройства (пропаганда французского Сопротивления и последующий за это арест), натурализовался во Франции с почетом. Теперь он оформлялся уже не через швейцарскую, а через французскую тургруппу и этим-то манером протарзанился опять в Киев.

Беда, что правила вынуждали держаться тесно с прочими французами и регистрироваться с ними в гостинице. Лишь после этого он тайно перешел к Жалусским. Он остро чувствовал, что нарушает закон и что нарушает его в стране, где в общем и целом нет закона. Что за ним, скорее всего, топтуны. Что его могут зажать как нечего делать на выезде.

Но все-таки правдами и неправдами они подали заявление. Получили талон в магазин для новобрачных «Весна». Вика в байковых шароварах как раз заносил во дворе, уперев конек, клюшку для удара по шайбе и готовился близоруко промазывать, когда торжественный Ульрих, с серыми хризантемами, перевернутыми вниз головой, объявил ему: «Теперь я твой папа!»

Вика смутился, натащил на глаза шапку с дерматиновым верхом. В этот день играть в хоккей не пришлось. Вся компания отправилась обмывать помолвку в «Ривьеру». Над Почтовой площадью, над Днепром, с феноменальным наклоном мартовского неба и огромностью обзора: Вика никогда не забудет, как отказывались вместить безразмерный горизонт глаза, когда он наваливался грудью на ресторанный парапет.

Эйфория и помешательство взрослых подействовали на Виктора. У него началась внеочередная ангина. Но внезапно все воротилось на круги своя. Туристская виза Ульриха через неделю истекла. Снег стал скучным, ноздреватым и растаял. Хоккея уже не светило. В футбол из-за грязи было начинать нельзя. Виктор бухнулся в «Трех мушкетеров», мечтая, как, приехав во Францию, первым делом заявится к Тревилю. Семилетних в мушкетеры берут? Может, сыном полка?

Но регистрацию брака пришлось переносить. Ульрих не смог явиться. В турпоездочной группе ему единственному возвратили из посольства СССР голый и лысый паспорт без какой бы то ни было отметины.

— И все же я расписаться с Люкой сумел! Обходным путем! Мои военные заслуги было выставлять непозволительно… они засекречены. Не засекречена только отсидка, а за нее не полагается наград…

— …и даже отсидки как таковой, как знаем, у тебя не было. У тебя написано «не судим» в анкетах во всех.

— И отсидки не было. Хотя французы мне за нее дали гражданство. Не на что было сослаться. Ничто в голову не шло.

— Ну а потом пришло.

— Хотя могло бы прийти раньше. Еще до тех событий. Ведь все лежало на поверхности с самого начала, а я не сразу допер. Никита Хрущев во Франции в шестидесятом встречался с ветеранами «Нормандии — Неман». Ну, с теми, кто уцелел. А я был связан со всей этой французско-русской самолетной историей. Конечно, негласно. В сорок втором я криптовал их переговоры, когда в декабре они летели в Россию с авиабазы Раяк через Иран. Это не афишировалось. Все, что должно было быть в эфире по-французски, требовалось маскировать от немцев. Ну, прибыли. Их приписали к аэродрому Иваново-Северный осваивать работу в экстремальных условиях русской зимы и вообще изучать матчасть. Я навещал их согласно заданию всю зиму. Обслуживал и шифровал инструктаж.

— Ульрих, ты не мог бы покороче?

— Не хами. Тебе важные сведения говорят. Балбес. Там была куча французов прекрасных. Четырнадцать летчиков и человек шестьдесят авиационных механиков. Правда, в отчетах я там не фигурировал. Поскольку вообще не фигурировал никогда. Но ребята настояли, чтоб и меня пригласили на нормандско-неманскую высокую церемонию в Париже.

— И там ты сфотографировался в обнимку с Хрущом.

— Вот, и там я попал в кадр с Хрущевым, опубликованный во многих газетах во Франции. Размыто, но узнаваемо. Эта фотография, я знать не мог, оказалась залогом главного моего счастья! Приложил снимок к новому письму в российское консульство… Вика, вообрази, под это дело я пошел, как Як-истребитель, вытребовывать свою невесту любимую. Расписались! Под эту карточку дали мне визу, и я поехал расписываться! Вот такой пиетет вызывал у них кукурузный хрущ.

— Вы расписались, но почему-то мы потом три года просидели в отказе.

— А потому что, на мое несчастье, через месяц после того попятили Хруща…

Мама рассказывала, как в загсе ее тяжелым взором сверлила регистраторша: «Ты такая симпатичная девчонка — что на тебя, русских ребят не нашлось? Зачем тебе этот капиталюга француз?»

— А вот знаешь, Викуша, у нас в инязе некоторые девушки в те годы выходили за французов. Те учились в университете на философском и были членами французской компартии. И вот тех девушек никто не упрекал. Только меня. Тем, кто учился у нас в инязе и выходил за славистов — слависты тоже многие были членами компартии, — тем давали разрешения. А кто выходил замуж за буржуя, как я…

— Мам, разве Ульрих буржуй? У него же капиталов нету.

— Не важно. Еще хуже. Хуже всех с их точки зрения были или журналисты, или такие, как Ульрих. Репрессирован, реабилитирован, реэмигрировал, что ты! Вообще могли отказать в регистрации. А когда познакомились, я студенткой была — вполне могли и услать меня на Братскую ГЭС, не дав кончить институт. Еще знаешь как повезло, что меня почему-то не тронули.

И вот Люка с Викой, подавая на выезд, три года имели отказ за отказом — «неправильно заполнены документы», «представляется нецелесообразным», «заявительница имела допуск к секретным материалам»… Это французские научные журналы, по их мнению, были секретными материалами!

— Эта босота, — хитро комментировал куривший у окна Плетнёв, — тебя никуда, Люк, не выпустит. А вот я могу вас всех прямо завтра во Францию прогулять. И билеты вот.

И на хор недоумевающих голосов:

— Какой-то певец, француз, хотя армянин, выступает на следующей неделе!

И пошли на Азнавура толпой. Лучше всех ловил слова, оказалось, Вика. Люка, закусив губу, была вынуждена признать, что со слуха и быстро и под музыку — плохо разбирает. Лера, Сима и Лёдик, не обязанные ничего разбирать, сидели широко улыбаясь, хлопали и наслаждались запросто.

Вот и вся Франция! Вдобавок внезапно выяснилось, что Люку с Ульрихом не предупредили, а документы для выезда недействительны, ибо брак не переподтвержден во французском посольстве в Москве.

Снова исчезали посланные письма, гадила таможенная цензура, не проходили звонки.

Слава богу, что из Парижа в Киев на гастроли собрался случайный знакомец Ульриха по московскому фестивалю, маркиз де Сервиль. Они столкнулись с Ульрихом нос к носу в бистро в Париже, и оба вспомнили, как жительствовали рядышком в «Украине» в пятьдесят седьмом.

— Я ему припомнил, как они там топали в коридоре, репетировали баскский танец. Вообще-то он умел и гопака. Хотя потом уже нет, ногу повредил. Он большей частью балетмейстер. Да ты видел, как танцует Мишель Сервиль! Он же играет лейтенанта Пикара в фильме «Нормандия — Неман». Я там консультировал. Там он танцует гопак. Ну а в шестьдесят шестом сидели, ели, он мне вдруг, что женат на киевлянке, зовут ее Лена, а все благодаря Евтушенко. Тот разрекламировал Сервиля на Украине как друга украинского народа.

— То есть как?

— Ну, Сервиль еще и рисовал. То есть рисует он и сейчас, вопрос — как. Но почему-то у него есть гравюры к шевченковским виршам. Украинцы его пригласили, и там он нашел себе жену. Вот эту вот Лену. И именно в шестьдесят шестом у Сервиля открывалась как раз персональная выставка в Киеве, на Красноармейской, в выставочном зале Союза художников. В двух шагах от вас.

— Да. Как выйдешь из подъезда — налево и прямо.

Тут-то и поехал из Парижа Люкочке от Ульриха целый тюк. Полные инструкции, как действовать, на кого давить, кого просить, а также подарки — книги, кофточки пушистые Лере и Люке, импрессионисты Симе, замазка для рукописей (на десяток человек), и сыры, и ликеры, и моднейший набор (четыре цвета) шариковок для Викуши.

Мишель и Лена растормошили, развеселили Люку. Свели с репатриантами, знаменитыми парижскими артистами Федором и Марией Паторжинскими, которые сидели и ностальгировали по Франции в двухкомнатной квартирке неподалеку, в районе Крещатика. Люка стала ходить к ним часто. Они ей описывали подробности заграничного бытья, диктовали, кому звонить от их имени по приезде. Вика выхватывал проходные детали из взрослых услышанных разговоров и улетал во Францию помыслом. Трепетно, хотя и с напускным равнодушием, каждый день ждал, когда же мама начнет ежедневный французский урок. Ставили пластинки — Эдит Пиаф…

…Надо, кстати, съездить проведать Мишеля де Сервиля. Недавно ему праздновали восемьдесят. Бодр, рисует картины. Его в теленовостях показывали. Обязательно напишу Мишелю. Напомню Киев.

Надо бы послушать-записать, что он помнит о маме, о деде, о Лёдике, конечно. И о «Нормандии — Неман», о шестидесятых годах, об Андрее Вознесенском. У него, я думаю, солидный собран архив.

Вылезу из франкфуртской мясорубки и позвоню тебе, Мишель.

В шестьдесят шестом Франция вышла из НАТО. Визовый режим со стороны СССР облегчился. Ну и прикатил тогда Ульрих, повез в Москву Люку и Вику. В Москву, во французское посольство, в пестрый купца Игумнова особняк. Переподтверждать зарегистрированное в Киеве бракосочетание.

Троица, посмеиваясь, поселилась в бывшей Ульриховой гостинице «Украина». Ульрих им прочел целую лекцию о сталинских небоскребах, как эти египетские постройки возводились силами заключенных, то есть рабов. Половину слов Вика не понимал, а смысл понял. И еще он понял, что жизнь пойдет отныне по-французски. И вот она, французская жизнь: обедать в «Астории» и «Европе», вазочки кетовой икры, вырезка, зеленый горошек, все на одной тарелке, картошечка, огурчик, маслины, корнишон…

А потом еще год Ульрих обивал пороги советского посольства в Париже, требовал и настаивал. Там его затягивали в укромную камору, говорили, что выпустят Люку, если он согласится сотрудничать. После всех-то его сидений и дознавательств!

— Я уже и посотрудничал, и получил от вас награду за работу, — сказал на это Ульрих, — не много ли для одного?

Разговор был малоприятный. «Инструктор посольства» бахал кулаком по столу. Ульрих сидел в привычной, крепко усвоенной на допросах позе, которую его веселый энкавэдэшный следователь некогда именовал «мандавошек искать»: повесив голову, чтобы не встречаться глазами с моргалками истязателя.

Инструктор посольства вздохнул и, видимо утратив надежду уболтать Ульриха, засобирался домой. Завернул в салфетку шоколадную конфету, которую ему принесли в кабинет вместе с жидким чаем. Ребенку, что ли, домой несет? После войны, в сорок шестом, они уносили детям полпайка. В ту пору был и у следаков недоед… Но то было в послевоенное время…

— Странно, я не догадался сразу! Они и в наше время недоедают, проживая в загранице! Они тут бедствуют, да-да! Сквалыжничают в посольствах, каждый сантимчик экономят. Откладывают чеки для «Березки». Несут с работы к себе в общежитие электрические лампочки и столовскую еду. По одной конфетке ребенку в день. Все это советское, неизменное.

Вот эти крохи из рассказов Ульриха удалось, как корпию, нащипать. А сам он — Виктор — почти ничего не помнит. Он не жил, он ждал. Как под наркозом. Он прождал все предотъездное время. В школе сторонился мальчишек, жался к стенкам. На расспросы ребят отвечал: мама вышла за француза, во Францию переедем. И боялся выдать себя перед Лерой, чтоб не знала она, до чего страстно-бешено Вика дожидается этого отлета в космос, катапультирования в новый волшебный край, к капитану Фракассу и Сирано де Бержераку.

Ульрих единоборствовал с бюрократической махиной. Двигал горы. Горы двигались вяло. Но через несколько месяцев («А принесите справку о несудимости? А нотариально заверенное согласие родителей Зимана? А поэтажный план отведенной вам жилплощади? За ответом не ранее чем через шесть месяцев!») вдруг загорелась надежда на второй военный маневр — на визит де Голля в СССР.

— Я и самого де Голля в шестьдесят шестом потеребил. Верно сориентировался. Напомнил, что был ему представлен в декабре сорок третьего года в Москве. Когда де Голль встречался с Молотовым и с бывшим чехословацким президентом Бенешем. Я обеспечивал секретку, был удостоен похвал. Провожал де Голля на Курском вокзале двадцать восьмого декабря сорок третьего. И представь себе! Напоминанием-то этим я и попал в яблочко! Он меня вспомнил, и оказалось — в наилучший момент.

Шестьдесят шестой был тот редкий год, когда советские начальники вовсю растапливали европейские льды. Эренбург торжественно преподносил в Лувре министру Мальро охотничье ружье Бонапарта. И первый президент приличного государства раз в кои веки согласился приехать к русским…

— Нас с Люкушей поместили в список спасаемых, который де Голль лично Косыгину в руки дал. В общем, это в конце концов всю нашу жизнь и определило. А также, естественно, и твою.

Де Голль ткнул в руки Косыгину список таких, как Ульрих, мыкавших горе женатиков. И дело сдвинулось с точки. Вдобавок, ну, кто знает, пятидесятилетие революции умягчительно сработало, что ли. В ноябре шестьдесят седьмого, на десятый год знакомства с суженой, Ульрих перевез во Францию и ее, и мальчика.

Трудно воскрешать детали первого времени. Вика был слишком занят собой. И мало что припоминает о маминых годах в Париже. Их и всего-то было шесть. Вывезя в прошлом году из Киева письма, Вика пересмотрел первые заграничные дни глазами только что туда попавшей мамы.

Перед отъездом ей наготовили бабка Лиза и работница Гапа (Лера как в трансе была, ни к чему не прикоснулась) чемодан льняных, вручную вышитых скатертей, пододеяльников, наволочек.

— Все это барахло в Париж не повезу. Не стану смешить людей. Там добра такого никому не надо!

— Ну и хорошо! Не понадобится, пришлешь назад, нам оно очень пригодится, у нас такого нету!

Вика воочию видит, как Люка обливается слезами в опустошаемом для смены колес поезде в Бресте, ступая с лесенки на перрон, чтобы навсегда сказать «прощай» матери. Как колотится в рыданиях поехавшая провожать их до Бреста Лера (Сима вообще сказал, что не вынесет, он дома остался и сел с Лёдиком пить). Ну и Вика, конечно, выл, как и можно было ждать от него. Даже таможенница чуть было не заплакала вместе со всем этим табором.

Из репродуктора передавали начинающую, но уже покорившую СССР по телевизору звезду французского мюзик-холла. Певица подражала Пиаф. Не отличишь. Очень похожий на Пиаф голос. Вика отвлекся на эту имитаторшу, слезы высохли. И сразу встык, баритоном Левитана — про то, что бомбят Ханой и Хайфон.

Певицу они сразу, как приехали, увидели в телевизоре. Она была с блестящей и густой стрижкой «паж». Люка пишет родителям, что тоже сделала себе такую в первый же год во Франции, распрощавшись с круглым начесом, который сама называла, подтрунивая, «вшивый домик». Люка вообще в тот период, можно проследить по вложенным в конверты снимкам, менялась каждый месяц, ища себе парижские очертания: то мини, то пижама палаццо. Линяла лоскутами, подобно ящерице. Нащупывала стиль. Для теоретической платформы читала только что вышедшую «Систему моды» Барта. Есть фото: Люка на диване, Бартова обложка загородила пол-лица.

Вообще-то Виктор знает, что подразумевал Ульрих, когда коряво описывал ту самую первую встречу с мамой. Мама была безупречна. И при этом вызывала желание защитить. А особенно — разгадать. Виктор ведь тоже маму не разгадал. Не успел. Времени не хватило. Слишком много в ней было уровней защиты. Из-за комплексов? Из-за перенесенных травм? Каких? Что мы о ней знаем?

Даже родители знали мало. Виктор убедился в этом по поздним разговорам с Лерой.

Да, Лючия боялась… как бы это сказать? Засветиться? Нет, не то. Хотя близко. Попасть под яркий свет. Себя явить. Лючия загораживалась стандартностью. Что в ходу у подружек — примерно это и следует носить. Что хвалят серьезные люди — нельзя не посмотреть. И конечно, о чем толкуют «все» — следует читать. В киевское время Хемингуэй, Ремарк, Цвейг, Голсуорси, Фейхтвангер, Маркес, Грэм Грин, Белль, Пристли, О’Генри, Сэлинджер. Переплетенный, выдранный из двух журналов «Мастер и Маргарита». Кое-что подпольное от «1984» до «Экзодуса» Юриса (очень скромный исторический дайджест в обличье мелодрамы, но на актуальную еврейскую тему)… Ни на шаг в сторону от банальной нормы. Поразительно, правда? Эти-то книжки она и в Париж привезла, и теперь у Вики в спальне сей инженерский набор, раздирая душу, пылится.

Правда, в парижской Лючииной жизни особый стеллаж заняла диссидентская словесность, ставшая главным для нее делом. Но и к подбору тех названий, ежели уж совсем по совести, признаем, она подходила не самостоятельно.

Зато самоотверженно. Что доказала страшным исходом.

Как жаль, что Вика слабо помнит маму в движении, в смехе. Плохо помнит взгляд. Отчасти причина в Викторовой близорукости. Руки, ритмы, голос, тепло — помнит. Запахи, конечно, тоже! Но — как через пластиковую пленку.

Виктор стал читать психологию. По книгам Люкин психотип выходил — комплекс отличницы, боязнь оценки, недостаточная любовь к себе. Ну да, похоже… Из кожи лезла, чтоб соответствовать подразумеваемым императивам. Возвращаясь из поездок, перечисляла местности, переименовывала встреченных и присовокупляла общее суждение: «Понравилось!» или «Незачем было и таскаться туда!».

В Париже Люка в первые дни затребовала, чтобы везли к Эйфелевой башне, Триумфальной арке и Парижской Богоматери. Не перехвати инициативу Ульрих на четвертый день, не отведи он Вику на рю дю Вьё Коломбье, на пляс Мобер, в переулки над закопанной Бьеврой — не создалось бы сразу у Викочки с Парижем трепетной связи, которая ему и по сей день дороже всего.

— А где дом Тревиля, Ульрих? Там дальше во дворе?

Ульрих, хоть монотоннее, хоть параноидальней, но штучнее и придирчивей Люки. Не столько, может быть, по таланту, сколько по великолепной памяти и по любопытству. Любое понятие, предмет Ульрих вставляет в гнездо иерархии. Определяет уровни качества всех вещей.

Едва увидев мебель в квартире Жалусского, он обомлел от восхищения. И в частности, не мог взгляда отвести от Ираидиного подарка. В тридцать восьмом, после смерти старухи-художницы, приехало Симе из Питера в Киев в набитом опилками ящике это двухсотлетнее зеркало в раме из кавказской липы, с венецианским, продублированным настоящей ртутью стеклом. Может, и вредно, но волшебно. Полированное мутное стекло усеяно черными крапинами. Уникальное зеркало, в котором виден не человек, а характер человека. По свидетельству Леры, это был единственный предмет, который удалось вернуть после возвращения из эвакуации в опустевшие комнаты старой коммуналки в Киеве. Это зеркало перевесил на все годы войны в свою дворницкую Тихон, чтобы намыливать щеки перед бритьем. Вернулись законные хозяева — отдал. В обмен на новокупленное, без чернявостей.

Когда приходили Люкины школьные подруги, а зеркало в коммунальной киевской квартире висело у самого входа, подруги говорили — старое какое у вас, испорченное зеркало, и что твои родители не заменят его! Люка, сказала Лера, всегда его стеснялась. Не понимала по молодости, до чего люди красивые в нем.

После Лерочкиной смерти Виктор, трясясь (через границу антиквариат запрещается, естественно…), перевез венецианское сокровище из России в прихожую своей миланской квартиры на Навильи.

Люку не очаровывали выщербленные поверхности. Ее больше чаровали слова. По части текстов она и сама была чародей. С первых шагов, когда еще писала рефераты в Институте научной информации: что бы ни излагала — во всем кристальная чистота. С таким же успехом утюжила, как вездеход, и математику и все техническое. А на испанское и французское языкознание пошла лишь потому, что родители настояли.

— Избави бог, только не в технический, — говорили мы с дедушкой маме твоей, — чтоб не заставили работать на оборонку.

Люку техническое как раз притягивало больше. Ее восхищала объективность качества и доказательств. И кстати, жизнь без вранья. Точные науки в большей степени это сулили. Физиков не принуждали скрывать их социальный критицизм.

Но мнение родителей для Лючии было — закон. Вот она и прошла через гуманитарное образование, как если бы оно было техническим. Протопала по битому шляху широких мод (Стейнбек, битники), немногословная, нечувствительная ни к ерничеству, ни к озорству.

Основное, чем была одарена в жизни, — это порядочность и четкость. Без жалости к себе. Идти на костер, до конца. И пошла за принципы, ведь пошла.

Ехать в Париж было больше двух суток. В Берлине поезд прошел насквозь в глухую стену. Фридрихплац. Начало зарубежной жизни! Почему-то серо, безлюдно. Ходят по вагонам пограничники с овчарками. Пассажиров вывели на холод, три овчарки поднырнули под брюхо вагона, одна обнюхала Вику. Он хохотал и отворачивался. Потом Лючия разобралась: мальчик икает и не может остановиться. Не хохот, а плач. Еле утихомирился в ее объятиях.

Через пять минут — опять перрон. Прямо на вокзале стояла елка, чувствовалось предрождественское настроение. Реклама, мороз, всюду люди без головных уборов. Еще ночь в поезде — и вот он, Париж.

Новые запахи. Это был аромат от каштанной жаровни.

— Вы вышли оба из поезда и стояли очень похожие, как два соляных столпа. Только ты весь напружился, а мама закаменела, — рассказывал Ульрих.

Для Ульриха их приезд был кульминацией целой жизни и борьбы последнего шестилетия. Сколького он ждал от этого дня! Нет сомнения, Люка, ледяная сфинга, равнодушием и скованностью загубила Ульриху весь настрой. Счастье еще, что трепетал, сдерживал чувства и не мог сдержать, просто ходуном ходил Вика. Тогда, видимо, Ульрих понял, с кем из двоих ему удастся по-настоящему развернуть долгожданный диалог…

Люку больше всего поразило, что все ходят с непокрытой головой. Она сама высадилась в Париже в серьезном драповом на ватине пальто с песцовым воротником и с такой же шапкой. Над нею не смеялись лишь потому, что осень выдалась холодной, хотя в ту пору столько меха во Франции можно было увидеть только в голливудском кино. В моде были дубленочки, вышедшие из фильма Лелуша «Мужчина и женщина». Эта мода царила в интеллигентских кругах до семьдесят первого-второго, когда все вдруг заполонили русские макси-шинели из «Живаго» и тюремные ватники: Европа посмотрела «Один день Ивана Денисовича». И тогда наконец начал входить в моду Лючиин стыдливо упрятанный на антресоль с антимолью меховой колпак.

— Ну, мой-то ватничек в Ижевске простеган был с дорогой душой. Настоящий. Что-то подобное, думаешь, у них тут? Фуфлятина, реквизитика. А мы в Инте сидели после смены, делали дополнительные прострочки. По наущению самого делового из нас. Левкаса. Левкас вообще у нас ведал в лагере мануфактурой. Мы там всем бараком плели коврики для вохры. Левкас договаривался и сбывал. Он доставал нам даже настоящие иглы! Иглы как золото ценились. Бывало, их не было, шивали и рыбными костьми.

Люку бросало от этих Ульриховых рассказов то в жар, то в слезы. Подобного сердечного отклика ничто иное не вызывало в ней. Вика тянул к матери шею в волнении, заглядывал снизу под приопущенные ресницы и, как водится, стопорил дыхание, пока пятна на щеках мамы не отходили и жизнь не обретала свой обычный строй. Как он думал впоследствии, это Лючию будоражили отзвуки читаемого ею, публикуемого, переводимого и редактируемого. Шаламовские, солженицынские, владимовские мотивы вплетались, вероятно, в рассказы Ульриха о пройденных им крутых маршрутах Ижевска и особенно Инты.

Виктор воображал, как Ульрих сидел. С профессорами в бушлатах. На длинной скамейке. Они сидели так же, как и парижские профессора, тоже сидевшие и тоже в бушлатах — у них в гостиной на площади Сен-Жорж. У Ульриха уже набралась к их приезду группа друзей, заменявшая семью. Так что общения хватало вполне. Было не скучно. Правда, Рождество они с Люкой-Викой отпраздновали только втроем за художественно сервированным столом в гостиной. Ульрих замечательно запек индейку. Купили в кондитерской бордоское полено. Виктор выслушал о французских обычаях: о погребении полена, о сжигании полена — настоящего. А потом накинулся на шоколадное, но, к удивлению, не смог его одолеть в один присест.

Окна балконные высокие на площадь Сен-Жорж. Ульрих все рассчитал загодя — Люку ждали на испытательный срок в издательстве «Конессанс дез Ар». Получалось четыре минуты ходьбы от дома по улице Сен-Жорж, незаметно кося глаза в сторону пугающей Пигаль.

Девятилетний Вика торчал на балконе. Квартира была новая, незнакомая, Виктор еще не опознавал на слух лязг ключа в скважине спальни или в ванной, как это бывает, когда поживешь и знаешь дом. Не улавливал еще, какая где скрипит паркетина. Не настроились его пространственные локаторы: сколько шагов до кухни, сколько вздохов до двери ванной, каким нажимом надо давить на раму, чтобы открыть.

Все было нервно, страшновато. И от незнакомства со средою даже уши не оберегали его, расставленные нетопырьи ушки, которые при близорукости Викиной всегда работали как разведчики, заблаговременно оповещая о событиях.

Лючии сразу захотелось во «Флор»: после чтений про экзистенциализм, посмотреть на знаменитостей. В Киеве тоже уже появлялся этот стиль. Коричневые брюки, французская улыбка, взгляд как у Ива Монтана. Поближе к этим длинноволосым. Подальше от эмиграции, которая тогда в немалой степени была антисемитской, государь император, НТСовцы и РНОвцы, храмы, свечи, поклоны, казачьи атаманы, двуглавые орлы. Осетрина… но она как раз вкусная. А уж контральто-то цыганское… Люке хватило одного вечера в русском кабаре «Нови», где французам советовали, выпив шампанское, швырять бокалы через плечо. Основными клиентами ресторана были американские евреи русского происхождения. Сладкая малоаппетитная ностальгия.

Обжиться, обуржуазиться, проредить цветы, дать коту имя…

Люка начала с того, что угостила Ульриховых французов украинским борщом. Как они этим борщом давились! Единственные, кто ел борщ, — Неруда со своей Матильдой. Неруда был тогда послом Чили. С Ульрихом они были знакомы с Испании, и, несмотря на свежие нобелевские лавры, Неруда несколько раз побывал в их доме на площади Сен-Жорж.

Лючия аккуратно приглашала и немногих эмигрировавших или как-то оказавшихся в Париже приезжих из СССР. Поэты приходили потрепаться и выпить, художники — выпить. Какой-то эмигрант, автор стихов:

…К новым веяньям и ориентирам

Подогнать и подладить спеша

Жизнь и ценности прежнего мира,

Своего нам не скрыть неглижа…

спал на скамейке в сквере у Роденовского музея и намекал, что хорошо бы переселиться к Зиманам. Ульрих помог ему снять что-то в пятнадцатом арондисмане, одолжил денег, и тот пропал.

Люка, в общем, была рада переменам. Счастлива за сына. Париж сам по себе занимал ее постольку-поскольку. Поскольку позволял дело делать. На площади Сен-Жорж ее не увлекала чудная архитектура Реставрации, в меру вычурная, в меру строгая, с печальным оттенком (здания как чувствовали: завершают уходящую эпоху). Люку интересовала зато история домов. Особняк знаменитой графини Пайва, авантюристки, дочери бедного еврея-ткача из России, бывший центром международного шпионажа в франко-германскую войну, наводил ее на сравнения с гостиницей «Люкс» с улицы Горького. Ульриху все же пришлось ее огорчить, что сен-жоржевский особняк совсем не тот, не шпионский, и что она путает со знаменитым дворцом Пайва, другим, который на Елисейских Полях.

А Виктор нюхал, трогал, смаковал и упивался почти киевским лязгом трамвайных штанг и рельсов, вслушивался в гомон и вдыхал воспарение парфюмов от посетительниц театра Сен-Жорж (позже, в восьмидесятом, чуть не расплакался на сеансе в посольстве Франции, опознав родной фасад в мелодраме с Катрин Денев «Последнее метро»).

Люке же звуки и запахи говорили мало. Ей требовались логика с логистикой. Она желала непременно знать, в каком из домов поблизости жила мадемуазель Марс, в каком — Шопен с Жорж Санд, на Орлеанской площади, а в какой, чтобы к Шопену поближе поселиться, переехал Делакруа.

Поработав над собой, Люка откалибровала институтский французский. Настоящего блеска не придала, но с таким французским можно было жить. И впряглась. Переводы, консультации, а главное — подготовка изданий. Это был ее дар. Работа над книгой по формуле «под ключ» от титула до типографских данных нонпарелью, размещаемых на последней полосе. В «Конессансе» ей предложили заниматься еще и контактами с музеями, выбиванием фотоколоров, учетом, архивом, редактированием подписей. В первый же номер шестьдесят восьмого года Люка предоставила прекрасный материал о выставке мозаик из Святой Софии Киевской, организованной двумя профессорами из Ленинграда, Кирой Коннилович и Абрамом Кагановичем, в «Гран Пале». Лючия связала журнал с богатыми рекламодателями, имеющими связи с Россией, с Катей Гранофф и другими влиятельными дамами, и, не дожидаясь конца испытательного срока, ее приняли в штат.

Обстановка была стимулирующая. Андре Мальро уже десятый год был министром культуры. Национальная ассамблея, хоть и со скрипом, выделяла на культуру немалый бюджет. Искусство, околдовывавшее ее отца и Ульриха, разумно радовавшее и Люку (но для нее моральный компонент в работе превалировал над эстетическим), теперь составило непосредственный материал ее труда. Что может сравниться с подобным везением в первый год в Париже?

Показатели точности в редакции возросли до зашкаливания. Все благодаря педантизму Лючии. В частности, и на французском! А уж родной свой язык, это вообще — в нем она ориентировалась, что бы ни спросили, как бы ни подлавливали. Чем отличаются святые дары от даров Святого Духа. Руковозложение от рукоположения. Хотя к православию не имела касательства. И тем не менее все знала, как лингвист. Поэзия точечных знаний — это сближало и роднило ее с Ульрихом. Вика вспомнил, как о ней говорил много лет спустя бывший киевский коллега по ИНИОНу:

— Люка, когда потребовалось дать комментарий в двуязычной учебной антологии к строке «мильоны вас, нас тьмы и тьмы и тьмы!», немедленно впечатала в оставленный пробел о «тьме»: «ТЬМА — числительное. Десять тысяч», а потом, с рокотом выкручивая листы с копиркой из закладки, задумчиво произнесла: «Да что там, это детский сад. Тьму все знают. А вот вы переведите в десятичную систему такие единицы разрядов, как легион! Или несвед, леодр, вран, колода!»

Она и французские рукописи отделывала до зеркального блеска. Сохранились черновики. Высший пилотаж. Оберегала все — и лексику и идеи автора, правила в оригинальном тексте только мелкие слова, пунктуацию; но любая тяжелая конструкция становилась легкой и сподручной. Авторы, вероятно, не всегда понимали, что там Люка сделала. Им могло казаться — поцеплялась за мелочи, за то, что «не важно». Лишь коллегам было ясно, какую там Лючия выплела филигрань.

— А вот вкус у мамы был нетвердый, — сказал Вике Ульрих в марте восемьдесят третьего, в первый Викин приезд на Пасху. Они гуляли во Фрибуре под любимыми перекрестными балками моста. Под мостом, напруженная талыми снегами, бурлила Сарин. Всосав в себя все фрибурские осадки за день, брезентовая куртка Ульриха стояла колом.

— Она не жаловала нюансы, считала за баловство. Злоупотребляла местоименными кванторами всеобщности: «все», «всё», «ничто». «Все» — это значило «свои». Принадлежность к «своим» для нее была главным принципом. А когда она защищала принцип, Люку было не прошибить.

— Да, и на моем воспитании это сказалось. Я не то чтобы… Ульрих… Десять лет мы без нее в этом году, ты подумай — десять уже. А я помню как сегодня. Сердце ежится, как вспоминаю аскетичность ее. Эти вставания в пять. Этот стук пишмашинки из-за притворенной двери. Послушничество. И питалась как схимница. В Киеве каждое утро — крепкий кофе из желтоватой с отбитой эмалью кружки. Ломоть хлеба черного. Правда, хлеб был очень вкусный, с кислотцой. Кажется, «арнаутка». Нежность к матери, конечно, всеохватная. Но и упрек-обида. По ее милости я даже «Неуловимых мстителей» не посмотрел. Хотя весь мой класс с ума сходил. А мама не позволила! Чтобы я не стал сторонником советского строя.

— Время ли сегодня копаться в этих эстетических расхождениях.

— Нет, конечно. Но они мне не выписали «Веселые картинки» с «Клубом веселых человечков». Когда меня дразнили Гурвинеком за уши в школе, я не понимал, кого они имеют в виду…

— Какие еще обиды ты намерен вспоминать?

— Ладно, не важно. К тебе-то у меня претензий нет, Ульрих. Мы с тобой ходили на Джеймса Бонда. За это тебе великое спасибо. На «Доктора Ноу».

— Нет, сперва на пародию, «Казино „Рояль“»!

— А если бы ты тогда мне рассказал, что сам был Джеймсом Бондом, советским Джеймсом Бондом, я бы от счастья умер.

— Не приучен болтать. Болтунов и без меня хватало. Болтуны погубили маму. Инициаторы, подписанты. Я-то после следствия и отсидки, как ты знаешь, предубежден против каких бы то ни было подписей. Подпись поставил — дьявол тут. Не то у мамы твоей. Чуть что, подпись! Пожалуйста! Сколько протестов она наподписывала по наводкам Плетнёва. И обращение в Комиссию ООН по правам человека, и о внесудебных политических преследованиях, и по поводу Чехословакии, и по поводу Амальрика, и по поводу Буковского, Плюща, Любарского… Наваляла протест против присоединения СССР к Бернской конвенции по охране авторских прав. Нагрозила с три короба — подорвать конвенцию, развалить конвенцию… Кричала: «Надо бороться с ужасными последствиями этого ужасного закона!» Лючия бывала неукротима. И это тоже использовал Плетнёв.

— В каком смысле использовал? Втягивал ее в подписантство?

— Ну и это, подписывать протестные письма. Пока жила в СССР, еще был какой-то страх. А уехала — и потеряла представление… Людям Запада очень трудно объяснить, о чем речь. Поглядеть их глазами: ну, что такого случилось? На Красной площади состоялась демонстрация семи человек? В Западной Европе в том же шестьдесят восьмом были многотысячные толпы на площадях. Вы с Люкой попали в демонстрацию в Париже, помнишь? Где газами вас травили? Какие побоища были на площадях в США! Когда шли демонстрации против вьетнамской войны. А тут каких-то семь человек просидели на Красной площади двенадцать минут. Без газов. Большое дело, глазами-то иностранцев, посуди. И только понимающий понимает, что те семеро за эти минуты пошли в тюрьму, получили психушки и лагеря. То же самое с подписями. Вроде большое ли дело — шестьдесят человек поставили подписи в защиту арестованных. Бабушка твоя сказала бы — агицен паровоз! А они себе жизни позагубляли, подписанты.

— Я студентам это и говорю. Эти люди спасли честь интеллигенции, как в Италии одиннадцать профессоров, когда отказались присягнуть Муссолини. Принять причастие буйвола.

— И все-таки твоя мама совершенно напрасно поставила подпись под письмом в защиту Бабицкого, Дремлюги, Делоне. Лучше бы продолжала заниматься, хорошо законспирировавшись, тем, чем действительно помогала делу. Публикациями. Через нее прошла записка Сахарова генсеку Брежневу. Через нее проходила «Хроника текущих событий». Вот в чем она сильна была, твоя мама. Умела организовывать публикации в переводе, в заграничной печати. Находить для публикаций место. Правильное. Чтобы и не в сфере влияния агентуры ГБ, и не в сфере ЦРУ. Люкочка ведь и от тех старалась держаться подальше. И правильно. От церэушных банок с пауками, таких как «Радио Свобода». В отличие от твоего Плетнёва.

— Ну, с пауками… Ты очень резок, Ульрих. Я к «Свободе» отношусь хорошо. И финансирует их Конгресс…

— После семьдесят первого, после начала детанта. А до того финансировало ЦРУ.

— Хорошо. Я плохо разбираюсь в этих тонкостях. «Немецкая волна», по-твоему, сильно отличается?

— «Немецкая волна» не только по-моему сильно отличается, а это вообще орган правительства Германии. В то время как «Свобода» изначально — именно ЦРУ. Там были в основном энтээсовцы. Так вот о подписях. Тогда, в шестьдесят восьмом. Она подписалась «Л. Зиман». Кому надо, те немедленно поняли, кто это — Л. Зиман. Люка подвела главных заложников — родителей. Загубила их надежду выехать к ней в Швейцарию. И, думаю, разозлила советские спецслужбы. А еще создала себе угрозу для жизни. А отчего все это? Оттого что с раннего детства! Куда Лёдик Плетнёв, туда и она! А Плетнёв ведь знал, что Люка в опасности. Знал. Одного меня они так ни о чем и не известили!

— Ульрих, паранойя, о чем тебя не известили?

— Да о том, что составляло для нее главный риск.

— Да что ты имеешь в виду? Ты твердишь: угроза жизни. Но Контора не убивала же за подписи, Ульрих, милый.

— Да не в подписях дело, Вика, не о том.

— А о чем? Я не понимаю… Из тебя щипцами тянуть… Расскажи, Ульрих.

— Ну, я расскажу, но не сейчас, под дождем. Пойдем к машине. Пора в Аванш уже. Я тебя обязательно просвещу при случае.

— Ничего себе «при случае». Нет, дорогой, извини, случай наш сейчас и здесь. Давай сейчас же и просвещай.

— Хорошо. Это шло по нарастающей. Сначала она просто ностальгировала. Жалела о многом оставленном. Что Таганки не видит. Театра Таганского. Сима кое-что рисовал для Таганки, сотрудничал с Боровским. Боровский у него в Киеве учился. У всех Жалусских к Таганке было особое отношение. И вот Люке жутко хотелось снова хоть разок посмотреть какой-нибудь спектакль. Кино хотя и редко, но кино до нас доходило. Мы видели и лучшее — «Белорусский вокзал», «Жил певчий дрозд». Люка ради этих фильмов ходила в Общество дружбы «Франция — СССР». Членом не состояла, но посещала. Ради кино, понятно ради чего.

— Да, я тоже скучал по кино. Только я, наоборот, в Москве. Я в Москве ради кино в посольство Франции постоянно ездил. И студентов своих проводил. Они развязывали уши шапок, отклячивали челюсть, шли мимо милиции с дебильным видом. И получались иностранцы. «Американского дядюшку», свежего Годара… И почему-то «Репетицию оркестра» тоже у французов.

— Ну, то французское посольство, а то советское. Люка, естественно, в посольство-то советское ногой не ступала. Кино вертели в Обществе дружбы.

— А чем Общество дружбы лучше?

— Тем, что тоже советская похлебка, но все-таки пополам с чем-то французским. Так вот, мне казалось естественным, что она ходила встречаться со всеми приезжавшими. С туристами, командировочными. В темноте, по вечерам, когда им удавалось удрать от своих стукачей. Они рассказывали, что происходит. Какие фильмы запрещают. «Проверка на дорогах» Германа попала под запрет. «Долгие проводы» Муратовой. С тех пор лежат. Множество написанных вещей не проходит цензуру. Сейчас еще хуже.

Ну вот. Мама бралась все это непечатное передавать в издательства. Рулил этим движением с той стороны знаешь кто? Плетнёв. А мне об этой опасной контрабанде знаешь сколько было известно? Нисколько. Она Плетнёва слушалась куда охотнее, чем меня. И уж точно меня не посвящали в самую опасную задумку. Я подозреваю… но у меня доказательств нет… что они замыслили помогать людям бежать. Решили устраивать побеги. Первый же опыт ее и сгубил. Вернее говоря, второй. Первый просто не состоялся. Они, по-видимому, хотели организовать побег кому-то из Таганского театра…

— Который сто раз собирался и не приехал.

— Который не приехал, именно. В Болгарии отыграл, а Францию им отменили. По официальной версии, с главным актером неладное случилось. С маминым любимцем. То ли он от пьянства на ногах не стоял, то ли под суд его отдали за какие-то концерты.

— Он не только мамин был любимец. И ты знал бы, Ульрих, что были у него за похороны… Я был на них…

— Воображаю. Но не в этом совершенно сейчас дело. Я лично думаю, что дело в другом: вероятно, открылось, что кто-то из них планировал сделать ноги. Потому и театр из Болгарии завернули. Не повидалась Люка с отцом. Семен только Болгарию увидел, Францию не увидел. Зато она еще полгода прожила. А потом приехала та самая троица, которую Лючия повезла в Испанию.

Ульрих замолчал и остальное думал уже беззвучно, глядя, как у носка прорезиненного сапога две оттаивающие лягушки сползаются для бракосочетания.

Вот так ползал в мыслях и Вика, зацепившись взглядом за сетку с запачканным буклетом и мятым пластиковым стаканом. Под иллюминатором в радужном круге отражался самолетик на свежем облаке, напоминая пацифик. Версия Ульриха о помощи невозвращенцам — отчаянная, логичная, в духе обычной Ульриховой конспирологии, — не доказана. А вот нюанс, что театр был не где-нибудь, а в Болгарии, обсуждавшийся тогда с Ульрихом, ныне, после звонка агентши, озаряется новым светом.

Ныне ко мне по облакам скользит контрабанда из прошлого, дедом недосланная. Оттаивают, как пробуждающиеся лягушки, мерзлые слова.

— Подстроили! Подстроили! Аварию спровоцировали! Хотели и убили! — кричал Ульрих.

А Виктор думал: ох, боюсь, мама сама вполне могла потерять управление. Когда ее правое колесо (как знать, что там летело навстречу?) зависло над пустотой, она не сумела вывернуть руль. Она же только во Франции водить научилась. Ей поначалу было некуда даже и ездить-то. Редакция находилась от дома метрах в трехстах. Ульрих учил вождению жену в Нормандии у моря, где свободней дороги. Вика дико нервничал в этой Нормандии и из-за маминого опасного занятия, и из-за снившихся мертвецов, макабрической экзотики, кровавых песков на месте высадки союзников, зыбучих песков в Мон-Сен-Мишель. Слава богу, переехали потом в Шербур. В Шербуре Вика смог спокойно гулять следом за мамой и Ульрихом по чудному, плотному, похожему на юрмальский песку.

Люка сдала на права без проблем. Но на практике проблемы у нее были. В основном с парковкой. В день, когда десятилетний Вика в очередной раз вступил в собачье дерьмо, галантный прохожий, тронутый Люкиным нежным личиком и отчаянным ее сопением, сел за руль ее машины, впарковал автомобиль в узчайшую щель в «гребенке». А в машине сидел Вика обделанный. Тут-то благодетеля — не смог выдержать, бедняга — под конец парковки и вытошнило на соседнюю машину в приоткрытую дверцу.

Пошли лирические воспоминания, кончились блевотиной. Это самолет попал в грозовое облако и болтается. Стюарды скользят с выражением на лицах — только не попасть глазами тебе в глаза.

Да… а все-таки — сунутые нищим бумаги? Ознакомиться и выкинуть.

Несмотря на турбулентность, Вика привстал и потянулся к шляпному отделению.

Точно, ксерокопия с машинописи. Неровный край. Оформили художественно, ничего не скажешь.

С первой страницы беседа рвет в карьер, открываясь многоточием:

…когда, Сим, я ездил с «Линией огня» в Германию в позапрошлом…

С этой же первой строки у Вики саднит в ушах и выше желудка. Он отводит глаза, смотрит на правого соседа с его газетой платных объявлений — предлагают уроки этикета, увлажняющий крем против мимических морщин, шланг садовый, — затем откидывает столик впередистоящего кресла, беспомощно оглядывается и втягивает воздух в нос.

Тут плакать бы или кричать. И то и другое неуместно. Знаете, простонал Вика, начинаю я несколько притомляться от этих фокусов. Немножечко вообще-то, честно, их становится много на одного. Единственный известный выход — прочесть самому себе лекцию и сформулировать по пунктам главное. Усмирю эмоцию и, может быть, перестану хотеть рыдать. Объяснение странным фактам мы с Ватсоном обязательно отыщем. Кто у меня Ватсон? Ладно, ежели у меня никого нету, тогда пускай за Ватсона буду тоже я.

Я с какого времени? Я с прошлого года, с июля. Маршак тогда умер. Гроб стоял здесь, в конференц-зале. Он бы, конечно, удивился, если был бы жив: хотел лежать в Колонном. Осиротевший Твардовский, потерявший в Маршаке родного отца, выкинул номер. Пьяный вышел на площадь Маяковского и стал нецензурно ругать памятник и кричать, что его пора скинуть, а вместо него поставить памятник Твардовскому самому. Грозил Маяковскому кулаками и плевал в него. Его отвезли в вытрезвитель и, кажется, здорово натурзучили, не зная, что он — сам пан Твардовский.

Раскрытый на столике текст содержит никогда не виденную и ниоткуда не могущую взяться и тем не менее абсолютно реальную стенограмму разговора покойного деда, Семена Наумовича Жалусского, с Владимиром Николаевичем Плетнёвым.

Может, кто-то, как иногда делает Виктор, фантазируя, за них сочиняет? Откуда взялось? Кто подсунул? Не способны же на это болгарчики!

…дотащиться не чаял. От Краснопресненской уже ничего. А вот Садовое завалено, не переход, а переплыв. Что они, в первый раз снег видят? Ну ты подумай. Брали бы уж пример, что ли, с немцев. В Берлине и в сорок шестом фрицы подметали снег. Вот так брали и подметали веничком. А уж когда я ездил с выступлениями в Германию, в позапрошлом…

Разговор спечатан, чувствуется, со звукопленки. С корявостями и повторами, с мычанием. Дата? Ну, через два года после поездки Лёдика в Германию, а Плетнёв был в составе делегации Союза писателей в шестьдесят третьем… Или в шестьдесят четвертом? Нет, в третьем. То есть запись — это шестьдесят пятый год.

Говорит сейчас, заплетаясь языком, Лёдик. Лёдик, конечно, пьян. Впрочем, он пьян бывал постоянно в те времена. Особенно в дни наездов из Киева в Первопрестольную. Пьян или сильно весел. Мастерский текст, с психологической деталировкой. Если подделка — кому под силу подобную подделку слепить?

Нет. Никому. Настоящее. Звукозапись, расшифрованная и распечатанная в КГБ! Расшифровка прослушивания!

Вдобавок ясно, где так чудно мог записать разговор кагэбэшный аппаратик, хотя страница и не передает клацание вилок, возгласы со столов, а передает шумы и звуки только через пробелы и «нрзб». Но это ресторан, и, конечно, ЦДЛ. Если в конференц-зале панихида Маршака, то что, как не ЦДЛ? Дед и Лёдик регулярно там бывали, наезжая в Москву в редакции. В первую очередь они шли к Твардовскому в «Новый мир». А потом в ЦДЛ. Дедик-Лёдик, естественно, не посещали в Москве ни рестораны для иностранцев («Националь»), ни кабаки для подпольных богатеев («Якорь», «София»). Радость ли нарываться на унижения, на непускающих швейцаров, совать им деньги в обшитый галунами карман? Ведь Лёдик с дедиком имели пропуска, открывавшие дорогу в процветающий мир: в Центральный дом литераторов на Воровского и в писательский квартал, где и кооперативные дома, и детский сад, и школа своя, и поликлиника, которая тогда еще была, до возведения бурштейновского корпуса, на нижнем этаже номера четыре по Черняховского, и напротив находилось ателье, где шили шапки пыжиковые, пальто ратиновые маренго, костюмы для приемов и — по особому постановлению секретариата Литфонда — шубы, причем для писательских супруг отпускались каракулевые хребтики, а для вдов — цигейковые лапки, лисьи душки, черева.

Ну. Писательский ресторан. Магнитофончики под каждым столом. И даже в обшивке дубовой олсуфьевской гостиной, спроектированной для церемоний масонской ложи, где на винтовой лестнице гаситель свободолюбия Александр Третий сломал в свое время ногу. И даже в перилах. Дочь Олсуфьева едва поверила, когда Вика (работали на одной кафедре в Генуе) ей про эту роскошь и этот кагэбэшный шпионаж говорил. Она так впечатлилась, что пришла и на лекцию Виктора, где он рассказывал студентам, как за советскими гражданами шпионят, как шпионят повсюду, а особенно в клубах творческой интеллигенции: во времена Булгакова — в ресторане на Бульварном, где фляки господарские, судак по-польски, балык под локотком; в пятидесятые годы прослушивали «Коктейль-холл» на Горького, в шестидесятые — «Софию» на Маяковке, в семидесятые — «Русскую избу».

В начале разговора кратко было про Твардовского, что он-де «заболевает не ко времени». И точно, помнит Виктор, так дед и бабушка выражались, чтобы сказать — рухает в штопорный запой. Обычно они говорили это о Лёдике.

…Когда я был с выступлениями два года назад в Германии… Боялся подвести людей, я даже тебе не говорил. Ну, теперь снимки в надежном месте. Говорить можно. Ну в общем… Одни такие людишки, храбрые портняжки, понасобирали где могли свидетельства и фотоснимки, по-настоящему рискуя своей шкурой… Мои знакомые по временам СВАГа. Короче, подпольный музей о памяти (нрзб) августа шестьдесят первого года. Мне показали материалы. Я просто… обалдел просто. Не представляешь впечатление.

— Скажи мне, Лёдик, кто ее строил, стену? Камни кто клал? Наши?

— Да нет… немцы. Я немцев представляю себе, наверно, лучше, чем ты. Ты их помнишь или как военных противников, или как помощников. Они с тобой копали в Дрездене, вытягивали из-под земли картины…

— Лёдик, я их помню по-разному и в разные моменты. Помню, как они меня пленного расстреливали. Хотя больше было наших полицаев тогда.

— У нас в Седьмом отделе они сами были пленными. Так что мы видели их совершенно в другом виде. И после войны еще я видел их три года. Даже очень близко.

— Ну да, понятно.

— Да. Поскольку я в Берлине сидел до июля сорок восьмого.

И каждые полгода обстановка менялась. Англо-американцы перестали здороваться, козырять. В половину мест был доступ только англичанам. В гостиницы там разные. А наше командование тем временем запретило всем нашим на улицу выходить. Со скуки книгу сел писать и уже не со скуки кончил. Я уже просто не мог. Опухал от тошноты в том Карлсхорсте.

— Так по идее, чем вы должны были заниматься, сидя в Карлсхорсте? Сидеть взаперти? И что?

— Ну, курировать культурную власть. Мы набирали работников из антифашистов. Читали списки посаженных. Освобождали из лагерей, если находили в списках знаменитость. Я Фуртвенглера так нашел… Радио им там организовывали, вещание, все такое всякое… И выступали наподобие офицеров связи с новым начальством немецким.

— Значит, новое начальство ты рассмотрел в лицо…

— Можешь мне не завидовать. Ульбрихта рассматривать — то еще удовольствие. Насколько Гротеволь имел приятную, даже красивую интеллигентскую внешность, настолько же противен Ульбрихт. Лысый, с бледным лицом подлеца.

— Ясно. Но ведь все же восстанавливать культуру — благо?

— Начинали вроде во здравие, но пошло такое! Чины НКВД полностью воцарились у нас там. Заняли весь Карлсхорст. Культурную администрацию затиснули в две комнаты. А тут еще, на высоком политическом уровне, западных немцев решили голодом переморить. Весь мир возненавидел нас. Бывшие союзники немцев от нас спасали…

— Немцы восточные своих же братьев западных согласились морить.

— Можно подумать, у нас свои своих не морили. Только у немцев это все было отлажено по-немецки, да. Вот со стеной… Было велено браться за нее в августе. По тревоге. Бац — мобилизовали уйму рядовых партайгеноссе. Представляешь, нормальные люди. Ну, коммунисты, разумеется. Но они тоже люди. Я тоже член партии… Что вытворяли! Отрывали братьев от братьев, матерей от детей. Ставили оцепление. Живое. И это оцепление торчало, пока весь Западный Берлин не окружился бетонной стеной. Первую стену сложили наскоро из шлакоблоков, зато вторую строили уже с прицелом на века или хотя бы на десятилетия, (нрзб) и бетонную. И сейчас еще достраивают.

— И, я слышал, там (нрзб) установлены самострелы?

— Да, самострелы М-70, стреляют металлическими кубиками с гранями по полсантиметра. В каждом заряде сто десять. За год застреливают полтысячи человек.

— Так много?

— Мне Вольф Бирман говорил. Я сам не знаю.

— Я слышал по «Немецкой волне», ГДР продает федеративным немцам шесть тысяч человек в год.

— Не знаю, если ты слышал, правда, чего, не думаю, у них не сильно разгуляешься боятся (нрзб)…

— Еще я что помню из (нрзб) передачи. В Западном Берлине с изнанки стены прикрепляют кресты с именами: Ганс… Фриц и Фрида… Эмма… Имеется очень редкая хроника — те проволоку мотают, а какие-то люди прямо под их руки, под проволоку бегут. Там уже полно, не переливай. Двадцать годков не видался я с ними.

— Да, тебя же не включили в делегацию в Дрезденку? Картины отдавать?

— Меня не включили. Включили государственного надзирателя Рототаева. И тетку из трофейной бригады — майоршу Соколову. Ну, ее сделали майоршей в два дня, дали звезду, пошили шинель и послали к нам в Дрезден. Я прекрасно помню, как мы с нею знакомились. Представь, на набережной возле оперы тогда цвела азалия.

— После бомбежки и пожара?

— Единственная уцелевшая. В городе вообще растений не было. Так вот мы у той азалии и познакомились. Мадам Соколова сказала мне, что прибыла в мягком вагоне из Москвы. Она вела себя кокетливо. Ее там покормили солдаты, боже, как она с ужимками с ними общалась, а потом написала, что «отведывала у полевой кухни крутых солдатских котлет с макаронами». Вообще записывала разные красоты в блокнот для будущего эссе. А вечер был очень теплый. Ходил шарманщик с макакой. Макака убежала из сгоревшего зоо. Но вообще она была вполне общительная.

— Макака?

— Наталья Соколова. Ты пьян уже, Лёдь, тебе хватит. Потом у меня была переписка с этой Соколовой.

— Предлагаю выпить за прекрасную даму. Вернее, за прекрасных дам. Не одна ведь Соколова, как я помню, тебе в Дрездене скрашивала досуг.

— Твое здоровье. А вот на ту тему, извини, я не хочу говорить.

— Лере ты не рассказывал? Про Георгу?

— Нет, Лере не рассказывал. И узнать Лере про Георгу неоткуда, если только ты не протреплешься. Ты единственный очевидец.

— Ну, единственный… Когда тебя там пропесочивали, сколько народу было…

— Лёдик, ну не надо же. Сказал, не хочу. Твое здоровье. Так мы не про даму, а про стену же.

— Да, про стену. Я считаю, нечего гадать, кому из них эта вавилонская, психотическая задумка примерещилась. Хрущеву или Ульбрихту. Можно еще один салатик попросить и нарезку? Да, спасибо, телятину мы в меню видели, но нет вот, нарезка и два бутерброда с килечкой.

— А что там будет выставлено?

— Где?

— В музее в подпольном.

— А. Преимущественно фотографии. Выпрыгивают из окон, выбрасывают детей и какую-то старуху.

— Как так — выбрасывают?

— Ну, выбросили. Пожарники западного сектора стоят с простынями с растянутыми. А лица у гэдээровских пограничников! Полные злобы, ненависти, тупости. Подумай, сами немцы против немцев. Не отпускали бежать своих же братьев к их общим бабушкам. Мне рассказали, один — молодой там парень, лет двадцать — пожалел какого-то малыша. Малыша разлучили с родителями. Ну, он для ребенка растянул колючую проволоку, чтобы тот провильнул. Тут его и застукало начальство. Сфотографирован тот момент.

— И что с парнем?

— С которым? Ну откуда мне знать. Под суд, конечно. Там не сказано, как с ним поступили. Лица людей в окнах. В замуровываемых. Последний раз глядят на то, на что смотрели всю жизнь, — на улицу, газетный киоск… Сейчас в середине города. Да, налей, да… В середине, там бульдозерами проутюжена в четыреста метров полоса пустая.

На полосе — крапива, крысы. Извините, можно вас на минутку? Понимаю, тогда подойдите все-таки, не забудьте, мы пока посидим. На полосе огроменные кролики.

…Да, подумал Вика, недавно видел в Берлине памятник на КПП с этими кроликами, сто двадцать их силуэтов из металла, мечутся по этой страшной памяти, по полосе.

…Кто-то бежал. Закажем графинчик? Как нет? А я говорю, закажем. Порции у них ни в калошу. Кто-то бежал. Рассказы — блеск, как у американцев в боевиках, типичные одиночки против всех. Блеск. Один автолюбитель купил низкую машину. Спортивную. Разогнал и с невестой проскочил под пограничной перекладиной. Могли бы лишиться голов. Гэдээровцы оборудовали теперь все шлагбаумы какими-то вертикальными приспособлениями.

— От каждого такого случая начинаешь сильней понимать, в каком непроходимом говне существуют все остальные.

— Мы вот сидим в дреке, а они, в отличие от нас, драпают.

— Они драпают, Лёдик. Фрицы показывают, что не тонка кишка. А мы после войны не совершаем поступков. Я ведь отважился драпать в Солопове из немецкого плена. Полез под проволоку, подрал себе спину. Потом она три месяца заживала. С партизанами снесся, фальшивые им документы фабриковал. Не боялся тогда. В заминированные подвалы в Дрездене влезать не боялся. Ну, кого я теперь боюсь, объясни?

— О чем ты спрашиваешь. Была война. На войне мы все храбрые. А теперь у всех поджилки дрожат. Я на пленуме Союза писателей выступал — дрейфил. Перед ихней хеврой секретарской. Аж трясся. Хуже, чем в Сталинграде с молитвой в партбилете. Нынче, брат, наши поступки — выпить водки. Выходит, немцы нас храбрее? Один у них удирал с моторчиком, как Карлсон, проплыл двадцать пять км под водой до Дании. Плыл в воде часов пять. Этот Карлсон…

— Знаю, шведская байка о жиртресте с моторчиком в жопе.

Я читал ее вслух Викуше. Обалденное чтение для шестилеток. Вика, впрочем, перерос. Он у нас Жюля Верна уже утюжит, прочел книжек восемь, ты видел? А про Карлсона симпатичная сказка.

— Тебе Лиля подарила?

— Да, говорит — подарю вам последний перевод. Я повез Вике и сам прочитал в поезде. На мой взгляд, неплохо. Может, полюбится нормальным детям. Понормальнее Викочки нашего. Ему только сокровища Флинта.

— То ли там в оригинале неплохо, то ли от Лилькиного перевода неплохо стало.

— Да, похоже, Лиля способна украсить что хошь. Лючия моя к Лиличке на семинар в Москву ездила. Перевод там, редактура, она в этой тематике разбирается. Ну, рассказала, что какой-то образец из Бориса Виа… (нрзб) вышел у них в сто раз лучше, чем оригинал. Может, и с шведским так. Ну где она, обещала быть в семь, уже семь тридцать, а ее нету.

— Кого нету?

— Лили.

— Так давай еще выпьем пока что. А то придет Лиля и начнет мне ладошку на стопку класть. Не дают мне пить. В квартире они вообще спиртного не держат. У тебя какие? Московские?

— Ну да, «Ява».

— Дукатовская?

— Явовская. Кстати, говорят, в следующем году сделают фильтр у этой «Явы». Будет все как за границей.

— Ну, пока не выпустили, дай какая есть. Эти бегства под шлагбаумом, ты говорил, в духе Дюма…

— Нет, (нрзб) дю Тера о Рокамбоне (нрзб, предпол.), матушка мне в детстве читала, а может, с долей фантазии богато пересказывала. Тридцать шесть ребят, в основном студентов, и одна девушка. Шесть месяцев рыли туннель. Прокопали сто пятьдесят метров на глубине больше десяти метров. Спускались по канату из уборной одного дома возле границы. Кончался этот туннель в булочной на Бер (нрзб) уерштрассе. Двадцать восемь человек ушли по этому туннелю. Включая старика-сердечника. Его вытащили из-под земли с синими губами, откачали. И семилетнего пацана. Мне больше всех этот октябренок понравился. Мечта, готовый герой в рассказец. Написать вот начало сейчас, просуществовать еще годков двадцать, найти, пацан уж выросший будет, и дописать, как сложилась его жизнь. Малец сказал, его удивило только, что в туннеле не оказалось чудовищ.

— Объяснили б ему, что чудовища — на поверхности…

— Четверо еще ребят фартовых переоделись в советских офицеров и по всем правилам, откозыряли пограничникам, проследовали через заставу. Компаньонку упрятали в багажник. Красота. (нрзб)

В этом очарование Лёдика. Лучше всего и в разговоре и на письме ему удавалась необязательная болтовня о важном. Эта же легкость — главное в прославленном романе «На линии огня», который принес Плетнёву Сталинскую премию и место в ряду забронзовевших. А Плетнёв в том ряду чего в первую очередь хотел? Самим собой быть. Поругиваясь и порыкивая на ходу, он романтично и вкусно хвалил, критиковал, мимоходом описывал. Выходило ярко и мощно. И неизбирательное родство фронтовое, и окопный хохоток. При людоеде Сталине его хвалили. При оттепельном Хруще обнаружилось, что он начальству не по нраву. Кукурузному рыльцу Плетнёв-легкогляд не приглянулся до такой немоготы, что, выбачайте, панове, вытекло, что Лёдик-то диссидент, хочь и сам цього не знае… Что ж, он и оперся на диссидентскую тросточку. С «потусторонними» корреспондентами оказалось веселей еще. А власть как будто была создана для того, чтоб он над ней потешался.

Стал развлекаться и поругивать. Читателей очаровывать интонацией.

Не все очаровывались и не всегда — вот это он недоучел.

Пока руготня касалась СССР и вышучивались советские порядки, шло идеально. Но когда, эмигрировав во Францию, Плетнёв завел себе моду прохаживаться по местным нравам и ругать их «идиотскими», когда повадился костерить «беспричинные забастовки, оголтелые манифестации, идолопоклонство перед заезженными до истеричности левацкими лозунгами», он тем самым зарекомендовал себя, это случалось со многими эмигрантами из России, реакционером. Не устоявшим перед искушениями капиталистического общества, купившимся. Из-за этого бывшие французские покровители вроде Натали Саррот отвернулись от него. Издательства на Западе прекратили его печатать. Самозацикленность: не интересоваться местной средой, не учить язык, ограничиваться потреблением, судить обо всем априори — присуща третьей волне эмиграции. Исключение составил Бродский. Солженицын — ох, его интересует только то, что с ним самим происходит да с историей российской и советской. Внешнего мира он не понял и даже не соприкоснулся с внешним миром. Однако Солж, как ни кинь, все-таки Нобель, так что хоть нравится он мало кому, раздражает всех, тем не менее проблем напечататься у Солженицына нет и не будет. А у Лёдика возникли с печатаньем проблемы. Но тут он умер.

Придется складывать бумажки. Колеса щелкают по земле. Уши побаливают — заложило при посадке. Когда летаешь с простудой, неуютно в ушах. Соседка слева, желтоволосая, старчески моложавая, с Кадзуо Исигуро, покосилась: что там на первом листе? А ничего. Все те же кириллические закорючки.

Забывая здороваться со знакомыми, тянущими с полатей лоснящиеся сумки и выпутывающими пальто из подпотолочных пазух, Вика пробрел до пилота. Тот стоял рядом с трапом, разрумянившись, облегченно улыбался, воображал себе ужин, явно не самолетный.

В гладком зале на ленте вояжировали багажи. Значит, Франкфурт. Ага. Аэропорт. Мне в ту очередь на такси. Чемоданы — свой и Бэров. Рюкзак насажен и даже притянут рубезками поперек груди.

В такси неотвязные мысли окутывали Виктора, как чадра. Неумолимый турок за баранкой не реагировал на Викторовы стоны. Мчался так, что только в наркозе, в котором Виктор, можно перетерпеть трансфер в гостиницу без инфаркта. Погодка хмуренькая, но не мерзлая. Перед аэровокзалом мельтешили люди в куртках, без зонтов. Вид у них был неокоченелый. Рисовалась перед глазами, будто живая, будто близкая, Наталия. Хотелось снова оказаться за ее теплым тылом, вжаться в плечо. Виктор стал по сантиметрам припоминать ее остренький локоть. Запястье, выглядывавшее из-под куртки.

Однако если звонить — то первым делом к самому себе.

А на квартире, ей-же, не сон! Спокойненько поднимает трубку Мирей. Это уже наглость.

— О, ты мне нужен! Компьютер дома забыл!

— Мирей! Тот компьютер сдох! У меня нет расписания, ни в файле, ни в распечатке, так что я не знаю, с кем, и когда, и, главное, где я встречаюсь. А ты на телефон не отвечаешь вообще.

— Я тебе сейчас вышлю… но как высылать? На какой компьютер примешь?

— Отправь по факсу в гостиницу!

— Ну, сначала я должна его где-то распечатать, а потом найти, откуда передать факс. А сейчас воскресенье. У вас все закрыто. Прилечу в Париж и сразу факс пошлю. Что с компом ты натворил?

— Да погляди, угол отбился, раскололся. Экран горит, но он не видит собственный хард-диск. Я и ночью пробовал, и утром, и пришлось мне без компа уезжать, а распечатки все выкинула уборщица.

— Нашел время разбивать! Вечером перед вылетом во Франкфурт. Работать надо, а ты, похоже, совсем на чем-то постороннем сдвинулся… Так ты дома ночевал, не в Мальпенсе? Ведь ключ…

— Погоди, Мирей. Все очень странно разворачивается. Со мной вообще чудеса, случился такой удивительный случай в Мальпенсе… Я вот хочу рассказать тебе, я тут о тебе думаю…

— Виктор, я опаздываю. Я позвоню из автобуса. Или из Парижа. Ключ на медном подносе.

— Нет, ключ положи под коврик.

У Виктора насчет ключа были разработаны хитрые планы. Попросить Наталию зайти в квартиру, захватить оттуда что-нибудь и во Франкфурт отвезти ему. Под это поручение, можно надеяться, удастся вчерашнюю оплошность спустить на тормозах.

— Хорошо, прямо сейчас кладу под коврик. Чтоб не забыть. Долечу до Парижа и вышлю ростер.

Ну вот, напрасно он боялся. Ничего с Мирейкой не стряслось, ничего с ней не происходило! Камень с совести. А что с Наталией намечается? Позвоню ей. Как раз есть время…

Какое там. Времени никакого ни на что. Такси вжикает меж «Мариоттом» и «Маритимом». Заторможенно, как в кинокошмаре, ворочается молотобоец и посверкивает на донышке сцены вклеенное зеркальце — Щелкунчик, Дроссельмейер? Это на самом деле, что ли, озерцо, вернее, фонтан. И это зеркальце кишит живностью, на нем шевелится чернота, скворцовая стая. Мерзость! Насели на лужайку! Пакуют вещички! Зловредно летят, гады, накопляться перед Марковым школьным входом. Гриппом Италию заражать. Чертовы скворцы. Повытесняли с наших небес жаворонков, ласточек, синиц! Пеночек и горихвосток! Скворцы, хоть мозг у них мал, над всеми прочими птицами доминируют. Главным образом потому, что жрут что ни попадя, неприхотливы и беспардонны. Да не одни они. Виктор как-то сидел в Новый год на берегу океана, на белом, как во сне, на гладком пляже, отчаянно напоминавшем ему Дубулты, в Марокко, и закусывал питой с кебабом. Вдруг подошел, давя ступнями на песок, наглого вида аист, выдрал у него из рук питу и с питой в зубах дал деру. Этот аист, вероятно, в России, где проводит летние отпуска, или в Белоруссии нахватался конкретных братковских манерочек.

Никак авария на кругу? Застряли, не движемся. У клумбы санэпидемстанция. Инспектирует хичкоков! А! Наложили в штаны, видимо, и германцы-то…

Позвонить, или как, Наталии? Ключ под ковром — ну, склонить Наталию к действиям. Для нее самый сильный мотив — это когда от нее помощи ждут. Она вообще по своей природе помогающая.

Выбил кнопками слово «Наталия».

Интересно, что она будет читать на экране, разговаривая со мной? Письма по работе — или письма от мамаш по поводу деньрожденного праздника?

— Нати, — обрушивается на нее с напором Вика, — ты одна на всем свете можешь меня спасти. Зайди ко мне домой, если можешь, прошу, пожалуйста. Там под ковриком ключ, не откладывай, потому что ключу не следует долго лежать под ковриком. Возьми мой сломанный компьютер…

— А у тебя компьютер поломался? Сочувствую. Нашел время-то.

(Эти две сговорились, что ли, одними словами выражаться, хоть и на разных языках?)

— Ты, когда полетишь сюда, привези его во Франкфурт, и мы его в ремонт снесем. Ты завтра вылетаешь?

— Вовсе не уверена. Мне завтра в редакцию обязательно.

— Ну, если получится, захвати мой комп в редакцию, пусть айтишники ваши глянут. Может, все-таки, как знать, этот компьютер поменяет гнев на милость…

— Ладно, я им покажу. А не починят, могу попросить их пересадить хард-диск в переносной девайс. Возьмешь любой лэптоп, подключишь к нему этот винчестер…

— Откуда у меня лэптоп? Вот если только ты ко мне приедешь и своим лэптопом дашь попользоваться. У меня вся отчетность, документы, таблица встреч…

— Извини, но я сейчас не могу идти туда. День рождения Марко. Дети и их мамаши. А Люба в выходные не работает.

— А, точно. Я вообще-то знал. Вылетело, извини. Поздравь Марко от моего имени, кстати. Может быть, завтра? Может быть, рано, рано утречком?

— Ну мне же завтра в редакцию в Турин. Хорошо, попробую встать пораньше, забегу с утра завтра!

— Необходимо, Наталия, чтоб приехала ты!

О чем он ее умоляет? Об одном вечере, о ночи вторника. Со среды они уже будут иметь Бэра на голове. Все равно — это выше сил. Приезжай, милая, жду не дождусь, смилостивься, Наталия!

Та ответила: зависит от обстоятельств. Попытается, если успеет. Завтра с утра на Навильи — оттуда по телефону позвонит.

Оборвав на недоговоренности… Главное, не отказ! — Виктор выкарабкивается из такси, которое уже минуты две перегораживает узкую улочку.

Дверцы такси распахнуты швейцарами. Рассыльные уже тащат куда-то оба чемодана. А Вика становится в небольшую очередь знакомых перед стойкой.

Спины верблюжьи, шляпы велюровые. Обезьянья, цвета фуксии, шуба с ягуарьей оторочкой — внутри нее, конечно, пиковая дама, Ада Гвельфирелли. Здесь вообще сплошная Италия, соблазнительно экипированная. Вуалевые шарфы, накидки из шерсти детеныша альпаки, невесомые оправы очков. Легкие полупоклоны, лодены, напарикмахеренные локоны. Издатели, скауты, литагенты. Американцев не видно. Их традиционное стойбище — «Парк-Отель». Потому в «Парке» кельнеры и носятся с чайниками, а во «Франкфуртере» шипит кофеварочная машина.

И испанцы! Их количество удвоилось в этом самом пышном отеле ярмарки. Глянь, из году в год испанцы все роскошнее и роскошнее!

На стойке «Франкфутер Хофа» господин Курц, небольшой, вертлявый, неотличимый от Луи де Фюнеса, быстро взглядывает на Виктора с улыбкой: ага, еще один год, а мы не изменились. Тот же номер комнаты. Вот ваш пропуск. О, еще, погодите, где-то тут для вас приготовлен и конверт.

— Да, я жду по факсу страничку.

— Нет, не факс. Вам принес конвертик кто-то. Кто — я не видел.

Толстая бумага, запечатано, на конверте карандашным курсивом выведено «Зиман».

Не утерпев, прямо у стойки, в ожидании, пока продемонстрируют и прокатят свои «Американ Экспрессы» двое финских неразлучников — тощий скаут и его новообретенный спутник жизни, знаменитый издатель Пекка Фортитер, — Виктор диранул крафтовый конверт, вытащил, уродуя, лист… Ксерокопия какая-то… и ему пришлось тотчас же осесть грудью на стойку, чтоб не хлопнуться. Шарф душил и давил. Воздух в легкие не поступал.

Как так? Демоны не унимаются? Рой за роем. На сей раз какой нам бесы сюрпризец поднесли? Преоригинальный, вуаля! Пришел тот час, когда сверхъестественная сила вложила Вике в руки свежее и собственноручное письмо покойного Владимира Плетнёва к нему, к Виктору Зиману.

Вчера написанное.

Мертвого, прошу заметить, Лёдика.

Умершего более тридцати лет тому назад на Викиных глазах.

Писано вчера. На вчерашнюю, свеженькую, не придерешься, темочку. Это письмо о переуступке авторских прав на болгарские документы Жалусского.

Так что писано не давнее вчерашнего дня.

В. Н. Плетнёв тридцать второй год лежит на Сен-Женевьев в могиле.

Старче, я пишу с того света. Уже обжился и тебя буду рад видеть тут, когда ты перестанешь дурить и цепляться за твое нынешнее состояние. Желаю тебе перейти в мое. У меня есть причины полагать, что скоро это и произойдет, во имя чего переставай трепаться и поэнергичнее организовывай улет.

Тот, кто это передаст, в разговоры с тобой вступать, естественно, не в кондиции. Но прекрасно умеет, сам увидишь, объясняться без слов.

Те, кто занимается этим добром в Болгарии и кому мы сейчас с тобой дадим добро, пользуются моим доверием и действуют в союзе со мной. Сделай, что они просят. Подпиши бумажонки, нужные для публикации. Это незачем обсуждать: так же просто, как Пифагоровы штаны на все стороны равны. Главное — болгарские документы наконец напечатаются и пойдут куда им было суждено, в широкий мир!

Используй эту возможность, другой у тебя не будет. Они тебе дышат в затылок. Они на тебе висят. Не хочу о печальном, но ведь ты же насмотрелся на моем примере, чем кончается подобное. Неожиданно получается, что времени было отпущено меньше, чем ждал. Человек располагает, а бог смеется, говорила твоя, увы, покойная бабушка.

Я за этой историей из моего прекрасного далека, будь уверен, слежу.

Ты же действуй, не откладывай! Дай болгарам добро. У тебя в распоряжении семь дней — только семь дней. Как семь было в Дрездене.

В Дрездене, по которому не отслужена панихида, что и до сих пор мучает тебя.

Я из своего далека читаю в мыслях? Угадал?

Ну, бывай же. Не тушуйся.

Твой Лёдь

Вика сам всыпал, растирая пальцами, три горсти земли в яму. Обошлись без серебряной чаши и серебряной ложки, не устраивали VIP-похорон, как Тарковскому. Сыпали землю на серый гроб, подзахораниваемый в чужую могилу, на кладбище в Сен-Женевьев-де-Буа. Вторым к незнакомой тетеньке. На кладбище нельзя было создавать новые захоронения. Только через несколько лет Лёдику выделили под землей отдельную квартиру. В точности как в СССР после Сталинской премии: тоже квартиру дали. Вика присутствовал и при перезахоронении.

А теперь Лёдик ожил и письма ему пишет. С пожеланием присоединиться поскорее к его загробному обществу. Пишет он, по собственному утверждению, с того света. Времени, прорицает, у Виктора семь дней. Семь дней Франкфуртской ярмарки.

Ты сошел с ума, Виктор, друг, поздравляю тебя.

Выпучив губы и глаза в пароксизме изумления, «Мария-Стелла, дорогая, carissima!», раздвигает объятия поверх него какая-то дама, ей в ответ пышет душный выхлоп диптиховского «Сен-Жермена 34» и слышится возглас: «Джеральдина! Сокровище!» Виктор отклоняется, перед взором хрустальная витрина, гроб хрустальный, выставка кашемировых свитеров, поясов, поясков и малокрасивых бус, и трещит голова, пока Виктор подымается в левом зеркальном лифте от стойки господина Курца к себе на третий (таблетку немедленно из черного баульчика сожрать).

Обратиться за спасением. К единственному известному криптологу, мудрецу и разгадчику. К Ульриху. Который, кстати, только того и ждет — чтобы блудный отрок, ныне сорока семи лет, приполз к нему на коленях и уткнул в его растянутый на животе свитер заплаканную физиономию.

Ладно, но придется Ульриху после такого объятия потрудиться поразмыслить, порезвить мозгами.

Вот Виктор в номере. Что делать?! Черной аптечки нет. Лекарства остались дома под конопатым в липовой раме зеркалом. Сам вынул, спасать от мигрени Наталию. Это значит, нет и не будет снотворного. А завтра или там послезавтра полнолуние. А полнолуние гарантирует бессонную ночь. И не одну. Все ночи франкфуртские будут бессонными. В аптеке без рецепта ни за что не дадут.

Делать-то что теперь?

Тихо сбредать с ума.

Так не поверите, я уже сошел.

От Лёди личные письма получаю.

Нет, врете. Не сойду. Не сойду, а найду. Всему найду логичное объяснение. Найду, найду. Не сойду никуда. Никуда не пойду. Бутылку пива в номер, вернее две, и франкфуртские сосиски с салатом и с ватным картофельным пюре без кетчупа. Залягу в широкую, с перинами, с четырьмя подушками, с дивными рыхлыми, но в то же время и скользкими льняными простынями франкфуртерхофскую кровать! Перед этим все же свяжусь-ка дай с Ульрихом и посоветуюсь. Наталии позвоню, попрошу, кроме компьютера, захватить сюда и сумку черную с изузоренного подзеркальника.

Хотя если Нати приедет, вряд ли мне по ночам понадобится принимать стилнокс. А сегодня, за неимением сонных средств, может помочь испытанный способ — напиться с пристрастием.

А вот нет у меня сил звонить Нати и звонить Ульриху. Напиваться — есть. Явно растет температура. Интересно, как я буду работать на ярмарке. Ага.

Срочно, пока еще стою на ногах, пойду в бизнес-центр и переправлю письмо Лёдика Ульриху. У Ульриха пенсионеры-дружки все, как и он, интерполовцы. Графологическую экспертизу пусть проведут. Письмо-то рукописное. Почерк кто-то сымитировал. Хрена с два у них получится надуть меня. Эталон для сравнения, почерк Лёдика, у Ульриха в доме имеется.

Начнем с экспертизы, Ульрих пусть попробует восстановить картину, а завтра утром, будет мне авось полегче, все ему изложу.

Варнике, без тебя не обхожусь. Покажи, пожалуйста, графологам (Жильберу?). Экстренно. Проверить на идентичность почерку Плетнёва. Образцы — его адресные книжки — в ящике моего стола в Аванше. Жду ответа. Требуется для решения о покупке архива. Да, не забыть: если ты включишь телек вечером в среду, гляди немецкий ARD, передачу о Франкфуртской ярмарке, я тебе помашу оттуда. Передача про шпионов. Ты такое любишь. В четверг объявим ватрухинский аукцион. Жду, заранее благодарен за твою экспертную помощь. Экстренно. Рассчитываю. Ушастый.

Виктор еле добрался до ресепшн. Ноги болят, в коленках ломота. Ломота и в локтях. Слава богу — приезжающие рассасываются. Вдвинул в руку Курцу записку и письмо, попросил отправить это все на Ульрихов номер. Номер вспомнил не без труда, хотя это Викторов собственный в Аванше. Голова нагревается. У Курца нашелся к случаю парацетамол.

Неужели меня заразил какой-то скворец?

Затягивая груды органзы и шенила, Вика высунулся на крошечный балкон, хотя не следовало бы с температурой. Дует, узко, жутко, в офисе через улицу медицинский свет, видно девяносто столов сквозь незашторенные окна. Между столами медленный турок бредет, волоча кубический паровой очиститель.

Внизу переулок пуст. Походка прохожих тверда. Их манера качать руками кажется нарочитой. Мерцает витрина магазина спецодежды: бронежилеты, стринги с блестками. Такси построены перед отелем в хвост тоже не по-людски, а задом наперед: хвостовая берет пассажира первой. Гуте нахт, антимир, чюсс.

Виктор побрел в постель, заплетать на ночь раскудрявленные мысли. Что мы имеем? Телефон из параллельного мира, распечатку из кагэбэшного архива, на закуску письмо с того света.

Так как и после еды и пива вырубиться не удалось, а голова гудит, попробуем другое. Откроем снова самолетную распечатку.

…Я тогда сначала хотел тебе сгоряча выложить, разбежался. А на Мало-Васильковской сидел уже как раз твой будущий зять. Ненаглядный Ульрих. Свататься (нрзб). Зачем я с ним в Париже откровенничал? Он сюда приперся. Ну, трепались мы о чем-то постороннем, помнишь? О трамваях. Но у меня из головы не шло. Это как — ему жениться на нашей Люкочке? Люка выйдет за этого нудилу с чекистским прошлым? Не знал что и сказать. Но одно я понимал — при нем о немецком музее, естественно, не упоминаю. И правильно. Потому что когда вернулся, там с мамой сидел и пил чай как раз один знакомый этих немцев. Сидел он чернее тучи. Его прислали экстренно со мной говорить. И еще до того, как надрались, он заставил меня побожиться, что никому, ни тебе, ни даже маме, я не болтну, что видел в Германии. У меня, как они прознали, есть репутация трепача. Тоже Америку открыли. Да, конечно, трепач. А кто их заставлял мне показывать секретные фотографии? В общем, я им поклялся. Так что пришлось на пару лет воды в рот набрать. Зато теперь я уверен, что уже можно. Ведь сейчас этот музей уже в ФРГ открыт. Не в ГДР. Так что это никому из гэдээровцев повредить не может.

Читая это, конечно, заснуть тоже навряд ли получится. А если засну и придут призраки детства? Ну да и пусть! Добро пожаловать, Мило-Васильковская. Милая. Но пусть не снятся ни Тоша, ни Наталия.

За столик к Жалусскому и Плетнёву тут как раз подсаживается та самая приятельница, которую они ожидали и с радостью, и с опаской — Плетнёв видел в ней угрозу спокойному питью.

— С Пушкинской площади. Мы встретились у «Маяковки», прошли по улице Горького до Пушкинской.

— Много было людей, Лиля?

— Площадь просто кишела. Но все как зрители. Не как участники. Милиции было больше, чем всегда. Черные «волги» в ряд у тротуаров и в соседних переулках. И множество гэбэшников переодетых. На несколько секунд развернули транспаранты. Все закричали, милиция засвистела. Кого-то затолкали в машину.

— Когда это происходило?

— Да только что, в шесть. Корреспондентов иностранных… Я видела знакомых французов.

— Лиличка, кстати, у вас в Париж не предвидится оказии?

— Нет, Сима, Вернаны недавно были и уехали. Другие знакомые не собираются. Я надеюсь поехать по их приглашению, но когда это будет и выпустят ли — как всегда, покрыто мраком неизвестности…

— У нас с зятем сообщения нет полтора месяца. Письма не доходят, не звонит. Посчитали — не слышим его уже шесть недель.

— Проявится, куда он денется. И вообще я уверена, что если уж им разрешили расписаться, Лючию выпустят рано или поздно. И ее и ребенка. Это же официальный брак.

— Да, правда, но вот уже полтора года она мается.

— А мается она? Действительно? Мне писала недавно Лера…

— Да, Лера говорит, что ей не удается Лючию понять.

— И мне писала как раз, жаловалась, что Лючию разгадать очень трудно.

— Трудно, трудно. Вроде бы нацелена на отъезд, но, понимаете, как автомат. Ребенка, да, учит французскому. При этом до недавних пор брала рефераты в ИНИОНе, работала в спецхране. Хорошо, вдруг кому-то из нас в голову пришло, что это же получится допуск. С них станется потом заявить, что Люка невыездная.

— Так пресеките немедленно ИНИОН.

— Уже пресекли. Теперь никакой другой работы нигде найти не может. Сидит дома. Угрюмая.

— По-моему, Симчик, извини, что я тебя перебиваю! И ты извини, Лиличка! Я думаю, Люка угрюмая не от того, что выехать не может, а от того, что выезжать боится. Зануда все-таки этот Ульрих, как я не знаю что. Я и в Париже при первой встрече о нем подумал, вот зануда. И в Киеве с трамваями…

— Лёдик, ты же сам с трамваями его заводил.

— А как я мог не заводить. Он начал про свою Женеву, что там был первый трамвай в Европе. Я должен был ответить про Киев — что первый в России. В Одессе, Твери, Екатеринославе — везде трамваи появились позже! В Москве и Петербурге вообще бог знает когда. Первей всех были киевские, наши! Видели бы вы, какие это были красавцы. Пульманы. Ты их не видел, Сима, ты еще жил в Житомире. И ты не видела, Лиличка. С тремя открытыми площадками. Они были роликовые. И только потом их перевели на дугу. А Ульрих помнит только дуги! Что Ульрих вообще может помнить, моложе нас, и рылом не вышел нас поучать!

— Мы с Ульрихом, извини, одного года, Лёдик. С чего ты взял, что он меня моложе?

— Ой, это ты извини, Лиличка, я имею в виду, что ты тоже нас значительно моложе. А мы с Симой застали еще ролики. Ролики были гораздо интереснее. Ролики соскакивали. Нам иногда вожатые разрешали за веревки дергать, на место их возвращать.

— Уселся, Лёдик, на конька, теперь тебя ни на какую тему сдвинуть невозможно…

На самом деле именно благодаря этому коньку Лёдик в первый день в Киеве всех спас от неловкости. С присущей грацией. Ульрих-то не знал, как повернуться. Свататься прежде не приводилось. Русский язык забыл, кроме лагерного. Ульриху предъявили Вику, буравя женихово лицо пытливыми взорами. При этом Люка отвернувшись вышла из комнаты. А Ульрих и глазом не моргнул. Облапил Викочку в пышные объятия: «Лючия — уже давно моя жена в мечтах! Он — уже давно мое дитя!» Семейные шерлокхолмсы соображали как могли. Люка молчала. Все терялись в догадках, размышляли и толкли воду в ступе. Сима ел глазами Ульриха и сопоставлял тапирьи Ульриховы черты с Викиной мордочкой. А Лера взмахом ресниц закрыла обсуждение. Она мгновенно поняла: нет никакого отцовства, но это ничего не меняет. Прибыла Люкина судьба. Каменная стена, за которой ее дочери, если получится, выпадет счастливо век жить. Поэтому Лера и порадовалась, и погрустила, и попугала себя, и выпила винца, и чуть пококетничала с приезжим иностранцем, и звенела бокалами, смехом, глазами сияла своими синими. И всех спасал Лёдин фронтовой говорок с сочными непечатными вкраплениями.

Славно же Лёдику потом отплатил в Париже Ульрих. Неприятием и непомощью. Не поехал встречать в аэропорт. Виктора не пустил. А когда-то Плетнёву обещал с три короба поддержек. Но после смерти Лючии Ульрих ничего поделать не мог с собой: ненавидел Плетнёва. Клеймил… И тем сильнее потом раскаивался после его смерти, неожиданной, вполне возможно — насильственной. Такой же страшной смерти, как Люкина.

— Ну, это ты, Лёдик, считаешь этого Ульриха занудой. А я уверена, важней всего — чтобы Симина дочка его любила. Ей с ним жить.

— Да это тоже вопрос. Мы с Лерой и Симой долго говорили, пытались анализировать ситуацию, говорили в Киеве, даже не один раз, помнишь, Сима? Телефон-то она ему не дала при первом знакомстве. Он ко мне в Париже подобрался, из меня сведения вытянул. Но она-то, она, Лючия, с ним знакомиться тогда в Москве, скорее всего, не собиралась…

Да, это был не сказочный рыцарь, а потертый и одышливый, грузный сорокатрехлетний экс-зэка с нудным нравом. Лёдик не расположился к нему с первого знакомства. И утверждал, что Люка тоже.

Интересно, что думала сама мама.

Привыкла, притерпелась? У них было полное взаимопонимание. Это и Вика помнит. Все потому, что Ульрих умен. И до чего умен. Знает, как кого к себе расположить. Чтоб, например, с первых парижских недель утвердиться, стать Викторовым отцом (он с первого дня так вел себя и намекал, будто вправду отец! Вику это злило), Ульрих действительно нашел гениальный ход. Взял Вику, и съездили в Роттердам на завершающий матч Кубка кубков. И Виктор тогда впервые увидел игру «Милана» под управлением жирного, жовиального Нерео Рокко. Увидел — и обомлел. И сердце им отдал целиком, Нерео Рокко и «Милану». Лет на двенадцать. Хотя не только Рокко. Изрядная доля сердечной любви совершенно обоснованно досталась и Ульриху.

Люка не опровергала намеков Ульриха на отцовство, но и не поддерживала. При ее жизни оформить усыновление не успели. А после Люкиной смерти Ульрих Вику все-таки, как знаем, заграбастал-усыновил.

Да, Вику и Ульриха соединила крепкая родственность. Но сколько бывало и раздражения. Особенно в переходный возраст. Да и по складу души различались. Ульрих с мамой были гораздо сроднее. Оба точные, суховатые. А с Виктором, если б не большая любовь к нему Ульриха, вряд ли бы удалось наладить контакт. Ульрих без того не может, чтобы все не обдискутировать, не обмямлить. Маниакальный педант. Как уберет, пойди найди, куда он передислоцировал, скажем, тапки. В доме декартовская геометричность.

— Чем аккуратней разложены вещи, тем неопределимей, чем, кто и когда в этом пространстве занимался!

Вздымая лютеранский палец вверх, Ульрих обучал Вику на практических случаях:

— Вечером седьмого сентября сорок третьего немцы проведали о местонахождении Муссолини исключительно благодаря идиотской шифровке из Аквилы, направленной шефу итальянской полиции Сенизе. Начальник римского гестапо Каплер знал этот шифр! Несоблюдение инструкций, видишь, Виктор, губит кампании, а также государства и самих несоблюдающих!

У Виктора висит подаренная Ульрихом картинка: искаженное ужасом лицо тонущего моряка. Подписано: «Сболтнул — затонул». Loose lips sink ships.

— Кто-то сболтнул, конечно. И не удалось охранить маму, при ее бесспорной аккуратности. И при моем опыте. Опытность и подвела. Я был гнусно уверен в себе. Думал — ну хочет сотрудничать с «Посевом» и «Ардисом», ну пусть редактирует. Наметится угроза или что, я уловлю и включусь. И в мамины дела не лез, не проверял, не допытывался… Кто знал, что от Плетнёва потянется контрабанда? Через Люку? Что весь риск ляжет на нее?

В горле пересохло, резь в глазах. Виктор дорого бы дал за чашку горячего чаю, да нет сил готовить себе. Хотя во «Франкфуртере» имеется на столике в номере все необходимое… Ладно, будем читать дальше, это отвлечет.

— Что еще у вас новенького тут в Москве?

— Премию КГБ Саше Галичу только что дали.

— Это шутка, Лиличка?

— Какая шутка, правда. За фильм «Государственный преступник». Премию КГБ.

— Неисповедимы пути твои, господи. А как вообще Саша?

— Он очень на коне. Закончил съемки фильма с французами о Петипа.

— Так, может, он как раз с французами письмо нашему Ульриху переправит?

— Я спрошу. Хотя, наверно, французы уехали и с концами. Премьера уже была. Премьера была месяц назад в Париже.

— А что за фильм?

— По-французски называется «Ночь прощания», у нас «Третья молодость». Непонятно, почему так по-разному. Но Сашу и не думали возить на эту премьеру. Без него отпраздновали. А вообще я буду иметь в виду, конечно, что ты ищешь оказию во Францию. Будь спокоен, Сима.

— А где и когда Саша Галич будет в ближайшее время петь?

— Лёдик, ну вот видно, что ты напился. Ну что ты говоришь? О чем спрашиваешь? Давай на эту тему в другом месте!

— Ага, чего бухтишь, ну, Лиличка, ну хорошо, не буду тут. Думаешь, могут нас подслушать? Так мы тут уже с Симой такого наклеветали…

— Лёдик, хватит, и Сима, очень вас обоих прошу. Не надо больше пить, и не надо на всякие темы высказываться.

— Ну ладно. В прошлый мой приезд в октябре Галич пел в этом самом… сангигиены… Ну, во втором меде… Про это хоть могу я сказать? Ведь это уже — дела давно минувших дней? Он в морге выступал, знаете? Я восхищался. Замечательные стихи. И смотреть на Сашу всегда — восхищение. Как он колки подтягивает, как он берет гитару… «Красный треугольник» — песня на века!

— Лёдик, смени тему. Это кто там прошел, Лиля, это Светлов?

— Знаете, извините меня оба, мне еще нужно поговорить тут рядом насчет озвучки. Сейчас снимают фильм «Ла Скала в Москве». Меня просили французские фразы перевести, пойду за монтажными листами. Так я пойду. Извините, дорогие, я к вам надеюсь сюда вернуться, а не успею — вечером у нас на кухне договорим.

Не то ей действительно нужно было уйти, не то этот пьяный треп становился сильно небезвредным. Особенно для третьих лиц (для Галича). А может, Лёдик просто уже назюзился до состояния, когда Лиле не так приятно было на него смотреть. Виктору зато смотреть приятно. Хоть и на пьяненького. Но он по Лёдику соскучился. Эх, как фасонно закуривает Лёдик! Просто типичный итальянец, наподобие Гассмана. И как прекрасен в движении, когда живой. Галстука нет — отроду галстуков не водилось. На столе наставлено не пойми чего.

Что это значит? Почему он деда и Плетнёва воочию видит? А, значит, текстовый файл вдруг в визуальный формат перешел. Видно, в компьютере такая программа есть. Нашарил кнопочку — везение! О-о! Вика-то и не знал, что такие программы делают уже. Ну, потрясающе! Дед в зимней рубашке в серо-коричневую полоску, полоски сотканы из треугольников и ромбов. Вика замечательно помнит эту рубашку, треугольники и прочую геометрию. Сколько раз разглядывал, сидя на коленях у деда. Узор колыхался перед близоруким оком. Помнит, помнит. Вот так программочка, вот так чудо! Надо узнать, как ее включать, и применять постоянно. Значит, отныне файлы не читать можно, а смотреть! Смотри и слушай, Виктор! О, дальше, дальше.

— Так что в Киеве нового за две недели?

— Зинаида Николавна в порядке. А у нас все без эксцессов, на чем и благодарствуем. Только вот дочь волнует нас с Лерой. Очень мрачная. Невероятно молчаливая и мрачная.

— Думаю, это нормально. Такие периоды мучительны, но и полезны. Именно в такие периоды люди растут. Может, и вы с ней научитесь понимать друг друга.

— Да, вероятно, ты прав. Недавно наконец переговорили, хоть и на повышенных тонах. Слушай, а может быть, пойдем куда-нибудь отсюда?

— Куда идти, снегом все занесено. Хорошо, я понял, больше пить не буду. Так давай, ты говорил о Люке.

— Побеседовали о будущем. Она мне: если я туда попаду — явно не для того, чтобы по Елисейским Полям гулять. А чем же ты там займешься, спросил я. Сказала, знает чем, но это не наше с мамой дело.

— Ну, знает, и хорошо.

— Так как же не наше дело. Она своим умом, ты знаешь, уже пожила, и что из этого получилось.

— Получился твой внук любимый, ничего плохого.

— Ну и на кого это легло — с Викой возиться? Если не на нас с Лерой? Люкин характер — ой. Когда упрется, ей кол теши на голове. И у меня есть подспудное чувство, как будто она под чьим-то сильным влиянием. Человека? Идеи? Странно — вроде ни с кем не общается. Что она желала про Париж… этой фразой сказать?

— Что она взрослеет. Что приходит осознание смысла.

— Раньше меня волновало, что у нее не было страсти ни к чему. С равным успехом она и на физический пошла бы.

— Ну а пошла на филологию, и в этом судьба. Она много думает, обдумывает свои задачи. Дай срок, Сима. Думаю, что в конце концов она еще нам покажет неожиданные поворотцы.

— Он и наступил, этот конец концов, — прокашлялся и встрял в их разговор Виктор. — Он наступил. И поворотцы. Мама не вписалась в поворот… Да, ты пытался удержать, дедик. Предчувствовал. Жаль, что ты как следует не поговорил с Лючией. А ты, дядя Лёдик, знал больше, нежели остальные. Но по шалопайству, по ноншалантности позволил бабочке полететь на огонь!

Удивительно, что дед и Плетнёв на эти отчаянные речи и голов не повернули. Ноль внимания. Занялись себе нарезкой своей телячьей. Хрен из соусника выколачивали, он там присох.

— Главное, Сима, что есть страшный движитель войны — неудовлетворенное чувство пола. Всесокрушающее. Это пружина геройства, но и садистского измывательства над побежденными.

— Когда мы вошли, я от мерзостей взор воротил. Понимал, против армии насильников ничего не могу, у них своя правда.

— Для меня эта тяга не закон. Но и вступиться мне силы недоставало. Преклоняюсь перед Левушкой Копелевым, который в Восточной Пруссии не философствовал, а защищал. За что и под трибунал попал, и ГУЛАГом поплатился.

— Я из-за этого знаешь как терзался, Лёдь. Как мы могли, как позволяли себе не противостоять зверствам. Тем более, что немцы… немки… это люди. Уже не по Эренбургу. Ты ведь тоже работал с немцами.

— Ну! Вместе бедовали. Я помню сентябрьский Берлин. Колонны, гербы, статуи на высоких разбитых карнизах. Сколько сил они положили, чтобы улицы в порядок привести. А мы подкармливали их, думали — вот на что он, оказывается, годен, еще как он годен, порядок немецкий.

— Я просто с немцами вместе трубил. Вернее, они со мной. Без сна семь или восемь вахт в ту неделю в Дрездене. Они были люди. Музейщики. Георга… Как подумаю, что первым делом я ее арестовал!

— Смех и грех.

— И нежность, и любопытство, и совместная одержимость целью. Мы с нею были частью парадоксального кампфкамерадшафта.

— И ты уже не думал, чем эти немцы занимались за два месяца до того.

— Что ты, думал. Кто из них мог лежать за пулеметом, откуда очереди уходили в маму, папу, тетю Фаню.

— Может, расстреливали не немцы, а местные. Эсэсовцев по штатным спискам во всех командах было человек по тридцать. Остальные с желто-блакитными повязками.

— Точно. Такой же украинский расстрельный взвод убил… из пистолета? из винтовки?… моего свекра. Мы узнали сразу, когда его ликвидировали. Нам из милости сказал об этом оперуполномоченный. Он Леру в кафе зазывал. Мы ведь и это невыносимое знакомство имели, ухаживающего опера. Он не сказал нам, правда, но, по его словам, сам даже и не знал, где и как Герша Вениаминовича уничтожили. Где пьяная команда расстреливателей, налитых дешевой водкой, тащила его в подвал. В сердце? В голову? На Думской площади, в подвале института благородных девиц? В тюрьме в Лукьяновской?

— Так мы, Сим, о немцах…

— О каких немцах?

— Да говорили только что. Как ты жалел их в послевоенной Германии. До чего это было не похоже на насильственное братание с ними же в тридцать девятом.

— В частности, мне как еврею это было перед войной… м-м… ошеломительно. После пакта с Германией начался у нас в театре переполох. Вдруг зовут — скорей, скорей, рисуй декорации, Сима! В Киевском оперном театре велено срочно ставить «Валькирию» Вагнера.

— Тогда ее и в Большом в Москве ставили, причем Эйзенштейн, лично.

— Вагнер вдруг, здрасте, стал главным для СССР композитором. Куда было деться? Я стал набрасывать эскиз. А через несколько недель меня поперли от той работы. Это был сороковой год. Оказывается, прямо из Президиума поступила указивка, что постановки Вагнера должны быть «юденрайн». Без евреев. Ты только представь, Лёдик. Это я тебе про Киев, про сороковой год!

— Да, Сима. Ты так говоришь, будто выражение «юденрайн» в советской державе должно меня удивить в сороковом, но не должно — в сорок девятом или пятьдесят третьем!

— Я, как положено еврею, не удивляюсь ничему жуткому, когда это жуткое происходит на своем месте и в отведенное для этого время.

— Шутишь. А мое мнение как нееврея могу сказать? Еврейский вопрос — часть общего бардака. Не надо было быть евреем, чтоб абсурду удивляться. А что нам запрещали на демонстрациях перед войной кричать «Смерть фашизму!», что, это разве не удивительно?

— И у всех как будто прорвался нарыв, когда наконец бухнуло и началось.

— Ты имеешь в виду войну?

— А что, нет? В первое время, я имею в виду.

— Ну, в первое. Я знаешь что еще думал писать. Когда не убивали, война была невероятно скучна. Лежали, курили. Поэтому легче всех войну переносили люди, индифферентно относившиеся к трате времени: люмпены, урки.

— Неужели, Лёдик, с твоей спецпропагандой ты находил себе время скучать?

— Нет. Но спецпропаганда была только в последние два года. Нет, тогда, ты что! Живое дело. Хотя и на это как посмотреть. Живое в основном шло через звуковку. Там я выделывался как мог. А то, что шло через ротапринт, насквозь визировалось. Всегда могло оказаться на столе у смершевцев и перетолковано. Я, конечно, все равно выделывался. Вот я тебе одну расскажу: художник наш нарисовал танк с алой обезьяньей задницей, а я подписал: «Фриц хотел себе награду — получил от нас по заду».

— Это потому что у Т-4 выхлопные трубы при движении полыхали алым…

— Сим, ты все про цвет, ты на войне ставил свет, как у себя в театре. Развлекался!

— Особенно к войне подходит слово «развлекался»… Хотя ты прав. Когда интересно, то интересно даже и на войне. И светомаскировкой было интересно. И в Европе было интересно, очень. Я все, что мог, зарисовывал. Находил путеводители в разоренных домах. По Дрездену «бедекер» нашел, наизусть успел выучить, пока в кузове трясся, сидя на корточках или на снарядном ящике. А уж потом, как начали мы выкапывать дрезденские картины! Того энтузиазма, таких сумасшедших дней, без еды, без сна, в ощущении полного счастья, у меня не было никогда до того… ну и, учитывая, как складываются жизни у нас теперь, и в будущем, вероятно, не будет.

— А не страшно было подорваться вместе с картинами?

— Картины я точно подорвать боялся. Себя… Себя боялся, но меньше. На войне ведь вообще страх, помнишь, с тобой всегда живет. И, как правило, о нем забываешь. Спать вот точно все время была охота. Всю войну мечтал выспаться. Кстати, перед началом цвингерского марафона впервые попал на мягкую постель — и довелось проспать, зла не хватает, в постели только-то четыре часа.

— А я пуще всего опасался остаться без еды. Еще боялся плена.

— Это ты правильно боялся. Я был в плену. Ладно, знаешь, Лёдик, — закажем еще по сто.

Ну программа, ну блеск. Видна вся мимика, движения. У обоих притворно-безразличные выражения лиц. Официантка подходит с широкой улыбкой. Она, как и все, тает от каждого слова Плетнёва. Да и на Симу тоже смотрит очень даже заинтересованным взором. А что? Такие ладные оба. Сколько им лет сейчас, в этом компьютерном ролике? Лёдику пятьдесят девять, деду пятьдесят два. Виктор, это примерно твой возраст. Он на пять, только на пять лет тебя старше.

Погоди, как это можно, чтобы я говорил с дедом, который старше только на пять лет?

Нет, не под силу Вике разобраться в этой геометрии Лобачевского. Додумался только, что надо бы заказать и себе сто грамм.

Те уже все без него сообразили.

— Девушка, мы тут намерены повторить по сто. Нам с товарищем. И принесите сто грамм еще вон тому молодому человеку, который лежит в кровати во «Франкфуртере». Да, тоже сто. Пожалуйста, с закуской нам, девушка, винегрету там или чего у вас по-быстрому, чего у вас уже готовое есть. Спасибо.

Ну разве так делают, Вике закуску не заказали. А он, сколько официантке ни махал — она его жестикуляцию не заметила. Или у них такой порядок — приняли заказ, на прочих посетителей не глядеть?

— Плен самое страшное. Мысли терзали. Сто мыслей в минуту.

О себе обычно на войне не думаешь, а тут начинаешь думать о себе. А что страшнее всего раздирало печенки, это думанье о родных. И ведь не зря. Что сделали немцы с моими родителями, ты знаешь. Я уже тогда догадывался. Естественно, не в подробностях. И я не мог знать, что Лера спаслась. Что она уберегла себя, ребенка и свою мать. Я этого не мог знать два с половиной года. Я думал — всех их… Каждый день я думал о них часов по… не знаю по сколько. Как они лежат в низу заполненного трупами рва. Я не знал, как будет эта канава называться. Потом узнал — Бабий Яр. Я мечтал, чтобы они оказались в низу горы мертвецов. Тогда хотя бы надежда, что задохнутся скоро, умрут быстро. Еще лучше — если умрут сразу, на месте, не успев осознать. Хоть бы не оказалось, что царапали ногтями землю и трупы, сутки, двое суток, в надежде выбраться. Еще я помнил и рассказ одного спасшегося. Рассказ об изнасиловании молодой еврейки перед ее расстрелом. И вот я убивал себя мыслями. Случилось ли это тоже с Лерой. Ну ведь может же быть, что нет? Что она погибла сразу? Я не пытался говорить себе: «бог не допустит». Потому что бог допускал в этот период вообще все. Без исключения. Думал только — где. Подумай — я точно место угадал!

— Опять-таки выбрал декорацию, как в театре.

— Как в театре. Подходили овраги на северо-западе Киева. Рядом с Куреневкой, пересеченная местность. Мы с Лерой ездили в Кирилловскую церковь смотреть фрески Врубеля. Видели, над оврагами ребята играли в казаки-разбойники. Там были старые кладбища. Еврейское кладбище. Немцы, может, и дольше бы искали место. Чтобы не в городе. Но украинским-то, видать, полицаям хотелось скорее отделаться. Получили указание организовать массовые стрельбы — гарно, идем. Ну, я кругом прав был. В одном, только в одном ошибся. Видя другие рвы, которые мы на Украине находили, я думал, что будут убивать по одному из автомата. Оказалось масштабнее — рядами и из пулеметов.

— Я все хотел спросить и раньше, но… Кто тебе сказал о смерти родителей? Как ты узнал об этом?

— Когда я прошел обратно линию фронта… Ну, как положено, взяли под стражу, по этапу в проверочный лагерь. А везли через Киев. Киев тогда как раз освободили. Доехали до вокзала в Киеве. У меня с капитаном-энкавэдэшником была договоренность.

Ну, он видел, какой я пришел. С винтовкой, с патронами, со справками из партизанского отряда…. Он сразу расположился ко мне. И тут за меня поручился бухгалтер из театра. Бухгалтер сидел на фильтровке. Я тебе рассказывал — Кучереня, партизанский вожак…

— …написал характеристику.

— Да, и это подействовало. В общем, меня не то что очистили, но дело не пришили. И капитан даже согласился поехать со мной на родительскую квартиру. На Рейтарскую, 32. А я еще не знал, что Лера выжила и сберегла дочку. Лера уже перебралась в Москву из Саратова. Писала мне письма, особенно в мои дни рождения, в новогодние ночи: «Где ты? Отзовись. Я прислушиваюсь изо всех сил. Можешь отозваться? Может, у тебя все силы уходят на то, чтобы терпеть? Тогда можешь не отзываться. Пью кипяток за твое здоровье. Знаю, ты тоже думаешь обо мне».

— Да, Лера — это Лера. Кто бы сомневался. Во всем у нее такая красота, и в ней, и в делах ее. Куда она письма отправляла?

— Ну куда она могла отправить. Держала у себя. Отправляла лишь по казенным адресам запросы официальные. Отвечали — не знаем, не числится. А в день, когда немцев выбили из Киева, выслала открытку родителям. Моим папе и маме. В сорок третьем году, в ноябре. И там было написано: «Мои родные! Умоляю, сообщите немедленно о своем благополучии. Я живу в Москве, мой адрес… Жду с нетерпением хороших вестей от вас. Крепко целую. Ваша Лера». Их уже два года с лишним как не было на свете. Открытка до сих пор у нас дома лежит.

— То есть она ее тоже оставила у себя?

— Что ты, Лёдик, нет. Открытка побывала по адресу родителей и в Москву из Киева обратно вернулась.

Открытка эта сейчас в железной коробке у Вики. Отправлена она до того, как Лера узнала, что Сима жив. До того, как, ухватившись в Москве в помещении «Нефтегазосъемки» за дверной косяк, прочла тетину телеграмму. И узнала, что правильно верила и надеялась в течение тридцати шести военных месяцев.

Она не знала подробностей: как вышел из-под расстрела живым, как бежал из лагеря, а в сорок третьем, когда фронт приблизился к Солопову, как вовремя сделал ноги из оккупированной зоны и перешел через фронт к своим. Из фильтрационного лагеря тетя в Ленинграде получила военный треугольник.

Не знаю, найдет ли вас это письмо в Ленинграде. Пишу на всякий случай. Думаю, что вы меня давно уже похоронили. Но, как видите, я пока жив. Когда-нибудь, в письме или при встрече, раскажу, что я пережил за истекшие два года. Папа и мама погибли в Киеве от руки гитлеровских извергов. Где Лерочка, Лючия и что с вами всеми? Немедленно напишите…

Тем временем Лера старалась вызнать насчет его родителей. На адресованной родителям открытке приписала, мучительно это перечитывать, в нижней части: «Если письмо не попадет к адресату, очень прошу тех, кто знает о моих родителях что-нибудь, сообщить мне об их судьбе. Буду бесконечно благодарна».

Знали о родителях, конечно, соседи. Но не потрудились даже на такие слова отозваться. Через два месяца открытка вернулась с пометкой «За истечением срока хранения возвращено. Не проживают». Не нашелся ни один человеческий человек, чтобы на вопль о помощи откликнуться по-людски.

Лера хранила эту открытку всю жизнь.

— …на Рейтарскую, 32. Я узнал от соседей, что родителей нет. Что уже больше двух лет нет на свете. Соседи рассказали, как составлялись списки с помощью управдома, как шла истерическая торговля за полукровок и выкрестов. Это были неплохие соседи. Им не показывали, должно быть, Лерочкину открытку. Хочется думать, не показывали. За два дня перед освобождением города, по их словам, в квартиру вбежала Лерочкина двоюродная сестра. Она укрывалась в деревне возле города, пришла узнать о Жалусских. И другие соседи, которые в комнате напротив жили, ей закричали: «А, еврейка — за барахлом пришла? В гестапе твое барахло!»

— Можно подумать, на фронте с нами обходились человечнее… Чёрта!

— Вот именно. Я как раз сейчас про это пишу, я тебе прочитаю пару страниц.

— Конечно.

— Налей. Пишу ответ незнакомому читателю, с которым я по всем пунктам согласен. Послушай, что он пишет… (нрзб) …

Нрзб — это не написано на бумаге, а показывается, будто пантомима. Фигуры корчатся, корежатся и подергиваются световой ряской. Экран слепит. Голоса перешли в визг. Когда все снова приобретает форму, разговор идет, но он идет уже с какого-то другого места.

— Да, кстати, говорил, мне на прошлой неделе удалось купить в лавке Некрича «1941, 22 июня».

— И я жду. Обещали в киевской лавке отложить.

— Вот книга, можешь читать. Ничего тебе уже не отложат. Некрича запретили и изъяли из магазинов.

— Да ты что! А ты так взял и купил в Москве?

— И читал все эти дни. Ты тоже должен прочесть Некрича, Сима.

— Понимаю, главный тезис Некрича вот: у них своих жалели, а наши своих не жалели.

— Да. Он пишет, сколько народу угробили, когда брали Берлин…

— Ну, Берлин… То Берлин! А сколько народу за Киев! Берлин все-таки фашистское логово. И конкуренты могли опередить и раньше войти.

— Кто?

— Союзники.

— Извини, конкурентами под Берлином были не союзники, а свои. Союзники берегли людей. Уступили нам пекло — Берлинскую битву. Чтобы твой фронт с моим схлопнулись грудями. Жуков не пустил вас на Берлин. Хотя у Конева было завоеванное право, это сказано и у Некрича.

— Мне крупно повезло…

— Тебе повезло, а нам, Первому Белорусскому? Двести тысяч жизней.

— Даже больше!

— Даже больше. Зачем в город перлись? Можно было потянуть, сами бы выдохлись. Нет, уличные бои. С танками… В Берлине из каждой двери и из-под каждой лестницы вылезал фаустник и в танк свою хреновину засобачивал.

— Кстати, пока тебя не было, Рафик дал машинопись. Почти про меня, хотя, слава богу, лишь почти. Перевод с украинского. Как Днепр форсировали…

— Зовут как?

— Дмитро Мищенко. «Батальон необмундированных». Мне Рафик принес недавно, я таскаю, не могу оторваться. Гляди… Это о тех, кого звали «пиджачниками», «черносвитниками», «черной пехотой», кого гнали в бой перед войсками, чтоб кровью смыли позор пребывания на оккупированной территории. То есть о таких же, как я, Лёдик. Меня случайно чаша сия…

— Минула, Сима. Тебя она минула, а их отправили в мясорубку.

— Меня спасло чудо тогда. Бухгалтер.

— Да, Сима. Он приводит вон цифры, которые лично мне были неизвестны. Да. Вот берем Киев. Кажется, участвовало с двух сторон, вместе, четыре миллиона. Вдумайся. Одних только штрафников погибло приблизительно двести пятьдесят — двести семьдесят тысяч.

— Может, и больше.

— Может, и больше. Списков мобилизованных никто не вел. Книжек красноармейцев на сельских дядек не заводили.

— Не только на сельских. В «черные пиджаки» гребли и киевскую интеллигенцию.

— Ни на кого не заводили. В статистике они значатся «потери гражданского населения».

— …Да, в современных публикациях, — снова пытается подключиться к их диалогу Вика, — указывают цифры наугад! Рассуждателям этим что десять тысяч, что сотня погибших. Знаете такие виршата?

И Вика с раздражением прочел их вслух, помотав головой от чувства:

Сколько их? Не считал, дорогая.

Здесь убитых не любят считать.

В этом поле от края до края

Кровью полита каждая пядь.

Если скажет кто: переплатили

Здесь за клок неудобных полей, —

Ты ответь, что у нас не любили

Торговаться с Отчизной своей…

Какое свинство со стороны поэта… как его? Леонида Решетникова!

— А потому что писать надо талантливо, — ответил Лёдик непонятно, Виктору ли, или на собственные мысли. — Вот сидим мы. Двое. Которые кое-что сумели сказать об этой войне. Но главное, кажется, не сумели.

— Может, лучше сумеют сказать поэты. Наши друзья — Дэзик, Боря, Эмка.

— Срать я хотел! Я хочу знать, мы-то, мы с тобой почему не говорим главное!

Похоже, Плетнёв уже действительно перепил любую, самую широко понимаемую меру.

— О конце войны, об абсурде, насилии и грабиловке мне не удалось сказать в моей дрезденской книжке. Тоже и Ржевская наша, только в прошлом году ей позволили написать, как она разбирала бумаги в бункере Гитлера, лично нашла дневники Геббельса и геббельсовских мертвых детей, отравленных цианистым кали… И труп Гитлера освидетельствовала. Книжка Елены выпущена наконец…

К двадцатилетию победы…

— Ну так я и читал же, конечно, Леночку! Кто ее не читал. Книга весь год гремит везде.

— Но она ведь, Лёдик, тоже не смогла все полно написать. Главное не сказано — почему замолчали смерть Гитлера. Что это был личный приказ Сталина, по каким-то его темным соображениям. Что немцев, которые добросовестно свидетельствовали, опознавали, — о них она прочла в документе архивном, что немцев этих отправляют в Москву словно какой-то предмет, в одной описи с кителем Гитлера и прочей мурой. А какая судьба их постигла — понятно же.

— И тебе тоже, Сима, ясно, многого написать не удалось. Ты же первым кинулся картины искать. Бушевал, чтоб тебе выделили бойцов и технику. Уговаривал: время не терпит. А в печатную версию собственной рукой вкатал: «Получил задание командования…», «По приказу маршала…»! Кто тебе приказывал? Никто не приказывал тебе. Маршал Конев узнал о том, что в Цвингере были какие-то картины, чуть ли не в самом конце, когда вы маршала привезли глядеть выставку. Или нет, он узнал, когда ты к нему влетел, а он сидел в ванне. Я не критикую и не комментирую. Самопоправки — у нас у всех.

А еще мне интересно, почему ты мало написал про дрезденскую бомбежку. Ведь американцы откололи такую штуку, поганей которой просто не было в истории войны. Втрое больше народу убили, чем в Хиросиме. В Хиросиме семьдесят тысяч, в Дрездене за полсуток — двести пятьдесят! В городе температура дошла до полутора тысяч градусов. Как там звучала эта фронтовая хохма? «Когда британцы бомбят, прячутся враги, когда немцы бомбят, прячутся свои, а когда наши друзья американцы бомбят, прячутся все».

— Да, «наши друзья американцы», в том и дело. Я хотел дать бомбежку Дрездена. Как будто сам видел. Как над городом стоял столб лимонного дыма в три километра, а пепел с горячим ветром долетал до Чехословакии. В Чехословакию смерчем несло документы из дрезденской управы… Георга рассказывала, что в марте в городе по улицам ходили табуны крыс, жравших мертвые тела. Как из зоопарка высвободились стервятники, самые уместные гости в таком городе. А у себя в комнате она нашла почему-то казуара, нарядную птицу. Казуар удрал тоже из зоопарка и укрылся в недобомбленный дом.

— Красивые детали! Иззавидуешься! Твоя Георга привыкла к красивым вещам в своем собрании статуй, к фигурам барочным. Кто знает, был ли вообще казуар…

— Ты думаешь, Георга врала? Не врала она ни капельки. Знаешь, сколько я тогда за ней записал? Я вообще тогда изо всех сил записывал четко — по местам, именам, картинам. Как раз чтобы память не подвела. И свел все в единый текст, в сорок шестом году.

— А я почему не видел?

— А ты находился в Карлсхорсте…

— И ты ничего того не опубликовал.

— С моей анкетой я был не герой. До конца сталинского цирка сидел воды в рот набравши, шоколадки рисовал, мускат, «Оксамит Украины». Вот сейчас пишу. Вот сейчас. Сделаю и понесу дрезденские страницы к Трифонычу.

— А в книгу «Семь ночей» дать не смог?

— Нет, конечно. «Кто Дрезден бомбил? Союзники! Наши союзники! Как вы можете это описывать?» Ни слова, что бомбили американцы. Надо, чтоб виноваты были нацисты, — как хочешь, так и вертись, а эффект чтоб был тот.

— И как ты добивался эффекта?

— Деталями. «Везде торчала арматура».

— Что ж это ты, — вытянув шею, кричал тем двоим, не умея докричаться, Вика. — Что ж ты им пособничал. Знал же цену себе. Тебя оттерли. Не наградили. Ты припухал без работы. Чертил студентам курсовые, рисовал ярлыки для портвейна. Лера на худкомбинате красила сталинов, усы им акварелью рисовала… Так что ж ты им: извольте, бомбежку уберу, арматуру расставлю везде…

И вдруг дед повернулся к нему всем корпусом, наконец заметив и нисколько не удивившись появлению в ЦДЛ выросшего Вики, и ответил ровно:

— А ты чему удивляешься, внучек? Думаешь, мы выбирали? А кстати, да, выбирали. Выбрали делание, а не сидение глаза в пол. Мы говорили шепотом, который гремел как горн. Достаточно было просто имя проговорить. Проговорить посметь. Знаешь ведь? Помнишь ведь?

— Как, в смысле — помню?

А, да, понял. В перестройку первым признаком свободы было, когда просто поместили фамилию «Гумилев». В «Огоньке». Просто фамилию и один стишок, ни слова про расстрел, ни в чем не обвиняя власти. Тем не менее «Огонек» за восемьдесят шестой год, апрель, был распродан тиражом в полтора миллиона.

— Да. Вот я тоже фамилию пропихнул в печать. И знаешь кого, милый мой внук? Ван Гога! До меня в Союзе про Ван Гога не писали. И картины его были в запасниках. Так ты бы видел, как публика реагировала! Следом за тем я выпустил книжку об импрессионистах. В те времена, когда Хрущев орал против «формализма». И опять же, она горном прозвучала на фоне немоты. Что ты думаешь? Нам не хотелось бы говорить громко и прямо? Как вы говорите теперь. После этого, как его, переустройства.

— Что? А, перестройки.

— Извини, перестройки. Громко и прямо. Мы могли только шептать. И выходило тихо и криво.

— Сядь же и напиши все, что можешь, хотя бы в стол, Лёдик. Ты про окопы Сталинграда гораздо глубже мог бы рассказать. И ты тоже, дед, написанное сохрани и напечатай, или я напечатаю!

Отлично, Виктор, ты на них кричишь и требуешь отрезвления, прорыва к правде, действия.

«Напиши! Напишите!»

Правду о войне. Правду о послевоенном разграблении коллекций Цвингера. Правду об издевательстве над памятью Бабьего Яра.

Ну, расхрабрил ты их. Да они и сами раздухарили друг друга не на шутку.

Лёдик через год после этой беседы митинг в Бабьем Яру организовал и речь произнес.

А Контора послушала-подумала, да и стала наползать всей своей массой на Лёдика.

Эта самая прослушка, в конец которой влился твой голос, голос потомка, правдоискателя, — начало Лёдикиных и дедовых бед.

А может, и устранения обоих.

Тогда они поклялись друг другу: «Напишем». А гэбисты тогда же взялись создавать план, чтобы не допустить их написать. Отобрали у Лёдика архивы. Выпихнули его за границу, предварительно обозвав «психопатом» и «писателем третьей категории». Опубликовав о нем в «Правде» статью «Путь предательства». Затем лишили гражданства «за проступки, порочащие гражданина СССР». А затем… ударил сильный ток…

Они же и деда Симочку страшным способом — сбив на лету в Европе не в меру распрыгавшуюся его дочурку — элегантно и эффектно препроводили тоже на тот свет.

На тот свет. Слишком яркий свет. Надо бы выключить такой яркий свет.

Понедельник, 17 октября 2005 года. Франкфурт

Так и не выключил. Лампа светила ночью в лицо, как на допросе. Стащил очки, растер переносицу и напялил снова. Время уже надевать, а не снимать. Жаль, фильм тем временем кончился. А откуда он взялся? Любительская съемка. Может, пробный кусок из «Романа и Евы»? Стоп, на чем я смотрел? У меня же нет компьютера. Компьютер в Киеве, разбитый. То есть не в Киеве, в Париже.

Нет, погоди. Я живу не в Париже, я живу в Милане. Что же, это Милан? А почему подушки квадратные, не продолговатые? Нет, не Италия. Москва, вероятно? Господи, все это, кажется, законченный бред.

Спал я, выходит. А распечатка? Распечатка не исчезла. Она просто расползлась. Листы рассыпаны по кровати. Да, она тем самым «Напиши!» и кончается.

Я, по дурацкому обыкновению, спал и читал.

Это от температуры. Спал и во сне читал. Мой фирменный номер. Температуры уже нет. Но глаза болят.

Зная советские традиции, можно было не сомневаться: на основании расшифровки гэбэшники хотели устроить суд. Из текста явствовало: дедик и Лёдик в преступном сговоре вынашивают планы подрывных книг. Не допустить, чтобы те выговорили замолчанное и вычеркнутое, опубликовали после зацензуренных вариантов — бесцензурные.

Как, к неудовольствию спецслужб, сделал автор «Бабьего Яра». Анатолий Кузнецов напечатал в СССР процензуренный вариант, затем сбежал на Запад и опубликовал неподцензурный.

Не допустить повторения! До смерти перепугать. От Лёдика явно можно было ждать свободного и полного варианта сталинградского романа. От дедика — подробного, пугающего рассказа о спасении Цвингера и одновременном разграблении, о манипулировании сокровищами.

Неудивительно, что Контора перебздела, узнав о том.

Семь на экранчике сотового. Или семь ноль что-то, последняя цифра загорожена краем одеяла.

Так я во Франкфурте долго не протяну.

Так. Начинаем день с несделанного. С на вчера намеченного, но забытого. Первым делом позвонить и объясниться Наталии в любви. Сказать ей: я схожу с ума, приезжай.

Нет, надо так сказать: я схожу с ума, ты не только с компьютером мне, ты вообще помоги. Я тут болею от любви к тебе. Привези лекарств. Черная сумочка под зеркалом, жду. Привези!

Привези саму себя, ты спасение.

И Наталия, которая, к сожалению, Вику не любит, то есть не влюблена, и вообще не из таких, кто скачет по первому вызову к пшюту и шармеру… Тем не менее, если грамотно на помощь позвать, рванет сюда. Потому что это ее амплуа — спасать, помогать, проницать, умно разглядывать. Пусть захватит сумочку, запакует комп, отсидит в редакции заседание — и на самолет. И найдет, как меня, бедного, утешить. Больного меня. Собственной фантазии не хватит — я помогу. Франкфуртское ложе, логово, лежбище поможет нам. Поставим телевизор на немецкую программу и станем немецкую программу смотреть.

Нати, давай?

Хотя… Наталия же по-русски невпротык. Ей ни кагэбэшную прослушку не прочесть, ни потустороннее письмо. Ей любую бумагу нужно при показе переводить. Это не Антония. Эх, а помню, как мы понимали с полуслова друг друга с Тошей, веером раскладывая поддельную «Правду» по гостиничному фойе, по лакированным столам.

Та-ак. Начинается день, проясняется сознание.

Раз: список встреч. Запрашивать у Бэра не буду. У Курца уже, конечно, лежит присланное Мирейкой по факсу табло.

Два: записка для Бэра. Начинаю думать. Документы из Милана я взял. Дедову книжку тоже. Сесть и набросать план — полтора часа за глаза. Найду эти полтора часа до вечера среды. Конечно, найду.

Три: встреча с болгарами. Через два часа. Скажу: к черту дурацкие выходки. Пусть говорят, откуда у них дедовы дневники и кагэбэшные стенограммы. Зачем сфальсифицировали псевдописьмо псевдолёдика. Хотя снимаю шляпу, ловко подделано, ловкенько.

Да только зачем это надо-то? Что за стрельба по воробьям? По скворцам гриппозным стреляли бы… Пускай покажут опись предлагаемых лотов. Вы покажите то, что я у вас прошу, гран мерси. И теперь, пошли, пошли, геть! — дайте доработать до четверга спокойно. В случае чего перейду на визг: оставьте! Не имеете прав! А-а! Без дурацких шуточек! В четверг вам будут переданы коммерческие предложения от агентства, одобренные и завизированные Бэром. А до тех пор — ша.

Позвонить Наталии, как ни странно, не хватает куражу. Умолять можно только на хорошем адреналине. А звонки и бумаги так затормошили, что, ей-ей, трудно сейчас найти драйв для любовной атаки. Отобьюсь-ка от Зофки. Тогда и Нати уговаривать буду. А про черный кисет отправлю Нати эсэмэс.

В общем, Вика, вымыв голову вязким апельсиновым маслом для умягчения тела, а пах, подмышки и пятки — пузырящимся бальзамом каритэ… идиот! — когда заметил, было поздно, не перемываться же, — распахнул белые лакированные створки франкфуртерхофского сезама и застыл над кульком с носками, начисто забыв, зачем полез.

М-м-м, какое яркое дежавю. Стоя в номере в гостинице, готовя себя и обстановку для долгожданной ночи. Ночи с Тошей, в пропахшем свежей краской номере «Космоса». Жутко была скрипливая кровать. Стены из гипсокартона. Какая там была слышимость, ох! В восьмидесятом, в Двадцать вторую Олимпиаду, в Москве.

Так, отставить посторонние мысли. Собрать себя. Разговор с болгарами и собеседование с Бэром.

Имею немного времени, начну сочинять. Может, усесться удобненько в бизнес-центре внизу?

Стол с компьютером свободен, холл в семь утра пуст. Курц включает принтер и заботливо зажигает лампу. Когда он видит, до чего раздавлен Виктор отсутствием ожидаемого факса, он даже пугается и предлагает опросить рецепционистов и кельнеров — вдруг они получали? Куда-то заложили?

В основном чтоб от Виктора, как от маньяка, подальше уйти. Ну, он рад, что, кажется, температура у Виктора нормализуется. Вот что значит ночь здорового сна. Принести сюда кофе или отхаркивающий чай?

Чтоб сосредоточиться, Виктор раскрывает, листает сборник деда. Что-то не дает ему покоя в блоке детских рассказов Жалусского, но что? Трудно уловить. Почему-то мерещится, что навязчивая тема спасения, бега, вытаскивания и вырывания из гибели — где-то тут, в нестандартном месте.

Год написания рассказов — пятьдесят седьмой. Жалусский пишет с пятьдесят пятого. Только начал. Первые пробы, прикидки. Тогда же он работал над дебютной и самой значительной вещью, документальной своей книгой «Семь ночей».

Да так вот же тема — все стало на места, — вот тема! Не в разорванном, кровавом и неисправимом взрослом мире, а в мире житомирского детства, цирка с французской борьбой, пляжей, рыбалки, камышей, истрепанных Жюлей Вернов и дворовых матчей. Вдруг — образы, которые страшно даже из памяти выводить. Даже будить в сознании. И ров, и гниющие трупы, и внезапный рывок к свету, и волшебное избавление — бег…

…О живодерне я уже слышал. Там, говорят, с собак живьем сдирают кожу. Потом из нее делают лайковые перчатки. Наш город именно этим и славится. Не знаю, как можно славиться таким делом!

На вывеске портного изображен в голубом овале бледный мужчина с тонкими усиками, в котелке, аккуратно отутюженных полосатых брюках, с тростью и зажатыми в руке перчатками. Должно быть, это те самые, лайковые…

Подумав об этом, убыстряю бег. Малеванка обрывается длинным глинистым оврагом. Какой-то дядька в надвинутой на глаза фуражке, стоя с телегой у края, сбрасывает вилами мусор. Он показывает мне серый забор, стоящий по ту сторону, на поросшем лопухом и репейником пустыре. Обегать кругом — слишком долго…

Скользя и срываясь, спускаюсь вниз. Тучи сине-зеленых мух гудят над вонючими грудами. Через все это надо пройти, стараясь не дышать, а затем еще взобраться по глинистым желтым уступам.

Наконец останавливаюсь перед воротами, стучу кулаком, прислушиваюсь. Шаги, ржавый скрип крючка… Половинка приотворяется, и я вижу огромного темнолицего бородача — того самого, что ходит с жердью.

— Чего тебе, хлопчик?

Глядя на его чугунные сапоги, выдавливаю:

— Насчет собаки я… Вчера забрали…

И протягиваю смятую трехрублевку.

Он берет ее толстыми негнущимися пальцами, теми самыми, что обдирали заживо. Я иду рядом с ним, стараясь не глядеть по сторонам. Здесь тоже приторный запах.

Остановясь у длинного сарая и сняв щеколду, он распахивает дверь — я невольно отшатываюсь. Там, за решеткой, собаки. Их, наверное, не меньше сотни, они ринулись с разноголосым стоном к свету.

Знакомый визг, и черно-белый лохматый комок вихрем летит, перебирая ногами по рыжим, серым, пегим собачьим спинам.

Мы бежим прочь не останавливаясь, забыв обо всем. Даже о тех, что остались там, за железной решеткой, у живодера с добрыми голубыми глазами.

Это конец рассказа. Невзначай проскакивает разоблачительное: «забыв о тех». Нет, а помнить же должно, возражает, мучась, Вика. Будто дед может слышать. Кто же будет глашатайствовать за тех, если не мы. Послушай! Мы — ты, а за тобой я, — сохранившиеся части истребленного мира.

Кровинки местечкового идишланда. Частички Липок и Остоженки, профессорских обществ Киева и Москвы. Мы, осколки погасших галактик «Аэропорт» в Москве и «Переделкино» в Подмосковье. Те, кто еще помнит обтачивающих карандаши затворников в Малеевке, Комарове и Ялте. Мы не случайно пронырнули меж перемалывающих лопастей.

Тебя не сбили на лету ни питерский террор, ни аресты тридцать седьмого. Не напрасно! Тебя даже вывели из ряда расстреливаемых двадцать восьмого сентября сорок первого на сельхоздворе Солопова. Тебя, военнопленного еврея, захваченного в киевском котле, должны были с остальными убить за день до убийства твоих родителей. Но тебя не было среди четырехсот расстрелянных. Ты проскочил.

Я родился. И на тебе и на мне ответственность за то, чего не рассказали те.

Впрочем, о двадцать восьмом сентября ты рассказал. Как стоял босой в нательной рубахе.

…Орднунг есть орднунг, прежде всего они принялись считать. Вернее, не все они, а трое: унтер-офицер, солдат и переводчик. Они медленно шли вдоль строя, считая вслух и отмечая каждый десяток (солдат считал, унтер-офицер отмечал в записной книжечке карандашом). И тут я увидел вблизи недочеловека в мундире с чужого плеча. Он оказался молодой, едва ли не мальчик, длинноголовый, с расчесанными на косой пробор льняными светлыми волосами и неестественно бледным лицом. На этом лице горели безумные глаза. Я не страшусь банальности выражения и повторяю: горели безумные глаза. Иначе я не умею определить тот взгляд, с которым встретился.

В нем отражалась душа больная, измученная страхом и ненавистью, несчастная и погибшая.

Много раз я спрашивал себя впоследствии: кто был этот ублюдок в немецком френче, откуда он взялся, где рос, что сделало его таким? Но тогда я не думал об этом. Я просто встретился с ним взглядом, и здесь произошло то, что не объяснишь никакими другими словами, кроме слова «судьба». Взгляды скрестились, и он спросил:

— А ты чего здесь стоишь?

Я молча пожал плечами.

Он спросил:

— Комиссар?

Я качнул головой, нет. Вряд ли я бы стал лгать в ответ на следующий вопрос: «Жид?», которого ждал. Но больше он ничего не спросил. На какую-то долю секунды (ее, эту малую долю, ощутил только я) все повисло на острие иглы: он повернулся к унтер-офицеру, сказал ему что-то по-немецки быстро, отрывисто, а затем крикнул мне:

— Weg! Лезешь куда не следует…

Странное подобие улыбки промелькнуло на его мучнисто-бледном лице.

— Отдайте ему его одежду!

Не помню, кто кинул мне гимнастерку, ремень и чужие стоптанные сапоги. Не помню, как шел обратно. Помню лишь услышанное: «Эх, чуть было зря человека не загубили».

Какой-то солдат подвинулся, освободил мне место. Я опустился на землю. Вернее, опустилось мое тело. Сам же я — прежний — перестал существовать.

Никто из тех, кто был там и видел все, не остался прежним. Быть может, это и есть самое важное, ради чего стоило тревожить воспоминаниями память мертвых и сознание живых.

Вот. Память мертвых и сознание живых свидетельствуют: четыре сотни расстреляли. И по такому же редкому жребию Лера осталась жива, а триста тысяч киевских евреев и остальная ее семья сгнили там, во рву-свалке, в вонючей свалке. Максимум, что смог рассказать Жалусский, — спасение пса. Кто знает, был ли вообще случай с собакой в его детстве? Или этот эпизод — замена высшей муки, про отца и мать?

Поколение Жалусского и Плетнёва отдало жизнь подобной «прозрачной» прозе, сквозь которую просвечивает то, о чем не позволялось ни выть, ни кричать, ни даже полушепотом говорить. Постоянно перед ними во снах и въяве — глаза палачей. «Безумные и горящие» или «добрые голубые».

Ладно, сел конспект писать для Бэра, вот и пиши.

Тема

Обстоятельства поисков и спасения Дрезденской галереи в мае 1945 г.

Вводное

Бэр, вы помните, мы уже обсуждали этот проект. Вывод на том этапе был: интересно. Но не было неопубликованных (желательно сенсационных) материалов.

Теперь они, вероятно, есть. Если выкупим — будут.

В событиях участвовал мой дед Семен Жалусский. Под его руководством начались поиски вывезенных из Цвингера, а потом закопанных и запрятанных в тайниках в Саксонии произведений мирового значения («Сикстинская мадонна» Рафаэля, «Автопортрет с Саскией на коленях» Рембрандта, «Динарий кесаря» Тициана и др. — 300 крупных полотен, более 1000 картин знаменитых художников). Часть вещей находилась в затопленных штольнях, многие — в заминированных пещерах, подвалах и на чердаках. Дед в какой-то степени (хочется понять, в какой именно) причастен и к судьбе ювелирной коллекции «Зеленые своды», которая, кстати говоря, до сих пор не приведена в порядок и не выставлена в Дрездене.

После объединения Германии появились многочисленные ревизионистские публикации.

Предлагается

Сформировать документальный том, который прояснит:

1. Кто искал — энтузиасты-искусствоведы или трофейные бригады, включавшие в себя отделы «Смерш»?

2. Зачем искали — восстановить музеи или завладеть трофейными сокровищами?

3. Отчего повреждены шедевры — от неграмотного прятания или от неосторожного обращения спасателей?

4. Действительно ли условия хранения предметов были губительными? Или разговор о порче картин в тайниках — подтасовка фактов (версия профессора Фосса)?

5. Готовилось ли уничтожение от рук самих немцев? Находилась ли в тайниках действительно взрывчатка? Если да, с какой целью?

Вопросов политически-гуманитарного плана станет больше по мере развития работы над книгой.

Целевая аудитория. Издательства

1. Со специализацией по истории искусства.

2. По истории Второй мировой войны.

3. По истории Германии.

4. Политические издательства.

5. Не исключены подарочные альбомы.

6. Не исключены каталоги выставок.

7. Насколько мне известно, готовится открытие реставрированной коллекции «Зеленые своды» в Дрездене. Если успеваем — медийный повод.

Документы

A. Часть, находящаяся в моем доступе и в отношении которой я выступаю законным праводержателем:

— книга Жалусского «Семь ночей» (нужен новый аппарат, комментарии по всем умолчаниям — комментировать может И. Альтер);

— книга Жалусского о его военном опыте (несостоявшийся расстрел и плен; придаст эмоциональность, позволит психологически обрисовать главного героя);

— немая карта с указанием тайников, расположенных на территории Саксонии, к сожалению — без коммент., поэтому многие обозначения пребывают и до сегодня без расшифровки;

— два рапорта, 1946 и 1956 гг. (нужен коммент., анализ различий по стилю);

— м.б., фрагмент стенограммы диалога Жалусского с Владимиром Плетнёвым в 1965 г. в Москве (требует текстологической проверки, коммент.).

B. Часть засекреченная или ненайденная:

— (в идеале) переписка с Георгой Ранкинг или памятные записи Георги Ранкинг (искать в архивах);

— комментарий к немой карте и подневная хронология находок — сданы в архивы ЦК, сегодняшнее местонахождение неизвестно.

C. Документально-мемуарная и сенсационная часть, выставленная на продажу болгарским агентством «ЗоЛоТо». Из стенограммы диалога (1965, см. выше) явствует, что существовал бесцензурный вариант записок Жалусского о Дрездене. Болгарский агент Зофка Станчева описывает документ сходного содержания. Не исключаю, что в ходе поездки Жалусского в Болгарию в семьдесят третьем документ был вывезен туда. Характерно, что именно этим годом Зофка Станчева датирует лот.

Направление работы

В отношении части В целенаправленные архивные поиски; в отношении раздела С (возможно, С содержит документы В или их копии), учитывая первостепенную важность для проекта, прошу санкции на приобретение.

Виктор пишет пока что: «не исключаю…». Лишь после встречи с болгарами будет ясно: входит ли в лот С тот отсутствующий и искомый текст Жалусского, который дед, как видно из кагэбэшной стенограммы, все же написал (Виктор снова поискал в раскиданной по кровати рукописи — не приснилось это место? — нет, сказано: написал).

Приложение

В сборник хотелось бы ввести и материалы о фильме «Пять дней и ночей» в разрезе, который принят в недавней статье И. Альтер. Эта исследовательница вообще может курировать весь сборник (но это еще успеем обсудить). В статье Альтер говорится: «Фильм вступает в политический и пропагандистский диалог с упреками со стороны Запада и с пропагандой против Советского Союза. Возникает ощущение, что режисер Арнштам был хорошо знаком с обвинениями против Советского Союза и специально / сознательно пытается в фильме на эти обвинения ответить. Так, например, в фильме называется число найденных картин, говорится о желании, более того, о необходимости задействовать немецкое население в поиске и спасении собрания. Центральное место в фильме занимает диалог между капитаном Леоновым и одним из героев фильма, немецким художником, в котором капитан отвечает на выдвинутые против него обвинения:

Художник:

— Вам не стыдно смотреть мне в глаза? […] Вы обогащаетесь за наш счет! Вы увозите картины в Москву! Это так естественно! Так поступали римляне, Наполеон! Но те по крайней мере были честнее! А вы? Сколько вы наговорили красивых слов! Я был сегодня готов поверить вам! Но теперь хватит!

Советский генерал в другом месте фильма беседует с антифашистом Эрихом, будто отвечая на эти обвинения художника.

Генерал:

— Понимаю тебя, друг! Трудно будет объяснить все это здесь людям! [То, что увозят картины в Москву. — И. А.] Но что поделаешь?

Сам видел, работы по спасению картин сложные, нужны особые условия. А как ты их здесь создашь? Дрезден весь еще, можно сказать, дымится! Черт его знает! Я даже спать почти перестал! Все думаю, не просмотрели ли мы чего-нибудь? А вдруг произойдет какая-нибудь дурацкая случайность, а то и того хуже — подлая диверсия? Нет, тут рисковать нельзя! Будут врать о нас разное, я знаю. Трудно, но нужно!» И. Альтер приводит свидетельства очевидцев, рассказывающих, как Жалусский вынужден был преодолевать сопротивление и недовольство военного командования, чтобы получить разрешение начать поиск. Приводит и свидетельство о поведении куратора группы реставраторов, прибывшего в двадцатых числах мая в Дрезден: «Он обращал всю свою энергию на приобретение барахла (как потом стало известно, его тряпки обнаружились в Пушкинском музее в Москве, в ящиках с картинами). Глубоко раскаиваюсь, что ограничился всего лишь внушением на предложение устроить несколько маленьких голландцев».

Дрезденская ситуация была не вполне такой, как с коллекцией Шлимана «Золото Трои», которую русские в течение пятидесяти лет якобы вообще «не брали и не видели», а потом неожиданно «обнаружили» при Ельцине в запасниках, а то бы вовеки мир не узнал судьбу троянских ожерелий, Бременской коллекции, коллекции Кенигса.

Но Дрезденскую коллекцию не прятали. О ее присутствии в Пушкинском музее было известно. А через десять лет московского пленения вообще вернули. Это было показательным мероприятием. Вернули якобы все то, что увезли. Но… на самом деле много произведений числится пропавшими.

И непонятно, кто имел точную информацию. Жалусский не имел: был отстранен. Предлагаемые материалы помогут историкам, может быть, размотать цепочку. Для перекрестных проверок целесообразно введение в конволют:

— воспоминаний директора музея;

— искусствоведов;

— других свидетелей.

Аппарат

Необходимо предисловие. Имеются неопубликованные материалы к био-очерку (личный архив Виктора Зимана в Милане).

Вот. Теперь набросать план био-очерка, портрет Жалусского. Выстрогать из имеющейся кучи фактов, воспоминаний и бумаг нечто недлинное и стройное. Портрет деда. Пояснить, из какого теста слепился человек, давший толчок всей этой истории.

Мир, из которого дед вышел, вернее, вырвался, — местечковый. Дед деда, ходорковский мещанин, вставал зимой и летом в пять утра и не отходил от кровати далее чем на четыре локтя, пока не омоет руки. Плеснув водой три раза в лицо и помолившись, шел в синагогу. После десяти принимал приказчиков. И ту уж часть дня, до обеда, делать нечего, посвящал гешефту, а вот послеобеденную, пространную, текучую, — беседам, чтениям и молитвам.

Дедов сын Нухим-Вольф, пока ходил в удушливую местную школу — томился. Уехать! О, отрясти прах безысходного иудейства! Куда? В столицы не пускали. Был только один выход из черты оседлости — университет. Так Лерин папа, Герш Вениаминович Константиновский, смог в пятом году стать студентом открывшегося в Киеве Политехникума. А Нухим-Вольфу Жалусскому так несказанно, увы, не повезло.

Он пробовал поступить в Одессе, но не попал в трехпроцентную норму для евреев. Дальше — женитьба, рождение Шломы (Семена). Возвратился в Житомир, взял первую попавшуюся работу: письмоводителем Коростеньского фарфорового завода.

А родители его будущей жены жили вне черты оседлости. Имели право. В центре Киева. Русифицировались. Забыли маме-локшен. Кухарки — украинки, няни при детях — польки. Отмечали, как водится, вперемешку Симхас Тойру и Масленицу, Йом-Кипур и Колядки. Вот только детям по имперскому закону России полагалось давать еврейские имена. Ну, дали дочери дивное имя Лиора, означающее «Мне свет». Почти каждый ее день рождения приходился на сияющий праздник Хануки. И она потом дочку родила тоже в декабре и дала ей светоносное имя Лючия.

Бабуля Лерочка родилась в декабре тринадцатого, в последние дни года, по которому принято отсчитывать покой и благополучие прежней России. После этих дней запахло порохом и карболкой. Лиора родилась в добрый час, с характером чистым и деятельным, с даром расширять пространство работой и мыслью, организовывать и упорядочивать. Сима такой был тоже.

Познакомились они, когда она приехала навестить двоюродных родственников в Житомир. С украинскими мальчишками ловили в Тетереве гольянов на хлеб, на тесто с яйцом, на речных улиток, мотыля, черву, пареный горох. На холодных скамейках, где места занимали бумажками и носовыми платками, они вечерами в заезжем цирке переживали за чемпионов по борьбе.

Сима познакомил ее с учителем рисования. Тот в рабочее время наносил рисунки на фарфоровые блюдца, а после работы мял с мальчишками каолиновую глину, ставил мертвую натуру, обучал штриху. В этой обляпанной поливой и обсыпанной керамическими крошками мастерской и проклюнулся в Симе профессионал-художник. Эта глина Тетерева вспомнилась Симе в войну, в высоком мейсенском замке, где он принимал картины и коллекцию уникального фарфора, вылепленного впервые в Европе Иоганном Фридрихом Бетгером в сугубом секрете, по заданию курфюрста, чтобы натянуть нос китайцам. Сима подобрал банку каолинового месива и, трясясь потом в кузове, сидел и с наслаждением катал из него мефистофельскую голову, но на ухабе вспрыгнул и так сильно вцепился страховать ящик с сервизами, что рикошетировали и вывалились за борт и голова, и банка.

Пьющий учитель Канцеров ставил шар, кувшин и удалялся в подсобку на пару часов. После этого, дыша горилкой, мрачно правил художества. Это длилось год. Ближе к лету он Симе сказал, что вроде можно переходить от шара и кувшина к собаке. Самое трудное — собак и лошадей рисовать, пробурчал он и добавил невразумительно, но звонко: «А самое легкое — людей, бесов и души умерших».

Вообще кое-чему в том Житомире все-таки учили. Совершенно сбрендивший преподаватель русской литературы читал в школе нечто, задним числом напомнившее Симе обэриутов: «Цыплята солнцевы, витающи муз в крове, хоть треснуть, а прочесть вирш долженствуют тьму…» То есть требовалось, чтобы цыплята или читали тьму стихов, или треснули, и то же самое житомирские школьники, а автором бреда был Гаврила Державин.

Приезжая Лерочка вежливо пробовала праздничный тейглех, субботний чолнт, латкес — блинчики из гречневой муки с гусиными шкварками и медом. Их полагалось запивать коктейлем из пива с постным маслом.

Мама Симина, Шифра, подруга многих сдобных дам, заправляла житомирскими обществами благотворительности: лехем эвионим, обеды для бедных, гихнас кала — справляли приданое бедным невестам! В фильме Михоэлса еврейских невест запихивали внабивку в вагон для скота. Именно так стали обращаться с ними вскоре немцы по всей Европе.

Какие после революции невесты? Сам институт брака отжил. Лерочка только головой со смехом мотала. Ну надо же, оказывается, еще есть семейства, в двадцать седьмом-то году, где к мальчикам приглашают учителей локшен-кейдеш! Обтерханный лапсердак и отчаянная застенчивость, паскудные хозяйские детки подсыпают разночинцу в чай вместо сахара соль, а он стесняется на это хозяевам попенять даже шепотом.

Да, Лерочка от этого провинциального болота только отмахивалась, так что не сумела потом до Вики донести житомирский колорит. Даже о переезде свекров в Киев (Сима их вытащил) не распространялась. Пришлось внуку наковыривать подробности из книжек. Не узнал ничего устным способом от прадедов. Прадедов постреляли. Кого недоубили большевики, тех прикончили нацисты. Кому-то Викочкины прадеды, надо так полагать, помешали. Кто-то не мог допустить, чтобы Вика принял исток своей культуры и натуры из родных разговоров, сидя на прадедовых сохлых коленях. Чтобы милый морщинистый палец ерзал по дагеротипу, по желтеющей грамотке, поучая умного внука. Чтобы старый имел свой нахес.

Викин ликбез был самостоятельным, сиротским и бумажным: мемуары, энциклопедии, втридорога купленный фундаментальный труд Моисея Берлина «Очерк этнографии еврейского населения России». Этот Берлин, к слову сказать, приходится сэру Исайе Берлину родным дедом. А сэр Исайя познакомил Викочку и Бэра.

Идиш, с детства у Симы на слуху, пособил ему в войну, облегчив немецкий. Хотя в Питере, под насмешками Ираиды Артемовны, юный Сима делал все, чтобы выдуло ему идиш из ушей. Но и до знакомства с Ираидой он уже всей душой желал переродиться. Освободиться!

В первый раз в жизни он покинул Житомир, чтоб ехать в Киев. Наведать обольстительную Леру. И застыл с разинутым ртом: вот он, мир, каков. Консерватория, сирень, трамвай. Начитанные Лерины однокашники. Это Лера нацелила его на полет, распахнула ему крылья. Она была из породы окрыляющих жен, которых Киев рождал в большом количестве: Хазину для Мандельштама, Горенко для Гумилева, Козинцеву для Эренбурга, Евгению Гронфей для Бабеля.

Киев в двадцатые годы лопался от новых мод. В «Конкордии» — клубе Бродского — знакомились и самовыражались без удержу Эль Лисицкий, Александра Экстер, Шкловский, Козинцев, Юткевич, Эренбург, Бабель, Мандельштам.

И хотя еще не очищенная базарная площадь на Подоле, заставленная возами с задранными к небесам оглоблями, была такая, как век назад, и оперный театр был провинциальным, с оперой «Хованщина», но на сцене был разложен настоящий костер, а от костра плыл дым… У Симы перехватило дух. Свет! Чадный, копотный свет! Первая встреча с ремеслом. Бери выше — призванием.

Житомирская жизнь казалась теперь сырой, глиняной, сращенной с бытом полудикого, тяжеловесного, всегда подвыпившего крестьянина, который жил и умирал при лошадях. А в большом городе царила легкость и ходили по фигурным фронтонам блики от листьев каштанов, от промелька пролеток. Футуристы горлопанили, призывали «по стенке музея тенькать». Идея тенькать не понравилась Симе, а сами футуристы понравились.

Ни в какой институт Сима не мог попасть: из служащих, не из рабочего сословия. Проходи через завод, зарабатывай трудовой стаж. Даже норму дореволюционную еврейскую, трехпроцентную, легче было преодолевать, чем новый классовый отбор.

Сима двинулся в Питер, поступать для стажа на «Красный треугольник». Канцеров вскружил ему голову рассказами о житомирянине Акиме Волынском, как тот стал центром питерского декадентского круга и написал о Леонардо, создав фундамент, на котором выстроили «Италию сердца» и Мережковский, его современник, соперник и неверный друг, и позднее — Муратов. И хотя в двадцать восьмом Волынского уже не было в Питере, потому что не было в живых, и хотя уже затонул сумасшедший корабль «Дома искусств», тем не менее ученье в Ленинграде стало для Симы первоэлементом профессии.

Жалко, быстро оборвалась лафа из-за Лерочкиных капризов. Она так кокетничала в Киеве со сверстниками и с сокурсниками, что пришлось бросить Питер, ехать в Киев и предлагать брак. Лерочка для романа по переписке была не приспособлена. Сима стал отцом семьи и мужем в девятнадцать лет. И конечно, доказала жизнь, правильно сделал.

А в те четыре года, что прожил в Питере, Сима все же поучился в Академии художеств. И летал туда на крыльях по четной, солнечной стороне Невского, где исстари были дорогие магазины. Там еще оставалось много зеркальных стекол в витринах. Лопнули они позже, в блокаду. А тогда, в тридцатом, Сима еще бежал и видел в полный рост себя. Хотя памятных Ираиде медных ручек на дверях больше не было: их поснимали, реквизируя медь для Волховстроя.

Отстоит смену на галошном заводе, отсидит лекции в академии, поздно вечером — в книжную лавку. Исключительно благодаря знакомству с Ираидой. Это она похлопотала, чтобы Симу взяли на работу книгоношей. Книжники в те годы проводили все время на помойках. В двадцатые годы книги шли на растопку, но книжники их подбирали, сортировали и носили прицельно по клиентам.

Ираида и хотела бы держать его при себе, да сознавала, до чего богатое у него сейчас формирующее время. Пусть же читает все, бывает всюду, слушает, даже не понимая. Питает глаз и мозг.

И точно, Сима многое не понял, но напечатлел на пергаменте памяти. Успел посмотреть то, что вывезли и продали в начале тридцатых: тициановскую «Венеру перед зеркалом», «Святого Георгия» и «Мадонну Альбу» Рафаэля, многие вещи Рубенса, Рембрандта, Веласкеса, Шардена, Ватто.

Глянул — и все. После этого никогда уже после. Точно так же было в первый поход в Музей западной живописи. Импрессионисты, кубисты и фовисты, реквизированные после революции у Щукина и Морозова, очень скоро оказались под арестом, закрыты для публики и в Питере, и в Государственном Московском музее нового западного искусства. И до конца пятидесятых, до смерти Сталина никто не мог видеть в Эрмитаже ни лежавших в запасниках шедевров Моне и Ренуара, ни пастелей Дега, ни пейзажей Сислея и Писсарро, ни холстов Сезанна, Ван Гога и Гогена, ни Вламинка и Пикассо.

Сима что успел посмотреть — то заснял на мысленную пленку. В Музее западной живописи в конце двадцатых Сима замер, поднимаясь по лестнице. Стены двух пролетов были раздвинуты контурными фигурами Матисса. От их танца невозможно было оторваться. А Ван Гог, запомненный тогда, стал потом героем первой из его «художнических» книг.

Ираида приохотила Симу к Питеру. В ее рассказах из-под клеклой плесени, грязи и разора проявлялась переводная картинка — потри пальцем — Петербург довоенный: на Невском потоки цилиндров и котелков, «шаплеток» и страусовых перьев. Затем наползал туман, по мусору топал Питер военного коммунизма, истомленные голодом мерзнущие люди в ватниках, грязный снег укрывал торцовую мостовую. В квартиры бежавшей буржуазии, сопя, влезал пролетарий и незамедлительно разбирал саму же квартиру на дрова.

Ираида значила, вероятно, больше, нежели обучение в академии. Это она настояла, чтобы он не ограничивался ленинградскими театрами, съездил на недельку в Москву. Тогда Сима посмотрел и «Потоп» во Втором МХАТе, и Бабанову в Театре Революции, и театр импровизации «Семперанте». И ходил в экспериментальные театры, где подвешивали рояли к колосникам.

Живее всего Ираиду занимал свет. Они прочли и разобрали книг пятнадцать, судя по конспектам. Как ставился свет в итальянском театре семнадцатого века, во французском восемнадцатого, в российском девятнадцатого… Вычерчивали светильники (может, это Ираидины наброски морды позвоночного? мудрено отличить), у которых торчали уморительные рожки, а на рожках укреплялись масляные свечки или фитильки. Вот греки устраивались, говорила Ираида, гениально. Работали на воздухе, освещение простое: под сценой разводили костры.

— Как в Киеве в твоей дурацкой «Хованщине».

— Ну а пожары?

(Не предвидел, что в скором времени придется и ему освещать концерты фронтовых агитбригад по способу древних греков.)

— Спрашиваешь. Пожары, да. Поэтому итальянцы решали, что им делать, чтобы не горели театры.

И туда же новые приписки. Ледериновую, которую листает Виктор, «Театральную тетрадь» Ираидиных времен Лера возила в эвакуацию, Сима Жалусский дописывал ее и после войны. Чернила не выцвели, хотя побурели.

«Итальянцы. Один из первых опытов. 1513 год, Урбино. Постановка пьесы кардинала Биббиены „Каландрия“. Чтоб освещение получалось цветным, перед свечами ставили графинчики с цветными жидкостями… вишневым компотом!»

Сколько же научился потом, думал Вика, делать сам Сима со светом во время войны. Без электричества, ровно как в его любимом Возрождении, располагая или лучинами, или фугасками, или уж — другое дело — зенитными прожекторами! А выступления шефского коллектива в землянках он освещал, случалось, и открытым пламенем.

«Кстати, любопытно, что в России театры в прошлом веке освещали дуговыми лампами, питавшимися от бунзеновских элементов, патент для военно-морского флота. Привлекали военных минеров для постановок!»

По конспектам судя, дед строчил настоящую диссертацию о свете. О зеркалах в театре. Не случайно Ираида в завещании написала, чтоб ему отослали драгоценное зеркало. А Сима, получив посылку, скрючился и сел на пол — еврейский траур «шива» по тамбовской дворянке… Он не смог поехать на похороны Ираиды. Шел тридцать восьмой. Не мог Леру оставить тогда. Отец ее был в тюрьме, брат в тюрьме, очереди, передачи. Ираида не попрощалась, ушла. Вдруг в квартиру внесли посылку огромного размера, опилки, вата. Там-то зеркало и лежало. По прилагавшемуся письму столетней язвительной кузины он догадался, что Ираидин уход был — самоубийство.

Видимо, дорисовала позвоночных. А собственный позвоночник захотелось додержать до смерти прямым.

Викочка, отвлекись, запахни тетрадь. Ротозей. На что тратишь время? Бэру совсем о другом надо будет рассказывать. Нет, не могу, жутко все интересно… Вот еще на другой странице… Закрой, говорю!

Хорошо. Возвращусь к предисловию. Жалусский стал настоящим театральным художником уже в начале тридцатых. Одновременно учился в Киевском художественном у Татлина и Элеви. Перед тем недолгое время был в подмастерьях у Морица Уманского: красил крупные задники, орудуя громадной щеткой «дилижанс», но с первых дней проявлял самостоятельность, совался в постановки, уговаривал помрежа перестать выводить на сцену в «Трубадуре» живую лошадь, после чего зал обычно ничего уже не слушал и только ликовал.

Сима попал в театр в превосходное время, когда стиль ломался по-крупному. В оперном театре, где раньше ставили дорогие задники и раскрашивали дерево под мрамор, а по липовому мрамору ходили актеры, и он скрипел и подавался под ногами, — кошмарище! — в тридцатые годы, на радость финдиректорам, неслыханно удешевляя производство спектаклей, распространилась мода на декорации из железных труб. И живописные задники, к восторгу Симы, заменились светопроекцией. Жалусский одевал спектакли в чистый свет.

Позже, после войны, в киевском театре Леси Украинки он наставлял по азам молодого Давида Боровского, на чьей умной фантазии воздвиглась поэтика Таганки.

Еще через несколько лет Сима стал главным художником Еврейского театра в Киеве. Ставил много и в русской драме, и в оперном. Только недолги были его эксперименты. Стиль снова резко сменился. Полный назад. Начальство требовало академичного, угрюмого, традиционного искусства. Темнело, свет уходил. Вот выписки из той же ледериновой тетради, полные живого раздражения:

«Балет „Цыгане“ Злочевского в Одесском оперном театре. 1937 год. Иллюстративно, натурализм, ничего от Пушкина».

Надо расширить в предисловии ленинградский раздел. Тут не только театральная тематика. Голос деда явственно слышится в памяти, как пластинка. Про то, например, как с вязанками книг Сима ходил с черного хода к Бронову, заведующему издательством «Академия». Не присаживаясь, не раздевшись, отстаивал в кухне, превращенной в прихожую, по часу и по два, покуда текла беседа и натекала лужица от волглых штиблет. Долговязый тощий Бронов развертывал в Симином присутствии покупку, иногда выносил из кабинета в кухню свои книги и учил Симу разбираться в коллекционных экземплярах:

— Определяйте бумагу на слух. Возьмите двумя пальцами, шелестните лист.

Дед немало рассказывал Вике, еще ребенку, про красоту книг. Объяснял, что такое эльзевиры, альдины. Они у Бронова были! Оригиналы! И Библия Пискатора была, и издания Данте и Шекспира на лощеной индийской бумаге из хлопка.

…Однажды в декабрьские сумерки Сима постучал в знакомую дверь. Она стремительно открылась, и Бронов, обычно сдержанный, резко вдернул его в кухню. Помотав головой, изумленный Семен обнаружил, что Бронов переродился. Да и вообще это был не Бронов. Это был низенький крепыш, аккуратно застегнутый, в тужурке. Сунул под нос Семену какую-то карточку, хотя было ясно и без всякой карточки. Мотнув подбородком, он велел Семену пройти в кабинет. Семен робко просочился в святая святых, не забыв снять обувь. Он впервые попадал в эти комнаты. Целую стену занимала библиотека, похоже не интересовавшая решительных гостей. Хозяина, естественно, в доме не было. Именно его и дожидались в кухне-прихожей. А перед этим они что-то злое, вероятно, сделали с женой Бронова, которую, впрочем, Сима не встречал до того. Он увидел только, что в кресле у окна неподвижно обмякла женщина (обморок? Хуже обморока?). Она сидела спиной к входящим и не поворачивалась. Каштановые волосы вяло висли по ее плечам. Мерцала кружевная манжета. Что происходит? — спросил себя Сима, и его затошнило. Забилось сердце, охватил страх. Она без сознания? Почему ей не оказывают помощь? Уже бесполезно? А что они сделают с ним, Симой? Не ерзая, он сидел на краю козетки. Чекист глянул в комнату, и тут же зашла домработница Броновых Варюша.

— Это надолго? — тихо спросил Семен, протягивая руку к лежавшей на столике книге.

Варюша не ответила.

Семен все тянулся к книге.

— Можно?

Варюша сказала:

— Читайте.

А чекист, вероятно на предыдущий вопрос, сказал:

— Смотря по обстоятельствам.

Сима выразительно показал подбородком Варюше на мертвую мадам Бронову, но та еле скользнула глазом по бездыханному телу хозяйки и вышла. Внесла самовар, пыхтя, поставила перед чекистом. На другом столике разместила сахар и сухари. Тот пил, курил, зажигал одну папиросу от другой. Ходики отбили третий час дня, четвертый, пятый. Засада явно задумывалась вплоть до появления хозяина. Симе хотелось есть, хотя в компании с этим сидящим трупом и не так уж очень. Но Варюша, громко болтавшая на кухне с каким-то другим чекистом, даже и не думала Симе предложить.

Через комнату вдруг протопало целых трое. Судя по звукам и резким возгласам, они проверяли надежность забитого и заваленного старой мебелью парадного хода. И тут как раз звякнул колокольчик на кухне от черной лестницы — единственной, которая использовалась. Как кошки, на цыпочках вся троица метнулась на кухню. Схватили входящего. Им оказался Плоцкер, клиент того же букиниста, у которого подрабатывал книгоношей Сима. Плоцкер был редактором из «Академии». Его, испуганного до икоты, охлопали, заглянули в портфель и препроводили тоже в кабинет к Бронову.

Прошло еще полчаса. Сима буравил взглядом пришедшего и кивал ему на убитую или умершую мадам Бронову в кресле. Но Плоцкер даже будто никак не мог понять, отчего это Симе неймется. И вдруг внезапно, сообразив, он неожиданно до ушей улыбнулся, вздернул Симу с кушетки и галопчиком проскакал под руку с Симой к окну. Там он развернул его, как даму, и поставил прямо перед убитой. Остаточный бледный свет тек через грязное окно ей в лицо.

Только тогда Сима понял, что в кресле сидит вылепленный из воска, старомодно одетый манекен в камзоле с кружевами, в парике с буклями, а на коленях у манекена покоятся несколько книжек. Бронов, объяснил Симе Плоцкер, подобрал и спас вышвырнутую матросами с верхнего этажа Эрмитажа восковую фигуру Вольтера, которая с екатерининских времен жила на антресолях в одном из низких библиотечных покоев, в компании книг, принадлежавших фернейскому мудрецу.

В девять снова прозвенел колокольчик. Но это был опять не Бронов и не его неубитая супруга. Плоцкер шепотом поведал Симе, что никакой семьи в настоящий момент у Бронова нет и что ждут его и только его. В кухню ввалился огромного роста нищий. Рыжий, в армяке. И тоже был взят в заложники. Нищий покорно привалился к стене в кухне, но чекистам там он был неудобен — это была оперативная площадка у чекистов, — и нищего тоже отвели в кабинет. Повертев головой и не обратив внимания на дамское тело в креслах, нищий снял суму и сел у двери в коридор. В отличие от Плоцкера и Симы, он был доволен. В квартире было натоплено. К тому же именно в это время Варюша внесла три миски каши. Нищий явно думал: ему повезло. Сима и Плоцкер, наоборот, огорчились от его появления, когда вдохнули, какой шел запах от армяка и от него самого.

Чекисты дали понять захваченным, что болтать запрещается. Но общительный Плоцкер, видимо не выдерживавший и получаса без разговоров, открыл замечательный способ разговора при посредстве кота. Приманив броновского кота к себе на колени и наглаживая его то за ухом, то под мордочкой по шее, он изливал на кота непрерывный мурчащий рассказ. Вслушиваясь, Сима немало для себя полезного выяснил.

Оказывается, над броновской головой давно сгустились грозовые облака. На него обрушился сам Горький, очень недовольный, и за дело: Бронов практически загубил главное горьковское детище, «Всемирную литературу». Потеряв терпение, Горький додумался жаловаться Сталину, что-де Бронов неграмотен, затеял склоку и вредит. И вот в эти дни идет в «Академии» переворот. Вместо Бронова заведующим назначен Каменев. Бронов не показывается. Плоцкера вот прислали забирать у Бронова недоредактированные рукописи. И влип вот в эту засаду. Черт ли в рукописях. Тут как бы целым восвояси уйти.

Сима подумал было взять «Три мушкетера» с полки и перечитать главу о мышеловке, но у Бронова на полках все были книги серьезные, академические.

Ночью они по очереди подремали на дико неудобном диване карельской березы. Утром появился почтальон в форменной, с дореволюционных времен таскаемой шинели. Его втолкнули в тот же самый кабинет с толстой сумкой на ремне. Когда к сидящим присоединился сапожник, принесший починенную обувь, и пожарный, явившийся, как всегда в обеденное время, проведать Варюшу и заодно подхарчиться, ситуация превратилась в абсурд. Плоцкер исчерпал свой фонд назидательных издательских рассказов для «юноши, обдумывающего житье». На радость Плоцкера, в мышеловку попало еще двое сослуживцев. Они стали сразу же интрижно сплетничать насчет грядущих кадровых перестановок в редакции. В конце концов вошел бледный в кожаном костюме комиссар и, безнадежно махнув рукой, отменил засаду. Все со стуком повалили по черной лестнице из квартиры, за исключением нищего, который не прочь был еще посидеть, но Варюша и пожарные вывели его из квартиры под руки.

Рассказ об этом Вика помнит, слышал от деда, и повторяла в Париже мама. Бронова все равно посадили. Но не в тридцать первом, а позднее, в тридцать седьмом. А в день, запомнившийся Симе, Бронов явился отнюдь не в собственную квартиру, а в неожиданное место — в издательство, откуда как раз только что перед этим был уволен. Но он пришел, получил расчет и деньги от изумившегося кассира. С этими деньгами Бронов сел на невиданный, пущенный с начала июня поезд «Красная стрела» и на следующее утро в Москве отправился в высокие коридоры искать защиты. И как-то сумел эту защиту получить. Был направлен в Берлин торговым сотрудником и перевез в Германию рукопись великого лингвиста Поливанова, там передал Якобсону, а тот прохранил еще пятьдесят лет, имел с собой и в момент бегства из Норвегии в Швецию (хоть и домой за вещами не зашел), в то время как и Поливанова и Бронова уничтожили и полили негашеной известью забвения.

Вот тогда, восемнадцати лет, Сима явственно осознал, что и литература и искусство — опасные ремесла. И в то же время — что без этих двух дел ему жизнь не в жизнь. И что не любоваться, не созерцать его тянет, а самому делать, руками, как тесто, творить. А как — руками? Что ли, каолиновую глину месить? Рисовать? Реставрировать? Систематизировать? Описывать? Оживлять архитектуру? Лепить спектакли лучами? Эрмитажный Рембрандт предлагал размышлять о свете. В Эрмитаже в тридцатом году, подловив летнее солнце, в «Блудном сыне» (зал еще не был по требованиям науки затенен) можно было разглядеть в глубине картины маленькую девочку, а у нее на шее, на ленте, яркий коралл.

И Жалусский дождался. Главный спектакль был разыгран в импровизированной декорации, на фоне задников, повторявших офорты Калло «Ужасы войны» и «Избиение невинных». Невинные дома, картины, статуи — все смешалось в сорок пятом. Но мир погиб не весь. Вместившие душу мира лучшие части его, статуи и картины, уцелели. Не рухнули трупами на просцениум и в кулисы. Не сгорели, не рассыпались в порошок. Они, упасясь из истязуемого Цвингера, запрятались, притихли и где-то плакали в темноте и холоде, как дети.

Вот то, чего ты ждал всю жизнь. К чему война, бившая то с недолетом, то с перелетом, тебя подводила. Ты жив, картины живы — теперь сходитесь. И выдай, на что ты способен. Соображать, находить, охранять, собирать, систематизировать, разминировать!

Цвингер — миф, Цвингер — колдовское слово. В нем заклятие, алхимия, тайносовершительные ритуалы. Ираида сумела передать ему романтический восторг перед Дрезденом. Рассказала про «Золотой дом» Августа Саксонского и про фазаний рай курфюрстины Анны. И о приключениях алхимиков, как они делали золото, а случайно выделали нечто более удивительное: саксонский фарфор.

Для всех художественно мыслящих русских, говорила Ираида, Цвингер — первый этап, инициация, двери Европы. Путь и в Вену и в Италию шел через Дрезден. Искусство Европы предварялось «Галереей старых мастеров». Какой восторг охватил Брюллова перед головой Христа в терновом венце Гвидо Рени! Как проняло Жуковского, да и Белинского как тряхнуло перед «Сикстинской мадонной»! Что было с Суриковым перед «Пиром в Кане Галилейской» и «Поклонением волхвов» Веронезе…

Мы видим Дрезден и глазами Достоевского, у него Сикстина висела над постелью в схимнической спальне. Кстати, и взором Толстого, просто карикатурного в воспоминаниях его секретаря Валентина Федоровича Булгакова, уж его-то до чего проняло, до неприличия… «Глаза его загорелись недобрым огнем, — вспоминал Булгаков, — и он начал, задыхаясь, богохульствовать. „Да привели меня туда [в Дрезденскую галерею], посадили на Folterbank [пыточную скамью] я тер ее, тер ж…, ничего не высидел. Ну что же: девка родила малого, девка родила малого только всего, что же особенного?“ И он искал все новых кощунственных слов, — тяжело было присутствовать при этих судорогах духа».

Вот наконец и ты там, на границе. Но граница расколочена в щепу. Обиходить, поддержать хрупкий мир и пыль обдуть. Действуй и не страшись. Кто наитствуется господом, тому не страшно, Семочка… Это Ираида бы сказала. На авось казак на коня садится, на авось и конь казака лягает!

Четырехлетнее хождение по мукам довершило тебя как личность. Жизнь твоя будет оправдана этими семью днями. Ты готов, Дрезден — щебень и бетонный бой, торчат каменные пальцы, хвосты русалок, локоны, вот он — Родос, здесь прыгай.

И, пробранный торжественностью момента, с комом в горле, неподготовленный, огорошенный, во главе кучечки бойцов Сима выступает с дрезденской Бойни номер пять разведзаданием на разбомбленный дворец.

Задумался, заработался, ушел далеко — вдруг подскочил от беспардонного звона.

— Я тебя разбудил? Думал, девять, ты в рабочем ритме? Что у тебя хриплый голос?

— А, Ульрих. Хриплый, потому что больно в горле и заложен нос.

— Это от франкфуртской погоды?

— Ну, не знаю. Нет, болело уже в Милане. Погоди, как — девять? То есть я тут уже два часа? Хорошо, ты позвонил. Я же на завтрак опаздываю.

— Хочешь результаты экспертизы?

— Ты успел за ночь?

— Нечего было успевать. Тебе срочно. Жильбер завернул ко мне с утренней пробежки. Сличил почерки и заключение дал. Там специфично «П» заглавное, мы взяли у тебя из стола его адресную книжку, и там, к примеру, на слове «Пифагор» все доказуемо, поскольку то же самое слово присутствует в записке.

— В адресной книжке у Плетнёва Пифагор? Это такие у него знакомые? А Архимед?

— Дай посмотрю. Архимеда в книжке нет. Но хорошо, что есть Пифагор, потому что то же имя присутствует в записке.

— Разве присутствует? Не помню…

— Пифагоровы штаны. Та же рука. Его почерк.

— То есть ты сейчас с Жильбером звонишь сказать, что Плетнёв написал ко мне письмо? А как быть, что я сам видел Лёдика мертвым на полу?

— Виктор, прекрати психовать, время зря переводить. Расскажи, пожалуйста, обстоятельства, при которых к тебе попал документ.

Виктор рассказал о звонке болгар и о распечатке ГБ, полученной от неведомого оборванца.

Ульрих подумал, посопел и сказал:

— Ну, болгарский след — это да. Знаем, откуда у них бумаги.

— Как это — знаем?

— Твоя мама их ждала и не дождалась перед смертью в Париже.

— Так ты знал? И мне не говорил?

— А зачем. Болтать зачем. Твой дед ехал сначала в Болгарию, потом в Париж с театром… Исхитриться и перевезти архив. В Союзе не оставалось, кому бы документы оставить. Люка эмигрировала, тебя увезла. Сима же знал, что они с Лерой не вечны. И нам Сервиль передал на словах, чтобы мы дожидались театра в Париж.

— Да, помню, психовали, театр не приехал.

— Театр не приехал. И увы, дед тоже. Психовали. А потом Лючия погибла. Умер и твой дед. У бабули Леры в Киеве бумаг не оказалось. Я так и подумал, что Жалусский что-то в Болгарию завез и что по неувязке документы осели в Болгарии…

— И не пробовал искать?

— Сразу после смерти мамы — нет. Я ничего тогда не пробовал. Ну а позже стал пытаться. Разузнавал через наших, с кем там твой дедушка из местных близок был. Он в Варне с пловдивскими художниками работал, с Димитром Каровым и Христо Стефановым. Я вышел с ними на связь тогда… Они просто с облака свалились — не знали абсолютно.

— А с Плетнёвым ты об этом не говорил?

— Мы вообще не разговаривали с Плетнёвым, как ты знаешь. Я злобой на него кипел. Теперь, когда думаю о нем, мне очень жалко.

— Ну, хорошо. Так все-таки откуда это плетнёвское письмо?

— Болгары, вероятно, не предполагали, как оно на тебя подействует. Лёдик, разумеется, сам его дал болгарам. Дал письмо это.

— У меня такое чувство, Ульрих, что ты сильно пьян с утра.

— Да уж потрезвее тебя, не волнуйся. Лёдик писал для болгар. Он именно хотел, чтобы письмо привезли болгары.

— Лёдик умер, Ульрих, кончай издеваться надо мной.

— Плетнёв написал его, как раз чтобы болгары… Не вот эти твои из «ЗоЛоТа»… Чтобы другие болгары привезли письмо Жалусскому. Направил Лёдик его из Парижа в конце семьдесят третьего — начале семьдесят четвертого через какого-нибудь болгарина в Киев. Сужу я прежде всего по содержанию. Уже уехал и уговаривает поспешить и Семена. С отъездом. Характерно, что на листке, рассмотри лучше листок, нет даты. Я посмотрел плетнёвские письма, которые у меня имеются. Он письма датировал одинаково. Сверху. Сверху и слева. А на этой писульке первая строка почему-то прижата к верхнему краю. Я наложил лист на А4 формат. Сверху срезана полоска в три сантиметра. Срезана неровно. Кто-то отчекрыжил обращение и дату. Или только дату. Для театрального эффекта. Они, правда, не знали, до чего этот эффект получится сильным. Эти же болгары не знают, что именно ты нашел тело Плетнёва. Они просто обрезали дату и оставили — подогреть тебя перед встречей во Франкфурте…

— Нет, ты не прав. Письмо написано мне и сейчас. Знаешь, почему я это думаю? Там написано, что умерла бабуля! А она совсем недавно умерла, Ульрих.

— Про бабулю? А. Не ты один на этом свете имел бабушку. А что, разве Лера так уж любила и часто повторяла пословицу про «бог смеется»?

— Да нет, я вроде не помню.

— Ну видишь. А я помню, как однажды при мне произнес эту пословицу сам Сима. Произнес эту хохму на идиш. «А ментш трахт унд готт лахт», приблизительно. Это не твоя бабушка имелась в виду. А Жалусского покойная бабушка… Видимо, Плетнёв сообщает Симе в январе семьдесят четвертого, что нужно дать разрешение болгарам переправить документы во Францию. Плетнёв кого-то попросил передать Симе письмо. Требовалось, наверно, подписать о’кей, а может быть, контракт.

— Да, без формального разрешения печатать вдруг сделалось нельзя. В семьдесят третьем Россия присоединилась к Бернской конвенции.

— Вот и ответ на вопрос. Проще этого, Виктор, только поход в булочную за круассанами.

— За круассанами? А почему же ты от Плетнёва не узнал?

— Я после смерти мамы не общался же с Плетнёвым. Я считал, он во всем виноват. Плетнёв погиб, конечно. Но виновен, похоже, и перед собою и перед ней, как ни жаль.

— А как ты объяснишь пассаж «Тот, кто это передаст, в разговоры с тобой вступать, естественно, не в кондиции. Но прекрасно умеет, как понимаешь, объясняться вовсе без слов»? На что Плетнёв намекал? На нечистую силу?

— А? Ну, может, на нечистую. Интересная гипотеза. Может, он действительно дьявола собирался втянуть? Воланда? Который в «Мастере и Маргарите»? В таганском спектакле?

— Так театр уже не собирался ехать в Париж.

— Да, логично. Я пока не могу тебе объяснить это странное высказывание. Кто-то не в состоянии объясняться… может быть, потому, что общего языка нет? Тогда как же умеет объясняться без слов? Надо бы выяснить.

— Ну ладно, Ульрих, кое-что сошлось. Только ты мне объясни, как болгары разжились кагэбэшной расшифровкой беседы Лёдика и дедика, записанной в шестьдесят пятом. Мой дед не мог же в своем архиве иметь партитуру прослушки КГБ.

— Это правда. А знаешь, Вика, ты пойди и спроси это прямо у болгар сам. Дай понять им, что мы их раскусили. Теперь пусть сами объяснят тебе остальное: о сверхъестественном посреднике и об этом кагэбэшном протокольчике. А я буду тоже думать. Пройдусь в горы по грибы. У меня обычно под грибы появляются мысли умеренной умности.

У Вики не было даже и мыслей слабой умности… Быстро распечатать файл. Стереть файл из компьютера. В ресепшн. Факсов нет. Ну ведь отправила же Мирей расписание, не могла не отправить! И быстро влево, вглубь, к ресторану.

В салончике, где записывают постояльцев, на диване костистая стрекоза собрала суставчатые ноги, швырнула газеты на лаковом шесте. Сиганула к Виктору. Вот болгарка. Хрящеватая, как и догадывались. С косматым приехавшим товарищем, Чудомиром Черневым. Ее мужа заместителем.

У товарища обнаружилось бредовое рукопожатие: двумя горизонтально сориентированными руками, одна из которых сверху. Он чокнутый или как? Или это вульгарная привычка подавлять собеседника, глушить в том энергию?..

— За начало на креативную дружбу! — возопил косматый.

Стало понятно, что переговоры по правам предстоят дикарские.

Как и думал, пришлось пригласить обоих за стол и расписаться на счете по тарифу сорок пять евро на каждого, Бэр перетерпит. Плюс братушка дополнительно заказал с утра игристое. Стал закусывать жареными сардельками.

Хорошо, сказал себе Вика, что еще никого почти из приличных людей сюда не подвалило и меня с этими дружочками никто не видит. В последние годы все издатели приезжают во Франкфурт по понедельникам. То есть сегодня вечером тут будет уже давка. Завтрак, вознесем хвалу судьбе, это пока что еще довольно камерно.

Яичница — кому омлет, кому глазунья? Жарят их на серебряных сковородках прямо в середине зала.

Вика, как конспиратор, оглядывал места. За три стола от них французский издатель широко высовывал язык еще до того, как начинал макать свою булочку в крупную чашку с забеленным кофе. За столом поближе голландская агентша, хохоча, рассказывала шведской давно не виденной подруге, главе издательского дома, как затруднительно выращивать в саду бок о бок мужские и женские особи киви. Он знал обеих — по-русски они не понимают. Вот, думается, что если где-то с ними поблизости сесть, то подслушивающих ушей, можно надеяться, не будет.

Только уселись, официантка перебросилась с другой:

— …пыхатый, навороченный, та и каже — тебе экскурсию на квадроцикле возьму, а я страхаюся экстрима…

Странно звучит хохляцкий воляпюк под крахмальной наколкой и над хрустальными подсалфеточницами. Прически у обеих по образцу Тимошенко. И как они на таких котурнах могут жарить омлеты и не падать в свои сковородки. Видимо, Сумская область. Эти, конечно, понимают по-русски. Ну и что? Очень нужны омлетчицам Викины секреты!

Вика видит с еканием селезенки, как, вытащив из сумки, хрупкая Зофка протягивает ему папку с увядшими завязками.

Знакомый почерк деда, чернильный карандаш, хлипкая бумага.

Сидел в окопе и видел: вода накапливалась в окопе. Лужа на дне. Мне приходилось сидеть в окопной луже на перевернутой каске. Из прохладной дремоты меня вытряхнул приказ взять двух солдат и отправиться в лес на разведку.

Провалился в болото с автоматом. Потом в окопе, под капающим брезентом, я разобрал автомат при свете сальной свечи и вычистил его мокрыми пальцами.

Наступающий день показал себя только к трем часам ночи…

— Да что вы мне тут суете! — завопил Виктор не своим голосом. — Это еще что за издевательство! Это же мог написать только немец! И манера не дедова, и откуда у пехотинца каска и автомат! У них хорошо если трехлинейки Мосина имелись! И это только по фрицевским понятиям светало в три часа, потому что немецкие войска использовали и на советской территории берлинское время! А у русских в три часа не светало! Это пишет не советский боец!

Болгары затихли, обескураженные.

— Но это вашего деда. Вы сами видите почерк.

Вика видит и рисунки, на каждой странице, скетчи, чертежи, наброски. Та самая рука, которая в детстве ему перед сном набрасывала на блокнотных листочках царя, церемониймейстера и царевну-циркачку или Мыша Обнаглевшего и травмированную наглым мышом кошечку Калерию.

— Выходит, ваш дед в нацистских войсках служил?

Коченея от ужаса, Вика кинулся читать дальше. Но и дальше дед изъяснялся как заправский солдат рейха, несомненный солдат рейха.

Первый раз стрелял — осечки не было, пулеметная очередь, но солдаты не падали. А, оказывается, я давил на спуск, но стрелял слишком высоко. Я опустил ствол пониже. Через несколько часов… было объявлено, что мы получим поддержку с воздуха, и был отдан приказ разложить опознавательные полотнища. Сухопутные войска всегда носили с собой эти полотнища, чтобы указывать свое местоположение для немецкой авиации.

— Ну вот видите, «для немецкой авиации»! Значит, ваш дедушка точно у гитлеровцев в армии был! Это подтверждает, что он, наверно, за наци частично сражался. Ничего удивительного. Он провел в оккупации два с половиной года, знаем из биографии?

— Что! Это вам ничего удивительного! Что это вы мне сюда приперли? Черт знает что! Провокация какая-то…

Вика пролистывает страницы дальше, но чем дальше — тем хуже, хуже и хуже…

Эти полотнища представляли собой куски ткани оранжевого цвета площадью около квадратного метра, с изображением свастики.

Бог ты мой господи.

Прострелили правый карман кителя — это открытие заставило меня оцепенеть, потому что в этом кармане у меня были две маленькие ручные гранаты, которые мы называли «яйцами»… Танки наступают — переезжают через полевой перевязочный пункт, где пленные раненые ожидают транспортировки… Шлегеру необъяснимо повезло. Когда он стоял, прижавшись к скирде сена, снаряд танковой пушки прошел с той стороны через несколько метров, в сене его движение затухло, и наружу выступила только головная часть, которая уткнулась в пряжку поясного ремня…

— Нет, такое мне не надо, этому деду ищите где-нибудь в Ганновере внучека. Ну а это еще что?

В тот день опять было 396 евреев, я и вечером был в возбуждении, хотя старался не стрелять слишком много…

Не умещается в сознании. Виктор трет глаза. Розыгрышем все это не может быть — почерк-то деда. Сейчас у меня взорвется голова. Дай посижу и отдышусь. В конце концов, купить и уничтожить весь архив — это вполне реальный выход из положения.

Вот если б сердце не пыталось разбить изнутри грудную клетку. Пусть бы они поговорили о чем-нибудь, спрошу их что-нибудь, сам буду дышать носом, дышать медленно.

— Ну, ясно. Расскажите, пожалуйста, откуда к вам попал этот архив?

Болгарская стрекоза так тесно обвивала ногами в шпильках ножки венского стула, что напоминала уже скорее спрута, чем стрекозу. Русский у нее был понятный, хотя уродливый.

— В Болгарии побывал ваш дед Жалусский в поездке с театром. По весне семьдесят третьего года.

…Лера в восьмидесятом, когда Вика приехал перед Олимпиадой, рассказывала, как провожала с киевского вокзала деда в берете и плаще с футбольными пуговицами. Это была единственная поездка Семена за границу за все послевоенное время. Никогда никуда не пускали. Получив разрешение в Болгарию, он немного расстроился, поскольку, по театральному поверью, кого в Прагу первый раз пускают, тому ездить и ездить. А тут, назло, началось не с Праги, а с Болгарии. Семену было невдомек, что с поездками или без поездок — ему вчистую отпущено только несколько месяцев.

Лера размещала в купе жареную курицу и литровые стеклянные банки, где слоями были уложены блинчики. Бутылка коньяку, соль в бумажке, картошка отварная в мундире, коробочка сардин.

А на перроне разыгрывалась парная реприза Плетнёва, всеобщего любимца, с другим всеобщим любимцем — первым актером театра. Из-за которого театр постоянно попадал в пикантные положения. То он и впрямь чудачил, а то его несправедливо обвиняли в смертных грехах. А он то давал вдруг подпольные концерты в Ижевске, или — здрасте! — песни его передавали по «Немецкой волне».

Чтоб их всех все-таки выпустили, заступился официальным письмом важный партийный начальник, Александр Николаевич Яковлев. Вообще без святых заступников по тем временам не могло состояться ни спектаклей, ни гастролей. Даже и в Болгарию театр ехал исключительно по личному приглашению дочери Тодора Живкова. В общем, неприятностей театру от артиста-барда выходило немало. Зато и популярности сколько!

А тут, повстречавшись с Плетнёвым, он так пошел сыпать остротами, что труппа буквально по перрону каталась. Странно было видеть его без гитары, как кентавра без копыт. Плетнёв эффектно откланялся, комедианты поехали, но в Болгарии все тот же главный герой, певец, с катушек слетел и всех подвел. И коллективу сказали — о Париже забудьте.

Однако, рассказывал дедик Лере, хоть не в Париже, а все-таки побывали за границей! Появились у всех джинсы, а один из актеров сказал: «Вот как съездишь за границу, так сразу развратишься и не возьмешь в очередной вояж мыльницу с мылом». Театр проехал по маршруту София — Варна — Стара-Загора — Велико Тырново. Поставили вместе с болгарами объединенный спектакль, ввели в сцену с мышеловкой «Гамлета» их местную пантомиму…

Виктор снова обретал способность слышать. Да, вот о пантомиме как раз говорит и Зофка:

— В Гамлете вводился знаменитый наш болгарский пантомим. Его имя Пифагор. Он, верно, глухонемой. Может, аутичный. Не говорил совершенно. И, думаем, Жалусский, когда театр отвезли, передал хранить до Пифагора две кутии бумагов. На кутиях надписка «Половицы Гамлета».

— Стоп, что вы сказали? Что такое кутия? Так у вас был пантомим Пифагор? И половицы?

Так вот они, фаршированные! И Пифагор внесен и в адресную книжку Лёдика! Значит, миму Пифагору было поручено ящики, замаскированные под реквизит «Гамлета», взять к себе, сохранить, а при оказии в Париж отправить. Вот оно, дважды два. И этим объясняются штаны Пифагоровы. И «не вступает в разговоры», и «объясняется без слов».

Все прояснилось! Плетнёв не случайно ввернул в последнее письмо Симе имя мага. Это имя было паролем!

Ну все.

Ох, сил бы, сил бы все вышесказанное понять и с этим жить.

Дед оказался предателем, гитлеровцем. И это не снится. Вот где он, оказывается, провел эти загадочные фронтовые годы. И как свою жизнь спас.

— Можно мне вина вашего? — обратился он неожиданно для себя к Чудомиру.

И, не дожидаясь ответа, наплескал себе полный стакан.

Что подумают. Да пусть думают что хотят. Важно быстро расширить сосуды. Коньяк был бы лучше. Потому что есть опасность потери сознания.

Виктор галлюцинирует, видит что-то неясное. Как при подборе очков. А так видно? А так лучше? Наводим на резкость…

Опля! Нет, не галлюцинация. Это было. Было в Киеве, еще до отъезда. Только никогда не вспомнилось. А теперь вдруг четко и ярко, как он застиг маму с дедом в большой комнате. Они ползали по полу на четвереньках. Оба нервно вспрыгнули, но заулыбались, поняв, что это всего-навсего Викочка. Сима катал по ковру полую деревяшку.

— …и при монтаже спектакля можно легко к материалу доступ иметь…

Вика перебил, спросил:

— А ты доску, деда, зачем продырявливаешь?

— Чтоб доски легче были. На гастроли возить. Меньше вес. Но ты молчи, не рассказывай. Это дедушкина секретная придумка, профессиональная тайна.

Вика кивнул, поразмыслил, а потом задал вслед вопрос:

— А они не треснут, когда десять дней будут трясти мир?

Все захохотали, а дед стал тискать Вику, девятилетнего остроумца, и заливисто рассказывать про первые свои оперные спектакли. Как перед открытием занавеса режиссер кричал в рупор: «Венедикт Иванович! (Венедикт Иванович Колесо пел Германа.) Венедикт Иванович, очень слабый диван, пожалуйста, не облокачивайтесь!» Но тот забывал, облокачивался, пружины ему впивались в зад, и он взлетал в пыли под потолок.

Надо же! Тогда они вместе выдумывали способ. Через шесть лет Сима наконец его использовал.

А ведь Вика уже шел когда-то по этому правильному следу. Пытался выведать подробности болгарских гастролей, когда переводил в Милане в мае восемьдесят седьмого на юбилее Стрелера. Тогда приехал эфросовский «На дне». Вика переводил беседы между Демидовой и Стрелером, Губенко и Валентиной Кортезе. А по интересующему вопросу Виктор сумел поговорить только с Ронинсоном, подойдя невзначай в углу, где тот одиноко ел юбилейный торт.

Ронинсон отвечал, что ничего о болгарской поездке с Семеном Жалусским не помнит. Тот что-то делал с декорациями. У актеров с ним мало было общих тем. Конечно, если Виктору интересно, Готлиб может рассказать, почему театр не оказался весной семьдесят третьего в Париже. Как все мечтали о Париже!

— Я думаю, кого-то заподозрили в намерении совершить побег?

— Ну что вы, молодой человек! Что за романтические идеи! Какие побеги! Никто из наших никогда об этом не помышлял, и никаких репрессий по этому поводу не было! Нет, полный бред. С чего вы взяли? Ничего похожего. Все дело в том, что великий и безалаберный кумир, наше горе и отрада, запил, забузил, затребовал дополнительного разогрева. Пришлось его чуть ли не связывать. Настроились-то попасть в Париж, пусть даже под присмотром архангелов, а привелось повидать только братскую Болгарию и возвращаться с дурацкими сувенирами — с какими-то деревяшками фаршированными, в нутро которых были вставлены ампулы с розовым маслом. А, вспомнил дедушку вашего. Он с мимом тамошним болгарским дружил, который к нам ввелся в «Гамлете» на мышеловку. Что-то они на пальцах обсуждали и чертили мелками на полу. Никто из нас с этим мимом не общался. Он ведь ни на каком языке не говорил, даже и на болгарском. И не пил ничего. Что уж нам было делать с ним.

— Кутия — по-русски ящик, — напористо гнет свое тем временем Зофка. — Наследники хотели ящики выбросить, но подумали и нас позвали. А мы сразу приехали, чтоб взять бумагов нашего болгарского мима Пифагора. Это знаменитый, но, увы, мемуаров не взяли. Зато взяли ящики «Половицы Гамлета», из ящика взяли машинописю «Семь ночей» на русском…

— Машинописю… Бесцензурный вариант?

— Ну это не знаем, бесцензурный или цензурный. Мы смотрели в интернете, что книга «Семь ночей» опубликована. Начало текста совпало. Так имя автора — Жалусский. Тогда нашли в интернете, что вы — внук.

— Понятно. Имя Пифагора было и в письме, которое вчера мне кто-то подбросил…

— Не кто-то. Это мы. За юмористическую дружбу.

— За юмористическую. А где вы нашли плетнёвское письмо?

— Взяли в кутии.

— А конверт от него сохранился?

— Лежало просто в книге.

— В какой?

— Просто в книге. Такая французская книга. «История Бипа». Попала случайно.

— А что за книга?

— Просто книга. Какие-то фото. Мы не стали выбрасывать, там автограф. Это даже и продать можно. Вот автограф, если хотите купить. Недорого. Ксерокопия. «Пифагору от Бипа, ne rien voir, ne rien entendre, ne rien dire». И, видите, три обезьянки. Это юмористично. Письмо в книге так внутри лежало, мы взяли его.

Едва заикой не стал от их юмористичности.

«Пифагору от Бипа, ne rien voir, ne rien entendre, ne rien dire». «Не видеть, не слышать, не говорить». Это про пантомиму? Кто же и охранит секрет, если не клоун-молчальник. А не Бипом ли звался, кстати уж говоря, Марсель Марсо… Семьдесят третий год… проверить… проверить, конечно!

— А был у вас Марсель Марсо?

— Какой Марсель Марсо у нас был?

Все как положено. Литературой занимаются, а главных театральных имен не слыхали. Безграмотности окололитературных деятелей сколько ни удивляйся — не измерить ее глубины.

— Это французский пантомимист. Был он в Болгарии на гастролях в семьдесят третьем? То есть в семьдесят четвертом?

— Я никогда не слышала на такой артист. Бельмондо — да…

— Ну, оставьте, не важно. А распечатку гэбэшную где откопали? В Мальпенсе сунули?

— Какую гэбэшную? У нас ничего гэбэшного нет! С чего вы взяли, молим, объясните!

Если Люка планировала эти бумаги из Болгарии вызволять… Или нет. Конечно. Это Лёдик действовал после гибели Люки. Да. Значит, Лёдик попросил своего знакомого — Марселя Марсо…

А почему я думаю, что были они знакомы?

Вика сказал себе: поеду навестить и в упор расспрошу Марсо. Он хоть стар, но живой. Может, вспомнит Владимира Плетнёва.

— Можете видеть материал. — Зофка потянула ему из папки толстую синюю тетрадь. — Оригиналы останутся у нас, мы сняли для вас двадцать листов образцы. Ксерокопии.

Тот же самый чертежный почерк деда. Его карандаш. Хотя чернильным карандашом писали почти все фронтовики… А чем еще?

…Нужно готовить схемы расположения траншей. Назначен нач. строительного штаба. Для того чтобы иметь помещение, первым делом, войдя в избу, приходится разбрасывать топографические карты по всему полу, закрывая его полностью. Тем самым чтобы подчеркнуть отличие специфики своей работы от работы других подразделений. Можно уступать только в случае, если на ту же избу претендует медсанбат или перевязочный пункт. Но с людьми из других частей нельзя церемониться. Другие, может, и могут ночевать под дождем, укрываться в палатках. Но нельзя же готовить схемы расположения траншей под дождем. Чтобы потом намечать, где будут наблюдательные пункты, а где огневые позиции, проезжать на машине и намечать линию траншей следами колес. И в этих траншеях не будет слепых углов.

Это уже звучит совершенно иной голос!

Да, вот это именно дед. Конечно же в Красной армии! Нач. строительного штаба, а прежде был в маскировочной роте. В отдельном рабочем батальоне. Возводил укрепления, замаскировывал технику, ставил светомаскировку. Сооружал фальшивые артбатареи из деревянных чурбаков.

А что за чушь со свастикой и касками мельтешила прежде перед глазами Вики?

Тьфу ты, черт, догадался, точно, да!

Дед записывал не только свою жизнь. Его тетради — это хор чужих речей. Жизней, прикнопленных на бумагу.

На первых листах, вероятно, дед конспектировал воспоминания пленных немцев. Может быть, от них только и уцелело, что эти слова. А может, не пленных, а уже отстрелявшихся, встреченных в Дрездене, в послевоенное время.

О других Сима пишет от первого лица, через «я». А о себе — в третьем лице, зовя себя по имени или фамилии. Сколько мы с Бэром на это насмотрелись в документальной прозе фронтовой, подумал и снова глубоко втянул носом воздух Вика.

Но нос такой, что тяни не тяни — наглухо забит.

Зофка в завершение встречи отбирает синюю тетрадь, вытаскивает из сумочки фотографию: стопки деревянных плашек. Снято сбоку. Видно, что в каждой деревяшке выдолблена полость, а в полость заложены бумаги и тетради. Видны корешки.

— Ну вот. В кутиях мы взяли и эту фотографию. Инвестировали средствы и заплатили. Думали передавать в издательствы. Патентовать сюжет для киноправ. Но вы сами и текстологию сделаете, и опубликуете, и запатентуете сюжет!

— Но почему я это должен покупать? Ведь все-таки я, Виктор Зиман, при рождении Жалусский, — наследник деда. Вы что, праводержателю его же собственный копирайт тем самым пытаетесь продать?

— А кто сказал, что продаем копирайт? Копирайт ваш. Запатентуйте киноправа, мы не патентовали! А бумаги куплены. И вы купите. Мы в них инвестировали средствы. Требуется затраты вернуть.

Виктор соображает. Не обойтись без консультации копирайтового адвоката. Мирей куда-то канула, как на грех. Подводит под монастырь.

У американских коллег, может, спрошу об адвокатах? Но поди еще дозвонись до Роберта или до Сэма Клопова. Вместе с компьютером я лишился и их номеров.

Теперь ждать, когда мы с ними увидимся. В «Арабелле», в четверг, не раньше.

Придется опять к Ульриху. Среди интерполовских друзей, пенсионеров, может, есть старенький адвокат по праву? Эх, другарей бы не спугнуть.

Ладно, скажу: «идет»?

Или нет, скажу: «обдумаю»?

— Так сколько у вас листов, сколько папок или тетрадей? И какую сумму вы хотите в компенсацию своих затрат?

Зофка и Чудомир переглянулись, оба явно робели переходить к итоговой фазе. Зофка даже как-то беспомощно обвела взглядом ресторан и сосредоточилась на разглядывании кофейных опивков на блюдце.

Украинки, как назло, клали скатерть на соседнем столе.

— Пупу мне, говорил, подарит, та ж у меня этой пупы вже повна шухляда.

Чудомир не стал обращать на них внимания, прокашлялся:

— Вот, передаю ксерокопии, всех тетрадей листы. Двадцать листов. Тетрадей шесть, вот, на смотр, смотря от моих рук. Двадцать тысяч долларов.

— Как, двадцать тысяч за вот эти шесть тетрадочек?

— Двадцать тысяч за каждую одну. Но есть бонус, отдельная папка. Если в покупе шесть тетрадей, даем еще папку с меморандумом. И с Плетнёвым. У вас право все взять по лучшей первой цене. Найс прайс.

Фу-ты ну-ты, важности сколько! Найс прайс! Какой аукцион на Жалусского может начинаться со ста двадцати тысяч? Кому эти бумажки вообще даром нужны, за исключением внука Жалусского? Сукины дети! Подлюги.

Ладно, мерси, до свидания. Ждите нашего скорого решения… До начала выставки, пробасил ему в спину космач, однако, желательно было бы получить ответ. Не то огласим аукцион. Вложились в поездку, сразу во Франкфурте аванс, чтобы (боже, ну и отребье!) расплатиться с накопившимися задолженностями. Ситуация в их агентстве далека от безмятежной. Они желали бы от Виктора в течение первого дня ярмарки, то есть не позднее среды, получить ответ и инкассировать первый чек.

— Ну а я смогу ответить вам, самое раннее, в четверг с утра.

Наконец расстаемся со стрекозой и с другом, обросшим шерстью. На здоровие? Ах, за здоровье. В общем, здоровеньки булы. Снова глубокий вдох. И только когда парочка, шагая походкой прекрасно поевших и выпивших, уже минут десять как покинула «Франкфуртер», Вика смекнул, что забыл спросить у другарей телефон.

М-м! Шантажисты, без понятия деловой этики. Что-то им, конечно, нужно будет швырнуть. Им невдомек, что в цивилизованном мире не принято обогащаться за счет коллег. Хотя какие они коллеги. Узурпаторы. Украли дедов дневник. Я его выкуплю.

В тетрадях — то, что я не имею права не уберечь. Не прочесть. Не знать.

В лифте Виктор на весу сортировал ксерокопии. Почерк все время меняет наклон, но везде — рука деда. Писано при разных освещениях, в разных местах. Чем попало, в любых условиях.

Рисовал весь день. Зачем. Кто знает, сохранится ли. Получили по две пачки табаку, курительной бумаги и всякое «индивидуальное» — пакет, противохимическое, «противо-» и еще «противо-». Переменил белье на заранее полученное. Чистое сильно и противно пахнет сольвентом (какая-то противовошная отрава). Делал гравюры на линолеуме, резал его своими примитивными инструментами: обломком безопасной бритвы, вставленным в щель деревяшки, стянутой тонкой медной проволокой. И скальпелем хирургическим. Мух видимо-невидимо, ползают по свежей краске и размазывают ее по бумаге и фанере…

Вика вздрогнул и подскочил. Где он звонит, зараза, в каком кармане? Успел, перешарив и брюки и пиджак.

Ульрих.

Вика кратко резюмировал беседу с болгарами и добавил: про Лёдикино письмо, Ульрих, я снимаю перед тобой, честное слово, шляпу. Ты чистый Варнике. А вот что касается гэбэшной прослушки, болгары утверждают, что они ни при чем.

— Вот и я, пока бродил по горе… Сегодня я вовсю имел «грибное око». Три боровика, десяток «братьев боровика», четыре крупных кулемеля и чуть ли не ведро песчаников, доволен… Пришел к выводу, что не могла гэбэшная расшифровка попасть в болгарские руки. У болгар те бумаги, которые оставил твой дед. Которые дед собирался переправить маме во Францию.

— Да, точно. Образцы уже у меня в руках. Но все еще непонятно, что это за диалог, который в Мальпенсе сунули.

— Я думаю. Стараюсь изо всех сил. И по грибы ходил. Ну что же, Виктор, имеется как минимум одна добавочная версия. Дед ведь любитель стилизаций? Как и ты? Ты же сочинял, еще когда жили в Париже? Помнишь, сочинил дневник вратаря Николая Трусевича!

— О да! О «матче смерти» в Киеве в сорок втором, когда динамовцы победили команду вермахта. А потом всех нас расстреляли. Всех динамовцев. Тогда мне это казалось шедеврально. Наверное, бред сивой кобылы. Мне было сколько тогда? Надо в Аванше поглядеть, не лежит ли это барахло в ящике.

— Так вот, я думаю, ты унаследовал эту забаву от Симы. Ведь дед любил выдумывать стилизации?

— Любил. Кстати, и сейчас, в болгарской коллекции, первым делом мне попался сочиненный дедом дневник вермахтовца. Даже с массовыми расстрелами. Я чуть концы не отдал. Насилу догадался, где правда и где писательское мастерство.

— О! Вот я и о чем! Предлагаю гипотезу, что прочитанный тобой диалог — не оперативная расшифровка, а такой же экзерсис в форме собеседования с любимым другом Лёдиком Плетнёвым.

— Ульрих, ты соображаешь? Я, при моем опыте, при моей профессии, думаешь, не отличу стилизацию от стенограммы? Ну спасибо, конечно, тебе за такое мнение. Нет, это стенограмма. Это определяется по мелодике, по просодии, по подбору слов. Этот текст звучит бессвязно, кривовато. Дед писал классично-красиво, даже для самого себя. Вчерашний диалог — стенограмма с устного. Как говорят итальянцы, sbobinato. Неисправленная расшифровка.

— Кривовато, сбобинато! Ненаучные определения. Не докажешь, Виктор. Может, дед нарочно стилизовал некрасиво. А может, у тебя неотредактированный вариант. Он мог просто сесть и записать по памяти разговор в ЦДЛ с Лёдиком.

— Ну, это все равно поступило не от болгар. Я их спросил, подсунули ли они мне в Мальпенсе гэбэшную запись. Они отрицают.

— Потому что, наверно, не считают эти листки гэбэшной записью.

— В каком смысле?

— Ты спросил бы их в другой форме! Например: передавали ли они разговор о войне, о Берлине? У них что, только тетради? Или есть и отдельные документы?

— В бонусе есть и отдельные… Ой, Ульрих, а может, и правда… Они сказали, что бонус — разрозненные документы в папке с меморандумом и Плетнёвым! Если это один из тех документов и это было записано дедом в виде диалога… Конечно, обязательно переспрошу, от них ли был оборванец в Мальпенсе, который машинопись дал.

— Ну вот, я тебе уже полчаса толкую об этом…

— Ульрих. Я хотел еще другое. Ты, пожалуйста, можешь срочно мне найти адвоката по авторским правам среди твоих старцев? За эти дедовы документы, которые мне и так принадлежат, болгары хотят с меня жуткие деньги слупить.

— Ни в коем случае не обещай. Действовать нужно по юридическим каналам. А Бэр как считает?

— Бэр еще не прилетел. Я хочу подготовиться к разговору с Бэром, чтоб он подписал мне смету. Это будет нелегко. Так найдешь старичка?

— Ну а если не старичка? А приятную молодую женщину? А у вас что, постоянных адвокатов нет?

— Есть, но у меня компьютера нет. К адресам не имею доступа.

— Здрасте! А почему у тебя нет компьютера?

— Почему… Потому! Все тебе докладывать. Я потом объясню, Ульрих.

— Ладно, записал — адвокат. Я хотя все думаю про стенограмму, сунули в аэропорту, кто, зачем. Какие еще могут быть предложены гипотезы.

— Ты же уверен, что это дедова стилизация… Как меня убедил, сам разубедился? Вот и я как-то не убежден. Все-таки не похоже. Если болгары бы сунули — зачем отрекаются? Так какие еще могут быть предложены гипотезы?

— Ну, скажем, может, кто-то другой, а не «ЗоЛоТо». Может же быть, что фонд не в эксклюзиве? Агентируется несколькими агентами? Из тетрадей, предположим… которые остались от умершего мима…

— …шесть тетрадей попало в «ЗоЛоТо», а остальной фонд еще к другим болгарам каким-нибудь?

— Тебе вчера где этот диалог преподнесли?

— В аэропорту!

— Перед стойкой регистрации на самолет, вылетающий во Франкфурт?

— А где еще?

— Ну так что тебе кажется удивительным? Банальная агентская конкуренция.

— Ульрих, неэкономная версия.

— В жизни много неэкономного. Если «ЗоЛоТо» будет настаивать, что это не их рук дело, сиди и жди новых агентов. Скоро проявятся.

— Вообще да, бывают такие случаи. Бывают ажиотажи по поводу фондов, спокойно лежавших по сорок или пятьдесят лет. Вдруг начинается бум, круги расширяются.

— Как грибы у меня в горах. Вот сегодня я долго проискал первый песчаник. Нашел, определил форму грибницы и уверенно срезал еще полсотни. Главное — разгадать, куда заворачивает спираль.

Да. И о содержании шести тетрадей Виктор должен судить, имея какие-то ничтожные двадцать листиков. Как догадаться о содержании. Как оценить.

Сколько там всего! Когда листал синюю показанную тетрадь, оттуда били звуки и пели целые сонмы голосов. Тетрадь вся полнится рассказами «о первом дне войны». Это один день для всех. Но это и множество разных дней.

Тот листок, что сверху в стопке Виктора, надо полагать, из синей тетради.

Киев бомбили утром в воскресенье, и, как известно, все подумали — учебная тревога. У двери утром плакала молочница: «Война!» Сима побежал в музей Западного искусства, где по воскресеньям копировали картины его товарищи. Они оформляли экспозицию музея. Это было что-то вроде клуба, объединения друзей.

Оказалось, там раздают задания художникам, срочно всем рисовать плакаты «Все на фронт!» и «Ты записался добровольцем?». Одному начальнику пришло в голову даже заказать эпическое полотно «Немецкие оккупанты на Украине в 1918 году». Сноровисто подмалевывая гуашью эту сцену, Сима на ходу думал, как же ему попасть поскорее в добровольцы. Он оставил два эскиза на одобрение комиссии, состоявшей из каких-то военных, и кинулся на улицу, где ему передалось возбуждение прохожих, заговаривавших с незнакомыми, что-то кричавших. Перед военкоматом уже роилась немаленькая толпа.

Ясно было, что не пробиться. Не следовало терять время. Лучше двинуть домой и позаклеивать, пока есть время, стекла от бомбежек.

Дойдя до Лерочки, он почему-то успокоился. Лера как раз оконной клейкой и занималась. И что-то еще по ходу дела припевала, хотя глаза были от слез опухшие. Лючия сидела на детском стульчике и глядела внимательно, молотя деревянной куклой по столу. Ничего не говорила, но глядела в упор. Понимала, что взрослые совсем на себя не похожи.

Перехватив конец бумажной полосы, Сима несколько раз сложил ее, вывернул, середина окна украсилась большим «Л» — инициал Леры и Люки — английским курсивом с завитушками. Так провели они вечер, то заливались слезами, то хохмили и хохотали, а когда закончили возню, вышли на балкон. Где-то хлопали зенитки. В небе перекрещивались прожектора. Он сказал Лерочке:

— Вот это бы была по мне военная работа. Я умею ставить свет, и на освещение, и на маскировку. А впрочем, на работу я на любую готов.

Усевшись прямо на камни балкона, он прильнул к Лере. Оказалось, что рот у нее набит шоколадом, откуда-то взялся большой кулек, и, не говоря ни слова, они поглотили все его содержимое, обнимаясь все крепче.

На следующий день пришлось все-таки в очереди постоять. В военкомат навалила уйма народу, пришедшего по повесткам, и там же толкались желающие стать добровольцами. Военком категорически отвечал всем, чтобы возвращались по местам работы и работали и не мешали ему проводить мобилизацию.

Порыв разбился, и, неудовлетворенные, художники побрели обратно к своим плакатам.

Это первая неделя была. Сима малевал новые декорации к испанскому спектаклю — да зачем сейчас он? И взвешивал, как бы сделать, чтобы попасть в добровольцы, а не проторчать всю войну, строя в городе идиотские макеты штабных зданий на тех пространствах, где их нет, и наводя на небо марафет, камуфлируя объекты.

Кому-то из товарищей пришла мысль обратиться в редакцию газеты «Вечерний Киев», к главному редактору. Побежали к тому в кабинет. Тот растерянно принял, внимательно выслушал и сказал — сделает все возможное. Через четыре дня телефоном в театр всех художников вызвали в редакцию и сказали, что могут взять их в военкоматы оформлять призывные пункты, рисовать лозунги и плакаты писать. А на фронт, имейте в виду, вам не идти, у художников броня, у работников искусства броня.

Побрели в музей. И, о радость, внизу в вестибюле запись в ополчение. Все столпились перед учетчиком, нависали над передстоящими, старались пораньше попасть. Самый долговязый парень, перевесившись через остальных, повторял свою фамилию:

— Тетерев! Тетерев!

— Да не токуй ты, — отпихнул Сима его локтем.

В этой очереди почему-то, похоже, думали, что ополчение составляет большую силу и стоит им появиться на фронте, будет выиграна вся война.

А над левым плечом у Симы вис кто-то прищуренный, остробородый. Из театра. Это явно был актер, загримированный под Мефистофеля. Что за странность, сказал себе Сима. Грим и бутафория все те, которыми я заведовал и которые рекомендовал для этой роли, но только вот такого исполнителя я в нашем театре не видал.

— Записаться в ополчение еще не означает стать солдатом, — промычал этот черт-самозванец на ухо Симе. — Не пишись в ополчение. Их же перещелкают всех до одного. Берегись двадцать восьмого числа и держись за свет.

Ровно в этот миг работу писаря, заносившего имена в ополчение, прекратили. Пришло распоряжение из райкома остановить все. Все столпились с вопросительными лицами перед столами. И вдруг в той же суматохе прибежал Котов и Симе сказал:

— Дуй опять в военкомат, там набирают на курсы быстрой инженерной подготовки, будешь заниматься разбивкой траншей и светокамуфляжем! Живо беги!

Вика рассказ этот помнил из дедовых уст, с детских времен. Кто был Мефистофель и куда провалился — осталось тайной. Только знаем, что в этот день писарь больше никого не записывал, а всех записанных постигла одна судьба, та самая, предсказанная всеведущим дьяволом.

Это уже по памяти Вика восстановил.

Интересно, что об этом дальше Сима пишет в синей тетради? Об ополченцах? Об их участи — с первой минуты военкомата до последнего рокового осколка, до заляпанной кровью канавы. Действительность, увиденная их глазами, выходила и фантастичной, и вместе с тем реальной. Как дед мог знать? Что знал? Ну, нет, естественно, стилизовал. Может, Мефистофель сгримасничал, набубнил, к чему оно потом должно было выйти? Прямо как у Бабеля: «это, товарищи, не факт, а на самом деле было»?

Виктор посидел, посопел и позвонил на стойку. Курц на месте. К сожалению, факс не пришел. Ну, вот это дает Мирей! Ополоумела она? Или что? Как работать без расписания? Необходимо дозвониться до нее и накрутить хвост.

Сонно дотащился до холодильника, вытащил пиво и арахис и, отложив ксерокопии, стал читать написанный для Бэра файл.

Годится или чего-нибудь не хватает?

Для портрета Семена — не хватает главного в его жизни. (Хотя в сборнике, который будем делать, этой части «о главном» не место.)

Для того чтобы Жалусского понять, точка отсчета — Лиора.

Постоянно в дни фронта и плена Лиора каждый день говорила с ним, подсказывала, сберегала. А после выхода из окружения, когда он прошел фильтрацию с помощью бухгалтера, — воплотилась и явилась прямо на территорию военных действий.

Во плоти, в своей чудесной плоти. И у них было сколько-то ночей. Главный миракль войны.

О явлении Леры посреди битв Сима не раз писал — как в белом платьице явление девочки у Рембрандта на многофигурном полотне «Ночной дозор».

Вот откуда он взял силы вторую часть войны прогеройствовать и на немецкой земле свои сильные дела свершить.

Лиора тоже об этом рассказывала впоследствии внуку.

Рассказы двоих взаимоналожились, составив отличное упражнение: два описания, глазами его и ее.

Подробности, как она ехала, как она приехала — никакому писанию не под силу. Это передать могли только устные формы речи милой Леры.

Виктору не стоит труда снова крутануть в голове заветную, не раз слышанную пластинку.

— Я очень быстро получила ответное письмо от него из Полтавской области. Он уже прошел проверку — благополучно, на удивление. Как ни странно, был оправдан. И он был направлен в Кировоградскую область, деревня Китаевка, на организацию подсобного хозяйства… Я еду к нему. Бросаю работу — весьма перспективную, Москву, где должна была оставаться жить, оставляю ребенка с мамой (дочка пошла уже в школу) и еду в Киев, откуда снова «теплушкой», то есть товарным вагоном, в Кировоград…

…Сижу в кювете на чемоданчике. Думаю. Решаю сидеть до утра, но дождь усиливается, спрятаться негде. Идет грузовая машина, которую я останавливаю, загородив ей дорогу… Как они меня ругали — водитель и мужчина, с ним сидящий. Чуть не сбили! Но — ничем мне помочь не могли, так как военная часть ведь засекречена, они люди случайные. Предложили мне сесть в кузов и ехать обратно в Кировоград до утра. Сажусь, что делать. Еду. Но пустые бочки так больно ударяют… И привозят меня на какой-то склад. Там не то что лечь, сесть негде. И помочь мне ничем не могут в смысле машины утром…

…И снова я пошла пешком наутро по тому же шоссе. Машин снова не было, воскресенье, но светло, утро. Иду, смотрю по сторонам. Увидела каких-то военных. Они подсказали, как идти. Да. Меня проводил боец.

Идем, он спрашивает, кто я — ППЖ (походно-полевая жена)? Я говорю — нет, жена. «Не может быть?» Не верит, но ведет… «Видите, — говорит, — дом, окно?» — «Вижу», — отвечаю. «А спину в окне? Это ваш муж». Подходим, он говорит — ждите. Сам уходит. Выходит мой муж, я вижу его лицо и — все… Теряю сознание. Наверно, ненадолго, так как прихожу в себя в каком-то кабинете, где сидит майор, а муж мой, как мальчишка, радостный. Говорит: «Это моя жена», — и тянет меня дальше.

Несколько недель счастья, за которые пришлось расплатиться. Ей — подпольным абортом с осложнениями, ему — срочной отправкой в лагерь переформировки.

Вика вдруг опомнился:

— Я же хвост собирался крутить. Звонить Мирей.

А, опять Мирей на его гневный телефон не ответила. Хлопнул крышкой. Телефон незамедлительно чирикнул вслед. Его собственный домашний номер! Вика взвился, как ошпаренный. Нашлась! Сволочная, дорогая, невредимая. А он не знает уже, что думать. Ну разве можно до такой степени пугать людей?

— Мирей?

— Увы, это всего лишь я, Наталия. Звоню от тебя.

«Всего лишь я»? Как Нати может? Но в чем-то это справедливо, если подумать. Полыхнула-то радость, что Мирей! Нет, совсем он с ума сошел. О ком же радость, а о ком не радость? Виктор? О ком убиваешься, ночей не спишь, разрази тебя? Виктор! Это же Наталия, твоя Наталия вожделенная!

— В любом случае компьютера тут нет. Ты все придумал?

— Нати, пожалуйста, не шути.

— Не до шуток.

— В первой комнате. В большой. Компьютер стоит на столе.

— А я говорю, что ничего не стоит. Вернее сказать, не валяется. У тебя бедлам, характерный для холостяков. Странно, что ты это за один вечер устроил. Так бурно чемодан укладывал? Я заходила вроде к тебе позавчера, и было, кажется, прилично, а теперь такое…

— Где ты нашла бедлам, в субботу работала Доминга, навела марафет, я не трогал.

— А, ну если это у тебя называется не трогать…

Ну ж ведь язва, и какого ей рожна, чистота и гладь в квартире. Прямо в угоду Ульриху: «Когда порядок, никто не угадает, что в этом пространстве происходило. Порядок — защита прайвеси». По Викиной квартире, когда он уезжал, как раз и невозможно было ровно ни о чем догадаться. И даже записочки и чеки, которые с холодильника ветром сдуло, и те Люба с полу подобрала.

— Ну а баульчик черный под зеркалом стоит?

— Никакого не вижу баульчика.

— Как это может быть. Я его оставил под зеркалом, когда тебе таблетку брал. И компьютер точно был на столе. Люба его еще на середину подвинула.

— Люба?

— Люба, Люба. Я ее в Мальпенсу отвозил. По ее просьбе. Она тебе ничего не сказала?

— Нет, не сказала. Да какое мое дело. Но поскольку во Франкфурт нечего везти, значит, и ехать мне во Франкфурт незачем?

— Ты бы все же приехала, Наталия.

И звучат нежные, сильные, страстные слова. Виктор даже о Лере, как он думал только что о Лере перед разговором, о Лере на фронте ей рассказывает. Душу буквально льет в трубку. И ему помогает уговаривать Наталию сама Лерочка, изящная, в туфельке с перепонкой и каблучком, в креп-жоржетовом не надеванном за войну, но и не проданном за хлеб платье, — парадная носильная вещь, которая в папиросной бумаге ждала в чемодане именно этой поездки, именно встречи с Симой.

…освободил койку, и мы с мужем остались вдвоем… После двухсполовинойлетней разлуки, неведения, страданий, голода…

Красноречие Вики. Водопады деталей. Нежность. Впечатлившись чем-то из всего этого, Наталия обещает:

— Попробую.

Что значит «попробую»? Виктор представляет себе, как Нати пробует. Кряхтит, негодует, тужится, закусывает губу, отдувает прядку ото лба — преодолевает мешающие обстоятельства.

— Если только не заболеет Марко. Хотя температура у него сейчас нормальная.

— Ты не везешь его к Джанни в Брюссель?

— Нет, это отпало. Джанни сам летит сюда.

— Вот, он приедет и останется с мальчиком, а ты прилетишь? Хотя бы на один день. Я тут читаю поразительные свидетельства. Я думаю поразительные мысли. Хочу поделиться, показать тебе.

— Хорошо, созвонимся попозже. Сейчас три, в полпятого я еду в Турин с ночевкой. Попробую договориться с Джанни, и тогда насчет вторника решим.

Что там о беспорядке она толкует все-таки, Наталия? Компьютер должен был стоять на столе в большой комнате… Мирей, что ли, переставила? И в доме насорила?

Меняет дело! Идея! Мирей, чтобы сделать мне сюрприз, упаковала и с собой унесла компьютер. Не знала, во что замотать его. Искала тару и какими-нибудь пакетами или обертками захламила дом. Так можно объяснить и исчезновение черного баульчика. Мирей знает, что черненький всегда ездит со мной. Когда я в Париж приезжал, я его у нее на полку в ванной примащивал.

Да, Мирей, безусловно, летит и везет сюда ко мне мое добро.

Она так давно о Франкфурте мечтала.

Вот номер будет, если я Наталию уломаю. Наталия приедет, рыжая кошка стремительно из шкафа выпрыгнет…

Ну и коллизия.

Вика в полуобмороке нашарил отбой телефона, ткнул, выключил, включил. Что собирался? А, отправить эсэмэс Мирей с требованием СРОЧНО дать о себе знать.

Послал, и практически в ту же минуту — о чудо! — от Мирей пришел ответ: «ОК». Без единого слова дополнительного.

Вика бросился звонить коварной дразнильщице. Напоролся на answering machine. Вне себя, Виктор наорал на автоответчик со смешанной интонацией — счастье, подъем, раздражение, ирония:

— О, Мирей, что все это значит? Я с ума схожу. Ты в порядке? Жду от тебя ростера. Куда подевалась? И зачем ты забрала мой компьютер? Сама приехать хочешь? Ну, буду рад! Только сделай все-таки любезность, предупреди. Я ведь должен знать. Почему не выходишь на связь? Я беспокоюсь. Я звоню и в Париж, и на сотовый. Ты что, злишься, Мирей? Перезвони! Я буду ждать, перезвони, слышишь, Мирей! И прекрати хулиганить, пока все это не дошло до сведения Бэра!

Не думала пропадать! Жеманничает назло Виктору! Поговорю-ка с ней, скажу: эти штучки всему нашему «Омнибусу» выйдут боком. Хочет, чтобы ее капризы дошли до Бэра? Она нужна, Мирей, в рабочем состоянии! Пусть срочно пишет контракт с болгарами. Пусть привлекает адвоката. Время не ждет. Пусть ищет нашего собственного адвоката. Почему я должен связываться с какой-то незнакомой знакомой Ульриха? Мне нужен контракт, пока эти дикие люди не исчезли с архивом! Орудие воздействия у болгар, тетради у болгар. Аванс придется платить. Хотелось бы понять, на сколько они согласятся?..

Усердно о деле думает. А через мысли лезет то самое. То, заветное. О чем в телефонном разговоре болтнул и Ульрих. Несносное, маниакальное любопытство к недочитанному. Вот начато в тетради у деда про ополченцев. Судьбу которых он только чудом не разделил… Так что там мог бы дед… в своей такой недоступной, такой желанной, отобранной у Вики тетради… в волшебной ступе толочь? Какое зелье в чудотворном котле варил?

Что, если всей возможной силой в дедову персону вмечтаться? Самостоятельно тот рассказ подвинуть с места и вперед потянуть?

…Уход на фронт — все просто: надень чего похуже и сядь в машину. Там дадут форму, а гражданскую одежу выбросят.

Ополченцы и вышли в направлении сборпункта днем. В разных костюмах, в разноцветных рубахах. Объединяли народ лишь под гребенку стриженные головы.

Ни одного обученного не было. Топали как могли. Норовили если не печатать, то хотя бы отбивать шаг левой ногой. Сбивались с ритма, и где-то слышалось обидненькое «сено-солома» и подхихикивание.

Удивительно, думал (в параллельной своей судьбе) Сима. В первый день был сплошной энтузиазм, а уже на второй день с вершины героизма человек попадает в мир практических неудобств и даже обид на идущих рядом товарищей. Даже, может быть, кажется, что самое главное — это не выглядеть таким необстрелянным, неготовым, ни в коем случае не сбиваться с ноги.

Доходят по городу, приобретающему на глазах военное лицо — мешки с песком у витрин, — до сборного пункта. В помещении бывшего перворазрядного ресторана «Ривьера», высоко над рекой, где еще накануне играла музыка и кружились пары, посредине выставлен длинный стол, как на свадьбу. По двум сторонам стола рассаживают рядками стриженых и разливают их первый на войне перловый суп по алюминиевым мискам. Стриженые явно согласны для победы давиться «шрапнелью». Бодро скребут, алюминиевые ложки стучат.

После обеда к сборному пункту подтягиваются, выкрикивая имена через проволочную изгородь, их жены. Многие жены приводят детей. И вдруг каждый ополченец делается снова — не военный. Он снова в мире семьи. Хватает руками руки, тянется к ребенку, стараясь приподнять его через ограду и почувствовать его живой вес.

Видимо, каждому примерещивается, будто все понарошку. Скажут сейчас: все отменено. Возвращайтесь по домам. Не произойдет ничего неприятного. Каждый ополченец заверяет жену, что через несколько недель он вернется с победой, и советует: «Не бери, если будешь уезжать, ничего зимнего, это кончится до осени».

Все в Советском Союзе в эти дни верят, будто существует «секрет победы» и что если в первые дни отступление, это просто стратегический ход. Все уверены: будет как в предвоенных фильмах. Поднимутся в воздух самолеты, накатит на быстроходных гусеницах самоходная техника, и от наглого врага, посмевшего ступить ногой на неприкосновенную землю, не останется и клочка. Ну, а несколько недель можно и помаяться в разлуке и перетерпеть перловую кашу и идиотскую маршировку.

«По долинам и по взгорьям», «Конница Буденного», «Щорс идет под знаменем». А куда, собственно, все идут? Зачем идут и все поют? Ужасно хочется спать.

Ополченцы шли по красивому розовому лесу. Они попали под обстрел в тот же день, еще не получив оружия.

Оружие и обмундирование роздали той половине их, которая осталась в живых. Замерла наконец марширующая толпа. Предстояло рыть. Окопы, противотанковые рвы и могилы для товарищей.

Наконец поступил первый боевой приказ. Роту перестроили в порядок и объяснили задачу: пробежать поле и закрепиться возле ольховых зарослей. Это исходный рубеж для атаки. На холме, в деревне, находился противник.

Рота была голодной. Побежали, поправляя обмотки. Эти обмотки никому не давали спокойно жить и разматывались в самые критические моменты. Пробегая по грядке с капустой, Семен (в непрожитой судьбе) выхватил лопатку и срубил кочан, разрубил и на ходу бросил куски товарищам. Теперь все бежали, хрумкая листьями.

Вдруг увидели — боец несет две буханки хлеба. Он сказал, что на опушке леса разбита во время бомбежки машина с хлебом. Быстро двинули туда, набрали полные санитарные носилки буханок, побежали вместе с ними, на ходу передавая направо и налево. Забрасывали и в отдаленные приямки, где кто-то успел окопаться. Вот уже все отделение жевало хлеб, не выпуская винтовок. А довольно скоро налетели несколько «юнкерсов» со своими непременными спутниками, «мессершмиттами» прикрытия, и положили прямым бомбометанием всех ополченцев до единого, и наевшихся, и не успевших перекусить.

Угадал ли, воссоздавая Симину повесть о неслучившемся? Вика не знает. Пробовал записать, зафиксировать, спасти на бумаге чье-то былое бытье. И еще попробует: «Как меня взяли», рассказ красноармейца-художника.

Полшестого. Эх. Дам себе, раз уж так пошло, разрешение до семи — полвосьмого в номере побыть.

…Стояли перед избой, куда вводили по три-четыре человека. В избе обыскивали и смотрели, какие документы у кого. У нас не было документов, но мы знали, что «документы» у нас на лице. Переводчик уже сказал нам, что мы командиры, поскольку у нас усы и длинные волосы.

Я решил, буду твердить, что я художник, кунстмалер. И вот дошла до меня очередь. Все это происходило в большой избе, где окно было завешено одеялом. Приказали положить вещмешки на стол, снять противогазы, стали все потрошить. Из санитарной сумки отбирать ничего не стали. Оставили в ней даже банку с медом с наклейкой от лекарства. Видимо, решили, что это лекарство. Зато отобрали кусок сахару, кусок сала, поясок и сложенный в четыре раза чистый носовой платок. Поразила мелочность. Как солдат может отбирать такие незначительные вещи у бывшего противника.

— Их кунстмалер! — прокричал я заготовленные слова.

Копавшийся в моих вещах парень поднял голову и уставился на меня. Перевел глаза на лейтенанта.

— Цайхнен портрет!

Ну, я вынул карандаш и с усилием набросал его портрет на какой-то бумажонке. Через пять минут портрет вышел и был похож. Обступившие солдаты загалдели и затопотали: «Гут, прима!» Стали подходить новые, они требовали, протягивали фото своих женщин — «фрау, цайхнен». Лейтенант вытянул из нагрудного кармана тоже фото, не то девушки, не то актрисы. У многих, я думаю, были фото популярных актрис. Слишком уж все там они были с уложенными волосами, в локонах.

Вроде бы даже, можно сказать, установился контакт. Но тут немцы решили у всех документы проконтролировать. А у меня имелась в нагрудном кармане фотография жены, где она стоит обнаженная на берегу, в капельках воды, и ветер гнет камыши над рекой.

Отбил руку немца — не сметь касаться. И вот они уже изменили тон. Загалдели: «коммунист, коммунист», решили, вероятно, что там у меня партбилет. Два немца схватили за руки, а третий вытащил парабеллум и собирался ткнуть. Вдруг лейтенантик, переводчик, с истрепанным разговорником, сунул мне под нос страницу, где было написано: «Что это такое?»

— Фрау, фрау, — только и мог выговорить.

Допрашивающий заржал и вытащил свои снимки и, перевернув их тыльной стороной вверх, пропустил через пальцы, как карточную колоду. Знаками показал сделать то же. Я повторил его движение. Меня развернули к двери и пинком сапога в зад выкинули на двор.

Вот что мог бы Семен записать — рассказ соседа по плену, по заболоченной яме. Сам, тоже художник, он попал в плен не так. Его собственный опыт рассказан в повести «Сквозь ночь», опубликованной.

…После десятидневного сидения на поле за проволокой, где накапливали пленных из числа окруженных немцами в Киевском котле, наконец всех сбили в колонну и погнали на запад по шоссе. В те десять дней никому не дали ни воды, ни пищи. Вода, правда, сочилась с неба то в виде промозглого дождя, то в виде мокрого снега…

…Кормили раз в сутки. Норма — черпак баланды. Очень важно было иметь какую-нибудь посудину. У одних были котелки, у других — кружки или консервные жестянки. Я приспособил противогазную маску. Отодрал верхнюю часть, а нижнюю, с очками и хоботом, выбросил. Получилось что-то вроде купальной шапочки, куда и наливали баланду. У кого не было и такого, подставлял пригоршни…

Это тот кусок, который Вика помнит наизусть по печатной книге. Но дальше в тетрадях пойдет, что не вошло в печатный том: о раненых в плену. Рассказ четкий, точный, физиологичный. О том, что раны без жира не заживают, поэтому любая царапина у пленного бесконечно гниет. О раненых, оказавшихся вне закона, не защищенных Женевской конвенцией, поскольку Советский Союз не подписал ее. Это та часть повести, которая не была напечатана в СССР, — не пропустила цензура. Там она, в тех тетрадях, повесть в полном виде. И ее мы будем готовить к публикации.

Виктор, нервничая, растер до крови укус. Клопы у них, что ли, во «Франкфуртере»? Конвульсивно тычет и тычет в повтор номера Мирей. Совершенно ничего. Спускается вниз. С кем-то точно встреча назначена. Пусть подходят сами, у меня расписания нет.

В жужжащем холле теперь, в восьмом часу, не пусто, как с утра. Наоборот, многолюдно.

Проплывает, развевая плотную дикарскую гриву на весь коридор, в чесучовой сутане и на семидюймовых каблуках, та самая статуя с торжественным и завораживающим индейским ликом, которая не фотомодель, а международный скаут. Виктор ее не интересует на этот раз. Поэтому она ему не отвечает на поклон. Виктор знает: есть те, с которыми она здоровается всегда, но из омнибусовской команды такой почет приличествует только Бэру. А Виктора монументальная скаутша приветствует, когда он ей для чего-нибудь конкретного нужен.

Хорошо. Занимаем позицию перед курительной. Из холла на нижний этаж идут две зеркальные лестницы, в две уборные. Рано или поздно здесь продефилирует каждый участник мирового издательского процесса. Если с кем-то назначено у Виктора, этот человек увидит его. Пожалуйста, виски с содой.

Вот дурак, не захватил ничего из номера, кроме листовок, записки для Бэра (проект) и омнибусовского каталога. Ну и что прикажете читать?

А! Вот что-то под задом. Печатное. Валялось в кресле, Вика сверху и сел. Так, журнал WWII Reenacting. Боровы в лопающихся лосинах и с прозвездью эсэсовскими зигзагами на черных кителях лапают рассевшихся медсестричек. Чистое порнокино. На заднем плане полыхает лес. Грудятся зеваки в шортах с фотоаппаратурой.

Врезочка, шрифт ретро. Два снимка, ментики-кивера, кавалерийский полк, который в шестьдесят втором году был сформирован в СССР для съемок «Войны и мира». Снимаются по сей день. Но, сказано сбоку, этот отряд и его аналоги — профессионалы. А статья посвящена самодеятельным группам. Реенактинг — хобби миддл-класса. Врезка рядом — о международной инсценировке битвы при Ватерлоо. А сама статья рассказывает о реконструкторских обществах, действующих в США (Калифорния, Орегон, Иллинойс) и в Канаде.

Журнал интересуется в первую очередь, как видно из названия, инсценировками Второй мировой. Активнее всего это в Германии, и в частности в Восточной, где еще не завяли советские цветы на клумбах у бывших оккупантских казарм. А теперь там возрождают Первую дивизию СС «Лейбштандарт» имени Адольфа Гитлера.

Им нипочем, размышлял Виктор, что эсэсовцы «Лейбштандарта» были военными преступниками. Захват Польши, операция «Барбаросса», Харьков, Курск, Греция, Балканы, Арденны — везде живодерничали. В Пьемонте, на озере Маджоре, истязали евреев и проводили акции среди мирного населения. Это от них, после садистской оргии в отеле «Меи́на», где вернувшиеся из России лейбштандартовцы стреляли по брошенным в воду людям, Джанна-Аделаида уводила еврейские семьи через приозерные заросли в сторожку отцова егеря, прятала до безлунных ночей, а потом переправляла в Швейцарию. Это лейбштандартовцы пытали и расстреляли в Орте двадцатилетнего Скорпиона, у чьей гробовой доски ждал, но, увы, не дождался Тошеньку Вика.

После войны сколько их, в сворованных лагерных робах, улепетнуло крысьей тропой! Лучше бы современные реенакторы реконструировали эти бесславные уползания в норы. Было бы поучительно.

А в журнале дивизия «Лейбштандарт» выглядит символом силы и красоты. В эсэсовскую форму разряжены англичане, американцы, итальянцы. Недавно на озере Гарда воспроизводили бои той самой дивизии с войсками Ленинградского и Волховского фронтов.

Битюги в касках (фото) шлепали по жирным спинам битюгов в пилотках. Итальянцы изящно волочили «максимы» по газону. Не пожалели локонов — остриглись. Катались в обнимку по траве, давя друг друга животами.

На Ленинградском фронте, между прочим, двадцать процентов боевого состава терялось от дистрофии. А тут трусят такие полненькие «ленинградские» ландскнехты в надраенных прахорях.

Да разве только в реконструкциях? Профанации наблюдаются сплошь и рядом. По русскому телевидению был концерт в честь юбилея войны. Девки с красными звездами на сосках, почему-то в тонированных очках и в набекрень приколотых пилотках, взвизгивали: «Нам нужна одна, одна победа…» Танец баб с ведрами и щипцами для тушения зажигалок. Эстетика та же, что и здесь. И в компьютерных играх оно. И в интернете — снимки с флешами, снимки без флешей, любительские киносъемки.

Недавно объявился новый сайт для показа фильмов знакомым и незнакомым. Называется вроде бы «Ютуб» или что-то такое «туб». Вот для этого-то нового сайта реконструкторы, наверное, и снимают.

— А, тоже реенактингом интересуетесь, — раздался над ухом голос голландца из «Гипериона». Как всегда, у него покривлена от отвращения черепашья мордочка. Ну и сноб этот, как его, Алан? Ален Сегюр. Знает толк в литературе, между прочим. Именно поэтому публикует всякую дрянь коммерческую по принципу «мы же с вами понимаем, в каком говне ловим деньги».

На этот раз уксуса в его гримасе почему-то меньше, чем обычно.

— Вот и я выпущу книжечку об этом. Или даже две. Shoot to Kill про вооружение, Dressed to Kill про обмундирование. У нацистов очень красивая была мода. А какие звучные названия! Удовольствие! Даже расцветки до чего романтично звучат: «фельдграу», «нахтблау»!

— Зачем вам это?

— А знаете, как нацизм хорошо продается? Нет, серьезно. Вот если бы сел какой-нибудь еврей и без этой интеллигентной брезгливости, знаете, а крепкой рукой, мастеровито бы написал роман от имени эсэсовца. С хорошей порцией маркиза де Сада. Вот это была бы литература. Да. Боюсь, меня опередят и такой роман вот-вот выйдет где-нибудь. И наберет же премий! А денег, денег! Читатели обожают палачей. Особенно в нацистских фуражках с высокой тульей. У вас в советские времена обожествляли какого-то штандартенфюрера.

— Но он был советский шпион.

— О, я вас умоляю! Любили за то, что эсэсовец. За форму. Видели реконструкторские сайты? На каждом сказано: мы, не подумайте, не неонацисты… Пишут, правда, ярко-белыми готическими буквами. Или крошечными, или гигантскими. На ярко-черных фонах. Так, чтоб читающего от страха укачивало. На одних сайтах «Виртуальные тактические битвы». На других указано, как записаться и участвовать в живых действиях или купить что-нибудь полезное — тренированного на людей кобеля. Расчески целлулоидные солдатские…

— Интересно — с сохранившимися гнидами?

Листаем, ничего себе ассортимент: продают нарытые из-под земли или найденные в подвалах маузеры, карабины, кортики, темляки, телеграфные и телефонные провода, котелки и котлы полевых кухонь, чернильные карандаши (единственное, чем удавалось пользоваться в окопах), многоразовые пробки, банки с вазелином (окаменелым), банки с гуталином (окаменелым), сухарные сумки, чересплечные лямки, кисеты, махорку (выдохшуюся или настоявшуюся?), все виды нарукавных повязок и бинты (интересно — использованные, гнойные?). Подшлемники, горжеты, нарукавные щиты и жетоны. Зажигалки и пепельницы из донцев снарядов. Дороги даже копии, а уж оригиналы — и вовсе большие деньги. Это индустрия, рынок. Поставщики-перекупщики управляют рынком и искателями. Те неизменно заявляют, что с детским совочком неожиданно наткнулись на случайный клад. Потом оказывается, что производился раскоп глубиной метра полтора. Это значит — использовали георадар. То есть, как правило, работала криминальная цепочка. В консультантах квалифицированные историки, архивисты. Получают зарплаты и бонусы. Карты старые ищут.

И шуруют повсюду — и на богатых и знаменитых полях, таких как Невский пятачок, или Погостье под Ленинградом, или Мясной Бор, и на редких, тайных площадках. Не исключено, что уже перелопатили и грунт в подвале сто шестой школы на улице Артема в Киеве, где был склад вещей, отобранных у евреев Бабьего Яра. Не исключено, что на eBay давно со свистом ушел откопанный арифмометр «Феликс» моего покойного прадеда.

— Вот, глядите, вчера вышел этот репортаж. — Поразительно, у апатичного голландца в голосе подъем, энергия! — В окрестностях Гамбурга в Нойенгамме размещался концлагерь. Крематорий отреставрировали для экскурсий. Но часть этого лагеря с самой войны продолжала действовать. В смысле, там тюрьма была, и, естественно, никто туда не мог попасть. А теперь тюрьму закрыли под давлением общественности. Судя по документам, как раз там были склады имущества и вещеблок. Сколько же нашлось в наши времена охотников погулять по канализационным отсекам с металлоискателем! Для «Гипериона», для нашей серии о материальной культуре, мы уже закрепили репортажи, эксклюзив, копирайт.

— Да. В России тоже «черные копатели» ищут вещи бойцов, гильзы, нестреляные патроны. Находят и кости, но это их не интересует. Кости не по их ведомству. Для того есть отряды идеалистов-поисковиков. Они хоронят останки. И они-то не называют кости «костями». «Кости в супе, а это останки!» Так они выражаются.

— Да какие же останки, с войны прошло шестьдесят лет?

— Не представляете, сколько не похоронено.

— Немцев, вероятно?

— Наоборот. Советских. У немцев за армией шли похоронные бригады. Они хоронили своих, отдавали последние почести, укладывали на могилы пластиковые венки и вешали каски или красные нарукавные повязки с белым кругом и свастикой. А раздутые трупы красноармейцев оставались валяться в неразминированных болотах, по ельникам и березнякам…

У голландца где-то сгорала встреча, и он, не выслушав, рванул туда, попросив, если можно, держать его в курсе.

Виктор остался додумывать.

«Гиперион» работает прагматично. Учитывает, что у «черных копателей» есть сегмент рынка. Они копают, чтобы пухли от экспонатов частные коллекции и чтобы позировали для фото, похохатывая, коллекционеры в военных нашлепках. С брюхами своими нажранными, с мордами непристойными, те позируют. Сфотографируешься сто раз, из сотни твоих фоток скомпонуют слайд-галерею, подложат звукоряд, шум канонады и клацанье затворов, сдавленные вопли великого барда. Можно публиковать.

Соседство с настоящими военными документами для этой туфты гибельно. Люди из прошлого и голову держали по-другому, и смотрели иначе. Мускулы лица напрягали иначе. У них не такая кожа. Это относится и к профессиональному кино. Мясные актерские лица в военных постановках — нонсенс. На настоящих военных снимках — особое внутреннее вглядывание, фатализм, сероликость и худоба, блеск в глазах и тоска в душе.

Все, что в лицах массовки «Пепла и алмаза».

Все, что протыкает душу, как проткнет брюшное сало самодовольного коллекционера тот красующийся на обложке журнала тесак, когда его сдернет со стены рука ночного грабителя.

В чем главный смак для реконструкторов? Зачем итальянцы разыгрывают на Гарде Синявинские высоты?

— Синявинское сражение, Вика, это или преступление, или глупость, и в любом случае военная неудача. В Синявине в сорок втором сходились, но не сошлись Ленинградский с Волховским фронты, между ними осталось расстояние в шестнадцать километров, и было там по распоряжению Ставки угроблено двести тысяч человек с нашей стороны, в то время как немцы потеряли убитыми двенадцать тысяч.

Ульрих редко говорил на эти темы, с ним это случалось в основном после побывок у старых друзей, где хохотали сразу вшестером, бурчали, вспоминали, лили слезы… Приходя, он и Вике излагал что-то вроде резюме. В молодые годы Виктор сразу отключался, а с возрастом приучился вслушиваться.

— А зачем Ставка так распорядилась?

— Ну, у них была, конечно, практическая цель. Считалось, что необходимо продублировать «Дорогу жизни». «Дорогу смерти», как на самом деле звали ее. Приказ Ставки преследовал и символическую цель — прорвать блокаду. И стратегическую — оттянуть силы гитлеровцев от Сталинграда и Кавказа. «На Неве поможем Волге!» Потом стали говорить, будто русские на Синявинских перемалывали немцев. Вика, ты сам посмотри с цифрами. Наоборот! Немцы на Синявинских перемалывали русских. Хотя, конечно, тратились немецкие боеприпасы и силы. Вот вся игра. Выматывать вражеские силы и боеприпасы. Вызывая на себя огонь. Орельен Давю говорил на днях… Что-то по этой операции запросил в России, ему ответили: документы в Генштабе засекречены уже шестьдесят лет, и в Центральный архив Министерства обороны их передавать не собираются.

С Ульрихом посмотрели, кстати, по телевизору какой-то постановочный фильм и пришли к выводу, что новая публика, вероятно, просто не может воспринимать настоящую военную хронику.

Привыкли к лубочной войнушке. К компьютерной игре.

— Знаешь, Ульрих, сделали новый минифиг «Лего», я видел рекламку. Иисус Христос распятый!

— Минифиг? Это что?

Журнал еще в руках. Он развернут на абзаце про атрибутику. В частности, про погоны. Что-то о погонах у деда… На одной из верхних страниц, полученных от болгар.

Перешел к своим через линию фронта после двух лет плена-оккупации и замер, разглядывая обмундирование. Погоны. К тому же огромные. Исчезли треугольные нашивки, ромбы на углах воротника и звезды на локтях, от которых военная тужурка смахивала на наряд циркового униформиста. Вышел из окружения — мамочки, это свои вокруг? Или, как на старых картинках, белогвардейцы?

Вика встряхнулся, растопырил на кресле журнал — покрыл насиженное место — и снова на стойку к Курцу. Молниеносно назад. Ни с чем. От Мирей, невзирая на ее эсэмэс, факса не приходило. Не приходит факс. Вот, уже восемь вечера, но как не было расписания, так и нет расписания. А на завтра назначено у Виктора семнадцать встреч. Одни во «Франкфуртер Хофе», другие в «Хессишере».

Куда и когда ходить, кого искать? Пообсуждать с Ульрихом? Может, и даст совет. Только, ох, как буду объяснять? Интрижечка с Мирей, помешательство на Наталии. Он мне как подростку нотации читать начнет. Нет, повременим с оповещением Ульриха.

А что, если… нет, а правда… задействовать Нати? Пусть из редакции позвонит в миланский отдел полицейской хроники и, как минимум, несчастные случаи исключит. Ну, не знаю, «скорые помощи» и дорожно-транспортные аварии.

Вот и Нати на проводе. Уже в Турине, в редакции. Работать будет всю ночь. Она сегодня «свежая голова». Но только, знаешь, Виктор, скорее всего, завтра не получится повидаться, потому что Люба-домработница пригласила. Не Люба даже, а ее ухажер Николай. Оказывается, завтра будут проводить тайные соревнования по метанию ножей и боевых топоров. Очень редкий материал — подпольные ножевые бои. Развлечения нелегальных иммигрантов. Конечно, еще вопрос, кто останется с Марко. Джанни срочно вызвали на конференцию в Черноббио.

— Боже мой, Наталия, ну можно ли такое делать со мной! Я надеялся… И до сих пор надеюсь. Не знаю уж, какими словами тебя зазывать.

— Если мне нож в голову не вмажут, я в среду утром смогу сесть в самолет.

— Эге. Угу. Опять, значит, с прицелом на сияющее послезавтра. Точно как при советской власти. Кстати, я все забываю спросить. Что там с нашими праймериз?

— Почти пять миллионов явка, больше трех миллионов за Проди. Милостив бог, весной побьет Берлуску.

— А! Ну слава небесам. Значит, ходил не зря… Ценой потери аперитива. Досадно мы тогда разминулись. Кстати, представь себе, эта моя француженка-секретарша теперь пропала. Обещала выслать расписание, нет ничего. Не отвечает на телефоны.

— Та кудрявая, что несла ерунду про моего мужа?

— Брось думать об этой истории, Наталия.

— А она всегда путает, секретарша Мирей?

— Вообще не путала раньше ничего…

Говорить ли: «Она, полагаю, разволновалась из-за тебя»? Нет уже сил соображать, что на пользу, а что во вред.

Сказал.

Наталия только хмыкнула. Виктору кажется, что в последние дня два-три она вообще меньше смотрит на компьютер во время телефонных бесед. И писем параллельных не пишет? Может, конечно, и пишет. Но о пропаже Мирей все поняла. Обещала сбегать на этаж к хроникерам и по базам данных пробить запрос.

— Высылай мне фото секретарши, — добавила она. — Факсом. И диктуй сюда ее телефон. А про приезд, ну да, давай мы завтра решим окончательно. Пока что условно ставим на среду.

Виктор запрыгал, да, в среду, в среду, жду с нетерпением.

В голове уже такой винегрет, что про Бэра сообразил потом.

Разложив на кресле кровожадный журнал и омнибусовский каталог (чтобы видели — не просто занято, а очень серьезно занято!), Вика бросил неохраняемый насест и опять смотался на ресепшн к Курцу. Распечатки нет. Но лежит для него телефонограмма от немецкой скаутши.

«Звонила Ребека Ренке, не прозвонилась к Виктору, просит прощения, припоздняется на полчаса в „Оскар“, будет в двадцать сорок пять. Надеется успеть».

Удача! Прояснилось, с кем и где Виктор ужинает сегодня.

У, хорош бы он был, если б намылился сегодня в «Оскар», с Наталией, дурак.

Совсем мозги потерял в последние месяцы, олух нежный…

Оставил Курцу, чтоб отсканировать и послать в Турин в офис «Стампы», паспортную фотку Мирей. Трещинки свидетельствовали, что снимок немало потаскали в бумажнике. Поколебался, не слишком ли интимно выглядит затертый портрет. Да, интимно, но что делать. Поблагодарил Курца, записал ему электронный адрес Наталии.

Может, Виктору самому срочно вылетать в Милан?

Не успел закончить мысль — вот и Ребека на подходе, высокая, очкастая, в расписанном яркими красками по светлому репсу пальтеце. Красота. И разумная женщина, и одета замечательно — поглядишь, просто тихая радость на душе.

Встрепанный Виктор напоминает себе: для начала — треп! Расслабленность! Рассаживаются, обсуждают меню. Заказывать копченых угрей? Виктор к упоминанию об угрях выдавливает из себя итальянскую байку. Сколько раз выручали его кулинарные курьезы. Грешным делом думал — не сложить ли из них книжонку. И не назвать ли «Почему итальянцы так зациклены на еде». Может, с Наталией в четыре руки напишем? Подумаю. Расскажу-ка Ребеке, как перед Рождеством в Милане до совсем недавнего времени продавали на базаре мотками угрей. Да, естественно, живыми. Домохозяйки оставляли их на балконах на холоде. Угри норовили размотаться. Нередки были охоты за ползунами по всему дому…

Ребека, отсмеявшись, сказала: в пандан к садизму кулинаров… Тут есть чеченские рассказы очередные, ужасно страшные, не желаете? На первой же странице выбегает свинья на шоссе. «Ее догнали, переехали вездеходом, с переломанными ногами положили в машину, и вечером было мясо в котле…» Понимаете жанр. А дальше там значительно красочнее. Схватка за труп собаки. Вам интересно?

— Э-э, по описанию не сильно. Но и отказываться не могу. Конечно, глянем чеченский текст. Присылайте по почте файл, обещаю обратить внимание… ой! Какое присылайте, — тут же перебивает сам себя Виктор, — я же без компьютера. Придется вам, Ребека, дать мне бумажную распечатку.

Виктор ковыряет вилкой нечто несусветное под названием «борщ». Ребека пьет бульончик из чашки. Не отвлекается на разносолы. Ей интереснее говорить. Любимые разговоры Ребеки — о Москве. Она часто бывает там. Виктор и про Москву что-то старается сказать, и (а может, это влияние Наталии?) про занимательную кулинарию.

— Вчера читал в журнале «Деньги» о московских тематических ресторанах. Не знают уж чего отчебучить. И ужины на борту вертолета в «Экспедиции». И обеды с гаданьем «таро» в индийском ресторане «Гоа». В «Узбекистане», жуя манты, ставишь на петухов. В центре зала петушиные бои до смертельного исхода…

— О смертельном исходе, — вступает Ребека. Она, оказывается, и по этой теме имеет что ответить. — Я сама видела недавно, ужас, как в «Бенихане» живого краба режут прямо перед клиентом на ломти. В каком-то, не помню, в китайском по залу ходят коровы, цесарки, утки мандаринки, о них обратиться бы в защиту животных, что они могут заболеть и даже умереть от табачного дыма.

— По «Шинку» в середине девяностых гуляла корова. Интересно, чем пахло у нее молоко — тютюном или горилкой.

Ребека лучше Виктора знает русские рестораны и Россию. Она наезжает в Москву три или четыре раза в год. Столь богатый русский язык, правильный, чуточку деревянный, есть только у гэдээровцев. Только у «осси». Которые учились в советские времена в Пскове, в Воронеже. Теперь все это у них принято скрывать. Но не от Виктора же скрывать все-таки! Он сам типичный осси, всем оссям осси.

С ними легко говорить. Бывшие гэдээровцы понимают эзопов язык, риторику умолчаний, недоговоренностей. Они, как и русские, подкожной памятью помнят, как о многих вещах вроде не «запрещено было знать», но «нельзя было упоминать». В СССР не допускались упоминания о тех, кто сгублен в двадцатые — пятидесятые годы. Даже если было признано — сгублен безвинно. Но пишущие понимали, что не ляпнешь: «незаконно репрессирован» или «уничтожен». Ну, ляпнешь, если ты диссидент. А в официальной печати — ни-ни. Время от времени этикет менялся. В начале шестидесятых можно было еще: «стал жертвой нарушений социалистической законности». А уже с конца шестидесятых и до самого конца Советской власти приходилось просто обрывать рассказ, оставляя во мраке вопрос: куда же вдруг делся герой — утерялся в тумане, в ночи?

— А у нас вообще этих людей не упоминали, — сказала Ребека.

— Вот, Ребека, я хотел давно спросить. О вашем самиздате. Как выглядел ваш самиздат?

— Преимущественно тамиздат. Криминалом были все книги, изданные в той Германии. Что печаталось в Западной Германии, не продавалось в Восточной. Даже классика — нет. Даже переводные с английского или французского. Немецкий язык, конечно, и там и тут. Однако после раздела страны главный вопрос для любой публикации был: это капиталистический извод или социалистический? О каждом тексте, написанном по-немецки, вставал вопрос: он по-немецки, но по-каковски по-немецки? Вот, например, в ФРГ выходили книги мировых звезд, таких как Габриэль Гарсия Маркес. Виктор, представляете ли вы, что у нас, в ГДР, Маркес был запрещен. Его книги продавались только в ФРГ. Капиталистические издания к нам не знали дороги…

Оба опять жуют что-то без внимания. Вино пьет, похоже, только Виктор. У Ребеки нетронутый бокал. На столе фуа-гра и пюре из картофеля и такого количества взбитых сливок, что еда немилосердно щекочет горло.

— Опять о кулинарном аспекте. Куда деваться, если сегодня вокруг кухни целая книжная индустрия. У меня есть, так сказать, кулинарный нуар.

— О вегетарианских вкусах Гитлера? Это та самая…

— Да нет, кое-что позакидонистей.

Да уж, ее русский — это и впрямь русский. Даже слишком.

Оказывается, есть новонайденные воспоминания повара немецкого генерального штаба.

— Чувствую, надо брать для «Омнибуса» опцион на эту рукопись.

— Думаю, да. Посмотрите кусочек, поймете жанр.

20 апреля сорок четвертого, в день рождения фюрера: подавали отступающим немцам знаменитое блюдо «Силезское царствие небесное». Нежные клецки из дрожжевого теста, с припущенными сливами и фруктовым салатом и тонкими ломтиками копченого мяса. Лозунг на этом празднике (пили много!): «Наслаждайся войной, мир будет ужасен».

Много такого в последнее время выныривает. Старые люди писали, но по разным причинам так и не донесли свои писания до издательств. А теперь перемерли, семьи избавляются от бумаг.

— Вот и я подумал. В пандан к этому могу предложить памятку советского пищевого наркома, Микояна, писанную в мае сорок пятого, о тяжелом продовольственном положении в Германии. Он там технично указывает, как разделывать дохлых лошадей, оставляя лишь головы, ребра да хвосты.

— Это тот самый Микоян, вдохновитель бессмертной книги о вкусной и здоровой пище? Вам, Виктор, это отвратительно, понимаю. Мне тоже. Не будем говорить о рукописи генштабовского повара. Мне предлагали еще, как вы и спрашивали, «Кухню Гитлера» вегетарианскую. Я ее и в руки брать-то отказалась. Правильно?

— Разумеется, Ребека. Я уже о «Кухне Гитлера» слышал от двоих скаутов. И я ее не желаю видеть. Нет, а повара, наоборот, берем! Куда деваться, работа есть работа. Берем и разработаем эту историю как следует. Отпечатайте мне и на него, пожалуйста, досье.

— А у вас что нового?

— Покажу каталог. А где он? Куда подевался? Я его на кресле в фойе оставил, дурья голова. Ну хорошо, придется на пальцах объяснять. Пока послушаю, что у вас еще было заготовлено.

— Еще записки сотрудника Штази…

— Ну, уж это, мягко говоря, не раритет…

Они с усмешкой вспомнили, как после краха СССР и ГДР во все агентства мира сыпались горы подобных документов. В результате люстраций и гласности тайное становилось явным. Об осведомителях, шпионах. Разоблачения. «Омнибус» тогда работал в пять расчетных сил. Сортировать архивные сенсации и отбраковывать те, из-за которых не стоит кого-то морально клеймить, потому что сексотовская тема — обоюдоострое оружие. Архивщик становился и омбудсменом, и судьей, и прокурором, и шерлокхолмсом в едином облике.

— Ну, вы помните дневник, из которого узнали, что главный герой венгерского восстания — Имре Надь — хотя и погиб от советских палачей, но служил осведомителем и был штатным работником НКВД с двадцатых годов под кличкой «Володя». И выдал Варгу, Ноймана, Габора, Фаркаша…

— Да. Публиковалось в «Источнике», в девяносто третьем, в номере первом.

Есть новости действительно интересные. В «Зуркампе», говорит Ребека, готовится к выходу книга-сценарий. Называться будет «Жизнь других», Das Leben der Anderen. И книга и фильм появятся в марте. Там отлично показано, как все, буквально все в стране было просвечено, пронюхано секретными службами. Доносили почти все. Доносили на собственную семью.

— В основном все заняты Штази, это естественно. Материалы по Штази совсем недавно вошли в оборот. Тема свежа. Но не хотелось бы, чтоб Aufarbeitung der Vergangenheit, «переработка прошлого», к одной коммунистической диктатуре сводилась. Не терять внимания к диктатуре наци. И к тому, что ее сменило. Ее ведь не в минуту изжили… «Наслаждайся войной, мир будет ужасен». Исследовать, как устаивался ужасный мирный мир. Зализывание ран, заживление язв.

Виктор слушает — какое совпадение с направлением его мыслей. Дальше… дальше обмирает, и у него плывет в глазах. Надо же, не думал совсем об этом… А ведь именно Ребека и есть тот человек, с которым он может поговорить об архиве, о предложении болгар! О Дрездене!

Читала она книгу Жалусского «Семь ночей»?

— Да, конечно, читала. В ранней молодости, на русском. Существовал и плоховатый немецкий перевод. Но я по-русски практиковалась. Это ваш дед, я в курсе, вы говорили. Совсем недавно брала эту книгу для работы. Для каталога Дрезденской галереи.

— Как, вы работали над каталогом Дрезденской?

— Конечно. Делала эдитинг. И я пишу там в примечании к «Семи ночам», что в книге не очень много фактов. Хотя и чувствуется, что автор знал факты в гораздо большем объеме. Наши исследователи имеют претензии. Я предлагаю обоснование…

— Какое?

— Что касается умолчаний о знаменитых «Грюнес Гевёльбе», о «Купферштихкабинет» и прочих коллекциях — умолчания понятны. Судьба коллекций документировалась секретным порядком. Как многие другие темы. Оккупировав Германию, победители получили многие нацистские разработки и повели их дальше. Были очень интересные манипуляции с золотыми и платиновыми запасами, с «тяжелой водой», секретными научными исследованиями, с подземными заводами. Все эти операции, включая и дрезденские дела, проходили и в СССР и в Германии под грифом «сверхсекретно». А Дрезден… Учитывая, что на самом деле эти штольни… Вы понимаете?

— Ребека, к сожалению, не вполне понимаю.

— Как? Штольни в Рудных горах. Вы не знаете, что такое Рудные горы? Не читали Карлша и Земана «Урановые тайны»? Ну, помните «Висмут»?

— Да, «Висмут» помню. В Саксонии секретное советско-немецкое предприятие. Ну да, уран.

— Видите, в Саксонии. Вы не задумывались? Это же они и есть, урановые копи. Те самые, где гитлеровцы добывали сырье для «сверхоружия». Американцы и англичане не заинтересовались этими рудниками: залежи в Саксонии бедные, у них в Бельгийском Конго гораздо богаче. А СССР там устроило нечто вроде новой Колымы. Трудом военнопленных и заключенных. Многие гибли в забоях. В первые годы туда погнали бывших нацистов. А также полуподневольных рабочих, бежавших оттуда десятками. До того, в конце войны, те самые отработанные штольни употребили под коллекции искусства. Прятали и в замках и в подвалах. Но в штольнях же секретнее. И сохраннее от бомбежек… По крайней мере, у меня эта гипотеза. Официально не подтвержденная. Но я сама из Карл-Маркс-Штадта. У нас шептались об этом, много версий я слышала, догадок. В эти шурфы кто-то лезет. Ищут еврейское серебро из Кенигсберга. Что-то возле Дойчнойдорфа… Говорят, на стенах выбиты какие-то эсэсовские руны. Вот туда везли картины. В металлические ящики — и туда, в пряничные домики, там еще во время войны работали французские пленные. А многие штольни заливались водой. Кто найдет…

— Вода, увы, просачивалась и в ящики.

— Ну да, я только что вмонтировала фото Тициана «Динарий кесаря» до реставрации, получено из музейного фонда.

— Бедный «Динарий». Вся краска вспучилась. Жалусский его тогда заснял, у нас дома этот снимок был, дед показывал. Я думал, зачем водой заливали?

— Это санация, рекультивация. Закачивали воду, нейтрализовать радоновые выхлопы, которые породами в отвалах выделяются. А вообще там экологические проблемы — без конца. Кислотные растворы. Радиоактивные шлаки. Озера-отстойники. Отработанная вода. Это и до сих пор. Поезжайте к озеру Цвирцшен. Везде таблички «Осторожно, радиация!».

— Много раковых заболеваний?

— Конечно, много. Те, кто получил не очень большую дозу, болеют через годы. А так вообще самое типичное — это силикоз. Но у многих, кто там работал, лет через десять — двадцать открывался скоротечный рак: лейкемия или рак мозга. Процент заболевающих в этой части Саксонии выше, чем среди выживших в Хиросиме и Нагасаки.

— Боже мой, Ребека. Дед мой тоже сгорел от рака крови, ему не было и шестидесяти. Кто знает, с чего это взялось. Он в той воде бултыхался. В штреках копошился дни и ночи, картины искал.

— Виктор, кто может сказать, что на самом деле было и от того ли болезнь. Он же недолго там пробыл. И была ли шахта урановой? «Сикстинская мадонна» больше года в ней прожила, однако ничего, гуляет по облакам в полном здравии.

Очень интересно. Но ближе к делу, к болгарскому архиву. Виктор спрашивает, можно ли ему получить этот каталог Дрезденки.

— Конечно. А скоро будет выходить и каталог «Грюнес Гевёльбе», но его делаю не я. Его делает одна моя коллега. «Грюнес Гевёльбе» отреставрировали и уже вот-вот откроют. Ну и готовится печатная продукция.

Ребека тут же звонит по сотовому этой подруге. Ты дома? Можешь нам искалкой в компьютере поглядеть? Как? Фамилия Жалусского в ранних документах упомянута, а дальше о нем ничего не говорят? Вот вам, Виктор. Что, Луиза? Виктор, Луиза об этом как раз примечание пишет, что в начале пятидесятых советская сторона прислала в Дрезден здорово отредактированный список участников спасения.

— Чисто арийский, предполагаю, списочек.

— Да, — говорит Ребека, — можете себе представить, начало пятидесятых. Государственный антисемитизм в СССР. Кстати, Виктор, я хочу задать вам наивный вопрос. Но кого мне еще спросить. Неужели после того, что сотворили с евреями мы, немцы, и после того, как глубоко и решительно мы, немцы, раскаялись в преступлениях, — была нужда воспроизводить ту атмосферу, которая царила у нас? Антисемитскую истерию?

Что ей ответить? Антисемитизм — необъятная тема. Куда нам за нее браться сейчас. Хотя вдруг — смешной взбрык — момент из детства. Как Вика сам развел антисемитскую истерию. А было это так. Все в доме посходили с ума. Шептались: Синай, Иордан, Дженин-Наблусские сражения. Беспрерывно был включен радиоприемник. Всю неделю взрослые не отходили от радио. В буфете таяла горка сменных батарей. Шел июнь последнего их киевского, шестьдесят седьмого года. Мама возмущенно задрала скатерть: ах, он, оказывается, снова под столом!

— Гоните! Гоните! А я буду антисимит! — выпаливает из-под стола Вика. — Сима перочинный ножик обещал купить в «Спорттоварах», а не идет! Сам все слушает про войну, про антисимитов слушает! А мне в «Спорттовары»! А дед не идет. Тогда я буду против Симы, то есть антисимит!

— Ну, Ребека, это «детские вопросики». Знаете выражение? Но попробую… Сразу после войны, конечно, мнилось: после Освенцима, после Гитлера повторения не сможет быть. Оказалось — еще как сможет. И погромы в Польше. И в Киеве в сорок шестом. А в сорок девятом одну знакомую чуть не посадили за цитату из Сталина: «Антисемитизм, как крайняя форма расового шовинизма, является наиболее опасным пережитком каннибализма… Антисемитизм приводит трудящихся в джунгли. Коммунисты — последовательные и заклятые враги антисемитизма».

— Это Шталин сказал?

— Да. Как вы выражаетесь, Шталин. Собственным ртом в тридцать шестом году. А после войны Сталин использовал антисемитизм для укрепления курса на реставрацию монархии. Наряду с православием, возвращением погон и введением ритуалов, имитирующих церковные. Предполагалось переместить черту оседлости в Биробиджан.

— Интересно, до какой степени это понимали евреи.

— А они, то есть мы, готовы ко всему. И на расстрел шли, кажется, не ища объяснений, не спрашивая причину.

— Да… Сколько раз мы слышали вопрос: «Почему евреи шли на бойню как бараны?»

— Так это же после какой подготовки! В Германии, знаете лучше меня, евреев низвели до уровня насекомых. «Евреям запрещается ходить по тротуарам». «Еврею запрещается иметь канарейку». И ваши родители при встрече с евреем испытывали брезгливость, даже не будучи антисемитами. Общественное сознание моделировали так, чтобы еврей стал всем и каждому отвратителен. Чтоб его право на жизнь становилось сомнительно даже и для него самого.

— Знали бы, до чего трудно жить нам, потомкам, немцам: целой жизнью пытаешься искупить. Да зачем моя жизнь… В сравнении с теми жизнями…

— Ребека, только ли немцы? А прочие нации? А Америка? Помните воспоминания Голды Меир о конференции в Эвиане? Она сидела в роскошном зале и слушала, как делегаты тридцати двух стран поочередно объясняли, что они хотели бы принять еврейских беженцев, но что, к несчастью, не могут. Как будто не понимали, что «квоты» — живые люди, которым предстоит оказаться в концлагерях.

— Но человечество еще не знало…

— …что евреев ждали не лагеря, а печи.

— Рузвельт хотел открыть двери беженцам. Но Дженкинс обвинил президента of going on a visionary excursion into the warm fields of altruism.

— Ребека, у нас есть в новых поступлениях. Тоже в тему. Вот сэмплер с синопсисом.

25 апреля 1943 года. Пасхальное воскренье. На Бермудах прошла встреча на государственном уровне. Кругом цвела сирень. Договорились. Конференция, посвященная судьбе евреев Европы, решила не решать ничего… Не будет ни воззвания к Гитлеру, ни предложения нейтральным странам выступить посредниками, ни предложения обменивать немцев, захваченных в плен, на евреев… Через несколько дней — седьмого мая — немцы потопили в крови Варшавское гетто. Пятнадцатого мая один из руководителей Всемирной еврейской организации Шмуэль Цигельбойм покончил с собой в Лондоне, оставив письмо: «Ответственность за уничтожение польских евреев лежит на правительствах союзных государств, которые не предприняли ничего, чтобы предотвратить это преступление».

— Возьмите несколько сэмплеров для показа вашим издателям. И еще, вот бумаги по той теме, что мы обсуждали в прошлый раз, по «Субботней радости».

— Oyneg Shabes.

— Да. Я на связи с Самуэлем Кассовым, на днях смотрел документы. Вот фото этих железных бидонов от молока, в которых закопали бумаги. Все, что он собрал по группе Эмануэля Рингельблюма. И сами тексты: «Я пишу свою последнюю волю, всех хватают, увозят. Это конец гетто. Связанных с работой людей остается трое — Лихтенштейн, Гжевач и я. Мы должны торопиться хоронить ящики, у нас остались считаные часы».

— Рингельблюм! У меня с прошлого года он из головы не выходит. Я все думаю: его вывели из гетто, он мог бы спастись. Но он вернулся в гетто, добавлял все новые и новые поденные записи, памятки погибших, документы об убийствах…

— Вот, о вопросе — евреи бездействовали? Я считаю, не бездействовали. Сражались. Доступным способом. Пиша. Даже детям было сказано записывать, что с ними было. Чернил не было — разводили копоть. Бумаги не было — обдирали обои. Последними силами старались слово спасать, когда у людей уже не осталось надежды. Слову единственному и привелось спастись.

— Это стыдно, напыщенно звучит, но и мы делаем то же самое, мы, архивщики. Тоже ищем, публикуем, пишем комментарии, датируем, привязываем к месту, контекстуализируем.

— Кстати о зарытых бидонах. О третьей канистре. Которую еще не нашли. Я думаю иногда, вот бы ее суметь выкопать — чего еще я хотел бы от жизни? Вроде того самого подвига, о котором стучит пепел в сердце. Извините, Ребека, рассусолился, расчувствовался. А может, чересчур много выпил.

— Что такое рассусолился?

— О, это я уж слишком с вами по-русски заговорил. Есть, оказывается, хоть одно слово, которое вы не знаете. «Рассусолился» значит… Э, не могу перевести ни на один язык! Хороший вопрос! Да есть ли вообще в русском это слово? Или я его только что при вас выдумал?

— Ладно, сама догадалась. Вы не поверите, Виктор, но я как раз знаю кое-что о третьей канистре. Ее выкапывают именно сейчас. На территории китайского посольства в Варшаве. Искатели получили разрешение. Но только на периферийный участок. Китайцы не пускают копать в центральную зону посольства. Так что не знаю, доберутся ли до нее.

Да. Но есть у Виктора и своя «третья канистра», своя задача. Теперь можно спросить Ребеку о краеугольном.

— Хочу с вами посоветоваться, Ребека. Вы знаете, Жалусский — мой дед. Я сегодня получил на опцион его дневники и фронтовые тетради, найденные в Болгарии после примерно такого же захоранивания, как те, ну, как канистры. Смотрите, фотография: рукописи, спрятанные в половицах.

— Ох. У меня мурашки прямо. Ничего себе история. Плюс еще в ней рабочее и личное перекрещиваются. А помните… в таких половицах Бруно Шульц спрятал роман «Мессия», так и не нашли.

— Но эти болгары путают, видать, моего деда с Шульцем. Они хотят сто двадцать тысяч долларов за шесть тетрадей и за коробку непонятных бумаг.

— Что? Сто двадцать тысяч? Нереалистично. Если бы это была гиперсенсация… Конечно, тема Monuments Men сейчас начала входить в моду. Знаете книгу Керстин Хольм на тему трофейного «перемещенного» искусства?

— Как? Хольм? Есть у вас карандаш? Спасибо, посмотрю, как только доеду до Милана.

По словам Ребеки, в текущем году предлагаются несколько книг на тему об исчезновении предметов искусства из музеев и частных коллекций. О сотрудничестве гадов с гадами сразу после войны. О том, как при пособничестве третьих стран и Ватикана (тогда работал целый интернационал воров и сбытчиков краденого) преступникам удавалось распоряжаться наворованным имуществом, залогом спасения их подлых жизней.

— Но все же отбить такой аванс… В то же время нельзя забывать, что за архивами порой гоняются и наворовавшие, и их потомки — уничтожают. Это тоже серьезная мотивация.

— А что… Этим, может быть, можно объяснить…

— Что объяснить? Кстати, что у этих болгар на руках, известно хоть?

— Они сказали, меморандум, и я надеюсь — посвященный Дрездену. Хотелось бы найти там хронологическую справку поисков по дням и часам. Эта справка существовала, на нее дед ссылается, но мы на руках не имеем. И еще я ищу легенду к немой карте. Сама карта у меня есть. Но нет объяснения некоторых условных знаков. Карту эту дед получил от смотрительницы «Альбертинума»…

— Как, от Георги Ранкинг?! — вскрикивает Ребека. — Так ведь, Виктор, в архиве Дрезденки буквально только что, ну вот буквально на прошлой неделе я держала в руках ее рукописные воспоминания! О днях, когда появились русские и стали вытаскивать из тайников статуи и картины!

— Как! Не может быть! Это же то, что я разыскиваю! Вот видите: я написал для профессора Бэра, глядите! «Найти переписку или памятные записи Георги Ранкинг». Это та женщина, которую вспоминал дед. О ней писал дед. В докладной записке. В Германии. И еще в одном документе… В книге. Без конца и начала… Вложил дед в книгу… Вечер у Георги в доме. Позавчера вечером. Остальное можно только дофантазировать. А вот что она передала ему немую карту — это да, это дед. Извините, ох, Ребека, что я так мельтешу. И они были неравнодушны, я почти уверен, что-то было, и на это намекал Плетнёв в разговоре. Который непонятно как попал в руки ко мне как раз вчера…

— Не волнуйтесь, Виктор, все, что вы ищете, в пределах доступности, — говорит Ребека. — День-другой, вы будете иметь воспоминания Ранкинг. И еще я отсканирую для вас фотографии. Там их две или три. Георга была очень высокая, тонкая. Впрочем, все они тогда были тонкие, неоткуда было толстым взяться в Дрездене в сорок пятом. У Георги погибла в пожаре семья.

— Интересно, сказал ли он ей, что родители расстреляны немцами.

— Немцами или украинцами, — тихо поправляет его Ребека.

Правильно. Не надо дополнительно сыпать соль ей на раны.

— Мемуары эти, кстати, частью опубликованы, — продолжает Ребека, — в шестьдесят третьем, в Weltkunst. Вместе с воспоминаниями директора библиотеки. Хотя она была одной из главных свидетельниц дрезденской истории, Георга Ранкинг уцелела. Ее уволили, но не арестовали. Сумела уйти в западный сектор, жила потом в Риме, работала по специальности, писала научные работы. Переехала напоследок в США.

— А когда она умерла? Умерла, конечно?

— Да-да. Умерла. В семидесятые годы.

— О, Ребека! Сам бог вас мне послал! Ребека, милая! Ребека, вы просто не представляете, до чего это мне важно. Во-первых, Георгу я как раз собирался вставить в дрезденский том, а значит, станет легче убедить Бэра быстро выкупить эти самые бумаги. Вы ведь поможете с правами? Какое облегчение. Какое совпадение. Ну а, во-вторых, конечно, эти документы важны мне самому.

— У нас в офисе есть ксерокопия. Попрошу вам сдублировать. Перешлем по электронной почте. Как? Вы без связи? Без мейла? Компьютер поломан? Господи. Что делать. Тогда перекопируем. И в самое близкое время, прямо на ярмарке, забросим бумажную версию в литагентский зал для вас.

У Вики в душе играли трубы при этих ее словах.

Проводил ее по Кайзерплатц и Нойе-Майнцер-штрассе взять машину в подземном гараже башни «Иннсайд Эуротеум», призрачной, недавно отремонтированной: стеклянные стены и подземный гараж, как в фантастическом фильме, гулкий. Было время разъезда из ресторанов. На выезде из паркинга стучала моторами очередь. За рулями авто восседали сплошь девочки-подростки, а на соседних сиденьях, томные, в откидку скучали самцы в бабочках. Предполагается, что девочки меньше пьют? Или теперь мода, комплексный сервис — довоз домой с продолжением?

Раздалась удалая русская речь из-за спины. Ребека с Виктором, не сговариваясь, перескочили на английский. Само собой, Ребеке эти тонкости не надо объяснять. Она «осси». Видимо, наверху только что кончился корпоративный сабантуй «ЛУКОЙЛа». Томные блондинки в длинных платьях, а некоторые в норковых шортах, плутают между автомобилями, высматривают свои. Одни на каблуках, другие босиком, несут за ремешки сверкающие сандалии.

Виктора почему-то шатало, от спиртного ли, от бессонницы, но только он ступил мимо тротуара, а на мостовой поджидала лужа. По колено. Оказывается, дождь? Штанина вышла из строя. Это уж до конца командировки. Бог знает как добрел до номера измаянный. Перед тем как закрыть глаза, выпучил их на телевизор. Долго смотрел на экран. Показывали по «Нэйшнл джиографик», как люди, обмазанные грязью, усердно тащат из болота змею. Гадина из Берхтесгадена… и музыка… музыка… пилежное какое-то скрипение… отображала натугу…

Вторник, 18 октября 2005 года, Франкфурт

…а самое странное — что змею из грязи тащили и в семь утра.

Виктор забыл, засыпая, отключить телевизор, и в нем тянулась, как змея, та же географическая бодяга. Волокли всю ночь? Или это Вике снится после вчерашнего? А что было вчера? Интернационал гадов? Помянутый в начале разговора с Ребекой угорь?

Ребека и рукопись Георги!

Не одно это.

Рукописи деда — пропажа Мирей — тревога, зуд беспокойства.

Ты, Вика, успокойся хотя бы в отношении телека. Он тебе не снится. Повторяют рептильный ролик по «Нэйшнл джиографик». Выпачканную змею, трудясь, снова тянут с сопением из болота заляпанные парни-мощаги.

Ну, отмоюсь от этой грязюки и начну действовать.

Что по расписанию? Вереница встреч во «Франкфуртер Хофе». С кем? Не вем. Совсем. Со всем. Расписание утрачено. Остается погуливать с независимым видом. Пускай сами узнают меня в толпе, как Жанна д’Арк — Карла Седьмого.

После душа он замер, обмотав всю голову полотенцем, на минуту, самую милую минуту дня, когда наедине с собою он позволял разогретому мозгу делать что угодно — ни обязательств, ни расписания.

Куда же потек нагретый мозг? Известно куда, к Наталии.

Прилетит ли завтра, интересно? Проняло ее цитатами из бабушкиных дневников? Да нет… Нет чувств у этого робота. Вся надежда, что она «стакановка». Он объяснял про «Стаканова» Мирей. М-м-м… Где же все-таки Мирей? А Наталия, холодная, бесчувственная, если приедет, то ради репортажа. Как бы обо мне не захотела написать. О моих неприятностях. Она же не женщина, а робот. Я видел сам, у нее на кухне лежал записанный рецепт и вместо «две среднего размера луковицы» там было «две среднего размера рукописи». Догадайтесь, да, что у нее в голове! Что в голове!

Хотя не в голове единой сила. Когда она по этим рецептам стряпает, когда она, отдувая челку, вытягивается за пряностями до повешенной над плитой высокой полочки, как играет в вырезе прекрасная надключичная мышца и как очерчиваются под легкой майкой абрис груди и высокие ребра, почти осязаемые ребра!

Кстати, Нати, между прочим, работала всю ночь в Турине — «свежая голова». Поэтому утром звонить нельзя, она только что отдыхать легла. Сопит себе…

Тогда я в дорожно-транспортное… Будто это просто! Хрен дозвонишься. Автоответчик и бодренькая музыка. Ладно, брошу дозвон, Мирей попрошу.

Что-что, Виктор? Какую ты попросишь Мирей? Ты же о ней и звонишь в отдел ЧП. Бестолочь.

Ты имел в виду, наверно, — попросишь Наталию.

Наталия позвонила сама, четко, как дневальный: оказывается, спать с утра и не думала и уже обзвонила все отделы, куда приходит информация о ЧП. Ни в хронике, нигде происшествий с женщиной с присланного фотоснимка не отмечено.

Наталия позвонила и в бюро дорожно-транспортных происшествий (Вика мрачно обматерил себя за мямленье и нерешительность — вот, без меня все охватила уже). Последний раз мобильный телефон Робье, как удалось узнать в «Оранже», пересылал эсэмэс-сообщение вчера, в три тридцать две. Кроме того, по трезвом размышлении Наталия думает, что просто обязана снова съездить к Виктору на квартиру и внимательней рассмотреть обстановку.

— Зачем? А завтра во Франкфурт?

— Затем, что как-то мне не все ясно. Вернусь в Милан, пойду к тебе и все сфотографирую. Квартира странно выглядела. Дай я сделаю что могу полезное. Ближе к вечеру созвонимся. По результатам решим. Может, я даже сегодня прилечу.

— Так у тебя же метание ножей и томагавков?

— Отменилось. Люба вообще, по-моему, не то пьет со своим Николаем, не то с ума сходит. Звонит бестолково, все время меняет планы. Не пришла в воскресенье, хотя она мне была нужна помогать с гостями. Говорит, Николая пришлось возить в больницу с отеком гортани. Ничего не пойму, какой отек? Он же всегда постоянно хрипит. Вчера Джанни срочно вызвали в Черноббио. Он Любу затребовал по телефону. И тут же Люба мне позвонила, что соревнования томагавков не будет. Испугались чего-то там. Так что смотреть мне оказалось нечего.

— Значит, ты можешь вечером ко мне приехать!

— Если отпустит Люба.

— А Джанни?

— Я же тебе говорю, он в Черноббио. На двухдневном семинаре. Ой, пока не забыла, ты еще учти, что завтра… если не отыщется твоя девица… ребята из хроники сказали, человек отсутствует три дня — ты обязан уведомить полицию.

— Ну какие же три дня, если вчера Мирей эсэмэс послала. Хотя, не могу не подтвердить, удивительно, что она с воскресенья не высылает и не высылает расписание.

— Да и не в том дело, что она секретарь агентства, а, насколько я понимаю…

— Ты ни насколько не понимаешь. Хотя, не скрою, правильна твоя догадка, что она на меня в последнее время рассердилась… О, кстати, можешь выслушать меня, Наталия, потому что дело серьезное? Ты только извини, не знаю, как тебя просить. Знаешь, Наталия, мне бы не хотелось, чтобы о Мирей появился репортаж в твоей газете.

— С ума ты, Виктор, что ли, сошел! Неужели я о твоих делах в газету писать буду или кого-нибудь допущу! Подумай! Ладно, давай. Держись. Самое позднее — после обеда попаду к тебе на квартиру и позвоню. Я все думаю, что какой-то не слишком обычный кавардак у тебя в квартире. Я с тобой оттуда поговорю? Сегодня, как вернусь из редакции. Держи телефон у уха. Насчет приезда обсудим. Я уже совсем собралась, а тут подумала: может, я тебе больше в Милане пригожусь.

На что она больше пригодится в Милане? Как это она сказала? «Совсем собралась ехать». Сразу в душу залилось теплое молоко. Нет, не вынесу, нет, хочу ее. Мне так тут жизнь не мила, что плевать на остальное. Кроме твоей тонкой шеи и тоненьких рук, которыми ты обнимешь, которыми рано или поздно ты обнимешь меня, и притягательный дремотный запах… Виктор, постой, а какой же запах, с позволения спросить, ты способен обонять? С этим носом! Знаешь, насморк по-старославянски называется «нежить»? Нежить, то есть не жизнь… Ладно! Способен унюхать или нет, это не ваша забота! А моя! Договорился с девушкой, пускай девушка приезжает. Зачем какие-то квартирные осмотры. Как Нати может вообще угадать, что за взбрык произошел у упрямой секретарши?

Хотя, да, странновато, что Мирей не отвечает на звонки.

Наверно, следовало бы искать Мирей, решительно искать. И конечно, я должен сообщить о происходящем Бэру…

Да! Позвоню ему. Э, что за черт, и Бэр тоже трубку не взял.

Не нравится мне вся эта история, ох как не нравится.

Виктор подергал себя за ухо, вздохнул, нажал кнопочку «Ульрих».

— Ты знаешь, Варнике, тут что-то, вообрази, вокруг меня прямо детективное заваривается.

И Вика выкладывает Ульриху, почти исповедуясь, весь бедлам: исчезновение Мирей и Бэра, рассказ о ералаше в квартире, а также про разбитый компьютер и что исчезло расписание.

Несомненно, Ульрих, слушая, протоколирует по пунктам на блокнотный лист.

Его только пусти, дай порешать психологический практикум.

Узнав о пропаже секретарши агентства, он досадливо вскрякивает:

— А чего же ты вчера молчал? А кто там ее ищет в Милане? Кто из квартиры твоей звонил?

— Сотрудники газеты «Стампа» тоже ищут…

— Какие сотрудники?

— Ты их не знаешь…

Ни про интрижку с Мирей, ни про чувства к Наталии неохота Ульриха в курс вводить. Вот так в стародавнее время он ни слова не сказал Ульриху про Антонию.

Хотя, как подумаешь, безумие. Ведь не исключено, что, доверься он тогда, Ульрих смог бы помочь. Может, и нашли бы ее. С интерполовскими-то связями!

Но Вика простеснялся, просомневался. Не мог преодолеть свой нрав. Ну и боялся, ясно, Антонии повредить. Интерпол все-таки.

Ну, дело давнее. Напрасно терзать себя. Да, Виктор всю свою жизнь простеснялся чего-то. Проробел перед Ульрихом. Проопасался Ульриховой ревности. Пропрятал свои любови.

Как сердцу высказать себя? Поймет ли другой, чем мы живем? Ну, может быть, и поймет чувством сердца. Но только смотря какой «другой». Не такой же долдон, как Ульрих.

— Я с позавчера работаю секретарем твоим, — говорит Ульрих. — Диктуй мне сотовые телефоны Мирей и Бэра. Инструкция от адвокатши по твоей позиции в переговорах с болгарами придет сегодня вечером, максимум завтра утром. Надеюсь, ты не ввязался в паршивую историю с Конторой. И мне, увы, пришлось ползать на брюхе перед Роже и снова перед Жильбером. У него сын имеет доступ. По старой памяти попрошу мне помочь, проверить телефонного провайдера. А у Мишеля Баланша, кажется, внук в аэропортовом секьюрити. Попробуем понять, куда твои подельники подевались вдруг.

Заказываем кофе, тосты и сок прямо в номер. Если и был назначен сегодня, во вторник, деловой завтрак, меня на нем никто не увидит. И бог со мною. Все лучше, чем прийти в ресторанный зал и по перепутке усесться завтракать совершенно не с теми.

Да. Все правильно. Ульрих работал в Интерполе. Мама тоже ему не во всем могла, вероятно, доверяться. Думаю, она не говорила знакомцам, где работает муж, а также где он в годы молодости числился.

В тот памятный день в Париже, в мае шестьдесят восьмого, в день короткого знакомства с никогда уж после не увиденным Оливье — могло ли Люке прийти в голову отрекомендоваться супругой флика? Да Оливье бы с нею и двух минут не проговорил…

Мама как раз сдала на права. Это были первые выезды. Вика жутко гордился и мамой и машиной. В СССР он с такими людьми и знакомств не имел, у которых машина была, — а тут собственная! Своя! И за рулем мама! Курточка по локоть! Вика участвовал в мамином ликбезе, заучивал с ней знаки, а на дороге подсказывал, что впереди, что сбоку справа. Давал маме сомнительные советы. Отходили от припаркованной машины оба взмокшие. Ввертываясь в узкую щель, Люка всякий раз просила Вику глянуть, не цепляет ли столбы и бордюры. Вика старательно смотрел. Хотя, как правило, не в ту сторону. Так что мама бесилась. Оставляя с облегчением авто, они стреноживали его внутри длинным капканом педаль-руль. Виктор заведовал капканом, Люка — ключом от капкана. И вот в свою первую парижскую весну собрались в центр. Путь их лежал недалеко — из девятого в шестой, это километра четыре. Радио, правда, с утра бубнило что-то о беспорядках в городе и на транспорте.

— Обещают остановить метро. Опоздаем на встречу с завучем. Давай уж возьмем машину. Напишу на бумажке путь, на какую улицу поворачивать, будешь лоцманом.

Отправлялись они, с мучительными сборами, записывать Виктора в школу. Надо было определиться к осени. Откуда-то возникла идея знаменитой школы Альзасьен. На обсуждение, решение и перерешение ушло начало мая.

— А может, лучше, чтобы было близко, у дома. Я сама еще в Париже не обжилась, тут еще за Викой ездить.

— Сам будет ездить туда на метро, не маленький, десять лет! Пусть уж идет в Альзасьен. Будет у него немецкий пристойный. И вообще школа прославленная, с литературным уклоном.

На Люку подействовало, что в школе учился Пруст (хотя потом Вика, попав в этот самый Эльзасский коллеж, следов Пруста там не нашел, а нашел Андре Жида).

Ульриху устроили экстренное сборище на работе как раз в день, когда надо было идти поступать. Вика с Люкой собрали моральные силы и вдвоем отправились десятого мая к десяти утра на прием к завучу Альзасьен, на улицу Нотр-Дам-де-Шан.

Масса людей, шум, суета, толпа. До чего суматошным кажется город, сказали Вика с Люкой, когда мы впервые в центре за рулем, нервничаем, не успеваем прочитывать названия улиц. Просто с ума сходим. Такое впечатление, будто все горожане перешли с тротуаров на проезжую часть. Дикое чувство. Толпы тысячные всюду. А с чего бы им толпиться в будний-то день.

— Может, мам, по случаю забастовки.

— Мы и в нормальные-то дни парковку человеческую не умеем найти… О, погоди, кажется, углядела место.

Поставили наконец машину, хотя и от школы далеко, на рю дю Валь-де-Грас.

Дойдя до школы, обнаружили, что доверенный ему капкан Виктор так и стискивает в руке. Видимо, от волнения перед завучем. При каждом шаге Вика опирался на этот капкан, как на костыль, вонзая его в газон. Но поскольку машина осталась уже далеко, а встреча с завучем была на вот-вот, плюнули и пошли с капканом.

Завуч смолчал. От экс-советских ожидал, вероятно, любой экзотичности: спасибо, с серпом и молотом не пришли. Особенно в такие дни, когда и собственные его питомцы брыкались и вели себя вольнолюбиво. Конечно, завуч выдохнул с облегчением, когда русичи откланялись и унесли свой дрын. Решение обещал по телефону.

На обратном пути у угла, где за два часа перед тем впарковывались в «гребенку», машины уже не было. Вот, единственный раз не поставили противоугонку, и ищи! Люка затрепетала: забыла улицу, перепутала место? Она металась по рю дю Валь-де-Грас и вглядывалась в припаркованные автомобили.

А Вика отошел за угол кинуть взгляд на бульвар Сен-Мишель. Глянул, замер. Перед глазами у него шеренгой выставился ряд задов. Эти задние фасады принадлежали склонившимся хорошо одетым людям. Нарядные господа в пиджаках и в городских туфлях разбирали брусчатку.

Вике, как на снимке, запомнился этот ряд согбенных прилично одетых людей в пиджаках, полющих городские луга. Он вспомнил этот кадр в день субботника в апреле восьмидесятого в Москве, когда выкуренные из контор интеллигенты слабыми пальцами дергали окурки, застрявшие в трещинах асфальта. А тогда, в Париже, Вика застыл и не понимал. Мелькнула чья-то манжета с яшмовой улиткой-запонкой. Выкорчеванные булыжники передавали друг другу по цепочке, отряхивали, укладывали в кособокую пирамиду.

Вика вернулся за угол. Там мама, вытягивая ступню и аккуратно перешагивая рытвины, шла перед парадом машин, припаркованных у противоположного края улицы, и глядела на каждую.

Вика снова за угол.

Один из трудившихся пиджачников обернулся и ему подмигнул.

— Что, попрыгиваешь, Гаврош? Займись лучше делом. Оттаскивай булыжники в кучу.

Перенеся несколько грязных кубов брусчатки, Вика замер в очередном приступе задумчивости, созерцая, как говоривший шатает и выворачивает из почвы, кровавя руки, булыгу. Вика протянул парню капкан с долговязым древком. Пусть попробует поддеть каменюгу.

О, тот с наслаждением вцепился!

— Просто палка-копалка, — сказал парень.

— Палка-копалка собирателя еще не превратилась в мотыгу крестьянина, — вякнул Вика, пропаренный школьной протомарксовой муштрой.

Тот прямо так и замер. Не ожидал от гамена азов исторического материализма. Потом они хором и в одинаковых выражениях заквакали о том, чем человек отличен от высшего примата. А дальше парень уже самостоятельно про антропогенез, про формации, про Маркса. Вика все шпарил по памяти, хотя и путаясь во французской терминологии: все, что ему вдалбливали в третьем классе советской школы. Оливье в ответ — то, что он изучал на втором курсе философского факультета Сорбонны. Паритетный диалог. Оливье все сильнее удивлялся.

Ну а Виктор, если честно, купился на обращение «Гаврош». Этого героя Вика обожал со своих восьмилетних чтений с дедушкой. И мама ему перед сном много наборматывала про сизые крыши Парижа и дома как голубятни. Вика этот город увидел именно так, через стихи. Он увидел улицу Старой Голубятни и стихи понял. Он знал и кто это — «событий попрошайки». Такие, как Гаврош и как он. Жить которым в Париже интересно. Решил, что до могилы донесет большие сумерки Парижа. То есть до своего замечательного будущего, поскольку о могиле помышлял тогда умозрительно. Это было до того, как схоронили маму.

А Гавроша, о котором рассказывал и читал дед («Мостовая для него была менее жесткой, чем сердце матери…»), которого он в прошлом году проштудировал и по-французски с упоением, Вика вживую не повстречал пока в Париже. Ульриховы друзья, их дети и внуки все были чинные, худосочные, бледные, говорили мало, цедили сленговые словечки, но совсем не те, которыми сыпал в романе гамен.

И вдруг Вика сам попал в гавроши! Любопытство распухло в нем и поперло наружу через глаза, уши и рот.

— А зачем вы мостовую разбираете, хотел спросить.

Оливье со смехом:

— Под булыгой песок, под булыгой пляж, малый, понимаешь?

Пляж. Чего ж не понять. Пляжи и песок Вика обожал по Прибалтике. Неужели сейчас будет убран панцирь почвы и они пошагают, припечатывая подошвами сочный песок? Однако таких модельных туфель, как у этого господинчика, Прибалтика не знала. Там по песчинкам тяжко топали рыбачьи чепрачной кожи сапоги и шаркали писательские кожимитовые штиблеты работы «Скорохода», «Восхода» и «Пролетарской победы».

Вонзаемая трость — это вонзаемая шпага? Если парень мушкетер, тогда да. Хотя нет: это не Ла-Рошель. Это Парижская коммуна! Вика — юный барабанщик с улицы Рампоно. Побежит, дыша, по песку. Бежать будет трудно, но он донесет до товарищей и вонзит в залитый кровью песок древко залитого кровью знамени. Которым обернет залитую кровью грудь, прошитую двадцатью пятью пулями.

— Беги, товарищ, за тобой старый мир! — угадал его мысль Оливье. Оливье был мокрый. Взопрел от тяжелого булыжника. — Лето будет жарким, дружище!

Ну, в сравнении с Киевом тут не холодно и сейчас. Интересно, что у них называется жарким летом. Лета в Париже Виктор еще не нюхал. Жарким так жарким. Лишь бы не холодрыга, а то в Днепре не разрешали купаться даже в августе.

— А вы против кого выступаете тут?

— Против тех, кто нам указывает, как жить. Ну вот, тебе запрещают что-нибудь? Запрещать теперь у нас запрещается.

— А, это надо маме моей сказать. Она мне запрещает читать лежа, потому что глаза портятся.

— А твоя где мама, кстати, хороший вопрос.

— Мама там за углом бегает.

— Тебя ищет?

— Нет, машину. Но теперь, наверно, уже и меня.

— Э, машину! Думаю, это наши товарищи машину экспроприировали. Баррикаду возводят на площади, все перегораживают. Кстати, что за акцент у тебя, Гаврош?

— Я из Киева приехал.

— Неужели и мама твоя из Киева? Из СССР? Советская?

— Да, мы в прошлом году сюда переехали жить.

Коммунар был так потрясен близостью представителей нового, равноправного и справедливого общества, что, ухватив за плечо Вику, распрямился, ойкнув, от своей раскопанной мостовой, и они пошли вдвоем на Люку смотреть.

Зашли за угол. Виктор показал Оливье за углом Люку, которая их не замечала, а металась в беспокойстве: высокая шея, прическа — будто купальная шапочка из прядей, воздушная, придерживаемая тонкой сеткой, наполненная на затылке начесом. Прямо надо лбом волосы расходились, как лучики солнца на детском рисунке. Подведены глаза, платье обливает торс, нечто косулье или египетское в стати. Короче, Оливье вдохновенно потрусил к ней, магнитом притянутый, предлагать свою помощь в обнаружении пропавшей тачки (bagnole) и хвалиться, что нашел ее мальца.

Довольно скоро случилось, к изумлению Вики, что мама как-то не вздумала переживать из-за машины, которую из баррикады выпростать оказалось невозможно, и они уселись в бистро и о чем-то заспорили. Разговором явно правил некий быстрый демон. Слова хватались за все предметы и касались разнообразных тем, звуки накрывали друг друга, взгляды взлетали и опадали на стаканы и тарелочки. Свою маму Вика в таком состоянии не видел никогда. Видимо, Оливье довел ее своими разглагольствованиями до невыносимого раздражения. Она даже раскраснелась вся. А Оливье говорил и говорил, быстро, речь его состояла из стольких обрубленных слов и сокращений, что Вика на лету очень мало что успевал понимать. Мама почти не переспрашивала. Видно, что-то она улавливала, а другое угадывала. Немало, видимо, парень всего ей странного насообщал. А Люка обожала ведь учиться и узнавать, особенно — новую лексику.

— Но это возмутительно. У нас был митинг во дворе Сорбонны, они влетели, похватали всех, арестовали Жака Соважо.

— При чем здесь моя машина?

— Надеюсь, она не пострадает. Вы ее видели там?

— Да, во втором ряду справа. Я бы хотела взять ее и уехать.

— Что вы, сейчас разобрать наши ребята ничего не дадут. Мы уходить не будем, ждем этих мерзавцев. Только что во дворе выступал председатель профессорского профсоюза Ален Жейсмар. Сказал — профессора нас поддержат. Сартра пустили в оккупированную Сорбонну, он с нами.

На столе быстро пустел графинчик красного вина. Официант сказал, заменяя на полный: «То же, кариньян». Вика сидел рядом и все хуже насупливался, хотя ему взяли блин с сахарной посыпкой и кока-колу. Насчет кока-колы Оливье высказался, что это совершенно против его личных принципов, империалистическое питье, но у вас, верно, Люси? Наверно, говорю, у всех у вас в СССР с рождения такая идейная закалка, что можно?

— Какая-какая закалка? — сказала мама. — Это во мне никак идейную коммунистку ищут? Так очень напрасно.

Парень не то не ждал этого афронта, не то, напротив, ждал. Он все больше заводился и теперь уже поддевал и подзуживал Лючию по всем пунктам поочередно — и что советская, и что антисоветская, и что записывает ребенка в Альзасьен.

— В частную школу? Как раз сейчас, когда все порядочные люди, учителя — выступают против выморочного режима? Против старорежимного образования?

— Да-да, а мы уже насытились новациями. Нас, если можно, туда, где бастовать не будут. С частной инициативой дело иметь лучше. Мы от общественной собственности сюда в Париж к вам еле выдрались. И от общественного образования.

— А мы наоборот. Мы за школы, открытые и для девочек! Мы боремся за смешанное образование во всех государственных и частных школах Франции!

Тут Вика был в принципе с Оливье согласен, но подал голос:

— В Альзасьен девочек полно. Я в коридоре видел.

— Вот именно, Оливье. Вы снова попали в небо пальцем. Потому что в Альзасьен смешанное образование с девятьсот восьмого года. С другой стороны, я сама кончала школу для девочек и вполне довольна.

— Ну! Вы нашли себе даже и раздельную школу в социалистической стране! Какая реакционность. Или ваши родители. Но это же просто неслыханно. Вы стремитесь защищать все обскурантское, буржуазное, темное и религиозное. Не могу поверить, что вы приехали из страны, где были даны людям первые свободы.

— Первые свободы даны были людям у вас во Франции. Вы, французы, первые сумели церковь отогнать в поганый угол. От управления государством.

— Ого! Согласен. А вы, Люси, такой замечательный у вас французский, где учили?

— В Киевском инязе, где ж.

— И это было общественное образование, да? Вот именно потому наши студенты и выходят на улицы! Бороться за то, чтобы у всех образование было таким, как у вас. Новаторским, равноправным. Ведь это ваш великий революционер Лев Троцкий писал: «Революционный вихрь в первую очередь раскачивает верхушки деревьев». Он имел в виду студентов. Уж Троцкого-то вы небось там наизусть у себя учили? Помните, как он зовет студентов и интеллигентов «легкой кавалерией»? Именно в университетах сыновья и дочери правящего класса в первый и, может быть, в последний в жизни раз чувствуют себя свободными от предрассудков взрастившего их буржуазного общества. Вы, получившая плоды этого чуда, вы, видевшая все это прекрасное в действии, — сейчас уступаете то, что кровно завоевано? Готовы все это сдать волчьему и усталому, сдыхающему капиталу?

— А я не люблю кровной завоеванности, выходов на площадь.

Я страшусь толп.

— Так. А если толпа берет город в руки?

— Помню я толпу в пятьдесят седьмом в Москве. Когда толпа берет в руки, это уже не руки, а лапы. Расхаживаете с портретом Мао, а он не лучше Гитлера.

— Ну, я пошел, до свидания.

— Да погодите. Что вы за своего Мао обижаетесь.

— Гитлера вообще уже нет, и идеологии его нету. Сверхчеловек Ницше и всечеловек Достоевского погибли во Второй мировой войне — забили штыками друг друга в рукопашной, свалившись под бомбежкой в один и тот же окоп. Третий рейх и Третий Рим уничтожили друг друга. Экзистенциальный человек Сартра отвечает за все и вся.

— Почему! Отвечают за безобразие ваши обожаемые китайцы. Скажите, что страшнее хунвейбинов? И вообще страшней толпы, вершащей расправу и суд? Вот вы горланите: «Расправимся с де Голлем!» А мне де Голль помог сюда приехать. И вообще для нас, живших в советском раю, свобода была — что, думаете? Конечно, «Голос Америки», «Радио Свобода» и «Немецкая волна».

— Что? Немцы? И голос этой империалистической Америки? И «Радио Свобода», вообще ЦРУ?

Парень так разогрелся, что все вскакивал с места, угрожая, что вот-вот и уйдет. Приподнимался и снова садился — пугал Лючию.

Однако не уходил. Они теперь бушевали насчет общества потребления.

— Ага, вам общество потребления не нравится! Вы бы в нашем обществе злоупотребления пожили! Вы тут думаете, что la vie est ailleurs, что жизнь — в другом месте. Ваше счастье, что вас в это место не отправили насильственно в теплушках! Там бы поумнели!

— Что вы, Люси!

— И не надо меня за руки хватать!

— А, я вообще уйду! До свидания! Вы не видели и рассуждаете. Вы не были в бидонвилях в Нантерре и в Нуази-ле-Гран. Из нашего нового университета в Нантерре виден такой бидонвиль. И мы с товарищами — с Сержем, с Жюли — собираемся идти в народ к рабочим и к этим эксплуатируемым…

Вике уже становилось просто дурно. А мама улыбалась. Ехидно, скорее всего. Хотя видно было в полутьме не очень четко. Голосом — улыбалась, а словами — спорила.

— Вас бы в микрорайоны с хрущевскими домами, так ваш бидонвиль…

— Маркузе, «Одномерный человек»!

— Вы не поверите, как раз читаю.

— А Рауля Ванейгема? «Учебник жизни для молодых поколений»?

— Знаем, знаем!

— Самая воруемая из книжных магазинов книга года!

— Да не вскакивайте вы все время, Оливье. Ванейгем — борец с копирайтом. Я в общем почти на его позициях. СССР не входит в Бернскую конвенцию, поэтому в Советском Союзе как раз царит такой большой Ванейгем. Но меня это не огорчает. В СССР плюют на копирайт, поэтому в СССР превосходная школа перевода. Что угодно с Запада можно брать, переводить. И прав не надо приобретать. Только б местная цензура пропустила, конечно. Вот у меня в сумке как раз новая книжка на испанском. По-моему, шедевр. Хочу ее послать друзьям в Москву. Как раз сегодня собиралась передать через оказию. А ваши дружки мою машину укатили, как мне доехать туда? Метро не ходит. Мне на Алезия.

— А вы пошлите в Москву почтой.

— Да книги сплошь и рядом на таможне конфискуют…

— Как, вы хотите сказать, что у вас книги нельзя из за границы выписывать? И в наше время интеллектуалам до сих пор запрещается читать какие-то книги? Теперь же не то, что при Сталине?

— Оливье, вы вот считаете себя информированным, а у меня даже нет сил с таким наивным человеком спорить.

— Нет, я не верю. Я не верю, что в стране победившего социализма так плохо, как вы рассказываете!

«Хо-хо-хошимин!» — прокричали под окнами.

Вика отирался со всех сторон стола и разглядывал рекламки и древние кафешантанные афиши, налепленные на стенах, сначала позади мамы, а потом позади Оливье. Свой блин он прожевал быстро, в гавроши произвели. Теперь на него обращали ноль внимания. Кое-что он разбирал из их слов, кое во что не вдумывался. Его смаривал сон. Он то и дело носом клевал.

Но парень так часто подхватывался, грохоча стулом, в духе «нет терпенья с такими ретроградами сидеть и неохота даже силы тратить на их переубеждение», а потом неизменно садился снова, что это движение туда и сюда дико волновало Вику, отвлекало, не давало ему закончить мысль, притом что Вике тоже хотелось бы разобраться… Когда можно будет — спросит все у мамы на обратной дороге. Спросит об этих хун…вейбинах. И какие там сверхлюди с Третьим Римом друг друга поубивали.

Вика нервничал еще и оттого, что слишком уж много незнакомых слов они использовали. Причем мама тоже. И не смотрела на Вику, не пыталась ему по ходу дела непонятное пояснять. Выглядело, будто у нее завелся какой-то скрытый обмен секретами с этим типчиком, с Оливье. Имен незнакомых куча. Сартр, Фуко, Лакан, Бретон, Арто… Да что он все время прыгает, ей-богу… Вика в задумчивости продел верхушку капкана сначала в хлястик куртки молодого человека, потом в распорку спинки, а низ — в перекладину между ножками стула. Все как раз совпало по высоте. А вот зачем капкану вдруг пришло в голову самопроизвольно защелкнуться — это уж, увольте, Вика не сумел бы объяснить.

В ужасе от содеянного Вика обошел стол кругом, примостился на неудобно затолкнутый в угол табурет под вешалкой, вытащил Жюля Верна и погрузился в чтение, время от времени вспрядывая как чуткий конь в ожидании катастрофы.

И она наступила.

— И я не могу понять, как приехавшая оттуда молодая, думающая, работающая женщина… Вы же мечта феминисток наших… У вас с младых ногтей ваше женское «я» не подвергалось атакам. Вы даже не представляете себе, что такое насилие, сексистское насилие, преследование женщин!

— Где уж мне это знать.

— Вот я и говорю, где! Только за то, что они открыто выражают себя. А представьте себе, здесь у многих на всю жизнь остаются сильные травмы… Между тем как любовь… Знаете, All you need is love? Сколько миллионов смотрело в прошлом году в июне передачу «Битлз»? Через спутник, как, а вы не смотрели? Зря. Вот это же и есть революция. Не случайно песня начинается «Марсельезой». А вот как вы относитесь к свободной любви, Люси?

— Знаете, вот уж это действительно незачем обсуждать.

— Я все понял! Вас комплексы душат. Хотя откуда они у вас-то? И тем не менее, несмотря на внешность, вы зашоренная какая! Глядите, как себя сковываете! Да ведь женское право — наивысшее из прав. Наслаждайтесь без тормозов! Jouissez sans entraves! Понимаете лозунг? Наслаждаться без тормозов!

Теперь уже точно лицо Люки замкнулось. Оливье, видимо, это захлопнутое лицо остановило на ходу. Он взвился, отклонил рукой стул и на этот раз правда таки разлетелся к двери. Движение было настолько резким, а хлястик так прочно пришпандорен был к задней балясине, что парень буквально вылетел из собственной оболочки, как выдавленная из чешуи ошпаренная креветка.

Под грохот валящегося стула он рухнул сверху на стул, барахтаясь в рукавах, а из карманов всего повалившегося хозяйства расскальзывались и раскатывались по полу ключи, сигареты, спички, монеты, самодельная праща и Cent ans de solitude в свежем издании карманной серии издательства «Сёй».

Как это могло произойти? Не в силах понять, Оливье извивался и не выговаривал членораздельного слова, а задранные ноги молотили по столу и стаскивали на пол графин и скатерть. Зараженные общей лихорадкой, сначала поерзали и понаклонялись, а потом и повалились со стуком туда же Люкин стул и Викин табурет, после чего Оливье в обществе всей этой поверженной мебели приобрел точное очертание Лаокоона.

Когда наконец его подняли, выпутав из рукавов, и выяснилась подоплека загадочного конторсионизма, и все уже перестали пялиться на малолетнего Вику, трясти его за плечи и стучать себя пальцем по лбу, выясняя, какого дьявола он имел в виду, причем Вика отчаянно делал вид, что ни слова не разумеет по-французски, и как мог утыкал глаза и нос в свою Vingt mille lieues sous les mers, а мама перестала очищать Оливье от пыли и разбрызганного вина (изгваздав на это свой прекрасный льняной носовой платок из магазина «Русский лен», после чего Оливье сунул в карман к себе этот выпачканный кариньяном платок даже с какой-то нежностью, а Люка все обколачивала ладонью от пыли его ладно выделявшиеся бицепсы под белой водолазкой) наконец она на заданный вопрос: «Да у кого же ключ от этой паршивой штуковины?!» — довольно внятно ответила:

— У меня, успокойтесь, у меня, сейчас отопру…

— Подумать только, такой маленький, а уже такой хитрый. Это у советских врожденный рефлекс: чуть встретит человека, поймать и обездвижить!

Мама, закусив губу не то от хохота, не то от обиды, копалась в сумочке. Но чем усерднее она искала ключ, тем дальше ключ терялся. Пришлось ей перевернуть над столом всю свою плетенную из камыша корзину бомбовидной формы. Вывалились ключи, но не те — от квартиры. И еще одни, опять не те — от машины. А еще помада, зеркальце и Гарсия Маркес Cien años de soledad в издании аргентинского дома «Эдиторьяль Судамерикана». Наконец общими усилиями дошли, что ключ от капкана на связке, которая имеет отношение к автомобилю.

Тут загрохало от двора Сорбонны, и Оливье, стремительно записав продиктованный Викой номер телефона с двумя перевранными цифрами, натянул освобожденную куртку, рассовал по карманам разносортную начинку (книгу забыл нечаянно) и ринулся по улице туда, где бухало.

Мама примерно с такой же скоростью побежала по улице туда, где не бухало. Вику она резко волокла за собой, держа за запястье. Вика, захвативший все книжки с поверхности стола, бежал за мамой и прижимал другой рукой к груди расползающиеся двести лет и двадцать тысяч лье. Какие-то студенты, желтокожие, чернокожие, перегнувшись пополам, принимали на себя удары полицейских дубинок. Студенты, девчонки, молодые ребята теснили полицейских вместе с их машинами — «салатными корзинами». Сверху из окон пролетели две бутылки. По-видимому, метали их в полицейских, но раздробились они прямо перед Викой на мостовой. Кто-то с балкона аплодировал. Спланировал и рухнул на кучу булыжников широкий матрац.

Вика с Люкой шарахнулись к какому-то подъезду. Там проходила раздача продуктов для демонстрантов. Бельевыми прищепками к электропроводу было прицеплено объявление, что в таких-то квартирах желающих ожидают для прослушивания новостей. И на подоконники были выставлены радиоприемники. Впечатление было такое, что за революцию ратуют и колодцы парижской канализации, и фонарные столбы.

Люка собиралась, похоже, пробежать через Люксембургский сад, но он был закрыт. Все решетки задраены. Вику с мамой отклонило вправо. На улице Гей-Люссака был ад. Люди кричали. Они сразу поняли почему: у них тоже резко защипало глаза. Люка в ужасе прижала к себе Викину голову, старобытным жестом — окутать дитя полой широкого платья. Увы, платье было в облипку, ни единой фалды-складки. Не окутаешь. Даже и платка не было носового. Ничего было не видно. Позднее они узнали, что полиция применила дымовые шашки и слезоточивый газ Си-Эс. Люка, прижимая Вику, загораживала ему глаза рукой, но уже и сама не могла идти, шаталась.

Кто-то милосердный опрокинул на них с балкона второго этажа ведро воды.

Стало гораздо хуже, щипало везде-везде, зуд был нестерпим.

Долго шли домой, мокрые, полуслепые. Путь сожрал более двух часов, потому что они то и дело теряли направление и спрашивали дорогу. Кто-то посоветовал вызвать «скорую», на него зашикали: «Все „скорые“ на Буль-Мише, там сотни раненых». Кто-то предложил себя в поводыри, но гордая и стеснительная Люка, естественно, ответила, что достаточно, если им объяснят направление. Ну и по этим объяснениям они и прибрели вместо намеченной площади Сен-Жорж прямо на пляс Пигаль. Там-то Вика вдруг сумел разлепить горящие и опухшие веки и увидел прямо над собой громадные груди, приподнятые прозрачным кружевным лифом.

— Где это вам так отделали глаза? Э, да вы не видите ничего. Колонка тут есть, но промывать не советую. Напрасно вас водой окатили. От слезоточивого газа вода не помогает. Помогает сода. Это все политика, мадам. Я, конечно, фараонов этих просто живыми бы разорвала.

Вика и навернулся прямо под ноги этим необъятным сиськам. Даже и не потому, что на них загляделся. А потому, что во всем городе вплоть до пляс Пигаль из брусчатки были выворочены через один булыжники и ходить по этому городскому бурелому могла только Люкочка легкой и четкой походкой, и то пока ей газ не выел глаза, а Вика, без очков, в слезах и со своей природной грацией, уже неоднократно рухал на всех стогнах, хотя только на Пигаль коленку пробил так картинно и с такой кровищей.

Люка перекопала всю свою сумку корзинного типа. Потом они хором вспомнили, что носовой-то платок был отдан Оливье, уделанный кариньяном. Неизмеримый бюст продолжал нависать над Викой. Через кружево лез громадный коричневый сосок. Пот, спаренный с духами, действовал на Виктора не хуже слезоточивого газа. Люкочка, которая всегда запиралась на ключ даже от семьи в доме, даже если собиралась просто переодеться из платья в халат (уехав из России, она уже в халат днем не переодевалась — другие правила быта!), Люка, которая стыдилась и вывертывалась от нежностей Ульриха, особенно при сыне, — как-то отбросила комплексы в присутствии жрицы порока. А та, наконец осознав, что эти двое друг о друге порадеть не способны, вытащила промокнуть коленку Виктора сомнительной свежести носовой платок.

Кто знает, для каких целей он у нее употреблялся… Это уже сейчас Вика себя спросил. Через множество лет.

Пока ему чистили раздрызганную коленку, он смотрел на ее собственную, складчатую, в чулочной сетке над питоновым ботфортом. Присев, она раздвинула ляжки чуть ли не на метр. С возмущением отказалась принять от Люки десять франков на покупку нового носового платка.

Потом Вика с Люкой побрели от Пигаль в сторону дома, благо близко. Глаза у обоих постепенно обретали способность видеть, но чувствовалось, что Люка не в состоянии успокоиться. Она и с Ульрихом вечером говорила нервно, взвинченно, глотая слова и куски фраз. Тот уже успел съездить со служебным удостоверением и спецтранспортом, высвободить из баррикады и каким-то чудом доставить Люкину машину в авторемонтную мастерскую.

— Ну, поспорили. Эта здешняя молодежь зашоренная и закомплексованная, удивительно. У них на месте родимой матери Маркс, Ленин, Че Гевара, Роза Люксембург.

— Ну и что. И у моих родителей на месте родимой матери была Роза. И Тедди, Эрнст Тельман. Я жил в молодости среди этих, которые для молодых парижан сегодня иконы. Они были твердокаменные лбы, но идеалисты. Не продажные суки, не бюрократы циничные, без идеалов. Не советские коммунисты так называемые. Которые вывихнули лексикон, вывернули идеи, создали новояз и полстраны загнали в лагеря.

— Вот я ему и сказала — поэтому я против коммунистов.

— Лючия, он не мог тебя понять. Ты не против коммунистов. Ты против «так называемых». Ты даже не пробуешь понять, что это такое здесь — коммунисты. Эрнст Тельман? Жданов? Жорж Марше? Или Бернар-Анри Леви? Они выражаются лозунгами — «Под асфальтом пляж», «Лето будет жарким», «Запрещается запрещать», «Наслаждайтесь без тормозов» и в таком духе. Важны не слова, а суть. Погрузись не в миф, а в явь. В то, что существует. Остерегайся интерпретаций. Не становись на готовую позицию ни «против», ни «за».

«Наслаждайтесь без тормозов», — вспомнил Вика. Да, прошло после тех посиделок всего только пять коротких лет, и вот именно что без тормозов двинулась Люси в последнее странствие, в небо, в блеск и сияние, в диамантовое безлюдие, Lucy in the Sky with Diamonds. Интересно, что же эти голубчики тогда ей в питье подсыпали? Может, именно LSD?

Бог ты мой. Половина двенадцатого. Завспоминался. А работать кто будет там, во «Франкфуртер Хофе», внизу!

Съезжаем вниз в холл. Люди уже собираются. Какие еще свеженькие, розовые. Еще не исчахли, не охрипли, не обкурились, не потеряли голос. Обмен бациллами еще не начался. Ну-ну, посмотрим на всех, и на вас, и на меня, через два или три денечка. Когда все успеем заболеть осложненным ярмарочным фарингитом! От этих сквозняков немецких. От вирусов, получаемых при поцелуях. От постоянного английского языка, заставляющего напрягать в гортани не те связки, которые работают обычно. Перекрикивая гвалт, обязательно сажаем голос. Маэстро, туш! Гоп — на каверзный франкфуртский батут!

Боже мой, кто только не мелькнет в первые пять стремительных минут перед глазами… Через пять минут любой в этой толпе утрачивает способность видеть. Уже пятнадцать лет Виктор бывает на этих встречах, так что умеет, не вглядываясь, припоминать, кто есть кто. Правда, один раздался, второй полысел, третий хромает… Некоторые, спасибо им, не меняются. Но их меньшинство. Большинство же обескураживает видом. Рецепт прост: надо стараться видать любых знакомых как можно чаще. Иначе, не ровен час, находишь их до такой степени постаревшими, что и не узнать.

Пробегая мимо правого низкого дивана возле выхода на двор, тоже заставленный столами и засиженный собеседниками, Виктор наклонился поцеловаться с давно знакомым и очень любимым французским издательством, специализирующимся на эссеистике. От них приехала симпатичная, действительно милейшая дама. Даже не растолстела с прошлого раза. Она, оказывается, дожидается именно его и именно по графику. Вот везуха! Показал и объяснил ей хот-лист. Переписка Синьорелли из фонда Чини, которую Виктор сидел оцифровывал в Венеции три дня, в промежутках гуляя с Наталией. Увы! Переписка ее не впечатлила. Только историю жизни Элеоноры Дузе из того же фонда милая Кристин ухватила без колебаний.

Эта Кристин свежо и смешно шутит. Видно, еще не умоталась. Скоро прокиснет. Известно же, что участь слушателей мучительнее даже участи продавцов. Все-таки продавец идей — ну там, литагент — повторяет всем покупателям один и тот же набор тезисов. Крутит готовую пластинку, логичную, продуманную. Знает, где нужно нажать, где отпустить. А вот покупатель (издатель, скаут) не может предвидеть, что его ждет, и постоянно в боевой тревоге. Он впитывает каждый день непроваренную информацию по сорока — пятидесяти темам. Ему кидают подробности, которые он тщится и не может усвоить. Все пролетает через него как через мусоропровод. Он понимает постоянный риск упустить нечто звездное, золотое… Да и просто порядочное воспитание требует хоть как-то брать в ум, что же тебе вдалбливают, и хотя бы приблизительно реагировать.

Замучиваются и покупатели, и продавцы. О, нервная работа. До невероятия. Учитывая, что ни покупщик, ни продавец не должны, по правилам игры, потакать друг другу. Нет места очарованию дружбы, соблазну вежливости. Стороны, согласно новому издательскому дарвинизму, обязаны вести себя как противники. Собеседников — расплющивать.

Для Викторова характера подобный кикбоксинг — пытка. Ну не способен он на это. Поэтому Виктор преимущественно курирует литературную часть, идеи придумывает. Завлекательно рассказывает их. А как доходит дело до контрактов, тут подключают американский филиал. Роберт и Сэм Клопов умеют вести себя как дятлы или как электронные долбильные машины. Nothing personal.

А встречи с Кристин — всегда роскошь. Уходишь с кучей забавных новостей, улыбаясь. Спохватился и сунул француженке резюме «Юмористической энигмистики» Ульриха Зимана. Сунул и диск с полным текстом. Ульрих составляет всю жизнь этот сборник занимательных задач, шарад и упражнений на сообразительность. Виктор предлагает его всем франкофонным. Ждет, когда соблазнится и купит для публикации хоть кто-нибудь.

Кристин уронила диск в сумочку, но пометок в блокноте не сделала — верный признак, что потом ничего не вспомнит и этот диск никогда не откроет. Жаль, но насильно не будешь мил. И почему она без морщин, хотя много улыбается… Мимические морщины должны же быть.

Кстати о мимике.

— А не помните ли вы, кто издавал мима Марселя Марсо, кто его издавал во Франции?

— Ну, я сама издавала сразу после университета. В «Ла Мартиньер». А чего вам надо-то?

— Русские связи Марсо.

— А, ну, я очень немного знаю. Что помню, расскажу. Связи вроде были. Марсель водил хороводы с советскими культурными деятелями. Нам присылали билеты в общество «СССР — Франция». Помню, в нашей книге были фото Марселя на ленинградской набережной. Он там лежит на граните, как босяк. Ну, как французский босяк. Парижская шляпа закрывает лицо, и он из-под этой шляпы выглядывает. Марсель ездил в СССР… в семьдесят третьем. Или в начале семьдесят четвертого. Длинная гастроль, несколько месяцев. Я тогда как раз в издательство пришла. Мы к нему приезжали, а он репетировал какие-то русские номера. У него были в пантомимах сюжеты Гоголя, Достоевского. О, вспомнила! Он показывал дуэль Пушкина. Он сам на Пушкина был похож. Он задумывал русский спектакль. Кто-то из эмигрантов парижских консультировал его по русским подробностям. Какой-то знаменитый ваш сбежавший писатель. Владимир Поляков.

— Владимир Плетнёв?

— А может, Плетнёв. Владимир, это точно. У меня кота тогда звали Владимир. Я поэтому запомнила. Другие подробности, извините, улетучились. Вам идет это, что усов нет. Помолодели.

— Да и вы, Кристин, все молодеете.

Ага, все сходится. Марсо, видимо, не застал в живых Жалусского в Союзе. Проездил со своей русско-болгарской гастролью чуть не год. Везде опоздал. Опоздал передать Лёдикино письмо деду. Тот умер в январе семьдесят четвертого. А потом? А потом, очевидно, планировалось, что Марсо повезет от Пифагора в Париж ящики для Лёдика. Его-то реквизит, вероятно, проходил таможню без досмотра.

Ну, встретился он с болгарским мимом. Книгу свою подарил, письмо Плетнёва вручил Пифагору. А тот письмо-то взял, повертел с раздражением, но, видя, что оно не от Жалусского, тайные ящики французскому коллеге и не подумал давать…

Виктор раскланялся, продолжил бег в сторону террасы и столкнулся к носу нос с Чаком, архивистом из Мичигана. Не крещатицкого «Мичигана», а исконного… Special Collections Library of the University of Michigan. Из Мишигена! Как восхитилась бы бабуля. «Мишигене» (путаник и псих) — ее, Лерочкино, любимое словцо. С мишигенцем Чаком Вернером Виктор в прошлом году познакомился буквально на бегу, каждый куда-то спешил, их представил друг другу Сэм Клопов.

От Сэма Виктор слышал о Вернере давно. Это именно Чак работал на композере в подвале у Профферов, в знаменитом доме «Ардиса» над рекой Гурон. Благодаря его усилиям впоследствии, когда в 1994 году Эллендея переехала со своим новым другом в Лагуна-Бич, было вполне прилично ликвидировано издательство, дом и Russian Literature Triquarterly, а русский архив был выкуплен Мичиганским универом.

— И каков у архива индекс спрашиваемости?

— Индекс спрашиваемости ноль, мой друг. Специализированных студентов вовсе нет. Одна надежда, что кампусовские белки запишутся почитать. А весь английский каталог «Ардиса» купил и, даст бог, будет переиздавать издатель из Нью-Йорка Питер Майер, владелец изысканного «Оверлука».

— Да, как же, я с ним знаком. Еще с тех пор, как он был первым лицом всего мирового «Пингвина». У меня встреча с ним…

…Встреча, а вот когда? Зайду на стенд к нему. Гляну, как Питер, окруженный ассистентами и секретаршами, в своем угловом стенде раструшивает пепел и тычет окурки в криво стоящее на книгах переполненное блюдце.

Слава его такова, что ему, уже не человеку, божеству, разрешено курить в стенде Франкфуртской книжной ярмарки. Если бы Виктор не видел своими глазами, не поверил бы…

— А знаете, я ведь работал с вашей мамой. С Лючией Зиман. Я в прошлом году не связал имена… Это ведь она помогала организовывать переправку рукописи Копелева «Хранить вечно»… И мы опубликовали в тот же год на русском языке. Через два года — на английском. Лючии была заказана русская редактура. Но она успела только обсудить издание, не успела отредактировать. Она ушла так страшно. И такой молодой. Лючия. Все наши, знавшие ее, были безутешны. Я сейчас уж не помню, что она у нас редактировала. Из основных кого-то, из асов, это мог быть Битов, Аксенов, Искандер, братья Стругацкие, Войнович, Довлатов или Саша Соколов. Лючия работала вообще-то, конечно, для Европы, но и мы, «Ардис», то и дело что-то получали от нее.

— Что получали?

— Как что? Подпольные тексты, всякую литературную контрабанду. У нее были каналы передачи, это давало нам всегда подпитку.

И вот от Чака Виктор узнает, с замиранием сердца, выпучивая глаза, как именно тут, в «Хофе», приезжавшая на ярмарку Люка, не хуже истории с подвесками Бекингэма, тайно передавала тексты представителям мировых издательских домов.

Об этой стороне маминой деятельности мало знает даже Ульрих.

Виктор слушал Чака и понимал. Вот в чем ее одержимость была и почти страсть.

В пору выезда из СССР у Люки открылся третий глаз.

Пошла на авантюрные приключения, на риск.

Не смогла тогда вывезти речь Плетнёва в Бабьем Яру — но зато взялась устраивать и пристраивать тексты других.

В первую же поездку во Франкфурт связалась с людьми из «Посева» и передала им «Меморандум» Сахарова («Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе»), не говоря, откуда было получено.

И правильно. Чтоб никого не подвести. Через несколько лет одному из Люкиных корреспондентов, Евдокимову, о котором кто-то проболтался, именно за это в СССР дали тюремный срок.

— Это вдобавок к тому, что она была прекрасный редактор. И составитель. Двуязычный сборник «За права человека», сборник «Ко всем людям доброй воли»…

— А я помню, Чак, она занималась книгой Горбаневской «Полдень»…

— Нет, Виктор, тут вы что-то помните неточно. «Полдень» — ваша мама ни при чем. Пленки «Полдня» попали из Москвы в Прагу в шестьдесят девятом усилиями переводчицы Яны Клусаковой, которая вывезла их на своем беременном животе, а потом переправила в Мюнхен, в книжный магазин Нейманиса…

— Да, но я в данном случае не о перевозке. Этот аспект я вообще плохо знаю. Я просто помню, мама редактировала перевод «Полдня» в семидесятом году в «Лаффоне». И переводы Марченко, Григоренко. Сверяла. Даже, по-моему, что-то сверяла для шеститомника Солженицына.

— И, как известно, занималась кузнецовским «Бабьим Яром».

— Ну конечно. Это было главным пунктиком маминым… А вот про тайные провозы текстов, поверите, Чак, я подробностей не знал. Я думал, она в основном делала редактуру.

— Что вы. Такой человек, как Лючия Зиман, был незаменим для советских диссидентов именно в качестве координатора. Незаменим и потому еще, знаете, что там, в СССР, встречались случаи невероятной неискушенности. Я помню, кто-то обращался даже в редакции коммунистических газет. Некоторые подбрасывали крамолу в «Руде право», в «Унитý», «Морнинг стар», «Юманите». Хотя, конечно, чаще передавали в редакции «Таймс», «Монд», «Вашингтон пост», «Нойе цюрхер цайтунг», «Нью-Йорк таймс».

— Я это обсуждал с отчимом. Он вообще склонен искать во всем тайную стратегию. Он мне доказывал, что эти поступки диссидентов диктовались вовсе не наивностью. Он говорит: хотели доказать, что коммунистические «Унитá», «Юманите», «Морнинг стар» — прикормлены и печатать ничего не будут.

— О, сомневаюсь. Что за иезуитский способ подводить себя и других под удар ради сомнительного удовольствия выставить «Юманите» в нелестном свете. Нет, нет. У них просто часть действий геройской была, а часть — непродуманной… А Лючиину конспирацию я в деле наблюдал… Ох, извините, минуту…

Прямо в самый интересный момент телефон Чака гремит так требовательно и трубно, что тот, прикрыв ладонью аппарат, отворачивается к стене. А Виктор покорно зависает в ожидании. Но так как разговор очень зацепил за живое, ярко всплывают тем временем в памяти его собственные самиздатские приключения. Как он, едва приехав в СССР, столкнулся с этой советской конспирацией.

Когда в семьдесят девятом он просил о разрешении в Киев, почему-то без всякой просьбы Вике выдали визу в Ленинград. Работа московского ОВИРа напоминала театр абсурда или издевку. Ну что? Он плечами передернул и, раз так, поехал смотреть Ленинград. Вжиться в опыт деда, познававшего Питер приблизительно в том же, в каком тогда был Виктор, возрасте.

Гулять по Питеру было утомительно. Ветер. Марсово поле пылило в глаза.

— С этого балкона обращался Ленин к восставшим рабочим революционного Петрограда, — объясняла девушка-экскурсовод, держа улетающий с волосами шарф.

Перед последней квартирой Достоевского на улице Достоевского, 2, дворник пудовым — исполать! — двигом заехал Виктору рукояткой метлы в скулу. Хорошо, не в глаз. Из-под малахая не обернулся поглядеть на ушибленного. Вика пошел искать сочувствия у медного всадника. Но и тот неласково зыркнул со своего перетащенного из Финляндии Гром-камня. Нет претензий: классическая литература добросовестно Виктора обо всем предупредила. Агрессивность и давящая сила везде. В развешанных объявлениях, в показательных каменных глыбах, в шрифте таблиц. В огроменных зазорах между кусками города. Питер не показался Вике ярким и нежным, каким он некогда раскрыл объятия деду.

Сима-то, дед, прорвался в свое время из заштатного Житомира, в двадцать девятом, как в рай, торопясь и сочной новизной напитаться, и черты старого пообожать. Тогда еще по Неве ходили баржи с деревянными игрушками, глиняной посудой. Водились старые ремесленники всех наций, немцы главным образом. Так Брак и Дали переживали первые времена в Париже — и Сима с упоением все это расписывал в письмах к невесте. Почтительный внук его, Виктор, через пятьдесят лет старательно втягивал достоевский воздух с Сенной.

Но почему-то запахи были не те, которые в письмах и открытках деда. В дедовы времена из труб тянулся дым то столбом в невысокое небо, то завесой по верху крыш. А при Вике кафельные печи, хоть и сохранялись еще в коммуналках, но уже, естественно, не топились. Самовары вышли из употребления вместе с дореволюционным менталитетом. И заводы не дымили. Не висели уже над Невой поражавшие зрение и обоняние Симы пароходные дымы. Воздух над городом стоял другой. Кстати, у академика Лихачева Вика вычитал, что «десятки тысяч лошадей, обдававших прохожих своим теплом, как это ни странно, делали воздух города менее официальным. Менее безразличным к человеку». Лошадей Вика точно уж не встречал, кроме единственной милицейской. Неужели отчуждение, так ранившее Викочку, вызывалось тем, что лошади по городу перестали пердеть?

Ленинград тогдашний вообще не напоминал душеприказчика Санкт-Петербурга или даже Петрограда. Неодолимо пролегла между эпохами блокада, довершившая обесчеловечивание среды. Город выел из себя европскую начинку, выварил в пустой воде, выхлебал в голодуху. Выгрыз даже мездру. Остались, по печальному ощущению Виктора, голый скелет и сохлая дерма.

В Ленинграде Виктор поселился у прежде не виданных дяди и тетки. На улице дуло такой мокротой, что родственники раздевали новопришедшего до исподнего, укладывали под вавилон книжных полок на кушетку, крыли пледом и прогревали лежальцу кишки обязательным в этих туманных широтах ритуально вливаемым во все глотки жидким кофе с сахаром.

Вика тихо полулежал под одеялом с этой чашкой в руках. Пошарил рукой под задом — матрац, нащупалось, был оперт на плотные стопки. Сунул руку, вытащил пачку печатных страниц. «Технология власти», без имени автора. Кажется, Авторханов.

Вдруг раздался в ушах мамин голос, как она произносила это имя по-русски и по-французски, изменяя ударение и «р», а Вика хохотал. Да, в тот день мама поставила блюдо с печеными баклажанами и сказала кому-то по телефону: «Авторханов», а Вика спросил — автор каких ханов? А может, это Баклор Жанов? И почему-то на обоих напал дурацкий смех, и Вика фыркал и давился, и какое же это было блаженство. С мамой. Он и сейчас улыбнулся и прижал пальцем запрыгавший правый угол губ.

Но все-таки Вика не знал, правильно ли соотнес автора и рукопись. Может, спросить? Опасно. Он уже знал: квартиры, естественно, прослушиваются… Как дать понять хозяину, что он что-то нашел? Потерзался и из деликатности решил притвориться, будто не находил ничего. А сам читал и читал по ночам складированную под матрацем литературу, переместив для удобства в угол комнаты подпиравшие диван громадные банки со смородиновой закруткой.

И радовался на себя безмерно. Думал, чудно реагирую: об определенных вещах не говорят — молчу! Уж ему ли про самиздат не знать. В парижском доме по всем комнатам лежали эти машинописи на гадкой папиросной бумаге. Мама рассказывала, как на самиздат в Союзе друзья звали друзей телефонными словами «У нас сегодня к чаю вкусные пироги». Книги читали за вечер группой, передавая по кругу отдельные страницы. Так она прочла «По ком звонит колокол», сказала мама. Представь себе, Викуша, без всякого понятия, что на какой-то странице в «Колоколе», может быть, воевал наш Ульрих…

Переписанные на машинке «Купюры к Мастеру» и «Стихи из романа» не заинтересовали, а умилили Виктора. Так же как и «Чума в Оране». Но письмо Федора Раскольникова, а также «Две тысячи слов» Вацулика попались ему впервые. И совершенно потрясло письмо Пастернака Фадееву в день смерти Сталина:

Каждый плакал теми безотчетными и несознаваемыми слезами, которые текут и текут, а ты их не утираешь, отвлеченный в сторону обогнавшим тебя потоком общего горя, которое задело и тебя, проволоклось по тебе и увлажнило тебе лицо и пропитало собою твою душу. А этот второй город, город в городе, город погребальных венков, поднявшийся на площади! Словно это пришло нести караул целое растительное царство, в полном сборе явившееся на похороны.

Пачка за пачкой, получилось, в общем, что он перерыл все под матрацем и переменил порядок. И Виктору не пришло в голову, что хозяин, по приметам усекший, что в его самиздате копались, мог решить: гость обыскивал помещение. Даже мог предположить, что гостивший племянник — стукач.

А потом Вика узнал, что принимавшая его пара, когда он отбыл, вскоре получила большие неприятности. Прошел обыск, уволили с работы. Вика, естественно, не имел к этому касательства. Но кому и что можно было доказать?

Виктор после этого воспоминания скуксился так мрачно и глядел таким букой, что у Вернера на лице отразился ужас, он прекратил телефонную беседу, но пришлось провести дурацкие пять минут во взаимных извинениях и раскланиваниях, что-де у Вернера взаправду был неотложный разговор, и что он очень просит простить, и что-де ничего, нет, правда, что вы, что вы, Виктор не обижен, и к Чаку за долгий разговор претензий не имеет, а полезно употребил это время на додумывание важного вопроса.

Вернер, видимо, не до конца уверился. И все же, комкая детали и взирая на Виктора с отчаянием, он изложил, что знал о Люкиных бравадах а-ля Мата Хари. И Виктору все это представилось в живых картинах, тем более что действие происходило именно в этом холле, хотя и тридцать — нет, более! — лет назад.

Прямо с вокзала, с парижского поезда, мама, молодая и взволнованная, похаживала тут с независимым видом, в шанелевской двоечке. Если вдруг она бы чувствовала, что дело неспокойно, что рукописи передавать нельзя, что за нею слежка, — Люка все равно разгуливала бы в этом холле и работала бы на выставке. Она же ездила не по собственному почину, а в командировку от французской редакции. Но тогда она должна была быть в другой одежде. Она бы по-другому нарядилась, тонкая щиколотка, пышная стрижка. Тогда входили в моду накидки и мантии. Она могла набросить любой бахромистый, пончеобразный балахон. И условленный человек, поглядев — не в Шанелевом тайере, не должен был бы на контакт выходить.

Но когда Люка бывала как раз в костюмчике своем парадном, на редкость удачном, чудном, преизящном, она в нем на многих фото, бело-коричнево-серого плетения, из тканного вручную букле, с обшитым пухлой тесьмой отложным воротничком (изгибом повторяя воротничок, густая стрижка «Видал Сассун» лезла ей на глаза), к ней будто для знакомства или для расспросов подходил кто-нибудь из людей Островского или Околовича. И из Люкиной соломенной сумки перекочевывали в его портфель завернутый в газетную бумагу столбик скрученных фотопленок, пачка фотоотпечатков, папка с рукописью.

Это было идеальное место для передачи текстов. На ярмарке все набиты рукописями, а иногда и пленками. Что-то передают. Это не подозрительно. Так и тянулось, и протянулось бы еще много лет, но только в августе семьдесят третьего Люка была отправлена в новую командировку. В далекую, в невозвратную. Выведена из мира работающих. И Ульрих, не имевший сил даже сказать прощай, вцепился в Викино плечо на кладбище и хрипел тогда на ухо Виктору голубыми губами: это почерк ГБ.

Осени той не было. Ульрих с Викой не заметили ни Пиночетова путча, ни «Уотергейта». Как о незнакомом, прочитали в газете об умершем Неруде. Впоследствии будто в новинку узнавали обо всем, морща лбы, вслушиваясь, от друзей.

Вику сызнова, вспомнил эти дни, спицей проткнуло. Как он брел с кладбища домой, неся в себе такую муку, что просто не знал, как стерпеть и додержаться до нормального вечернего разговора на кухне с мамой, когда можно будет вывалить, мыча и запинаясь, невысказуемое горе. Выговориться, поддержки спросить. И она, как всегда, поймет, и переймет на себя напряжение, а он постепенно перестанет подрагивать, держаться за голову и утихнет, прижавшись к маме, под ворожбу утешительных маминых слов.

Только обойдя квартиру, Вика осознал, что именно этому — не быть.

Он еще долго искал маму в дальних углах квартиры, а обнаруживал в примятом одеяле, в невысыпанной кофеварке, в автоматических собственных жестах, в запахах вещей и, разумеется, в снах.

Дорожная полиция передала Ульриху отчет о катастрофе. С чертежом и с замерами. Возле населенного пункта Фуэро-Наварра, в горной местности, на второразрядной дороге. Формальная версия: в одной из придорожных закусочных путники выпили пива. На Люку пиво всегда действовало как снотворное, но она забыла или не захотела думать о том. Ее разморило. Дальнейшее известно из протокола. Выживших не было. Двое скончались на месте, двое в больнице. Машина пролетела с горы около сорока метров.

Но только в этом протоколе не написана правда, или написана не вся.

И муж, и все друзья ее, узнав о случившемся, в унисон сказали: не могла Люка пить пиво, ведя автомобиль. Не такой у Люки характер.

Расслабилась! Здрасте! Люка сроду не расслаблялась. Это тоже был весьма неудобный минус для ее здоровья и ее выносливости.

Доподлинно известно — в ее крови был найден не то алкогольный градус, не то психотропное средство. В то, что Люка просто так вот уснула за рулем, — Ульрих не верит.

А еще, о чем твердит всю жизнь Ульрих и что почему-то не отражено в протоколе: из автомобиля — как ему шепотом сказал эвакуатор-слесарь, но отказался подтвердить перед судебным экспертом, блеял и отпирался — была выкачана тормозная жидкость. Видимо, на последней заправке у ресторана.

— Маме вашей доставалось во всех смыслах, — продолжал Чак. — Чтоб ее остановить, КГБ пытался загубить ее репутацию. Подпустили даже утку, будто она работает на них. Для любого эмигранта это удар под дых. И я помню, как Лючия мучилась. Правда, затея спецслужб оказалась тупиковой. Не поверил им никто. Но когда случилось… ну, то, что случилось с нею, мы сразу поняли, почему ее остановили так решительно.

— Почему?

— Хотели остановить. За несколько недель до гибели, знаете вы, Виктор? У Лючии была встреча с издателями той самой книги, которую автор назвал «страдательной книгой, объявшей миллионы». Той самой, публикация которой помогла размонтировать «империю зла» не меньше, чем усилия Рейгана и Войтылы.

— Да что вы, Чак!

— Да. Лючия, думаю, передала им условный сигнал. А может, даже и пленки. Ну, или, может, совещались, как пиратские издания предотвратить. Ведь книга печаталась осенью того самого семьдесят третьего. А советские спецслужбы (разумеется, через подставных лиц) организовывали провокации, пытались распространять пиратские версии текста. Ваша мама явно стояла костью в горле у кого-то из основных агентов влияния ГБ…

Звон раздался теперь уже у Виктора. Тут заспешил американец, хлопнув Виктора по плечу. Вика вытащил ненавистный телефон. Это как раз Ульрих. Но не время с ним обсуждать старую трагедию. Ульрих взвинчен, он торопится, требует точный адрес квартиры Мирей. Говорит, попросил кого-то наведаться, человек это проверенный, не навлечет подозрений, даже если что-нибудь серьезное, если за квартирой установлена слежка.

— Почему ты так в нем уверен?

— Не в нем, а в ней. Это дама молодая.

— Молодая?

— Ну как молодая, как ты примерно.

— Ну спасибо. Как зовут даму, что она делает?

— Это тот самый адвокат, копирайтщица, у которой мы берем консультацию. Я уж года два тебе ее сватаю, помнишь? Ортанс Франкини, моя парижская знакомая. Внимательная очень, между прочим. Каждую неделю звонит узнать, как я.

— Ладно, пусть глянет и позвонит пусть тебе, а ты пусть мне позвонишь. Пока, Ульрих.

«Пойдет на квартиру, глянет и позвонит». Прямо как ему самому Наталия. Симметрично. Неужто у Ульриха шашни тоже бурные, кипучие, в его-то годы? Э, чушь. Подумаешь. Обыкновенная ситуационная аналогия.

И все же он сам, Виктор, давай-ка позвонит Мирей. Пускай Мирей видит, что ее искали с Викторова номера. Неужто, мерзавка, поклялась всеми способами мстить! Не берет, понимаешь, не берет трубку, хоть тресни. Вика не может предположить, что ссора с ним для нее так важна! Трубку не брать… Что на экране? Пропущенные вызовы?..

В бедламе не расслышал серьезных звонков. Прошляпил, лопух. А ведь это звонила Наталия! Я обещал телефон у уха держать. Перезвоню. Но для начала надо выкарабкаться из давки.

Вика выбредает из душного холла на полукруглую террасу под аркадами, где расставлены в саду столы. Как, вся орава, без дураков, проводит тут встречи? Вот под этим вот настырным дождем? Хотя если не находят себе места под крышей… К тому же на воздухе можно курить. Какая тоже огромная толпа. Простудятся все к завтрашнему утру. Уйти подальше от куряк и от говорунов. На площадь, под прикрытие «Коммерц-банка». Желательно при этом не под машину.

— Наталия?

— Есть новости из Франции?

— Нет, к сожалению. По моей просьбе даже аэропорты проверяют, насколько это в возможностях. Парижская квартира молчит. В розыск пока не объявляем. Не знаю, где объявлять, во Франции или в Италии.

— Я вот хочу спросить. Может ли быть, что твоя ассистентка Мирей сама чинит компьютер и, чтобы сделать тебе подарок, везет во Франкфурт? Чтоб тебя облагодетельствовать?

— Ты не поверишь, Нати, это и мне в последние часы все навязчивей приходит в голову…

(Ответ спокойный, но тон неудачный — выдает томление, неверие и беспокойную совесть.)

— Да, вот я как раз тоже думаю. Через час я буду у тебя дома. Ты говорил, что компьютер должен был стоять на столе.

— Я его ставил туда в субботу.

— Если бы Мирей его взяла, она бы тебя известила?

— Ну да.

— Вот и мне кажется, минимум корректности же предполагается.

— Ну уж я думаю.

— Вот я и думаю, может, там лежит где-нибудь от нее записка? Может, она оставила записку, а я не видела? Как раз я договариваюсь с Любой, чтобы она посидела пару часов с мальчиком… Люба, извините, я сейчас, вы пока поиграйте с ним… Да, вот мы тут с Любой договариваемся, она сегодня задержится, а я пойду к тебе посмотреть, что произошло в квартире. Да, Люба, ну в чем дело, берите вон ту фиолетовую… Попробую рассмотреть как следует обстановку в твоей квартире и позвоню. Хотя постой, извини… Что, Люба? Ой, у Любы тут сложности, не пойму ничего, не могу говорить на два фронта. Я с ней сейчас разберусь, обязательно перезвоню, извини, Виктор, держись, до скорого.

Вика бродит по «Хофу», встречает коллег из других агентств. Вслушивается в новости. Народ, похоже, глупеет от года к году. Пытаются друг у друга перекупить каких-то китайцев. Дерутся, платят сразу и дорого. Ознакомиться до сделки — забудьте, не успеть.

Издатели дерутся друг с другом не зная за что: в моде «слепые аукционы».

Также в моду следом за израильтянами входят скандинавы.

Нет ли у кого чего шведского?

И еще в большом фаворе детективы, которые фабрикуются бригадным методом, на паях. Кто-то спрашивает Виктора, не порекомендует ли он высококлассных быстродействующих негров для одной широкой американской фирмы, работающей под сборным псевдонимом Джим Джефферсон. Замышляется штамповать от его имени не менее восьми детективов в год. Два из них для женского чтения, два с сюрчиком, два чисто мачистские с набором надругательств, еще два в виде комиксов. Предлагается писать какие-то детективы сборно-разборные, квесты, муренцию по шаблону — сыск среди навозных жуков, среди ацтеков, среди гоблинов, сыск с обыгрыванием французской кухни (минимум четыре наименования), чернуху из мира композиторов (убийца пусть будет рок-музыкант, маньяк пусть будет сочинитель государственного гимна). В общем, поточно-вахтовый метод для создания позорного читадла. Спокойно, профессионально агенты и издатели обговаривают это с ухмылкой превосходства, без гримасы отвращения.

Да, переход количества в качество.

Вот она, смена поколений в верхних эшелонах книжного мира.

Вика слушает, запоминает, аннотирует, принимает буклеты и листовки, благодарит за информацию.

Информации даже слишком много, а ведь Бухмессе еще не началась.

Бродит. Главное — не ошибиться, с кем он на «ты», а с кем на «вы», с кем в рукопожатных отношениях, с кем в обнимательных, с кем в целовательных, и сколько раз кого: один, два или три, в зависимости от национальных обрядов. И с которой щеки в каждом случае начинать целовать. Бурлит толпа. Наряды прелестнейшие. С каждым годом красавицы все юнее и все с меньшим объемом памяти. Пожиловатый прославленный дядя (лет семидесяти восьми) с очередной молодкой. Девка просто стоит столбом в расклешенном коротком платьишке, даже не водит глазами по фойе. Минимизирует усилия.

Вика глядит. Вон еще в том же роде — три толстяка горделиво привезли сюда своих краль. Всемирно знаменитый издатель, женатый на писательнице, светской даме и богатейке, жену законную во Франкфурт не возит, а возит немыслимой красоты особу, одетую почему-то в кринолины, в декольте, с розой на лифе, причесанную сложно и с завитыми бандо на висках. Красиво жить не запретишь. Виктор не заметил, как мысль куда-то убежала — в сторону Наталии. Ну решайся же, Нати. Я жду. Ну не хочешь, не приходи жить, спать, приди хоть на минуту. Приди хоть так, как ты обычно бываешь у меня. Пусть только для того, чтобы мучить меня и рвать нервы вдрызг.

Как, Виктор, ты готов и на ТНП — Типичный Наталиин Приход? Помнишь, из чего он состоит? Долгожданная Наталия клацает калиточкой на веранде, пробирается к Викторовой двери между сохлых горшков, выставленных соседских швабр и пожухлых коробок со скрученными прошлогодними листьями в углах (что, разве в Милане есть растения?), неся в картонах три обжигающие пиццы из «Санта-Мафальды», которая напротив. А из-за Наталииной спины, спихнув ее с дороги, рвется в квартиру и пролетает по анфиладе к противоположному балкону, смотреть на орущую машину, Марко с пластмассовым пистолетом, с мороженым и в ботинке, только что вступившем в самое смачное собачье дерьмо из всех различных дерьм (дерем?), разметанных по Викторовой набережной.

Привет из Викиного детства.

Это уже по облакам памяти сам Виктор мчится впереди Люки по чьему-то парижскому паркету под вопли консьержки и горничной, оставляя зловонные следы.

И все же Виктор так соскучился по этой прямоножке, что готов на ТНП.

Подкатился русский колобок, представитель хищной монополии. Этого именуют «пылесос», потому что он сгребает все. Издатели и агенты, лицемерно потупя глаза, его приваживают, зазывают на коктейли. Мало кому вдомек, что оплачивающий круизы колобка магнат — настоящий скупой рыцарь. Его империя безбрежна, с его печатных станков сходит новое наименование каждые три минуты, двадцать новых книг в час, однако на всем он пытается выгадать. Кто видал эти книжки — ежится: тошно до рвоты. Голод и карточки, кажется, уже отошли в прошлое в России? Не едите дуранду, жмых, хлеб из овса с кострицей? Москва самый роскошествующий на планете город? А почему же у ваших книг такие нищие обложки, страшней, чем в начале девяностых? Сортирная гадкая бумага, микроскопическое поле, печать мелкостная, пачкучая? Страничка удавленная? Ради чего, ради микронной экономии?

Ну и что, полкопейки на листок! Из полкопеек и слагаются пресловутые миллионы, хранимые на Кипре. Какая разница, что изданный роман имеет вид, как отрывной календарь советского периода.

Но дальше — больше. Его издательство, накупив по миру прав на шедевры, отнюдь не делает издания, а запирает купленные копирайты под спуд и держит минимум два года, ну, сколько допущено по договору. Зачем? Затем, что книга в это время не выходит вообще. И в частности — не выходит у конкурентов! По форме законно, а на профессиональное достоинство, общую цель, дальний прицел, естественно, наплевать.

Хотя, может, колобку и не плевать, и это еще удивительнее. Колобок, в общем, любит книги. Но подчиняет любовь своей подлой миссии. Хотя не до того глуп, чтоб никогда не печатать купленное. Что-нибудь когда-нибудь и тиснет, в наскоро сварганенном переводе. Ах, так все-таки вышла наконец книжка в России! Обезоруженный иностранный праводержатель готов и дальше терпеть хоть год, хоть десять, надеясь, что русское издательство доведет-таки геройское дело до конца и выдаст собрание сочинений.

Состоялось и другое свидание — сам подошел! — с русским мясистым книжным бизнесом, специалистом по литературным кражам. Этот гусь, не обинуясь, присвоил чужую работу тридцатилетней давности. Работу сотрудницы ИМЛИ, раскопавшей первый вариант «Братьев Карамазовых» и посвятившей жизнь подготовке этого странного издания, которое кончается тем, что Алеша женится на Грушеньке. В общем, с большого перепою Достоевский сварганил нечто неимоверное, а наутро тут же изорвал бред в клочки.

Но он не учел, что в Советском Союзе будет основан Институт мировой литературы. Через сотню лет после Достоевского этот почтенный институт в лице той самой докторши наук со всеми ее аспирантами провозился немерено, в результате клочочки расправили, разгладили утюжком, прочли, защитили диссертации и напечатали достаточно курьезный в «Литературном наследстве» том.

Ну а предприимчивый Кобяев, не гнушавшись тем, что Достоевский почил куда давнее семидесяти годов, и, следовательно, его права теперь бесплатны, этими правами по всему миру торгует. Да, вот продает Кобяев «Истинный вариант Карамазовых, в архиве Достоевского отысканный», и никто не возразил.

Ради понта каждый Франкфурт Кобяев претендует на встречу с «Омнибусом», крупной инстанцией по документам. Шеф Бэр по этому поводу высказал свой вердикт:

— Встречайтесь, Зиман. Зажмите нос и все-таки с Кобяевым встречайтесь. Знакомство сомнительное, однако в определенных обстоятельствах может оказаться для нашего дела полезным.

Кобяеву явно жал галстук, а пуще того — сорочка с воротником на пуговках. Он дернул шеей раз-другой и с раздражением выпалил вдруг, глядя через Викторово плечо:

— Вы, кстати, слышали, что Александр Николаевич Яковлев умер?

— Как! Что вы! Господи, почему? Это наш друг, не говоря уж партнер! Это друг Бэра! Да и я его знаю сто лет. В девяностые работал с ним переводчиком.

— Да, Александр Яковлев. Идеолог горбачевской перестройки. Однозначно.

— Александр Николаевич… С бровями-кисточками! Сколько же ему было?

— Да порядком уж, восемьдесят один. В России так долго не живут.

Именно Яковлев в восемьдесят пятом, как только его вернули из канадской опалы и сделали заведующим отделом пропаганды ЦК, позволил выйти тем первым перестроечным публикациям, которые опьянили интеллигентов и подействовали на них как кислородная подушка.

Снятие запрета с имени Гумилева! Выход фильма «Покаяние»! Телемосты Познера!

Не будь Яковлева, нипочем бы советская публика не получила это на заре горбачевизма.

Именно Яковлев передал Бэру закрытое дело Еврейского антифашистского комитета и позволил Бэру начать работу с архивами. А ведь в первые времена просочиться в постсоветские архивы было невообразимо. Приходилось или ограничиваться самодеятельными коллекциями, или прибегать к двусмысленным посредникам вроде Левкаса. Кстати, теперь архивы снова закрывают, в первую очередь — следственные дела. Того гляди, опять к Левкасу идти придется. У Левкаса можно что угодно вызнать и что хочешь получить! Левкас умеет ловко сервировать: журналисты и издатели, покупающие у него документы, думают, будто сами заприметили эксклюзив в трудной русской стране. В пятьдесят восьмом не кто иной как Левкас передал западным журналистам стенограмму исключения Пастернака. Явно по «верхней» наводке подсунул, а как еще.

Людям щепетильным претило зависеть от этого гешефтмахера. Бэр имел доступ к бумагам самостоятельно, без всякого Левкаса. До сих пор имел. Благодаря Яковлеву. Особенно с тех пор, как тот стал председателем Комиссии по увековечению памяти жертв репрессий. Да и по-человечески дружили. Смерть Александра Николаевича будет для Бэра ударом, когда он узнает завтра.

Нет, то есть как… завтра?

Известить Бэра надлежит немедленно.

Надавил кнопку, вслушался — автоответ.

Кобяев уже тянул шею, через его плечо вымахивая кого-то нужного. Видно, из вежливости без досвидания не уходит.

— Яковлев был еще и умный человек, — бормотнул Виктор. — Не забыл я, как после краха антигорбачевского путча он вышел на трибуну и сказал: «Вот вы здесь все празднуете, радуетесь этой победе, но имейте в виду, номенклатура у вас эту победу отберет». И до чего же он провидцем оказался.

Викторов собеседник странно глянул.

Одна из пуговиц вдруг отлетела с комарьим звоном.

Кобяев нырнул на дно толпы и мигом скрылся из Викторовых глаз.

Вика на очередном аппойнтменте. Вот он обсуждает план выпуска стопятидесятитомной русской серии, спонсируемой правительством России, со знаменитым литературным агентом из США, ловкачом Бэткинсом. Тот благодушествует в голубом креслице «Франкфуртера», заказав на низкий стол тоник, сэндвич и белое вино.

— Государство поддержит. Федеральное агентство по делам печати, — вещает Бэткинс. — И еще я говорил тут с Кобяевым, у него остроумная мысль. Определенное количество экземпляров он готов забрать под себя и изготовить переплеты по индивидуальным заказам, с золотым и блинтовым тиснением и гербами заказчика на крышках…

— А что, в России уже есть заказчики с гербами?

— Кобяев предлагает пакет, рисует им заодно фамильный герб. Как он выражается, логотип.

— А состав серии?

— Авторитетный комитет издателей США. Деньги дает Госкомпечать России. Американцы гурьбой бегут, кто опередит.

— Бэткинс, в этом случае вы не будете иметь контроля над ситуацией.

— Да? Интересно. Я тут ездил в Москву и встречался с господином Левкасом, он видит иначе.

— Как, опять?

— Что опять? Господин Левкас сказал, пора отрешаться от заскорузлых штампов и что в качестве заинтересована и нынешняя российская власть. Рекомендовано создавать позитивный образ России. Ну, естественно, правдивый и всесторонний. Однако без перегибов и клеветнических домыслов… Ну что вы хотите, Виктор. Действительно новые времена. Нечего падать в обморок. Новые времена! Оплаченные российским правительством программы выполняет «Ардис», в прошлом несгибаемое и неприступное издательство, издательство Набокова.

— Да. Если уж даже вы считаете, что в обморок падать нет причины — это действительно… м-м-м…. Без Левкасовых шашней не обошлось?

— Да, именно по совету Левкаса мы с издателем Кобяевым подписали аккорд.

— Вы хорошо знаете Левкаса? — спросил Виктор.

— А кто на этом свете хорошо знает Левкаса?

— Вы часто видитесь с ним в Москве.

— Ну, знаю то же, что и все. Сомнительная личность с огромными возможностями, провокатор, двурушник. В свое время продвинул в печать протоколы исключения Пастернака из Союза писателей.

— То есть сам участвовал в травле, когда гвоздили нобелевского лауреата, вываливали в дерьме, доводили до инфаркта. А потом нажился, перепродав в зарубежную печать стенограмму собственного непотребства.

— Да, да, мне рассказывали так.

Тебе все рассказали, думал Вика. И все же, Бэткинс, ты с ним готов работать. И не за спасение жизни — всего лишь за спонсорские выплаты.

А Левкас, что Левкас. Он-то ни стыда ни совести отродясь не имел. Стремился в основном с кумирами, «совестью и честью» нации чаю напиться. И достиг цели. Дотянулся до рукопожатий и американских, и любых. Это даже не изумляет. То есть изумляет, но не сильней, нежели чаепитие Солженицына с Путиным.

Мало того что выбил себе дачу в Переделкине в поселке писателей. Но и чуть было не выкупил прямо-таки пастернаковскую. Хотел переименовать в «Дом Живаго». Вот потеха бы была! При этом Левкас предвидел, что интеллигенты и чистюли не снизойдут до его общества. И наработал себе контрприемы. Научился навязывать слабохарактерным людям свое сомнительное «мы».

Бывшему лагернику дает понять, что и он, Левкас, — зэка. Еврею-отказнику — что и он еврей.

«Приезжали в темноте, просили шепотом», — написал в своем мемуарчике Левкас о таких диссидентах, как Лёдик.

Видимо, имеет заслуженно низкое мнение обо всех. Но не все же приезжали в темноте. Например, моя мама не такая? Моя мама к подобному типу и на десять бы шагов не подошла.

Зря, ох зря сам он, Виктор, в свое время с Левкасом знакомство свел…

Бэткинс рассказал о поездке в поместье Левкаса, где главный офис и резиденция. Виктор мимоходом помянул застарелые московские сплетни: как отделывали особняк, как Левкас и его англичанка дежурили на стройках и сносах. Выколупывали камины из сносимых в Москве старых домов. Выковыривали, нумеруя каждую дощечку, паркет (интересно, находили фаршированные половицы?). Дорожка от ворот к дому была вымощена тоже перенумерованной и перенесенной брусчаткой со старых трамвайных путей. Там Левкас пользовался экстерриториальностью. Жена-англичанка будто делала его угодье территорией другой страны.

У них в пятидесятые даже собственный телекс стоял на даче. Телекс! Кто помнит, что означал телекс в те года! Связь, как выразился Ленин, решала все. Ведь тогда даже банальные телефонные разговоры по межгороду могли идти только через телефонистку. «Девушка! Здравствуйте! Как вас звать? Тома?»

— Ну конечно, как же! В пятидесятые годы… все журналисты описывали это в репортажах из Москвы. Наши корреспонденты чуть ли не днями торчали на Центральном телеграфе на этой центральной улице.

— Горького.

— Горького… В единственном месте, откуда было дозволено легально отправлять депеши на Запад в редакции газет.

— Тем самым тексты журналистов и в пятидесятые, и до того прочитывались Конторой, — сказал Виктор. — Это совершенно не скрывалось. Этим образом собкоры официально подпадали под цензуру. Такова была практика начиная с первых советских лет.

А потом появились телетайпы. Они заплевывали бесконечными лентами все редакционные полы. Именно такой телетайп застал в восьмидесятом Виктор, когда пришел в корпункт «Униты́» на улице Правды. Сначала за компанию с Тошенькой, а потом — когда без нее стало «тошненько» (именно это пел какой-то голос в такси, Виктор аж подпрыгнул). В ту адскую неделю его тянуло на правдинский островок Италии, где за несколько дней до того Антония шутила по-итальянски, утрамбовывала кофе в машинке «Лавацца», а хозяева редакции варганили быструю пасту «альо-ольо-пеперончино» на редакционной кухне, и все это еще не выветрилось, чесночно-остренький парок еще витал меж стен.

Обстановка в корпункте была чемоданная и взволнованная, что совпадало с раздрызганностью Виктора. Прежнего корреспондента (кажется, из-за истории с той же «Правдой»…) советские власти потребовали отозвать. Новому не давали аккредитацию. Оставались в корпункте переутомленный спортивный журналист Гизетти и при нем новичок-стажер. Они и одолжили Виктору денег на билет в Италию. Виктор получил у них самоучитель языка и от стресса за какие-то четыре дня заучил наизусть.

В первый же день из корпункта Виктор дозвонился Вальтеру в Форесто. Тот сказал — приезжай, приютим.

Виктор вышел на редакционную кухню и втравился в очередной бурный спор о Левкасе. Кардинелли с Гизетти как раз рассматривали новый выпуск англоязычного московского справочника — «Информейшн Москоу». Единственное издание, откуда можно было взять полезные номера. Не имевшее аналогов в засекреченной стране, где ни справочников не было, ни карт достоверных.

А сводный каталог пригодных к употреблению московских туалетов в центре города был только у Кима Филби, и Филби никому его не показывал.

Так вот, «Информейшн Москоу» соорудил тот же Левкас. Использовал бесплатный труд сотрудников-консультантов: внешторговца, радиокомитетчика, известинца и тассовца. По какой-то неизвестной причине ему было разрешено это все опубликовать и вдобавок продавать экземпляры за валюту. Это в стране, где и валютные операции, и частная инициатива карались значительными сроками!

Кардинелли, стажер, накануне ездил за экземплярами к Левкасу. Посмотрел обстановочку: кузнецовские и гарднеровские тарелки с русскими пословицами, иконы и полотенца, Судейкин и Петров-Водкин, черти, ведьмы и кикиморы, самиздат, жратва и французские вина… Но пуще всего Левкас сразил его анализами и прогнозами. Новичок в Москве, Кардинелли очумел от счастья и вознамерился слепить из подарков Левкаса два, если не три больших репортажа. В период корреспондентского «междуцарствия» это сулило ему сказочный карьерный рывок.

А Гизетти, с высоты своего опыта, пытался охладить новобранца и объяснял ему, что за фрукт Левкас и как неблагоразумно тому доверять. Рассказывал, как Левкас сумел в свое время обштопать «Шпигель», купивший у «Харпер энд Роу» права на печатание журнального варианта книги Светланы Аллилуевой.

— Что сделал Левкас после этого? Разжился параллельной, выданной ему в КГБ, рукописью и перепродал ее в «Штерн», и «Штерн» вышел на два дня раньше. Полтиража арестовали, зато какое паблисити!

Гизетти рассказал и как Левкас лет семь-восемь назад устроил корреспонденту Си-би-эс Рою Деражне тайное интервью с писателем-диссидентом, которого как раз вытуривали из Киева.

— С Плетнёвым? — переспросил Вика.

— Не помню. Но помню, что Роя тут же накрыли, поскольку он разъезжал без официального позволения. И стало известно, что донес на него тот же Левкас. Который их и свел. Роя выдворили из СССР в семьдесят два часа.

«Грязная кагэбэшная крыса!» — крикнул Левкасу Рой Деражне на отвальном приеме у американцев, куда Левкас не постеснялся, приперся. Толпа расступилась, дала пройти Левкасу, обделанному виски, Рой выплеснул ему стакан в лицо. А Левкас утерся и отправился навещать Солженицына под Обнинском, село Рождество. Солж его отогнал с ругательствами, но Левкас, прохвост, успел записать ругательства на пленку, переиначил, перефигачил и отправил все это в английский журнал «Сэрвей» и в «Интернейшнл геральд трибюн». Успел даже какие-то снимки щелкануть и продал свою брехню и фото в западную печать задорого.

Все это прямо соответствовало предупреждениям Ульриха о Левкасе:

— С ним не «нужна осторожность» — а при встрече с ним сразу стрелять от бедра, пока он не выстрелил первым.

— Да что он мне сделает. И что он тебе сделал. Вы же сидели в Инте в одном лагере, думаю, он тебе даже был симпатичен — интеллигент…

— Интеллигент! Эка невидаль! У нас были и академики.

— А как они выживали? Работали по специальности? В шарашках?

— Это ты «Первого круга» начитался. В Инте академики работали пильщиками дров, грузчиками, вридлом…

— Это что, вридло?

Ульрих злорадно, только и ждал этого вопроса:

— Временно исполняющий должность лошади… в упряжке тяжело нагруженных саней по Косьявомской дороге.

Бэткинс с голубого креслица заказывает шпритцы для двоих. Официант с подносом прорывается к ним сквозь густеющую толпу, через чащу шелков, лавируя над колье и декольте, но пока он ставит дринк на стол, кто-то его подшибает под руку, и один из шпритцев прыскает на Виктора. Кто это? Замахоренный в елочку пиджак и в пандан к нему помятая в елочку физиономия могут принадлежать только Пищину, случайно забредшему во «Франкфуртер» и тут потерявшемуся искателю грантов и одновременно спецу по ГУЛАГу.

С кем это у Пищина назначено?

А тот, завидя знакомое лицо, спешит вывалить новость:

— Знаете, что Яковлев умер, Александр Николаевич, в пятницу погребение?

Бэткинс, окинув взглядом появившегося, явно выбирает для себя другое общество и растворяется. Пищину достаются чужой стул и полувылитый чужой дринк. Вне себя от везения, с места в карьер он что-то там родное, нечленораздельное талдычит. Ну и вертит головой, пытаясь разглядеть, кто еще идет по залу. Кругообразно поворачивается, нужно ведь знать — нет ли в толпе влиятельных каких-нибудь европарламентариев, через которых можно было бы сорганизовать для российских правдоискателей удачный грант?

Это трудный случай, потому что Пищин связан с широкой российской провинцией. Из него во все стороны прут новости, документы, имена. Огромный же минус в том, что он видит в формальностях помеху и о правовых вопросах думать не имеет привычки. То и дело из его обширных суконных карманов выпрыгивают пронзительно-трагические письма, душераздирающие дневники. Работать бы с ними. Жаль, что на вопросы, есть ли у авторов наследники, Пищин, как правило, отмахивается: «Да не важно, им это совершенно по барабану».

Бэр уже к этому привык, качает головой. Выдает Пищину деньги на ксерокопии, подписывает разнокалиберные письма в защиту пищинских затей, выдавливает из себя увещевательные беседы по-русски. Но стоит ему организовать круговой контракт на восемь стран — тут-то выясняется, что, даже не заметив, о чем уже месяц шли переговоры, пищинская группа как раз передала право управления этим фондом немецкому мелкому издателю, который в обмен подарил им подержанный факс-аппарат с запасными рулонами и даже пригласил Пищина на целую неделю в Лейпциг.

Тем не менее, ни на что не обижаясь, Бэр уже много лет нянькается с Пищиным, с пищинской организацией, из кожи лезет, помогая довести до печати то, что накоплено в их хранилище.

А те в детской невинности сплошь и рядом пускают в свой деликатный огород козлов: публикаторов и популяризаторов. Один такой, к примеру, засадил всю пищинскую команду за тридцать долларов в день (на всех вместе) выдергивать и копировать для него по две — по три строчки из разных леденящих душу свидетельств периода сталинских чисток. Получил у них пачку выписок, перетасовал в произвольном порядке и опубликовал два мировых бестселлера под собственным именем. Тем самым перебив Бэру возможность эффектного ввода в научный оборот двухсот, если не более, уникальных документов.

Тут даже Бэр не выдержал.

— Да, — по-русски он сказал, — шпана.

Он так и сказал, шпана.

Так. Ныне Пищин, цеховик свободного слова, явно с новым урожаем. Вот он вынимает из помятого кармана несколько страниц. Имя автора записок — Семен Гелько.

Как начался бунт в лагере? Нас не повели на ужин. Велели опять брать инструменты и выполнять неизвестно что. Зэка отказались выполнить команду — он взял автомат и открыл огонь над нашими головами. Все упали, а я стоял. Почему я не упал — не знаю. Перед всеми ребятами я это сделать не мог. Мне говорят — выйди. Нет, думаю, сделаю один шаг, и мне припишут побег. Стою на месте. Тогда на меня натравили собаку. Я ее убил ударом по голове и проорал своим ребятам:

— За мной, на вахту, шагом марш!

И понеслось. Мы грудью выбили ворота. Перед воротами человек восемь или десять уже лежали мертвыми или раненными…

…Когда умер Сталин, нас всех заставили встать, чтобы почтить память. В это время вся Россия стояла. В моей бригаде не встали два человека. Им добавили еще по пятнадцати лет за невыполнение приказа. Семнадцать миллионов заключенных стояло в эту минуту. Все были на седьмом небе от счастья. Делали бражку и отмечали освобождение.

Вот, по первому же пробному куску видно качество. Превосходный текст, что твой Хемингуэй. Берем. Конечно, текстология, комментарий, подготовка, устранение орфографических ошибок. Биографическая справка, предисловие историка, специалиста. Сличение текста обязательно с оригиналом, а то с Пищина что угодно станется. Работы это потребует не меньше чем год. Дневник восстания того стоит. Бэр одобрит!

Только Виктор открыл рот ответить на вопрос Пищина: найдем издателя? — как над столом навис все тот же Кобяев:

— А, это вы гельковским дневником восстания любуетесь? Правда, здорово? Отлично мы с Пищиным и Кукесом вчера посидели тут в баре! Контрактик подписали — зашибись! Мы Кукеса печатаем по персональному гранту Совета Европы, а в приложении к кукесовской книжке шлепнем Гелько. Потом отдельно Гелько под спонсирование. Нам Кукес поспособствует, если мы его собственную книгу выпустим. Он предисловие напишет, и Гелько через четыре месяца у нас выйдет как дуся в иллюстрированной серии «Отроки России», знаете, с витязями на обложке? Вы что? Уже все обсудили? До свидания, Пищин, до свидания.

— А я вообще-то еще думал. Не был уверен, кому отдать. У вас ведь без аванса, — проблеял, цепляясь за кресло, Пищин.

— А вы уже не можете ничего думать. Вы вчера подписали контракт на Гелько на мировые права. Хоть и без аванса, а теперь все гельковские дела решаем мы. Однозначно, Пищин. Извините, у меня серьезный тут с товарищем разговор, прошу прощения.

Пищин, не обращая внимания на задранную брючину, встал, шибанув спинкой кресла рококошное зеркало.

Кобяев интимно пригнулся прямо к Викторову уху:

— Вобще-то я тут сходил, поговорил, и вас тут однозначно желают видеть, с вами хотел бы Хомнюк познакомиться.

— Со мной?

— Да, с вами. Поручил мне найти на ярмарке Виктора Бэра, обратиться к нему, вот я и выполняю просьбу господина Артемия Хомнюка. Я извиняюсь, что все так срочно.

— Я не Бэр, я Виктор Зиман.

— Да? Ой, извините. Оговорился. Идем?

— Вот что, прежде вы мне потрудитесь объяснить, кто такой Артемий Хомнюк.

— Ой, мне просто не пришло в голову, что вы можете не знать. Это же такое громкое имя. Деловой человек, глава крупнейшей инвестиционной компании, владелец контрольных пакетов многих банков и хозяин ряда морских портов в России. Владелец знаменитого ресторана в пыточном подвале Посольского приказа, оригинальное оформление.

— Понятно. В общем, богатырь.

— Богатырь?

— Мои студенты в Италии так называют богатеев. По неграмотности.

— Богатырь. А прикольно. Не может быть, чтобы вы не слышали о проектах Хомнюка по поддержке культурных программ. Спонсирует школьную олимпиаду на лучшее знание Евангелия, по предметам духовно-нравственной направленности. Спонсирует множество ассоциаций — от грудного выкармливания до демократических инициатив… Приобретает серьезные коллекции, вот недавно в Ареццо чуть не купил весь архив Вазари. Это сорвалось, там кто-то не вовремя умер.

— Да. Было что-то. Неожиданно умер граф Фестари.

— А, так вы слышали? Ну а нам господин Хомнюк заказывает книги под ключ для подарков клиентам и для собственного пользования. Мы уже изготовили для него ряд заказов. Нумерованные экземпляры, ограниченный тираж. И, вы знаете, этот Хомнюк по-настоящему любит культуру. Благодаря его вложениям наше издательство освоило много задумок. В общем, учитывая, что господин Хомнюк сейчас как раз во Франкфурте и у него сейчас есть время, он приглашает Виктора Бэра, ну, то есть, простите, он вас приглашает, переговорить с ним в ходе делового обеда. Он обедает в японском ресторане. Соседняя дверь тут.

— А договаривались? — простодушно подивился Вика.

— Нет. Но так как он проинформирован о любопытном имеющемся у вас проекте, он хотел бы… Чтоб вам не дожидаться других деловых предложений…

Эх, понять бы, кто чего ему сообщил и какой, как выражается Кобяев, «проект» вызвал слюнотечение у этого Хомнюка. Но так как Вика все равно не помнил, с кем он на обед договаривался, — побрел в затылок Кобяеву в «Ироху» встречаться с новым русским барином, неведомо ради чего его ищущим и вообще неизвестно зачем залетевшим во время литературной ярмарки во Франкфурт.

Олигарх был человек тщедушный. Чувствовалось: его метаболизм таков, что в его желудке нервно перегорает любая высококалорийная снедь, и сколько б он ни ел, наесть положенный по статусу трехступенчатый затылок он так и не спроможется. Глаза были прыткие, но вечно уставленные на что-то далекое, вне собеседникова лица. На столе лежало два поблескивающих золотом сотовых телефона. Руки в дивном английском шевиоте, холеные и с маникюром, но и с псориазом, подпрыгивали и метались, как птицы. Мяли и теребили сброшюрованный буклет… Как! Буклет — это омнибусовский каталог! Свежий, только что сделанный!

— А откуда этот каталог у вас? — спросил Виктор у Кобяева. — Мы его еще не распространяли, не могу понять…

— Как же не распространяли! Вы не скромничайте. Распространяете, и очень ловко. Господин Хомнюк во «Франкфуртере» на полчаса оставил свой журнал, а когда я пришел его забрать, вижу — вы уже ловко засунули к нам в журнальчик этот ваш новый каталог. Мы посмотрели и действительно нашли там интересные для нас наводки.

…Да, я его оставил в холле вечером вчера, думал Вика. Что же это их заинтересовало в нем? Странно как происходит движение идей…

Салат из водорослей. Черная треска. За столом богач Хомнюк держал себя не то чтобы ахти. Чем дальше, тем пуще: требовал от японки соль («Боже тебя избави, Викочка, в хорошо посещаемом месте просить соль, это только нувориши и хамы делают», — уроки Ульриха… Как вообще приходит в голову сыпать соль на сашими!). Сам себе подливал вино — тоже не по политесу. Красное вино заказал к суши, дорогущее. Бог ему судья. Какие с Хомнюка взятки. Заправляет на шее салфетку за отворот блейзера. Господи, Ульрих на моем месте, сказал себе Вика, уже бы умер. Ульрих, повязывавший в лагере на шею полотенце женевским узлом…

Проскрипел в ушах поучающий голос отчима: «Салфетку в ресторане, Вика, на ланче кладут перегнутой. Естественно, от себя. А целиком разворачивают на коленях только вечером. Помни — не расстилай во время ланча. Понимаю, что за шиворот салфетку тебе не придет в голову затыкать. Но и как ты стелешь ее, имеет значение. Глянув на колени соседа, понимаешь, где он рос. Наука о скрытом языке тела. Нас инструктировали в Интерполе. Порой и жизнь и смерть решаются деталью. Салфетка широко развернута на ланче — пусть даже и симпатичный человек обедает с тобой, но явно не из детства он вынес свое европейское воспитание!»

Ульрих, Ульрих. Знал бы он, что приводилось мне обедывать и с известными русскими писателями, которые в ресторане снимают обувь под столом и шевелят на свободе пальцами…

Не вру! И все же спасибо. Знать правила — надо, да. Замечательную шпаргалку для социального скрининга подарил ты мне, старый Зиман, на всю жизнь.

Не прошу соль, не режу ножом салат, знаю, что вино должен подливать официант, и продуманно обращаюсь с салфетками.

…О, Антония — до чего она ненавидела свое детство с деликатным воспитанием. Вике припомнились ее рассказы, как она зимовала в Сардинии у деда. В стерильной столовой, в белой-белой квартире при белом-белом сахарном заводе. Печатные инструкции («Энциклопедия для девушек») времен молодости матери: как складывать одежду. Как сидеть в поезде. Как повязывать фуляр. Как обращаться к бабушке. Как здороваться с привратником. Темы для разговоров с мальчиками. А за столом от нее требовали есть спагетти с путтанеска-соусом на льняной скатерти в шелковых перчатках и без единого, естественно, пятнышка.

Что ж, хоть Антония потом всю свою молодость и продовольствовалась принципиально одними гамбургерами, но при необходимости могла бы отобедать в Букингемском дворце.

Не удивительно, что потом случился осатанелый прыжок в коммуну, в групповой быт, в групповой секс, в преодоление брезгливости, в самый бурный и суматошный в Италии университет — падуанский. Прыжок в борьбу, и в риск, и в красный террор, и в бригады, и в подполье, и как еще там можно называть все, что Антония единым или двойным резким махом за какие-то там год-два наворотила. А потом последний сердце рвущий прыжок, или улет, в никуда и в никогда. Тошенька, мисюсь, где ты?

Тошенька, ты не доехала тогда в Орту, правда?

Что у меня никак Орта из головы не идет?

Хомнюк над гребешками под кунжутным соусом перечисляет любимые забавы с набитым ртом, сбивчиво, по нескольку раз повторяя начала фраз.

Недавно он пополнил свою коллекцию автомобилей тремя ценными, среди которых «бентли» пятидесятого года… Еще недавно прошел пешком на полюс по следам Амундсена…

— На который?

— Амундсен вообще-то на Южный, на какой же…

— Амундсен ходил на оба.

— Да? Не знал. Ну, на Южный взял тур. Пешком сходил…

— Это стоило два миллиона евро, — вставил Кобяев.

— Пешком сходил, с сопровождением вертолета, идешь, он наверху висит…

— Ну а какие дальнейшие планы? Военный туризм? Прогулки на подводных лодках, турне по ракетным базам, прицельное бомбометание по мишеням заказчика?

Вика, что-то ты разрезвился не в меру, попридержи прыть.

Виктор на какую-то секунду отключился, а потом вдруг обратил внимание: сменился звук, и не клокотанье похвальбы теперь бухтит в глотке собеседника, а вдруг послышался жалостный писк бедности. Хомнюка что-то ввергло в воспоминания.

— Знаете, там ведь ничего не было тогда у нас в Харькове. А в Москве, в институте, еще был молод, и ступни еще росли, а на обувь денег не было, вот и приходилось поджимать пальцы. Получил на всю жизнь косолапие. Мы выживали в общежитии только на то, что из дому присылали. Варенье, сушености всякие.

Глянь, а сейчас ведь рот у него не набит. И все равно слова еле-еле выговаривает. Это он от эмоций, или как? Или что? Не могу понять. Так разнервничался, что и звуки тянет, и в начале фразы с места съехать никак не может?

Косолапая юность. Виктор в России не жил, по чужому, по читанному, по рассказам чужим представляет. Начало девяностых упаковано в оберточную бумагу, утрамбовано в челночные сумки, ночи отданы не то варке джинсов, не то раскрашиванию красных шапочек. В обществе каких-нибудь Вованов и Колянов, что за люди, кто их видел? Надо думать, сидели плечистые на ящиках в олимпийках, перемолвливались на загадочном языке: «Ты че рамсы попутал?» Новая картинка — круг другой, уже Михаси и Япончики, Кокосы, Петрики, Росписи и Бобоны. Кем описаны эти пирамидки и лотереи, проводимые при поддержке Спорткомитета? Генералитета? Где это Вика прочел? Кто изобразил иностранцев каких-то сомнительных, посредников, брокеров? Не то греков, не то албанцев, не то косовских сербов? И залоговые аукционы, и лабораторные образцы металлов, и эшелоны металлолома? Да, об этом нередко пишут… О каких-то неучтенных авизо. И вот в руке, осыпанной псориазом, первые пачки кэша. Подсчитываются зеленые истрепанные купюры, обмениваются ваучеры. Голова трещит от расчетов, записная книжка — от номеров. А дальше, на фоне разоренной Москвы, где в очередях дерутся за подсолнечное масло, Хомнюк с друзьями уже в отдельных привэ и в клубах. И там другие трапезы. Икра зернистая с блинами, паштеты с киви, супы-пюре из лобстера, индейки бризоль… под водку и чай.

Хомнюк, кстати, заказал тут сейчас себе столько саке, что нормальному человеку «скорую помощь» вызывать впору было бы.

Хомнюк, руки пляшут, почесывает запястья, с повисшей на вилке нигири, обращаясь к Виктору, достаточно четким, но ненатурально напряженным голосом предлагает посмотреть его последние культурные достижения.

Теперь его речь уже не прыгает, но будто доносится из механической мельницы.

Какая мне разница. Как хочет, так и скрежещет. Имеет право.

На столе между плошками соевого соуса и деревянными кораблями, забитыми резаным тунцом, выкладывается заботливо поданная из портфеля Кобяевым громадная книжища «Охотничьи удовольствия русского молодца».

— Это не в подарок, это показ, — лепетнул Кобяев.

Килограммов девять потянут удовольствия. Оказывается, изготовлены для друзей Хомнюка к пяти последним Рождествам не только они, но и «Путь правителя» в золоченой коже, и «Афоризмы мудрого руководителя», и «Красная книга КГБ» (наиболее крупные раскрытые антисоветские заговоры), и «Преступление и наказание» с вкладывающимся посеребренным топором. Но это не здесь, а на стенде, на ярмарке, в закрытом стеклянном саркофаге. Есть там и «Улисс» Джойса, инкрустированный изумрудами и горными хрусталями. К каждому увражу прилагается сертификат, удостоверяющий качество камней, бумаги, кожи и ляссе. Дублюра, тисненная золотой фольгой.

Поверх охотничьей обложки ложится проспект коллекции «Сокровища России» в пяти томах. Это VIP-проспект, Кобяев частит:

— Видите, отпечатан в пять красок. Не в четыре, а в пять. Пятая — настоящее золото. Этот проспект можете взять себе. Это золото. Само издание задумывалось не только как подарочное изделие. Наш пятитомник можно приобрести и на ОЗОНе за шестнадцать тысяч евро. Видите, вот каталоги… Это все наше. Вот «Слово и дело. История сыска» с каплями серебра девятьсот пятидесятой на обложке и корешке. Стоимость около десяти тысяч евро. Это тоже мы делаем.

Прокашлялся Хомнюк, Кобяев почтительно осекся. Глянул на Хомнюка и подождал, пока капиталист выскажет то, что давно намеревался произнести, но фатально застревал в формулировках. Господину Хомнюку хотелось бы обсудить с Виктором план печатания какого-нибудь интересного, красивого фолианта.

— Что думаете, если, это… альбом… О трофейных вещах…

— Не знаю, верно ли я вас понял. Но действительно, в нашем каталоге вы видите прекрасные записки Готфрида Штадера. Для перевода на русский. Он работал после войны на железнодорожной станции Инстербург. Там перегружали вещи из Германии. На поезда с русской колеей. Русская шире.

— Ну уж это мы как-нибудь знаем, мы в транспортном бизнесе.

— Да, конечно. И вот они перегружали швейные машины, велосипеды, мраморные умывальники, сервизы, мебель, пианино…

— Да. Трофеи, ну, мы знаем. Из Германии советские солдаты вывозили. Комбинации женские, часы наручные, кремни, мануфактура. Думаю, в каждом доме в СССР это было. Может, где сохранилось. У меня, например… дед привез… до сих пор в Харькове у матери на даче используется. Канализационная система, вся из немецких керамических трубок. И работает. Ну, это канализация сортирного типа, конечно. Но эти трубки не повредились за шестьдесят лет. А у бабушки были немецкие иголки. Мать до сих пор ими шьет. Готов поручить вам подбор материалов. Вы передайте Кобяеву заявку и озвучьте ему гонорар. И мне видится VIP-издание, в эсклюзивном исполнении и эксклюзивного качества. Я его на Новый год имею намерение поднести в подарок очень важному лицу. Высшего эшелона. Не стану скрывать, главе государства.

— То есть это что-то выходящее за рамки легальности, что ли? — осведомился Виктор. — Можно ли дарить дорогостоящие подарки чиновникам? И стоит ли дарить президенту сортирные трубки? Потом, второй вопрос: как это вы через два месяца готовый том уже иметь собираетесь? Знаете, сколько времени уйдет на сбор слайдов, свидетельств, оформление прав, на подготовку текста, не говоря уже о производственном цикле?

— Поясняю. Речь о другом проекте. Не о трофейных товарах. Трофейные особ статья. Есть решение выпустить элитную книгу, думаю, в двух экземплярах. Этот личный сувенир будет воспроизводить в печатном виде коллекцию элитных документов — имею в виду архив Оболенского, который сейчас намерен приобрести у вас и безвозмездно передать государству.

Виктор как открыл рот, так и не закрывает. Он когда-то уже слышал про подобные казусы: выкуп ювелирных коллекций оптом, за несколько дней до «Сотбис», за суммы в сто и более миллионов долларов, для последующего поднесения в казну России. Это делается, чтоб продемонстрировать царю-батюшке лояльность и патриотизм. Известны выкупы не только картин, яиц, икон, но и коллекций документов, переписки знаменитых ученых и их рукописей. Тоже в обход нормальных переговоров с университетами. Когда покупатель спешит пролоббировать тайные выгоды. Надо думать, каждого магната, приобретшего подобные дары для государства, довольно настоятельно об этом просили. Ну или намекали.

Но так нагло замахнуться на коллекцию Оболенского!

Бумаги Петра Владимировича Оболенского — это притча во языцех у всех архивщиков. Половина фонда пропала больше века назад. Только Бэру было под силу найти, описать и сопоставить все оставшееся по шести хранилищам, расположенным в разных странах. Если бы Бэр не был специалистом по Герцену, энтузиастом темы и блестящим догадчиком, научный мир продолжал бы считать оболенские бумаги погибшими или неведомо куда упрятанными.

А Бэр атрибутировал большинство бумаг и виртуально воссоздал коллекцию. Аппарат будет разрабатываться, предположительно, в Стенфордском университете. С ними не подписано еще, но в принципе договорено.

— Но об Оболенском мы в каталоге сообщаем, что архив уже продан! Он не выставляется на продажу! Мы предлагаем только для научного цитирования.

— Но вы же не продали. Мы уверены, что контракт не подписан. Я ошибаюсь?

— Вы не ошибаетесь, но… Соглашение уже достигнуто, и это дело решенное.

— Разрешите взглянуть на информационные материалы по Оболенскому?

Виктор вытащил листовку. Оболенские и ватрухинские листовки у него в карманах. Еще бы — главные сенсации Франкфурта-2005.

— А у вас что, только по-английски?

Виктор перевел глаза на Кобяева, но тот внимательно изучал тарелку, что-то очень интересное на ней увидел. Виктор вздохнул и сам стал переводить листовку на русский вслух.

Петр Владимирович Оболенский был родовитей, чем Романовы, надменней, чем английские лорды, и дерзче, нежели все на свете мушкетеры. Подростком изгнан из камер-пажей за озорство. На детских шалостях свернул себе ногу, охромел и получил прозвище Le Bancal (Колченогий). Питая интерес к родословным, взялся собирать «Российскую родословную книгу» в четырех томах. Посещая для генеалогических разысканий аристократические семьи, по ходу дела брал у них на хранение коллекции документов. Сумел проникнуть и в недра спецслужб…

— Как он выражался, всероссийской шпионницы, — вставил от себя Виктор и продолжил переводить, порой пересказывать, близко к тексту.

«Я знавал много стариков, — вспоминал Оболенский, — я любил вызывать их на разговоры, слушать их, записывать их рассказы; воспоминания некоторых из них шли далеко назад и часто основывались на воспоминаниях других стариков, которых они сами знавали в отдаленные дни их молодости. Явись к большей части таких людей человек, занимающийся историей, хоть будь он Тацитом или Маколеем, ему бумаг этих не сообщат… Но явись человек, хотя бы ума ограниченного, только занимающийся родословными, и ему поспешают все показать и все сообщить».

— Оболенский был свой человек для древней знати. Ему показали такую уйму скелетов в чуланах! Ему передали такую кучу сенсационных документов! А обладая вдобавок буйной фантазией, он еще и навыдумывал — какие-то всеевропейские союзы освободителей, объединяющие «Молодую Италию» с «Молодой Германией», «Молодой Польшей», «Молодой Францией» и «Молодой Швейцарией»…

— Комсомольский интернационал, — проскрипел Хомнюк. — И что, это важно сейчас?

— Это важно. Хотя бы потому… ну, затрагивается вопрос законности российского абсолютизма, российской императорской власти.

По похвальбе Оболенского, пересказывавшейся в лондонской «Морнинг стар», у него якобы имелись даже документы о том, что Михаил Романов и его наследник Алексей еще в начале семнадцатого века ввели в России конституционный порядок, гласивший, что без предварительного обсуждения обеих палат — Земского собора и боярской думы — цари не могут устанавливать налоги, заключать мир и приговаривать к смерти.

— То есть династия Романовых, выходит, не абсолютная?

— Династии не бывают абсолютными или относительными… насколько я понимаю… Но, да, легитимность русского самодержавия может быть пересмотрена. Если только Оболенский выяснил правду.

Бэр, конечно, сделал стойку, пошел по следу этой мифической конституции. И что обнаружилось! Оказывается, оболенское штукарство сильно-сильно мозолило глаза его величеству Николаю Первому. Оболенскими бумагами были скомпрометированы и венценосная семья, и высшее дворянство. По личному распоряжению императора Петр Оболенский был похищен в Европе. Его вернули в Россию и заперли в провинциальной Вятке. Точь-в-точь как Герцена.

— Или как Бродского, — умудренно брякнул Кобяев.

— Или как Бродского, но Бродского ссылали не в Вятку. Скорее вы имеете в виду Салтыкова-Щедрина. Которого не ссылали.

— Да, конечно.

— Смех был в том, что князя-то выкрали, а архив остался у доверенных лиц князя в Европе. Стали требовать, чтобы он организовал доставку бумаг в Россию. Ну, он послал Бенкендорфу кукиш. Вообще с Бенкендорфом, как с новым русским выскочкой, общаться он считал ниже своего достоинства. Черкнул письмецо, что смиренно принял перемену местожительства, но, согласно закону о вольности дворян, его «не могут заставить выполнять никоторые приказы». Николай был так изумлен, что велел «освидетельствовать умственные способности» сосланного…

— Вот оно, принудительное психлечение еще до Файнберга и Горбаневской!

Это опять Кобяев. Ну до чего кобяевский кругозор широк, просто оторопь берет. То «Улисс» с брильянтами, а то тут, битте-дритте, история шестидесятников.

— Принудительное. Но настали светлые времена Александра Второго. Нравы смягчились. Князя силой уже не держали. Он принял решение лечиться не принудительно, а добровольно. И не в Вятке, а в Европе. На Французской Ривьере. И, дело оказалось долгое, пролечился до конца жизни. Русские спецслужбы висели у него на вороте. К нему то и дело подъезжали то по-доброму, то по-лихому. Но князь удачно сообразил, что лучшая защита — публичность. И какую себе нашел трибуну, с ума сойти! Герценовский «Колокол»!

— Интересная получается смесь вольтерьянства с марксизмом, — снова влез Кобяев.

— Именно. Князь отнес в «Колокол» и опубликовал письма к нему русского консульства, полные угроз, и свои издевательские ответы. Далее неизвестно, божьим умыслом или человеческим, но только князь стал хиреть и довольно скоро умер в Лондоне. Перед смертью отдал разоблачительный архив в руки Герцену. Третье отделение получило приказ «добыть или уничтожить» архив Оболенского.

— Запланированная диверсия?

— Диверсия! Обнаружен подлинник приказа. Особо заслуженному шпиону, Карлу-Арвиду Гордонну, было велено не допустить, чтобы бумаги напечатались в герценовской Вольной типографии. Гордонн истребовал от царской тайной полиции десять тысяч фунтов на выкуп архива. По его заявлениям, Герцен ему продал все…

— А, и у Герцена дело решала цена вопроса! А говорят, демократы!

— Не думаю. Вы не горячитесь. Похоже, что подлец Карл Гордонн оболгал Герцена. Прикарманил выделенные деньги, сдал в бухгалтерию опись. Фонд Петра Оболенского не обнаружился ни в одном российском архиве. И вот наше агентство провело очень сложное расследование. Результат такой: Гордонн не покупал архив. Герцен, естественно, денег не взял бы, да ему никто их и не предлагал. Гордонн просто оставил деньги себе. А затем подло обманул Герцена. Вкрался к Герцену в доверие. Обвел вокруг пальца простаков-демократов. Взял на хранение и действительно вывез куда-то из Лондона весь чемодан с бумагами.

— Ну молодец! Орел!

— Гордонн кое-что послал в Россию, но самые лакомые части припрятал. Наш шеф Дэвид Бэр проработал над реконструкцией фонда много лет. И, представьте себе, проследил судьбу почти всех документов. Оказывается, в двадцатые годы двадцатого века, когда царская семья была уничтожена и шантажировать секретами Романовых стало уже некого, потомки Гордонна депонировали в серьезное хранилище все бумаги. Но так как там есть и касаемое их сомнительного дедушки, они закрыли фонд на сто лет. В смысле — не позволено публиковать. Так что фонд теперь отыскан, и вдобавок для исследовательских целей фонд не закрыт. Мы передаем архивистам право доступа, по описи, с опцией выборочного ознакомления. Но публиковать будет можно только начиная с две тысячи двадцатого года. Впрочем, пока бумаги обработают, прочтут, перепишут, откомментируют… Сроки как раз подойдут. Думаю, господин Хомнюк, нет никакой возможности, чтобы через четыре месяца вы поднесли правителю готовую книгу в переплете из фиоре, с торшонированным обрезом, с полноцветными воспроизведениями документов, выполненными на пластинах из чистого золота, и чтобы в эмалевый медальон на переплете была вставлена натуральная черная жемчужина.

— Я вас услышал. Это геморрой. Но можно же сделать книгу из двух страниц.

— Что вы имеете в виду? — Виктор так удивился, что чуть не сунул свои палочки вместо рта в разинутое ухо.

— Ну, в смысле библиотеки византийских императоров. Бог с остальным архивом, хотелось бы библиотеку-то.

Тут Виктору залетела в нос целая горошина японского хрена васаби. Кашель, чихание, слезы довели его до полного погружения в салфетку. Он только сожалел, что рядом нет ни одного коллеги из агентства, понаблюдать вместе с ним этот гран-гиньоль.

Одновременно стало жалко теряемого времени. Ну и пошлятина. Опять талдыченье про либерею. И так уж кому не лень…

— Простите, с чего вы взяли, что у Петра Владимировича Оболенского могла иметься библиотека византийских императоров, она же — Зои Палеолог, она же — Ивана Грозного? Что за фантазии в стиле Носовского?

— Почему фантазии? Вообще-то уважаю взгляды Носовского и Фоменко. Гарри Каспаров тоже поддерживает. Каспаров у меня бывает. На день мой рождения я випов приглашал, Каспарова и Киркорова. Гости были очень довольны покушать с ними. А в архиве Оболенского не сама либерея, а ее опись.

Кобяев вмешался, выволакивая из кармана носовой платок, картонку из гостиницы, пуговку и наконец — что искал. Жеваные листки.

— Господин Хомнюк располагает свидетельствами — и поскольку они получены из интернета, вы тоже можете их проверить, — что у Петра Оболенского в архиве однозначно есть опись этой библиотеки! Почитайте, видите, вот однозначно…

Во время Ливонской войны (1558–1583) в Россию привозили пленных ливонцев и расселяли по разным провинциальным городам, в основном во Владимире. Примерно в 1565–1566 гг. очередную партию сопровождал дерптский пастор Иоанн Веттерман. Встретившись с Иваном Грозным в Александровской слободе, пастор получил от царя предложение заняться переводом древних книг на русский язык. Побывав в хранилище и увидя собственными глазами сокровище, о котором по Европе ходили слухи, пастор онемел от собрания столь великого числа раритетов в одном подземелье. Протянув время с окончательным ответом, Веттерман якобы занялся работой над переводами, а на самом деле составил каталог государевой сокровищницы. В начале XVII века в «Хронике» Ф. Ниенштедт подробно описал приключившееся с дерптским пастором в России. Вероятно, список Веттермана «всплыл» в XIX веке, когда занимавшийся сбором сведений о генеалогии Петр Оболенский обратился в некоторые городские архивы Эстляндии с просьбой прислать ему интересные исторические публикации и документы. Из Пернова (Пярну) ему пришел пакет, где лежали два мелко исписанных листочка. Текст был написан на старонемецком языке чернилами, к тому времени почти выцветшими:

«…Сколько у царя рукописей с востока. Таковых было всего до 800… Ливиевы истории, Цицеронова книга „Де рес публика“ и восемь книг „Историарум. Светониевы истории о царях…“, „Тацитовы истории“, Вергилия „Энеида“ и „Итх…“».

— Видимо, «Итхифалеика». Она была утеряна навсегда во время Смуты, — перебил его Виктор. И для верности добавил: — То есть в начале семнадцатого века.

— Да погодите, у меня дальше все сказано.

— Кто вам подбирал эти сведения?

— Наш консультант, постоянный информатор в Москве. Смотрите сами своими глазами, ну, или читайте, тут однозначно.

Сделав копию со списка, Оболенский отправил документ обратно в Пернов. Когда дерптский профессор Вальтер Клоссиус в 1836 году приехал в Пернов ознакомиться с этим списком в подлиннике, то… списка уже не было в наличии!.. Клоссиусу удалось получить копию со сделанной Оболенским копии… Клоссиус скрупулезно и терпеливо разыскивал «либерею» в Москве, но не нашел. В конце позапрошлого века страсбургский ученый Эдуард Тремер, испросив высочайшего соизволения императора Александра III, специальным зондом исследовал землю под сооружениями Московского Кремля…

— Насколько, вы считаете, заслуживает доверия эта невразумительная писуля?

— Документ вызвал интерес самых уважаемых персон. Юрий Михайлович заинтересованно отреагировал…

— Лотман?!!

— Какой Лотман? Лужков! Юрий Михайлович! Он идет по следу, у него уже большие наработки, поскольку имеет доступ во все кремлевские подземелья… Ищут, ищут, не находят. А у вас в руках подлинные документы. Мы по эстонскому следу вместе с вами пойдем. Работать собираемся с экспертами, вот с вами. Однозначно. И коллекцию передадим в дар Эстонии.

— Да я ни по какому следу… Постойте! Почему Эстонии? Я думал, вы дарить Российской Федерации…

— Есть причины дарить не России, а стране, откуда поступил список, то есть независимой Эстонии, — перебил Хомнюк. — Подарочное издание предназначено для первого лица эстонского государства.

Кобяев снова всунулся:

— Я уже вижу! Потрясающее издание на основании только двух страничек, тех самых двух страничек, которые лежат там у вас в архиве Оболенского и которые вы нам вынете. Не имеет значения, закрыт фонд, не закрыт. Странички-то две! Мы так и скажем — опись немедленно, прочая либерея — поставка через пятнадцать лет. Об условиях мы с вами, уверен, договоримся. Шикарное альбомное подарочное VIP, в пять красок с золотом, иллюстрации по золотому фону и фото книг и библиотеки Грозного. Или аналогичных, проверять же никто не будет. Которые входят в либерею. Найдем аналогичные где-нибудь. О каждой книге будет на отдельных трех-четырех страницах подробно сказано. Эстония может даже думать, что со временем получит всю эту либерею. А что?

— На обложке имеет смысл поместить мое имя, — это Хомнюк опять, — так как именно мне принадлежит и идея и финансирование проекта. Думаю, что правильно будет назвать проект «Либерея Грозного — Хомнюка». Подробности этого издания, условия сделки, ваше личное вознаграждение в любой банк, можно кэшем, все это вы обсуждаете с Кобяевым без меня. Кобяев, договаривайтесь. У меня заканчивается ангараж самолета. Я в Лондон и обратно. Кобяев, ну все, давайте. Увижу вас вечером тут во «Франкфуртере». Расскажете, к каким результатам пришли.

Пожав сырую, беглую руку бизнесмена, Виктор инстинктивно вытер свою, прежде чем снова взять палочки. Олигарх с правительственной раскачечкой уходит между столиками «Ирохи». По мере его отдаления Кобяев расправляет плечи, на глазах раздувается, важнеет.

— Ну так что, Кобяев, вы мне можете объяснить, что это все значит? Откуда вдруг взялась Эстония?

— Эстония с прошлого года в Евросоюзе. С 2011 года она войдет в еврозону. Хомнюк собирается стать гражданином Эстонии. Он решил преподнести какие-нибудь ценные книги и бумаги в дар знаменитому университету. Только не выбрал еще, тартускому или таллинскому. Он, кстати, вообще обалдел, когда ему сказали, что народу во всей Эстонии миллион триста, меньше чем в Восточном округе города Москвы, и при этом два серьезных университета. Ладно, выберет, не проблема. Можно подарить библиотеку…

— Если вы об Оболенском, это не библиотека, а собрание документов. И мы не сами документы агентируем, а право их изучения в шести архивах. Публиковать будет можно через пятнадцать лет. Сами документы останутся лежать в тех архивах, где и лежали. Кроме того, в архиве, вы прочли только что, этого списка либереи нет.

— Ну а копия же сохранилась.

— Копия с копии.

— Какая разница. Копия с копии. В общем, если это закрыто у вас, то кто может проверить, что там? Закрыто? Тем лучше. Хомнюк объявит, что через пятнадцать лет он подарит ценные книги и бумаги сразу двум университетам. Половину и половину. Задумка простая. Сделать эстонской культуре серьезное пожертвование. И соответственно подать на гражданство. Швейцарская прокуратура после этого вынуждена будет прекратить заведенное на него уголовное дело. Он пока что налоговый резидент в Швейцарии. С этим надо однозначно кончать. Резиденцию переносит в Эстонию.

— Хомнюк живет в Швейцарии?

— Да. Лондон и Швейцария выше всего котируются. Хомнюк живет в неплохой вилле на берегу Женевского озера. Вы бы видели, что там в гараже у него! Несколько «бентли», «мазерати», «ламборджини» и с таким тюнингом «мерседес», у которого крылья поднимаются кверху…

Когда они там научатся правильно «ламборгини» выговаривать? Ага, вдруг неожиданно вспомнил Вика. Да я же читал о нем. Просто не сработала пружиночка в памяти. Старею. Действительно, швейцарская прокуратура вкупе с израильской расследует происхождение сотен миллионов швейцарских франков, ввезенных незаконно, поскольку предполагается, что капитал получен не то от торговли наркотиками, не то от продажи оружия в обход эмбарго, не то это какой-то транш Международного валютного фонда… И да! Еще вспомнил! Что-то как-то было еще связано с реставрацией Белого дома и Кремля и с фальшивыми инвойсами. В общем, как бы то ни было, ясно, что этот товарищ, задействованный во многих бизнесах, вздутый от денег, сейчас пытается деньги куда-то переместить. И вот он придумал хитрый ход: сделает вид, будто договорился о выкупе библиотеки Ивана Грозного, и торжественно преподнесет ее президенту маленькой страны. В которой Оболенский как раз учился, в Тарту. И где в в Пярну хранилась и пропала эта опись, с которой есть копия копии. Копия копии получит форму типографского издания. Прикольно! Как сказал бы Кобяев, прикольно. Эстония обретет национальное сокровище (в виде фьючерса), а уж если вдруг потребуется показать библиотеку Ивана Грозного — тогда извините, а мы опубликовали только опись, это и была единица хранения в закрытом архиве. Библиотеки там не было. Архив-то закрыт был, и пойди пойми, что там.

— Хомнюк с утра проплатил двум маркетологам, чтоб наметили стратегию продвижения! Многое уже сделано по линии меценатства. Хомнюка то и дело упоминают в свете различных инициатив! Времени терять он не может. Придется по-быстрому договариваться. Кому и сколько надо уплатить, чтобы внесли поправку к договору и расконсервировали пару страничек в порядке исключения прямо сейчас? Как, нет? Почему нет? А вы не можете найти такой документик, чтобы опровергал закрепление тех прав до двадцатого года? А если постараться? А если кэш? А с учетом вашей личной заинтересованности? А можно все-таки задать вам личный вопрос?

— Извините, у меня тоже есть личный вопрос, Кобяев. Откуда вы узнали, что архив Оболенского еще формально не продан?

— Позвонил вчера информанту нашему в Москве, он ситуацию знает прямо от гуверовцев.

— Вот уж не ожидал, что гуверовцы афишируют конфиденциальные переговоры направо и налево. Вроде бы это не принято в Стенфорде.

— А я не направо и налево, а консультанту. Он стенфордский консультант. Гуверовцы именно ему заказывали внутреннюю рецензию… ну, экспертизу. Он знает ситуацию изнутри. Он, по уму, разглашать не должен был. Но там есть форс-мажор, консультанту сейчас нужна медицинская помощь, ну, пересадка печени. Артемий Хомнюк помог ему, проплатил. Он нам уже и раньше говорил: обратите внимание на проекты, которые у Виктора Бэра. Ну, вы же сами и подложили каталог нам как раз. Сами намекнули, что выходите на контакт.

— Слушайте, раз и навсегда, Бэра зовут Дэвидом, а Виктор — это я.

— Что же, я думаю, Хомнюк не рассердится, если часть кэша пойдет Виктору, а часть Бэру. Он же Виктору Бэру распорядился. Ха-ха.

— Кобяев, вы какую чепуху несете, уши вянут.

— Ясно. У вас прозрачная организация. Очень жаль, но я понял. Ну тогда вы шефу своему озвучьте наше предложение.

Виктору больше всего хочется стряхнуть и Хомнюка, и его клеврета с рукава. Но с деловой точки зрения это неправильно. Нужно допасти их до приезда Бэра, изложить все дело начальству, и, если предложение значительно превысит стенфордское, пускай начальство решает само. В конце концов, мы ведь должны блюсти интерес наших доверителей. Если есть существенная оферта, обязаны ее доверителям передать.

Пока Кобяев набрасывает на бумажке цифры, которые должны быть переданы и показаны Бэру (оферта и сплит платежей), по чувствам Виктора бьет пробудившийся телефон. Бьет по слуху, бьет по зрению (портрет высветился), даже бьет и по осязанию (буйно вибрирует).

Это Наталия.

— Погоди минуточку, сейчас я смогу говорить, Нати.

Ткнув исписанную бумажку в карман и махнув Кобяеву, Виктор выбегает в тот же переулок перед «Франкфуртер Хофом».

Наталия звонит, что возникли сложности. Что непонятно, как попасть ей к Виктору на квартиру, потому что у Любы переменились планы. Любе надо куда-то уехать. Сожитель Николай ее вызвал.

Звонил сюда на квартиру, как всегда, голосом удавленника. У него, похоже, машину задержал патруль, Люба срочно должна везти ему деньги — штраф за непройденный техосмотр, и даже у нее, Наталии, денег просит в счет жалованья, и вот уже вылетела из дому. И теперь, получается, Марко опять не с кем оставить. А с ним идти никуда нельзя, потому что, как доложила Люба, у ребенка весь день предгриппозное состояние и была температура, хотя сейчас мальчик бодр, и температура нормальная, и болезни не видно. Но с угрозой с этой птичьей… Ехать на Викторову квартиру Нати не может. Будет сидеть и ждать Джанни из Черноббио, чтобы ему передать малютку.

Отключая связь, Виктор понял, что он у спуска в переход и его толкают, гомоня на непонятных языках, торопящиеся пешеходы. Что бормочут? Чушь бормочут. Как ее записать? «По ком страдашь? Кому не дашь! Одни недобитки. Сплошные убытки!» Нет, нет надежды. Не расшифровать чужое наречие, хлопанье дверей, кашель, лязг тормозов, звон чужих телефонных аппаратов, цокотание туфель. Нет, не выведаешь, где же ты назначил встречу и с кем назначил.

Время аперитива.

Виктор перекочевал в «Маритим».

Подошел к пожилому эстонцу, издателю, поприветствовал по-русски. Тот в ответ заговорил по-английски. Хотя, несомненно, изучал в школе русский язык. Ему годочков шестьдесят. Понимаю. Язык угнетателей жжет губы. Интересно, зачем таким несгибаемым эстонцам в подарок русский архив.

Никаких встреч порядочных, зря потратил время.

Без особой цели перетащился в «Фишер».

На парти в издательстве «Фишер» собрались все-все. Этот праздник демократичен. Пиво в бутылках, тарелки из бумаги. Издатели всего мира скопом подпирают стены в редакционных коридорах среди мониторов и стеллажей.

Порхая, болтовня, как положено, затрагивает архивы. Виктор витийствует, распаляется, собирает около себя кружок заинтересованных слушателей. Набегает целая маленькая толпа послушать об архиве барона Роберто Ороса ди Бартини, запечатанном в цинк до две тысячи двухсотого года и почему-то уничтоженном как раз тогда, когда громовый Бэр дотянулся до него своими исследовательскими щупальцами. Публика охает. Виктор в центре внимания, а ведь пришел сюда мрачным букой. Выпил бокальчик и гляди как взыграл. Самому удивительно.

— Барон Бартини, ну как, не знаете его? Эмигрировал в Россию. Строителем коммунизма. Создал советское авиастроение. Пытался проектировать сверхзвуковые лайнеры, когда еще не существовало и простых. Это дедушка советской космической программы. Его прозвали «советским Сен-Жерменом». Считается еще и прототипом Воланда. Который, Воланд, кстати, сам был по профессии наш коллега, архивист. Кто помнит, Воланд говорит Берлиозу на Патриарших прудах: «В Москве в библиотеке обнаружены рукописи чернокнижника Герберта Аврилакского, требуется, чтобы я их разобрал».

— Воланд — архивный черт?

— О, признайтесь, этот Воланд работает у вас в «Омнибусе»!

Кто-то снова вернулся к разговорам о подделках. О вбросах поддельных документов в авторитетные архивы… Виктор, сорвав свой аплодисмент, решает, что пора покидать бал. Бал у Воланда. Вернувшись в гостиницу не поздно, Виктор не спешит на свой этаж, а прежде заглядывает в цокольный, где праздник издательства «Сёй» в одном из залов «Франкфуртер Хофа».

На него там уставились все те, с кем он четверть часа назад распрощался в офисе «Фишера». Оказывается, не он один мастак вот так вот с парти на парти перепрыгивать. Ладно, пойти-ка и тихо обдумать в спокойном номере отеля свои невеселые дела.

Ульриху звонить уже поздно. Что его пассия-адвокат? Что сказала и была ли на Мирейкиной квартире? Ну, это не узнать. Подожду до завтрашнего утра.

Хуже то, что Наталия не побывала на моей квартире, не позвонила, ни в коей мере не летит сегодня вечером сюда ко мне во Франкфурт и хочет ли прилететь завтра — не можно знать.

Если она прилетит, куда мы с ней оба приклоним головы — не можно знать.

Равно как и не можно совсем ничего знать о Мирей. Только что ее нет…

От всех этих мыслей Виктор, естественно, не засыпает. Да и кто может спать в полнолуние. Тут хоть каждую ногу отдельно укладывай, убаюкивай… Типичная ночь для хорошего снотворного. Но снотворного нет. Рассудок мечется. Очи хоть закрыты, но глядят.

Всякий раз, когда Вика от беспокойства уснуть не может, он вспоминает, как Плетнёв рассказывал о бомбежках с горизонтального полета: вот они-де клонили в сон! И дедик тоже говорил, что самое неутолимое и сильное желание на войне — выспаться.

Лежа в постели, Вика сверлил глазом телевизор. Очки тихо сползли, но картинка не расплывалась и не блекла. Улучшается у него зрение к старости, что ли? Передавали ток-шоу с участием Лёдика и дедика и на соседних с ними табуретах мило одетых Леры с Люкой, временно прекративших пикироваться. А-а, нашелся все же ролик, который Вика не досмотрел позавчера. Но нашелся не в компьютере. Оказывается, ролик-то был телевизионный! Плетнёв с блеском модерировал. Все были счастливые, с рюмками водочки, с мелкими бутербродиками. Разговор витал вокруг ожидания Бэра. Обещано было, что он вот-вот. Но никто не верил, что Вечный жид не обманет, пожалует на передачу. Еще посмотрим, вовремя ли сядет самолет.

Деду не сиделось, он блуждал по студии, хватался за юпитеры и командовал:

— Женя, поверни, дай задний фон. Двенадцать-четыре включи.

— Выключи корыто!

— Нина, второй шевели, дай один-двенадцать.

— Да что вы делаете. Так нельзя. Полосы идут по всем задникам.

Те, кем он помыкал, ставя свет, были, похоже, херувимами. Видны были только их лица и крылья, прирощенные бог весть к чему. У херувимов нет плеч. И рук у них нет. Чем бестелесные ангелы жали кнопки, и вообще — жали ли их? Или только соглашались с дедом и кивали? Вика не умел понять.

Дед перекукукивался с ангелами. Софитов прибавлялось. Всюду отражались то расплывчатые, то резкие тени. Вот сидит тень, важно дуется — ну, член Союза писателей или кто там, кто-то забронзовевший, пальто с шалевым воротником, шапка, как у Брежнева, — а на стене тень этой тени, молодая, худая, военных лет, и дедик картонные вырезные фигуры перед прожектором мастачит, быстро ножницами вертит, делает картонные патронки; тени от них откидываются на стены, садятся за стол, к людям подсаживаются тени в полный рост, там у них и любимые жены, а у некоторых несколько: одна уходит, другая появляется. И радости, и все, чего им в жизни хотелось и не получили. Кому-то дед выкроил удочку, другому выкроил четверых внучат. Выбрасывает руку в сторону Вики. Вика, сообразив, просовывает ему в щель с краю экрана картонный архивный разделитель. У Вики этих разделителей полно. Двадцать, тридцать. Один за другим он затискивает их в руку деда, тот втягивает куски картона в щель между экраном и корпусом телевизора, как в копилку. Дед радостно протаскивает картон в щель сбоку экрана к себе и режет. Выкроил для Лёдика Букеровскую премию. Выкроил для Лерочки порцию копченого угря послевоенного, прибалтийского.

Про войну разговор идет.

— А Ульриха бы.

— Да его еще не демобилизовали.

— Пилигрима?

— Его тоже не демобилизовали пока…

— Ну тогда Тоби Джагга. Только без преследователя, пожалуйста. Сейчас фильм о нем снимают. Когда снимут — от преследователя он не отделается уже.

Дед со вкусом ставит свет для первой сцены о пилоте, разбомбившем Дрезден, Тоби Джагге. Актер Паттинсон улыбается французской улыбкой. Воплощение ускользания, безответственности, кочевья, кичевой несуразицы. Отражатели, тенты, зонты, диммеры. Направленные пучки света вырисовывают размытый фон, то ли молоко, то ли облако.

Через головы съемочной группы, через софитные провода Лёдик, бурно жестикулируя, ввязывается в интересную беседу с Тоби Джаггом.

— Ну а вы как воевали? Что для вас было важней всего?

— Кто, мы, англичане? Ожидание. Сокрушительное оружие должно было появиться. И мы думали — тогда войне в один день конец.

— В Первую мировую немцы думали, что у англичан есть непобедимые роты дрессированных обезьян, а у французов фиолетовые лучи. Ну а в эту войну ждали в общем-то ядерную бомбу, хотя и не знали этого словосочетания.

— Сверхоружия. Мы ждали сверхоружия от немцев или от советских.

— А бахнули им американцы.

— Бомбу на Тихом океане американцы сбросили от мягкосердечия. Они не привыкли созерцать жестокость. Не в состоянии. Их корежило от одного вида той тысячи военных могил под крестами, которые остались на безымянных островах, за каждый из которых шла многонедельная битва. У американцев нервы. Не переносят точечной жестокости. Ну и вот, им проще навинтить несколько винтов, активировать взрыватель, нажать кнопку, брякнуть бомбу, кончить с этим, вернуться в свой Мэриленд. Не расстреливать никого, не вытаскивать за ноги чужих мертвецов, не хоронить ребят.

На заднюю стену тем временем проецируют документальную хронику. Первые послевоенные недели. Американский солдат протягивает руку советскому, очень молодому, мальчику. Тот либо потому, что никогда в жизни никому руку не пожимал — не по чину еще ему рукопожатия, — то ли потому, что это какое-то угрожающее животное и чуть ли ему не враг, опасливо и с выворотом сует тому левую.

Помощником режиссера работает театральный Мефистофель в плаще и конькобежной шапке с мысиком, как у спортивной тренерши Маргариты Борисовны Евлович, и всем приходится становиться на зарядку, коньком рубать лед, по старушкиному понуканью и хаканью собравшиеся приседают и кланяются, разводят руки, сгибают колени под речевку: «Черти, черти, я ваш бог, вы с рогами, я без рог!»

Свет становится резче, круглый луч прощупывает зеркало сцены. Фокусируется на меловых крестах, кресты заметны на некоторых половицах. Табуреты около стен, какие-то штанги телестудии, штанги для поднятия тяжестей, оборудование спортзала. В дальнем правом углу — суета около велотренажера. Вике с самого начала ясно, что там какое-то действо «реконструкторов», и не какое-то, а конкретное. Они реконструируют гибель Лючии. Запретная забава, понимает Виктор. Кого это тащат они? Неужели Мирей? Она участвует в передаче? Вот где она скрывается, вот она где! Выглядит неплохо, но потерянная… Ее насильно усаживают на тренажер — мучается Виктор, ломая руки, глядит не отрываясь, — вот уже взяли с медного подноса ключ, отомкнули цепь, разогнали безвольную Мирей на этом неподвижном велосипеде, и вдруг один мерзавец резко жмет на рубильник, устройство взлетает в воздух и шкворяет наездницу всем ее телом о бетонную стену.

Нет, это не Мирей, откуда ей быть, не верю, это кукла. Для реконструкций, как для крэш-тестов, используют манекены, не живых же людей. Кукла погибла. По стенке размазан ее мозг. Луч софита ерзает по дикой картине, свет становится алым, в этом окрашенном свете кровь уже не выделяется на стене.

— Сейчас ее положат в гроб, и придет мастер погребального макияжа. Хомнюк уже выписал ее родителям пособие! — Голос Кобяева, судя по тембру, идет через микрофон, но не в зал, а прямо в правую перепонку в ухе Виктора.

Виктор потряс головой, чтобы выбросить Кобяева из уха, в случае если он обманом залез туда.

— У вас что, всяк день такое гнидство? — перекрикивая шум, спрашивает Вика у Кобяева.

Плетнёв, хоть и в телевизоре, принимает Викин вопрос на свой счет и отчеканивает в ответ:

— Нет, только по двадцать восьмым числам, но двадцать восьмое у нас назначается и по восьмым и по восемнадцатым.

Ведущие, похоже, не видели безобразной сцены с наездницей.

Дед манит пальцем Хомнюка и — явно с тем же усилием над собой, что в фашистской оккупации, когда деду приходилось какие-то документы немцам и полицаям, а другие партизанам изготовлять — подает Хомнюку свое художество: фигурно вырезанную книгу с втиснутым внутрь крышки переплета топором. Хомнюк едва кивает, передергивает плечами — расправить пиджак — и раскачечной походкой направляется в глубь помещения по малиновому ковру между шеренгами подлиз. Над ним висит игрушечный радиоуправляемый вертолет. Хомнюк, обтирая о карман то одну, то другую руку, машинным голосом пытается унять заикание:

— Рад случаю поднести в подарок памятный дар первому лицу государства.

Свет озаряет первое лицо на дальней кромке малинового ковра. Первое лицо насажено на фасад головы, в свою очередь насаженной на незначительное и невысокое туловище. Видно, подарок лицу не по вкусу. Лицо наморщивается.

— Зачем мне твоя книжка топорная. Мне лучше чековая! Я начеку! Ты чекист, я чекист! Выдерну чеку! Неси свою маляву чухне!

Постепенно спорящие накаляются, в разговоре кипит личная обида, взвинчиваются интонации. Видно, что товарищи, передельщики денег и власти, знакомы издавна и интимно. Вероятно — по совместной работе в силовых органах.

— Мозги по стене размажу!

— Финка в стенку!

Топор выхвачен из раки и грозно занесен. И лишь в тот момент, когда дискуссия прямо на глазах у Вики перешла уже в цареубийство, собеседники резко меняют тон:

— Лады, договорились. Иди преподноси этот свой отстой эстонцам.

И топор взлетает к куполу и вонзается в пуп, в мишень.

К постсоветской манере вести дела Вика за все эти годы не сумел привыкнуть.

Тут являются все другие художники, которые при деде записались в Киеве в ополчение. Модератор Плетнёв берет кино— и фотоинтервью у каждого ополченца, добровольца, новобранца.

— Готовы ли вы были убивать?

— Если честно, нет. Расскажу вам свою первую встречу с гитлеровцами. Я стоял на главной улице деревни. Вижу — едет мотоциклетка. За ней еще одна. Там едут два немецких мотоциклиста. А я и не сообразил стрелять. Они спокойно подъехали, отобрали винтовку. Ударом о камень перебили ложе и укатили. За ними следом подогналась другая машина, и меня загнали в ограду какого-то коровьего стойла.

— Спасибо. А вы, товарищ? Ваша первая боевая ситуация?

— По нашему окопу заработал пулемет от занятой немцами деревни, и трассирующие пули стали ложиться рядом. Рядом раздалось недоуменное: «Что же вы делаете, тут же люди», — и мат с надстройками…

В кадре еще один боец, убитый пулей навылет в грудь, рассказывает:

— В первый день войны заварилась какая-то каша, противника не видели. Прошедший бой был как будто учебным испытанием, никто не был готов убивать. Но после первого боя что-то изменилось, и я сказал себе: если надо, смогу. Но во втором мне уже участвовать не привелось. А у вас порубать тут не найдется?

Все эти интервью требуют беспрерывной переустановки света. На сцене — примчавшийся Пушкин в компании Марселя Марсо и миланского соседа, эфиопа, физкультурного тренера Горди. Они рассаживаются в позах рублевской ветхозаветной Троицы. Изящный женский скелет, крепко хватая провода, тычет в розетки штекеры и ставит свет. Трое Пушкиных в лучах троятся и прыгают. Они не объем и не плоскость, они результат Преображения, снисхождения света, они — литая линия, состоят из легкого волнистого почерка, коим весь мир написан, коим разлистана вселенная, и вселенная повсюду хвалебны этой Троице поет…

Вика, видимо, спит, судя по нежным словам и образам, которыми облеплено зрение, осязание, обоняние, славный сон его мультимедийный, в котором Вика сам отдает приказы по корректировке освещения:

— Уголечки проверьте наверху!

— Там у тебя не синий, Анеля? Включай все.

— Опять надо поманипулировать. Уберите с барометра и поднимите выше.

— Не достает? Сволочь. Не достает.

— Шторки давай. Перекоси.

— Гони уже!

Вика проснулся. Очень вовремя: добежал до прочей компании, как раз когда всех пригласили позировать для портретов маслом. Поэтому пригласили и его. Продиктовали условия. Каждому позволено назначить для себя, для своего портрета, возраст, в котором хочется быть запечатленным. То есть чтоб постареть до того возраста, до которого сам желаешь, а потом баста. Надо уметь вовремя остановиться. Не слишком поздно, но и, упаси господи, не чересчур рано.

Расцветают на холстах лучшие портреты. Пожилые, озаренные умом лица. Такие лица, которые можно заработать исключительно мышлением и опытом. Наподобие тех, что на фреске Гирландайо «Явление ангела Захарии» в капелле Торнабуони: Кристофоро Ландино, Марсилио Фичино, Аньоло Полициано, Джентиле Де Бекки. И как те были все в красных шапках и в красных плащах, так сейчас в сонном царстве дед Жалусский и Владимир Плетнёв, и побратимы-поэты Борис Слуцкий и Давид Самойлов, и Павел Коган, и даже Семен Гудзенко стройно сидят в гимнастерках. Все в шеренге, фронтально развернуты, как святые у иконы на низу.

Объявляют о приезде Александра Николаевича Яковлева.

Все притихли.

— Как, и его уже к нам?

— Ну и Додика Бэра пора сюда к нам додемобилизовать!

— А как? Его пуля не берет и штык не берет. Или не знаешь, что у него и кличка — Вечный жид?

Дед выбрасывает в Викину сторону руку. Вика, ругнувшись, видит, что ему уже не хватает картонок. Приходится раскурочить один из архивных коробов, стоящих на полке в офисе. Брать бумаги архивные одну за другой, выбирать поплотнее.

При этом из носу у Виктора льется, насморк усиливается, приходится вытирать сопли обрезками жесткого картона, отчего нос еще хуже царапается и краснеет. Воображаю, что скажет Наталия, когда завтра прилетит и увидит это шершавое жвало. Хотя это еще, конечно, хороший вопрос: прилетит ли она?

Прилетит ли она?

— Свету надо употреблять побольше. Тогда лучше очерчиваются вырезные фигуры, — говорит дед Сима.

И поворачивает софит в левый угол сцены. Высвечивается веселая и толстая Ева, главная актриса их фильма, в пыльной шляпе из светлой соломки с полотняными ромашками и васильками. Ева двигает шляпку то на лоб, то на затылок перед рябым в черных проплешинах старинным зеркалом. Какая она в зеркале красивая! Вот только шляпка, произведение саксонского короля, портит вид. Ева решительно стащила с себя шляпку, скрутила в бараний рог и сунула под стул.

Тогда истерично закричал Тоби Джагг:

— Этот хруст комкаемой соломы доводит меня до истерики! Я не в силах выносить громкие звуки. Задание выполнено — посылка доставлена — мы бросили им наши яйца — оставили визитную карточку — посадили капусту! Это им за Гернику! А теперь вы не имеете права шуршать и действовать мне на нервы! Невыносимо!

Дедик немедленно вырезал новую шляпку из яркоокрашенной бумаги, обменял ее на тень и напялил тень шляпы на тень дамы. Дама — какая же Ева? — это была, похоже, повзрослевшая Тоша — кокетливо крутнулась перед зеркалом. Вика бросился:

— Антония! Антония!

Чтоб обнять Антонию, надо было только проскочить через дверь из маленькой комнаты на Мало-Васильковской, Викиной комнаты, в соседнюю, бабулину. Однако дверь загородила собой тень бабули Леры, очень молодая, и с неудовольствием наблюдала, что там делается в смысле шляпки и Антонии по обратную сторону двери.

— Королевская? Это же моя? А почему Сима уверял, что не привез ее из Германии?

Лера то и дело поворачивалась к Люке, привлекая дочь в свидетели безобразия, но ее дочь (она же Вике — мать) хладнокровно читала верстку, время от времени что-то помечая вытащенным из пружинистых волос карандашом.

Карандаш блестел, лакированный и крепкий. Люка посмотрела-посмотрела на этот превосходный карандаш и вдруг властно вытянула его по направлению к двери. Как волшебную палочку. И карандашом нарисовала на двери фигуру Бэра. В полный рост, в каске, прикрытой камуфляжным чехлом «мицнефет», и в цахальных танкистских ботинках, которые ему как милуимнику полагалось держать дома на случай экстренного сбора. Улыбнулся, облобызал Люке кисть руки, перенял у Люки волшебный карандаш и по-вампирьи хищно впился в него зубами. Стал в зубах вертеть-жевать часто. Прожектор отражался от блестящих граней карандаша и раскидывал в стороны веселые лучи. В пышных волосах Люки отыскался еще один карандаш, она передавала Бэру еще один, и еще один, и еще один. И вдруг оказалось, что у Бэра затиснуто в зубах чуть ли не десять карандашей, и он, как самоходное орудие, плюется ими, целясь в белую дверь, а дверь вдруг оказалась белой дверцей громадного холодильника, на которой было написано Frigidaire и примощено что-то круглое и концентрическое наподобие мишени. По этой мишени полагалось ножи и томагавки метать.

Холодильник крякнул, расскочился, и оттуда вывалился закоченелый труп.

Среда, 19 октября 2005 года, Франкфурт

Вика взвился ошарашенный. Уставился в собственные руки. В руках не было ножниц. Ну и при чем это к делу? Их там и не должно было быть. Ножницами орудовал в документальном фильме, вырезывая тени, не Вика, а дед. Как только мысли устроились, сделалось ясно, что о документальной ленте речи нет. Слава богу, и трупа нет. Это кошмар, он закончился. Бред, перевозбуждение! Измочалился Виктор, столько уж ночей не спя. Беспокойство и полнолуние.

Ночь только начинается. Время час. Носом дышать не могу, значит, заснуть не смогу. Дыша ртом — воздух режет воспаленное горло. Снотворное так и не приехало. Лежит на подзеркальнике в Милане. На котором, если верить Нати, его нет. Наталия тоже лежит в Милане. Она, конечно, была бы альтернативой снотворному.

Протянул руку, принял с тумбочки что-то из миланских бумаг и уткнул туда нос, надеясь, что от усталости рано или поздно все это осядет на одеяло и его мозг если не отключится, то хотя бы войдет в ночную расслабленность. Блокнот, правда, не таков, чтобы расслабляться. Это набросанные им, Викой, за Лиорой отрывки и воспоминания. Кстати, обилие света в том бреду — это, сказал бы аналитик, конечно, в честь Лючии и, конечно, в честь Лиоры. Отблеск их светлых, светящихся имен. Ну ладно, значит, в тему. Перелистаем блокнот, куда я записывал ее запомненные «пластинки».

О, Лерочка, засели в памяти и выплывают просто так на фоне жизни — даже не тексты, а интонации. Странно, там сплошь и рядом идиш. Хотя Лера его не знала. И тем не менее идиш лез как вата из стеганого одеяла — пер наружу, где дырочки прострочены, по молекуле, по волоконцу. А, вот, нашел. Не слышанное с детства «шланг ароп» — «проглоти!». Это Лерочка в сарафане и болеро, с сигареткой, изнывая в столовой Дома творчества в Дубулты, где уже не осталось никого, все на пляже, и ей хочется на пляж, — пятилетнему исчадию ада, неподвижно сидящему над тарелкой с комом за щекой.

— Ну шланг ароп, ну давай уже.

— Я не могу прожевать. Попроси у них сосиску.

— Попроси! Вот еще взялся пурыц (принц). Кухню закрыли. Доедай, не выдумывай, что тебе принесли, детонька, и скорей пошли купаться. Уже на пляже все!

А вот связный кусок, он был записан, когда ей было уже за восемьдесят. Он записывал за нею полдня, сосредоточившись, придя к ней в гости в тот далекий отсек Лериной памяти, в котором она обитала, практически не выходя.

Проблема в том, что платиновые тигли я не знала кому передать. Из Киева все, кто могли, бежали. Немцы были уже в пригородах. Но все же тигли были на балансе института. Оставить их, уйти, не взяв расписку, означало попасть под суд.

Дотянули мы до последнего. Мужнины родители и семья отказались уходить из города. Как я ни уговаривала их. Они считали, немцы ничего не сделают старикам и женщинам. Говорили, можно дома пересидеть, пока наши вернутся. Если и будет сдан город, то ненадолго.

Я же в самые последние дни перед приходом немцев, что-то двигало, перло изнутри, поняла, что не останусь, сама выйду, ребенка унесу и маму уведу. И оставила я к чертовой матери тигли эти, затолкала в печь поглубже, под загнет, без всякой расписки. Я одна оставалась в институте. Кто мог бы там расписываться уже.

Ну, как прорвалась в последний эшелон — не могу рассказать тебе. Это целая эпопея, тут мне какое-то божество послало подмогу. Я отодвинула последнюю дверь теплушки, сил двигать уже не было, изо всех остальных нас повыгоняли, а в эту пустили.

Как мы ехали без еды, без питья, без мытья и без уборной — тоже можно рассказывать месяц. Это месяц и длилось.

— Целый месяц?

— Нет, не месяц. Девять дней. Но я пережила их хуже, чем месяц в других условиях. Невыносимо. Поить детей — нужен был чайник, а у меня же с собой не было ничего, кроме чемоданов с лучшими пальто и платьями. Жалко было бросать. У меня, кстати, был подобран замечательный гардероб перед войной.

Куда ехали — мне тоже было непонятно. Но я наметила себе как-то стараться угодить в Саратов, потому что там у Доси была родня. Да, с нами же Дося ехала и Майка. Пять нас было. Досю знаешь?

— Как я могу не знать Досю, она моя тетка.

— Тетка? Да какая она тебе тетка, брось молоть ерунду. Я же помню, как ты с ней познакомился, сказал — приятно, что у Майи такая молодая мама. Или это не ты сказал? Майин жених? Ну вы с ним оба, позволь сказать, зачем-то эту Досю идеализировали. Дося очень нелепая особа. Хотя была смазливой.

Мы были пятеро женщин. Нас не хотели пускать. Одну, ну или троих, с мамой и с мамой, другое дело. Я кстати, была очень привлекательная тогда. А с Досей на прицепе — уже другой компот. Ну пять так пять, и все же нас взяли, и мы ехали.

Но не про страшное она предпочитала рассказывать, даже когда о войне. Все больше про интересное, про еду и про театр.

Там у нас был МХАТ эвакуированный. Целый год пробыл, занимали помещение ТЮЗа. Качалов, Москвин, Еланская, Тарасова, Ершов, Яншин — можно было прямо встретить их на улице! В перерывах имелась возможность без карточек купить один бутерброд и стакан лимонаду.

Бутерброд я заворачивала, конечно, домой, маме и Люке.

Важно было поспеть в первую тройку или в первую десятку, тогда за тот же антракт можно было попытаться совершить дополнительный подход.

Но кто это мог? Честно говоря, не я, с моей запоминающейся внешностью. Вот могла наша чертежница Ира, серенькая мышка.

Но и еще одно мешало. Если мы выбегали из зала и становились в очередь в буфете слишком рано — получали шумную ругань и нам ничего не продавали. А если доходили до прилавка, когда звенел звонок с антракта, — перед носом с размаху ставили табличку «Закрыто».

Только это мы и видели. Вообще еды не было. Я не бывала в местах шикарного общепита в войну.

Но однажды в Москву приехал Ян, Нюсин муж, с фронта. Вот он сводил меня пару раз в ресторан. Там в основном сидели такие, как Ян, фронтовики, получившие короткий отпуск, и с ними накрашенные молоденькие женщины в костюмах с задранными вверх ватными плечами. Я не только такого костюма не имела, но и вообще впервые видела эту моду. Было понятно, мужчины хотели забыть о фронте на три дня. Но я смотрела, что это как раз совершенно им не удавалось. Наоборот, за каждым столиком вокруг они видели врага — тыловую крысу, пригревшуюся за их спинами. Чуть что, выхватывали боевое оружие. Потасовки, мат, вскакивают, бокалы падают, тарелки гремят…

И так Вика до зари то читал, то задремывал. Обычное для него всасывание текста через сон.

Пора было подниматься. Тело ломило, потому что не после ночи, а после ночного схождения с ума.

Дозвонился до Наталии. Тон у Нати был тихий, непривычный. Сказала: Джанни явился поздно, не смогла на Викину квартиру вчера, сейчас пойдет. Приехал Джанни и все, похоже, берет в свои руки. Жизнь стала проще и удобнее.

Не так уж приятно слышать все это Виктору.

Но отложим терзания. На них нет ни времени, ни сил.

Наталия торопится к нему на квартиру, потому что потом опять должна в редакцию.

— А ты сюда собиралась?

— Как бы то ни было, редакционное задание надо взять. Я позвоню тебе из редакции. Нет. Даже раньше, как только окажусь у тебя на квартире.

— Если только в туннеле телефонная связь не будет обрываться.

— А ты что, Виктор, в подземельное странствие держишь путь?

Теперь еще Ульрих. Слушая Ульриховы новости, одевался одной рукой. Не в каску камуфлированную и не в бронежилет. Хотя, быть может, и следовало бы. Откуда берутся эти мысли? Во сне Бэр, что ли, навеял? Скорее это подспудный страх за Бэра проявляется. Сегодня у Бэра риск. Сидеть в президиуме, в тире, Бэр будет мишенью, желтком на сковородке. Надеюсь, там хоть металлодетекторы есть для посетителей израильско-немецкого междусобойчика. Мало ли параноиков! Неужто опять окажется прав старый перестраховщик Ульрих?

— Запомни, я предсказываю! Напрасно Бэр ваш ставит себя под удар. Что делать, если меня никто не слушает. Хорошо хоть тебя на этом выступлении не будет.

— Как это не будет? Мирей сказала, что я должен сидеть в зале и создавать публику.

— Ох, Вика, лучше бы ты где-нибудь в другом месте посидел. Хотя, зная твою пунктуальность, есть надежда — опоздаешь. Кстати, докладываю, дом твоей Мирей освидетельствовали.

— Ты, что ли, ездил?

— Ортанс там побывала. Тишь да гладь. В квартиру непосредственно не попала, но ей хватило разговора с привратником. Представилась: от коллегии адвокатов. Портье пошел, проверил, в квартире мирно. Как и вчера и позавчера, когда он заходил поливать цветы. Теперь по поводу переговоров с болгарами. Она говорит, что права на документы принадлежат тебе. Дед явно отправлял те документы твоей матери, а ты наследник. Это чистое дело. Кто присвоил и держит документы, он их держит незаконно. Эта дама, Ортанс, не исключаю, скоро прибудет к вам во Франкфурт. По своим делам собиралась. Договорись с болгарами о встрече в пятницу. Она сказала, с тобой пойдет. Посуфлирует в беседе с продавцами документов. Она думает, сумеет получить для тебя бумаги.

Это здорово, что Ульрихова адвокатша так активно помогает. Конечно, до пятницы еще дожить. Но задумываться опять-таки некогда. Ждут уже коллеги из гуверовского архива. Так что им говорить об Оболенском?

Завтрак, столик. Украинки, что позавчера переговаривались над яичницами, на этот раз в дальней части зала. А у входа уже сидят толстый и тонкий переговорщики-гуверовцы.

Как же они удивлены, когда Виктор выпаливает, что, не исключено, предстоит все-таки объявить аукцион. Это может решить только Бэр.

— Как? Разве не договорились о прямом приобретении прав на архив Оболенского? Что случилось? Мы можем оказаться в затруднении. Поднять бюджетный потолок… Наша администрация может воспринять это с неудовольствием… О’кей, оставим до завтра. Обсудим ситуацию после приезда профессора Бэра.

Пришлось Виктору сказать им: подождем.

Пришлось насторожить стенфордцев, сильно портя отношения.

А самого-то просто корежит, как вспоминает про Хомнюка.

Вдобавок язык обметан, сопли льются. Гуверовцы сидят в промокшей одежде. Ливень за окном… Сейчас и мне под ливень лезть. Намотаю в три слоя шарф. Эх, если бы Хомнюка послать к чертовой бабушке! Да невозможно! Заглянул в бумажку в кармане — оферта вдвое больше, нежели договорено со Стенфордом. Не имею права Хомнюка посылать, Бэру не показав. Хотя, пусть и дважды замечательный гонорар, Хомнюк ведь требует досрочно рассекретить для публикации? А эта просьба невыполнима? Минуточку… Да так уж невыполнима ли? Нет, пусть решает Бэр. Может, Бэр скажет: мы обязаны показать клиентам. Если клиенты решат… Это уже не в нашей компетенции. А клиенты вполне могут решить. Копия копии, ничего невозможного в принципе не вижу.

(В скобках мелькнула мысль: а кто аппарат готовить к этому изданию будет? Халтурная кобяевская команда?)

Побежал наверх в номер, захватить зонт и плащ, ехать в Кельн.

Температура ночью упала до двух градусов, да так оттуда и не поднялась. Льет и льет, еще и с пронизывающим шквальным ветром. Сказать спасибо можно в подобных обстоятельствах лишь тому, что не минус два, а плюс два. В две тысячи третьем году в аналогичную ярмарочную среду термометр лежал как пьяный в мерзлой луже и не поднимал свою кислую голову от минус пяти…

Горло режет как ножиком. Насморк лавинный. Главное, не проболтаться Лерочке про насморк и проблемы — она расстроится… Здрасте! Теперь уже ты не можешь совершенно ничего от Лерочки скрыть. Она тебя, глупого, сверху насквозь видит. Хорошо еще, что она, и после смерти присутствуя в тебе, доказала: у нее такое чувство юмора, такая разумность шаловливая, что даже твои вялотекущие цоресы ей нипочем.

Как были нипочем, и когда Лера была среди живых.

Интересно, как на радио говорить буду. А еще интереснее, как буду в телевизоре выглядеть. Тут бы таблетку от аллергического ринита. Но и таблетка в Милане. Забыта на полочке под зеркалом в прихожей с прочими лекарствами.

А чтобы вылечить алые следы от сморкания, иметь бы снадобье для заживления кожи. Кстати, было бы хорошо продолжать иметь усы. Так ли уж они мешали, если подумать хорошо.

В общем, аптеки не миновать. Беги в аптеку, Виктор. У тебя остается мини-люфт приблизительно в двадцать минут. А потом поезд.

Где билеты? Во внешнем кармане чемодана. То есть по идее должны они там быть. Мирей положила у меня на глазах. Тьфу ты. Вот и нет! Кто-то их похитил. На билетном месте машинопись какая-то… Ну, откуда?

Еще новость! Снова подсунули! Протырились в комнату и ткнули!

Боже, помоги выдержать. Что это у меня в руках? Что за чертовщина? «Фацеция о королеве Елене»… Как? Лёдикина «Фацеция», арестованная Конторой, отнятая в семьдесят втором, которую Плетнёв искренне считал утраченной?

Чертовщина продолжается. Воланд ли, Мефистофель, без архивного черта не обошлось.

Каким наваждением сделался для меня за эти три последних дня Плетнёв В. Н.

Тут как раз звонит Наталия.

— Хочу описать, что вижу в квартире. А что у тебя с носом?

— Наталия, не отвлекайся. Я растроган твоей заботой, но с носом у меня понятно что, а минуты мало сказать считаные.

— Так вот, в квартире. Беспорядок дикий по сравнению с предотъездным вечером. Я сперва решила, ты бурно паковался.

— Из-за чемоданишки квартиру разорил? Я мало разбрасываю. У меня примерно такой же, как у тебя, опыт быстрых сборов.

— Ну тогда… Если не ты устроил этот переворот… Не могу понять. Посреди комнаты валяются одеяла и веревки!

— Вероятно, Мирей что-то паковала.

— Посреди одеяло клетчатое. Комом. Тряпки какие-то и жгуты. Куча пластиковых пакетов. А может, Люба в воскресенье у тебя перед выходом что-то увязывала? Она свои тюки вечно пакует, перепаковывает… И завязывает такие специальные базарные узлы. Называются «восьмерки». Которые я не умею распутывать. Люба ведь торгует на базаре по воскресеньям. Все это Николай этот ее. Вот вижу, на конце шнура точь-в-точь типичная Любина восьмерка.

— Нет. Это кто-то другой. Твоя Люба наоборот — аккуратно мусор с пола взяла и в карманы к себе сунула. Я даже поразился. После нее беспорядка точно не оставалось.

— Какая-то изжеванная бумага… Может, воры залезли?

— Странные воры. Накидали-нарезали веревок и обратно положили под коврик ключ.

— Ну, обычно воры бросают награбленное в хозяйские наволочки и веревками завязывают. Как-то все-таки я волнуюсь, Виктор.

— Наверно, это дело рук Мирей. Она в истерике в последние дни. Искала, во что бы завернуть лэптоп, чтобы по дороге его не кокнуть.

— А может, и да. И для этого клетчатое одеяло хотела взять.

— Какое клетчатое?

— Сине-желто-красно-зеленое, всех цветов радуги.

— Боже, она соседское одеяло втащила в дом. Ближних одеяло. О, это хуже всего, Нати. У меня с ними и так отношения не то чтоб радужные. Повесь его срочно обратно на перила. Пусть видят, что мы на их одеяло не покусились.

— Я все же должна, ну, спросить… Было ли между тобой и Мирей что-нибудь конфликтное. Что ей по нервам ударило?

— Нати, я тебе честно отвечу, это могло и быть. Но только если считать, что способен к взрыву давно подмокший порох. Но он иногда способен. Надеюсь, ты поняла меня?

— Понимаю. Не мое дело. Странно, что она свои цепочки с китти не забрала с дивана.

— Не язви и не пиявь. Лучше бы ты не уделяла столько внимания тому, что не заслуживает. Мы с тобой счастливее были бы.

— А какие у меня проблемы? Я и так счастлива. Ну, отложим романтический вариант, возвратимся к тривиальному. Мирей не злодействовала. Мирно оставила ключ под ковром. Воры его использовали. Искали деньги, утащили компьютер, а одеяла и пакеты приготовили — паковать награбленное. Обычно в наволочки кладут. Но я не знаю, сколько у тебя наволочек и взяли ли они их. Воры явно трясли книги и рылись в ящиках. У тебя были драгоценности?

— С ума ты сошла, что ль?

— Ну, значит, не нашли ничего. Обозлились. Украли только компьютер. Поломанный, чего они не знали. Тем не менее следует заявить в полицию.

— В данный момент ты не можешь вызывать полицию, потому что ты не в состоянии перечислить, что пропало, а что на месте. Да и как ты им объяснишь, кто ты сама? А я сегодня не могу вернуться, потому что радио, телевидение, аукцион и приезжает мой шеф, Бэр. Так что брось все как есть. То есть, конечно, входную дверь желательно закрыть, а ключ возьми с собой. Я сейчас, несмотря ни на что, еду в Кельн. Попозднее сегодня увижусь с Бэром. С шефом. Передам Бэру дела. После этого сразу вылечу в Милан и, естественно, вызову полицию. Извини, я перезвоню, тут прорывается мой отчим из Швейцарии. Чао, кариссима.

— Виктор? Это опять я. Я звоню все-таки сказать…

— Ульрих, у меня воры влезли в миланскую квартиру. Хотя погоди, сперва сообщу хорошую новость, вчера забыл, а так как для тебя это приятно, то вот, про твою книгу психологических практикумов: ее французы взяли на опцион.

— Как — влезли воры? С чего ты взял?

— Компьютер украли и зачем-то аптечку с лекарствами. Разорено, набросано, бумаги-тряпки-веревки.

— Куда там моя книга психологических практикумов. Это с тобой, милый мой, сплошной психологический практикум. Может, это не воры. Может, Мирей взяла компьютер? Может, по просьбе Бэра. Ты почем знаешь? С Бэром ты не связался? Ну вот. Может, Бэр попросил ее. Чтоб ему компьютер. Может, Мирей понадобилось что-то запаковать. Может, это Мирей перед уходом намусорила. Вариантов куча. Погоди со скоропалительными выводами.

— Хорошо. Уже в полпятого Бэр сюда прилетит. Расскажет, просил он Мирей паковать что-нибудь или не просил. Тогда и будем решать. Но, думаю, надо мне, как только Бэр прорежется, в Милан ехать быстро.

— Знаешь, Вик. Ты не очень-то можешь Франкфурт бросать сейчас. Может, лучше Бэр сам пусть едет искать мадемуазель Мирей? Потому что Бэр, если распсихуется, он не даст тебе выкупить документы у болгар. Лучше тебе еще денек поработать во Франкфурте и вместе с Ортанс довести до конца болгарскую операцию.

(Вот далась ему Ортанс, мелькает у Вики! Да, а я у нее должен не забыть спросить, как можно оформить все законным порядком, если клиент решит рассекретить две странички из оболенского корпуса в виде исключения, досрочно.)

Ульрих продолжает:

— И, кстати, Бэру твоему, повторю, опасно торчать во Франкфурте и вообще туда соваться. Даже у нас по телевидению то же самое кричат, что идет опасный скандал с датскими карикатурами. Ты передай ему, чтоб поберегся. И, очень прошу тебя, ни в коем случае не сиди с ним рядом. Как бы в тебя не попало то, что предназначено Бэру.

— Он Вечный жид, ему вообще ничто не угрожает.

— Вот именно. Не угрожает. В том и опасность, что вместо его глотки перережут твою. Чисто случайно. Наблюдали мы уже подобные случаи. Подальше от него садись. Я, собственно, звонил тебя об этом предупредить.

С чего Ульрих так настаивает, чтоб я дистанцировался от Бэра? Он тоже ревнует? Ну, все на этом свете всех ревнуют. А вдруг… А вдруг ему взбрело в голову, что я Бэру не просто сотрудник? Да нет, что за бред, нереальная гипотеза! Бред! Хотя… в этой нереальной гипотезе как раз имелось бы объяснение, почему я во всех случаях защиты и совета у Бэра ищу. Бэрово присутствие мне придает спокойствие и уверенность. Нет, куда, слишком невероятно! Хотя… Вдруг Ульрих думает, что Бэр и Люка могли быть знакомы? Они почти одногодки. Приблизительно. Полно, да каким же образом? Люка жила в Киеве, Бэр в Англии-Польше-Израиле. Но дело-то было на фестивале в Москве? Интересно, приезжал ли тогда Бэр на фестиваль? Вряд ли. Он в Москву не завзятый ездок. Кстати о Москве!

— Ульрих, Бэр в любом случае быстро уедет из Франкфурта. Он уедет по совершенно другой причине. Он отправится в Россию хоронить Александра Яковлева!

— Что ж ты мне не говоришь, что Яковлев умер? Эх. Был приличный человек. Высказывался против ввода войск в Прагу, выступал против националистов. А я с ним знаком. Встречался в Канаде. Вспоминаю с удовольствием. Очень жаль, что Яковлев умер. Отчего?

— Не могу сказать, Ульрих. Я сейчас в таком напряжении, что как бы самому не помереть. Извини. Пошутил. Мне тут новый документ от Плетнёва подкинули.

— Какой новый?

— Старый то есть. Эссе о королеве Елене. В гостинице в чемодан.

— Одним больше, одним меньше. Болгарская работа… А про Бэра, да, логично! Когда узнает Бэр, что Яковлев умер, он и поедет в Москву. Но только ты не говори Бэру про свои дела. В этих путаных твоих приключениях не могу разобраться даже я. Вот найдем объяснение, тогда и расскажем все.

— Ладно, Ульрих. Будем ждать. К завтрему, может, само как-нибудь растопчется.

— Теперь, Виктор, дальше. Я думаю, Мирей уехала куда-нибудь отдохнуть от всех вас. Проверим рейсы. У меня еще кое-кто жив и на ходу. А ты сосредоточься. У тебя сегодня, кажется, трудный день.

— Еще б не трудный. Раз — радио. Два — выступление на телевидении. В моем сморкатом состоянии просто мечта… Три — съемка в кино.

— И четыре, ватрухинский аукцион. Будет объявлен завтра. Насколько я понимаю.

— Тут два аукциона. Дело с архивом Оболенского тоже, я чувствую, из очень спокойного превращается в аукционное.

— Два аукциона. И еще гора забот, которые я отсюда не могу разглядеть. Ты не имеешь права уезжать из Франкфурта, бросить все, оголить фронт. Попроси друзей в Милане позвонить в отделы хроники. Пускай твои журналисты узнают и в полиции, не поступали ли сигналы в эти дни.

— Я уже попросил.

— Хорошо. Когда увидишься с Бэром в пять часов — скажи ему про Яковлева. Он, вероятно, двинется в Москву не откладывая. Потом перезвони. А я тем временем продолжу обдумывать головоломку. Вечером мы свяжемся. Я сообщу, что я надумал. И как я предлагаю действовать.

Бережет, стережет меня. Командует, повелевает мной. Вот так когда-то из Парижа увозил. Сейчас удерживает вдалеке от Милана, от опасности. Видно и сегодня, какую силу Ульрих представлял собой в золотые годы: супермен, управитель, ревнитель и огородитель.

— Ну пока. Да, смотри меня, Ульрих, по ARD из Кельна! Меня будут передавать нынче вечером или завтра утром.

— Ты что, в копелевском форуме что-то затеваешь?

— Да нет. Это совсем не связано с архивом Копелева. Наоборот, любимая твоя стихия, перебежчики, шпионы… Если, конечно, доеду до места. Билеты Мирей напечатала и ткнула в чемодан, но теперь я не нахожу, куда запропастились…

— А ты в правильном чемодане смотришь, Виктор?

— В каком правильном? Неправильном? Не понимаю, что ты хочешь… Господи, а ведь ты прав! Варнике! Как ты разгадал издалека!

— Хорошо тебя знаю.

— Я от недосыпа охренел. Копался в чемодане, но в Бэровом. Сразу вынулась рукопись моя, то есть Плетнёва… вот я и подумал — там рукописи лежат, где должны билеты быть? А это я сам, в Мальпенсе, от клошара, от лжеклошара в Бэров чемодан, в карман чемодана впихнул. Ну, значит, посмотрим теперь в моем чемодане… Ага, билеты. Мама! Поезд через двадцать минут! Перезвоню, как смогу. Держись, старичина.

Дребезжит старорежимная звонилка у кровати. Это Курц извещает, что такси внизу. Виктор выскакивает сломя голову. Резервные двадцать минут до поезда просвистаны. Теперь уж не попасть в аптеку — только если чудом успеть на месте, до выступления. На выходе Курц сует Виктору в руку распечатку. Из жанра Курцевых подарочков. Долгожданное, от Мирей? Расписание наконец?

Нет! Какая-то рассылка, макулатура.

В левой руке, дабы не потерять, билеты и Мирейкина инструкция. Итак, я должен быть в Кельне к тринадцати на «Немецкой волне» об архивных находках. Потом интервью на «Транс Тель». Туда обещали привезти в секретной машине Серафима Ватрухина. Потом обед на водокачке с Глецером, Федорой, российскими кинематографистами — для юбилейного фильма о Плетнёве. Водокачка, самый шикарный в городе ресторан, найти нетрудно, отовсюду видно, говорила Мирей. Сказать две или три фразы и мчаться. На Бэрову презентацию, которая на ярмарке в шесть тридцать, и надо быть.

Гутен таг, мне срочно Хауптбанхоф.

Добежал до вагона. От задыхания саднило в и без того огнедышащей шее. На мягкой лавке, протирая очки, просмаркивая нос, стряхивая воду с плаща, Виктор попал взглядом на соседскую газету. В Ираке начинается суд над Саддамом… Этого не хватало! Исламские экстремисты остервенеют еще в сто раз! Вот прямо сейчас, ей-ей, раскаленные от злобы моджахеды бегают по выставке и караулят меня… Еще активнее они Бэра, конечно, ищут.

Бэр сядет в четыре тридцать. В шесть он на ярмарке.

Это даже любопытно: крестовый поход янычар. Охота мусульманской гвардии на Вечного жида. Тьфу, тьфу, не сглазить. Бэр неуязвим. Неуязвим для опасностей. Добро пожаловать, моджахеды! Зубки у вас на Вечном-то жиде обломаются.

Зачем все же Курц дал бумажку. Не до бумажек. Мне выступать. Продумаю выступление.

За окном дрок, лиловый вереск и домики. Темные облака. Почему? Буря, не иначе, шумела рядом и взметнула в воздух пласты земли.

С чего же я начну на радио? Сольное выступление, я сам себе ведущий. Название «Скаут архивов». Ну ладно, я — скаут. Понадобятся хохмы, заготовки, репризы. Йес, плиз. Есть реприз.

Ну, для начала скажу им: главное для архивиста, во-первых, не быть аллергиком. Во-вторых, уметь сортировать информацию и отбрасывать восемьдесят процентов, то есть бороться с переизбытком. И в-третьих, уметь додумывать, то есть бороться с недостатком.

Еще скажу: не верьте, будто документ сам за себя поет. Он, конечно, поет, но он поет на непонятном языке. Честь и слава тому, кто сделает так, чтобы этот язык стал внятен. Как только документ попадет в контекст, он откроет рот и послышится громкий его рассказ.

А бывает ли, что документ вопит не своим голосом? Бывает, бывает. В ненатуральной компании, в неправильном контексте.

Архивы обольстительны и опасны, скажу. Они могут осыпать золотым дождем, могут и затянуть в болото. Расскажу одну из версий, как обнаружили, кто скрывался под псевдонимом Абрам Терц. Искали автора книги, запрещенной в СССР. Никто не знал, что это был литературовед Андрей Синявский. И это якобы удалось рассекретить по одной детали: он вставил в текст, что-де «больной Ленин в Горках ночами выл на луну». Цитата из медицинской карты Ленина, а она хранилась в партийном архиве. Взяли список пользователей архивной папки — вычислили Синявского!

Схватили, засадили. Так мстят архивы.

Научно-технический прогресс многое поменял. О да. Сегодня я пессимистичнее, чем был в молодости, потому что средства дезинформации стали мощнее. Однако и оптимистичнее, ибо что-либо истребить в эпоху интернета невозможно. Единственный на свете экземпляр второй книги «Поэтики» Аристотеля можно было сжечь в восьмидесятом. Но не сейчас, по прошествии двадцати пяти лет.

Что угодно найдут в стертом файле, отсканируют, вывесят. И кто-нибудь когда-нибудь кликнет. По «Гуглу». Или наугад. Рано или поздно на либеральный диссидентский текст напорется, при подборе порнофото, неискушенный «бритоголовый». И — бац! — вдруг, скотина, впечатлится? Задумается? На планетарных просторах плевел кое-какие добрые злаки выживают…

Перейти к технике нашей работы. А, нет, сначала про цель. Цель — чтобы мировые издатели, европейские и т. д., без грантов, матрешек, притопов-прихлопов-прилепов, по собственной воле издавали, рекламировали и продавали через настоящие магазины книги, составленные нами. (В общем, надо будет сказать в подобном роде нечто.) Чтобы наши книги не оказывались, под фанфары фондов «Россика» или «Руссико», надетыми как горшки на художественно сплетенный тын в российском стенде, где слышатся и не слышатся «Подмосковные». В очередном дальнем торце выставки.

О технике. На грани детектива. О перевозке запретного. Об умыканиях, о тайных знаках. Романтика агентского дела. О Лючиином опыте? Нет, это нет. О том, как Пастернак использовал условные жесты: придет от него письмо по-французски — выполнять указание, по-русски — не выполнять.

Кстати, имя Пифагор в записке Лёдика…

Об этом ли сейчас? Не время, Виктор. Выступление. Соберись.

Приведу пример с Хрущевым и его мемуарами. Когда «Тайм-Лайф» послал ему две нелепые шляпы, красную и черную. С просьбой сфотографироваться в какой-нибудь. В знак, что согласен на публикацию мемуаров за границей. Хрущев снялся с обеими шляпами: одна была у него на голове, другая в руке.

Перейти непосредственно на Ватрухина.

Ватрухин — самая эффектная работа агентства за много лет. Если позвонят радиослушатели и спросят, как вообще удалось найти Серафима Ватрухина, ответ — он свалился сам в руки. На коллоквиуме в Институте истории в Тренто один из собирателей документов для сборника «Заключенные итальянцы в ГУЛАГе» сказал мне, что вроде бы в Москве в частном хранении имеется солидный корпус архивных документов о работе спецслужб в конце советского периода, и даже, невероятно, почти вплоть до нынешнего дня. Я поехал и встретился с Ватрухиным. На первую встречу со мной в Москве в один из самых дешевых и неприметных квартальных продмагов он пришел с пенсионерской сумкой на колесах. В сумке под батоном, пакетом молока и свернутым пыльником кипой лежали машинописные и рукописные листки.

Шел март девяносто девятого. Ватрухинская коллекция создавалась в течение двенадцати лет, в последние годы СССР и после распада системы. По званию Ватрухин майор ФСБ, по виду — скорченный человечек в кепке.

Получив вдруг доступ, в связи с перекройкой архивной системы спецслужб, к самым суперохраняемым бумагам, Серафим Ватрухин стал переписывать документы. Комкал, они летели в мусорную корзину. В финале дня скомканные бумажки засовывались в носок. Дома он укладывал их для расправления под матрац.

Сперва Ватрухин перепечатывал свои неразборчивые каракули на машинке, потом перестал перепечатывать и просто складировал их в баке для выварки белья.

«Затем-то он их и складировал неразборчивыми, чтобы быть самому живым ключом к архиву, — сказал Бэр, услышав результаты первого собеседования. — Если допустят, чтобы его укокошили, материалы никто не разберет. Теперь мало кто вообще умеет читать почерки».

Поэтому действовали через Британию. Ватрухин получил стоящую охрану из британских коммандос. За «Омнибусом» признали опционное право. Но только, разумеется, когда пройдут первые британские проверки и будут получены британские допуски.

Англичане, когда Ватрухин наконец к ним попал, обращались с ним очаровательно. Лечили от мании преследования — у него настоящая болезнь… Дело в том, что наполненные баки Ватрухин закапывал под дачей, в погребе. Каждый раз, когда они наполнялись. Бак наполнялся приблизительно раз в два года. И так шесть раз. Вот у Ватрухина и нарушился сон, зубы стали самопроизвольно стучать.

Однажды он приехал на дачу, увидел на участке незнакомца и решил, что все, это крышка. Однако обошлось: залез бомж. Но у Ватрухина начались ни с того ни с сего обмороки.

В России спецслужбы крепли. Пора было убирать и бумаги и Ватрухина. Именно тогда убили Галину Старовойтову, призывавшую провести люстрацию и запретить государственную службу сотрудникам бывшего КГБ.

Границы не очень сторожили. Серафиму удалось уехать без приключений. Жить, правда, ему с тех пор приходится под чужим именем.

Понадобилось еще шесть лет на расшифровку, перепроверку. Первый опус, отредактированный и составленный литературно-архивным агентством Бэра, вышел в Англии и США в сентябре прошлого года под названием «Щит и меч».

Тайн разведки там не было: англичане не дали Бэру допусков. И все-таки детали! Чего стоили детали! Например, сломать Рудольфу Нурееву одну, а лучше обе ноги! Перед такими прожектами Конторы меркнут подозрения самого танцовщика, которому казалось, что на премьере «Спящей красавицы» в шестьдесят первом году сцена парижской Оперы была посыпана битым стеклом.

Или о том, как академик Арбатов (агентурная кличка «Василий») вербовал Сайруса Вэнса, будущего госсекретаря в администрации Картера. Вербовал-вербовал, так и не завербовал. Однако квитанцию на двести долларов, которые академик якобы потратил на вербовку Вэнса, в Ясеневе бережно подшили.

Дело другого академика, Примакова, Ватрухин в руках держал, но переписать не успел — помнит только, что кличка была у него «Максим».

Все это не говорить, сократить. Что-нибудь одно. Если ляжет в тему. Может, лучше про тайники. Из документов, опубликованных в издании, явствует, что на территории Северной Америки, Западной Европы, Израиля и Японии заложены многочисленные тайники с оружием, взрывчаткой и шпионским реквизитом. Швейцарская полиция недавно размонтировала один тайник, в газетах сообщение прошло.

Далее рассказать, как «Омнибус» боролся и выиграл тяжбу против англичан. Теперь можно публиковать, не испрашивая британских допусков. Завтра объявим аукцион. В каждой стране одно издательство получит эксклюзивное право публикации.

Концовка — о душевном смысле нашей архивной работы.

Ремесло архивщика — это обогащение руды, то есть деталирование расхожей правды. Нет конца и краю этой работе. Анналы всегда отредактированы победителями. Свидетелей сплошь и рядом вообще не остается. Или те свидетели, которые остались, молчат и мрут, и только давний зафиксированный текст может сказать за них настоящим голосом.

Именно! Разобраться в подробностях — полдела, надо еще уметь хорошо рассказать. Так, чтобы детальная правда сумела перекричать суммарную. Трудная вещь — раскраска черно-белых виньеток. В редких счастливых случаях это умеет литература, умеет кино.

Найденные в Биркенау записки Градовского в пепле подле газовых печей звучали страшно и требовательно: «Дорогой находчик, ищи везде».

Мы находчики.

Ладно, приблизительно вот этим будем чаровать слушателей, сказал себе Виктор. Все продумано… До чего тихо тут. В Германии молчат в поездах. В Италии платок на роток попутчикам набросить невозможно. В первом классе — самый несносный гам. Во втором хотя бы экономят деньги. А в первом, к сожалению, никто не опасается телефонных расходов, все командуют биржевыми операциями и отечески, с плохо скрываемым раздражением журят любовниц.

Нет, не в том дело, что тихо, а это у меня уши заложило в туннеле и еще вдвойне расперло от простуды.

Что у меня тут в руках? Это билет. И интернетовую распечатку зачем-то дал Курц. «19 октября» — напечатано сверху крупно. 19 октября — пушкинский день. Мы дарили училке сувенирную шариковую ручку — перо, выдранное из гуся, на волосяной части красовался жирной черной надпечаткой профиль поэта.

19 октября. Несколько часов не может вылететь из аэропорта Гонконга один из аэробусов Китайских восточных авиалиний, направляющийся во Франкфурт, из-за пробравшейся на борт лайнера крысы. На борту находятся 272 пассажира. В течение двенадцатичасового перелета крыса способна перегрызть электрические кабели и пластиковые тяги в самолете, что может повлечь за собой тяжелые последствия. Внутри самолета рассыпан специальный порошок, на котором крыса должна оставить следы.

Ни фига себе. Это Бэров самолет. У Курца записан номер рейса — выслать машину. Вот Курц и реагирует на новость… Разве не могут привести пинчера? Бэр, стало быть, застрял с крысой? А круглый стол? Вот и славно, и не отделают его, Пушкина нашего, лепажевым стволом, дуэльной дулей, Бэру крыса вставила перо… Крыса — пернатое? Перьевое? Да нет, перо в смысле, как вставили Пушкину… Я сплю?

Дремота все-таки укатала Вику, крутые горки. Голова сползла на грудь, очки с головы. Но тут поезд со скрежетом остановился у кельнского перрона, и, подхватив свой рюкзак, Вика поскакал, чтобы добежать на фоне величественного собора (опять в собор зайти не получится…) в начало очереди на такси.

На радио — через «не могу» — нужно быть веселым. Не подведи, товарищ здоровье! Ну, Вика выдал полный концерт: лучшая наша программа, бум выставки. Шпарил точно по намеченному сценарию.

Дальше пришла за Виктором какая-то стажерка в шнурованных кирзачах. Повела на «Транс Тель». Вальяжный, неподготовленный ведущий, видимо, только что получил в руки сценарий программы. Он отбрасывает тонкой рукой промытые и художественно распрямленные волосы, с профессиональным шиком острит. Он считает, что именно он, а не его приглашенный гость — центр интереса.

Ведущему неохота распространяться о Ватрухине, поскольку он не успел прочесть ни строки о личности бывшего майора. Поэтому для начала в передачу впихивают короткий фильм о перебежчиках. Виктор вяло внимает закадровому голосу. Мелькнул на киноэкране сам Ватрухин: мелкий, усатый, в очках с затемненными стеклами, со строгим лицом. За спиной у него архивные стеллажи с приставленной к верхней полке стремянкой. Живого Серафима привозить на передачу все-таки побоялись. А может быть, побоялся он сам.

Наконец дают слово Виктору:

— Ватрухин учел ошибки предшественников на скользкой стезе перебежчика. Прекрасно понимая, что сведения, которыми он располагает, не представляют оперативного интереса…

— Почему? — немедленно перебивает его, взвизгнув, ведущий, на что угодно готовый, чтобы отобрать микрофон.

— Да потому, что сведения, представляющие оперативный интерес, никто не сдает в архив! С ними работают, ну, оперативничают. Ватрухин сделал упор на объем и документирование информации. Хорошо систематизированный архив способен заполнить лакуны в досье западных разведок: подтвердить или опровергнуть имеющиеся данные.

Ведущий снова перебивает, и, надо отметить, хоть не готовился, но в тему:

— Я беседовал с историками. Эти документы вызывают ажиотаж. А вот меня смущает, что у вас нет оригиналов. Все переписано от руки…

— Если копия снабжена архивными шифрами и прочими реквизитами (имена, должности, даты), она поддается проверке по контенту. Фальсифицировать досье такого объема, как ватрухинское, чрезвычайно трудно.

— Но все-таки возможно?

— Ну, в общем, все возможно, — помявшись, соглашается Виктор.

— А значит, тень сомнения будет всегда сопровождать эти документы.

— Знаете, фальсификатов столь масштабного объема в мире не оприходовано. Но я согласен с вами, в архивном деле первый вопрос: видел ли кто оригинал? И, исходя из формального параметра, если оригиналы недоступны… Ну хорошо. Примем для абсурда, что все это выдумал какой-то грандиозный надувала. Тем более эти бумаги станут настоящим кладезем для развлекательных программ, детективов, для кино.

Ведущий-красотун, хотя и импровизирует, но правильные задает вопросы. Новая острая реплика:

— Мы извиняемся перед нашими телезрителями за то, что обещанное участие Ватрухина отменено из соображений безопасности. Кстати, Зиман, а ведь вас это тоже касается. Не боитесь мести советских спецслужб? Нам известно, что нередко жизни любознательных журналистов угрожают. Документы эти выкрадены из архивов российского госдепа. Мы знаем, что в России угрожают и политикам. Вспомним относительно недавний случай с убийством Галины Старовойтовой. А что, если документы Ватрухина еще не потеряли актуальность? Ведь в истории разведки «мертвый хватает живого»?

— То есть вы имеете в виду, мне или «Омнибусу» могут угрожать?

— А вам еще не угрожали? С вами, Зиман, ничего не происходит необычного?

— Нет… то есть, может быть, происходит, но, по-моему, Контора тут ни при чем.

— А вы уверены, что знаете, чем занимается Контора?

С ответом на этот вопрос Виктор замешкался, приготовился чихнуть, зашарил по столу в поисках платков, стащил очки и замахнулся на бутылку минералки. Ведущий панически вдавил аварийную кнопку, и обливание Виктора холодным душем происходило уже off air.

Пускай мокрый, но Виктор отбомбился! Осталась только съемка к столетию Плетнёва. Поверить невозможно — Лёде сто лет… Простуженный, мокрый, спешащий, но как же Виктор может не пойти, если снимается программа памяти Лёдика!

А костюм ничего, по дороге просохнет небось.

…Напрасные мечты. Покуда Вика мчался на место съемки, пробегая мимо исторгающих пар бассейнов, где прыгали голые люди, вопя по-русски, хляби разверзлись, и он до того дополнительно вымок (а зонт оставил на радио), что история с купанием в минералке перестала иметь вообще какое бы то ни было значение.

В нижнем этаже городской водокачки — что в этом городе, кроме воды? — в тесных стенах из необработанного кирпича, под сиянием софитов уже сидели Федора и Глецер: обоим по восемьдесят с гаком, оба работали на радио во времена Бото Кирша, Лёдика, мамы, диссидентства. У них лица белые, без цвета. У Федоры волосы такие же бесцветные и непрочесанные, а у Глецера никаких волос уже нет. Одежда вся в серо-светлых и серо-бежевых тонах, немаркая и по стилю «аккуратно спортивная». Это, собственно, и есть опознавательный стиль небогатых и давно выехавших на Запад русских.

— Сидим, вспоминаем, как работалось на «Немецкой волне» в исторические времена.

— Когда мы тут жили без выходных.

— А почему без выходных? Расскажите, пожалуйста, подробнее!

— Потому что главные эфиры на Союз шли по субботам и воскресеньям. Народ в СССР выезжал на дачи. Глушили больше в городах. За городом было слышнее. Поэтому по выходным у нас было главное вещание.

— О, помню эти муки, — вступает Виктор. — Сидели, настраивали приемники. То на тридцать один, то на двадцать пять…

— Надо было покупать «Сакту» рижскую, она автоматически выводила на девятнадцать! Да, наши передатчики постоянно меняли частоту, уходя от глушилок. Вы бегали за нами по частотам, поэтому главные новости мы говорили сразу, в первые несколько минут, чтобы дошли до всех. А потом начинали читать самиздатские произведения и тут уж скакали с волны на волну. Это был цирк! «Немецкая волна» специализировалась на подаче с голоса хорошей литературы. Мы в 1974 году прочли весь «ГУЛАГ».

— В бабушкину «Спидолу» попала молния, как раз когда мы слушали этот ваш «Подвиг»!

— Но это раньше. Когда, Федя? Летом шестьдесят седьмого?

На столе то и дело сменялись стаканчики «Кёльша».

— А что происходит на радио сейчас? Слушают вас еще? Цензуры в России ведь теперь уже нету. Что говорит ваш сын? Он ведь вроде ведет радиоколонку?

— Говорит, что Корнелия Рабитц делает что может, но не так уж много может. А про «нет цензуры» все не так просто. Радиостанции в России, говорит мой Даня, побаиваются нас ретранслировать. А начальство объявило: в России цензуры нет больше, ну и половину бюджета — долой. Новые свободные времена! Боюсь, отменят полностью устное вещание. Всю информацию выложат на русском языке просто в интернет. Вот тогда наших детей повыгонят. Свои затраты сведут к нулю, пить будут по горло, денег будет по мешку!

— Извините, мы собирались здесь о Плетнёве говорить, — попытался ввести разговор в русло Виктор.

Времени-то мало. Ему через полчаса-час обратно ехать, а эти пращуры то о насущных, то о незапамятных проблемах судачат.

— Нет, — замахали тут киношники, которые прибыли из России снимать стариковский обед. Он оператор, она режиссер, оба негромкие, вдумчивые. Они как раз направили на Федору, отпахнув настежь дверь сортира, еще одну дополнительную лампу. — Пожалуйста, говорите, не думая о камере, свободно, все, что приходит в голову. Нарезку о Плетнёве мы сами настрижем. Хотим набрать материал. Нам все интересно.

Вика вздохнул.

Федора и Глецер со своими очередными запотевшими стаканчиками радовались жизни, как дети. Воспоминания до того их разманежили, что наслаждение просто физически исходило от старичков и, как пьяное пиво, переливалось в Вику. Он то и дело мотался в уборную, но хотя жидкость и выливалась, а также вытекали безостановочно сопли, но внутри нечто нежное, давнее и праведное струилось, переливалось и булькало, и явно не сопли и не моча. Эликсир благой памяти? — попытался угадать Вика. В общем, было очевидно, что он со старичками тоже рассиропливается. Вот сидят, вот вспоминают, живехонькие, живые! Понятно, это уже не повторится… Они любили Лёдю. Они любили и знали маму. И Виктор, заказавший себе третью порцию «Кёльша», взял да и выбросил из головы, что по идее должен уже сидеть во Франкфурте на выступлении Бэра.

Вспоминали с бору по сосенке. Кто что мог, то и выпаливал о Лёдике.

— А почему он гастролировал у вас, хотя был в штате на «Свободе»?

— Они давали совмещать, входили в положение.

— Обольстительный бонвиван. Время терял щедро-щедро. Думал жить вечно. А умер в шестьдесят семь, мальчишкой.

— Мы с Олегом были младше его, но он такой был моложавый, веселый, что до конца он кому угодно мальчишкой казался.

— А выработка за жизнь получилась, скажем прямо, куцеватая. Один короткий роман удачный, второй не так чтоб удачный, десяток очерков, чуть-чуть сценариев.

— И пять, вроде, повестей. И около шестидесяти скриптов для радио.

— Все потому что талант — это и дисциплина. А Лёдик как доедет до писательского Дома творчества, так и одна и та же песенка: «Бешеная работа не получается. Куда уж работать, когда небо безоблачно, солнце светит вовсю и море гладкое, тихое и теплое».

— Да, кстати, как во Францию переехал, стал писать ходульно. Правда, Олег? В стиле: «Раньше я видел мир, как советский писатель, зажатый, а сейчас могу видеть, что хочу, читать, что хочу».

— Наши воспоминания, ну, о последнем времени, когда он у нас подрабатывал, вам как реконструкторам ничего полезного не сулят.

— Не называйте реконструкторами, — оторвался от камеры молодой оператор. — «Реконы» совсем другое значат. Это люди, которые занимаются не тем.

— А чем занимаются реконструкторы?

— Чем? Я как раз о них снимал сюжет. Читал их сайты, встречался. Сайты у них — с ума сойдешь. На хоум-пейдже девиз: «Кто в танковом бою не бывал, красоты не видал».

— Так что они делают, реконы?

— Устраивают костюмные мизансцены и мистерии. С интригой. В основном виртуально в интернете. «Зима в Сталинграде». Ну вот вам их афишка.

— Дай, дай сюда. «На Великую Отечественную! От экрана ноутбука — за башенный прицел, в перекрестие которого уже вползает бронированная туша „Тигра“. Из танкового симулятора — в боевое отделение реального танка, будь то прославленный „расейняйский“ КВ, в одиночку остановивший целую танковую-группу вермахта, ленд-лизовский „Валентайн“, серийный Т-34 или самодельный одесский эрзац-танк на тракторном шасси, вошедший в историю как НИ — „На испуг!“».

— Во-во. Сидишь себе дома в кресле, жмешь на кнопки. Все понарошку. Для начала ты подписываешь, что принял правило: «Ни шагу назад». «Вам придется пользоваться только этим правилом, перед вами будут полчища фашистов, и судьба страны будет зависеть только от вас».

— «Ни шагу назад»! Сучьи дети! Их бы к нам во время Гжатской операции. А интересно, есть ли у них там в компьютере «Смерш»? — распаляется Глецер. — Есть ли у них проверки? После боя смершевцы нас вызывали показывать оружие. В принципе, если нестреляное — самого к стене.

— А по правде сказать, мало кто знает, случалось, во время боя полсостава не стреляло. Ведь не знаешь, в кого попадешь, — задумчиво продолжила за Глецером Федора. — Тоже и если возьмут в плен — лучше на себе иметь нестреляное. Конечно, не в моем собственном случае. На истребителях как не стрелять.

— Она летчица, летала с Коккинаки, — откомментировал Виктор в камеру.

— Штрафные батальоны в компьютере есть? — не унимался Глецер.

— Кстати, о чем вот хочу сказать, — перебила Глецера Федора, — знаете, что идею штрафного батальона Сталин перенял у Гитлера вместе со словом «штраф»?

— Как не знать! А Гитлер сколько всего у Сталина скопировал! Комиссаров в ротах! В каждое отделение в вермахте… Поглядели на нас и начали направлять представителей СД. Заградотряды Гитлер тоже передрал с нашего примера. В западных армиях было нормальное человеческое убеждение, что у любого страдания есть предел, после которого не стыдно и в плен сдаться…

— При чем тут западные армии. Армия демократической страны не может драться с таким ожесточением, как армия диктатора, — сказал оператор. — Еще я ходил и смотрел реконструкции в реале.

— В чем?

— Ну, уже не в компьютере. На поле. Инсценированные сражения. Выедут на поле и стреляют.

— На потешных играх не пострелять! Дурацкое дело нехитрое.

— Потешные были при Петре.

— На петровских потешных войнах стреляли по-настоящему и рубили друг друга истово. Нет, теперь, насколько знаю я, стреляют не по-всамделишному. Они, фишка в другом, воскрешают антураж. Добровольно прутся в мерзлые сугробы, — рассказывал оператор.

— Я вчера обедал с одним денежным мешком, — сказал Виктор. — Любит риск, однако чтобы риск был в комплекте с комфортом. Всего за пару миллионов долларов дотопал по снегу на Южный полюс, а над ним низко плыл в воздухе вертолет с коньяком «Мартель».

— Миллионы! А и за игры настоящие, поучаствовать, знаете, сколько платить надо? — продолжал оператор. Видно, не на шутку захвачен этим материалом. — По миллиону рублей. Это на доллары получается тридцать тыщ.

— И тоже вертолет с коньяком?

— Ну, вертолеты тоже задействованы, само собой. Для съемки сверху. Потом они монтируют фильмы. Меня звали оператором, платят будь здоров.

— Вот интересно, в ходе игрушечной войны схлопотать неигрушечную плюху по жопе от какого-нибудь злобного психа. Викингом одетого, в сбруе.

— Думаю, случается. Эти игры теперь заняли место дворовых разборок. До кровянки. Только у них не викинги. У них преимущественно эсэсовцы. Или, скажем, казачьи сотни.

Виктор на минуту оклемывается. Совершенно ясно, что происходит. На пленку пишут пьяное старческое словоблудие. Болтовню оператора. Когда ж хоть слово о Лёдике? Глецер явно перебрал и на спокойные рассказы теперь негоден. Он годен только вскрикивать, поднимая пиво: «Да будет он вечно в нашей памяти, омэйн!»

Вика заводит глаза вверх и вправо, сосредоточивается, и… о! Вдруг Лёдик, как живой, как на снившейся телепередаче, выходит к нему из загашника мыслей. И не один, а с Жалусским.

— Я хочу сказать о кино… Эта парочка, Плетнёв и Жалусский, хоть Плетнёв был важный классик, любила устраивать розыгрыши. Очень много и с удовольствием дурачились и хохмили. Сняли, у меня есть, любительское пародийное кино «Роман и Ева». Это капустник. Смеялись над официозом Союза писателей. Прилепливались к веселой жизни киношников. Торчали в Одессе на съемках фильма «Поезд в далекий август»…

— Где Иосиф Бродский играл первого секретаря горкома Одессы Наума Гуревича в средних и длинных планах, а с крупных планов его потом срезали, поскольку он предатель Родины, на крупных планах пересняли другого актера, — вставила режиссерша. — Мы когда Бродского в документальном фильме в Венеции снимали, он нам об этом во всех подробностях рассказал.

— Да, на съемках Лёдик с Бродским подружились. Когда Лёдик стал тоже отщепенцем, он хотел с Бродским повстречаться, но не успел.

— Ты знаешь, Витя, хоть Лёдик не очень интересно писал в парижский период, но стоит тебе все же взглянуть, мы сохранили одну его вещицу в отрывках. Он получил под нее аванс в начале семьдесят четвертого. Но не дописал ее. После его смерти я положил рукопись в папку с его личным делом, — вдруг возникает Глецер.

— То есть у вас лежит неопубликованная повесть Плетнёва?

— «Повесть московского двора». Текст без конца. Если я правильно помню. Давно это было.

— Для меня это важно. Мне для реконструкции… То есть я не имел в виду реконов… Для реконструкции плетнёвского метатекста. Это нас интересует. Давайте мы вам позвоним по телефону. Вам позвонит наша сотрудница Мирей Робье. Хотя… Ну, в общем, даже если позвонит не Мирей, мы все равно позвоним. Оформим, конечно, конфиденциальность и условия публикации.

— Да я не знаю, зачем возиться с формальностями. Ну не интересуют «Немецкую волну» эти старые обрывки. Я тебе вытащу, Виктор, и просто отдам. Проблема только, что документы упакованы. Даня говорил, сейчас как раз все перевозят в Бонн. Я скажу Дане, чтоб он в Бонне поискал вам эту папку Плетнёва. Даня будет у вас на ярмарке. У него встречи в стендах и на «Мемориале». Даня каждый год бывает во Франкфурте и для «Волны» делает выставочный репортаж и в виде статьи, и в виде записи на радио.

— А я нашла, — радостно вытаскивает что-то Федора. — Захватила, чтобы вас порадовать, осталось от Лёдика. Вроде не издано. Ты это тоже не знаешь, Олег. Это стишок Евтушенко в честь Плетнёва. Думаю, не публиковался. Написан в начале семидесятых прямо перед Лёдикиным выездом из Союза, когда у Лёдика уже возникли серьезные сложности. Особисты посадили Лёдика в самолет и отправили в Киев. Я сама еще жила тогда в Москве. Все происходило у Лили на квартире. Лиля была одна, ее муж как раз снимал фильм о Распутине. Тот фильм, который, вы знаете, положили потом на полку. И Лиля срочно меня вызвонила, чтоб ей не в одиночку с оперативниками говорить. Я позвонила немецким корреспондентам. Под корреспондентов появился вдруг и Евтушенко. Оказался в центре внимания, прочел стих, и вот с тех пор у меня сохраняется этот листик, как ни удивительно.

— Лёдика, выходит, не только в Европу из СССР выдворяли, но даже и внутри Союза, в Киев из Москвы.

— Любили они это занятие, «выдворять». И слово какое ублюдочное использовали!

— Да. Это особистам и посвящено. Видите название? «Посвящается первым читателям этих стихов при перлюстрации».

Вика развернул сложенный вчетверо лист, прыгающая машинопись:

Каким вниманьем Ка Гэ Бэ

Вы одарованы в судьбе!

Читатели такие

Так любят вас, что создают

На Украине вам уют

И ни за что вам не дают

Покинуть город Киев.

Вам эмиграция в Москву

Нелегкой стала наяву —

Настолько вас кохают

Там, где великий Днепр течет,

А улетите — в самолет

Обратно вас пихают.

Чуть вы исчезнете в ночи —

О вас рыдают стукачи

С привязанностью детской.

Письменник милый! Это честь,

Когда такой писатель есть

У нас в стране советской.

Но как Украйна ни нежна,

Любви дистанция нужна,

Поэтому с любовью

Вас приглашаю прилететь

И славу Киева воспеть

В окопах Подмосковья.

— У тебя о нем ребяческая память, Витенька. А у нас память взрослых. Ты одну его сторону помнишь, мы помним другие. С тобой он мог быть нежен. С тобой он мог быть архиоткрыт, — прошамкала Федора.

И, видя бедственное Викино положение, сунула ему розовый носовой платок, пахнущий трамваем, и можно было уловить первичный запах, когда платок еще был свеж, — тогда он пах незнакомым стиральным порошком и чужой глажкой.

Глецер встрепенулся и выдал, похоже, домашнюю заготовку.

— Все же скажу пару слов о «Линии огня». Вот это у него удачно вышло. Ей-богу. Не помпезная, не лгущая повесть. Об окопном быте и о мыслях людей, которые больше года защищали Сталинград. Санград, как тогда выговаривали…

— Санград? А ведь при желании можно искать в этом прононсе смысл, что не «сталинский город», а «святой город»?

— Не знаю. Натянутое объяснение, но может, что-то и есть. Там такая молотилка была, что даже у командующего Чуйкова началась нервная экзема, и он «воевал в белых перчатках» — следом за ним ходила медсестра с тазом марганцовки и с бинтами. Они там больше года протянули. И книга Лёдика все передала с совсем несильным приукрашиванием, почти честно. Фильм тоже отличный был. Фразы из фильма мгновенно в фольклор попали. «Если это можно назвать окапыванием, то — окопались».

— «Я теперь и на Луну смотрю с точки зрения ее пригодности в военном деле», — подхватила Федора.

— «Самое страшное на войне — не снаряды и пули, самое страшное — незнание, куда приложить силы», — завершил терцет Виктор.

Мысли Вики куда-то откатывались, как и положено в пограничном состоянии между недосыпом и обмороком.

— Еще о другом, — заговорил он на камеру, сознательно отворачиваясь от старичков, чтобы в очередной раз не сбили мысль. — Может, это получится нетактично… Скажу, как думаю. При всей своей недюжинности Владимир Плетнёв все же был, как все в СССР, резко выражаясь, проституирующим интеллигентом. Все понимающим, над всем подтрунивающим, не питающим иллюзий ни по поводу правительства, ни по поводу партии. Однако желавшим печататься. И, как и все, не брезговал ни сусальной риторикой, ни идейным грандером. Лишь бы только не слишком. Лишь бы в гомеопатических дозах. В нем было, однако, не гомеопатическое жизнелюбие. Которое ему не простили. Даже ему! Не простили. Уже в пятьдесят шестом году у него начались неприятности. Десталинизация раздражала. Народ любил суровый и строгий военный миф. Тогда и был написан протест Главного политического управления МО СССР в ЦК КПСС о невозможности выхода на экраны кинофильма «Бойцы» по плетнёвской повести «На линии огня». И тогда же Плетнёв, а он еще не успел понять, что геройский плащ превращается в шагреневую кожу, завел себе моду возмущаться в приватном пространстве по довольно простым, естественным поводам. Ну например. Тут выписано.

Что может быть унизительнее (для власти, не для нас!), когда ты вынужден читать, передавать из рук в руки фотокопии, нет, не антисоветчины даже, а, ну допустим, «Других берегов» Набокова — мне под величайшим секретом дали их почитать в Ленинграде — «смотрите не оставляйте в гостинице, носите с собой».

— Это он о Набокове? — вставил Глецер. — Ишь возмущался как, подумать только. А если правду вспомнить, то Лёдик Набокова совсем не любил. Прислал мне такой отзыв про «Дар»: «С муками читал. Действия никакого. Только на двухсотой странице начинается роман. Уебет ли, сомневаюсь…»

— Ну вот, я думал, хоть этот кусок в фильм пойдет, а теперь вы все вырежете, конечно, — бормотнул Вика оператору.

— Ни за что, это лучшее из всего!

Когда хохот утих, продолжили чтение выписанной Виктором цитаты:

Что может быть унизительнее (для власти, не для нас!), когда у тебя с книжной полки забирают Анну Ахматову (ах да, там «Реквием»!), Марину Цветаеву (там же «Лебединый стан»!), Гумилева (он же расстрелян!), даже «Беседы преподобного Серафима Саровского с Мотовиловым» (гм-гм… Не пристало писателю советскому всяких там преподобных читать). У знакомого в портфеле нашли «Мы» Замятина. Он получил два года лагерей.

Федора перебила:

— Тогда за Лёдей и начали следить повсеместно.

— Да, — отозвался Виктор. — Вот я не захватил сюда еще один документ, потому что торопился, теперь жалею. Мне сунули стенограмму подслушанного чекистами разговора Плетнёва с моим дедом Жалусским.

— В каком смысле? Кто сунул, как сунул?

— Не могу ответить. Пока что я и сам не понимаю. И с этой же стенограммой сунули старую рукопись, эссеюшку недописанную. Называется «Фацеция о королеве Елене».

— А вот эту фацецию мы знаем! Он из нее передачу делал! О средневековой девочке, которая мечтала стать королевой, и ее чуть было не сожгли. Устроили аутодафе, обвинили в laesae majestatis. И Лёдик сравнивал с историей о племяннице одного приятеля, Ляльке, которую в киевской школе исключили из пионерской организации, когда ей было одиннадцать лет, что-то там она болтанула в школе, будто ее кумир — это Мария Стюарт из книги Стефана Цвейга. Исключение происходило перед выстроенной в каре дружиной. Барабанный бой, торжественное сдирание пионерского галстука. То ли декапитация Марии Стюарт, то ли гражданская казнь Дрейфуса…

— Помню, Плетнёв планировал несколько таких полужурналистских эссе.

— Одно еще эссе должно было называться «Небольшая веселенькая история…».

— «Небольшая веселенькая история о начале скурвления нас с Хрущом». Он это для нас, для радио, восстановил. Как сначала он восхищался Хрущевым и ценил в основном за то, что тот выпустил людей из ГУЛАГа, но еще и как художником, за его талантливость к абсурду.

— Причем Лёдик цитирует такие перлы, просто оторопь берет. «Хрущев на одном из митингов сказал: идеи Маркса, это, конечно, хорошо, но ежели их смазать свиным салом, то будет, дескать, еще лучше». Плетнёв не мог забыть это высказывание.

— А потом появились первые знаки того, что Хрущ от ангельства далек, и у самого Плетнёва начал портиться характер.

— Вернее говоря, его характер начал проявляться.

Федора сказала:

— Так о повести. Вообще-то она называется не «Повесть московского двора», а «Тайны московского двора».

— Что называется?

— Повесть Плетнёва. В определенный момент он замыслил восстановить «те вещи, которые суки забрали». Приехал тогда в Кельн заключать на это дело договор с «Немецкой волной». Ночевал у нас с Цветовым. Еще Цвет живой был. Они с Лёдиком ночь пробаламутили. Лёдик по пьянке забыл у нас блокнот с черновиком. А в блокноте он первую вещь восстанавливал. Там окончание этой повести про московские дворы, о которой ты, Олег, сказал, что у тебя хранится начало текста. Лёдик тогда начало отдал тебе, вы сходили в бухгалтерию, Лёдик получил аванс и сказал: пропьем аванс, а уж как пропьем, то ударными темпами добьем это сочинение. И мы пили на тот аванс, и с того аванса Лёдик купил себе это клятое радио.

— Значит, у тебя конец того начала, которое я в личное дело вложил! — удивленно крякнул Глецер.

— Недописанное, наброски, водотолчение, — отмахнулась Федора. — Публиковать там, по-моему, нечего. Я на следующий день нашла этот блокнот и позвонила. Лёдик сказал — да-да, набросок финала, заберу в другой приезд. Приезда другого, эхма, не случилось.

— А где теперь блокнот?

— Да вот. Видите, здесь сбоку вписано: «Тайны московского двора».

— Федора, давайте пойдем быстро отксерим это.

— Да забирай себе, Витенька, блокнот. Он тебе нужней. Ты из нас всех был к Плетнёву ближе. Перечерки на перечерках, я даже и не читала эту штучку-то.

Киношники не держатся на ногах. Снимаемые тоже. И не удивил никого в первую минуту Глецер на полу, но тут же все сообразили и переполошились: старик с ругательствами, показывая науку саперной школы, проворно полз по грубым плитам пола на телекамеру, напрочь, естественно, пропав из кадра, забрасывал гранатами врага. Еле успели подхватить треногу, а Глецер застыл, прибыв ползком в сортир.

Оператор собирает аппаратуру, у всех от усталости бледность трупная… Обязательно посмотреть в поезде плетнёвский блокнот. Виктор глянул: текст неотработанный, прерывистый. Трогательные ляпы наподобие «второе лицо в Третьем рейхе».

— Из квартиры социальной грозятся выселить. А ведь у меня сердечная недостаточность. Со смерти Цвета все беды, все несчастия… аль моя плешь наковальня, — заплакала подвыпившая Федора.

От умотанности Виктор почти не мог сидеть. Десять раз клюнул носом, преодолевая сон. Говорил во сне и выговорил какой-то снящийся бред, наподобие того, что улитка — это насекомое. Оператор, дай ему боженька здоровья, со своею молодой женой проводил его куда-то, где гремело поездами и пахло поездами. Требовал зачем-то денег от обморочного Вики, пришлось дать, прогрохотало прямо в ухо: «Билет, ваш билет!» Сон продолжался в рифму: что улитками теперь предстоит питаться вместо котлет. Какой-то выплыл из дальней пазухи сознания Древний Рим и чья-то фраза: «Под видом Азелия Сабина Иуда прокрался на Тибериев ужин и получил там двести тысяч сестерциев в награду за сочиненный им спор между белым грибом, кабаньей головой, устрицей, улиткой, каперсом и дроздом, а затем вылакал целую амфору вина».

В поезде он проснулся и тут-то вспомнил: ох, Бэр! Ты забыл, Виктор, забыл, дурак, протрындел то время, которое обязан был сидеть на презентации Бэра. Простит ли Бэр? Узнать не позвонил, как приземлился начальник. И как прошло мероприятие. Без эксцессов? Ну, издергался. Да у тебя вообще с самого утра телефон отключен. С самого начала съемок и записей. Представляю себе, все звонили, наверно, по сто раз. Про Бэра даже ты не узнавал, не съели ли его моджахеды. Наталии ты обещал, помнится, срочно лететь в Милан. И тоже не отзвонил ей: ну, теперь она законно надуется. Старый Ульрих своим чередом рвет и мечет, конечно. Ему Виктор тоже не позвонил. А уж Мирей… Нарочно из сознания ее вытесняешь, что ли? От чувства вины? Ты соображаешь, ситуация какая дикая?

Так. Выкопаю телефон со дна рюкзака и включу. Хоть погляжу, кто мне звонил в эти часы.

Потерев лоб и шею, попытавшись просморкаться, Виктор полез за телефоном, но рука вмялась прямо в нутро Федориного блокнота. Что же там, в «Тайнах московского двора»?

Эмилия была уже не киевской Милочкой, а парижской дамой. Коллеги из редакции подарили ей щегольские водительские перчатки, тем открыв автомобильный сезон. В ее «Две лошади» могли были бы быть вделаны и безопасные ремни, как это сейчас устраивают. Но рок, издеваясь и хихикая, подбил Эмилию раздражиться на мужа, когда тот нудно настаивал купить и этот опшионал вместе с авто. Поэтому, вероятно, из упрямства Мила не пожелала заказать ремни. Вообще, мы можем, читатель, заподозрить, что нашу даму в ее недолгой жизни раздражала вечная опека всевидящего мужа. Занудный муж также пытался восстать и против модели с новомодной системой тормозов и телескопических амортизаторов вместо инерционных. Телескопических-гидравлических-непроверенных, черт их знает, впервые установленных на модель, которую как раз хотела Мила. Но разве Милочка когда-нибудь слушалась родственников? Не послушалась и парижская Эмилия.

Тут голову ломать не надо, чтоб расшифровать эту Эмилию, сказал себе Вика. Это ведь повесть о маме? О смерти Люкочки? Хотя… как же о смерти, если «Тайны московского…» были отобраны гэбухой в Киеве за год до маминой гибели? А, нет, понятно. Лёдик в эмиграции переписал повесть совершенно по-новому. С новым печальным концом.

…Просто не мог ушам поверить… Особенно в свете того, что узнал за пять минут до этого… когда с переделкинской дачи эта скотина, паук, дергала ниточки, доходившие до дальних стран. Порекомендовав мне шустро драпать, хозяин всего этого роскошества хохотнул и разоткровенничался:

— И вы там потише, аккуратней. Не лезьте на рожон. Глядите, чем кончается, и делайте выводы. Друг-то ваш локти кусает, что не отговорил дочь от неосторожного шага. От нескольких неосторожных шагов. Даже предусмотрительный супруг ее не спас. А ведь на месте Эмилии всякий бы докумекал. Даже без пядей во лбу. Ей же дали по-простому, по-пролетарски понять, что соваться в публикацию того крупного расследования — боком вылезет. Но ведь характер задирчивый! Удивительно! Она перебегала дорогу, и кому? Мне! Я терял и репутацию и деньги. А еще что отчебучила? С отщепенцами в машине через испанскую границу рванула. Противозаконно. Тут и опытному водителю пришлось бы нелегко… А уж этой неумехе… Она о жидкости тормозной не знала… Будет и вам наука…

Вика то читал, то вырубался. Повизгивал от ужаса, просыпаясь в читаемое. Опять читал. Пропадал. Колотил озноб. Кружилась голова. Дотерзавшись до Франкфурта, все же понял, где он, и вывалился из поезда.

Стал. Стал столбом.

Из этого текста выходит, что Левкас бравировал, нагло давал понять: он знал о приказании запугивать, а потом уничтожить маму. Может, даже сам передал это приказание. И о тормозах без жидкости, выходит, Левкас знал.

Ульрих всю жизнь проискал убийцу.

Лёдик назвал убийцу.

Лёдик после смерти дал показания в суде.

Может быть, Вике примерещилось? Сон сквозь бодрствование? Наподобие вчерашнего миража с вырезными фигурами и демобилизацией?

Его всполошил в сорок минут первого драндулет, рокочущий на перроне, перевозящий тюки. Оглушительно пукнул в затылок. Вика вздрогнул и пошел ногами. Перебрел полукруглую площадь. По ту сторону рельс чьи-то дома. Ни кишащей толпы, ни трамваев. Фигуры тоже невнятные в отдалении. Ну, теперь дуй пешком до отеля, несись! Ветер сильный. Германия, зимняя сказка, вознегодовала на его желание пойти поспать в кровать.

На полпути Вике вспомнилось, что на свете существуют такси. Но уже было бессмысленно. Вика плелся по Таунусштрассе.

Остолоп собачий. Буря с градом, ты уже без голоса, как работать будешь? Мало, что ль, измытарился?

На радио едва хрипел. Окончательно осип на телевидении. Потом еще надрывал связки со старыми перцами на водокачке. Всех перекрикивал. Ледяное пиво дул. И теперь, ну конечно, горло. Теперь меня не отличить от Любиного Николая.

А говорить придется по шестнадцать часов в сутки. «Аль моя плешь наковальня?» Как это говорит Федора?

Мама, выходит, погибла, прав оказался Ульрих, от покушения. И дело действительно было в рукописях. Она действительно перешла дорогу, и не кому-нибудь, а Левкасу. И это он отрядил убийц. Левкас. Не зря с ним Ульрих запрещает мне якшаться. Кстати, напрасно. Мне теперь якшаться нужно. Необходимо. Если якшаться, я смогу задушить его. Голыми руками возьму его потную шею. Больше трех минут не понадобится.

Мама погибла. Возьми себя в руки. Это случилось не сейчас. С тех пор миновало уже тридцать лет. Но Левкас, гнида, жив. Ну, это пока еще! Пока еще жив! Недолго осталось ему. Он еще вспомнит Монте-Кристо. Пожалеет, что родился, клянусь.

Где ты, кстати, Монте-Кристо, ночуешь? Ты, опутанный тучами мыслей, забыл, в каком отеле у тебя размещена бронь. Во всем этом городе, помнишь, сам говорил Наталии, нет свободных мест даже на скамейке в городском саду под дождем. Все места в гостиницах раскуплены, Бухмессе! Город принимает Мировую Толкучку Книг.

Так куда я иду? В моем номере, естественно, спит Бэр. То есть в его номере. Навыступался и спит. Там разложены мои вещи: поди, обозлен. Добро еще, я почти ничего в номере не разбросал. Кстати, не разбрасывал и в миланской квартире. Бедлам — не я, а кто-то. Кто же? Кто залез? Воры… или? И что они сделали с Мирей?

Сдаю дела Бэру и срочно лечу в Милан. Заодно высплюсь. Высплюсь в самолете. А до завтра как-нибудь в холле в кресле пересижу. Курц не прогонит, нет.

Повернул за угол, теперь ветер в спину! Снег не залепливает очки и не набивается за воротник. Воротник я поставил торчмя. Значит, соображаю.

Коли б соображал, не ехал бы во Франкфурт в плаще, надел бы медвежью доху…

Кстати, а может, все не так. Может, не надо говорить про Мирей Бэру. Ульрих не советовал. Советчик и заступник.

Но почему? Неужели Ульрих не к делу стремится, не к разгадке, не к решению, а только хочет Вику из любой неблаговидной истории выгородить и защитить?

Через несколько часов, в четверг, Наталия проведет через каналы черной хроники быстрое расследование по поводу Мирей, не упоминая «Омнибус».

Ульрих тоже роет землю носом с помощью своих информаторов во Франции.

Ди эрсте колонне марширт, ди цвайте колонне марширт…

Бэр узнает о Яковлеве и непременно скажет: лечу на похороны.

А Виктор? Наутро, через несколько часов, с утра в четверг, с сердцем не на месте, не хотелось бы, но придется усаживаться за агентский стол.

Там, как помнит, первыми будут ненужные корейцы. Но после корейцев придут нужные болгарцы.

Решить дело с алчным «ЗоЛоТом». Может, можно поторговаться? Да! Договориться о новой встрече в пятницу, когда приедет французская адвокатесса. Она и поторгуется. Хорошо, что часть документов я уже заранее перевел на французский. Француженке потребуется время их посмотреть. Значит, пятничную встречу назначим на вторую половину дня.

Единственное, что я точно знаю, — что не пойду на четверговый ранний завтрак с членами комитета Иерусалимской ярмарки в 9.30 в «Хессишере». Пусть идет Бэр. Раздуваясь, принимать комплименты по поводу триумфального выступления накануне. И планировать следующую гастроль — на Иерусалимскую ярмарку. У Бэра в последнее время бывают припадки самолюбования. Ему уже шестьдесят семь. Начинаются слабости и странности. Забывает, с кем и о чем говорил. Трижды одно и то же мусолит. Нестабильные настроения. Полагается на действия и поступки Виктора. Но случаются и мелочные проверки. Ладно… Важно, чтоб не болел, не разрушался, не становился рамольным. Потому что летать по миру в качестве Бэровой свиты, с клизмами и капельницами будет не такое уж великое удовольствие, подытожил уныло Вика, поворачивая с площади на Кайзерштрассе.

Виктор в последнее время все активнее сопровождает Бэра. Он лучше Бэра знает подробности и детали Бэровой работы. Он проводит встречи почти как Бэр, на смеси интуиции (меньшей, чем у Бэра) и информированности (большей). И тем не менее самые лучшие результаты он выдает, лишь когда работает в паре с Бэром.

Викторово дело оперативно тащить из памяти комплексную инфу. Какие имели место до того встречи. Когда именно. О чем было помянуто. Что, напротив, было поставлено на очередь. Что последовало дальше, в течение отчетного периода, за первоначальным всплеском прекраснодушных грез. Были ли отправлены партнерам экземпляры, ревю, контракты и такс-формы? Отклонили они материал или, наоборот, решили печатать? А если решили — то перевели ли аванс? Как будут выпускать? Как намерены продвигать? Кто будет переводить? Если публикацию они уже сделали — то не забыли ли прислать в «Омнибус» агентские и авторские экземпляры? Где обзор прессы? Где новые обложки? Сканированы ли и вывешены на сайт?

Виктор, если его привести в рабочее состояние, отвлечь от любовей, травм, мечтаний и философствования, — всегда без таблицы знает, вернуло ли агентство очередному издателю подписанные fully executed контракты и выплачен ли праводержателям оприходованный агентством аванс.

Бэру такие подробности помнить не положено, он не хочет, не будет, не желает — не царское это дело. Это дело ассистентское, то есть Викторово. За все, что может быть провалено, отвечает Виктор Зиман. За это ему и платят. Чтобы он не давал ничему провалиться и складировал сведения в перегруженной голове. Да еще и соображал, как что употребить.

До сих пор Виктору перепадали басовитые похвалы от Бэра именно за профессиональную адекватность. Ведь от чего зависят внятность и собранность? От гормонов? Как только перед новым собеседником опускаешься на стул в новом стенде, пристраиваясь среди нагромождения каталогов и книг, переступая через наваленные сумки, у угла стендового столика, с усталым вздохом, не спуская замыленного, поверх переговорщика устремленного, оплывающего взора с фигур, снующих по центральному коридору, потому что необходимо понимать, кто пропархивает между стендами…. Как только собеседник суется за визитками и за блокнотом в карман пиджака, а собеседница запускает руку по локоть в сумку, отпахивая оседающий на защелку прозрачный фаевый шарф, чтоб нашарить бизнес-кард, перо, футлярчик с очками, Виктор уже на адреналине. Он уже готов в бой. Пролистывая в памяти страницу за страницей досье и каталогов, Виктор или выпаливает сам, или вшептывает в шерстистое ухо Бэру то, без чего Бэр и рот открыть в последнее время бы не смог. Бэкграунд каждого собеседника. Имя, должность, страну и название издательства. Какие права они у нашего, да и не у нашего агентства в прежнее время приобретали.

Приходит швед — Вика суфлирует: это он ввел в моду Скандинавию. Прежде было в моде азиатское — Китай, Вьетнам. А теперь все интересуются северными детективами.

Приходит главный из голландских издателей. Виктор шепчет Бэру: формируют серию «Оттенки снега». В прошлом месяце попросили «Омнибус» подыскать им русскую, берестяную, завьюженную и заиндевелую любовную драму. Это «Омнибусу» не по профилю, но попробуем предложить дневники лагерных конвоиров.

Появляется другой омнибусовский постоянный клиент, кореец. Виктор шепчет, защищая глаза от карандаша, в ухо Бэра: этот для прокорма публикует в основном триллеры про якудзу. Но поскольку триллеры ему, эстету, противны, он мечтает, чтобы мы ему нашли права на такое произведение из России и бывшего Союза, которое, при сильном авантюрном сюжете, умело бы звенеть, как закаленное лезвие, и возбуждать, как старое вино. И вдобавок еще содержало бы глубокие философские диалоги об устройстве мира…

На каждой новой встрече Виктор обстреливает собеседника информацией и вкладывает в руку каждому переговорщику буклет с резюме, сведениями об авторах, с отрывками переводов. В присутствии Бэра работа не меняется. Но эффективность встреч при Бэре возрастает. Хотя и нервное напряжение у Виктора возрастает тоже.

Все партнеры, естественно, и сами валятся с ног. То есть не валятся, а оседают, как куча тряпья, по другую сторону столика. На минуту-другую удается собраться с мыслями, восстановить историю. Но через секунду после первого всплеска больше уже ни на что сил нет.

Чтоб воскресить их к жизни, первое — проронить полфразы на узколичные темы. У кого дочка в прошлом году поступала. А у кого была, наоборот, беременна. Собеседника реанимировать — встрепенется и как минимум кивнет, что готов принять имейлом текст книги и подборку пресс-ревю.

Но с каждым годом Бэру требуется больше подпорок. Бэр теперь как Гёте. Когда Гёте стало под семьдесят, путешествуя по Италии, он злобился, что не может сосредоточиться. «Я вынужден интересоваться денежным курсом, менять, расплачиваться, все это записывать, делать пометки. А желаю я только размышлять, пестовать свои желанья, что-то задумывать, приказывать…» — брюзжал веймарский мудрец.

Ну, раз так, то и Бэр, сатрап, тоже завел себе живой хард-диск.

Ничего. Виктор согласен. Только отоспится… Или отплачется… Мама. «Тайны московского двора». Ульриху сказать, что тайны тридцатилетней давности разоблачены. Что догадка его подтвердилась. А где телефон? За ним же лез? Позвонить нужно Ульриху? Ничего, что на дворе ночь.

Погоди. Что ты? Как же можно говорить Ульриху, что ты знаешь фактического убийцу? Лёдик-то, даже болтун Лёдик, Люку любивший, как собственную дочь, даже Лёдик в свое время на разговор с Ульрихом не отважился.

Поберег Ульриха? Если так, Виктор теперь обязан вдвое беречь, втрое беречь. Ульриху восемьдесят пять. Нет-нет, знаешь, Вика, кому это известие послано?

Оно послано тебе. Так-таки тебе, Гамлет. Думай теперь на шатучих подмостках. Нафаршированных.

Рукоять меча в чьей ладони? Именно в твоей.

А старика от этого огради.

Только спросим, не нашлась ли Мирей и до чего он там доразмышлялся над своими грибницами.

Наконец, кровавя руки (в рюкзаке остроугольные какие-то папки), Вика нашарил телефон, включил и, вместо того чтобы вызванивать Ульриха, сразу же надавил на отбой звонка.

Посмотреть сначала сообщения.

Несколько звонков от Бэра. Ага, прилетел уже, разобрался с крысой. И, господи, что это! Это же звонок Мирей. Звонила Мирей!

Автоответчик, сдавленный голос Мирей. Плачет. Или смеется?

«Виктор, слушай автоответчик. Где же твой (задыхается)… Где твой ответ. Жду…»

Обрывается… Прослушал остальные сообщения — из химчистки, из книжного магазина насчет презентации. Никакого другого звонка Мирей. Ну что она? Разревновалась, наговорила что-то в запале? Вытерлась запись?

Ох, поскорее бы ее найти и уладить с ней.

Интересно также, как там дела у тоненькой Наталии.

С ней тоже надо помириться…

Хотя какие сейчас звонки, ночь на дворе!

Продолжает жать на кнопки, стоя посередине тротуара. Переулок ожил, автомобиль за спиной визжит. Виктор отпрыгивает, не отрывая глаз от экрана. Все это на Бетманнштрассе, на ночной улице Франкфурта, у двери в «Хоф».

Чуть не проткнув Вике глаз обжеванным карандашом «Фабер», запинаясь о надеваемый на ходу мокасин при выкарабкивании из такси, на него плавно пикирует, чертыхнувшись, начальник и руководитель, узурпатор постели, генеральный директор литературно-архивного агентства «Омнибус» Дэвид Ренато Бэр.

Как обычно, летит всей тушей, не разбирая пути, будто ему наподдали пинка в задницу буквально пару секунд назад.

Боже, как одет Бэр нелепо на этот раз.

С Бэром вообще надо быть готовым ко всему. Иногда он является павлином, в драдедамах-альпака, из Венеции или Парижа. А другой раз в непромокаемом, непродуваемом жилете с тысячью карманов, похожих на патронташ. Это из Израиля.

Бэр сейчас полуобнажен. В микроскопической майке. Не успел переодеться из Гонконга, где жуткая жара. Покрыт заклякшим потом: протомился тридцать четыре часа в невентилируемом самолете.

— Что же это вы в столь виде некошерном? С круглого стола? Как прошло выступление?

— А усищи где? Вы что, уже не голосуете за левых? Какой там круглый стол, Зиман. Не был там я. Фершпейтунг. Не много потерял. Там, похоже, имел место скандал. Все сам Йошка смодерировал. А меня, как водится, спасли сверхъестественные покровители. Талибанские посланцы действительно приходили мстить за карикатуры на пророка. Пронырнули в зал. Так я рад, что судьба рассудила за меня.

— Не судьба, а распоясавшаяся крыса за вас рассудила!

Ночи той не было. Откуда взялся в Вике драйв — пойми! По всем канонам к утру он должен был быть мертв. А носовые платки получил в оптовом количестве у Курца. Квадратную коробку на двести штук. И еще не кончился выкраденный из туалета в поезде рулон пипифакса. Счастье, в поезде успел поклевать носом, обхватив рюкзак.

Бэру хоть бы хны, у него джетлаг, спать он не хотел.

Проворачивая карандаш осатанелыми пальцами, Бэр вкувыркнулся через порог в «Ироху». Их проводили в кабинку «васицу». Виктору вообще мысль о ночевке уже и в голову не шла, так он был разволнован открывшимися безднами. Да и в какую гостиницу? Как узнать? Что же это все-таки вытворяет Мирей? Квартиру разорила, все вверх дном перелопатила, автоответчик какой-то, на котором не говорится ничего.

Ладно. По порядку о делах! Два меню «Теппан-Яки». Что там в меню — читать не будем. И без того слишком много читаем. Японское пиво… Мало, что ли, пива ты выпил сегодня, Вик?

Первым делом сообщил Бэру о Яковлеве. Что вот умер. Да. Похороны в пятницу.

Бэр надулся, покрутил толстой головой.

— Пойду на стойку к Курцу, закажу билет в Москву на завтра. Спасибо тому же Яковлеву, виза пока еще действительна. Многоразовая.

Бэр прогулялся из «Ирохи» через соседнюю дверь в салон «Франкфуртера». Быстро вернулся и продолжил с места, на котором оборвал:

— Знаете, я рад, что не попал на круглый стол. Но не из-за фантоматических покусителей. А вот решил, что вообще в юбилеях участвовать не хочу. Я просто… Как раз в этом году кончают переводить яд-вашемский сайт на русский язык. Русские анкеты надо расшифровывать. Собирать новые. Три миллиона убитых на территории СССР не занесены в Яд-Вашем. И с каждым днем все меньше тех, кто способен занести их. Я было думал — в зале русские издатели, агенты, к ним обращусь. Подумал, подумал и вдруг отчего-то совершенно по-иному увидел все. Юбилей, формальная болтовня, вдруг я лезу с нравственными призывами?

— Юбилеи вообще идиотство, — подпел ему Вика. — Памятные даты почему-то важнее, чем сама память. Не вникаем: а что, собственно, празднуется? Будто факт, что дата с ноликом, освобождает от самокопания?

— Ну вот именно! Восстановление отношений между Израилем и Германией! Трудненько делать вид, что забыто, вытерто с доски, обнулено!

Бэр теперь стареющий. Сварливоватый и в сторону банальности. Все-таки прервать его, подвинуть к делам. Дело первое — о контрпредложении Хомнюка по Оболенскому. Дело второе — поговорить о болгарском выкупе, получить о’кей.

Знать бы, как Бэр отреагирует. Не испортить. Хватило бы одного мафусаила в этой истории — Ульриха. И все же как без Бэра? С другой стороны, Бэр все равно улетит. Справлюсь с болгарами сам. Попробую. Попробую уговорить их.

Адвокатша поможет. Тем более Бэр не настроен выслушивать меня. Он, как всегда, чем-то собственным воодушевлен.

— Думаю, Зиман, капкан-то расставили гэбэшники. Обозлились за мои подвиги, особенно за Ватрухина. Крысу в самолет! Остроумно! Даже изящно! Кому-то не хочется, чтоб я довел до конца публикацию Ватрухина. Единственно вот жалко, что готовился, готовился — и зря. Навез материалов на круглый стол. Вот они. Еще о публикации не договорено. Но материалы очень даже стоющие! Святые отцы увидели бы, что я тут везу, они не то что крысу, крокодила бы запустили в самолет!

Виктор, хоть и ухайдоканный, изумляется, видя улов Бэра: дневники кардинала Жака Мартена «Мои шесть пап» начиная с тридцать восьмого года.

— Так это же опубликовано сто раз?

— Зиман, это полный текст без купюр! Это с самого начала понтификата Пия XII. Жак Мартен описывает, как часть курии, наблюдая из Рима за преступлениями нацизма, возмущалась молчанием папы. Жак Мартен был ответственным за французскую секцию Госсекретариата. Все записывал откровенно. Развернутый текст.

— Большая разница с текстом дневников, который публиковался?

— Гигантская разница. Перед публикацией Жак Мартен лично сам вычистил все критические пассажи. А тут — раз! — первоначальный дневник в полной красоте. Мартен выглядит по-новому. Официально он всегда работал на беатификацию папы. Выходит, что даже врал тем, кто допрашивал его как очевидца. Скрывал, что папа занимал германофильскую позицию. А тут у нас дневнички-то в первоначальном виде. Это и интересно… И об этом я приготовил доклад. Как вы понимаете, Зиман, самое интересное — выпущенные пассажи. Откровенность, когда он был наедине с собой…

— От Ватикана ждали, что Ватикан заголосит на следующий день после вторжения в Польшу! А Ватикан не принял ничью сторону — ни агрессоров, ни жертв.

— Ватиканские «Оссерваторе романо», «Ла Круа» и ватиканское радио — единственные в Европе, кто мог бы восстать против гитлеровских зверств или хоть робко заикнуться. Ничего не сделали. Вот Ватикан и получил от всех гарантии неуязвимости. Ни одного боевого налета, ни одной бомбы. Рим был пощажен. Полагаю, что все это было на переговорах обусловлено.

— Вот найти протокол.

— Нет ничего, кроме досье Тиссерана о том, как церковь выгораживала от бомбежек Рим. Папа ни разу не высказался по поводу поражения гражданских целей в Германии! Ни слова не сказал о Дрездене. Ни слова даже о Хиросиме и Нагасаки.

— Хотя они все знали… Разведка у попов работает — дай бог Моссаду. Взял недавно «Акты и документы Святого Престола». Цитату ищу. Гляжу — рабочая записка секретариата Ватикана от мая сорок третьего. Приводится цифра уничтоженных евреев: четыре с половиной миллиона.

— В сорок третьем!

— Да, в сорок третьем. Это значит, что они уже знали. Пишут, уничтожено четыре с половиной миллиона. Газовые камеры упомянуты. Названа Треблинка. Описаны вагоны для скота, герметически закрытые. Пол… негашеной известью залитый пол. Это официально в открытой печати опубликовано. «Акты и документы», том восьмой.

— То есть опровергается утверждение, будто папа не знал о холокосте.

— Опровергается и утверждение, будто они о холокосте не знали, когда после войны в монастырях укрывали убийц.

— В общем, только боюсь, мой друг, как бы документы эти, открыв, сразу не закрыли бы. Живем как на вулкане. Недавно Амалия Ибаррури закрыла архив.

— Ну, она дочь. А у кардиналов и пап нет законных детей и вдовушек…

— Зачем им вдовушки, у них есть тайные архивы. Восемьдесят пять километров архивных полок в Апостольском дворце и под дворцом в подземном бункере. Архив закрыт с семнадцатого века, документы там начиная с восьмого. Подвал находится прямо под широким двором, где памятник сосновой шишке.

— Тайны соснового двора.

— Что?

— Ничего, это я от усталости.

— Отдыхать надо больше. Документы Ватикана закрыты все. За редкими исключениями. Поскольку они меряют историю по понтификатам, на данный момент пока засекречено все, что начинается с Пия XII. С марта тридцать девятого — нельзя узнать ничего.

— Не совсем. Архив Второго Ватиканского собора в свободном доступе.

— Этот архив был всегда открыт. И еще папа Войтыла один фонд рассекретил. Фонд по военнопленным, 1939–1947 годы.

— Только по военнопленным? Не по военным преступникам?

— Нет, не по преступникам!

«Ироха» себя исчерпала. Японки из подвала, приседая, вытеснили Бэра и Вику в один из нижних салонов отеля.

— Что же, идти вам некуда. Прекрасно, и я с вами останусь. Тем более что, к вашему сведению, начался Суккот. Положено уходить из дому, спать в шалаше.

— Мы с вами в пустыне Аравийской.

— И блуждать нам, знаете, по миру сорок лет… Чем я по мере своих сил, Зиман, и занимаюсь.

Три часа ночи. В полутьме холлов, мимо бархатных диванов, в зеркалах проплывают лощеные силуэты в позолоченные сортиры по охрусталенной лестнице. Попав в просторный предбанник, там можно сразу опуститься на козетку и насыпать на банкнот беленькую дорожку, даже не обязательно укрываясь внутри кабин.

— Без горячительных, без кокса, без амфетамина долго ль протрубишь тут? — услышал Виктор хохот в ответ на свое лицо.

Да уж. Выживают в натуральном виде разве что один Бэр, на природной заядлости, и Виктор — на гипертрофированном чувстве долга.

— Но выживаю не авантажно, — сам себе прохрипел Виктор, доматывая сморкательный рулон и разглядывая в зеркале красный нос.

По этой причине (не носа то есть Викторова, а что вокруг сплошные зомби, начиненные порошками и таблетками), как и по многим другим, Бэр чувствительно рассержен тем, что видит вокруг.

— Во «Франкфуртер Хофе» перемены. Душа поднывает о былом.

— Потому что ночь.

— А и ночью все выглядело иначе. Великие итальянцы вымерли. Леонардо и Арнольдо Мондадори, Валентино Бомпиани, Джулио Эйнауди, Марио Спаньоль, Ливио Гарзанти, Эрик Линдер — где? Все сюда наезжали. А потом настал мор, мор и есть.

— Итальянцев теперь меньше, власти меняются. Нынешний генералитет из Америки. По другим гостиницам ночуют. Главные люди «Саймона и Шустера» и «Харпер Коллинза» живут в «Хилтоне». «АОЛ Тайм Уорнер» в «Хессишере», а «Рэндом Хауз» заселяет ту самую «Арабеллу Шератон Гранд», в которой будет завтра вечером четверговый банкет «Бертельсмана». В нашем «Хофе» мельтешат теперь русские неясного восхождения, невесть что издающие. Устраивают банкеты с икрой, икру чтобы ложками жрать.

— Старое поколение вымерло.

— Среднее тоже редеет. У кого инсульт, у кого инфаркт. А ведь это мое поколение.

— Рано, — пробормотал Бэр. — Рано вам иметь такие болячки. И мама ваша слишком рано погибла. Я встречался с Лючией в свое время, рассказывал вам, Зиман?

— Только сказали, что фамилию знаете…

Как это, Бэр опять перешел с рабочей тематики на личное? До разговора в аббатстве Неза этого с ним вовсе не бывало. А уж о маме я вовсе не помню, чтобы он упоминал. Стал сентиментален? Или… мои вчерашние догадки… Брось, Виктор, бред. Бруд, брод, брад.

— Я Лючию помню. Рано она погибла. А нет — сидела бы тут во главе какого-нибудь из самых видных столов. Ее поколение, то есть и мое, на мировой арене оказалось с огромной форой. Старших братьев выбило войной, или они не доучились.

— Я тоже думал. Даже вообразить не могу это состояние, когда такое море возможностей.

— Да, мы забрали все. Вашему поколению, Зиман, уже, можно сказать, ничего не досталось. И сегодня наши годы рождения все еще у власти. Хотя нам место в богадельнях. Между тем мы до сих пор у руля. Я не имею в виду в правительствах, хотя и там везде мы. Я имею в виду в культурной власти. Директорами библиотек, завкафедрами, завпроектами. Еле-еле начинаем вам кресла освобождать. Вот и я состариваюсь. Намерен передать вам в руки полностью агентство.

— Господь с вами, предпочту умереть от голода, чем от такого беспокойства. Не отдавайте мне ничего. Это я вам отдать, кстати, кое-что должен. Чемодан ваш.

Вика опять плывет, как в тумане, в облаке измотанности. Надеется, что Бэр уловит намек, выпустит Вику из лап и он полчасика подремлет.

Но не тут-то было. Еще чего!

— Даже хорошо, что сразу в Москву лечу и не иду на ваши скучные встречи сидеть в павильонах! Уже не те собеседники и издатели не те.

— Да… Им подавай неизданные рукописи Хемингуэя, о которых пустил слух Карлос Бейкер. Несуществующие.

— Берите выше! Им эзотерические сенсации требуются! Собственноручное письмо Иисуса Христа к царю Авгарю. Дневник Марии Магдалины. В издательствах год от году все хуже, маркетинг идет войной на каталог, эдиторы обожествляют эзотерику, жонглируют символами, хотя не понимают их. Вот вам и смена поколений.

— Но только что вы жаловались, что поколения не сменяются. От какой же чумы помирать? Что-нибудь все-таки одно, пожалуйста.

— Нам пора уходить… Но перед уходом пусть бы вы от нас хоть чему-нибудь поучились. Существует теория, что только те идут хорошей дорогой, кто вовремя выслушал отцовский совет.

— У меня отца не было, как известно.

— Да и у меня отца не было, как известно. У вас как минимум был дед.

— Это правда. А как максимум, вице-отцов было целых три. Дед, Плетнёв и, естественно, мой отчим Ульрих Зиман.

— С прекрасной профессией шифровальщик. Жаль, что вы не пошли по его стопам, Зиман. Для агентства было бы полезно.

— Он не виноват. Он как раз советовал, пытался приохотить. Обучал шифровке по своему обожаемому словарю братьев Гримм. Немецкому языку меня учил по ходу дела. Поскольку Якоб Гримм скончался прямо посередине статьи Frucht, отчим настаивал, чтоб я сам предложил вариант, как этот Frucht был бы дописан Гриммом, если бы Гримм не умер. Восстановить логику мысли, реконструировать неродившийся текст. Допытчивость и глубину прививал, как мог.

— Лучшее, что может передать сыну отец. Потому из вас и вышел архивщик.

— Трудно сказать. Сумасшествие он мне точно привил, вот главный Frucht. Хотя я и до Ульриха был ненормальным. Выучил наизусть энциклопедию «Птицы Европы». Срисовал ботанический опознаватель. Чертил на ватмане раз в неделю футбольный чемпионат, каждый раз ирреальный. Заполнял телефонную книжку телефонами богов: телефон алжирского бога, телефон болгарского бога, телефон вьетнамского бога и дальше по алфавиту. Надо будет срочно обратиться — вот, в любой стране известно, какому богу звонить.

— Поразительно. Вы допускали, что можете оказаться в другой стране. Из СССР никто же никуда не выезжал.

— Я с семи лет ждал, что мы с мамой уедем во Францию. Научился ждать. Это длилось три года. Превратилось в идею фикс. Изобрел себе герб с буквой «Ф».

— Фрухт?

— Франс. И везде этот герб рисовал: на учебниках, на пенале, на парте. Почему-то больше всего манил Алжир, барханы, океан.

— Океан не там, а в Марокко.

— Думаю, я путал по малолетству. Алжир! Французы оттуда уходили как раз, а я мечтал: может, мне повезет? Может, передумают? Города с роскошным «Ф»: Джельфа, Айн-Дефла… Финики, фиги. Я написал алжирскую автобиографию. Верный слон, став на колени, вынимал из моего тела отравленные дротики. Кончалось в духе чьего-то очаровательного: «заблудился в пустыне, там меня съел лев, там меня и похоронили…» Бэр, знаете что? Нужно обсудить кое-что о Стенфорде.

— А что о Стенфорде? Оболенский архив? Разве не улажено все?

— Поступило новое предложение…

— Мы слово дали, какие новые предложения!

Виктор вынимает из кармана проштемпелеванный билет, испачканный носовой платок Федоры, чехол от утраченного зонтика, картонку от гостиничного номера и визитную карточку Пищина. Из второго кармана, после многих бумажных салфеток, вытягивается предложение Кобяева.

Бэр развертывает и на некоторое время даже забывает вращать карандаш.

— Я должен подумать. А вы мне должны объяснить, кто эти предлагатели.

В полной тьме Вика откашливается и заводит эпическую песнь про Хомнюка. В это время мрак боковых гостиных пронизывается светом фонарика. Это, не зажигая люстр, как Диоген, блуждает Курц, почему-то робко и очень медленно. Выясняется, что ищет он не кого-нибудь, а именно Виктора. С каким-то странным похмыкиванием, что-де умеет понимать шутки, вкладывает Виктору в руку лист чистой стороной вверх.

— Вот наконец, герр Зиман, вы ждали факс? Это он самый?

Стремительно схватив, Виктор переворачивает лист. С бумаги на него уставляется отрубленная от туловища голова Мирей Робье.

Это фото казненной головы Мирей. Голова лежит в каком-то ящике. Фотошоп, конечно. Лицо у Мирей вполне живое, но перепуганное.

Бэр резко выдергивает бумагу из руки Виктора, у Курца — фонарь. Лист залит жирной факсовой краской: на ладони Виктора осталось большое круглое пятно. Что они, картуш новый в факс-машину зарядили? Кто это сделал? Слепой Пью прислал черную метку?

Крупная надпись хамским имитатором ручного почерка, типа «Хэндрайтинг Дакота».

YOU RISK TO LOOSE HER.

Бэр пытается разглядеть получше — нашаривает очки, сажает на нос вверх ногами, шипя на неудобство ушных грабелек и неустойчивость седла «в современных модных оправах — все для красоты, ничего для пользы». Вика деликатно показывает ему пальцем — перевернуть.

«Ты рискуешь потерять ее». Да, с ошибкой, но смысл понятен.

Виктор неестественным голосом, сам дрожа, приступает к путаному объяснению про Мирей и недавние странности. И наверное, хорошо, что ни одному из них лица собеседника не видно. Можно только по голосу догадываться, какою жгучей яростью налит Бэр.

Диким басом Бэр перебивает объяснения, густо взрыкивает, разъяренный:

— Никуда сбегать я не буду, пусть моджахеды зарубят себе на носу!

Оказывается, у Бэра представление почему-то такое, что Мирей — это мишень вместо него самого.

Следом за этим Бэру приходит в голову еще более дикое толкование:

— Или сама устраивает шуточки? Намекает, у нее уже голова кругом?

У Виктора все четче складывается впечатление, что шеф агентства просто помешался, и все.

А сам Вика, как компьютер, проворачивает в голове собственные объяснения.

Это не могут быть мстители за карикатуры, зловещие фундаменталисты. Откуда и что бы знать им про секретаршу «Омнибуса»?

Зачем им именно ее преследовать вместо Бэра? Они же за Бэром гонятся.

А вот зато, если припомнить слова ведущего на передаче, кагэбэшной каверзой… это вполне может быть… Прессингуют из-за Ватрухина?

— Вполне не исключено, Бэр, что это Контора гадит.

При их хитрости немереной, быстро прокручивает факты в голове Вика, они, а почему и нет, решили воспользоваться старыми бумагами Жалусского. На семинаре в бывшей Штази, помнится, рассказывалось, как агенты залезали в квартиры неблагонадежных граждан, меняли местами полотенца, переставляли книги на стеллажах. Психические такие атаки на гемютную немецкую психику. Доводили бедняг до больницы. И в Милане не поймешь кто в квартиру к Вике залез.

А что? Разве не четкая гипотеза? Все же сходится. Одна дурацкая выходка в Мальпенсе, другая с письмом мертвеца. Болгар каких-то, вероятно, подставных, на Вику натравили. Теперь зачем-то изображают отрезанную голову Мирей… И все это в ярмарочную неделю, с явной целью затерроризировать нас, отбить охоту насолившего им Ватрухина продвигать.

— Слушайте, Бэр. На передаче сегодня меня спрашивал ведущий, не было ли устрашающих маневров со стороны ГБ.

— Может, вы и правы. Скоро узнаем. Я завтра в Москве буду. Свяжусь с Павлогородским, он имеет прямой выход на безопасность.

Так. Теперь еще о болгарах необходимо рассказать. Бэр в Москву летит через несколько часов, не сейчас, так когда же? Ночь протрындели невесть о чем, а главное не сказал еще. Вика зажмурился и выпалил о нестандартных способах субмиссии. О мелодраматических подсовываниях на ресепшне псевдописьма с того света. О подбрасывании кагэбэшной расшифровки в аэропорту. О запросе болгарского агента. Теперь эта фотография. Нами заняты какие-то неуравновешенные личности.

Нужно показать Бэру бумаги. Вика нашарил и зажег торшер. Что такое? Не шевелясь и даже не шевеля карандашом, Бэр сидит застыв и выпучившись, со ртом разинутым.

И это он-то! Зверь травленый, битый и стреляный на своем веку!

Вика понял, что Бэр видит его, Вику, законченным дегенератом.

— Неужели я так нелеп? — тихо спросил себя упавшим голосом Виктор.

Бэр сглотнул и наконец закрыл рот.

— И вы молчите. Так вот же она! Вот мощная интрига! Молчите, а с этого начинать! Дело даже не в деньгах, которых с вас запросили в десять раз больше. Дело в том, что они юродствуют, изгаляются. Конечно, в сговоре работают с Конторой. Откуда они, по-вашему, прослушку достали? Подумать только. Головы резаные! Я им самим головы пооткушу.

— Бэр, я заранее приготовил все документы. Вот план, как сделать том из материалов, которые уже есть, и из болгарских бумаг, которые мы в конце концов выкупим. Вот проспект, вот наброски предисловия. Это на будущее. Вы пока что, если нет времени, не читайте. Это карта саксонских тайников и рапорты деда.

Самый прекрасный способ Бэра укротить! Подсунуть нечто невиданное для чтения. Особенно его заинтересовали рапорты.

— Да, я согласен, Зиман. Эти докладные записки, хотя и писались для ЦК, больше похожи не на военные реляции, а на художественные очерки.

— Особенно второй вариант.

— Он, может быть, уже имел на руках подписанный договор о книжной публикации?

— Если даже эту книгу, «Семь ночей», ему еще тогда официально не заказали, все равно уже приохочивали его к работе…

— Ух ты, Зиман, смотрите, появляется леди!

Она вскоре успокоилась, поняв цель нашего посещения. Я объяснил ей, что наша армия заинтересована в сохранении памятников культуры и искусства, и убедительно просил ее рассказать все, что она знает о судьбе Дрезденской галереи. Оказалось, что ей известно следующее.

В январе, вскоре после большого наступления советских войск и перехода ими германской границы (20 января 1945 г.) Геббельс отдал распоряжение об изъятии и вывозе музейных ценностей. Руководил этой операцией гауляйтер Саксонии Мучман. Осуществлялась она в строжайшей тайне, силами охранных отрядов СС, по ночам. Никто из сотрудников музеев не допускался. Места, куда вывозились предметы искусства, никому из них не были известны. […]

Я попросил ее помочь отыскать хоть какой-нибудь след местонахождения коллекций, заверив ее, что наши солдаты и офицеры сделают все возможное, чтобы не допустить гибели или повреждения культурных ценностей.

Здесь надо сказать, что в те дни трудно было ожидать какого бы то ни было содействия и понимания от людей, отравленных, запуганных, надломленных геббельсовской пропагандой. Д-р Георга Ранкинг колебалась. Она знала, что вокруг оставлены диверсанты, агенты Геббельса, и что она может поплатиться. И тем не менее она поделилась с нами своей догадкой. По имевшимся у нее сведениям, под зданием Академии художеств, находящимся неподалеку, был вырыт туннель неизвестного назначения. […]

У нас не было никаких подручных средств для вскрытия, и я немедля отправил Захарова с рапортом в батальон. Сообщив комбату в общих чертах ситуацию, я просил его немедленно выслать группу бойцов с оружием и саперным инструментом (ломики, киркомотыги), фонарями и проч.

Через час Захаров привел полуторку. Прибыли бойцы (отделение ст. сержанта Бурцева). С помощью инструмента был сделан пролом, и перед нами открылась темная дыра туннеля. Взяв фонарик, я влез в пролом. Луч сразу вырвал из темноты запрокинутую голову мраморной статуи.

Бойцы один за другим входили в туннель, светя фонариками.

Даже в служебной записке в ЦК, думал Вика, дед обращает внимание на лучи света, на театральность, освещение. Диву даешься, до чего отточен этот текст. Не протокол, а повесть, пьеса, сценарий. Покадровая роспись для будущего фильма.

…Все впереди было сплошь забито скульптурами. Статуи, бюсты, мраморные головы Эллады, бронзы Ренессанса… Это был «Альбертинум». Д-р Георга Ранкинг плакала слезами радости, глядя на все это.

Но, кроме скульптур, было в туннеле и другое. Шесть ящиков взрывчатки, прикрепленные к опорам туннеля, — вот что мы увидели. Шашки тола со снаряженными капсюлями-детонаторами и шнур, выведенный по стенам вверх. Обезопасив взрывчатку, мы вынесли ящики с толом наружу. Видимо, только стремительное развитие событий помешало геббельсовской агентуре осуществить свой план. […]

В конце туннеля мы натолкнулись на шкаф-секретер с закрытой пластинчатой шторкой. Это была картотека с выдвижными ящичками. Просмотрев все ящики, я выдвинул нижний — плоский и широкий. Там лежал сложенный вчетверо лист плотной бумаги. Развернув его, я увидел карту — абрис Саксонии с нанесенным на нее множеством условных значков, сделанных зеленоватой и красной тушью.

— Что это? — спросил я у Георги Ранкинг.

— Не знаю, — ответила она. И прибавила: — Быть может, вы нашли то, что искали.

У входа в туннель была выставлена охрана, здание оцеплено. Пришлось просить д-ра Георгу Ранкинг ни с кем не общаться, никуда не выходить за пределы «Альбертинума».

На ст. сержанта Бурцева была возложена ответственность за точное соблюдение этой просьбы.

Я вернулся в батальон и доложил обо всем происшедшем комбату…

Вика подумал: только Георга помогла Жалусскому найти карту — он тут же велел старшему сержанту Бурцеву эту Георгу арестовать! Но одновременно (Вика помнил, что скоро будет сказано и об этом) снабдил ее хлебом и консервами. В общем, дед действовал и обаянием, и запугиванием, и подкупом. И кстати, был обаятельным, красивым. Нет, Георга равнодушной к нему остаться не могла.

Эх, если бы повезло отыскать Георгин текст.

… Немедленно было отправлено в подкрепление отделению Бурцева еще несколько человек и продовольствие сухим пайком (были посланы продукты питания и для Георги Ранкинг, судя по всему, уже долгое время недоедавшей). Мы же принялись за расшифровку карты.

Буквами К. G. обозначены места, где укрыта живопись (Königliche Gemäldegalerie — таково было официальное название Дрезденской картинной галереи). Ku — могло означать Kupferstichkabinett (собрание графики и эстампов). Bi — библиотеку. Ясно было, что значок Grün.G. означал Grimes Gewölbe — всемирно известную коллекцию высокохудожественных ювелирных изделий. Подавляющее большинство нанесенных на карту точек совпадали с теми или иными населенными пунктами. И только два пункта остались нерасшифрованными.

Один из них, обозначенный буквами P. L., лежал в 84 километрах к юго-юго-западу от Дрездена, близ города Мариенберг. Второй же, обозначенный буквой T., лежал примерно в 32 километрах к юго-востоку от Дрездена.

С него и решено было начать, имея в виду, что именно под столь тщательно зашифрованным значком могло крыться наиболее важное.

На рассвете 9 мая мы выехали в назначенном направлении. На этот раз за моей легковой машиной следовала грузовая с бойцами.

Проехав положенные 32 километра, мы начали поиски, привязываясь к ориентирам. К юго-западу от нанесенной на карту точки находилась крепость Кенигштайн, высившаяся на неприступной двухсотметровой скале. С северо-востока находилось село Гросс-Кота. Что же касается положения самой точки, обозначенной буквой Т., то выходило, что она лежит в чистом поле где-то между этими двумя ориентирами. […] Между деревьев — щелевидный овраг с вертикальными, обрывистыми песчаниковыми стенами. В самом конце оврага, среди естественного нагромождения камней, мы заметили искусственно выложенный кусок, по контуру напоминающий полуциркульную арку.

Необходимо было немедленно вскрыть этот кусок, что мы и сделали. Перед нами открылась глубокая темная штольня-туннель. (Видимо, буква Т. и обозначала его.) Мы ринулись внутрь, освещая себе путь фонариками. Под ногами был рельсовый путь — узкоколейка, и вскоре впереди на рельсах мы увидели закрытый товарный вагон.

Открыв дверь вагона, я поднялся внутрь его, и за мной поднялись бойцы. Прямо против нас у стены стоял плоский деревянный ящик размером 3×4 м. Справа к стенке вагона была прислонена стопка картин. Тускло поблескивало покрытое пылью золото рам. Я осветил холст, но за пылью было плохо видно. Осторожно протер я поверхность холста рукавом гимнастерки и увидел лицо Рембрандта. Это был знаменитый «Автопортрет с Саскией». За ним стояли: «Спящая Венера» Джорджоне, затем «Похищение Ганимеда» («Ганимед в когтях орла») Рембрандта, «Возвращение Дианы с охоты» Рубенса, «Портрет дочери Лавинии» Тициана и «Святая Инесса» Риберы.

Мы были вне себя от радости и в первые минуты не обратили должного внимания на ящик. Но когда я затем посмотрел на него, то подумал о том, что же может быть в этом ящике, если столь знаменитые шедевры брошены в вагон навалом. Мы боялись верить своей догадке. Насколько я помнил, «Сикстинская мадонна» была именно таких размеров.

Вот он — момент. В этот центр воткнута игла циркуля, очертившего круг жизни и смерти пишущего. В отличие от многих других людей, ему выпало прожить такую жизнь, в которой точка для втыкания циркуля — присутствовала.

И, завидуй не завидуй, думай, читай дальше.

Кстати, запоминай фигурантов. Их воспоминания тоже надо искать. Запирай в каморы памяти. Дед достаточно методично, как видим, всех их хватал, запирал, арестовывал и подкармливал на всякий случай. Забавно!

Артур Грефе (Gräfe), любезный седой человек, оказался, как выяснилось впоследствии, тем самым центром, к которому должны были сходиться все нити. «Особоуполномоченный» и личный друг Геббельса, он должен был выполнить план своего патрона. В качестве «научного» консультанта при нем состоял профессор Вильгельм Фосс, известный знаток живописи, почетный доктор множества университетов. Тогда мы еще не знали, с кем имеем дело. Но, так или иначе, от этой минуты ни Грефе, ни Фосс, ни кто-либо иной уже не могли покинуть замок Веезенштайн, и войти в замок теперь также никто уже не мог. Тяжелые ворота закрылись, наши бойцы взяли охрану замка в свои руки.

Таким образом сразу же была отсечена возможность связи центра с диверсионной агентурой.

— Ну вы подумайте, Бэр, он арестовал такую уйму интеллигентных людей.

— Ох, Зиман, вы совершенно ничего не понимаете. Это война. На войнах мы если бы только арестовывали! Грехи такие невзначай ложатся на душу, что потом… не оправдаешься и на Страшном суде.

…11 мая с утра мы подъехали к крепости Кенигштайн. Какой-то флаг маячил над крепостью, на самом верху, на высоте двухсот с лишним метров. В бинокль мы разглядели три полосы — флаг был французский.

Как оказалось, крепость Кенигштайн в период войны использовалась гитлеровцами в качестве лагеря-тюрьмы для высших французских офицеров. Там были заключены пленные генералы и полковники. Поднявшись по высеченной в теле скалы крутой и узкой спиральной дороге, мы увидели массивные решетчатые ворота с устрашающей головой Медузы на фронтоне. За воротами сидел французский офицер в черном берете, с ручным пулеметом. Офицер довольно чисто говорил на немецком и с грехом пополам по-русски (он жил некоторое время в лагере, где были русские пленные). Он объявил нам, что сидящие в крепости генералы и офицеры, лишенные всякой связи, не решились до сих пор спуститься вниз, т. к. не знали обстановки. Охрана исчезла 7-го, а 8 мая к крепости подъехали на «виллисе» два американских офицера. Они увезли с собой коменданта крепости полковника Келлера, которого французы сумели захватить, не дав ему бежать.

Кроме того, как рассказал нам француз, они прихватили с собой несколько книг — как выяснилось потом, то были ценнейшие рукописи, в том числе два манускрипта Мартина Лютера.

Наблюдательные французы знали, что в крепости спрятаны какие-то ценности, и объясняли повышенный интерес американцев к полковнику Келлеру тем, что у того были ключи от всех тайников и казематов.

Крепость Кенигштайн имела множество мест такого рода. Здесь были высеченные в камне тюремные камеры, подземные ходы, чумные колодцы, пороховые погреба и все прочие атрибуты феодальной крепости. Кое-что упрятанное в этих местах нам удалось сразу обнаружить. Сквозь железные решетки подвальных камер мы увидели груду ящиков. На карте против точки «Кенигштайн» имелось два значка: H. M., что могло означать Historisches Museum, и Grün.G., — что, без сомнения, означало «Грюнес Гевёльбе». Интерес американцев к Кенигштайну становился еще яснее. Высказывалось предположение, что они могут ночью пересечь демаркационную линию и, воспользовавшись услугами полковника Келлера, попытаться вывезти, что можно, из драгоценностей знаменитой ювелирной коллекции, где, как известно, были работы Динглингера, Бенвенуто Челлини и др.

Но теперь это уже стало невозможным. Местоположение крепости и подходы к ней позволяли отделению обороняться против дивизии — достаточно было лишь держать под пулеметом узкую спиральную дорогу.

Становилось ясно, что масштаб событий требует осведомить о них более высокие инстанции. Большая часть наших бойцов уже была разбросана в пунктах обнаружения. Батальон жил напряженно, уже не хватало своих ресурсов. В то время у меня недоставало времени и не было возможности остановиться, чтобы суммировать все и подробно изложить в рапорте.

У Жалусского недоставало времени рапортовать. И только тетради и его неопубликованный меморандум позволят разобраться, как и что на самом деле происходило. Сквозь напластования интерпретаций и версий.

13 мая с утра я заехал в «Альбертинум», чтобы проверить посты у туннеля. Там я застал трех генералов медицинской службы. Как оказалось, генерал-лейтенант Кротков, прибывший в Дрезден, заинтересовался состоянием музеев и просил товарищей сопроводить его. Они увидели руины. Но в разговоре с сержантом Бурцевым они узнали в общих чертах о том, что мы ведем поиски, и заинтересовались подробностями. Я показал и рассказал им, что мог, и тут же, по их совету, написал краткий рапорт на имя маршала И. С. Конева. Генерал-лейтенант Фомченко обещал вручить этот рапорт по назначению в тот же день.

Действительно, ночью, вернувшись в батальон, я застал на своей койке постороннего человека, оказавшегося майором из отдела контрразведки 1-го Украинского фронта. (От руки вписано — «майор Рогачев».) Он прибыл по приказанию маршала И. С. Конева, чтобы немедленно проверить соответствие моего рапорта истинному положению дел.

Вот опять она гудит, сирена судьбы. Снова острый момент. До той минуты Сима в аффекте действования не останавливался, не записывал, не докладывался начальству. Он только рыл. Рыл землю туннелей, где лежали заминированные сокровища. И Сима вытаскивал их оттуда.

А тут наступает миг соприкосновения с реальностью: формальной, бюрократской, а главное — завистнической. И в тот момент Симу фактически, как видим, арестовывают. Пока везли его, он вспомнил все, что могли бы ему предъявить, — в первую очередь плен.

Чего только он не передумал, пока везли его.

Наверное, думал, как везли из дома на Институтскую улицу в «черном вороне» арестованного тестя. И шурина…

И может, наконец примерил к себе, каково было тем, кого он арестовывал сам. Например, профессорам-немцам. Не говоря уже о Георге.

Но его самого, однако, не убили, не связали, а действительно высадили на месте действия и потребовали объяснений, потребовали фактов, кричали и шумели (почти наверняка). «То есть как! Почему начальство не извещаете! Самоуправство!»

Действительно. Предстояло же решить, кто рапортовать будет и кого занесут в наградные списки.

Мы выехали с ним на рассвете, и я показал ему каменоломню, Веезенштайн и Кенигштайн. Затем мы направились в пригород Дрездена Радебейль, где помещался штаб 1-го Украинского фронта. Там я составил подробную справку для маршала Конева. Там же я встретился с искусствоведом Н. И. Соколовой, прибывшей из Москвы по специальному заданию Комитета по делам искусств.

О приезде Соколовой дед подробно рассказал Плетнёву в писательском ресторане. Это запечатлено в прослушке. И вообще в детстве Виктора часто упоминали эту Соколову.

О том, что сокровища Дрездена уже нашли, эти искусствоведы понятия не имели. Их вывезли в Германию и в штабе фронта поставили в известность, что Жалусский картины уже откопал. Ну, те разинули рты! Чуть не попадали!

Симу, не евшего, не пившего, грязного, снова сунули в «додж» чуть ли не в качестве арестованного и погнали все показывать заново. У Соколовой началась истерика, как Вика мог судить по ее поздним письмам. А дед, чистым чудом отпущенный из контрразведки, счастью не веря, снова опрометью к своему главному занятию. Заскочил в «додж» и понесся по дорогам Саксонии в соответствии с зашифрованной картой — дальше рыть!

Тем временем, продолжая разведку, мы занялись значком P. L. Под этим значком крылась заброшенная известняковая шахта, находящаяся между селами Покау и Ленгефельд, невдалеке от германо-чехословацкой границы.

В затопленные штреки этой шахты гитлеровцы бросили 350 полотен величайшего значения. Вода, насыщенная известью, пропитывала полотна, проникала в мельчайшие поры, в трещинки-кракелюры. Картинам угрожала близкая гибель. Необходимо было, не медля ни дня, извлечь их оттуда. Мы получили по приказанию маршала Конева в помощь автобатальон и группу погранвойск под командованием капитана Сараева.

Известняковая? А можем ли мы быть уверены? А может, затопленные штреки, ну, вода эта радоновая, ну, все, что сказано Ребекой, думал Вика. У деда не сказано о том, что зараженные места. Видно, не знал он, ничего не знал.

Энкавэдэшники, как именно мы вот тут читаем, споро набросились и споро отодвинули Жалусского. Ничего себе, какой опять-таки счастливчик. За поиск в подобном неподлежащем месте могли бы не отодвинуть, а уничтожить или значительно подальше загнать!

…Н. И. Соколова подобрала место для своза спасенных ценностей. То был загородный дворец в Пильнице — пригороде Дрездена. Штаб фронта одобрил выбор, и мы приступили к извлечению картин из шахты.

Многие из них находились в катастрофическом состоянии. Так, например, на «Вирсавии» Рубенса местами сильно вспучился красочный слой. (На знаменитых волосах Вирсавии образовались крупные пузыри диаметром в 4–5 см.) Грозило осыпание красочного слоя. Ни о какой перевозке не могло быть и речи. Воины бережно переносили холсты к выходу из главной штольни. Там их принимали другие и поднимали наверх из ложбины на специально сооруженных салазках, плавно и медленно скользивших по наклонно положенным бревнам.

Наверху, под открытым небом, реставраторы, прибывшие из Москвы, накладывали консервирующие наклейки, подготовляя картины к перевозке. Из шахты были извлечены и спасены такие мирового значения произведения, как «Динарий кесаря» Тициана, «Четыре сцены из жизни святого Зиновия» Боттичелли, «Мария с младенцем» Мурильо, «Суд Париса» Рубенса, «Портрет мужчины» Ван Дейка и многие другие.

Тем временем, исследуя развалины замка (дворца) Иоганнеум в Дрездене, мы нашли несколько обгоревших древних китайских монет, что натолкнуло нас на мысль о близком местонахождении известной нумизматической коллекции. Тщательные поиски не сразу привели к результату.

Однако, находясь в обгорелом, усыпанном пеплом и обломками библиотечном зале, мы обратили внимание на ящик с песком для тушения, стоящий посреди помещения.

Нас удивило то обстоятельство, что поверхность песка абсолютно чиста, не усыпана, как остальная поверхность пола, пеплом и обломками. Сдвинув в сторону ящик, мы обнаружили под ним закрытый квадратный люк. Приподняв ломиками тяжелую каменную плиту, мы увидели глубокий подземный бункер, в который вела вертикальная металлическая лестница (трап). Спустившись вместе с бойцами по трапу, я увидел стоящие высокими стопками выставочные нумизматические планшетки. Первая же осмотренная планшетка убедила нас в том, что здесь сосредоточены фондовые ценности исключительного значения. Под первым бункером оказался еще второй, также полный выставочных планшеток с нумизматикой.

Поднявшись наверх, мы закрыли люк, я опечатал его и, оставив охрану, немедленно отправился в штаб фронта, где доложил об этой находке начальнику ОКР «Смерш» генерал-лейтенанту Осетрову и просил его принять бункеры под свою охрану, что и было выполнено.

В двадцатых числах мая маршал И. С. Конев, генерал-лейтенант И. Т. Кольченко, генерал-лейтенант Осетров и сопровождавшие их лица приехали в крепость Кенигштайн и осмотрели места, где были укрыты ценности. Я подробно доложил маршалу. (Приезд снимал оператор военной кинохроники.)

— Хочу сострить, Бэр. У Горького была вещица «Девушка и Смерть». Пошлейшая.

— На которой Сталин написал: «Эта штука посильнее, чем „Фауст“ Гёте».

— А, вы знаете. Вот предлагаю название. Не «Девушка и Смерть», а «Дедушка и „Смерш“». И тоже как «Фауст» Гёте… Представляете, прежде он был практически незаметен, одинок, мал, и вдруг его привозят для доклада к генерал-лейтенанту «Смерша»? Маршал Конев по его приглашению выезжает на осмотр местности? Все снимают операторы?

— Эта хроника, может быть, где-нибудь лежит еще, Зиман.

— Да, я именно о ней думаю. Как бы мне хотелось разыскать этот фильм, Бэр.

Затем мы направились в каменоломню: маршал и сопровождавшие его лица осмотрели место, где была найдена «Сикстинская мадонна». Там еще находилась часть оставшихся картин под охраной наших бойцов. […]

В августе 1945 года, приехав в Москву, я оставил в Музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина докладную записку, где сжато описал вышеизложенные события. В мае 1946 года я передал аналогичную докладную записку в ЦК ВКП(б), т. П. И. Лебедеву.

Сообщаю краткие сведения о себе: родился в 1912 г. Член Союза советских художников Украины с 1939 года. Военное звание — младший лейтенант. После Великой Отечественной войны, работая в области театра и книжной графики, выступал и как литератор. Опубликовал повесть «Пробуждение», где в отвлеченной, беллетризованной форме была изложена история спасения нашей армией сокровищ искусства. Опубликовал также более 10 рассказов в журналах «Октябрь», «Огонек», «Советская Украина» и ряд очерков в «Литературной газете». Мой адрес: г. Киев, ул. Мало-Васильковская, д. 23, кв. 12.

Вот. Он и начальству в рапорте подчеркивает, что сам — автор, литератор. Неуловимо подсказывает: «Опишу, напишу». Хотя на каком опасном камушке он стоял после войны. Как ему удалось сохраниться, ему, коснувшемуся тайн? Потому ли, что сплясал необходимые ритуальные па? Или как раз потому, что текстом защитился?

— Ну, — говорит Виктор, — Бэр, выпутаем правду из паутины недомолвок. Реконструируем историю по зарисовкам на дверях казармы и на стенах кабака.

— Казармы, кстати, устраивали обыкновенно в старинных замках, и надписи там до сегодняшнего дня — учитаешься!

— И нигде еще не сказано, как эти сокровища разворовывали…

— Можно представить как. «Не хватало никаких часовых», — пишет ваш дед.

— В общем, из чтения явствует, что интересных фактов там навалом, сплошной саспенс.

— Да, Жалусский ввел саспенс даже в цековский протокол.

— Нажимали на пуп розы, высеченной в родовом гербе, часть стены отходила, открывалась темная винтовая лестница. Между кирпичей выпирал засохший раствор — ясно, что мастерком удавалось заровнять лишь ту сторону, которая глядела вовне, но, разумеется, не внутреннюю…

— И кстати, шикарно, где у него про этих офицеров-французов, которые сидели в Кенигштайне.

— Я вспомнил «Великую иллюзию»!

— Да? Вы любите старое кино. Короче, ваш дед планировал перестрелку с американцами. Отделением воевать против дивизии… У меня нет слов. Джигит! Его бы в цахаловский спецназ, вашего дедушку.

— Я всегда считал, что он не способен убить и комара. А, Бэр, ваше мнение, если бы картины передали американцам, было бы значительно больше порядка?

— Что вы, какое! Ни один американский солдат не возвращался без трофея. Что, например, произошло с линцскими альбомами Гитлера? Знаете? Их же по кусочкам до сих пор в Штатах собирают!

Бэр еще толкует про Линц. А Виктор заигрался зеркальцами совпадений. Унесся мыслями на Бойню номер пять. Именно в то помещение, куда в феврале загнали Билли Пилигрима. Вот о чем думал Билли в переводе Райт-Ковалевой:

Шествие, хромая, спотыкаясь и сбивая шаг, подошло к воротам дрезденской бойни. Пленных ввели во двор. Бойня уже давно не работала. Весь скот в Германии давно уже был убит, съеден и испражнен человеческими существами, по большей части в военной форме. Такие дела. Перед входом была установлена на массивном гранитном пьедестале бронзовая статуя быка.

Та статуя, которую, рассказывает дед, огибали перед входом на бойню советские солдаты в пилотках, заносившие высокий ящик стоймя. Чтобы разместить «Сикстинскую мадонну», вывели и отпустили пленных американцев. Получается, что Курта Воннегута выпустил, освобождая место Рафаэлю, именно Жалусский. Узнал ли Воннегут, для какой прекрасной дамы освобождал помещение?

Если сделаем сборник, ответим на многие вопросы. Дедушка обо всем, что произошло потом, прикусил язык.

Что в армии делали со спасенными картинами? Как реставрировали? Картины были подмочены. Но для реставрации не хватало, например, клея. Клей съели в войну.

Скольких вещей недосчитались? Советское правительство не признало краж и свалило исчезнувших Рембрандтов-Веласкесов на нацистских иерархов. Выходило, что нацисты наприсваивали множество полотен, чтобы выменивать через посредников, через, мы знаем, монастыри… на аргентинские паспорта.

Бэр говорит:

— Зиман, многообещающе. Суматоха царила. Никто не может сказать, все ли ценности нашли. Может, в подземных норах золотые медали Лютера до сих пор дожидаются. Есть немая карта. Все ли он успел проверить значки, ваш покойный дед? Карта эта интересна нацистам. То есть их наследникам. И последышам «Смерша». В Конторе есть подробное на Жалусского досье. Они знают, у него были бумаги и эта карта…

— Оригинал карты у них самих в архиве ЦК!

— Да, но пойди ее найди. Фонды передавались из военных хранилищ в партийные, в правительственные, еще куда-то. Не говоря уж, что секретная карта кому попало не выдается.

— Да она напечатана в книге.

— А та ли это карта напечатана, Зиман? Может, не та? Что, если настоящая припрятана? Кто-то хочет карту вашу смотреть.

— Вы подразумеваете — кто? Слепой Пью и его товарищи?

— В том и вопрос. Откуда я знаю кто.

— Минуту, Бэр. Они же не требуют от меня карту, а предлагают, чтоб я сам купил бумаги.

— Вам предложили приманку. Какие-то доли архива они уже добыли. Теперь хотят от вас бумаги, которые, думают, вы держите. Думают, теперь вы и за свои бумаги возьметесь. Можно будет купить их у вас. Или отобрать. Будоражат, трясут. Заломили несусветные деньги. Расшифровка-то из архива ГБ. Вот она-то, Контора, и подключила болгар.

— Да у меня ничего нет.

— А в этом вы попробуйте убедить их…

Они сидели в тишине, приводили в порядок мысли.

— Если задача — расшатать мои нервы, считайте, они преуспели, — сказал Виктор. — В квартиру в Милане залезли. Еще и отрезанная голова, глупая страшилка. Мирей же с ними не в сговоре?

— Да, вам нервы действительно расшатали. Неужели вы можете подозревать в чем-то Мирей?

— Да нет. Я просто не в себе. Вымок и проморозился. Будто на леднике ночевал. Всю жизнь мне холодно, особенно в архивах. Они не разрешают в свитерах ходить, чтобы не воровали у них документы, как Ватрухин, например.

— Вас и вправду трясет. Успокойтесь. Ну вот что, я вам расскажу о холоде, после которого любой другой… Я никогда не рассказывал. С того времени у меня жизнь другая. Я стал как Вечный жид. А дело было, хоть не на Суккот и не в Аравийской пустыне, но почти что. На Голанских высотах. Расскажу в первом лице. Хотя хотелось бы спрятаться за комфортабельное «он».

И Вика наконец услышал о том, о чем всегда ломал голову, — о тайном проклятии Бэра. О его самоказни. Низкая лампа погасла. Отельные служащие вывернули выключатели. Они друг друга не видели. Бэр мог считать, что Виктор дремлет, потому что ни разу за весь рассказ он не ответил и не прервал его.

— Это было во вторую войну. Она началась неожиданно, пятого июня. Мне прислали повестку. Я прибыл на регистрационный пункт, потолкался, отметился, получил спальный мешок — все, что осталось на складах подразделения связи. Я был резервистом связи. Должны были по идее мне дать ботинки «Тип 2», высокие, на крепких шнурках. Но уже не оставалось таких ботинок. Взамен ботинок выдали хороший берет.

Сразу увидел толпу иностранных корреспондентов около штаба. Некоторые заслуженные, пожилые. Я подумал: они были в Израиле и в сорок восьмом, видели рождение страны. А теперь, возможно, приехали посмотреть на ее гибель.

Меня окликнул знакомый англичанин. Мы поболтали, а глядя на нас, и начальство тоже меня кликнуло. Знаешь английский? И какие еще языки? Польский, русский, немецкий? Выдернули меня и направили на радиоперехват.

В первый же день наши ВВС уничтожили почти две трети ВВС Сирии. Мы понимали, что дальше будет продвижение наших на Голанские высоты, чему противились не только, естественно, арабы, но даже и американцы. Гибель от нашего огня шпионского американского корабля «Либерти» восьмого июня была ярким знаком, до чего опасно обостряется конфликт интересов.

Меня как раз туда и отвезли. На высоты. И посадили собирать сведения для оправдания следующих боев. Я понял, на меня возлагают большие надежды. На нашу разведгруппу, которая сидела в наушниках и слушала радио. Задание было — ловить переговоры советской роты связи, ну там, обнаружение, выдача координат, опознавание своих самолетов и самолетов противника. То есть документально доказать участие в военных действиях истребительного полка ВВС СССР, дислоцированного вместе с местной бригадой ПВО, чьи позиции находились по другую сторону шоссе, километрах в десяти от командного пункта Первой танковой сирийской дивизии, прикрывавшей на Голанских высотах дамасское направление в районе Кисве. Мы считали, что это советские зенитки регулярно огрызаются, чуть наша авиация поднимется в воздух.

Стороны находились близко, разглядывали друг друга в артиллерийские буссоли. В расположении их дивизии кишели самые натуральные советские «ЛАЗы», мотались туда-сюда, оттуда выскакивали какие-то в штатском, с военной выправкой. В тренировочных костюмах. Понятно, инженеры, командовали рытьем окопов, щелей, капониров, размечали обваловку вокруг техники. Группами по три-четыре человека. С ними были местные переводчики. Ездили туда-сюда, мы видели в бинокли, как радужные лучики бегали у них по стеклам.

Ну не арабы же ездят в «ЛАЗах». Как у них там пелось, «из-под арабской желтой каски смотрели русские глаза». А Москва на все ноты отвечала монотонно: «Советские военные специалисты в боевых действиях против Израиля не участвуют».

Мы просидели несколько дней неподвижно. Я был на перехвате. У них работала радиостанция, опять же советская, которую через месяц мы захватили с разбитой кодировочной частью — арабам для этой цели выдавались специальные кувалды. Радиостанция, как мне объяснили, была мощная, восемьсот двадцать четвертая. Это ее я сидел тогда и слушал. Сплошь шифровки. Разговоры не ловились вообще. Какая-то политинформация по-арабски. Ноль сведений, болтовня и агитация насчет того, что англичане все подкупные, американцы поджигатели, израильтяне оголтелые. А вообще у них была в основном музыка: Далида, «Битлз», Демис Руссос. Русским, видимо, нравилось. В СССР этого не крутили. А в командировках слушайте от пуза. И с ними я.

Мне пришлось по двадцать часов подряд сидеть без сменщика, не снимая наушников. Я почти падал. И только глядел и глядел из моего окопа на окружающую равнодушную, противную природу. Днем жара сорок градусов, а ночами температура понижалась до нуля. Изо рта выходил пар. Барханы покрывала такая густая, обильная роса, что воду было хоть шапкой собирать. Казалось, колышется море. Набрать и напиться. Мы и пили. Как кочевники и бедуины. От кочевников и бедуинов тоже поступали сведения, что «руси хабиры» там всюду. Русские мотаются по арабским деревушкам, говорили арабы, скупают в окрестных городках гипюр и мохер. Нам рассказывали, что лавки в районе держат для них водку «Столичная», венгерские маринованные огурцы. Но требовалось доказать, что это действительно советские военные специалисты. Желательно было изловить парочку, чтобы окончательно подтвердить этот факт.

И вот на третий день я услышал переговоры по-русски и догадался, что на летних квартирах седьмой бригады Первой танковой сирийской дивизии начинается военное совещание. И ясно было, что «руси хабиры» поехали туда. Я сообщил. Израильтяне решили рискнуть, пустили по полной программе танковую атаку — срочным образом окружить их сходку. А те, представьте, нам в руки не дались. Или пронюхали что-то, или, может, нашим не повезло. В общем, мы долго захватывали ложную копию командного пункта. Вместо настоящего. Потеряли время и в конце концов сумели поймать всего одного человека без оружия, переодетого в крестьянскую одежду, от страха не владевшего ни языком, ни сфинктерами. Феллахи на него указывали как на хабирского переводчика. Уверяли, что он говорил по-русски.

Ну не захватили советских военных, так пусть будут показания переводчика.

Мы посадили его в яму и не дали еды. А он такой был голодный… Нам был известен полевой рацион сирийцев. Сирийцы имели очень скудную кормежку. На три дня в пустыне им давали одну флягу воды, три лепешки и одну, самое большее две банки консервов. Так что он от голода просто сходил с ума. Мы повесили наверху ямы хлеб, консервы, помидоры, воду, даже пиво. Пиво «Стелла». Кстати, может быть, вы знаете, что пиво «Стелла» не портится на жаре. Имейте в виду, если понадобится. Ну ладно. Идея была такова: пускай он признается, что работает переводчиком с русским, я его допрошу и составлю протокол, вслед за чем мы его вытащим, дадим еду и отвезем в штаб командования. На этом данное нам задание будет успешно выполнено.

Ребята пошли отсыпаться, оставив меня караулить на верхотуре, поскольку было понятно, что если араб по-русски заговорит, именно я должен буду его допрашивать.

А к нашему командному пункту, я должен сказать, в тот день подогнали необычные военные трофеи, тоже доказательства советского присутствия. Дело в том, что тогда в Дамаске гастролировало советское шоу, балет на льду. И вот на пути туда был перехвачен караван огромных советских рефрижераторов с искусственным льдом.

Наши бойцы их обстреляли, их шоферы разбежались, наши перегнали фуры с искусственным льдом к КПП и пошли спать.

В общем, Зиман, долго ли, коротко ли, араб молчал. На мои вопросы на русском языке он не поворачивал головы. Я сидел над ямой. Усталость навалилась и душила меня всем своим диким грузом. Удерживала мысль о скорпионе или фаланге, которые только и ждут моего засыпания. Посидел я, поклевал носом и все-таки ненадолго вырубился. Еще мертвее заснул, чем давеча на лекции отца Джелли в аббатстве. Даже не могу сказать, лежа, стоя или сидя, но факт есть факт: вырубился. Хорошо, не свалился в яму. Спали все, кроме отдаленных караульных. Возле меня кругом спали просто все.

Однако, конечно, спать на службе — дело нельзя сказать спокойное, да и совесть, естественно, не дремлет. Через полчаса я открыл глаза. Араба в яме не было. И отсутствовали питье и продукты. Я в холодном поту огляделся. Неужели ушел, куда? Нигде не было следов на песке. И караульные не пропустили бы! И вдруг я заметил неподалеку именно этого беглого. Сомнения не было, это был он, в своей крестьянской одежде. Он крался. Он вползал, хоронясь, в одну из припаркованных машин.

«Да ведь это холодильник», — сказал я себе с нескрываемым злорадством. И в несколько прыжков доскакал до той фуры, рванул дверцу к себе. Араб отчаянно тянул внутрь. Я озлобился, помедлил и дощелкнул до упора. «Ну, не убежишь», — проговорил я куда-то в воздух и, уверенный, что пленный под контролем, на затекших ногах доплелся до лежбища наших и с товарищами моментально заснул.

Не могу вам сказать, Зиман, соображал я тогда или вовсе не соображал. Скорей всего, я вообще не задавался вопросом, сколько может просуществовать человеческий организм при температуре минус десять. Просто я этого не знал. А сейчас хорошо знаю. Остановка жизненных функций наступила примерно через полтора или два часа после того, как я защелкнул араба в холодильнике.

Скорее всего, я не думал. Я просто был измотан и мечтал провалиться в сон. Я был зол на араба за то, что он бежит, и за то, что не желает сознаваться в простом факте — что он переводчик русских. Мы ничего бы ему не сделали. В нашей армии вообще не били и не пытали пленных. Меня зло взяло, зачем он вот так заткнулся и не соглашается ни слова сказать. Кроме того, я был такой усталый. Не задумался, что происходит с человеком при минус десяти. Я думал, посидит, замерзнет, мы скоро выпустим его, и он станет поумней.

Я, Зиман, не ведал, что творю. Но это не причина, чтобы меня прощать и признавать нормальным членом человеческого общества. Я спал примерно три часа. А кузов мы открыли, как только я вскочил и схватился за голову. Он там лежал с закутанной в галабию головой, с обмотанными краем галабии ступнями, спеленутый — невыносимая боль должна была ударить прежде всего по капиллярам пальцев, а также по вискам, а дрожь, наверное, подкидывала его внутри машины чуть ли не до крыши — я узнавал потом подробную медицинскую картину того, что он перетерпел прежде, чем умер. Этот араб даже не могу сказать, что мне снится по ночам. Он просто не исчезает: он не дает мне спать. И жить. И он же парадоксально не допускает меня до смерти. По крайней мере, кто-то мне сказал, что это проклятие Агасфера, который в свое время не позволил Иисусу отдохнуть.

— Бэр, и вам мучение помнить, и мне теперь мучение знать, — сказал тусклым голосом Вика. — Хорошо, что я временно сейчас засыпаю. И мне все равно, хоть потоп, что хотите, хоть оледенение, хоть огонь.

Четверг, 20 октября 2005 года, Франкфурт

Бэр через полчаса принялся его расталкивать — что с утра на выставке назначено? Вика помнил только: первой встречей за столом были корейцы, «Никсос», с ними апдейт. Контракт Бузони с ними подписан. Конечно, динамить корейцев нехорошо, неприлично, но и встречаться с ними не в состоянии, и пошли все они к ангелам.

— Но, Бэр, я все же еще час покемарю. На кровать ложиться опасно. Опасаюсь не встать. Так хоть отчасти силы восстановлю. А потом за стол в агентском центре и до вечера и без продыху.

В полузабытьи и молчании прошло полчаса-час, и горло слегка утихло, а из носа уже сочилась не вода, а слизь радужной раскраски. Бэр не интересовался, что там с Викторовым здоровьем. Бэра самого под утро развезло.

Беготня. Семь часов. Вот уже распахивают и подбивают клиньями двери в ресторан. Все готово там для завтрака. Эх, вожделенные лекарствия, забытые в Милане. Сладко закапал бы Вика в нос нафтизин. А в глаза — визин. Только не перепутал бы. Страшно даже вообразить, что тот чувствует, кто по рассеянности нафтизин щипучий себе в глаз вливает. Хотя формула у них и одна, но вся разница в концентрации.

В шесть Бэр, оказывается, уже ходил названивать в Москву на Малую Грузинскую, в Фонд демократии, узнавать про похороны. В Москве было восемь. Люди в Фонде уже появились. Но никто ничего не знал. На улице, сказали, собирается толпа. Народ расписывается в книге соболезнований. Горбачев не прилетел — обедает с Бушем.

Похороны в русском понимании, сказал, подумав, Бэр, это и беатификация покойника, и почти обязательно — полемика, демонстрация, скандал. Вот сейчас соберутся демократы-оппозиционеры, Гайдар с товарищами, и над гробом Яковлева начнут конечно же Путина ругать.

Виктор вяло ответил, жуя изюмный кухен:

— Да. Первый протест против властей… можно сказать, примордии перестройки… я своими глазами наблюдал в восьмидесятом, в июле, на похоронах Высоцкого. Это было картинно. Асфальт плавился от зноя, в руках погребальные свечи. Символические факелы протестного шествия.

— Ох, не надо о факелах. Я всю жизнь не могу отделаться. Маячат факелы в памяти. Когда нас привезли на самолете в Англию во фрейдистский детдом, нас встречали вечером с пением и с факелами жители того городишки, Виндермера. Плакали от умиления. Вокруг меня дети тоже плакали, даже кричали. Факельное шествие у всех нас вызвало паническую реакцию. Знаете, нацизм, шествия, горящие города. Видя плачущих взрослых, дети решили, что, значит, этих взрослых ведут убивать, вот взрослые все хором и ревут. Вообще мы все, чуть что, бац — «убили» или «убивают». Я однажды проснулся, других детишек в комнате не было. Сияло солнце. Всунулась нянечка и спросила — а где Дени и Йосель? Я ответил ей, щурясь от солнца: Alle tot! — и развел руками…

Виктору после рассказа об арабе даже июльские дни олимпиадного года помнятся не слишком горячими. В «Уолл-стрит джорнал» он потом читал по поводу похорон:

На всех подоконниках стояли магнитофоны. Из всех окон неслись его песни. Дружинники и милиция врывались в дома, бросали на пол магнитофоны и топтали их ногами — с улицы было слышно только грохот, музыка из этого окна смолкала, и выводили проживающего с заложенными за спину руками, и сейчас же музыка звучала из соседнего окна.

Откуда это взяли в «Уолл-стрит джорнал»? Ничего подобного Вика с Тошей не наблюдали. Милиционеры были дружелюбны. Правда, Антония на них с ненавистью косилась и твердила, что, конечно, бард умер оттого, что она и другие иностранцы вовремя не сумели передать добытые лекарства из посольских запасов. Что она, дура, прокололась… На антисоветской «Правде» не влипла, а на лекарствах вот…

— Кстати, Бэр, я тут вспомнил Олимпиаду и хотел вам сказать, что у меня опять новая идея. Составить книжку из документов вокруг нашей антисоветской «Правды».

Бэр заинтересован, просит подробности. Идея отличная. Материалы все есть. И составитель, он же непосредственный участник событий, тоже есть. Сидит напротив, сморкается и жует хлеб с апельсиновым джемом.

— Ага, обсудим. Давайте на следующей неделе спишемся об этом. А девушку эту, Антонию, подключим?

— О, к сожалению, Бэр, девушка исчезла. Я больше ее не видел. Антония тогда так обросла неприятностями… Она поставляла нелегальные лекарства барду-наркоману, и она же протащила антисоветскую «Правду» на Олимпиаду, а перед тем сбежала от итальянского спецрозыска прямо из предварительного заключения. В день, когда взорвали вокзал в Болонье, ее вызвали в посольство. И я ее не видел больше никогда. Она не связалась. Не написала. Надеюсь, жива и здравствует где-то далеко от нас.

— Думаю, что если жива, то не так уж далеко от вас она здравствует. Краснобригадники в основном скрывались во Франции. Я много читал об этих нелегальных переходах границы. Недавно я читал: те, которых, помните, обвиняют в убийстве генерала карабинеров Гальвалиджи и вице-квестора Винчи, живут себе спокойно во Франции. Миттеран, насколько мне известно, дал им особый статус. Все эти перешедшие по партизанским и контрабандистским тропам…

— Думаю, так и было! У Антонии как раз была знакомая бывшая партизанка, Джанна-Аделаида Тартини, в Орта-Сан-Джулио. И я был почти уверен, что именно она или ее знакомые Антонию через границу переправили. По озеру. Я поехал туда. Я упрашивал. Но старуха ни словом не обмолвилась, виду не подала.

— Старая закалка. Хотя навряд ли эта синьора сама могла лодкой править. Сколько ей тогда было?

— В восьмидесятом? Ничего особенного, годков шестьдесят. Или шестьдесят пять.

— Это для вас ничего особенного. А мне шестьдесят семь, и на физические подвиги я не отважусь уже. Она, наверно, попросила кого-нибудь из молодых. Не партизан, ясное дело. Партизаны-то все одного с ней возраста. Но в Италии тогда было множество людей, живших подпольно. Я читал, бригадовцы использовали партизанские коридоры. Может быть, Джульетта ваша даже и видела вас из какого-нибудь укрытия. Повесть о бедных влюбленных. Кель истуар.

— Я всю жизнь ее проискал. До сих пор думаю о ней и горюю. Ну оставим. Нынешние наши проблемы с нею никак не связаны.

— Разумеется, не связаны. Разве что в смысле дамского эксцентричного поведения. Вот Мирей, видите, тоже как-то загадочно себя ведет. Мне даже кажется, что Мирей почему-то на меня обижается.

Странно, Бэр почему-то считает, что Мирей обиделась на него. А я склонен думать — на меня. Чудеса. От меня, что ли, перехватывает Бэр флюиды? — размышлял Виктор.

— Может, ей не понравилось, что я на связь не выходил из Гонконга. Решила, я там развлекаюсь с кем-нибудь. А я, как вы знаете, развлекался с крысой. Принципиальный характер у девушки…

— Да, Мирей имеет характер, я замечал.

— Я тут думал об этой новой нашей напасти, о преследователях. О спецслужбах. Их фирменный стиль. Не любят они таких, вроде нас, которые содействуют всякой свободной печати. И ваша мама стояла им поперек дороги. Может, отыщутся еще о ее гибели свидетельства.

— Бэр! Я вам еще не сказал! Отыскались! Уже! Ну как вот вы угадываете мои мысли. Отыскались! Вчера вечером! В неопубликованном тексте Плетнёва.

— Плетнёва? Неопубликованный? Эссеистика или фикшн?

— Фикшн, отрывок. Не думаю, чтоб для агентства. Хотя имеется еще один, и вот если их соеденить, то вместе… А мне, Бэр, и первого хватило. То есть последнего. Плетнёв, короче, свидетельствует, что моей маме совершенно точно подстроили аварию. Откачали жидкость из тормозов и подлили чего-то в питье. А распоряжение было отдано…

— Ну понятно, Конторой.

— Я и конкретней могу сказать…

— Этот их стиль паскудный! Теперь вот, видите, за меня ухватились. Бумажонку состряпали с портретом Мирей. Вот ведь гады! Война настоящая!

Вика готов был выложить вчерашнюю жуть о Левкасе, хотя такое личное… такое страшное… потом! Бэр как-то зациклен на себе… К тому же Викторовы локаторы донесли до него удивительные речи, несшиеся от яичниц (яичницыцниц?), и он невольно замер и стал вслушиваться и махнул Бэру, чтобы тот сидел тихо, не мешал понимать.

— …Таких матюгив, матюгив… Я аж злякалася. Вон за тим столиком сидили вчера та вечеряли. Вони й не знали, шо я розумию. Так той первший, хлюпкий, у часиках брегетовых, не соромляся, матюгив… як рот открое, жах! Той второй тильки надувався и потив. И лаявся, и лихословив, той тихо-тихо сидить, я така слухаю теж тихо-тихо, сама уся злякалася. Що вин комусь жопу на уши натягне! Що пыль замучить глотати! Якщо раптом тот якись бумаги не открие! А вторий принишкнув, тильки очи примружував, а потим каже: а давай його мы страшне пуганем! Давай зробим йому таку велику капость, щоб вин перелякався як слид и бумаги ци для нас видкрив швидко… Я послухала, послухала та й сама соби кажу: таких розмов краще тоби не слухати, Лесю…

Виктор некоторое время переваривает услышанное, потом решает оформить свои мысли еще в одну гипотезу:

— А что, если… может, нас таким дикарским способом Хомнюк пугает, чтобы архив Оболенского ему продали и досрочно для публикации открыли?

Бэр отвечал, навертывая блин:

— Может, и Хомнюк. Вдобавок очень креативно ведут себя и ваши болгары изобретательные!

— Да. Давайте подытожим. Разыграли сцену в Мальпенсе и сунули мне стенограмму. А как она попала к ним? В дедовых бумагах, в половицах, стенограммы этой не было. Тогда же в Мальпенсе мне втюхнули и повесть Лёдика «Фацеция о королеве Елене». Тоже ксерокс с оригинальной машинописи. И она тоже явно не из театральной stash… заначки. От самого Плетнёва я знаю, что при обыске из его квартиры были вынесены три неопубликованные повести. Плетнёв считал все три вещи утраченными. Приехав в Париж, он их решил восстановить. Об этом свидетельствует и отрывок, который дали мне только что в Кельне. Это Плетнёв наново писал. Вместо того текста, который отобрали гэбэшники…

— Которые тем временем прислали нам по факсу страшилку примитивную. Думают нас запугать рисуночками!

— Черную метку, как в «Острове сокровищ».

— Хотя, конечно, фонд вашего дедушки — щекотливый фонд. В нем списки картин и драгоценностей. В нем данные об уплывшей живописи и утраченной мелкой пластике из «Грюнес Гевёльбе». Это, конечно, дело уже древнее. Но я не в первый раз вижу, как нацисты и их последыши возвращаются на выжженную ими землю за своими захоронками. Именно за картинами и вещицами. Например, за теми, которые заныкивали… hoarded… драпая в Аргентину. «Крысиная тропа»!

— Германия — Испания — Аргентина.

— Не только! Не только в Аргентину. Есть еще документы, по нашему профилю, я имею в виду бумаги от сына Анастаса Микояна. Они уже сданы в Вашингтонский университет, но до двенадцатого года засекречены. Наци, пропрятавшись после войны по пятнадцать лет, даже к Фиделю драпали! У Фиделя нацистские офицеры работали инструкторами. Дайте срок. Я знаю эти документы. Я знаю, где они лежат. Если доживу, когда рассекретят их. А если я не доживу…

— Бэр, что за странные разговоры! Рано вам как-то их вести…

— Все под богом ходим, правда? Если я не доживу — вы, Зиман, пожалуйста, не забудьте. Вашингтонский университет. Фонд рассекретят осенью две тысячи двенадцатого. Вернемся к крысам.

— К каким? К самолетной крысе?

— Какой-какой? А. При чем тут она. Я и забыл. Нет, «крысиная тропа», Аргентина. Но важно, что и Италия, Италия, Италия! Покровительство Ватикана. В «Досье „Одесса“» Форсайта? Помните? И пособничество духовенства. Одни попы пособляли ради непорочного католицизма, другие ради алчности бездонной своей. И брали! Брали картинами, картинками, вещицами мелкими из золота. В частности, из коллекций Цвингера. А уж зеркала, перламутровые консоли, яшмовые пластины, весь драгоценный декор, скажем, из «Зеленых сводов» — этого вообще никто не доискался после войны. Монсиньор Худал за выкуп переправил в Аргентину через Геную, во-первых, коменданта Треблинки Штангля, во-вторых, Вагнера… Вагнер был заместителем коменданта в Собиборе. И третьего, не помню, ну кто заведовал Дранси… Забыл, как его…

— Бруннера?

— Да, Бруннера.

— И Эйхмана, по-моему, тоже.

— Ну и, конечно, Эйхмана. Об этом написана «Несвятая троица» Ааронса и Лофтуса.

— Собирался прочесть, не успел.

— Обязательно прочтите. Там про то, как попы обманывали Красный Крест. Предоставляли укрытия для беглецов. Кодовое имя «Путь Святого Иеронима», San Girolamo. Это у них штаб-квартира была в приходе Сан-Джироламо-дельи-Иллиричи в Риме. При поддержке швейцарских банков. При попустительстве правительств Австралии и Канады. Генуя была перевалочным пунктом. Этого всего полно в Версилии. И в Лигурии. Там семейные связи с Аргентиной через эмигрантов в каждом городе. И в Луниджане. Говорят, до сих пор конспиративные квартиры оборудованные сохраняются. И эти квартиры показывают за деньги. Существует из Аргентины особый туризм: нынешние внуки покупают тур, смотрят убежища, в которых их дедушки конец войны пересидели. А обслуживали «крысиную тропу» бежавшие из Югославии усташи. Зарабатывали и себе тайный выезд.

— Прошло шестьдесят лет. И не они, так их сыновья вполне могут наведываться в Европу.

— Приезжают, приезжают. У меня лично бывали такие встряски… Помню, как-то вел переговоры с аргентинцами. От них прибыл вальяжный немец лет шестидесяти восьми. Через сорок лет после окончания войны, в восемьдесят пятом. Я сидел и думал: ну каким же ветром тебя занесло в Аргентину? И где тебя носило в сорок первом? И не ты ли ложился грудью на спуск того самого в Яфеевке пулемета? Ясно, вероятность встретить лицом к лицу своего убийцу в Германии почти ничтожна. После стольких-то проверок и люстраций. Совершенно иное дело — встречи с удравшей за океан нацистской сволочью.

— Да, мы много с Уки Гонья говорили на эту тему. Он показывал мне. Он кончает новую работу по рассекреченным пероновским архивам.

— Ну и спросите Уки Гонья, что он знает об охотниках до финтифлюшек, до выкупов. О собирателях тех вымененных картин. Где эти богатства оседали. Это же где-то зарегистрировано. Порядок любили и немцы и Перон. В затушеванном и в зашифрованном виде где-нибудь их отчетность хранится. Так найдите. Попросите отчима в загадочки поиграть. Лучше него следователя не найдете. Времени у него вагон. Он пенсионер. И со скуки одуревает, полагаю.

А если вернуться к Дрездену, по-моему, любопытно, что коллекция «Зеленые своды» до сих пор не приведена в порядок и не выставлена. Этим и разжигаются страсти необузданных безум цев. И еще я думаю, что советские спецслужбы… Кагэбэшникам в восемьдесят девятом пришлось выматываться из Дрездена о-очень резвым темпом… В ночь на пятое декабря восемьдесят девятого года дрезденское отделение «всесоюзной шпионницы» жгло накопленные десятилетиями архивы. Сексотов и стукачей, работавших в Дрездене, потерявших, в частности, работу, может упорно преследовать мысль, что вещички где-нибудь запрятаны и что где-то какие-то бумаги обретаются. Вдруг картины, думают они, так и лежат в затопленных или уже просохших за шестьдесят лет штольнях! В фонде деда или еще неведомо где у Зимана, могут думать они, до сих пор упрятаны документы и карты. Немецких-то архивов нет. Все архивы погибли или уничтожены. Вот они и цепляются к вам. Следопыты недорезанные!

— Я, кстати, вспомнил, как называлась та игра, которую мы видели в Незе. Думал, «Зорька». Нет, она называлась «Зарница».

— Это по-английски outpost.

— По-итальянски caccia al tesoro. Охота за сокровищами. Но «Зарница» романтичнее. Внезапно блещущий яркий свет в ночи. Зырк ночной молнии.

— Молнии. Хорошо. Так я говорю. В доступе на сегодня очень мало документов по захоронкам. Черным искателям неоткуда брать информацию. Мне тут недавно на лекции прислали записку: «Представляю себе, какие чувства вами владеют, при вашем прошлом, когда вы беретесь за архивы гестапо!» Я ответил: какие архивы гестапо, мой друг! Все архивы гестапо немцы жгли, когда подходили союзники. Уцелевших заключенных заставляли ногтями выскребать из крематорских печей человеческий жир, налипший слоем чуть ли не в пятьдесят сантиметров, с фрагментами костей и волос, заставляли чистить печи. Чтоб в печах бумагу жечь, документы жечь.

— Кроме части клинического архива Менгеле. Про его эксперименты на близнецах. Тот архив я видел.

— Ну конечно. Я же не утверждаю, что сто процентов. Но крупные архивы не сохранились… В общем, Зиман, я уверен, они вас в дело зовут.

— Трудно поверить.

— Нет, не трудно. Вас прижали, заломили сто двадцать тысяч. Знают, что у вас их нет. Знают — я сто двадцать тысяч долларов не дам. Они вас теперь будут изводить. Поподсовывают вам бумажки, головы отсеченные. Ну и потянут в свое дело. Не вы покупатель! Они покупатели! Знаете, что они хотят купить, Виктор? Вас. Чтобы вы с ними рылись в ямах. С ними надо уметь говорить. Жаль, уезжаю… Но по приезде я сам ими займусь. Отребье, ну! Давайте их визитные карточки. Когда, кстати, встреча с ними у вас?

— В четверг утром. Но я хочу перенести встречу на пятницу. Прилетит адвокатесса из Франции, вроде профессионалка.

— А почему не наши обычные Мариони и Гольдберг?

— Так вышло.

— Странные вы вещи говорите. «Вышло». Почему вышло? Расскажите…. Погодите! В четверг утром? Зиман!!! Это же прямо сейчас!

— Что? Как — сейчас?! Слушайте, Бэр, я с ума схожу. Я решил перенести встречу на пятницу, и веду себя так, будто уже перенес.

— А на самом деле не перенес? И болгары вас на выставке дожидаются? Зиман, вы с ума сошли. Что вы тут сидите, Зиман, как квашня?

— Я не выспался… Да, конечно, мое место сейчас там, за агентским столом.

— Подумаешь, одну ночь он не выспался! Я мог вообще не ложиться в ваши года. И в свои тоже еще могу, как видите.

Ранние входящие в холл люди — корреспонденты, обвешанные осветительными приборами, — видя лысину и пузо Бэра (а он здорово привлекает внимание своими шортами до колена и микромайкой), на него кидаются. И вот уже слышится просторный голос Бэра, мощный его рык. Это Бэр рассыпает летучие отзывы.

— Запугивают за Ватрухина!

Машет фотописьмом ужасным, карандаш в другой руке, мелькание, повышает котировку Ватрухина до невообразимости.

— Вчера было по главному каналу!

— Аукцион!

Самозабвенно рассказывает про кагэбэшные нравы и убийства.

— Зонтиком ткнули болгарского диссидента Маркова. Ивану Кивелиди обмазали нейротоксичным ядом телефон. Эти розыгрыши — их блядский стиль. Мы должны идти с Зиманом, нас ждут на ярмарке.

— Бэр, ну не в таком же наряде вам туда.

— А? Да, подняться в номер. Мои вещи там? Ваши тоже? Пусть останутся. Я ведь вряд ли в гостиницу вернусь. Разве что на субботу. Поэтому номер — ваш. Ладно, пойду, расфуфырюсь по-пингвиньи, а потом подожду вас внизу. По пятнадцать минут каждому на одевание. Нет, а эту бумажку расчудесную они сфабриковали, чтобы устрашить. Ну ничего, увидите, они задергаются, сволочи. Я всю-всю информацию выну из Павлогородского! Они у меня запляшут на той неделе. Молодой человек, вы кто, фотограф? Вы мне портретик-то отдайте. Да, да, бумажонку ту вон с головой с отрезанной. Пересняли и отдайте. Ну ведь гниды какие!

— Зиман, я вот тут всем про Ватрухина да про запугивание, аукцион, а на самом деле, между нами, штука-то, наверно, не в этом.

— В чем же? Вы что, Бэр, имеете другое объяснение?

— Между нами, полагаю, это моджахеды подстроили против меня! Это за карикатуры меня удумали припереть!

Вика сам с собой: как это он сказал «припереть»? Nail down? Интересно. Тут и гвоздь как орудие пытки, и ноготь. И подноготная… Что происходит с Мирей? Где она? Упаси господь, у них в руках? А в чьих руках?

Бэр прощается с настырным журналистом.

— Вы пришлите интервью, когда будет опубликовано. Вы откуда? Я имею в виду, из какого издания? Италия?

Так. Бэр уже от всех отделался и бежит в лифт. Постойте, чемодан.

— Бэр! Минуточку! Мне дали ваш билет, рейс в пять двадцать пять. Так что вы берите с собой на выставку чемодан. Оттуда поедете к четырем в аэропорт.

— Ясно. Времени в обрез, собираемся.

Вика прочитал билеты — все в порядке. Позвонил и в магазин — для Бэра теплое обмундирование. Плюхнулся в фойе. Что, прав Бэр? За карикатуры? Или все-таки запугивают за Ватрухина? Или, может, справедлива третья догадка — что Хомнюк чудит, что это Хомнюк на Оболенского губы раскатал? Или Хомнюку все-таки нет никакой причины так уж оголтело и неукротимо на нас давить?

Пока Вика ждет, снова подходят интересующиеся Ватрухиным. Тычут пальцем во вчерашнее интервью. Тусклый снимок Ватрухина на первой полосе. Остекленелая физия Виктора, с ушами еще раскидистее, чем в жизни.

— Уши пришлось кропировать, зуб дам! Уши вытарчивали за пределы кадра, — буркает Вика.

Со всеми подходящими кланяться, разговаривать, архивировать в папку их предложения.

Бэр сошел перерожденный. Будто даже исчез живот! Эффект рубашки, скроенной по мерке в маленькой миланской мастерской на виале Бьянка Мария, с вышитыми инициалами и ручной обметкой петель.

Подскочил корреспондент. Бэр сказал, что его пугают страшными способами за Ватрухина, снова показал факс. Заклацали затворы объективов.

— На фото наша секретарша, — надрывался Бэр. — У них фантазия гадючья — настроение портить! Но мы не испугались! Мы сами доберемся до них!

Как пить дать, уже повысил аукционные ставки Ватрухина вдвое. Бэр самозабвенно рассказывает про гэбэшные убийства. Бликают фотокамеры. Виктор аж кожей чувствует, как густеет слух, растет сплетня, тема для разговоров.

— Голову прозакладываю…

— Свою или Мирей Робье?

— Что во всех коридорах между стендами через час взбурлит ажиотаж вокруг ватрухинского фонда. Зиман, там я мыло поставил на низ душа, а шампунь на полку. Потому что они одинаковые, но я их различил. Чтоб ускорить вас.

Смешно. Бэр — и вдруг проявил заботу! Ха, это чтоб ускорить. С шампунями, да, сложно понимать, который какой. Помню, в «Космосе» в восьмидесятом я их впервые увидел, эти монодозы. С финскими надписями. Невозможно было разобраться, что для какой части тела. Тогда разом завезли множество финских товаров. Соки, салями-нарезку. Финны снабжали Олимпиаду, потому что, как все говорили, Финляндия подыгрывала СССР в политическом плане и выдавала обратно в Советский Союз беглецов. Тех, кто удирал к ним через границу.

Ну а впоследствии Виктор в гостиницах чего не навидался. Растиралки на мусте, каритэ для пяток, интимное мытье с шелухой шиповника. Интересно, что с надписями на пузырьках всегда не слава богу, даже когда они и не по-фински. Становясь старше, человек все дороже гостиницы заказывает. А чем роскошней монодозы — тем мельче на них текстовые надписи. Клиенты же чем старше, тем дальнозорче. А душ никто не принимает в очках… Вика, впрочем, близорук. Мелкое легко читает вблизи.

Пока Виктор обливался кипятком и холодной водой в надежде воскреснуть, пока глотал поднесенный Курцем антифлю и заматывался шарфом, Бэр внизу, по его словам, перепривечал сотню человек. Все хотели знать о Ватрухине.

Подходили, и подходили, и подходили.

— Надо задирать планку выше, выше, выше, — шипел Бэр. — Зиман! Аукцион, чувствует мое сердце, будет звонкий.

— А давайте я сейчас упаду и умру. Я уже на грани. Скажете, что меня загазовал Ватрухин по заданию спецслужб потными носками. Стоимость контракта, окропленного моей кровью, дополнительно вырастет процентов на тридцать.

— Не нойте, Зиман. Эти два вот дня, они ведь наши за весь год золотые! Или даже за несколько лет. Подтянитесь. Идите жать. Тут были только те, кто с налету в холле узнал новость. А тем временем слух, в сто раз усиливаясь, летит и охватывает собой всю ярмарку. Агентству серьезно угрожают! Курц-то видел картинку! Он, вы думаете, молчит? Он с квадратными глазами уже целую толпу у себя собрал. Что же это Бэр и Зиман продают? Мы у всех на устах. Продают Ватрухина, Ватрухина, Ватрухина! Работают и ваши вчерашние интервью во всех газетах. Лежат во всех стендах. Передача прошла в прайм-тайм на серьезном немецком канале, ретранслируется сегодня в первой половине дня. Уверен, что ее направят на главные мониторы на выставке. Там у вашего стола, о заклад побьюсь, кучкуются клиенты. Ажиотаж. Ваше дело — держаться. Наберите носовых платков. Вот вам от меня пачка, лежала в чемодане, молодец Мирей. Ну а главная баталия вечером на парти у «Бертельсмана». Там вам в помощь подоспеет, как вы знаете, Роберт. Принесет вам новых носовых платков. Я ему скажу. Успевайте поворачиваться, принимайте заявки и никому ничего не отвечайте. Контрактную часть будем всю на Роберта валить.

Вот Бэр с Виктором на выставке. Преодолеть секьюрити… Как же, преодолеешь! Бэра тормознули и почти весь чемодан перерыли, вдоль и поперек.

Вверх по эскалатору в итальянский холл. Хрустят подошвы новеньких ручной работы лайковых туфель. Шуршат шантунги, кашемиры и пашмины, шелковые бархаты и тафта. Проплывают скрупулезной работы жакеты-скульптуры. Ало-белый, сияющий сводный стенд мондадориевских издательств, каждое стенкой отмежевано, поверх стен плечи-головы торчат, как в китайском сортире: разделяй и властвуй. На обратной оконечности коридора — надменный, цвета сахарной бумаги, синеватый с проседью стенд «Риццоли — Бомпиани — Коррьере — Марсилио». Все в нем слито и сплочено, разобщенность не видна. Хотя, если вдуматься: какой концерн без разобщенности бывает?

Кланяясь, Бэр и Вика отбиваются от раздавателей гаджетов. Динамики перекрывают гул толп. «Поглазейте, что происходит на Синем Диване!» В этом году Нобелевская еще до ярмарки была присуждена Пинтеру. Жаль, пропал театральный эффект. А в предыдущие ярмарки издатели переминались около Синего Дивана, нервно потея, со своими флагманскими авторами, вымаливая у телевизора решение жюри.

Наконец шестой холл. Эскалатор на третий этаж, в агентский центр. Бэр и Виктор пробегают на сервис-стойку здороваться и за ключом от шкафчика. Тут им выкладывают плотный пакет на имя Виктора и говорят:

— За вашим столом уже с девяти кипит работа.

— Какая работа? Кто мог быть?

— А масса народу, что-то подписывали!

— Да вы шутите, мы же пришли вот сейчас, ключей еще не брали, кто же это мог быть-то?

— А мы думали, ваши новые сотрудники! Двое вроде от агентства, а вокруг копошились другие люди, толпа. Кинохроника. Снимали. Интервью давал там кто-то. Оживленная толпа бурлила за столом.

— Ну, вероятно, Роберт и Сэм Клопов, у них спросим, — бросает Виктор Бэру.

— Вы, Зиман, видно, что простужены. Роберт с Сэмом Клоповым сегодня утром на иерусалимском первом завтраке и плюс на презентации по Библии, показывают плоды двухгодовых трудов. Один вещает, другой прокручивает пауэр-пойнт. За столом они быть не могут. Кстати, до них дозвониться. Когда освободятся, посадим их вместо себя, пока мы с вами по выставке будем ходить!

Стол с их номером J8 пуст. Обок стола на высокой колонке-шкафчике красуется логотип «Омнибуса». Других признаков жизни нет. Только бесплатный каталог жирнющий, впоперек себя, дрыхнет в центре сиротливой столешницы. Два или три рекламных буклета, кем-то брошенных. Лакированное несъедобное яблоко — сувенир от устроителей. Со станины болтается разъем для подключения девайса…

— В который нечего подключать…

— Нечего. Я все, что мог, разбил-расколотил.

— И, поглядите, какой-то конверт!

— Да. Опять подбросили, — еле шевелит губами Виктор. — Сразу два конверта они подбросили сейчас.

В руке зажат пакет со стойки сервиса. Виктор успел надорвать — углы какой-то рукописи убористо от руки. А теперь еще этот кудревато надписанный конверт.

— Только подбрасываньем и заняты. Одну рукопись они вам сунули в аэропорту…

— Не одну, а две…

— Ну, из одних рук. Условно считаем — одну. Вторую давеча дали на ресепшне во «Франкфуртере»…

— Не рукопись, один лист, но зато посланный мертвецом.

— Третью штучку направили по факсу.

— А четвертую дали на стойке сейчас.

Пятая нагло пялится на Виктора своим игривым фасадом с завитушками.

Виктор, злобно осклабившись, дерет конверт. Уф, ура, не от руки, а глянцепечатное. Лететь бы бумажонке в помойку, когда бы текст не обворожил Виктора убийственным совершенством:

Меня зовут Валентина. Я литературный секретарь русскоязычного прозаика Сократа Народина. Мне и автору крайне интересно сотрудничество с (незаполненный прочерк), как с профессиональным литературным агенством, знающим механизмы и методы продвижения авторов. Об авторе: Сократ Народин, 25 лет. Образование — высшее техническое и высшее психологическое.

Пишет современную интеллектуальную прозу. Творчество автора наиболее близко к Ф. Достоевский, А. Чехов, А. Камю, Ч. Паланик, С. Довлатов, М. Салтыков-Щедрин.

— Так и поставлены в номинативе?

— Ей-богу, читаю как напечатано.

Публиковался в изданиях «Литературная газета», «Зарубежные задворки», «Флорида», «Молоко», «Вокзал», «Новая реальность» и др.

Туда добавлен еще и синопсис на отдельном листочке:

Роман «Ямочка» повествует о судьбе человека, который в результате судебной ошибки попал в несовершеннолетнем возрасте на восемь лет в тюрьму за изнасилование. После освобождения (период перестройки Горбачева) герой устроился на работу в такси, где случайно из-за взбалмошной пассажирки чуть вновь не угодил в тюрьму за изнасилование. Герой не стал на этот раз испытывать судьбу и убил женщину. В результате этого преступления мой персонаж превратился в серийного убийцу. Судьба героя после ряда убийств была предрешена, но не потому, что его изобличили, а потому, что этого уже хотел Всевышний. Книга насыщена удивительными и правдивыми подробностями жизни серийного убийцы и его размышлениями об ущербности судебной системы, а также о роли Бога в его участи. Без ложной скромности скажу (можно положиться на мой читательский опыт и возраст), что книга должна пользоваться спросом во всех странах.

Этот графоман нанял кого-то, чтобы тот пробрался в агентский зал и раскидал вот эту чухотень по столам. Так действуют белорусские глухонемые в вагонах поездов. Поездными попрошайками, кажется, дирижирует Николай — хахаль Любин. С большинства столов тот же самый конверт уже полетел в корзину, никто и не вскрывал его.

— Ну, переведем дух, Бэр! Это послание не имеет отношения ни к дьявольскому плану, ни вообще к нам.

— Где же наши клоны, принимавшие за столом делегации и корреспондентов?

— Солдатушки, бравы ребятушки, где же ваши клоны, — разрезвился Виктор, хотя проснуться все еще не удалось до конца.

— Вы не видели, что у нас тут происходило с утра? — заметив взгляд норвегов с правого стола, учтиво обращается к ним Бэр.

— Мы немного обратили внимание… Неожиданно многочисленная встреча. С репортерами даже. А потом как сильным ветром унесло всех. Покидая стол, эти ваши посетители летели по агентскому залу бегом, настоящим галопом.

За левым столом восседает дружественная агентша с красными волосами (чтоб ее запоминали) и дымит так, что в красных волосах даже нет необходимости. Все равно ее за дымом не видно. На столе у нее большая ваза бомбон-о-шоколя. Виктор кивает и, не устояв, хватает конфету. Но сразу же отвлекается. В отдалении какая-то груда кинофотоаппаратуры по залу ползет. Типичная атака тевтонов черепахой, снаружи репортеры, а в середине? А, в середине выступает следом за своим брюшком и своей тростью Умберто Эко. За ним выводок аспирантов из Болоньи. Тех самых, к которым ездил с лекцией Виктор, они интересовались Бэром. Надо бы подвести их к Бэру. Ребята как раз хотели взять у него интервью. Следом за Эко секретарь. За секретарем представитель пресс-офиса «Бомпиани», а также персональный эдитор маэстро (взор невольно останавливается на нем. Нет более элегантного джентльмена на ярмарке). Там же главный редактор «Бомпиани», жгучей красоты молодая дама в стиле Луизы Брукс. В общем, долго описывать, но группа — явно не болгары, которых разыскивает Виктор.

Красноогненная соседка, верь не верь, не заметила толпу. Хотя стол ее в десяти дюймах. Но при ее количестве работы… И за завесой дыма… Максимум, что она может себе позволить, это в проход глянуть: что провозят разносчики в тележках между рядами? Йогурты, сэндвичи, брауни, фруктовый сок? Нет времени и это купить — остается брать зеленые пластмассовые яблоки, которые между рядами даром в гигантских стеклянных стаканах повсюду лежат.

Агент, когда он впадает в рабочий раж, всецело отдан разговору. Можно рядом с ним хоть бомбу рвать — нипочем. Ну, максимум вскинет глаза на кавалькаду бомпианиевцев или на проплывание монументальной статуи-скаутши на шатких гнутых каблуках, в извилистом джерси с развевающимся палантином. Соседей допрашивать не стоит.

Может, пойти расспросить этих хостесс в малиновой униформе, которые проверяют бэджи?

— Да, посидели кучей, поподписывали. К ним пришла делегация корейцев человек в шесть. Отовсюду стулья тащили, здоровались, кланялись, руки друг другу трясли, фотографий множество понаделали друг с другом. А потом все вдруг вскочили и понеслись табуном из зала. Как будто за ними черт скакал. И сейчас тут нет ни ваших коллег…

— Да не коллеги они, самозванцы!

— …ну, нет этих, которых мы за коллег считали. И корейцев тех в зале тоже нет.

Бэр и Виктор грузно шлепнулись за стол, как жабы в лужу. Сказывалось изнеможение. Вика вытянул убористую рукопись, раскурочивая конверт. На нем, впрочем, ничего не было написано, кроме его имени.

Ксерокопия чего-то рукописного, по-немецки, с готическими хвостами.

Вошел русский лейтенант и выразил желание поговорить с руководителем музея. Георга провела его в комнату, он сел напротив стола, откинувшись спиной и серой солдатской скаткой к спинке переехавшей из подвала софы. Разговор шел мирно, негромко, но в темпе:

— Я хочу кое-что у вас спросить. Где «Сикстинская мадонна», где собрание?

— Собрание скульптур замуровано здесь в подвале, а где «Мадонна», мне неизвестно.

— Почему неизвестно?

— Потому что мне было поручено только одно хранилище вне музея, и мы между собой не говорили об этих хранилищах.

— Все произведения искусства останутся в Германии, мы хотим лишь удостовериться, что в хранилищах с ними ничего не случится.

— Я бы вам сказала, потому что я ждала вас. — Легкий жест в сторону софы, ответное понимание в глазах русского. — Но я ничего не знаю.

— Кому же известно о тайниках?

— Референту министерства.

— Где он?

— Этого я тоже не знаю. Возможно, в месте эвакуации министерства, в замке Веезенштайн.

— А замок где находится?

— По дороге в Пирну, к югу от Дрездена.

— Где ваше хранилище?

— В замке Крибштайн.

— И это?..

— У Чопау, в центре Западной Саксонии.

— Вы поедете со мной завтра или послезавтра в Веезенштайн. Сейчас я приведу караул, и мы вскроем подвал. Прошу, держите всех наготове. Как у вас с питанием?

— У нас кончился хлеб. И хорошо бы немного чаю, если можно.

— Чай, к сожалению, не выдается.

Лейтенант возвращается, ведя солдат и неся хлеб и консервы для Георги.

Взрывают стену подвала и проникают с Георгой туда.

Осматривают статуи.

Георга, поколебавшись, подходит к директорскому шкафу и дергает запертую дверцу.

Она не говорит, она не намекает, но, тронув шишечку этой запертой дверки, она фактически уже передала лейтенанту все, что знала сама.

Сколько Георгу предупреждали: представитесь русским как руководитель музея, хуже того, покажете, что вам известны какие-то секреты, не говоря уж — места дислокации, и вам, интеллектуалке, пуля в затылок обеспечена! От благодарных русских захватчиков!

Но Георга уже коснулась рукоятки.

— Господин лейтенант…

Один из саперов поддевает дверку, она слетает с петель. Лейтенант обшаривает лучом фонарика ящик за ящиком, играет пальцем по пыльной картотеке. А затем он наклоняется и выдвигает почти с самого дна шкафа поддон, на котором уложен пространный лист с линией Эльбы, горным рельефом, треугольничками, квадратами и мелкими значками…

…Лейтенант Жалусский, прежде чем снова замуровали подвал, попрощался сердечно, поцеловал ей руку.

Ну! Вот те на! До чего стучит в висках и по шее льет пот. Это неизданный роман о мае сорок пятого в Дрездене.

Незачем гадать, кто автор романа. Разумеется, Семен Жалусский. Я ведь только что читал отрывок из него, почерком деда, он в книгу был вложен, в «Семь ночей», и я видел его как раз в субботу. Только, хоть убейте, не могу понять, почему же он сейчас в немецком переводе.

Да, настал тот час. Это именно то, что я искал. Носом землю рыл. Можно догадаться, перевод — для конспирации…

— Бэр! — вопит Виктор, не сдерживаясь. — Что у меня! Что на этот раз отчебучили болгары!

Бэр в центре зала щупал, как куру, кофейную машину, гадая, вытечет ли оттуда что-нибудь вроде кофе или что-нибудь вроде помоев. Наконец решился ткнуть пальцем в слово «Эспрессо». Но от возгласа Вики подскочил и помчался обратно к столу, забыв подставить под краник бумажный стакан.

Теперь они пялятся в текст уже вдвоем. Бэр щурится, напрягается, шевелит губами. Виктор, чем хитроумную готику, предпочитает расшифровывать Бэрову бормотню.

Вскоре лейтенант Жалусский вернулся с несколькими солдатами, один из которых притащил и вытряхнул у ног Георги полную наволочку мясных консервов и буханок хлеба. Вместе с лейтенантом Георга вошла через отверстие в стене, которое успел пробить вахмистр, в подвал. Русский обошел вместе с Георгой помещения передней части здания, где прежде выставлялись подлинники, а ныне валялось битое стекло и налицо были следы затопления.

— Нужно немедленно восстановить эти помещения.

— Это неопубликованная книга вашего деда. Поздравляю. Здравствуйте. Вы из какого издательства? То есть вы новый контакт? Тем более. Да, мы действительно проводим аукцион на Ватрухина. Да, вот набор, презентация, резюме. Ваша карточка эта? Да, вижу, спасибо. Приносите свои предложения. До свидания. Зиман, мы можем продолжать.

Противовоздушная полиция захватила переднюю часть манежа под свой инвентарь. Кирки и лопаты прислонялись к фризам из Парфенона и к фронтонам из Олимпии. Канатные блоки лежали на всех постаментах. Веревки свисали со статуй. Персонал музея не мог ничего поделать. Лишь ежедневно предпринимал безнадежные попытки укутать статуи соломой и тряпками и в очередной раз призвать офицеров и вахмистров к осторожности.

Тысячи выброшенных из упаковок диапозитивов… Начальство требовало спрятать самые ценные из транспортабельных экспонатов, бронзу эпохи Возрождения, в «лучшем и надежнейшем хранилище» в рудных шахтах…

— Вот об этом я вам и говорил вчера вечером, Зиман. Что-то там они перепрятывали от собственных пожарников, а что-то пытались попридержать даже и после советского прихода. Прятали в замаскированные штреки. Я читал: в Рудных горах немало таких мест. Отвалы затоплены. В штреки доступа нет, входы закамуфлированы. Непосвященный никогда не отыщет. Надо перекатывать валуны. Если это бронза и монеты, вещи могут лежать под землей хоть двести лет! Не удивительно, что теперь объявились искатели, которым требуется, как воздух, подсказка. Та самая контурная карта. Видите, сколько тайного выведал ваш дед Жалусский. В этом романе он ссылается на сведения, которые знал детально и, вероятно, в болгарские тетради как раз и записал.

— А эти затопленные…

— Постойте, Зиман, если хотите разобраться, не отвлекайте каждый раз.

…а когда она затронула вопрос о передаче собрания американским офицерам, ее шеф отрезал, что это было бы государственной изменой и что лучше просто взорвать коллекцию. Георга знала, что «лучшее» хранилище находится на дне сырой шахты и там не установлены кондиционеры, а значит, бронзовые изделия там очень быстро покроются неустранимой свинцовой патиной, а кроме того, направленные в ту сторону грузовики окажутся как раз на пути отступающей армии…

— М-м-м, оказывается, для бронзы и монет это было неудачное место. Я ошибся. В любом случае дедушка исключительно мастеровито пишет. Как будто влез в череп героини. Глядите, сколько уморительных штришков.

На вечер вахмистр пригласил ее в свой домик, нажарил картошки и подарил ей одежную щетку, сохранившуюся в вещах его дочери. Он, верный присяге, спасал жену полковника, и та, оправившись от ужаса, еще и попрекала его за чересчур энергичные действия: чтобы уберечь ее от зажигательных снарядов, вахмистр усадил полковницу в пруд с золотыми рыбками, а затем подкрепился ее коньяком. Из-за этого под вопросом оказалось его продвижение по службе. Он был задет.

— Но почему в переводе? Кто и когда сей перевод изготовил? Превосходно звучит по-немецки, я бы сказал, лучше бы и Георге не суметь.

— Господи! Ну конечно, вы правы! Бэр! Я никак не проснусь. Это же и есть от Ребеки. Не сообразил. Да, это настоящий Георгин мемуар. Он и написан по-немецки. Ребека обещала отксерить и оставила. Ужасный почерк, правда, с готическими заковырками, проклятие. Не знаю, как буду разбирать. А пишет о себе в третьем лице, ну да. В соответствии со знакомым психологическим механизмом.

— Как, вы двадцать лет работаете и не умеете читать готику? Ладно, я прощаю, но только сегодня, за невыспанность. Овладейте готикой немедленно. Так и быть, я поперевожу. М-м-м… Интересно. А, вы за документами на Ватрухина? Можно попросить вашу бизнес-карточку? Вот моя. Да, принимаем заявки, ждем. Вы здесь, Зиман? Видите, что делается! Ну давайте, где вы, я перевожу.

Они хотели взорвать весь город, распихали вещи в тысячи тайников, потом взрывать не стали и поудирали. Валялись пустые бутылки, оружие, сброшенные мундиры. Распад, децентрализация, отчаянный страх. Где и что было запрятано, поди теперь все это разбери.

Георга готовится ко входу русских. Чуть не лишилась вахмистрова расположения, принудив его собственноручно вылить содержимое пятидесяти бутылок шнапса, ибо она слыхала, что русские во хмелю плохи. Пару бутылок вина он все-таки у нее выпросил и спрятал в груду сожженных полицейских актов — жаль только, что зола была еще горяча.

Появились земляного цвета униформы. Тревожно, недоверчиво двигались тени перед зданием Академии художеств. Георга и вахмистр уже с трудом выдерживали бесконечное ожидание. Хотелось наконец узнать, каковы на самом деле русские. И если суждено быть убитыми, так поскорей! Они вынесли из лазарета носилки, повязали на руки повязки с красным крестом и уселись на ярком солнышке у ворот под больничным флагом, с твердой решимостью зазвать к себе русских, которые пока что лишь с большой осторожностью проникали в центр города.

Вскоре ввалились несколько украинцев — светловолосые, приветливые — и потребовали пить. Георга вынуждена была первой отхлебывать сельтерскую воду из каждой бутылки. Затем появился настоящий русский медведь, протянул Георге насквозь простреленную черную лапу, а по щекам у него катились слезы. Она его перевязала — наконец-то пригодились знания, полученные на занятиях по противовоздушной обороне! — и он еще какое-то время подпирал спиной стену, выкурил сигарету, поплакал и вновь исчез.

— Дальше, Зиман, любопытные подробности, гляньте.

…во что был превращен музей по приходе русских. Караульные весьма скоро обнаружили устроенные внутри террасы большие винные погреба и, разграбив сладкие вина, уже не выходили из состояния кроткого опьянения. Они охотно делились. Вслед Георге неслось: «Фрау, фрау, бери!», и ученым подносили в восемь утра бокал шампанского. Завтрак накрывался торжественно на двенадцать персон с большим количеством коньяка, сыра и маринованных томатов, причем полотенца с вышитым красным вензелем «погребок ратуши», обычно висевшие в изголовье белых больничных кроватей, служили (аккуратно свернутые) салфетками, а вечером их снова вешали на кровати. Официальное приглашение распространялось на нового сержанта — Василия, который был владельцем варьете или чего-то в этом роде и зычным голосом пел сочиненные им самим песни. За все еще замаскированными от налетов окнами подвала хрюкала свинья, на лестнице топтался валух. Василий подобрал изголодавшуюся овчарку. Непрерывно работал на полную мощность огромный радиоприемник, два солдата валялись поперек кроватей и одновременно играли на гармошках, в два часа под сводами вестибюля поднималась стрельба. Однажды солдаты наткнулись на госпитальную аптечку и принялись пробовать все таблетки и капли. Сплошная дрессировка хищников, вздыхала Георга.

Русские были подозрительны. Думали, она что-то утаила. Она, мол, утаила, унесла крупные статуи из ниш. Нехорошо — если начнут интересоваться каждым египетским рельефом. Так может дойти и до геркуланских и лемносских!

В другой раз двадцать автоматчиков загнали их в туннель трассы теплоснабжения с требованием указать «тайный ход под Эльбой». Когда русские принимались искать то, чего не было в природе, это становилось опасно для жизни, а проводники этой команды, два гражданских поляка и полячка, смотрели злобно. Вдобавок они наткнулись на забытую в трещине стены кобуру от револьвера и потребовали выдать оружие.

А уголовная полиция немцев (до сих пор существующая?) обвиняла ее, наоборот, в выдаче: сержант уголовной полиции и рассказал Георге, что ее обвиняют в разглашении русским данных о хранилище.

— За какую цену? Вероятно, за честь проехаться в автомобиле с лейтенантом Жалусским?

— Проехаться с дедом с моим!

— Да. Проехаться с вашим дедом. Отлично пишет. Факты редкостные, фактура, детали и даже приключения, ну а дальше пошла лирика.

— Вижу. Какой мягкий и интимно-человеческий звук.

Ни о чем не думалось. Мысли, как летние облачка, сами собой проплывали в голове. Тепло и светло, отныне не придется больше спать в подвале, поскольку вахмистр перенес клеенчатую софу из врачебного кабинета наверх, в ее личный кабинет, а вот это серое перед глазами — стена ее музея, и там выгорел только третий этаж, а вот идет караульный, добродушный бородатый украинец, несет ей сардинки в масле и хлеб — слегка заплесневевший, но все же хлеб, — и лейтенант Жалусский обещал, что все ценности останутся в Германии, и подвал снова замуровали, ни одна мелочь из него не пропадет, и она вытащила из чемодана со спасенным имуществом летнее платье, его даже удалось как-то погладить, и коллега из минералогического заботится о ней, и формовщик уже вернулся, и по музеям объявлено, что все могут к ним приходить, — крикнут издали «фрау доктор» (столько-то немецкого караульные уже освоили), и их пропустят. А еще — наступил мир, и те офицеры у комендатуры, с седыми бородками, были такие красивые, словно прямиком из романа Достоевского. И дальше, повторяясь, текли мысли: погода волшебная, и никаких на сегодня дел, только лежать на скамейке и смотреть на деревья и небо.

— Сколько же она будет разводить всю эту лирику. Про красивых с бородками офицеров. Зиман, мне улетать пора. Скажите, что вас интересует в точности.

— Это вы думаете, Бэр, что лирика. А я, представьте, хочу знать, была ли у них любовь. И по-человечески интересно, чтоб лучше понять деда. Но важно и для общей ситуации. Я думаю, именно за связь с немкой деда удалили из бригады, занимавшейся откапыванием, и вычеркнули из реляций, наградных списков.

— Ну, она, конечно, могла симпатизировать вашему дедушке…

Я же видел фото. Он был хорош, прямо как в кино.

— Но она его лет на десять лет старше.

— Думаю, любовь или симпатия. Учтите и еще фактор. Советские солдаты в Саксонии не зверствовали, как, не хочу даже сравнивать, в Восточной Пруссии. Иногда мелко шкодничали. А это другое. Поэтому дрезденцы относились к ним, можно сказать, вообще нормально. Гораздо лучше, чем к англо-американцам. Вдобавок англо-американцы их бомбили, а русские не бомбили. Это просто и тупо, но многое объясняет.

Отъевшись и успокоившись, ученые разъехались свидетельствовать мелкие хранилища. Существовало множество рассеянных по всей Саксонии хранилищ с основной частью коллекций. Хранилища Музея искусств уже захватила русская трофейная команда и, судя по всему, жаждала завладеть их содержимым. Однако научные коллекции ее не интересовали, и эти хранилища были предоставлены самим себе. Требовалось как можно скорее разыскать их и обеспечить их безопасность.

Но Саксония сделалась вдруг такой большой! Поначалу поезда ходили редко, и сообщение то и дело прерывалось из-за взрывавшихся мостов. Тем редким храбрецам, кому удавалось после длившегося несколько дней путешествия добраться в Дрезден из Берлина, дивились, как в старину — вернувшемуся из Китая Марко Поло.

И вот кабинетные ученые дрезденских музеев потянулись за город, прихватывая с собой буханку хлеба, бутылку вина и одеяло, чтобы пешком, за несколько дней перехода добраться до своих хранилищ, ночуя в руинах и развалинах с самыми странными людьми, а иной раз — у друзей или у благожелательных хозяев. Сколько трудностей, сколько несчастий! По всей стране в разные стороны брели отчаявшиеся, уставшие беженцы со своими повозками. Напрямик через поля русские гнали на восток в качестве военной добычи бесчисленные стада. Повсюду осколки войны, разбитые танки, пушки, необозримые массы напрасно растраченного металла, завалы на улицах, завалы даже в лесах. Но ясное раннее лето облегчало эти странствия, и во всех деревнях путников принимали словно чудотворцев, ведь люди не имели представления даже о том, что творилось в ближайшей деревне, в часе пути…

— Важные сведения. Вот эти мелкие рассеянные хранилища и по сей день не дают алчным людям покоя. Этим-то болгары и интересуются, поди.

Лейтенант Жалусский тоже старался спасти, что мог, записывал. Со слезами на глазах вернулся он из поездки в то «лучшее хранилище» в Рудных горах: двух Ван Дейков украли, на других картинах образовался слой плесени толщиной в несколько сантиметров. Еще два дня, и «Вирсавия» Рубенса погибла бы.

— Ну вот он, острый разговор о разграблении музеев, коллекций, фондов.

— Не хотелось бы узнать, что и мой дед в этом безобразии участвовал. Ну читайте, Бэр. Предпочитаю правду знать в лицо, знать в лицо.

Из другого хранилища извлекли остальные ящики исторического музея. Там находились костюмы и старинное оружие. Распорядительница собрания Е. фон Вилдорф исчерпала все аргументы, пытаясь сохранить эти ящики: по приказу сдавалось лишь оружие, изготовленное после 1850 года, а это было парадное оружие XVII–XVIII веков. Но русским оказалось достаточно того, что это «оружие». Уцелели лишь коляски в каретном зале Иоганнеума, шатер и несколько знамен.

Затем Жалусский вместе с группой солдат наведался в подвал нумизматического кабинета, где хранилась вся коллекция, одна из крупнейших в Германии. Что они увидели — он рассказал Георге, подавленный, отчаявшийся. К моменту их прихода все планшеты были сброшены в кучу. Инвентарные записки, подкладывавшиеся под каждую монету, летали повсюду. Из мусора удалось извлечь несколько монет. Собрание, выходит, попросту ссыпали в ящики. Таким образом отчасти уничтожили его ценность, лишив каталога. Картотеку рассыпали, реквизировали, но вернули по требованию Георги, швырнули — подбирай заново! Вырвали только одну Афродиту. Картины, изображавшие женщин с большими грудями, русские всегда уносили в казармы не спрашивая.

В Музее скульптур и в Гравюрном музее результат был ошеломляющий: ни единой скульптуры. Четыре одинокие книги, относящиеся к собранию скульптур. Один оригинальный рисунок Дюрера валялся забытый в углу. Уцелела лишь малая доля картин, которые еще перед Рождеством висели в замке. От Кабинета гравюр осталось больше пустых папок, чем иллюстраций, и те по большей части были оторваны от сопроводительных документов. Из фонда старых мастеров, романтиков и французских импрессионистов — ни листка.

— Бэр, об этих вот хранилищах. В тех горах, похоже, немцы добывали уран! Шахты охранялись гестаповцами, их сменили люди из НКВД…

— А! Да, понятно, госпредприятие «Висмут»… Потому-то и камуфлировали и секретили эти шахты! У вас есть документированные сведения?

— Нет, единственное основание — разговор с нашим скаутом, Ребекой Ренке.

— Все это подлежит проверке, Зиман. Ясно, что какие-то секреты обнаружатся. Вот мы их и опубликуем. Но для комментирования потребуются специалисты. Найдите, свяжитесь. И выезд на место действия. Прямо по вашей карте. У вас есть карта?

— Есть, конечно. И отпечаток, и негатив.

— Прекрасно. Вот после выставки сразу езжайте туда, связывайтесь с краеведами, горняками, специалистами. Кто знает, мелкие тайники…

— Да. И кто знает, кто там в данный момент орудует. Может быть, предприимчивые охотники за кладами.

— Погодите… вот о мелких хранилищах! Будто Георга нас слышит!

Уцелело, однако, больше хранилищ, чем кто-либо смел надеяться. Случалось, что кто-то из русских перемещенных лиц или неустрашимые местные жители забирали вещи, чтобы присвоить или сохранить их. Некоторые пропавшие вещи вдруг обнаруживались в самых неожиданных местах. Бывало, что сложенные в какую-нибудь пристройку или хозяйственное помещение ящики так и лежали там незамеченные и нетронутые. Но конечно, порой путник натыкался на убийственный разор. В одном месте усадьба вместе с размещенным в ней музейным имуществом была сожжена польскими мародерами. В другом месте огромная мансарда была по колено завалена поврежденным и погубленным этнографическим материалом, книгами и деревянными изделиями из Музея ремесел, а дети катались по деревенскому пруду в гребных лодках Южных морей. И еще где-нибудь перед опечаленным посетителем представала безнадежная свалка старых актов из городских архивов, роскошных переплетов земельной библиотеки, птичьих чучел и минералов. Зачастую грабителей интересовали только сами ящики, в которых хранились ценности. Экспонаты выбрасывали без разбора в одну кучу, а крепкую тару воровали. Экспонаты научных собраний в целом не вызывали ярости и страсти к уничтожению… Но хранившиеся вместе с ними части фарфоровой коллекции или майолики из Музея ремесел повсюду оказались либо полностью разграблены, либо разбиты в пыль.

То и дело вновь появлялись русские отряды, особенно в замке Веезенштайн, и забирали несколько — а то и много — картин по требованию той или иной комендатуры. Никаких правовых средств против этого не существовало. Иногда удавалось их умиротворить, иногда отправить разочарованными, но чаще всего они отнимали прямо у хранителей из рук заботливо подготовленные для возвращения в музей сокровища. От производившейся трофейной командой выемки хранилищ художественного собрания и Георга и Жалусский, оба, были полностью — без единого сказанного об этом вслух слова — отстранены.

Виктор выдохнул и закрыл глаза. Именно эти слова ему были необходимы. Дед не вмешан в грабительство. Он был отстранен трофейной бригадой от выемки. Это необходимое для внука свидетельство.

Георга, спасибо, что ты оставила эти записки.

Значит, именно Георга выдала деду заветную карту. Притом что Георга вообще-то ничего и никому выдавать не имела права. Она в начале заметок пишет, что приезжали из министерства и брали у нее подписку и присягу: передать произведения американцам будет приравнено к предательству рейха. О Советской армии, ясное дело, вообще не упоминалось, до того это казалось несусветным. Значит, Георга поверила лейтенанту. Но не вообще русским, а именно Жалусскому. Поверила его обещаниям приложить все силы, чтобы произведения сохранились, спаслись и остались в Германии.

Он и приложил. Увы, сил его мало на что хватило. Отчасти из-за своей благородной позиции, отчасти из-за неуместной честности, отчасти из-за дружеской (или?..) связи с той же Георгой сам лейтенант Жалусский был, как она свидетельствует, отстранен.

— Ну, вот вам, Виктор, и объяснение, почему Жалусский был отстранен от работы. Даже не столь важно, что еврей. Важно — свидетельствуют немцы, но не гэдээровцы верноподданные, а такие, как Георга, нейтральные и впоследствии выжатые с этой работы и из этой страны, — он был против запихивания предметов искусства в чемоданы и баулы, против, короче, разбазаривания.

— Да. Кстати, и на одной из страниц, переданных мне вчера в виде копии, дед возмущается: «М. Ф. Володин, член бригады реставраторов, показал мне удостоверение, выданное ему штабом Первого Украинского фронта 10 июня 1945, по которому он имеет право изымать коллекции и одиночные художественные произведения с целью передачи их в государственный фонд. Такие удостоверения есть и у остальных членов бригады. Силы небесные, защитите искусство Дрездена!» Вот как он был возмущен. И тем не менее позднее, когда писал свою книгу, он в нее допустил некоторую неправду. Вернее, полуправду. Оставил одно геройство, с человечной интонацией, иногда с юмором. Сходным образом устроен и плетнёвский «самый правдивый и честный» сталинградский роман.

— Честный значило в те времена — без прямого вранья. Пусть с миллионом недоговорок. По тогдашним меркам это уже было верхом честности.

— Да. А наша честность, моя честность, Бэр, на новом витке истории как раз в том, чтобы тонкости пронюансировать. Раскрыть недоговорки. Не клеймить черное и не возвеличивать белое, а оттенки переходящих тонов выявлять.

Лейтенант, художник, был все так же вежлив, и за его молчаливой, как бы окутанной глубокой меланхолией манерой ученые угадывали сочувственное понимание их тревог о музее… После того ущерба, который, как они убедились, причинили солдаты, беженцы и местные власти не взятым под контроль трофейной команды хранилищам (в основном собраниям научных экспонатов и фарфора), оставалось только приветствовать оперативность русской группы спасателей.

О себе лейтенант заговорил лишь однажды. Прислонился к стене дома рядом с Георгой, смотрел куда-то в сумеречную даль. Его родителей в Киеве убили немцы, квартира разграблена. Едва слышное «К чему это все?», молчаливый поклон, и он сел в автомобиль. […]

Появились другие и стали таскать книги, скульптурки, мелкую пластику. У самой Георги испортились отношения и с советскими, и с новыми германскими властями. Она отказалась поставить в экспозицию пропагандистские в советском стиле скульптуры и картины типа «Рабочего и колхозницы».

— А мы считаем, что социалистическое искусство отлично будет смотреться рядом с вашими статуями, — провозгласил кто-то из гостей и с явной иронией поднял бокал «за здоровье аполитичной женщины».

— Бэр! Я его просто вижу, во всех подробностях, этот сборный том из болгарских тетрадей, повестей деда и повести Георги.

— Копирайт на Георгу?

— Ребека. Именно Ребека нашла и предоставила нам этот документ.

— Боюсь, как бы из вас и Георгу не захотели вытрясти. У нее географические названия, детальные сведения, на чей-то нехороший аппетит. Удачно еще, что текст Георги угодил в руки к нам, а не к преследователям. Где они, кстати? Мы сидим, а болгар-то нет и нет. Как кретины сидим. Не болгары, видимо, преследуют-то нас. А другие. Кто же эти другие?

Почти обеденное время. Те, кто брал листовки на Ватрухина, теперь, поди, дорабатывают оферты. Бюджет подсчитывают, циферки строчат.

Столы в агентском центре пустеют.

Виктор и думать боится, сколько он пропустил сегодня встреч, сколько отношений испортил.

Подвалил Роберт с конскими зубами, в косоворотке. Этим типчикам из Виллиджа всегда жарко. Хотя и впрямь: покуда дотащил из американского павильона макеты Библии с рисунками детей, каталоги и флайеры, взопрел. Виктор приобнял и поколотил его по мокрой спине.

Тот высвободился, отстранил поглядеть.

— Ты просто красавец без усов, Виктор. Слушай, все с цепи сорвались? На бегу суют оферты на коллекцию Ватрухина… Их тут несколько. Погоди, это не то, тут у меня по Библии, это тоже… а, вот.

У Роберта здесь, выясняется, назначен аппойнтмент с «Ауфбау». Виктор облегченно вздыхает.

— Ну прекрасно, передаю штурвал. Все, что будут приносить на Ватрухина, клади в конверт. Час-полтора мы протаскаемся с Бэром по стендам. Пригляди, это Бэров чемодан. Если увидишь пару, мужчину и женщину, «ЗоЛоТо» из Болгарии, звони мне супер-экстренным порядком на мобильный телефон.

Кстати, вдруг светлая мысль. В том каталоге, что на столике бессмысленно лежит, полезли посмотреть «ЗоЛоТо» в разделе «Болгария». Нет, не значится среди экспозиторов. Ну что, пошли в болгарский объединенный стенд.

Стенд как стенд. Картонные вырезные скульптуры-символы на тросах подвешены и качаются, хотя неизвестно почему: в павильоне безветренно. Витринка со слоганом «Подарки тем, у кого все есть». Под стеклом в витринке красуются: увраж «Болгарские иконы», увраж — колючая проволока, изможденные лица и тайга.

А напротив — российский сводный. Учебники по компьютерам, реклама, беловые товары. «Акелла», «Профиздат», «Бином», «Бизнес», «Форте-пресс», «МакЦентр»… Чего нет, так это книг, которые хотелось бы в руки взять. Где они? Где-то в другом месте?

Вот еще один, правозащитный, независимый. Слайды памятников, надгробия, печь крематория. На столе коньячок, меренги, коробка засахаренных каштанов, соленый арахис. По случаю обеденного часа ни там, ни тут нету никого. Нет даже и стендистов.

Дальше виднеется изысканной красоты грузинский. Очаровательный чешский. Два-три независимых русских карликовых, где сушки, чай, водочка и конфеты, где в основном судачат со знакомыми и изредка — с западными русистами, буде таковые соизволят пожаловать… Что до государственного номенклатурного стенда, там посетителям распродают прямо с полок с охотой, если те просят (хоть это и запрещено правилами Франкфуртской Бухмессе), за евровалюту экземпляры выставочных книг. Добрая половина полок опустела. На диванах под голыми полками развалился VIP-визитер. Готовят телесъемку. Софиты. Гастролер — экранный комментатор шоу и мюзиклов — от нечего делать оглаживает языком губы. Он вальяжный, широкий, в тонком сукне, с бабочкой, и при нем шестерит мелкий, нервный секретарь. Полируя шелковым шарфиком коричневый, как арахис, ноготь, шеф плавным с раскатами голосом:

— …заработав десятилетиями такой имидж, я же не могу его уронить…

Все это вписывает в блокнот забредший в родные березки журналист, корреспондент московской радиостанции, а по совместительству и газеты, а по совместительству и журнала. Улыбнувшись и покивав VIP-личности, обращает внимание на клеврета:

— А ты чем занимаешься? Контактами на месте?

— Я все больше визами, добычей аффидевитов.

Свет поставили наконец. Клеврет шустро выскочил из кадра и вскарабкался на высокий пуф рядом с эскорт-девахой российского стенда. Искоса кидая на нее взоры, массирует свои вельветовые джинсы на коленях, мало на что с ней надеясь, поскольку у ляжек такой феноменальной длины с таким, как он, шибздиком совершенно ничего не может быть общего. Но все же он — повезло — оказался на четверть часа в физической близости. Вот, подсел и трындит. Глядя на ее фигурные чулки, тихо делится, что с VIP-персоной они в советские времена оба трубили референтами в институте. Что этот его друг и нынешний наниматель летает в бизнес-классе, и с ним зашел недавно в ложу бизнес-класса, и там классно, тихая музыка, стюардессы мельтешат — «айн минит»! «айн минит»!

— Я сюда приехал весь на позитиве…

Стендистка с издевательской ухмылкой цедит свою многогранную, на все случаи жизни фразу:

— Да ладно!

А под полками, под жаром софита, интервьюер с эспаньолкой, с заинтересованным лицом, всем корпусом подавшись к VIP-персоне, допытывается про намеченный концерт:

— Но потом концерт, концерт какой намечается? Культурный или коммерческий? И где, в «Крокусе» или в Кремле?

Много всего дивного на свете, но братушек из «ЗоЛоТа» не видать.

Бэр, зубами перехватив из рук трепещущий карандаш, лениво листанул альбом черно-белых снимков из Верхоянска, сделанных голландской фоторепортершей. Промычал, что самое впечатляющее — вмерзший в снега «КамАЗ» с полопавшимися стеклами, матерый, как метеорит. И что недурно было бы, не знаю, съездить по Транссибириане. Очень было бы правильное занятие для Вечного жида, каков я… Но для меня, знаете, холод…

Вика обмер, вспомнил ночной рассказ: теперь Бэр ему не простит, что Виктор был слушателем? Нет, похоже, наоборот. Бэр не сознается и никогда ему, Виктору, не даст припомнить, что он, Бэр, от бессонницы что-то в подобном роде рассказал.

— Вот что, Зиман, здесь торчать у меня нет намерения. Не мучайтесь. Обещаю, увидите, мы их выручим для вас, ваши тетрадочки. Давайте в агентский зал. Посмотрим, что там набралось по Ватрухину. Подхватим мой чемодан. Потом посадите меня на такси. А, Роберт. Ну что? Я прощаюсь с вами, Роберт. Сэм Клопов где? Придет? Ну пускай он тогда и подменит Зимана. Пока тот ходит по аппойнтментам. Не забудьте составить сводку по ватрухинским офертам. Зиман, там сосисочная на переходе. Пожуем сосисок, а? Так о Москве. Я сегодня же свяжусь с Павлогородским. Узнаю, может ли он выведать у кагэбэшников, их ли это работа. Если да, решим вопрос. Как они любят говорить. Решим вопрос. Пусть прекратят запугивание за Ватрухина. Может, денег им надо. Узнаем, как они опять же говорят, цену вопроса.

— Кстати о цене вопроса. Не хотелось бы, чтоб (помня беседу украинок над яичницами, мысленно добавил Виктор) все-таки пугальщиком оказался наш новообретенный Хомнюк.

— Ну и в этом я тоже разберусь… Разузнаю и про Хомнюка. Позвоню, и договоримся, что ему ответить. Давайте зайдем в самообслуживание и возьмем сосиски с претцелями. Давненько я не едал этого мусора. Хотя нет, месяц назад в Мюнхене ел. На Виктуалиенмаркт, белые. Те мюнхенские, которые везут сюда, пока они доезжают до Франкфурта, это уже не то. Их надо есть в то же утро, когда их приготовили. Ну? Как? Берем, конечно, франкфуртские. Будете пиво? — Бэр озирается, не закрывая рот. Он фонтанирует в застольном духе, в своем обычном жанре. — Предпочитаю текляшки. О знаменитых заведениях пора вообще забыть. Чем дольше я живу, тем больше их не могу выносить. В них, кстати, ничего уже прежнего не остается. В «Тортони», в Буэнос-Айресе, у Пласа де Майо, вы давно там не бывали, Зиман? Три отвратительные статуи изображают Борхеса, Гарделя и Альфонсину Сторни. Борхес, навалившийся на палку, это надо видеть. Кажется, на его плечах весь кич и все убожество мира. Гардель… Вольвер…

— Альмодовар.

— Да, Зиман. Вот и я о чем. Кстати, я тут побывал и в «Греко» в Риме — огорчился. Такая же мертвечина, как и мумифицированные «Флор» и «Дё Маго» в Париже. И «Никербокер»…

— Даже в «Липпе» публика уже не та и официанты не те.

— Я в Праге вообще отказался от мысли идти в «У Флеку» и двинул прямиком в «Златого тигра»!

— К тому же «У Флеку» уже давно переименовали в «У Швейка», — парировал Вика. — Там теперь очень маленькие порции бехеровских шкварок, горелый жир, дороговизна.

— В «Златом тигре» лучше. Это пивная Богумила Храбала. Там говорят только по-чешски. С туристами неласковы. А мне только того и надо.

— А вот в «Оскаре» тутошнем, Бэр, что-то происходит не то. В понедельник я заказал у них борщ, они принесли ромбовидную нарезку чего-то багрового на плоской тарелке.

Подбежал мимобежавший Роберт по пути в павильон к французам. Пригнувшись к Виктору, шепнул полураскрытыми губами — а ты смотришь в расписание? Чего не ходишь на встречи-то? Были только что из «Фаррар Страус» и ушли, просидели пятнадцать минут. Ты с ума сошел? Разве так обращаются с «Фаррар»? Косясь на Бэра, Виктор шепчет в ответ, что мигом свяжется с Робертом, когда кончит общаться с Бэром. И что тогда все-все объяснит.

— Еще тебе принесли русское предложение.

Виктор пробегает глазами листок.

Имею предложение перевести Вашими талантом и умением написанные мною книги и издать в Италии, для самого широкого ознакомления. Данные книги написаны мной способом автоматического письма в течение 2003 и 2004 годов. Информация поступала от представителей Высокоразвитой Цивилизации, находящейся в Далеком Космосе, и которые желают обратить внимание всех Людей Земли на необходимость самых широких перемен в общественно-социальном устройстве Планеты Земля. Высылаю Вам для предварительного ознакомления перечень названий книг, которые мне предстоит написать. Рукописи написаны обыкновенной чернильной ручкой, но текст хорошо понятен.

Тем временем Бэр, похоже, начинает испытывать джетлаг и того гляди покатится с табурета. Сокрушенно поцокав на совершенно уничтоженный кетчупом галстук «Маринелла», срывает его, сует в боковую пазуху рядом стоящего чемодана — придется или выбрасывать, или в химчистку отдавать.

— Не беда, — хрюкает Бэр. — Полагаю, мамзель Мирей напаковала достаточно галстуков? Ситуация будет формальная, похороны и встречи на правительственном уровне… Ну, надо думать, она все, что требуется, заложила. Как она, кстати, там, не проявилась ли, обезглавленная?

Вика пожал плечами в ответ. Интересно, что Бэр считает отрезанную голову розыгрышем. А вот что если Виктор возьмет в ответ да и ляпнет: «От глупой ревности одурела и не выходит на связь четвертый день»? Или даже, страх подумать — если Виктор искренне произнесет: «А может, ее и впрямь убили, или как минимум похитили, и вовсе не шутка это и не вымысел, не госпожа Бонасье, госпожа осталась в отрочестве, тут какая-то взрослая дикость, и я не чувствую земли под собой, потому что Мирей действительно улетучилась»?

Боже сохрани: Бэра сейчас и волновать нельзя, и подключать к розыскам тоже невообразимо.

— Вы, пожалуйста, мне купите в России нафтизина пузырьков пять. И еще. В Москве три градуса.

— Вероятно, снег? Там всегда снег? Если не выпал, так выпадет, чую я…

Тут как раз и позвонили из магазина. Посыльный уже на выходе с выставки, подвез теплые штаны и ботинки на толстой подошве — добротные, топорные. И удобную «Монклер», специально разработанную для прогулок на высокогорных лыжах в ветреную погоду.

Бэр отщелкнул чемодан, глянул мельком:

— Похороны официальные. Хорошо, что я успел заказать черный костюм: вон он, вероятно, в мешке «Карачени». Думаю, что по российскому обычаю мне обязательно предложат стать в почетном карауле. Постоять столбом. Вообще-то начинает хотеться спать. Как бы стоя не заснуть. Смену времени вдруг почувствовал.

— Вот и я чего боюсь, — поддакнул Вика. Он и впрямь был уже почти в обмороке. Чуть не сболтнул Бэру, что сейчас, его отправив, рассчитывает поспать час в самолете, вылетев тут же в Милан искать Мирей.

Словами прощания они обмениваются, уже выйдя с территории выставки. Прокручиваются в динозаврьей грудной клетке, инстинктивно защищая ребра. Посыльный там, явно устал ждать. Пакеты переходят из рук в руки, все прощаются. Бэра с докомплектованным чемоданом и уже в «Монклере» Вика пихает в такси, где тот роняет голову на грудь, испуская ровный храп. Сам же Вика, чтобы утрясти мысли в одуревшей голове, решается на пеший бег к гостинице. Купив зонт у пакистанца (свой оставлен на радио в Кельне), уставляет его против ветра, хлещущего в лицо. Зонт тут же схлопывается, приходится пальцем сильно жать. На пальце мигом режется кожа. Пластырь — какие пластыри, все же оставлено в Милане. В квартире. В нехорошей квартире. Там странности какие-то. Ага, четверг, как раз сейчас должна прийти Доминга. Позвоним-ка к себе на квартиру и узнаем, как дела.

Доминга на месте. На ломаном итальянском докладывает, что у Вики в квартире совершенно не тот вид, какому следовало бы быть. Много бумаг скинуто с письменного стола, выхвачены книги со стеллажей, стеклянный шкаф с альбомами раскурочен.

— Не трогайте бумаги и полки. Приеду, гляну, кто там рылся и зачем. И вот что, вообще не надо сегодня убирать. Идите домой. Я за приход, конечно, заплачу. Что еще не так, как всегда бывает?

— Ну, под вешалкой стоит твой чемодан.

— Какой еще мой? Мой чемодан при мне, другие на антресолях. Что вы имеете в виду? Какой там чемодан может стоять?

— Стоит, твой это чемодан, не очень большой.

Доминга настаивает, что уже видела его. Зеленый, запертый на замок. Опять припомнились криминально-психологические практикумы славного Ульриха.

— Доминга, вы что-то путаете. Нет у меня никаких зеленых чемоданов. Замков я не использую. Когда вы прежде видели у меня этот чемодан?

— В субботу видела. Ты его приготовил, поставил под вешалкой. Что, синьор Витторио, чемодан забыл? Как ездишь без чемодана?

— Не забывал я ничего… А! Кажется, понял. Это сумка Мирей. Во внешние карманы там что-нибудь вложено?

— Платки бумажные, зубная щетка.

— А как она выглядит, щетка?

— Оранжевая. Из щетки длинные волосики торчат.

Да, без сомнения, с волосиками — это щетка Мирей. Почему же она не взяла сумку? Разве не в аэропорт (как собиралась) из Викторовой квартиры шла?

Двадцать минут бега против ледяного ветра довели Вику до боли во всех суставах. Однако и привели в чувство. Часа в четыре он наконец на месте и просит Курца заказать ему поздний рейс в Милан.

Теперь наверх — паковаться.

Нет, сначала подсесть к компьютеру в маленьком зальчике недалеко от Курцева логова.

Курц деликатно подошел, подобрал с пола новый зонт, сложил и застегнул. Понятно: при всей снисходительности к постоянному клиенту нельзя же устраивать цыганский табор во «Франкфуртере»…

Никаких новостей на «Мирей Робье» в «Гугле». И откуда бы им быть. Много новостей про «Омнибус». Сенсация ярмарки! Интервью! Интерес! Ватрухин, аукцион!

Позвонил опять Мирей. Абонент недоступен.

Поговорить срочно и с Нати и с Ульрихом. Но толпа голосит и толчется.

Эти звонки можно сделать только из комнаты.

Легко сказать: проскочить незамеченным. Пока брал рюкзак, двигал стул, возвращался за зонтиком, прифагоцитился интервьюер. Ватрухинские вопросы? Нет. На этот раз — о покойном Александре Яковлеве.

Дико хотелось рухнуть, но это интервью Вика просто обязан дать. В память об умершем, а также чтобы подчеркнуть роль «Омнибуса» как главного координационного и экспертного советчика по российским темам. Попросту говоря, во-всякой-бочке-затычки.

— У нас было намечено с Яковлевым многотомное издание, — зачастил Виктор. — Выпуск сорокатомника с публикацией основных документов архива. Вдруг Ельцин под давлением Черномырдина отменил собственное распоряжение. Не подписал указ о создании специального архивного института для этой программы. Но Яковлев все-таки нашел деньги, и серия живет. В настоящий момент наше агентство готовит масштабное предложение по копирайтам сорокатомника.

— Будет ли на похоронах Горбачев?

— Вряд ли. Он в Америке. На завтра у него назначен обед с Бушем.

— Профессор Бэр лично знаком с Горбачевым?

— Да, они много встречались и симпатизируют друг другу. Профессор Бэр участвовал недавно в Турине в пленарном заседании Мирового политического форума на тему «1985–2005. Двадцать лет, которые изменили мир», под председательством Горбачева…

Виктор припомнил слова Бэра:

— Мы вполне пообщались, и в кулуарах и после, вечером… Должен сказать, интерес этот господин представляет собой весьма относительный. Вот с кем я говорил с огромным удовольствием — это, конечно, с Эриком Хобсбаумом. А в остальное время был угнетен лицезрением экспонатов из музея восковых фигур Тюссо: Горбачева, Ярузельского, Коля и Андреотти. Они действительно переменили мир. Но сейчас, когда все определяют Вольфовиц в США, Браун в Великобритании, Шрёдер в Германии, — кому памятна эта сделанная ими перелицовка мира?

С интервьюером удалось покончить и заскочить в лифт до появления следующего.

Наконец могу позвонить.

— Наталия, как ты там, Наталия? К сожалению, не вышло вчера вернуться. Но сейчас срочным образом мчусь. Надо начинать поиски. Ее вещи стоят у меня в квартире…

— Так это Мирей принадлежит чемодан зеленый? Я решила, что твой.

— Мой я увез с собой. Как нетрудно догадаться. Извини, я просто нервничаю. На связь Мирей так и не вышла. В Париже не появилась. Сегодня идет пятый день. А у тебя что слышно?

— Да я тоже нервничаю. Люба постоянно что-то странное рассказывает про Марко, про здоровье. А на мой материнский глаз, у него проблем нет. В то же время послушать Любу, температурит, кашляет, чихает. В общем, думаю услать их вдвоем в горы подальше от гриппа. И вообще. Пользуюсь моментом, Люба вроде соглашается с ним побыть.

До отправки на рейс, то есть до выезда из гостиницы, остается примерно два часа. Виктор как сноп ухает с полного роста в обморок.

Век ли он в этом сне провел, в забытьи, или час? Кто-то барабанит в дверь. Это к Виктору в номер ломится бой от господина Курца.

Срочнейшее письмо на факс отеля. Виктор подскочил — землетрясение?

Увы. Оно.

Пялится и перечитывает на бумаге нечто дичайшее, то без очков, то в очках.

URGENT: Viktor soobchi shvydko na moj mail parol tvoego komputera i kak otkryt fajly s kartami s mestom zackhrona koshtovnih rechej iz Drezdena. Ne terjaj vremja mne ochen plokho. Mirei. JA V OPASTNOSTI dlja zhizni esli otkazheschsja soobschit.

И подпись рукой Мирей — под чем? Подписала этот бред? Но она же не понимает написанного!

Кто это писал? О чем все? Снится или это все наяву?

Показать Наталии? Ульриху?

Наталии — нет. Она не знает русского. Значит, не Наталии. Показать надо Ульриху. Перед Ульрихом не так совестно. Хотя все-таки совестно.

Ну, теперь все становится на свои места. Да, похитили, да. Я еще за обедом неотвязно… Похитили.

И именно чтобы заставить Виктора выдать какие-то несуществующие карты.

Нет, это все-таки бывает только в кино. Поищем нормальные объяснения.

А вдруг это Бэр Виктору устроил розыгрыш? Проверяет на юмор? За то, что Виктор завалил два десятка аппойнтментов, Бэр решил его проучить порядочно, а потом из агентства выгнать поганой метлой?

Ульрих ответил сразу, как будто сидел у аппарата. С места в карьер излагает нудным голосом то, что Вике известно. Проверка квартиры в Париже результатов не дала. Ортанс вылетает завтра утром во Франкфурт и позвонит Виктору. С болгарами встречаетесь завтра же, в пятницу, ты договорился?

— Ой, нет, у меня сорвалась сегодня с ними встреча.

— Ну, ты растяпа, Виктор! Быстро найди этих болгар и подтверди на завтра аппойнтмент. Она же едет специально. Сын Жильбера нашел общий язык с операторами «Оранжа». Телефон Мирей отключен, но два раза оживал и два раза подавал сигналы из итальянской сети. Один раз на твой домашний, другой раз на твой сотовый. И однажды отправлял сообщение, тоже тебе.

— А ты обдумывал, Ульрих, интерпретации и варианты?

— Ну да. Может быть так, что телефон в одном месте, а Мирей в другом. Мы с Мишелем Баланшем через внука его, диспетчера, получили возможность проверить списки пассажиров с воскресенья по вчера. Людовик простучал по компьютеру миланские рейсы. Мирей Робье была зачекинена в воскресенье в 17.10 из Линате на Париж-Орли. На рейс она не явилась. Но имела возможность, по логике, купить другой билет и лететь не через Милан. Могла двигаться другим способом, ну, не знаю, машиной или поездом.

— Понятно, Ульрих. Могла пешком. А самое экономичное объяснение — осталась в Италии. Что ты на это, интересно, ответишь?

— Что я отвечу? Думаешь — легко искать гипотезу? Я целый день добивался этой проверки списков! Знал бы ты, каких усилий все требует. Из-за прайвеси и антитерроризма в наше время информацию получить — как выиграть в лотерею. Скажи спасибо, что у Мишеля есть этот Людовик, хороший мальчик, на диспетчерской службе.

Виктор перебивает и пересказывает слова Доминги. В квартире в Милане сумка Мирей стоит где стояла, не унесена.

— А воры же все вскрывали? Сумку тоже? Открыли ее, разрезали?

— Вот именно что нет. Не сбили даже и замок. Но погоди. Дальше в лес, Ульрих, и дров значительно, значительно больше.

И Ульрих получает отчет о трех новых загадочных сигналах. Факс с картинкой-страшилкой. Звонок Мирей, просит какого-то ответа, на что — неведомо. Текстовой факс на кретинском языке, «я в опасности». Похоже, с подлинной подписью.

— Пришли мне оба листика, особенно второй, текстовой.

— Хорошо. Но лучше я прямо продиктую по телефону. Пишешь? Это все вдобавок на корявой латинице. Ну ведь правда бред? Подпись подлинная. Хотя, конечно, не исключен коллаж. Просто выглядит совершенно по-идиотски. Сказал бы, вроде как по-русски, но с какими-то южнославянизмами. С болгаризмами?

Ульрих как-то потерянно крякает на том конце провода.

— М-м-м… Ну и новости. Что? Болгаризмы? Нет, не похоже вроде. Это украинизмы. «Речи» — это по-украински?

— Да, значит «вещи».

— Ну вот видишь. Ты же знаешь украинский.

— А я думал, по-болгарски тоже так.

— Нет, по-болгарски вещь — «нещо».

— Все равно! Мирей и русского-то не знает. А уж украинского, польского или болгарского, любого такого, ни в какой степени.

Затем Виктор описывает в подробностях картинку-символ с отрубленной головой.

Ульрих еще изумленнее крякает-квакает.

— Кстати, болгары, я тебе еще цифру не называл? Они потребовали сто двадцать тысяч долларов.

Ульрих совсем потерял дар речи.

— Болгары назначили встречу сегодня, в четверг, но на нее не пришли. Должен сказать, что Бэр собирался взять это дело в свои руки и сам договориться с болгарами. Но они не пришли, мы их не дождались. Бэр улетел.

— Даже нет смысла проверять подпись Мирей. Подпись будет подлинная, это ничего нам не даст. Неподдельными бывают только электронные подписи, прикодированные ко всему документу и исчезающие при попытке хоть слово изменить. Это новая система. Мне о ней рассказал Патрик Девалье. Только что изобрели, но она уже применяется. Вот она-то и дает настоящую гарантию. А все ваши факсики эти, ну, ими может школьник баловаться, отрубленные головы рисовать. Ты в своем киевском детстве, помнишь, совал соседям в почтовые ящики записки с черепом? «Мне нужен труп, я выбрал вас, до скорой встречи, Фантомас»? Когда я приехал к вам на Мало-Васильковскую, мама бедная по твоей милости была вынуждена ходить по соседям и извиняться.

— По моей милости? По соседям? По близким… А, записки про Фантомаса, да.

— По твоей милости. Так что неприятели твои дешево шутят. Ты же видел их…

— Шкилетину с ее волосатым собратом…

— Да. Эта парочка хочет тебе нервы пощекотать перед сделкой.

— Похоже. Так что я должен думать в конце концов? Ну напрягись, Ульрих. Повторяю условия задачи. Сначала мне звонят болгары и дают понять, что у них архив деда, он вывезен в Болгарию с театром весной семьдесят третьего. После этого в Мальпенсе какой-то припадочный босяк мне сует в руки стенограмму шпионской прослушки, сделанной в шестьдесят пятом году в Москве явно силами гэпэушников, вкупе с документами, изъятыми у Лёдика Плетнёва в Киеве в семьдесят втором.

— Делаем вывод, что на рынок вышли бумаги из архивов ГБ.

— Согласен, Ульрих. Но в то же время и дедовские тетради. Я их сам видел.

— А ты предположи, что фаршированные половицы попали в КГБ. Ну, были конфискованы в Болгарии… или, не знаю… болгары, например, сами сдали бумажки в советские органы правопорядка.

— М-м… А если провенансов — все же два? Архив Жалусского в Болгарии и плетнёвский архив, изъятый гэбэ? То есть часть находится в Софии, а часть в Киеве? То есть идут две разные психологические атаки на меня?

— Я же сразу предлагал эту схему. Что, может быть, действуют два агента-конкурента. Потом я временно заморозил эту версию. Перегруженный вариант.

— Мне бы, Ульрих, твою решительность. Предлагаешь, морозишь. Временно, не временно. Мне бы так. О’кей. Письмо погибшего Лёдика — хоть оно имеет четкое объяснение. Болгары сами признали. Ну а страшилка с головой по факсу? Это, ты думаешь, откуда? Бэр предложил гипотезу — моджахеды. Пугают за карикатуры. Тем самым появляется и третья линия в дополнение к первым двум.

— Да, к сожалению. Берем и третью.

— И есть еще одна гипотеза, опять от Бэра. Он думает, что гэбэ пугает нас, чтобы мы не вылезали с Ватрухиным.

— Это не прибавляет новых линий. Гэбэ уже было. Хотя, нет, прибавляет… Другая мотивация — значит, другие гэбэшники. Одни хотели знать о тайниках, другие пугают за Ватрухина. Браковать не могу, убедительно. Выходит, это четвертая. Кстати, подожди, Виктор. Тебе как раз об этом сказал и ведущий в кельнской передаче. Что не грозит ли тебе гэбуха. Нам показалось, что он очень разумно сказал. И все мы, наши все, кто со мной смотрел, забеспокоились, когда он сказал. Ты, Виктор, знаешь, смотри, потому что — опасно. Все наши в Аванше, кто смотрел, решили тебе позвонить и предупредить, чтоб ты осторожнее вел себя. Ты, кстати, выглядел неплохо. Правда, Мари-Элен сказала, что с таким ринитом надо сидеть дома, а не в кино сниматься. Хоть бы капли ты, что ли, в нос закапывал перед съемками. Кроме того, Жильбер считает, что тебе с усами было лучше. Мишель Баланш, представь, сидел и доказывал всем, что ты никогда не носил усов. Мы посмеялись над ним, совсем старый, все забывает, бедный Баланш.

— Баланшу полагается. Ему сколько, восемьдесят семь? Ну вот. А мне сорок семь, а я тоже уже все забываю… Кончится тем, что я забуду сейчас улететь. Я вдобавок ужасно устал. Самолет, кажется, скоро. Ульрих, думай. Имей в виду, Бэр допускает, что это последыши нацистов или наследники смершевцев у меня вымогают карту секретных тайников. Бэр считает, что они к расшифровке меня самого желают привлечь. Или, наоборот, хотят отобрать немую карту и хронологический реестр, а дальше уж без меня проводить свой поиск…

— А, понятно. Такова, значит, пятая версия. Версия Бэра. Пятая линия. Интересно. А в квартире погром устроили потому, что хотели добыть и карту и хронологию из твоего компьютера. А Мирей им понадобилась, чтобы тем или иным манером узнать пароль и где файлы лежат. И потому они выкрали твою Мирей.

— Да, — отвечает Вика в изнеможении. — Да, Ульрих, я тоже думаю, что дело именно в этом. Мирей у них в руках. Но кто они? И как спасти Мирей? Ульрих, помоги!

Вот маслом по сердцу. Ульрих этого «помоги» дожидался целую жизнь. И сейчас в диком стрессе, слабый, старый, но по-прежнему рассудительный, вложит все силы в ответ. Не ценил ты Ульриха, Виктор, пока был его пасынком. А сейчас уже Ульрих на входе в детство. И уже тебе предстоит становиться над Ульрихом за взрослого.

Не успел Виктор растрогаться, как от Ульриха поступает нервный разряд мощью в тысячу идей. А подробностей еще придается — несколько тысяч! Ничего себе старый, слабый, расслабленный! Он вообще, похоже, всей Викторовой жизнью способен управлять.

— В общем, так, Виктор. Если верна пятая версия, она самая опасная. Самые опасные одержимцы — это те, кто выведывает, какие подземелья копать. Черные копатели. С ними связаны преступные группировки, торгующие искусством, похищенным из провинциальных музеев СССР. За перестройку исчезло семьсот пятьдесят тысяч му му му что что ты сказал говоришь говорю про погоню за Янтарной комнатой. И перерыли в Кенигсберге делал делал делал это Альфред Роде, искусствовед и нацист по совместительству, навсегда унес тайну… Тайну писем писем альфреда роде вроде. И в народе. Письма о розысках от дружка по седьмому отделу, Георга Штайна. Там и сям искал много где искал среди скал Доннерсберг-Кирххаймболанден на запад от Мангейма. В Шпексере-Майнце, в земле вокруг замка Фалькенштайн. Франкенштайн. Штайн Георг. Попал в морг.

Боже мой, замотал головой Виктор, что за чепуху он несет, это я сплю прямо посреди разговора, воды холодной на лицо, пробудиться, а ведь у меня самолет.

— Штайн имел в программе Лофотен двух германских подводных лодок в Янтарную именно увезли. И вдруг Штайн покончил с собой… харакири. Странно для немецкого солдата. Вообще шпион японский. Чушь. И барон фон Фальц-Фейн. С Юлианом Семеновым. Тёплицзее. Миллион фальшивых фунтов. Англичане реформу сразу после войны. Эсэсовцы, эсминцы, поезд из двадцати четырех вагонов. На подходе Советская армия и водолазы военно-морского флота США. Первый водолаз когда был поднят обратно на поверхность воды трупы вспорот его живот, и в желудке копались — б-р-р — проглоченный документ? А бумагу глотать верже — это не драже…

От кошмара Виктора освободил звонок. Оказывается, он спит стоя с прижатым ухом. На что-то надавил, телефон отключился. Ульрих невозмутимо перезвонил через коммутатор в комнату «Франкфуртер Хофа» и продолжил тираду, вероятно, с того же места, на котором остановились. А Виктора ошпарил пот. Сон прошел, но сохранилось состояние грогги. Вот, оказывается, что чувствуешь, засыпая за рулем на автостраде. В полуобмороке, мокрый, он дослушивает Ульриха. А тот знай себе поет, и поет, и поет.

— И поэтому я согласен с пятой, с Бэром. Они явно втягивают тебя в это дело. Думают получить от тебя документы. Захватили Мирей, компьютер. Она знает пароль от компьютера?

— Они — кто? Ой! Да я же, я болгарской Зофке, вот сейчас вспомнил, сболтнул по телефону, что Мирей знает все мои пароли!

— Сколько я тебя учил, чтобы ты не трепал языком…

— Значит, именно болгары! Не Контора! Что бы они ни говорили! Ульрих, ты гений, гений! Надо же, ну надо же! Я от болгар чего угодно, но прямого бандитизма не ждал. Но напрасно они ликуют. Мирей хотя и знает пароли, но пароль не сработает. Этот комп вообще не может включиться. Он сломан. Не знаю, Ульрих, понимаешь ли ты, как в подробностях дело было…

Сон слетел, как рукой сняло. На пределе возмущения Виктор рассказывает Ульриху про субботний миланский вечер. Повторяет то, что Ульрих уже знал, — про балкон, мяч, малолетнего хулигана, — но на этот раз с психологическими подоплеками: кое-что про Наталию, кое-что и про Мирей. Уклончиво, стыдливо, скупо.

И что сейчас Наталия прочесывает черную хронику. Что она побывала в доме, обнаружила разорение, обрывки веревок, разбитую вазочку и соседское клетчатое одеяло, почему-то занесенное грабителями к Виктору в дом.

Что Доминга независимо описала то же самое. За исключением одеяла, которое Наталия вывесила обратно на балкон.

— А как они все в твою квартиру выходят-входят?

— Мирей у меня в субботу получила ключ. Который положила в воскресенье под коврик. Обещала дверь захлопнуть, когда из дому поедет на самолет. Наталия на третий день взяла этот ключ под ковриком. У Доминги постоянный свой собственный от квартиры ключ.

— Только, главное, не глупи, не устраивай шум. Если начнут расследование о похищении, первым делом вам заблокируют счет «Омнибуса». Не позволят выкупить что бы то ни было у кого бы то ни было. В частности — тетради Жалусского у болгар.

— Да и выкупать не следует. Я сейчас побегу в немецкую полицию. Необходимо этих болгар арестовать, у них тетради отобрать, они же человека, ты сам доказал только что, похитили!

— Да что там я доказал? Да кто их будет арестовывать или что-то у них отбирать под твое честное слово, да еще в Германии? Ты рехнулся? Ты сначала докажи, что надо их арестовать. Их, а не тебя. Погоди. Я попробую понять, что тут можно сделать. Наших всех задействую. Может, кто из наших вдруг имеет связи во Франкфурте в полиции. Ты пока, это самое, не психуй. И не уезжай в Милан. А найди скорей во Франкфурте болгар. И не отпускай их, пока правду не вышибешь. Дай им понять, что ты все знаешь, что согласен договариваться. Эх, меня бы туда. Да лет двадцать мне с плеч долой. Совершенно понятно, можно с ними договориться по-хорошему, отпустят Мирей.

— Ох, да, Ульрих, дай бы бог, чтоб по-хорошему… Вот сейчас гляжу на отрезанную голову. До сих пор я еще надеялся, что весь этот балаган окажется шуткой…

— Чьей же шуткой?

— Да чьей угодно. Даже, если принимать любой абсурд, шуткой Наталии. Я уже готов поверить… Это именно ведь ей, Наталии, я эту самую фотографию Мирей по факсу слал.

— Как, эту именно фотографию?

— Да, эту именно фотографию!

— А можно мне узнать подробней про эту Наталию?

— Пожалуйста. По-моему, она столь же неспособна быть вмешанной в это злодейство, как ты или я.

— Да? Никого нельзя исключать. Ты вечно такие странные отношения около себя разводишь… Вечно около тебя свистопляска и кавардак. Наталия твоя… Она ведь замужем? За кем она замужем?

— За Джанни Пископо.

— И что известно о Джанни Пископо? Где он работает?

— В Брюсселе. В международной организации. Не помню, в какой. Они разошлись.

— Разошлись? Вот это может оказаться очень важно. Скажу Модесту, у него племянник в Европарламенте депутат, пусть-ка узнает, какая репутация у Джанни Пископо. Хотя зачем разводящемуся брюссельскому бюрократу грубый шантаж… А может, все-таки именно Наталия квартиру вверх тормашками перевернула и фотографию Мирей с отрезанной головой послала тебе? Может, побудительной причиной является бытовая ревность?

— Нет, нет. Это бред!

— Да, наверно, бред, Виктор. Куда она бы, если и так, в этом случае саму Мирей дела? Убила разве? Нет, та по телефону отвечала, ты говоришь. И Наталия не способна факс с украинским акцентом сфальсифицировать. И разве ты, Вика, совсем не разбираешься в людях?

— Я в людях разбираюсь. И в данный период Наталия для меня — важнейшая из людей. Красивая. Самоотверженная. Очень умная. Если бы ты ее знал. Надеюсь, узнаешь. А кстати, можешь на нее посмотреть в интернете. Она печатается. Там есть портреты в статьях. Наталия мне помогает. Даже стыдно перед ней за абсурдные подозрения. Я просто извелся. Знаешь, Ульрих, правда, по-моему, беда. Какие-то люди похитили Мирей. Причем бессмысленно. Если хакеры у них в шайке и есть и если даже получится у них диск восстановить, все равно без толку. На диске же нет ничего. Нет планов поисков, нет сведений, нет карт. Я ничего об этом не знаю…

Помолчав, Ульрих в ответ:

— Дурак ты, Вика. Это же большое несчастье, что поломался глупый диск! Они же будут вышибать этот пароль и запуск компьютера любыми методами из Мирей!

— Нет! Что ты говоришь! Ой… То есть ты думаешь, они?..

— Я исхожу из того, что ты сам сказал. Ты описал двух болгар. Понятно, что люди страшные. Эта криминальная пара — из мафии. Они, скорее всего, в смычке с гэбэшниками, — говорит Ульрих.

— Да, в аэропорту они подбросили бумаги, хранившиеся в украинском ГБ. Значит, у болгарско-украинской банды в руках три совершенно разных архивных фонда. Раз, бумаги из киевского ГБ по делу Плетнёва, два, бумаги Жалусского и Плетнёва, вынесенные из квартиры Плетнёва в день обыска, и три, тетради Жалусского, перевезенные в Болгарию в половицах.

— Ты вот что, Вика. Можно кое-что узнать через Бэра. Пусть узнает в Москве, у него, поди, знающие информаторы…

— Павлогородский…

— Это кто?

— Он связан с органами.

— Я имел в виду скорее архивщиков. Ну, может, и Павлогородский. У кого-нибудь, кто может сказать, как могло получиться, что три коллекции управляются из одного центра. Бэр, наверно, в Москве будет встречаться с архивщиками из спецхранилищ. Кто придет хоронить Яковлева? Коллеги, специалисты, архивные люди. С ними вот и пусть обсудит, что сталось с документами по делу Плетнёва, которых, поди, целая полка имелась в киевском ГБ. А ты пока иди по болгарскому следу. Болгары — посредники, уполномоченные с тобой контактировать по всем трем фондам. Страшные люди. Вероятно, болгары-то за Мирей и скомпилировали письмо со всеми кривыми нерусскостями. Хотели писать по-русски, а вышел у них украинский.

Виктор взвыл.

Ульрих прав.

Нельзя ему, Виктору, лететь в Милан. Что делать там? Сидеть в квартире и рвать на себе волосы? Надо немедленно кидаться в погоню за болгарами. Быстро найти их. Притворщиков, негодяев.

— О, я их!

И где я их, и что я их? Вцепиться им в горло, вытрясти правду. Где я их найду? Болгар? Пять часов. Агентский центр закрывается через час. На выставку, значит, бежать не имеет смысла. Там все кончается. Толпа идет с выставки плотными колоннами по Дюссельдорферштрассе. К вокзалу и центру города. Нет, надо прочесать места, где парочка могла бы быть.

Виктор снова побывал у Курца, чтобы меняли бронь на завтра, и не разглядывал, что уж там, Курцево лицо. Дальше ринулся бегать, и носился, носился, носился в промокшем от пота костюме, с оттопыренными от иссморканных платков карманами и вообще без голоса, не прекращая кивать, рукожать, обнимать и приветствовать не всегда понимая кого. Он прошел через все диваны «Франкфуртера», через все столики «Хессишера», через все рестораны «Мариотта», через все салоны «Маритима», заглянул в отдельные кабинеты, прочесал аперитив-бары, побывал у индусов, побывал у китайцев, извел на это три часа, повстречал всех на свете ненужных знакомых, всем кивал, что, да, давайте предложения на Ватрухина, да, заявки я приму, а сам буду завтра за омнибусовским столом. А если не я, то будет Роберт. Намекал, что Бэр срочно вылетел в Россию в связи с этой колоссальной акцией. Говорил — завтра последний срок по аукциону, милости просим, желаю именно вам ослепительной победы! Болгар нигде не было. Наконец, понимая, что старания безуспешны, повесив нос, потащился, поскольку сговорено было с американскими собратьями — Робертом и Сэмом Клоповым, — в «Арабеллу» на банкет издательства «Бертельсман».

Болгары парой терпеливо стояли напротив двери, вытягивая шеи и дожидаясь Виктора.

Виктор бросился прямо на двоих, визжа, размахивая кулаками и разя в четыре стороны света. Изумленные болгары расступились, Виктор въехал в какую-то стеклянную дверь и, порезав руку, развернулся и бросился опять. Пара кинулась, если можно так сказать, врассыпную.

Виктор порывался то за ним, то за ней, толпа в страхе раздавалась, он измазал чье-то жемчужно-сиреневое платье, метал в публику промокшие носовые платки, мотал головой, очки норовили соскочить, он успел поймать и сунуть их в карман, после чего ловить болгар ему сделалось еще труднее. Изо рта изрыгались непонятные восклицания по-русски приблизительно такого характера:

— Вы похитили Мирей! Отрезанную голову! Мадам Ламбаль вспомнили? Или вы правда ей отрезали? Давайте я вам кое-что поотрезаю. И бегаете за мной (кричал Виктор, продолжая за ними скакать)! Покою не даете! Укрыться от вас негде! Суете бог знает какие бумаги! Аукцион Ватрухина срываете! Оболенского мешаете продать! И с меня дикие деньги! За моих же собственных покойников! За моих дедушку и бабушку! А мне вдобавок замечательно известно (тут Виктор понял, что официанты побежали за секьюрити), мне, да, известно, что не намерены вы бумаги возвращать. Факсы страшные шлете! Почему украинский выучили? Что хотите из меня добыть? Какие немые карты? Дудки! Не дождетесь, сволочи! Я в полицию, вас в тюрягу, вас под землей найдут. В любой шахте. Рассказывайте про шайку. И про договоренности с Конторой выкладывайте.

Догнал, схватил за грудки. Но трясти Чудомира было трудно. Мужчина крупный, литой, стоеросовый. Косматый стоял неподвижно, оцепенев от изумления. Потом он повел плечами, и Виктор отлетел на четыре шага. Тут Виктор, сам изумившись, что он способен нападать на женщину, схватил за руки Злыдню и принялся ее кружить по залу свирепо и решительно, как в танце «Крабовая полька». На это Чудомир не вытерпел смотреть равнодушно и, прижавшись сзади к Виктору, стал его попинывать коленями в тыл. Теперь это уже напоминало летку-енку.

К Виктору поспевали с трех сторон золотопуговичные официанты, а перед ними на семимильных ногах два темнокожих великана в черных костюмах, из тех, которые обычно переминаются у отельных дверей. Он побрыкался, поорал, но кончилось тем, что Виктора с позором выкатили в дальний коридор и лису Алису с котом Базилио тоже.

Там наконец, в железных великанских объятиях, Виктор затих. Болгары стояли напротив с вопросительными лицами. И наконец случилось какое-то подобие беседы.

— Ведь вы Мирей похитили?

— Какое похитили! Наоборот, стерегли вас, отдаем бумагов, вот их!

— Зачем же вы работали?

— А за куртаж!

— Так это не вы похитили Мирей?

— Нет, определенно!

— Вы мне должны будете объяснить ваше поведение.

— А вы сначала объясните, зачем отправили свои ребяты за наш Чудомир.

— Да кому он нужен!

— Напрасно вы напустили ребяты. Чудомир полный день от них себя скрывает, работать мы не можем. Вас хотели встретить на ярмарке, но пришлось нам с ярмарки уходить через задний проход. Много скоро себя удалять. Только мы хотели отдать вам ваших тетрадей. Вот пачка, она, видите, тяжелая, мы ее положили вам в сумку, вот. Здесь все шесть тетрадей и прочих бумагов. Мы приняли решение передать их вам и пожелать вам счастья. Существенно, законный владелец — вы…

Все это противоречило всем схемам Ульриха и Виктора. От неожиданности Виктор даже начал приходить в себя.

— То есть как? Почему отдаете?

— Мы получили чек на тридцать тысяч евро, и мы считаем достаточно. Так мы приняли решение передать тетрадей вам за эту сумму и пожелать счастья. Существенно, законный владелец — вы…

— Как чек, когда?

— От Бэра мы получили чек на приносителя.

— Господи, счастье какое. Ну ответьте, давайте же, моментально. Вы можете связаться с подельниками? Извините, партнерами? Которые похитили Мирей? Которые кидались на меня в аэропорту? Которые работают с архивами украинского ГБ, имеют доступ к архивным фондам? Мне на кретинском языке вы факс отправили? И голову отрезанную? Горе вам, волос упадет с головы Мирей!

Болгары молчали и смотрели на него со священным ужасом, как смотрят в радении кандомбле на одержимого потусторонней силой танцора.

— Я требую, чтоб вы немедленно отпустили нашу сотрудницу Мирей.

— Мы даже не знаем, о ком говорите. Никого не задерживали, передаем тетрадей. Желаем счастливо себя оставать, остановите свои ребяты.

— Каких ребят вы имеете в виду?

— Ваши подосланные, которые нас преследуют.

— И вы решили отдать тетради, чтоб избавиться от них?

— Мы поняли намек, и вдобавок мы получили чек.

Так, сказал себе Виктор. Они кого-то не на шутку испугались, дали задний ход, получили чек и принесли… Напрасно, может, Бэр им выписал целых тридцать тысяч. Но что поделаешь. Зато хотя бы путанице конец. Какой орел Бэр! Вот выручил — и на расстоянии уладил все! Передал чек на тридцать тысяч. Видно, дал команду по телефону. Хвала Бэру, хвала его доброте.

У Виктора по телу разливались усталость и лень. Он и хотел бы дальше пытаться узнать у парочки подробности бардака, особенно о судьбе Мирей. Но видимо, наблюдавшим стало ясно — дух вышел из одержимого трясуна. И болгары, молниеносно развернувшись, подались в главный зал, где раздавали еду.

Виктор поулыбался и покивал державшим его гигантам. Те глянули внимательней и ослабили зажим. Виктор снова покивал, сел на кресло и уставился куда-то в потолок, зализывая костяшки правой руки. Усмирители осторожно попятились.

Миновало минут пятнадцать, а впрочем, бог знает, пятнадцать ли. Виктору показалось, что ему вернули условную свободу. Он нашарил и надел очки. На плече висела спортивная сумка, в ней потерханные тетради в ледерине. Он открыл одну тетрадь наугад — милый дедов почерк. Зарисовка какого-то карниза. Протер глаза — не спит. Все наяву. Хорошо бы выпить, подумал он.

Проследовал в банкетный зал «Арабеллы». При виде его люди живо расступались, но протестов вроде не было. У ломящегося стола торчали Пищин и Кобяев, оттопырив локти, чтобы занимать побольше места и никого к фуршету, кроме себя, не подпускать.

На пути оказался Роберт, видимо вошедший позже и ни о чем не имеющий представления. Виктор смог поговорить с ним, продолжая охотиться за бокалом. Что там Роберт ему толкует? В основном о работе. Ну, дай бог. В голосе Роберта интерес, зависть, восторг:

— Ну, у нас-то рутина. Это у вас настоящий спорт.

— Ты о чем?

— Разумеется, о ватрухинском деле.

— Да бери себе ватрухинское дело. У тебя ведь собраны все оферты? Где они? Эта вот пачка подмышкой? Ну, еще подложи. Вот, держи, добавь туда. Еще пяток по Ватрухину предложений. И проводи теперь сам, самостоятельно, ватрухинский аукцион, — вдруг выпаливает Виктор. — Мне все надоело. Только спать охота и есть охота. Что там на столе у них там симпатичное? Вижу. Суши. А где берут палочки для суши? Черт, вот же они в руках у меня, верчу ими, как Бэр карандашами! Хорошо, Ватрухина бери, только все наши интервью прочти, подготовься, прочти внимательно. Завтра пятница. Вся она твоя. Весь наш стол полностью твой! Это твой час, Бобби. Покажи, дружище, класс.

Роберт пылко обрадовался. А Виктор, поедая гункан-маки, восстанавливал сознание. Дозвониться до Нати в Милан, до Ульриха в Аванш, до Бэра в Москву и скорей лететь на поиски Мирей.

— Да, вот, Роберт, еще. Есть еще одно мелкое дело. Подойдет к нашему столу адвокатша из Парижа, Ортанс. Она должна была вести переговоры с болгарами. Так ты ее поблагодари и скажи, что ничего от нее не нужно. Дело разрешилось уже. Документы у меня. Бэр болгарам заплатил за бумаги тридцать тысяч. Переговариваться ей уже не с кем, так что мерси. Познакомьтесь, поглядите на нее. Может, она агентству окажется небесполезна. Может работать из Франции.

— А ты куда денешься?

— А я денусь из Франкфурта чрезвычайно далеко.

— Ничего себе… Ортанс Франкини?

— Франкони… или Франкини.

— Так ведь она с нашим нью-йоркским филиалом давно сотрудничает. Но я ее никогда не видел. Буду рад с ней выпить кофе. Я не знал, что она сюда приехать должна.

Ел бы и ел. И вино. Да тут заметил Викторово появление Пищин. Только его не хватало. Навалился с пьяными откровенностями:

— Что ты, Виктор, думаешь? Мне говорил Кобяев про проект с ночными сорочками немецких женщин, которые у нас вместо вечерних платьев в театр носили. А я вспомнил про ночные горшки трофейные. Мать рассказывала. Домработница однажды наделала вареников, ставит на стол наполненный сметаной фаянсовый ночной горшок, еще и приговаривает: «Мочайте, мочайте!» Ну разве это плохо?

— Гениально.

— Ну, гениально, ты загнул. Эх, почему вот ты меня, Виктор, презираешь?

За что мне этот Пищин, подумал Вика, с пьяными разговорами. Пусть бы к Роберту лип, такое надрывное американцу экзотика, чем не Достоевский.

А по толпе тем самым временем гуляли новые литературные сплетни.

— Впервые учредили и впервые выдали «Немецкую премию» в двадцать пять тысяч евро. Амо Гейгеру молодому. Сегодня как раз. Теперь будут каждый год во время Франкфуртской ярмарки давать. Оно и правильно, присуждать премию на ярмарке. Издатели и авторы пусть совместно волнуются. Фыркают злобно, кому не повезет.

— Жаль, у вас погода чересчур уж немецкая, — встрял Виктор. — А в Италии все премии летние: «Монделло» в Палермо в конце мая, «Стрега» в римском нимфее Виллы Джулии в начале июля, «Кампьелло» в сентябре в театре «Фениче» в Венеции. Видно, не столько мнение мировой общественности волнует итальянцев, сколько им хочется посидеть в час вечернего бриза под старинными башнями на площадях. В теплоте, в фонтанных брызгах и в мерцании охры, сепии, терракоты, жженой сиены…

— Ох, не надо, как захотелось в Италию. Завтра у нас с вами встреча?

— Увы, я вынужден отменить… Да, и Бэр и я в этом году… м-м-м… не слишком задерживаемся на выставке. Я срочно улетаю. Вы же понимаете, такие неожиданности! В агентстве творятся такие дела! Хотелось бы с вами посидеть и поговорить, но не в подобном угаре. Вы сказали — вам хочется в Италию. Ну вот и приезжайте, там на месте мы и повидаемся, буду рад.

— Вы, Зиман, слышал, отменяете все встречи и уезжаете. Откройте секрет. Какой-то огромный куш на горизонте блеснул?

— Ну, наши новости по всем телеканалам рекламируют. Конечно, это серьезно меняет жизнь и работу. Но есть и еще причина, — делал вид, что хитрит, а на самом деле откровенничал выпивший Виктор. — Дело в том, что с возрастом разлюбливаешь выставки! Ярмарки эти, самовыпячивание издателей. То ли дело презентации в книжных магазинах.

— Да, замечательные есть магазины, такие как «Шекспир энд Компани». Зелененькая лавочка. — Оказывается, справа от Виктора толстый стенфордский переговорщик с сарделькой на штыке.

— Которую открыл в пятидесятые годы Джордж Уитмен, — вторил ему тонкий, тоже стенфордский, с кусочком пиццы и с огурцом. — А что профессор Бэр? Приехал? Что он решил по поводу Оболенского?

— Он временно отлучился. Но очень хочет с вами обсудить положение.

— Так вы ему передайте, что мы напряженно ждем.

— Нет, правда, как это вы покидаете Франкфурт от скуки? Ни в жизнь не поверю. Откройте тайну, — перекрыл все голоса своим басом Джеймс Дикси.

— Поймите, милый, я действительно не могу. Top secret. Скоро узнаете. А в этом «Шекспире энд Компани», в его прежних помещениях… разворачивались, можно сказать, главные события прошлого века. Благодаря «Шекспиру» опубликован «Улисс».

— Да, это известно, Джойса поддержала и издала владелица магазина, Сильвия Бич.

— Кстати, кто-то мне говорил, что на этой ярмарке… Кто же говорил мне? В общем, кто-то агентирует воспоминания Адриенны Монье. Это наперсница Сильвии Бич, ее любовница и подруга жизни, — обращается к Виктору боговидная, скульптурная скаутша. — Кто агентирует, случайно не знаете?

Ну и ну, она его заметила наконец!

— Нет, не слышал, но как только узнаю, сообщу обязательно.

— Ну, будем внимательно следить за вашими новостями, Зиман. Чую, великой сенсацией пахнет. Иначе вы бы от вопросов не уклонялись.

Переброски репликами вдруг замирают. Есть от чего. По залу несется, на сей раз без участия Виктора, караван бесноватых. Впереди бегут все те же болгары. Улетают со всех ног, топча шнурки. Плотно за ними — восточного вида люди. Черноглазые, небритые. Их, кажется, пять или шесть. А в арьергарде, как водомерки, вышагивают двое Гулливеров, которые хватали Виктора час назад. На нынешний вечер здесь норма бардака перевыполнена.

— Боже, что это за парад-алле?

— Вот не поверите, везде влезают. И предупреждали же работников секьюрити! Но сами видите, охрана хило работает. Эти хулиганы везде просачиваются. Сегодня утром по агентскому центру тоже за этими болгарами неслись.

— А, вот что! Да, Чудомир жаловался, что за ним гоняются какие-то башибузуки. Но он считает, это я их подослал. А я не знал, что ответить. Сумасшедший дом, и только.

— Эти моджахеды с ума сошли. Им на Бэра вашего положено охотиться. Если уж решили мстить за датские карикатуры. Что им Чудомир сделал.

— Останется неразгаданной тайной!

— Как, моджахеды? Вот везение, что нету здесь Хомнюка, — вставил реплику Кобяев. — Кто знает, что бы с Хомнюком приключилось при их виде. Он ведь, к сожалению, у меня травмированный.

— Как, когда?

— А вы думаете, заикается с чего? Когда был мальчишкой, его забрили в армию, и прямо из учебки, восемнадцатилетних, их бросили на вилы повстанцев. Усмирять бунт в Хуррамабаде. Хомнюк наш еле отлежался по психиатричкам. Комиссовали. С тех пор он заика. Боится восточных толп. Это посттравматический синдром.

…Может быть, в этом танце, пропорхав как пух Эола по моей жизни, болгарка исчезнет с горизонта? Оставив у меня на плече дедовы тетради, плотненький вес?

Похоже, она и вправду не имела отношения к Мирей. В какую-то совсем другую беду Мирей попала. Лечу в Милан, вытаскивать. Нет, это дело не болгаркиных щупалец. Посмотрим, что там Бэр в России выяснит через Павлогородского.

Ну а болгарка, что болгарка! Хрен уж с нею. Чао-чао, костистая! Увидимся на том свете, но не скоро. Постараюсь задержаться на этом. Но обещаю — сразу же по прибытии напрошусь к тебе вниз с инспекцией. Поворошу угольки. Чтоб не понизилась там у тебя случайно температура.

Десять часов. Среди всего дурдома, зажав пальцем второе ухо, Виктор пытается расслышать, что ему толкует по телефону Бэр, который уже прилунился в Москве.

— Тут полночь. Меня приехал встретить наш московский Сергей, вам большой привет от Сергея. В филиале все спокойно, насколько может быть спокойно в Москве. Сергей меня везет из Шереметьева, и мы, естественно, застряли в пробке. Вокруг все эти машины грязные и близкие, их тысячи, на сантиметр от нашей, и ни одна не шевелится. Туман с песком залепляет ветровое стекло. Сергей ездил в яковлевский фонд. Видел подготовку похорон. Рассказывает, поверите, Зиман, в голове не укладывается. Это никак не назвать похоронами по высшему разряду. Устроители, вместо того чтоб устраивать, звонят в семью: а кто будет делать? А кто будет добиваться? Звонят те, кто вроде по функциям по своим обязаны в общем-то сами организовывать и хоронить. Склочничают, в каком зале проводить прощание. Склочничают, нужен ли почетный военный караул. Но больше всего сражались, на каком кладбище. Ну, вечером все-таки разрешили на Новодевичьем.

— Понятно. Завтра, кроме похорон, назначен еще и Федеральный совет по архивам. Вам напомнил Сергей?

— Да, напомнил. И я уже созвонился с Павлогородским и договорился о встрече на завтра, на этом совете по архивам. Мирей не проявилась?

— С Мирей, похоже, сложности. И именно поэтому, Бэр, время не терпит. К вам есть просьба. Можете ему перезвонить? Мне очень неловко, но это срочно. Попросите Павлогородского узнать, что случилось с архивами Плетнёва, хранившимися в киевском ГБ. Пусть узнает быстрее, хорошо бы прямо завтра. Это суперважно. И еще… У меня просто нет слов. Огромное спасибо, Бэр, за то, что вы для меня сделали!

— Да я ничего еще пока не сделал. Вот только начинаю вам помогать.

— Ложная скромность. Я вам на всю жизнь благодарен, Бэр.

— Да за что? Скажите лучше, какие все-таки сложности с Мирей возникли?

Прервалась связь. Ну и прекрасно. Что бы Виктор мог ему сейчас ответить? Виктор тычет телефон в карман и видит: сушевые палочки он тем временем наломал о столешницу на дюжину заостренных щепок-лучин. Пожав плечами, официант протягивает руку в белой перчатке и принимает обломки в ладонь. Хладнокровно передает Виктору новые палочки взамен раскрошенных, обвязанные лентой.

Прощаться со всеми. Сэм Клопов с набитым ртом сердечно машет. У шоколадного фонтана маячит Роберт: он все еще взволнован почетным поручением, которое переменило для него перспективы работы и карьеры. Не знает, какими словами говорить спасибо Виктору. С его уст спархивает нежнейшее:

— Нит гедайге!

Пятница, 21 октября 2005 года, Франкфурт — Версилия

— Зай гезунт! — отвечал Роберту Виктор в путаной дреме. Сон был на идиш, из жизни отъезжантов в Палестину. Их с Робертом ссаживали с корабля на неухоженный берег, они оказывались в кипрских лагерях. Напряжение во сне было разлито в каждой детали. Мука, страх, ожидание, жар. Во сне в ноздри Виктору не поступал воздух. Похоже, евреев уже гнали из лагерей в душегубку. Виктор разинул, как верблюд, рот и втягивал воздух полной грудью — и как-то сумел избежать этой участи. Сон, слава богу, оборвался диким звоном телефона.

Ульрих!

— Ну, у тебя что новенького?

Продрать глаза — в гортани наждак — обругать Ульриха — и понять, что его звонок был спасением. Иначе прости-бы-прощай Викин самолет. Курц совершил чудеса и позднейшим вечером перезаказал ему новый билет, на этот раз на утренний рейс в восемь тридцать. То есть надо вылетать пулей из отеля без четверти семь. Сейчас шесть. А Виктор, забыв попросить о побудке, рисковал бездарно проспать полет.

Ответ Ульриху на оставшихся голосовых связках. Хотя их почти не осталось, все воспалены. А нос, что нос. Плотно залеплен, как в подобных случаях бывает с ночи. Вот долечу в Милан… И что? В Милане тоже нафтизина нет, если исчезла черная с подзеркальника аптечка. Нафтизин, дефицитное лекарство, Бэр купит в Москве. Ну и привезет его во Франкфурт. Виктору с того какая радость?

— Во-первых, болгары мне отдали документы, Бэр им выдал чек на тридцать тысяч, вообрази. Когда успел? В голове не укладывается. Он очень щедр. Но не очень последователен. Ведь он собирался ругаться с ними и торговаться за одну или полторы тысячи! И тут же дал тридцать. Спасибо ему, конечно, но это все-таки хотя и благородный, но маразм. Что до болгар, то с болгарами я распрощался, похоже, окончательно. Они были кем-то напуганы. За ними гоняются черноглазые небритые хулиганы. Это мусульманские мстители за карикатуры. Устроили облаву на Зофку. Объяснить это я тебе не могу, Ульрих.

— А Мирей и компьютер?

— Зофка с Черномором заверяли и божились, что непричастны к компьютеру и к налету на квартиру. Их только волновали моджахеды. И их понять можно. Так что они, спасая шкуру и чек, стремительно покинули Франкфурт и возвращаются в Болгарию.

— Да зачем твоя Зофка моджахедам! Это же, Виктор, она, наверно, разыграла для того, чтоб от тебя отвязаться. Я же тебе говорил, что это страшные люди. И ты отпустил их? Не узнал, как найти их сообщников? Партнеров? Которые похитили Мирей? Которые устроили на тебя засаду в аэропорту? Ну что ж, как хочешь! Они еще не такую засаду теперь тебе приготовят! Я бы на твоем месте поопасался еще и за Наталию.

Надо же Ульриху доводить меня до родимчика с утра.

Разговаривая, Виктор — не способный на многостаночничество, как Наталия, однако требуют обстоятельства — умывается свободной рукой, будто кошка лапой, плюхается, чтобы обуться, возле орехового пресса для штанов, а мокрые вчерашние ботинки, чтоб не изгваздать ковер, ставит на вброшенный под дверь из коридора ежедневный бюллетень выставки.

— Пощади, Ульрих, страшно. Есть в твоих словах правота. Но что я мог поделать? Меня скрутили вышибалы из секьюрити… Про Наталию не надо, умоляю. Я и так уже от страха не чую ног.

К слову о ногах. Оба ботинка, которые почему-то оба на левую ногу, на глянцевый фасад буклета не умещаются, и Виктор растягивает бюллетень нараспашку. Видит надпись «Омнибус». Надо же, и тут об «Омнибусе». Главная новость — торги ватрухинские. Ишь, какие напечатаны яркие фото…

— А-а! Господи! Представь, Ульрих, что я вижу! Передо мной красуется этот самый болгарин, за моим столом.

— Где, прямо у тебя в спальне твоей гостиничной?

— Да нет! На фотографии в бюллетене выставки. Болгарин Чудомир. А подпись почему-то: «За агентским столом знаменитого „Омнибуса“ Дэвид Ренато Бэр проводит аукцион на архив Ватрухина». Тут же сидит костлявая крашеная болгарка и во врезочке кадрик из телеинтервью о Ватрухине, скриншот.

— Чей копирайт снимка? — спрашивает Ульрих.

— Любезность «Никсоса». О боже, «Никсос» — это же корейцы, с которыми контракт Бузони. Ну да, они рано утром в четверг должны были прийти знакомиться и, как предупреждала Мирей, апдейтировать отношения. Ну или апгрейдировать. Короче, сфотографировать должны были меня. Прийти за стол и снять. О-о, Ульрих, с ума сойти, я, кажется, догадываюсь. Черномор Чертовский, негодяй, выдал корейцам себя, волосатого, за Бэра! Бессовестный мафиоз!

На эти вопли Ульрих отзывается следующим:

— Думаю, да, Виктор. Увидали здоровенного мужчину. Он, может быть, выдавал себя за Бэра. А может, просто сидел. Они его сняли. У Черномора ведь с английским полный швах. Общения, значит, не получилось. Однако если в бюллетене написано — «проводит аукцион», значит, корейцы предложили собеседнику прямую сделку. И вероятно, выдали ему за Ватрухина аванс… А он что понял? Вернее, что ему выгодно было понять? Что кто-то вдруг дает ему чек на предъявителя! Что же до кутерьмы, то, по-моему, более чем вероятно, что и мусульманские фундаменталисты перепутали болгарина с Бэром.

— И этот бандит Черномор стащил крупный чек и убежал!

Виктор вспомнил все, что вчера ему рассказывали, и сумел наконец сложить дважды два. Черномор бежал по проходу между столиками, будто видел привидение, даже сшиб тележечника с бутербродами и еще скинул телекамеру на пол, зацепив провода.

— А-а-а… О-о-о! Мерзавец продал им ватрухинский архив за тридцать тысяч аванса. Зацапал себе чек.

— Притом что вообще эти жулики, готов пари держать, больше тыщи за архив Жалусского не надеялись взять с любящего внучка.

— Хорошо у меня утро начинается, — ответил Виктор. — Ты открыл мне глаза на половину тайн, спасибо тебе. Остается вторая половина. Через четверть часа у меня такси в аэропорт. Я передал Роберту руководство ватрухинским аукционом. Перемещаюсь в Милан. Буду разбираться там.

Оборвав протесты Ульриха — не надо Милана, без тебя Милан, а как же Ортанс, — Виктор нажимает отбой. Еще ведь звонить Бэру. Набирает Бэров сотовый номер, одновременно выкапывая из зажатого чемодана черный ботинок, какой-нибудь, хоть мокасин, хоть шнурковый, к любому из тех двух мокрых левых, которые с вечера смиренно сохли у входа в комнату. Он что, вчера весь день в двух левых проходил? О, выудил, великое везение. Ага, и этот мокрый. Ну, значит, все ботинки у меня промокшие. Во Франкфурте на выставку и с выставки ходить — точно Христу по водам. Заталкиваем лишний левый внутрь. И молния, о счастье, не лопнула, застегнулась. В Москве сейчас восемь тридцать пять. Не буду пока рапортовать Бэру, что от корейцев получено без всякого аукциона за Ватрухина тридцать тысяч, которые тут же уплыли за дедов архив.

Бэр, кстати, вообще никаких вопросов не задает и сам сыплет дробными сведениями с места в карьер:

— Знаете, Зиман, удивительно, до чего я быстро выполнил вашу просьбу узнать про архив Плетнёва. И без Павлогородского с утра пораньше уже получил результат. Большая часть архива была в КГБ списана, удалена из секретных фондов и безвозмездно передана два года назад.

— Передана? Как? Кому?

— Вы не поверите кому. Попробуйте догадаться.

Слабеющим языком Виктор:

— Неужели вы смогли узнать? Не мучьте, я не в состоянии гадать.

— Вы не поверите. Ну ладно. Не буду мучить вас. Зиман! Архив этот был передан вам. Да-да, вам.

— Я не понимаю эту вашу фразу.

Виктор распахивает окно — буря в лицо, град заваливает скачущими льдинками пол гостиничного номера.

— Как уверяет приехавший из Киева на похороны Яковлева замдиректора булгаковского музея… Мы с ним завтракаем. Алексей Гранников. Сергей за мной заехал, мы встретили Алексея с поезда. Сергей завез нас в какой-то ресторан, похоже не закрывавшийся со вчера. Потому что утренних баров у них тут нет. Но есть незакрывшиеся вечерние. Вот я сижу тут, сижу и дивлюсь.

— Чему дивитесь?

— Всему. Ресторану. Но больше всего тому, что рассказывает коллега Гранников. Передаю ему трубку.

— Здравствуйте.

— Очень приятно с вами познакомиться, простите, имя-отчество?

— Алексей Леонидович. Замдиректора по научной части.

— Алексей Леонидович, очень приятно. Я хотел спросить, у вас какие-то сведения по архиву Плетнёва? Это меня очень интересует.

— Да я понимаю, что интересует. Если вы внук Жалусского. Я помню вашего дедушку. Я ребенком был, он в школу к нам приходил выступать о русских художниках.

— Как я рад. Спасибо, что помните.

— Ну, как я понимаю от господина Бэра, вы не получили плетнёвские документы?

— Как не получил? Как раз получил, поэтому и ищу остальные.

— Ну, тогда я вообще не понимаю. Я от господина Бэра так понял, что вы не получили. Всю коробку, которую я лично вам передавал.

— Когда вы мне коробку передавали?

— Когда мы ремонтировали музей. У нас стоял плетнёвский ящик, который поступил в музей из комитета. У них после независимости фонды чистили. Архивы разбирали. Из комитета к нам поступила значительная партия. Мы ящик Плетнёва приняли, держали десять лет. Все думали провести персональную выставку. А потом начался ремонт, площади выставочные сократились. Теперь у нас не имеется возможности по площадям. И тогда я стал решать. У Плетнёва не осталось родственников. Но я вспомнил про Лиору Гершевну. Я знал ее адрес. Мы ее разыскали, когда делали фильм о булгаковском доме.

— Однако ведь бабушка… она ничего не понимала, не соображала…

— Да? У меня не создалось впечатления. Я ей для вас этот ящик передал.

— Когда?

— Ну, в точности не скажу. Зимой. Или в конце две тысячи второго, или в начале две тысячи третьего. Еще была симпатичная компаньонка у нее, эффектная женщина. Они с вашей бабушкой приняли бумаги. Бабушка вспомнила Плетнёва, начала листать. Я, конечно, оставлял вашей бабушке, но имел в виду вас. Мы в курсе, что вы работаете у профессора Бэра в «Омнибусе». Да вообще и о вас в Киеве знают, вы из такой семьи. Та женщина обещала, что вас известит. Лиоры Гершевны, увы, в скором времени не стало, к сожалению… Так что архив этот вам искать — сокиру под лавкой.

— Что?

— Украинское выражение. Сокира — то же самое, что секира. Топор. Искать под лавкой топор. Пословица. Архив отдан вам. Вот, чем мог, постарался помочь, передаю господину Бэру.

— Ну хорошо, Зиман, а у вас там какие новости? Как дела с Хомнюком-Оболенским? И с Ватрухиным? Как аукцион? Я еще не решил, куда держать курс после похорон. Вероятно, вылечу из Москвы завтра. Нафтизин куплю, помню. Но куда полечу — еще не решил. Вы, главное, скажите, получили ли от Мирей наконец привет.

— Нет, не получил.

— Так и не позвонила?

— Так и не позвонила.

— Ну и как вы это, Зиман, можете объяснить? Это уже не каприз, а черт знает что. Я сам ей тут звоню каждые пять минут. Никакого толку.

— Я тоже беспокоюсь. Разыскиваю. Ну, не волнуйтесь. Отыщем. Может, телефон потеряла, в котором все наши номера. А вы-то сами как, Бэр?

— Ох, умоляю. Скорей бы к вам в Европу. Какие-то лодочные поросята. Клуб-кафе «Субмарина», оформленный под отсек подводной лодки, и «лодочные поросята», которыми, как тут в меню написано, «в годы войны награждались команды подлодок за торпедированные суда и боевые корабли». Вот я сижу и этого поросенка ем. Кого я торпедировал? На завтрак поросенка. Есть еще печеночные котлеты, пюре. Кофе с круассанами нет. За соседними столиками еще не кончили ужинать. Ну, что вы об этом скажете?

— Бэр, об архиве. Я потрясен. Еще не все обдумал, но спасибо большое за оперативность.

— И вот слышу сейчас от Гранникова о шестидесятипятилетии Бабьего Яра. Состоится в будущем году. Их президент, Ющенко, присвоил Бабьему Яру статус заповедника — знаете?

— Нет, я не знал. Почему это должно называться заповедником? Там что, бизоны?

— Нет, там карусели. Гранников сейчас рассказывает, готовится чествование. Там развлекательный парк. Но будет мемориальная часть. С участием Квасьневского, Черномырдина, Януковича…

— …Кравчука, Кучмы и попа в епитрахили.

— В епитрахили. Архив был отдан, как вы уже слышали, вашей бабушке.

Да. Отдан бабушке. Неужто этот Гранников не понял, в каком перекособоченном мире Лиора жила?

— Знаешь, Викуш, мне стало легче теперь общаться с мамой.

— С чьей?

— Ну не с твоей же. Твоя мама, вероятно, это Люка, да? А я и не знала, что она семейная. А Люка, что! Никогда не навестит. Видимо, поважнее нашла себе компанию. А вот с моей мамой чудо случилось. С самого молодого возраста она была ведь слабослышащая. И вдруг, так странно, теперь стала хорошо слышать. Что я ни говорю, все слышит. Отвечает быстро, с ходу. А как она сумела излечиться — ума не приложу. Я спросила у нее рецепт гоменташа. Теперь я смогу его приготовить. С молодости думала научиться, но никто из моего окружения рецепта не знал. А мама раньше не понимала, о чем я спрашиваю. А сейчас вдруг как закричит: а, гоменташ! То есть она меня услышала. И, говорит, ее там научили. И она все запомнила. Имей в виду, Лерочка, она мне говорит, дрожжи следует брать не сухие, а прессованные. Вот и вся тайна. Кстати, Вика, она мне еще порекомендовала запастись колокольчиком на случай, если я заболею и сломаю себе что-нибудь, можно всегда позвонить и подозвать. У нее-то колокольчик был.

— Он у нас и сохранялся на Васильковской. Я его помню.

— Вот найдите, и чтобы вы сюда мне его поставили. На случай похорон, не дай бог, пусть это будет не скоро, но ведь придется же когда-нибудь мне похоронами заняться, я же не вечная, так чтобы не кричать. Пусть будет под рукой колокольчик. Позвонить, распорядиться, подозвать и сказать, пусть кто что делает…

А вот имей он возможность (и желание, конечно, — и то и другое нереально) жить в Киеве бок о бок с Лерой, у нее бы сознание не спутывалось так. Она ведь одного лишь чаяла: не в одиночестве, не в каземате-цвингере угасать, а жить с людьми, участвовать в их быту и разговорах, быть рядом с любимым существом — с ним, с Викой, который представлял собой продолжение и повторение ее утраченных мужчин: мужа, брата, отца. Лера в последние годы укладывала перед собой рядочками книги, с переплетов глядели лица знаменитых артистов или, наоборот, писателей, когда-то с нею шутивших, флиртовавших или просто восхищавшихся ею. То это Лёдик там лежал, то Кларк Гейбл, то Аксенов, то артист Тихонов, то Евтушенко внезапно. «Не понравлюсь я ему, я старая теперь», — понуро бормотала, вглядываясь в фотографию, Лерочка.

Будь Виктор в ее старости с ней рядом, кто знает… Может, она бы продырявила грезовый горизонт и вышла бы обратно в «здесь и сейчас» из перенаселенного одиночества, из царства воспоминаний о воспоминаниях.

А плохо ли бы Виктору жилось, застрянь он в той параллельной жизни, в Ракитках? Если бы остался тогда в Киеве в восьмидесятом, на Олимпиаду не поехал, Антонию не повстречал? Представим этот вариант, в порядке бреда. Ну, вернул бы он себе прежнее гражданство, бывший характер, советскую внешность. Может, и жил бы неплохо, наслаждался бы тоже, хоть и по-другому. Таял бы от накрашенных дев в распущенных волосах и лапше, в лакированных сапогах-чулках, в туфлях на платформе и в карикатурно коротких юбках. Они, поглядывая, напевали бы песни из индийского кино. Со значением спрашивали бы о Сан-Ремо, Тото Кутуньо, Аль Бано, Ромине Пауэр. С гордостью включали бы отечественные кассетники фирмы «Электроника». Бросали бы ему лукавый вызов: кто назовет больше имен групп: «Смоки», «Спейс», «Куин», «Кисс», «Дип Перпл», «Пинк Флойд»?

Но нет, той сладкой черемуховой дури он не вкусил. Свой русский год в преддверии встречи с Антонией Виктор прожил полным швейцарцем. Студентки его не о Кутуньо спрашивали, а спрашивали о Мишеле Фуко.

Лерочка… Буля… О полученном плетнёвском архиве Вике не сказала ни слова. Ну ясно, в тот же день все вытерлось из памяти. В две тысячи третьем году она все ночи по лесу гуляла, цыган встречала, требовала, чтобы ей привели ее внучку. Хотя внуков у нее, за исключением Виктора, нет.

Вика приехал за пять дней до ее ухода. Бабуля вдруг расцвела, и Виктора тоже охватило чувство неестественного счастья. Или естественного. Вместе! Вместе не страшно! Сколько они болтали в эти дни, сколько смеялись, сколько шутили.

— Ты досидишь до самого этого самого? — спросила она.

— Что ты имеешь в виду? — сказал он, понимая, что поступает непозволительно, потому что ему был ответ известен, а она не сумеет сформулировать. Плохо же знал он Лерочку. Она так лукаво подмигнула, что он прямо-таки взвился на стуле.

— Ну, до самой… кончинки… — сначала залихватски, а потом вдруг растерянно выговорила она. Видно было, что намерение — лихое, а само по себе слово не хотело произноситься, а синоним не подбирался. Она тогда взяла стандартное слово и его пошлифовала по пути. Придала ему нежность.

Это слово отныне будет резать Виктору душу. Это как бритовка в сердце навсегда.

Запускала старые «пластинки», пробиваясь через мусор маразма, и это был совместный их с бабулей, высокий, поэтичный, предпрощальный абсурдный театр.

Она шутила, веселила Виктора, подыскивала яркие слова, блестевшие как конфетки. Момент был так торжествен, что к моменту не подходили блеклые слова, и Виктор с Лерочкой играли в слова, выбирали на цвет и вкус.

— Что это за цветные шарфики навалены на холодильнике. Уже не знают, как его переколпачить!

Да, душенька, Лерочка, ты показала миру, на кого в этот раз замахнулась смерть. Как подл этот беспощадный замах. И какая сильная стихия здесь сопротивляется, не поддается угнетению. Беден тот мир, откуда эта сила уйдет. Счастлив тот мир, куда она переселится. В мире том, другом, наверное, фанфары трубят, праздник готовится, радостный приход ожидается.

— Я все должна контролировать. Во-первых, мир от меня этого хочет, во-вторых, такой у меня характер.

Да, буленька, правда.

— Только песок, он песок и есть… Как же на нем строить?

И это правда, родная. Любой посюсторонний гранит — он все равно песок. Твердая, прочная почва примет тебя. Укрепится тобою.

— Почему у тебя такие волосы теплые?

Тебя я уже не могу согреть, родная, только, может быть, немножко. Разве что руки, дай я подержу. Хоть немного утеплю тебя. Через сильный холод придется идти. Может, слезы мои согреют? Они теплее, чем волосы. Может, тебе легче по той дороге пойдется под теплым дождем?

— Кожа у тебя хорошая, плотная. Ну ничего, на том свете половину морщин мне сразу снимут, а остальное посмотрим. Кожу надо будет уплотнить. Неприлично же выглядеть так, как я вот сейчас… Это надо будет переделать. Вообще многому мне там переучиваться предстоит. Люкочка уже, наверно, насобачилась и все умеет. Но я тоже постараюсь не отставать от нее…

Уход ее был столь же щедр, благообразен, почетен, как все, что делала Лера в жизни.

— Все очень хорошо, — сказал им Виктор, когда в комнату вошли, зарегистрировать событие, медсестра и врач.

…На заднем сиденье в такси Виктор продолжал ломать голову. Почему же он не узнал об этих документах? Не узнал ни когда их принесли, ни когда он приехал к Лерочке на умирание. Как он мог не заметить ящики в малогабаритной квартире в Ракитках? Выбросила, что ли, сиделка их сразу? Эта сиделка, кстати, это же Люба. Значит, Люба приняла у музейщика ящик с бумагами и, не открывая, на помойку снесла? Пыль не разводить и о лишние коробки в квартире не тереться? Место-то Любе требовалось под ее товары, под трехцветный полипропилен.

Подальше ящики от старухи, чтоб та не разводила ненужную возню. А то еще вцепится бабка во все эти филькины грамоты, пойдет вспоминать и рассказывать чего не поймешь.

Проще, когда старая в безучастной отключке трусится себе на кресле, будто злак сохлый.

Поэтому Виктор и не нашел ничего при ликвидации квартиры. Где теперь, на каком киевском мусорнике память Лёди и моего семейства сгнила? Ну, Люба мне за эти фокусы ответит, погодите.

Постой, как — сгнила? Мне же нищий передал ксерокопии в аэропорту. Значит, с той помойки бумаги неведомым образом были кем-то подобраны и попали к шантажистам, авантюрщикам, к людям, чьи намерения злы.

Надо обязательно и жестко допросить Любу, как она могла так дикарски обойтись с моим главным наследством, загубив мне, честно говоря, очень много времени и нервов. А ведь я ей, видит бог, ничего дурного не причинил и дважды совсем неплохие места работы приискивал. Ну есть ли у этой Любы в самом деле совесть! Правда, часть бумаг фантастическим путем дошла все-таки до меня через полтора года… Она их, может, кому-нибудь отдала или продала!

Такси мчит по Франкфурту, уланская прыть, непроглядный град. Как водителю удается разглядывать дорогу — неизвестно. Череп залит свинцом. Дышать Виктор может только пастью разинутой. Его покачивает на заднем сиденье, и в мозгу трепещется какой-то бормотливый бредовый стишок:

Не хочу от мира снов,

Не хочу предаться яви,

Явь не вбуде и не вдаве,

В инобытии основ.

Неохота волком выть,

Знать язык кнута и дыбы.

Сумочку собрать могли бы,

Потихонечку уйтить.

Летит. Уже не такси — самолет. Летит. Впереди российская гражданка, скорее всего замужем за итальянцем, везет свою трехлетнюю билингву в Милан. Должно быть, во Франкфурте пересаживалась, судя по прижатому коленом пакету Duty Free Moscow. В пакете ванька-встанька в кокошнике и крупный подсолнух, откуда она время от времени выковыривает сырые семечки. В дитятю же пытается впихнуть полный поднос самолетной еды. Булочка с маселком, мяско, фасолька, сырик, макарошки, рисик.

— Ты кто? — вяло шелестит замученное чадо.

— Я сокчик, я сейчас разольюсь, запей мною мясочко, — увещает неотступная мама.

Кресло Виктора гадчайшее, в середине, не рыпнуться. Пересаживаться некуда, есть одно пустое место, наискось, но туда свесил обмотанный гладиаторскими ремнями локоть погруженный в молитву хасид. Так что туда не пересядешь.

Вика постарался прибить тоску первым попавшимся необязательным чтивом, благо захватил на ходу, пробегая, в стенде «Бомпиани» свежий роман. В книжке ничего особенного не происходило, даже было славно. Плющ вился по балкону, солдат возвращался с войны, и мерцал на сыром цементе серый свет.

Быть бы мне поспокойней. Не казаться, а быть. В кресле справа творилось нехорошее: в развернутой и даже залезающей на Викторову территорию газете было угрюмо, агрессивно, публиковали группу крови убийцы, укушенного убитым, кровь застыла у мертвеца на зубах.

Старичок с перхотью по левую Викторову руку мирно решал порнографический кроссворд из неприличных слов, имен старлеток и названий щекотливых произведений от де Сада до Тинто Брасса, с обильной примесью супругов Голон. Становилось жалко его за морщины, так что терзало и пощипывало под ложечкой. В общем, и левое кресло не утешало никак.

В креслах сзади японцы в намордниках. Опасаются птичьего гриппа? Что Виктору удастся разглядеть поверх старичонки в иллюминаторе? Понурый и дряблый лес. На горе гора ваты. Монастырь сквозит через войлочный колпак.

Мутная осень с просветами, будто в простуженный нос понемногу закапывают нафтизин. В вогнутом иллюминаторе отразилась Викторова раздутая рука, пожилая и с набухшими жилами.

Он пригнулся, глянул в окно — в отражении так округлились знаменитые уши, что пришлось переводить взгляд на стюардессу. А у той белели непрокрашенные корни волос. Тут он чуть не заплакал, моментально отведя глаза.

Хочу домой, в нору. Не умею в гостиницах мучиться. Как Набоков прожил в гостинице жизнь? Да и Бэр вот, например, как живет? Сегодня спускаешь ногу с кровати направо, завтра можно только налево. Плюхнулся на привычный стул — копчик отбил. Стул на этом месте стоял в предыдущем отеле, а здесь — с металлическими бортиками козетка…

Хотя в нейтральных средах пишется-то хорошо. Работать в них хорошо. Дед и бабушка радовались поездкам в Дома творчества. Особенно в Ялту. Но и в Дубулты, конечно. Милые, обшарпанные письменные столы с гранитолевой обивкой в писательских творческих домах. Перекрахмаленная скатерть на приставном столе, предназначенном для продуктов и посуды. Негнущееся больничное одеяло на одиночных койках. Из дешевого подголовника сыплется желтая стружка, и к каждой уборке накапливается карликовый бархан на полу.

Они это любили. Любили за ощущение простоты от малого числа вещей и от разумно уложенного чемодана: дорожная легкость, свобода. Свобода от напоминаний. Дома все вещи кричат об обязательствах перед ними и перед людьми. О непозвоненных звонках. А на пустом и голом месте забываешь об окружающем мире. Сосредоточился на своем, посвятился себе.

Самолет, меняя тембр, шел на посадку.

Сели в Линате. Прямо в городе. Что это? Тут есть небо! И на нем отдельные облака, а не сплошная сивая завеса.

Облака небольшие, бегут бодро. И не нужен им адвокат. Мне бы их оптимизм. Да и я вроде лучшаю. До дома близко!

Чемодан, рюкзак, плюс плечо оттягивает плотная сумка, выданная болгарами. Это сокровище. Железные сапоги топтал, хлебы грыз.

А теперь не стремлюсь даже вынуть и посмотреть, что там набито. Успеется.

Это теперь мое. Посмотрю потом…

Вдоль дороги кипит какое-то усовершенствование. Шныряют ярко раскрашенные автопогрузчики и землеройки со зверскими именами — muletto, bobcat. То есть маленький мул, рыжая рысь.

Солнце в Италии так ярко, что стекла машины кажутся грязными. Такси газует в заторе у Порта-Лодовика. На остановках рекламные щиты. Опять ни одного такого, чтоб душа порадовалась. Какие стали делать свинские рекламы: озонколонтерапия, вдувайте себе воздух в задний проход. А также водная терапия: вдувайте воду в задницу. Спасибо, не надо. Реклама люкс-клизмы присобачена к витрине салона, где продают сантехтовары. В витрине унитаз.

Такси уже идет по набережной Навильи. Такси, колыхаясь, переваливает через рельсы трамвая. У траттории как раз вытащили и ставят грифельное меню на мольберте: «Тальята. Буррата. Буфала». Скоро обед. Лайка тужится между рельсами, трамвай уже наезжает, девчонка с сигаретой глядит в другую сторону — но чудом успевает дернуть повод и убрать пса из-под трамвая. Виктор распахивает дверцу такси прямо на бредущую не разбирая дороги бабу, стриженную в скобку, в отточенных утюгом коротковатых мужских брюках со стрелкой, с сотовым телефоном, по которому она голосит, как у деревенского забора, напевно: «Ой, Мырончику…» Домработница. Судя по голосу — Западная Украина.

Что-то о Любе нужно быстро в голове решить. Что-то недодуманное. Не сейчас, Виктор, дома! Скоро будешь дома!

Ну вот и дома. Горди-эфиоп только что продефилировал по Викторовому ярусу в сопровождении смазливой продавщицы из москательной лавки. Поддерживал ее за талию тем же жестом, которым обычно поддерживает скелет.

Точно, черного кошелька нет под зеркалом. Придется выздоравливать без капель… И то сказать, с приземлением в Милане Викторова простуда, кажется, уменьшается. Гнев на милость? Возможно. А вот то, что в доме, милостью не назвать. Из выдернутых ящиков свисают свитера, носки, сплетая ящики между собою. Вьются, как гирлянды.

Такими лианами сплетаются в непроходимых джунглях стволы. На полу слой бумаг. Съехала на самый низ по дверце холодильника магнитная улиточка, выползшая из «Благовещения» Коссы. Куплена в Дрездене. Эта улитка у них — символ галереи.

Рука тянется к телефону, и — Наталии — первый звонок. Что? Как? Что происходит? И где она?

— Ты же приехал вчера, я держала свободный вечер.

Ну что бы он, Виктор, отдал… что бы отдал еще два или три дня назад за такую ее фразу!

Наталия меняет тему, гордо показывает, что ей все равно. Она попросила Джанни помочь, и оба высвобождают время, пристраивают Марко. Мы с Джанни приняли решение действовать немедленно, говорит Наталия.

Нельзя сказать, чтобы это «мы» не резануло Виктора хуже, чем режет в горле наждак.

— Джанни едет в криминальную, его там ждет наш Эудженио, но, похоже, у них никаких данных на Мирей, просто ничего. Джанни считает, нужно обязательно заявить в полицию. И о пропаже Мирей, и о взломе квартиры. Но повести себя умно. Так что давайте-ка идемте-ка всей бригадой. А чтобы не сидеть весь день в очереди, попросим нашего Джан Лудовико из черной хроники. Он мигом проведет по кабинетам. Для этого мы и уладили вопрос с Марко. Мы отправили Любу с ним на дачу на несколько дней.

— А как он себя чувствует?

— Да нормально, даже в бассейне был сегодня. Уложили вещи, запаковали. Люба и Марко в такси едут на вокзал. Поедут на виллу бабушки-дедушки около Турина. Пожить подальше от птичьего заражения… Когда Люба услышала, что у нас аврал и с твоей секретаршей что-то не в порядке, она заволновалась. И участливо себя повела. Сама предложила поехать на дачу вдвоем с Марко. Люба, она все-таки отзывчива. Она обычно резко отграничивала. Готова была только в дневные и вечерние часы. Ночи ей нужны были для бойфренда. А тут сказала, давайте с Марко я посижу у вас на даче. И очень выручила. Им будет повоздушнее, а у нас с Джанни руки освободятся. Мирей ведь похищена, назовем вещи своими именами. Похищена пять дней назад. Мои ребята из хроники смотрят на это без оптимизма. И, повторяю, никаких следов у них нет.

— Я тоже смотрю без оптимизма. Тем более что мне пришли две такие бумажки, что просто мороз по коже. Которые ты еще не видела. Приходи сюда, пожалуйста, и переговорим. Но погоди! О-о… Наталия, дружище, ты только не волнуйся. Черт. Нет, ты слушай внимательно. Ты вот сказала про Любу. Наталия, я когда ехал тут, собирался предупредить… Надо с Любой внимательней. Я с ней ехал в такси в Мальпенсу…

— Что про Любу? Знаешь, Виктор, она много рассказала о себе. Жизнь ужасная у них. У этих женщин, приезжающих на заработки. Особенно поначалу. Как они уязвимы… Я хочу цикл статей написать про этих женщин на бордерлайне. У нас в Италии все закрывают глаза, как будто никто их не видит. А они первоплановые dramatis personae в жизни итальянских семей.

— А, так ты имей в виду, только что в университете в Миланском у меня студент писал диплом о субкультуре этих русских и украинских приезжих. Ну, начиная от мелочей… клеенных объявлений с нижним краешком по типу лапша: «продается работа», «сдается квартира». Проанализировал их новый субъязык. Но сейчас я хотел…

— Да, успеем обсудить лингвистические и психологические проблемы гастарбайтеров. Что ты хотел о Любе?

— Только что мне стало известно про ее неисполнительность странную. У моей бабушки два года назад… Хотя… Подожди… Ой, а что, если! Наталия! Быстро! Скажи-ка Джанни, если он дома, пускай скорее — я тебе потом все объясню — пусть едет моментально за ними на вокзал. Пусть остановит. Пусть никуда не уезжают. Мы не можем полностью ей, Любе, доверять. Вот. Вот наконец до меня дошло, что сказать-то тебе собирался!

— О боже! И ты молчишь! И про студента и лапшу! Джанни, Джанни, беги срочно сюда, вот наш ключ от машины, едем быстрее.

«Джанни, Джанни, вот наш ключ» удручило, но мимоходом. Виктор отвлекся на моргание лампочки в автоответчике.

Включил, и его чуть не вытошнило от ужаса. Жирный, полный угрозы итальянский баритон. С южным акцентом. А слова, которые говорятся, представляют собой примерно такое:

— Отправь сегодня же комментарий на форум «Мувы и мовы». Напиши слова: «Я полюбил кино, еще когда жил в Могилеве. Мой любимый фильм назывался „Секретарша рыжая“. Для того чтоб скачать этот фильм, высылаю пароль». И в кавычках дай пароль от компьютера и название папки, где лежат материалы о раскопках в Германии. Карта кладов и прочее. У тебя один день, чтоб прислать пароль. И смотри, без фокусов, чтобы он был настоящий и работал. А не то придется отвечать твоей девушке.

И сдавленные вопли по-французски Мирей:

— Виктор, помоги! Вытащи меня! Пожалуйста, сделай, что они хотят, я боюсь! Виктор!

Виктор надавил на клавишу, как на змею. Сколько он потом просидел в обомлении?

Страх летал в пустой голове, не находя зацепки.

Хотелось пить. Очнулся.

Сходил на кухню, съел пересохшее печенье.

Подвигал ящики гардероба.

Мысль, что нельзя ни за что хвататься, пришла не сразу.

Переслушал текст второй и третий раз.

Метнулся по разбомбленному жилищу.

Рукой за трубку.

Единственное, что спонтанно в таком случае, — звонить.

Кому? Ульриху. Старому забияке.

Он единственный.

Он единственный, Ульрих, кто…

Ему не дали набрать номер Ульриха. Звонок. В домофоне — задыхающимся голосом Наталия. Она вбежала через несколько секунд. Кроссовки с искрами. Они что, волшебные? В минуту по лестнице через пять ступеней взнесли?

Даже в мыслях не было обнять ее.

— Ты как в воду глядел!

О, это совсем не типичный Наталиин приход, не ТНП. Взъерошенная, сама не своя, глаза сверкают, но на этот раз не синие, а красные, зареванные. Прямые волосы намагнитились от чувств. Очень похожа на учебную гравюру о животном электричестве. Был такой опыт в восемнадцатом веке.

Они поспели с Джанни на Центральный вокзал, как раз чтоб увидеть, как Люба проходит с Марко вместо двенадцатого на двадцать первый перрон и заносит ногу вовсе не в поезд на Турин, а в поезд на Виареджо.

Их сдернули с приступки. Думали, Люба ошиблась. Но Люба с рыданьями внезапно бросилась бежать, догоняя поезд, вперед по перрону.

И вскочила-таки в него. Я даже вскрикнула, говорит Наталия. Думала, она сорвется. А она сумела распахнуть дверь на ходу.

И уехала, с болтающейся дверью, но без мальчика, слава богу. Марко мы выхватили. У него в руках остался пакет «Фнак». Видно, Люба дала подержать. А в пакете — гляди, что находилось.

Блокнот с крупными кривыми записями:

Заговариваю я, раба Любовь, своего полюбовного молодца Николая от мужика колдуна, от ворона каркуна, от бабки колдуньи, от старца и старицы, от посхимника, посхимницы. Заговариваю я, раба Любовь, своего полюбовного молодца Николая о сбережении в дороге крепко-накрепко. Кто из злых людей его обзорочит, и обпризорит, и околдует, и испортит, у них бы тогда из лба глаза выворотило в затылок, а моему полюбовному молодцу Николаю путь и дороженька, добре здоровье на разлуке моей.

Ни хрена себе. Колдунья, однако. Ладно. Кроме блокнота что? Плотная картонка, завернутая в «Стампу». Газета сегодняшняя. Протереть глаза. Еще раз протереть глаза, переглянуться и опять неподвижно уставиться на фотокопированную картинку на картоне.

Это немая карта Саксонии. Та самая, к виду которой Виктор привык с детства, как к обертке конфеты «Белочка».

— Нати, это фотокопированная карта Саксонии немая, я к ее виду привык с детства, как к обертке конфеты «Белочка».

— А зачем у моего сына в пакете немая белочка?

После того как Виктор бессвязно выкладывает ей куски ситуации, после того как Нати снова трясется в плаче, после того как она успокаивается и пересказывает, что сумела понять, ошибаясь в деталях, однако в сумме довольно связно, — они наконец приходят к выводу, что Люба-то оборванца и навела на Виктора в аэропорту.

— Ну да, бумаги Плетнёва, подслушка расшифрованная, из ГБ-архива, музейщики все это доставили на киевскую квартиру к бабуле. То есть документы попали к Любе. А сейчас Люба мне таким диким образом это подсовывает. Задействовала кого-то из подручных своего Николая. Сходится, Нати, дьявол, все сходится… Только зачем Любе вся эта петрушка, ну зачем?

— Видимо, она, то есть скорее Николай, не просты. Может, указания на тайники пытаются из тебя вытянуть.

— Не говоря уж о том, что я о тайниках читал лишь в приключенческих романах, но, Наталия, посуди, какое отношение к литературному агентству или к архивам могут иметь эти двое? Они же едва буквы знают! Люба больше по части оборотней…

— И про плачущие иконы мне недавно тут мозги полировала.

— И мне тоже. «Ну, это когда из иконы льется то, что, когда причащают, на лбу мажут. Аж вся мокрая. Больше всего натекло в самолете. А еще есть на Сан-Бабила в церкве икона, пока церква была не русская, то есть не наша, не украинская и не русская, икона просто висела, и все. А сейчас ее сделали еще и русской, так икона целый день плачет».

— Можно ее понять. Кстати, Виктор, у нас в газету пришло письмо от читателей, правда ли, что в России есть иконы Путина. Что отвечаем?

— Еще как! Церковь матушки Фотиньи, возле Нижнего Новгорода, там поклоняются Путину. Жди, его икона тоже замироточит. Я пришлю тебе линк.

Виктор дальше думает, недоумевает. Психическая атака, предпринятая домработницей, выглядит сюрреально. Если не допустить, что Люба — это не Люба, а вправду оборотень, способный разбираться и в архивных вопросах, и в авторском праве. Да. Люба подслушала разговор о дрезденских архивах, когда стояла у Виктора за дверью. И тут же, видимо, на ходу сымпровизировала Мальпенсу, чтобы иметь предлог поехать с Виктором в аэропорт. А до того зачем-то два года держала документы, переданные Лере. Вынашивала какой-то чертов план. Продать, что ли, Люба кому-то хотела их? Кому?

— Как ты понял, Виктор, как ты разгадать сумел, что она на поезд пойдет не на тот? Джанни как выхватил ребенка, так и замер на вокзале, будто столб проглотил.

Наталия кусает локти, что не побежала к начальнику вокзала. Гадину бы сняли с поезда в Павии. Ну вот не побежали. Напрасно, напрасно. Постеснялись окружающих. Не хотели волновать и без того перепуганного Марко. А теперь ее не арестуешь. В Павии, конечно, с поезда сойдет. Надо идти заявить, что была попытка похищения ребенка.

— В полицию теперь о двух похищениях и о взломе? Они на нас перевыполнят месячный план.

— Джанни с Марко поехал домой, оба растеряны. Я им сказала запереться. Джанни вообще-то хотел ехать не домой, а в полицию. Положение осложнено тем, что Люба формально не нанята. У нас нет копии паспорта. И у меня вылетела из памяти ее фамилия.

— Смольникова. Я же ее официально нанимал к бабушке.

— Нет, у нее другая, молдавская, по мужу.

— А, да, тут она с украинским паспортом, точно. У нее и русский есть, и украинский. Она то одним, то другим перед полицейскими и таможенниками козыряет. Ну, заявим пока про Смольникову Любовь. А вторую фамилию… Ох, я даже и не знал никогда. Маугли. Но это же не может быть фамилия — Маугли.

— Никакой температуры у Марко нет. И не болен он.

— Нет, конечно нет. И не было. Она тебя гриппом запугивала. Ты ей сама подала эту мысль.

Нати в ужасе кивает. Наконец встречается с Виктором взглядом. Вглядывается попристальнее.

— Ой, а где же твои усы?

Вика не в состоянии объяснять еще и где усы. Он безрадостно показывает на диван — садись, мол, пора переходить к следующему ужасу.

Вкладывает ей в руки факс с отрезанной головой и безграмотный факс.

Насчет второго, конечно, приходится пообъяснять, прокомментировать текст.

— С украинизмами? Может, Николай по-другому не способен писать? Люба в России выросла, а Николай — украинский и румынский гусь.

Отдадим Нати должное, хоть она и языков не знает, но в логике просто супер. От нее есть польза даже там, где эта девушка в деталях не компетентна.

Наконец, на закуску Виктор заводит и ставит ей на прослушивание автоответчик.

— Понятно. Похищение Мирей — этой парочки рук дело. Наговаривал текст какой-то сообщник, итальянец. С их акцентом анонимный текст нельзя записать.

— Плюс еще голос у Николая…

— …придушенный, то с хрипом, то с писком.

— Похитители информацию про карту спрашивают, да? А эта карта именно у Любы в пакете и лежала. Дважды два — неопровержимая улика.

— Ты права, Нати.

— Никаких спецслужб за ними нет. И ни при чем болгары. Люба просто подслушала твой разговор с болгарами и смекнула: началось, кто-то уже пошел по следу. Решила время не терять. И приступила к действиям.

— Но у нее как раз в пакете карта. Та самая. Чего ж еще им надо-то?

— Ты посмотри, ведь эта карта немая. Дед-то твой расшифровал ее. Эти преступники как раз расшифровку и хотят получить.

Наталия вся белая, желтоватая, нет уже красоты. Но насколько она Виктору сейчас ближе. Подобрав безупречные прямые ножки, сидит. Слушает, слушает запись, переслушивает снова. Просит перезапустить. Бледная. Побелело даже слева от носа родимое пятно. Поцеловать его все же Виктору хочется, хотя мысли ширкают без всякой системы, невозможно их подсечь, в точности летучие мыши перед серьезными непогодами.

— Люба подслушала, что Мирей собиралась вернуться в твой дом?

— Нет. Мирей даже мне не говорила об этом. Если я верно помню, она ушла, а перед уходом нацарапала злобную записку, прицепила на холодильник.

— Где теперь эта записка?

— Ну, не знаю, была под магниткой, под улиткой. Должно быть, свалилась и Доминга выкинула ее.

— По-французски было написано?

— Да. А Люба, естественно, французского не понимает.

— И все же они откуда-то знали, что сумеют здесь захватить Мирей.

— А может, влезли за компьютером, а Мирей им случайно под руку попалась. Хотя постой. Нет! Знали! Мы говорили о сумке! Люба схватила зеленую сумку, я сказал — оставьте, за ней Мирей зайдет.

— Ну вот и это объяснилось! Знаешь, Виктор, я боюсь, как бы они не попробовали вывезти Мирей за границу. В своих транспортах незаконных, в машинах, которые водит Николай с Центрального вокзала через дырявые границы…

— Да, эти машины приспособлены для перевозки людей. И в их моторы подпольных эмигрантов, я слышал, засовывают. У тех ожоги потом по всему телу.

— Точно, об этом мне рассказывала в ярких красках сама Люба.

— Идем, заявим про Марко и Мирей.

— Марко, хваление господу, у нас. А про похищение Мирей я бы не стала заявлять.

— Почему?

— Потому что мы ведь знаем, у кого Мирей в руках. Полиция ничего нового не скажет. Только время потратим. Заявим — заморозят все деньги на агентском счете. Предотвращение вымогательства. По закону Итальянской Республики. Поставят на прослушку телефон. За вами всеми прицепят наблюдение. И что ты будешь делать, если понадобится Мирей выкупать?

— Ты Нат Пинкертон, а не Нати.

— Ну, Виктор, я просто читаю газеты каждый день.

— Разберем все по новой.

— Как держал себя оборванец в аэропорту?

— Щурился, тыкался, на меня смотрел, на фото…

— То есть неуверенно?

— Да, он явно не скакнул на меня, а стоял — опознавал.

— Так я и думала. А усы ты, Виктор, когда сбрил?

— В субботу вечером вслед за твоим уходом. Подумал, наверно, ты меня ненавидишь за усы.

— Ах вот за что. А я-то голову ломала, за что я тебя ненавижу. Так. Значит, этот трюк с аэропортом импровизировался срочно, с субботы на воскресенье. Но они не могли знать, что за эту ночь ты избавишься от усов.

— Ты права. Хотя, по-моему, моих торчащих ушей хватает для опознания.

— Дальше. Думаю, что можно вычислить по голосу хотя бы местность, акцент этого звонившего. Который не румын, не украинец, а местный негодяй.

— Кстати о румынах. Николая фамилию мы знаем?

— Кто ее может знать.

— И фотографии нет?

— Откуда у меня его фотография.

— А помнишь, ты набросочек однажды рисовала.

— Да, рисовала, это точно. Нарисовала и выбросила. Хотя погоди, я все-таки в сумке поищу.

Пока она роется в сумке, в которой содержимое целого мусорного бидона, где перемешано и стекло, и пластмасса, и прочие отходы, голова Наталии продолжает работать.

— Диалектолог, вот кто нужен. Нам нужен эксперт. Определить по акценту местность. Этот голос, он с выраженным местным акцентом, ты слышишь. Ну вот.

Наталия (техническое поколение!) отставляет сумку, хватает автоответчик и умело выдергивает кассету. Старый друг, старый надежный аппарат, с вынимаемой бобинкой. Как нельзя кстати.

Виктор вспоминает разговоры в самолете об экспертизах слюней Розы и о Черчиллевом попугае. Тогда он, Виктор, хихикал.

— Знать не знаю, к кому идти. Мне такое еще не попадалось. Только газетные статьи…

— Ну, к каким-нибудь лингвистам. Может, знаешь кого-нибудь? Ты же преподавал на филфаке. Думай. А я позвоню в нашу хронику в отдел. Или нет. Ребята, черт дери, тут же с вопросами привяжутся. Я ведь из редакций из обеих взяла отгул. Они решат, у меня горячий материал. Сенсация! И не отлипнут. Нет, не могу звонить.

— Лингвистическая экспертиза… А! Я думаю, может помочь одна моя знакомая, Стелла. Она работает в этнографическом музее. У них там, точно, диалектология есть.

Вот как удачно припомнилась ему фигуристая мрачноватая этнографиня. И так как рабочий день пока еще не кончился (хотя и пятница), им повезло Стеллу на месте застать. Не удивившись, согласилась повидаться с Виктором как можно скорее.

— Этнографический музей Монцы и Брианцы в Монце.

— Как, ты работаешь в Монце?

— А ты за все это время не удосужился узнать где? Не пугайся. Это двадцать пять минут от центра Милана. Виа Монте-Граппа. Тут сейчас у нас как раз двое коллег из Беллинцоны, из экспериментального диалектного центра. Это именно то, что тебе надо. Ждем. Доедешь за час-полтора?

— Доеду, — ответил Виктор. И мрачно присовокупил про себя: с сюрпризом в виде длинноногой козочки. То-то славно ты меня к черту пошлешь. Ну, попробуем все равно.

— Нашелся! Виктор, вот он, рисунок Николая.

Из последнего кармана сумки извлекается мятая салфетка, на ней мятая рожа с низенькой челкой на еще более низком лбу.

— Вот давай его в пластиковый конверт положим, может, робот пригодится.

Виктор повертел пластик в руках и опустил в горчичный фнаковский Наталиин пакет.

Перед выходом они опять окинули взором квартиру.

Одеяло клетчатое полушерстяное, бывшее в квартире, брошенное, скомканное, то самое, агрессивное, чужое, все еще висит на ограждении галереи. Уехали, что ли, соседи и не забирают свое имущество? Это то одеяло, которое, просто так и видишь наяву, было схвачено и накинуто, чтобы поймать Мирей. Кошмар. Жеваная бумага — кляп. Многочисленные обрывки скотча.

— Если пластиковый мешок чистый есть, давай, Виктор, прихватим с собой это одеяло. Шутка шуткой, оно орудие преступления.

— Ну вот твой же «Фнак» полупустой, давай в него. Влезло! Просто сцена из фильма про похищение. Слава богу, никого из репортеров нет… Хотя, ой!

— Виктор! Прекрати на меня смотреть. Как ты можешь думать. Я же дала тебе слово. Я с тобой не репортер. У тебя выпить не найдется? Нальешь? Погоди, Виктор. Нет, а вот этого, пожалуйста, не надо сейчас.

— Тебе всегда не надо, тебе всегда неудобно.

— Ну, не в такой момент, когда твоя девушка в руках этих скотов.

— Она вовсе не моя девушка, но ты права. Кстати, я голодный, как сорок тысяч братьев.

— Пойдем тогда пиццу купим у тебя тут в пекарне внизу?

— Где — в пекарне?

— Ну, где тетенька крашеная толстогрудая. Мы с ней, я зашла во вторник, поболтали. Она спрашивала о тебе.

— Что же она обо мне спрашивала? Хотя, впрочем, не надо. Обойдусь я, Наталия, и без пиццы толстогрудой. Поехали уж.

Наталии, похоже, не помогла эта выпивка. Может, и наоборот — вывела наружу всю ужасность ужаса.

— Слава богу, Марко дома и в порядке.

— Да, да, да! — вдруг не своим голосом взвизгивает она. — Вот так верила Любе, а на самом деле она — марионетка в руках! В чьих? Бандита Николая. Метателя топоров. Знаешь, зачем они хотели похитить Марко? Они обещали мне объяснить всю механику: и где устраивают сборища, и как делают мишени, и сколько и каких воздушных шаров накалывают на мишень. Чтоб я писала материал. Обещали сводить. Потом вдруг — никаких соревнований. Догадываюсь, зачем они их на завтра перенесли. Они ищут себе мишень. В Марко в моего топоры метать собирали-и-ись!

Так… а это уже истерический приступ. Не хохот, другое. Зубы стучат о стакан. Не буду же я ей давать пощечины.

И тут-то наконец оказывается, что Наталию вполне можно осыпать поцелуями, что на вкус она соленая и плотная, со сладковатым запахом, невероятно привлекательная, хотя и перемазанная соплями.

Конечно, вывернулась из рук, обтерла лицо и с огромным интересом ухватилась, чтобы выйти из щекотливой мизансцены, за фотографию контурной карты с надписями, номерами, стрелочками и каракулями.

— Виктор, ты мне еще не перевел, что тут снизу справа приписал твой дед.

— Если ты немедля не узнаешь этого, понимаю, Нати, мир рухнет. Прекратится ход планет. Хорошо, перевожу. Тут написано: «Эта карта обнаружена мной 8 мая 1945 года в заминированном тоннеле, прорытом из подвалов здания Дрезденской Академии художеств в направлении Эльбы. По этой карте велись поиски, приведшие к спасению от гибели сокровищ Дрезденской галереи. И подписано: младший лейтенант Жалусский».

Они спускаются с балкона. Из двора — не выехать. Надо переждать, пока два гея перенесут в полной цветов коробке в машину трупик сиамского кота. К мусорному баку прислонены пластмассовый кузов для переноски животного, двуспальная кошачья постелька, миска, кучка тряпок и трехметровая конструкция для лазания и чесания коготков.

— Скорее, скорее, что ты возишься, что счищаешь?

— Да сама я не знаю, что ли, когда ездила в супермаркет, просыпала соль…

— Бог с ней, с солью, заводи скорей, едем. Час пик, нам через весь Милан и еще за город, а сегодня пятница. Знаешь ты, сколько времени займет?

В дороге до Монцы удается уйти на спокойный регистр разговора, хотя и в тему: о голосовых экспертизах. В «Круге первом» у Солженицына обыграно в точности то самое.

— И еще, — вставляет Виктор, — вспоминаю, что во времена терроризма вышел номер «Эспрессо», в январе восьмидесятого, мне Антония рассказывала.

— Это девушка, которая пропала в Олимпиаду? Ой, извини, я не нарочно. Я не намекаю, что у тебя девушки пропадают.

— Не будем шутить на эту тему… Я тогда еще не имел никакого отношения к Италии, кроме знакомства с Антонией. От нее и узнал, что публику приглашали высказаться по вопросу, кто звонил семье Альдо Моро — Тони Негри или другой кто-то?

— Надеюсь, теперь это понаучнее делается…

Покуда Наталия прямит путь в Монцу по трамвайным рельсам — не такая она особа, чтобы томиться в заурядной пробке, — Вика интервьюирует по телефону Ульриха на тему «какого дьявола Любе занадобились документы, компьютер и Мирей».

Из Ульриховых дедукций, когда его проинформировали о новых событиях:

— Она, конечно, работает не одна, а с ориентирующим ее бандитом. Но следует разобраться, Николай ли это или кто другой. Николай-то туп. Может, главарь — Черномор?

— Это голос итальянца.

— Верно. Значит, есть еще и итальянский бандит. Болгары управляют всей бандой, итальянцем, Черномором и Любой. Слушай, Вика. Корень зла в бедной Лере. Не сомневаюсь, что твоя бабушка, когда из музея ей принесли документы, наговорила Любе сорок бочек арестантов про таинственные подземелья. Про закопанные сокровища. Во всех красках безумных фантазий. Ты же помнишь, что история с Дрезденом была…

— Последним, что Лерочка помнила.

— И последним, что она додумывала.

— В ее сознании все обретало характер саги, характер сказки.

— И Любе в голову взбрело, что бумаги содержат инструкции или указания о кладах. После рассказов бабушки. Поэтому Люба с подельниками вознамерились тебе их не передать, а продать. Прикидывали, с какого боку начинать обработку. Но и проявляли осторожность, чтобы не упустить еще больший барыш. Настоящего плана не было. Просто от безумной бабулиной болтовни, от того, что Люба наслушалась о сокровищах и пещерах, они дошли до большого азарта. Могли, конечно, в соответствии с пятой версией и связаться с какими-то подпольными коллекционерами…

— Как вообще они могли в какие-то сокровища серьезно поверить?

— Так же, как они верят в сглаз и приворот!

В общем, Люба, вероятно, пошла все перерывать в Лерином доме. Но карту, о которой от Леры слышала, не смогла найти. Трясла, надо полагать, бедную Леру. А та в безумии никакой карты, ни географической, ни пиковой, не открыла. Кстати, отчего в том году бабуля прекратила сопротивление, угасла? Не довели ли они?.. Снова сжалась, перекувыркнулась где-то под ложечкой у Виктора и заныла душа. Ну, не думай об этом, Вик. Нет! Просто Лерочке уже было суждено уходить.

То есть как бы то ни было, ты хоть об этом, пожалуйста, не думай!

Виктор кратко переводит Наталии разговор. Автомобильчик, конечно, у нее лилипутский. Вытянуть ноги некуда, мешает набитый пакет. Да, там карта… Хотя и с картой тоже не все понятно.

— А эта карта, что в пакете, как попала к Любе? Нати? Карта, спрашиваю, как могла попасть в этот пакет к Любе?

— Как попала? Да от меня! Ты мне сам прислал снимок. Из книги сканированный. Помнишь, ты рассказывал о деде, о картинах и что в этом году розыскам исполнялось шестьдесят лет? Я решила статью писать. Пошла представлять свой проект в редакцию. Но они мне сказали — поздно: надо было с этим в мае выходить.

— В мае мы еще знакомы не были.

— А им-то что. Ну и к завотделом когда шла, я носила с собой визуальные материалы. Для показа. Фото Цвингера и отпечатанный скан карты. Вот этот именно. После чего этот скан у меня два месяца лежал на стеллаже возле письменного стола на верхней полке. Люба его, видимо, только сейчас нашла. Чем доказывается, что пыль Люба вытирает крайне нерегулярно… Откопала и украла. Уделалась от счастья. Стащила вместе с моим фнаковским пакетом.

— Карту, переснятую из книжки, у которой тираж сто тысяч.

— Да. Цель отчаянного злодейства бандитской шайки.

— Люба ее срочно везла к своим бандитам, вероятно…

— И считала, что добыла главный приз. Цель всей охоты. Отыскала великий клад прямо на поверхности стеллажа!

— Вот уж точно нашла топор под лавкой.

— Что?

— Ничего. Это из Эдгара По. Эх, метнуть бы в самих в них этот самый топор. Или томагавк. В этих самых Любу и Николая.

Виктор волнуется, кипит. Машина тем временем порыкивает в пробке. Музей скоро закроют… Надо надеяться, что Стелла, раз обещала, подождет.

— Понимаю! Она меня активно не пускала во Франкфурт. Виктор! Ну не пускала меня Люба во Франкфурт, это я еще могу понять. Но ребенка украсть?

— Да не исключено, не крала она. Может, только хотела ценнейшую карту дружкам доставить, а потом тихо и мирно ехать к твоим родителям в Турин.

— Слишком ты хорошего о Любе мнения!

— Кстати, при большой фантазии можно вообразить, что, получив карту, бандиты могли бы решить Мирей из заточения мирно отпустить.

— Отпустят они! Если она их видела в лицо — не уйдет живая.

— Бог с тобой, бог с тобой, что же ты такое говоришь, Нати.

— Да. Подумать только. Люба ведь даже рассказывала мне… в первый, кажется, месяц… что-то про бабульку, которая бредила сокровищами, закопанными под землей. Ну так как она про всех работодателей без зазрения совести рассказывает, я и не вслушивалась. Люба бесконечно что-то тарахтит. То про вареники, то про таможенные пошлины.

— Невероятно. Мы-то думали на болгар. И на Контору, что якобы она нас отпугивала от ватрухинской сделки. И на Хомнюка, что якобы он нас допугивал до оболенской сделки. И на нацистских преступников, возвращающихся на место злодеяния. А это наша собственная прислуга Люба с гастарбайтером-ножеметателем.

— Ну, стронутся они когда-нибудь с места или нет, дебилы. Не хватало этого тупого регулировщика. Гляди, куда он машет… Куда заворачивать-то?

Звонок Ульриха, продумавшего положение и поднакопившего идей.

— Знаешь, Виктор, по поводу пятой версии… Похоже на правду. В послевоенные времена по всему миру и вправду делались захоронки.

— Да, Ульрих. Я в курсе.

— Вот. А теперь они торгуют картинами и мелкой пластикой и прикармливают подпольных дилеров. На востоке Европы много неправедно забогатевших толстосумов. Их как раз интересуют подобные предметы. На них работает целая индустрия — грабители, поддельщики, антиквары, скупщики краденого и, что характерно, копатели. Калининградская область стала Меккой копателей. Чем лучше, если подумать, Саксония?

— Тем, что это Германия. В ней нет российского бардака.

— Нет, представь, орудуют и в Восточной Германии. Ищут в окопах немецкие блямбы. На нацистскую символику возник ажиотажный спрос после объединения страны. На Западе всю эту романтику вытравливали пятьдесят лет. А на Востоке она сохранилась. В руинах возятся диггеры. Торопятся: намоленные нацистские места теперь полюбили покупать и реставрировать богатые люди, тем самым перекрывая диггерам вход. Вот у меня выписано. «Я знаю о работе диггеров в подземельях Калининграда. Существовала легенда, будто Калининград стоит на подземном городе, в котором были спрятаны немецкие заводы, выпускавшие танки и самолеты. Перед приходом русских этот город был якобы затоплен водой. Откачать воду русские вроде бы не смогли, не разобрались в системе шлюзов».

— Ульрих, что ты там бормочешь? Откуда читаешь? Это из области анекдотов.

— Да, я что-то не ту вырезку взял. Согласен, собачий бред. Кто писал, не имел представления о войне.

— А кто писал?

— Не знаю. Но вижу комментарий: «Самый именитый исследователь кенигсбергских казематов военный инженер Авенир Овсянов авторитетно полагает, что слухи о подземном городе преувеличены».

— Авторитетно полагает, мудрец.

— Их знаешь сколько, психов? Один искал еврейское серебро в Кенигсберге, другой перелопатил пол-России, гонялся за золотом Наполеона, какие-то восемьдесят тонн награбленного золота «на старой Смоленской дороге, в треугольнике между Смоленском, Ельней и Калугой». Он строил всю теорию на анализе гравюры, где был изображен казначей французской армии, ответственный за перевоз золота. И этот расшифровщик нашел в гравюре тайные знаки, по типу «пряжка с левой стороны на шляпе, если перевернуть шляпу, укажет место захоронения клада…».

— Классические одержимцы.

— Я просто хочу предупредить, Виктор… Опасно с ними, ты помни. Они знаешь сколько людей из-за несуществующей Янтарной комнаты поубивали.

— Кстати, Ульрих, а что они могут делать с этими сокровищами, если даже, предположим, найдут? Их же легально продать невозможно.

— Невозможно, а пытаются. Недавно русские продавали Рубенса его же законным владельцам за семьдесят пять миллионов долларов.

— Я что-то слышал…

— Да было во всех газетах. Стой, Виктор, к делу ближе. Я всегда удерживал тебя от обращения к Левкасу. Но твой Бэр с ним общается. Бэр сейчас в Москве. А Левкасовы возможности, учитывая рост коррупции в эти годы, стали, думаю, безграничны. И злодейская его воля велика.

— Извини, я должен тебя прервать, Ульрих. Я категорически не буду иметь дела с Левкасом. Ни для какой пользы, ни при каких условиях. Причины я объясню, когда мы с тобой повидаемся. А сейчас извини, слышу — кто-то звонит. Думаю, из Москвы Бэр.

Бэр, ощущается, раздражен.

Тон такой, что только слушать и успокаивать.

Сперва о Яковлеве. Сегодня, в день похорон, новый поворот. Не дали ему места на Новодевичьем. Похоронили на Троекуровском. Без военного караула. Караул был импровизированный, из коллег и друзей. В нем и Бэр находился, зажатый, как Христос, между Швыдким и Сеславинским, в веселеньком пиджачке в зелено-голубую клетку, к своему потрясению не нашедший в чемодане черного костюма.

Многие задавали вопросы: почему маленький зал, почему так. Для человека такого ранга, как Александр Николаевич, народа было, конечно, мало. Зато фээсбэшников вокруг во всех скверах было больше, чем на деревьях птиц.

Панихида чуть не переросла в митинг. Говорили, что это человек, подаривший России демократию. Юрий Черниченко выступал о «плутнях новых президентов», а Гарри Каспаров извинялся перед покойным, что новая Россия не такая, как тот мечтал.

Бэр переобщался со всеми.

— В частности, в ваших интересах, Зиман. И на похоронах, и потом пришлось претерпеть в каком-то зале стоячий прием с окнами на Кремль. Удивительно невкусно.

Виктор воочию вообразил. Спаржа белесая, будто консервированная. Волокнистый тунец из банки. Резиновые анемичные креветки. Луковые колечки, которые непривычные иностранцы хватают с лету, думая, это фенхель, а потом стоят с вытаращенными глазами и разинув рот. Ко всем тарелкам прилагается изузоренный, будто для Хеллоуина, лимон, но никому не приходит в голову поставить подносики для огрызков и объедков.

— Эх, а в прежние времена в высоких эшелонах власти, — съехидничал Бэр, — бывали дивные погребальные обеды. Медальоны из косули с ломтиками медовых яблок, кулебяка с форелью, кетовая икра, рулеты из белуги, холодная оленина! Незачем вам, Зиман, ездить на нынешние похороны… Незачем и мне! Но я там Павлогородского видел. Он мне сообщил, что в Конторе на вас никаких разработок не содержится. А сейчас я еду встречаться с Левкасовой женой.

Виктор сделал стойку, переспросил героически равнодушным голосом:

— С женой, не с ним?

— У жены ко мне конфиденциальный разговор. Голос у нее загадочный. Она сказала — встреча в моих интересах. Странно, конечно, что не с ним. Левкаса почему-то не подозвали. Я-то надеялся от него вызнать все для вас. Позвонил, подошла жена к телефону, выслушала. Сказала, ждет на городской квартире. Что Мирей? Не вышла до сих пор на связь? Ну что же это такое, не нахожу объяснения…

— Думаю, скоро объясним. До завтра мы ее найдем. Надеюсь. Мы как раз за ней почти уже едем.

— Так она во Франкфурт приехала? И отвлекает от работы вас троих? Я чего-то подобного и ждал! Заупрямилась: хочу, мол, во Франкфурт со всеми. Говорила об этом не раз. Но я против. Самоуправство! Так и передайте Мирей, что я возмущен. Я ей только что отказал. Всему свое время. А она настояла, как вижу… Передайте ей, мне нужен обратный билет из Москвы. Хорошо? Слышали? Сделает?

— Бэр, попросите лучше Сергея, он вам на месте организует билет.

— Ладно, попрошу. Но вообще Мирей подвела меня, конечно, здорово.

«Пидманула, пидвела!» — икнул чей-то грубый бас в готовом к помешательству мозгу Виктора.

Бэр пока что рассерженно гнул свое:

— Гостиницу в Москве Сергей заказывал. Вселил меня в «Космос», в блядюшник, с разваленными лифтами, неработающими кранами, с официантами-полемистами, с какой-то активной жизнью, нацеленной вовсе не на меня. И интернета нет… Вся-то радость, что забивают перед самым фасадом последний кол в творение местного серийного убийцы, этого архитектора…

— Какое творение убийцы?

— Перед гостиницей доделывают истукана, вашего спасителя, Зиман. Шарля де Голля. Сдали памятник еще в мае, дошлифовывают, весь из золота.

— И сам «Космос», помню, год дошлифовывали, когда построили. И через год все равно в ванной раковина отходила от стены… А де Голль, да, золотой человек, мой спаситель.

Дальше молчать невозможно. Виктор зажмуривается и решает наконец сказать Бэру (осторожно и не все) про Мирей. Что Мирей не во Франкфурте. Да и он, Виктор, не во Франкфурте сейчас. Он в Италии. Как раз Мирей ищет. И конечно, найдет. И уже нашел почти. Думается, в Тоскане Мирей оказалась. Это, вероятней всего, одна российская домработница подстроила.

И про передоверенный Роберту аукцион.

Похоже, на том конце провода потерян дар речи.

— Бэр, вы в порядке?

— И вы мне ничего не до сих пор не говорили?

— Извините, Бэр, но я сам мало что знал. Теперь ситуация обрисовалась. Мы действуем. Я позвоню. Но сейчас, вы извините, я действительно говорить не могу, потому что мы доехали до этнографического института и бежим проводить экспертизу голоса этого шантажиста на акцент. По результатам, обещаю, перезвоню.

Выходит Стелла, злая, ибо уже окончился рабочий день, который вдобавок пятница. В полувоенном комбинезоне, он же и в мае был на ней, когда катались на катере на Лаго-Маджоре. Наряд, правда, смотрится очень эффектно, но доставил уйму проблем, когда настало время стаскивать с нее эту тесную сбрую при лунном свете. Стелла выходит в комбинезоне, видит перед собой Наталию. Замирает. Отмирает. Ноу коммент. Та тоже держится по-британски. Глазами не стрижет. Всем не до того.

Не теряя времени, Стелла повела их в лабораторию, где сидели, честно не уезжая домой, беллинцонские лингвисты.

Наталия лепечет, что хотела проделать экспертизу для одной статьи в газете. Что она собирает материал о работе экспертов.

Виктор закатывает глаза — он-то Стелле совершенно другую версию излагал.

Но та, морща лоб, соображает техническую сторону, на болтовню не реагирует.

«Виктор, помоги! Спаси меня! Они меня хотят… Виктор!» — надрывается на повторяемой и повторяемой пленке по-французски Мирей.

— Миленький материальчик для эксперимента, — поджавши губы, наконец выцеживает Стелла-этнограф. — А можно поинтересоваться, Виктор, отчего у тебя ботинки неодинаковые?

В этот момент он наконец понимает, что же безотчетно нервировало его с самого рассвета. Вот результат обувания одной рукой под телефон. На правой ноге — шнурованный туфель, на левой — мокасин с кисточками.

Виктор теряется, заталкивает ноги под стул, алеет. Но выхода не предвидится. Разве что, если подумать, заталкивать можно только одну, любую, ногу.

— Акцент мужского голоса, — высказывается один из двух беллинцонских экспертов, — это или Луниджана, или побережье Тосканы, Версилия.

Другой, поколебавшись, склоняется определенно в пользу Версилии.

Ученые переводят голос в звуковой файл и отправляют в Беллинцону на компьютер к шефу лаборатории. Тот, разумеется, уже дома, и у него уикенд и уже почти барбекю, но ради срочного запроса он извиняется перед своими приглашенными — слышится со двора гогот — и приникает к компьютеру. Сразу перезванивает. Телефон ставят на конференс-колл.

— Версилия, неоспоримо. Но если мы хотим понять, какое именно место в Версилии… Должен напомнить вам, коллеги, что диалекты на территории Версилии крайне неоднородны. Камайорский в Валь-Фреддане, а южнее в районе Массарозы выговор уже ближе к диалекту Лукки. В то же время в Пьетрасанта и Форте-деи-Марми распространен вариант «версильезе», из группы гарфаньино-версильских наречий…

— Которые отличаются от луккского.

— Которые кардинально отличаются от луккского! Они гораздо ближе к северным формам, сходным с теми, что наблюдаются в речевом обиходе Массы и Луниджаны. Там уже выговор по эмилианско-лигурийскому типу. А в долине Камайоре, в зоне Моммио, Корсанико-Бардеккии и Стьявы… почти так же, как в Массарозе… присутствует версильский вокализм, то есть закрытый дифтонг ie. Дифтонг uo трансформируется в ó. Консонантизм же у них луккский, выраженный элизней интервокального c.

Ну, в общем, удается понять вспотевшим слушателям в Монце, мораль сей сказки — что похититель говорит с акцентом Фортедеи-Марми, Серавеццы, Стаццемы, какого-то из этих мест.

— И вот туда она везла ребенка! Она везла Марко к какому-то мерзавцу в Версилию! — выкрикивает Наталия таким диким голосом, что пугается на том конце провода беллинцонский спец.

— А вот этот голос — другое дело, это Турин, район Монкальери, — лепечет он, придя в себя.

От Джанни на заглушенном телефоне уже шесть неотвеченных звонков. Наталия наконец, когда кончается экспертиза, нажимает кнопочку отзвона.

— Все в порядке, сидим с дитятей запертые. Я заказал нам на дом мексиканские такос. Но наш сын Марко почему-то их не ест. Я не думал, Наталия, что у него такой инфантильный вкус. Так что я их сам все пока что съел.

— Джанни, я тебя прошу, ты умеешь делать пасту с пармезаном?

— Пасту нет. Но я могу просто дать ему пармезан.

— Марко не будет есть просто пармезан. Сто тысяч проклятий… Ничего, это я так, не тебе. Будь так, Джанни, добр, дозвонись до пиццерии против дома и попроси, чтоб принесли пиццу маринару без чеснока, ту, что всегда у них берем для Марко.

Лопаясь от злости, Наталия сщелкивает телефон-ракушку, но мигом, вспомнив, что с ребенком все в порядке — в то время как могло бы быть! Какой бы ужас мог быть! — блаженно и широко улыбается.

Распрощавшись и разблагодарившись, расцеловав всех участников, Виктор с Наталией покинули Стеллины владения. Что в душе Стеллы после этой встречи всклокотало — Виктор не узнает никогда, учитывая Стеллин хмурый нрав. Ведь успела, наверное, настроиться на очередную воскресную поездку. А повела себя на высоте. На большой высоте.

Наталия, видимо, вся в мыслях об услышанном.

— Так. Версилия. Что будем делать, Виктор? Надо туда двигать. Нам пригодился бы Джанни, конечно. Но на нем висит Марко. Ох, до чего у меня мозги уже плывут. Чуть было не сказала — дождется Любы, Люба придет и отпустит Джанни… Привыкла к этой Любе. А все-таки, кстати, я не могу забыть дурацкую историю с ключом твоей квартиры. Ты мне скажи все-таки, какая у моего бывшего мужа новая пассия? Ты зачем привечаешь их в квартире, гостиниц разве в Милане свободных нет?

— Ох, да у мужа твоего ничего такого. Ключ к нему не имеет отношения. Скорее у меня новая пассия.

— Да, и кто же эта счастливица?

— А вообрази себе, ты! Из-за тебя и весь сыр-бор. Из-за этого, я думал раньше, и Мирей неадекватно себя повела. Сейчас я уже, впрочем, так не думаю.

— Ну давай, скорей, за поиск. Немедленно отправляемся в Версилию. Кстати об экспертах. О тебе, Виктор, и твоих делах, как и обещала, я не буду распространяться. Но об экспертах-языковедах, способных определять по акценту местность, об этих потрясающих людях могу я все же написать? О том, что я видела в Монце сегодня? Не уточняя, какой именно материал мы приносили?

— Пиши, что хочешь, конечно. Хотя они этого совершенно не ожидают. Увидев тебя, Стелла уже не верит ни в какие предлоги…

Так, проболтался и про Стеллу, получил укол — холодный удар синих глаз. Ума у тебя, Виктор, на подобную женщину совершенно не хватает.

Виктор мысленно пинает себя и тут вспоминает, что надо звонить и Ульриху и Бэру. Сначала Бэру. Тот не берет. Ну ясно, в Москве одиннадцать, привычки Бэра никогда не меняются. Звонить ему с этой минуты до завтрашнего утра — напрасный труд.

Теперь, что ли, Ульриху? О, где взять сил. А трезвонит кто? Роберт с Сэмом Клоповым из Франкфурта. Блестяще продаем Ватрухина, самые высокие ставки в истории международных аукционов. Исчезновение Виктора и Бэра сработало на руку. Все решили, что они скрылись, потому что дело опасное. От этого, естественно, котировки возросли.

— А вот если к тому же нас с Бэром укокошат…

— У, как тогда поднимутся котировки! Да, еще познакомились наконец с Ортанс Франкини. Передали ей твои слова. Но Ортанс все-таки пошла искать болгар.

— Да их уже простыл и след.

— А она их вызвонила по телефону. Болгары уже в Болгарии. Но Ортанс их достала и там.

— А где она взяла их телефон? Мне они так его и не дали.

— Ну, Ортанс работает лучше тебя. Умеет, значит. Не сердись, Виктор. Я же просто так, я пошутил. Сходила в болгарский стенд, ей дали сотовый Зофки. Дозвонилась: вы-де не имели права вообще продавать… А та в ответ: сам Бэр нам предложил, и он сам выписал чек. Да какой еще Бэр? — обозлилась Ортанс. Ну, они и ответили: лощеный, с азиатскими чертами. По описанию стало ясно, что Бэр в их представлении — кореец. Или они притворяются такими идиотами. Что вероятнее.

Ну, Роберт поскакал к корейцам из «Никсоса», сумел их выискать.

— И что сказали корейцы?

— Что в четверг утром сделали Бэру предложение на ватрухинский архив, ударили с Бэром по рукам и оставили чек в залог за Ватрухина. Так что Ватрухин теперь принадлежит им.

— Надеюсь, только на корейской территории?

— Естественно.

— То есть они посчитали Чудомира Бэром, дурни, — не выдерживает Виктор. — Как можно устроить такую безалаберщину?

— А дело в том, по словам корейцев, что они только начали с Бэром, он сразу потребовал чек, они поудивлялись, но чек все же вынули подписывать. Тут посреди всего влетела ватага людей и с криками: «Собаки! Наглые твари! Поплатитесь за свои поступки! Боитесь высунуться, трусы! Признавайтесь, кто из вас Бэр!» — подскочила к столику. Знойные, сердитые люди.

— Да, то муслимская братия портить жизнь Бэру прискакала, — отозвался Виктор.

И дальше Виктор с Робертом, хохоча, перебивая друг друга, вместе восстанавливают эту буффонаду: самый толстый кореец показывает на косматого болгарина, косматый, наоборот, тычет пальцем в него, и оба выкрикивают: «Бэр!» И утекают прочь от преследователей между столиками!

Наталия, слыша английское ржание Виктора, кой во что пыталась вникать, но ее телефон тоже поминутно звонил. Машина летела по миланской окружной на весьма некорректной скорости в направлении выезда на Болонью, и Наталия извещала Джанни, что она домой не явится, а едет в Версилию.

— Шантажист говорил с версильским акцентом. Хотя это все же немного странно, потому что про того дружка, Николая, я вспомнила, Люба говорила, он работает в Риме.

— Не в Версилии? — Джанни кричит так, что тоже все слышно.

— Нет, я точно помню, в Риме. Как она еще выразилась — в Римской империи. Я еще подумала, что дикие у них представления об Италии. Не знает, что у нас уже шестьдесят лет — республика…

Виктор перебивает и вставляет: вот вспомнилось, что, похоже, водительские права, которые он по просьбе Любы переводил, где-то они должны быть в компьютере, там указывалось место жительства шофера, Виктор нечетко помнит, но, кажется, Форте.

Наталия доносит до Джанни и эту информацию. Виктор участвует третьим во взвинченной беседе. Все гадают, перебивают, галдят, и постепенно из реплик Наталии становится понятно, что ее муж совсем не пребывает по обратную сторону стеклянной стенки.

Выясняется, Джанни Наталию в одиночку и не думает отпускать.

— Почему это в одиночку, ты же со мной.

— Он не согласен. Говорит, Марко нам будет не помеха. Он вместе с Марко пойдет и заявит в полицию в Форте-деи-Марми. Или меня пошлет в полицию с ребенком, а вы с ним пока что будете ловить злодеев. Оказался такой шериф! Как-то за ним никто этого раньше не замечал. А сейчас — просто другой человек. Если я еду, то и он выезжает. Говорит, чтоб я въезжала в город, там мы встретимся, и чтоб зашла взять себе смену одежды и прочие вещи для поездки. А ты чтобы шел к себе домой и искал фамилию этого мужика в компьютере.

Это сообщение, понятно, для Виктора как холодный душ.

Наталия на поводу у своего экс-мужа, а не у Виктора.

— Ну, я возвращаюсь в город. Ты возьми свою машину. Или хочешь — мы с Джанни и Марко заедем за тобой.

— Не надо, Нати, ты в дурацком состоянии. Не надо менять планы на ходу. Доказательство, до чего ты спеклась, — это что ты меня глядеть в компьютер посылаешь, притом что компьютер известно где. Давай уж без заездов в город. Ехать так ехать. И ехать уж как есть. Двигай дальше по окружной на автостраду Дель Соле. А Джанни, если хочет ехать с Марко, пусть на своей машине. Зубную щетку и сменную майку тебе возьмет Джанни.

— Майка есть. В багажнике. Я Марко в бассейн возила. Пока его помоешь, сама вымокнешь, так у меня запасная всегда.

— А что еще понадобится, на заправке купим. Созвонимся с ними, когда перекочуем через горы. Давай после Чизы назначим с ними созвон.

И вот они наконец заключены в двусмысленной приватности, в стеклянной капсуле. Сто километров по первой автостраде, сто километров по пятнадцатой, пока не начнется неприятная Чиза, которую предстоит преодолевать в ночи.

До Чизы все разговоры могут тянуться полусонно. Можно рассказывать друг другу прошлое и настоящее.

Наталию вождение заставило собраться, ее уже не трясет. Она внимательно глядит на огоньки. Густой поток уикендных машин. Тихий разговор.

— Ну, так теперь расскажи, что там за тайны были в болгарских дневниках.

— Ты не поверишь, душа моя, я даже не заглянул в них. Бился, бился, добился — и вот, вообще не посмотрел. Потому что победа пришла вместе с такими ужасными поражениями. С угрозами. Угроза Мирей. И тебе. Всей вашей семье. Теперь это на первом плане. А добытый архив — только на втором. Он так и остался в Милане. Долежит до лучших времен.

— Кстати, тебе лучше без усов, знаешь? И забавно ты смешал карты этих мошенников. У них было фото с усами…

— А вот откуда криминальная общественность взяла мое фото? Я только краем глаза углядел снимок на верхнем листе у бродяги. Не знаю, где снимок был снят. С какой-то палкой страннейшей над ухом, если я правильно видел.

— А, с шашлыком?

— Наверно. Мне показалось со шпагой, мушкетер…

— Ну так это же я тебя снимала у Ивонны на мой сотовый, помнишь, ты шашлыком мушкетерский салют…

— Правда! Ой! Значит, держишь мое фото в своем телефоне? Мне это приятно.

— Держала и держу, но, как видим, кончилось тем, что Люба для преступных целей его оттуда сперла.

— Да как она смогла? Это надо ведь хоботком к компьютеру подключить. Разве она умеет? Она что, с компьютером умеет обращаться?

— Не думаю. Действительно не понимаю, как она это провернула…

После Пармы Западной, после долины Таро, опасно повисев в воздухе на поднебесном хайвее, они добрались до высокогорного Берчето. Совершенно новый уголок Италии. Всюду тьма. И как драгоценности разбросаны в долинах яркие точки, циркули, наугольники. Начинается прихотливая Чиза. На четвертом километре стоит глуповатого вида знак «Автодорога — Чиза» с нечитаемым текстом, похожим на россыпь запятых. Ночь, но, наверное, даже хорошо, что не вечер. Вести машину по серпантину на запад на закате, с резким светом в лицо, на склоне пятницы было бы пыткой.

Виктора подташнивает — но не от серпантина, а потому, что нарастает стресс. И совокупно со стрессом нарастают раздражение, кураж и азарт.

— Я вот думаю, — говорит Наталия, — а помнишь, в машине сиденье было, когда мы выезжали, засыпано солью. Вдруг меня озарило. Люба рассказывала, у них, у нянек, кто-то на кого-то там поставил свечку в церкви.

— Ставила мать какого-то мужика на Любу.

— Точно. Чтобы подгадить. Чтобы заболела или несчастье с ней произошло. Кто-то вечно у них на кого-то колдует. Заговаривают соль. Наводят черный глаз. Люба на прощанье, видимо, решила мне подгадить по украинскому рецепту. И поэтому в машине рассыпана наговоренная соль. Но я все равно не намерена в этой машине погибать.

Решили остановиться на ближайшей заправке, в Монтайо, выпить кофе и ноги размять. До заправки остается немного, минут десять.

— Опиши мне все по порядку, Виктор, что проделывала на твоей квартире Люба.

— Ты имеешь в виду когда?

— В воскресенье.

— Ну, зашла. Чемоданы на лестницу не потащила. Оставила у подъезда. Поднялась на этаж в квартиру.

— Думаю, в чемоданах ничего серьезного не было. Иначе бы не оставила вещи без призора.

— Не знаю. В этот час бояться особо нечего. Но может, ты права.

— Она побывала и в комнатах?

— Только в прихожей.

— Спрашивала про Мирей?

— Что она могла про Мирей спросить? Накануне видела ее первый раз в жизни. За чемодан ее схватилась, я сказал — оставьте, это заберет Мирей.

— То есть ты дал ей понять, что Мирей вернется. В ванную, может, заходила? Постой, а твой комп она видела?

— Ой. Да, видела. Да, я вот вижу прямо как в кино. Передвинула мой бедный комп с края столешницы в середину. И бумажки с пола поподбирала. И записочку Мирейкину с пола подняла.

— Что-что Люба подняла с пола?

— Мирейкину записку. Отлетевшую с холодильника из-под улитки. Хорошо, ты про ванную спросила. Я припомнил. Записка валялась под дверью ванной, ее ветром унесло.

— А что в записке говорилось?

— Дай припомню. Напрягусь. Не могу себе простить, Люба слышала же от меня, что Мирей знает все пароли от компа… Я при ней зачем-то по телефону… И кстати, по-русски я эту глупость говорил… А, про записку. Ну, в записке было сказано, что Мирей вернется в квартиру в воскресенье. Записка была на французском.

— Ну и что. Могли кого-нибудь попросить перевести. Или сами догадались. От румынского до французского один шаг… А ты удивлялся! Вот, пожалуйста, ответ на трудный вопрос. Скажи спасибо. И я тебе, конечно, Виктор, громадное спасибо.

— За что меня благодарить?

— Есть за что тебя благодарить. Конечно. За то, что мальчика удалось выручить…

И тут Наталия за рулем разрыдалась. Машина, впрочем, не утратила курса. Удивительно организованная личность все-таки. Тем не менее они перешли в правый ряд, а тут и Монтайо. Монтайо кстати подоспел. Заехали на стоянку. Как хорошо, что есть где поостанавливаться и поутешать. Чýдные миги, ради них-то мы и живем, бензоколонки, славьтесь!

— Где они держат эту девушку? — выхлюпывала Наталия с нюнями, вздохами и чудесным нежным дыханием прямо на его щеке. — Простить себе не могу, что мы не ухватили за локти эту сволочь Любу. Мы ведь смогли бы ее удержать вдвоем с Джанни. Я позвоню ей. Попробую. Потребую. Мирей освободить. Что? Ну, ясное дело, она отключила телефон. Я уж подумала, что, если заявить в полицию, ее по соте вычислят. Но она вырубила связь на фиг совсем.

Наталия и Виктор звонят Джанни, подключают к рассуждениям о Любе. Он говорит, что едет за ними с мальчишкой. Что Наталию он одну к таким опасным людям не пустит. Встреча на выезде, на автостраде Генуя — Ливорно, в Массе.

— Нет, слушай, Джанни, выезжаем в Понтремоли, я там место знаю, место хорошее, Марко покормим.

Так машина утыкается носом в парковку у Наталииной траттории в Понтремоли. В доме уже закрывали ставни, но все-таки согласились посадить в зале у камина. Постелили скатерть, дали вино, оливки, теплый пирог и холодную нарезку. И даже постругали огромный белый гриб. Через четверть часа утыкается в бордюр и машина Джанни. Марко шустро отвязывается и выскакивает из «БМВ».

— Привет, Виктор! А мы едем в путешествие. А знаешь, что с вокзала мы не поехали в Турин. Хотели к бабушке и дедушке, не получилось. Папа перехотел и сказал, что лучше всем к морю. Но не купаться, потому что простудимся. Там пляжи разбирают, как конструктор, на детали. Мы будем смотреть. А ты хочешь посмотреть, как на детали разбирают пляж? Гулять там будем и смотреть, если кто-нибудь купается. И говорить им, что нельзя, потому что простудятся и будут сопли. А мама чего сморкается? Она купалась? А ты, Виктор, чего сморкаешься? Горло болит? А на вокзале Люба уехала. Она тебе футболку сделала с портретом. Она мне вот футболку на день рождения сделала с портретом. Видишь? Это я, да? Это в бассейне. Видишь? Она и тебе подарит. Но только с твоим портретом. С моим портретом мне, а с твоим портретом тебе. И мы у мамы в телефоне твое фото тихо взяли. Сюрприз тебе сделать. Я перекачал Любе фото на телефон, и мы пошли в ателье, и Люба заказала тебе такую футболку. Ты рад, что она тебе футболку с фотографией заказала?

Вот и отгадана загадка, кто ей фотографию получить помог. Мы забываем, что в наше время и новорожденные — компьютерные гении. Наталия хватает мальчишку, внюхивается в его затылок.

— Я была тут на премии Банкарелла, — прерывает молчание Наталия.

— Здесь, в Понтремоли?

— Да. Они проводят ее частью в Монтереджо, частью в Мулаццо. Все это тут рядом. Но основное — Понтремоли, городок книготорговцев. Отсюда все книготорговцы в Италии. Они все рождаются тут, потом работают повсюду, открывают книжные магазины, торгуют книгами, а на пенсию возвращаются в Понтремоли. Все сюда скопом едут на пенсию. В верхнюю часть этого городишки, в Монтереджо. Ты не вертись, посиди, сейчас, Марко, я тебя отпущу, посиди спокойно. Слушай лучше, какой тут был праздник. Участники праздника были в средневековых платьях, на головах у тетенек такие красивые валики. За порядком смотрели три «альпийских стрелка» в шляпах с вороньими перьями.

— «Альпийские стрелки» — это, Марко, туда берут только генуэзцев… — вставляет Джанни.

— И они ходят в шляпах с перьями потом всю жизнь, — поддакивает Виктор.

— Да. Им было на троих лет двести. Румяные, бородатые. Я тогда написала, что по традиции итальянцы не носят бород. Бороды в Италии воспринимаются как художественно-поэтическая неухоженность или дань уважения Фиделю. Точно как усы почти всегда — коммунистические, в память Сталина.

— За исключением моих усов, которые я ношу в память Плетнёва.

— Которые ты не носишь, а носил. Сбрил зачем-то, ты заметила, Наталия? Я как раз только что заметил.

— Точно, сбрил, забыл.

— Зачем? — вдруг вскрикивает Джанни.

— Что, сбрил?

— Нет, зачем она волокла за собой Марко?

— Думаю, просто заехать в Форте карту отдать.

— А я думаю, хуже. Испугалась, что зашла далеко. Что ты скумекаешь — бумаги бабушкины украла. Хищение. Похищение человека. Взлом. И шантаж. Это серьезная уголовка. Тогда она решила шантажировать дальше. Выменивать нашего Марко на безнаказанность для себя.

— Себя и своего подонка.

Наталия еще крепче стискивает Марко. Тот, как умеет, борется за жизнь. Джанни со смехом расцепляет ее руки. Марко, вывинтившись от сумасшедших родителей, летит через весь ресторан смотреть аквариум.

Надо ему что-нибудь заказать. Если б согласился на пармскую ветчину или на брезаолу. Но Марко непрост, клюет только на жареную картошку, а картошку сейчас жарить некому, повар ушел.

Решение найдено сообразительным трактирщиком: шоколадное мороженое. И высокий стакан с кока-колой.

— Ну, невезучий, несчастный ты мальчик, Марко, — говорит ему трактирщик. — Кормят тебя шоколадным мороженым, бедный парень.

— Да, у Любы тоже бедный парень ее друг, — в ответ выпаливает Марко. — Povero uomo. Она меня к povero uomo везти хотела. Его тоже шоколадное мороженое заставляют? Люба даже смеялась. У них все бедные люди там богатые. Только одни богатые приходят, сказала Люба, к поверо омо, бедному человеку. Он миллионер. И мы с Любой здорово смеялись над этим.

Никто не вслушивается в болтовню, потому что на майку Марко валится глыба мягкого шоколада, а запасную майку Джанни ему не взял.

— У меня есть, возьми, Джанни, в багажнике, там не заперто, — соображает вдруг Наталия. — Только там еще мокрое купальное пончо из бассейна, так его не бери.

— В общем, у нового дружка Любы, у этого Николая, которого она завела в Италии, возникла богатая идея вытрясти из Виктора дрезденские тайники, — подводит итог Джанни, которому они, поедая луниджанские лепешки с белыми грибами, терпеливо и последовательно все наконец рассказали. — Они не понимают, что из Виктора вытрясти ничего невозможно.

— А может, по цепочке вышли на последышей наци? Кого-то поумнее себя? И те затребовали фотографии и рисунки. Сказали, хорошо заплатят. Затребовали от Любы карту — ту самую, немую. По карте собрались искать еще клады, монеты, сокровища, — кивнув, гадает Нати.

— Драгоценные мелочи из «Грюнес Гевёльбе», — подхватывает Виктор. — Вот это вероятно. А были ли наводки из Конторы, — продолжает он, — это Бэр через своих информаторов проверяет сейчас. У нас есть один полезный полковник запаса, работал в Пятом отделе КГБ, а теперь работает в Отделе новейшей истории РПЦ Свято-Тихоновского гуманитарного университета.

— А вам непременно надо с такими типами связываться?

— Да, непременно, Джанни. Нас самих пускают читать только те рукописи и документы, которые в архивах следственных дел. И то читать, а не публиковать. А что в оперативных подборках, и что в отчетах оперативного наблюдения, и что в материалах оперативной разработки, доступно только через чекистских архивистов… Только они имеют доступ к документам высшего сорта. Потом подробнее расскажу. Так дальше к теме. Я лично считаю, это не ватрухинский след. Но, не исключаю, это след оболенский.

— Какие такие Вартатуски Поленски? Футболисты?

Виктор кратко посвящает Наталию и Джанни в историю с аукционом по Ватрухину и в историю с Оболенским. Насчет всеядного Хомнюка, которому все на свете надо. Вот нынче потребовалась для поднесения правительству Эстонии библиотека Ивана Грозного и весь архив Петра Оболенского в придачу. И Хомнюк из-за того матерится на весь «Франкфуртер Хоф», на официанток страх нагоняет.

— Ишь, ввадился козел в огород, — пропела фальцетом Ираида с того света. — Бумажки Оболенского ему надобны. Вслед за яйцами ювелирными да сервизами герцогиниными. Национальная гордость великороссов. Чем там гордиться, в том архиве, не понимаю. Сплошные сплетни про сифилис и карточных шулеров. Такое болтают о высшем обществе, как будто пятьдесят лакеев, сгрудившись, писали неделю.

— Да, — отвечал Ираиде Вика. — Оно конечно, но Хомнюку виднее… Мы рады были бы его порадовать, однако копирайт, к сожалению, не позволяет.

Когда же обсуждение от Хомнюка переходит к варианту с реконструкторами, Джанни встрепенывается.

— Знаешь, Виктор, а ведь могло еще быть, что Николай в Румынии стакнулся с искателями сокровищ. В этих регионах, в Трансильвании, да и в Югославии, я читал недавно в газете, много кладов. Там было сколько войн. Множество ценностей перемещали с места на место без контроля. А теперь люди нуждаются в деньгах. Экономика в развале. Значит — полным ходом идет продажа реликвий. Теперь с глобальным интернетом, с возможностями, что дает eBay…

— Да, точно, этот eBay, — вступает Наталия. — Чего только на нем не продают. Машину времени, гравитационные инверсионные ботинки для спины, почтовых голубей, любовный сахар для мужчин. Американское гражданство.

Джанни:

— Один продавал даже призрак дедушки, если уж вам интересно. С сертификатом. Но только в комплекте с дедушкиными костылями.

Звонит вдруг Ульрих, хотя второй час ночи. Но Ульрих, когда идет по следу, он забывает спать и есть.

— Ты, верно, лег? Я выискал статью в русском интернете про копателей.

— О, мы как раз о том же с Наталией и с ее мужем Джанни. О копателях сидим говорим.

— С твоей дамой? И с ее мужем Джанни? А? Ну, с мужем так с мужем. Не хочу отвлекать. Так я вам, может, мешаю? Ты скажи.

У, до чего психологические практикумы человека дотренировывают. Море психологии. Деликатность. Кто бы мог ждать.

— Ульрих, миленький, не сердись. Нам сейчас не до статьи. Мы срочно ночевку организовываем…

— А, ночевку, и муж, ну да. Извини. Желаю удовольствия.

Точно. Где ночевать? Джанни тупо гуляет взглядом по карте. Трактирщик мотает головой: поздно, не найдете. Все гостиницы в округе примерно неделю назад сезон закончили. Разве что прямо у моря, на побережье, в шикарных точках, может, еще что-то и не закрылось. Знать бы, в каких. А среди ночи звонить… У мужа моей сестры разве. Он сдает комнаты рабочим, которые обслуживают пляжи и гольф-клуб в Поверомо. Но до зятя моего еще час езды, ребята.

— Поверомо! Вот в Поверомо живет бедный человек, о котором Люба рассказывала, — произносит дитятко. — У миллионеров работает! Люба к миллионерам меня везла!

Взрослые распахивают рты, будто пораженные громом.

Поднятый от сна держатель мотеля в Поверомо посылает телефонные проклятия шурину. Но коли уж все равно разбужен, соглашается предоставить комнату на втором этаже. Трех комнат у него нет. Все забито сезонными рабочими. Демонтируют пляжи, ремонтируют поля для гольфа, наехало их много. Решено брать ту, единственную, и туда определить Наталию с ребенком. Виктор и Джанни, покосившись друг на друга, заявили, что готовы оба спать в машинах. Хотя начался дождь и ужасно холодно и мокро.

Они попали с автобана на сельскую дорогу, как раз когда грохнула небывалая гроза и разверзлись хляби. Бог решил пофотографировать с неба со вспышкой Лигурию, Луниджану и поместить в свою галерею в интернет.

В прошлом месяце Наталия как раз прочитала любопытную новость: появились такие сайты, вроде школьных стенгазет. И один из них, маленький, но милый сайтик, в Пало-Альто какие-то подростки — правда, только для студентов — придумали. Называется «Фейсбук». Кто хочет, может вывешивать фото фасада своей внешней жизни. Всем показывать фейс. Сознательное антипрайвеси. Выворачивание внутреннего содержания в наружность.

Но сейчас наружная жизнь вообще не просматривается через стену дождя. Зато остро чувствуется жизнь внутренняя. Машина сошла на обочину и стоит. Только «дворники» шурх-шурх. Уже в который раз они в близости вот в такой, о которой Виктор грезил и ночь и день. Не удержался, провел рукой по ее волосам. Провел утратившими кожу губами по приросшему ушку, мягко отстранил воротник ее рубашки и уперся взглядом в свежий ожог.

Ее пытали! Джанни или бандиты?!

— Ты совсем одурел, Виктор, спать надо больше. Я опаздывала в редакцию, в последний момент встала от компьютера и хотела погладить мятый воротник, не снимая блузки.

Тут, мешая поцеловать ожог — ночь! Кто посмел! — затрещал опять телефон. Это Роберт. У него джетлаг и ночами сна ни в одном глазу. Взвинчен из-за ватрухинского аукциона.

— Виктор, я тебя не разбудил? Ну, я подумал, если бы ты спал, телефон бы выключил. Не спишь, да? Хорошо. Итальянские газеты видел? Мне сказали, там какой-то материал об «Омнибусе»… Народ весь день мотался в стенд «Мондадори», все читали, на палках, где газеты висят… Оно, правда, по-итальянски.

— В какой же именно газете, Роберт? И что там сказано странного об «Омнибусе»?

— Не знаю, я не стал ходить читать, оно по-итальянски. Но несколько человек прибегали сюда, на стол. Спрашивали, куда вы делись с Бэром и не отрезали ли вам головы.

— Ну ладно. Юмор ясен. Если бы ты еще умел сказать, о чем речь, тебе цены бы не было. Докладывай, какие там еще у вас несчастия происходили.

Включив мотор, Нати трогается с места (дождь поутих) и тихо-тихо ползет по указанному адресу, в машине горит лампа, и на коленях у нее карта. Роберт докладывает: несчастий, кажется, не произошло. Роберт перед закрытием зашел взять сумку в агентский центр. Там за столом, глядит, заработалась Ортанс. Сказала, при ней приходил человек, общался по-немецки, с английским у него плохо, оставил карточку — Даниил Глецер, «Немецкая волна». Передал какие-то для Виктора бумаги. На конверте написал по-русски: «От папы». От римского папы, что ли? Ортанс сидела и смотрела, что это за бумаги, не связано ли с болгарами…

— Кто ее уполномочивал, интересно, в моих бумагах рыться. Они вообще личные. Я ее вообще не знаю! Никогда не видел эту Ортанс!

— Да… Ортанс попросила еще на словах передать тебе, что Ульрих ей звонил, что она экстренно занимается вашей там экстренной проблемой. Вот, я записал на бумажку. Передаю. А теперь ты скажи, что за экстренная в квадрате проблема?

— Не могу сейчас рассказывать, потом объясню, Роберт.

— Ортанс еще сказала, чтобы ты ждал от нее известий.

— А как связываться? Хоть бы дал ты мне ее телефон. Я бы попросил ее, чтоб она поменьше вмешивалась. Я очень занят. Я в Форте-деи-Марми.

— Передадим, что ты в Форте. Я записываю. Телефона Ортанс у меня тоже нет, хотя хотел взять, и Сэм Клопов хотел взять, но она просила с ней пока не связываться, чтобы никуда ничего не заявляли, никуда не звонили. У нее есть план действий, и она сама со всеми выйдет на связь. Я продиктовал ей твой телефон, Вик.

— Да кто такая эта Ортанс всеми нами командовать!

Завтра начать со звонка Бэру. Виктор, свинья, Бэра разволновал еще в три часа дня и обещал после экспертизы объявиться. И не объявился. То есть Бэр ждет звонка с трех часов вчерашних дня. За Бэра Виктор, как вдруг понял, очень неспокоен. Бэр уже в годах. Такие встряски ох как его разбаламучивают.

С Ульрихом тоже не стал вот сейчас ночью разговаривать, так что утром обязательно отзвоню.

Ладно. Наталии с Марко заспанный бензинщик предоставил единственную свободную комнату. Джанни и Виктору, сжалившись, постелили на топчанах в прихожей. Виктор выглянул с балкона, увидел ограду и столбы, а луну загораживал навес из рубероида. Впрочем, и без обследования было ясно, что луна полна. Так что заснуть, увы, не удастся. Гарантированно. Несколько часов проворочался. Думал о Наталии. Как она лежит себе за стеной. И еще много о том, о чем не мог не думать.

Суббота, 22 октября 2005 года, Версилия

С тяжкой головой поднялся в семь. Джанни в постель укутан, уткнулся под подушку. Но свет-то не зажжешь. Так что не почитать. Да и нечего тут читать. Пойти на улицу. Светлеет. Скоро вообще рассветет. На батарее рядом с Джанни висят оба машинных ключа. Возьму, что ли, Наталиин. Это «БМВ». Нет, другой, Наталиин. И в машине хоть посижу. Рассвета дождусь.

Виктор сел, машина взвыла, быстро сунул ключ в противоугонную дырку. Перед глазами сонная рябь. Но от громкого звука сердце стало колотиться и не успокаивается. Подремал-пострадал еще полчаса. Рассвело, как и было предсказано. Почитать теперь можно, но что читать? Фнаковский пакет, покренившись, клюет носом в ногах у переднего сиденья. Из него торчит вчерашняя «Стампа», под ней клетки мерзкого одеяла. Вытащил, угрюмо развернул. И газета, где хотела, развернулась. А захотела она на странице… Виктор что же, все еще спит? Сердце заскакало вдвое против прежнего.

Развернулась на странице, где огромная фотография Мирей, голова отрезана! И колонка про угрозы, Бэра, Виктора, Франкфурт, аукцион.

Так вот о чем Роберт, оказывается, блеял невнятно по телефону ночью.

Где же силы взять? Как гнев унять? Виктор чувствует: пелена перед глазами. Он собою вообще не владеет. Погоди, погоди. О, Наталия, от тебя, признаюсь честно, не ждал. Я тебе верил. Ты такая прямая, ножки твои прямые, спиночка, и нрав, обещала полную конфиденциальность. А сама втихаря репортажи в «Стампу» шлешь? Подписалась незнакомым именем, но оттуда торчат твои уши. Кто еще, кроме тебя, посвящен в эту пакость до мелочей? Негодяйка, я перед тобой выворотил-распотрошил душу. А ты, значит, репортажи в хронику продаешь.

Ну тогда я еду, не теряя времени! Без вас, без вас! Я сам, я один, сам, я выполню то, что должен! И все я сам, будь уверена, сделаю. А тебе, и с твоим муженьком, и в газету я в твою репортажи, уж уволь, поставлять не буду! Не из таких!

Виктор злобно заводит машину Наталии. Машина уже не воет, но мотор сипит. Нравный, вроде хозяйки, зараза. Не желает запускаться. Еще одно защитное устройство? Нет, Виктор, прозаичнее. Бензин на нуле.

Интересно, о чем думала! Заезжали же на заправку.

О чем думала? О тебе, кстати. Ты ее за все места хватал, помнишь?

Ладно. Интересно, когда хозяин откроет эту бензоколонку. Дай бог, ежели в восемь. Хотя нет, гляди! Хозяин колонки, встрепанный, вылез из дому!

— Сирена воет, мотор гудит, вы чего, очумели, утром в субботу…

Бедняга, глаза еще не продрал. Ну, я уговорю его все же налить мне бак.

Может, бензинщик что-то знает? Живет же в Поверомо как-никак. Виктор выуживает из фнаковского пакета проглядывающий через пластик Наталиин шарж. Мужик, похоже, ничего не понял, но заинтересован. Видел похожую физию, если, конечно, об этом гражданинчике речь. Это молдаванин-прораб. Захаживал тут к рабочим, они уже десять дней живут в мотеле. Похоже, нанимал их на один тут пляж в Рома-Империале. Это в Форте, в девяти километрах на юг. Не сворачивая, по Аурелия.

Что там Наталия говорила со слов Любы про Римскую империю?

Императорский Рим — Рома-Империале. Да это же… Это…

Бинго! В десятку попал!

Заправщик говорит: всем тут известно, «Миллионер» в Рома-Империале содержится русской мафией. Серьезный пляж, с баром, с бассейном, с прокатом плавсредств. Он еще не разобран. Пляжные заведения почти все уже размонтированы, но русские-то, он видел, купаются и в октябре, за милую душу. У них все еще и сейчас веселье, и ухарские игры, и громкая музыка. Так что вот это, «Миллионер», заведение, единственное до сих пор не разобранное, еще действует. Русские лезут в воду, не спрашивая градусник. Но и этот пляж начинают, кажется, разбирать.

О, как мчится Викторова, то есть Наталиина, машина эти девять километров. Ни других машин, ни людей на берегу. Суббота, раннее утро, не проснулись еще и грузовики.

За окном промелькивают старые благородные пляжи Форте, те, на которых взрастали наследники аристократии и крупного итальянского капитала. Эти пляжи не перестраивают. Их спартанство — одна из граней их роскоши. С начала двадцатого века не перестраивался пляж «Беппе», со скромненькими строеньицами, в просторном сосновом бору. В кабинках там, как припоминает Виктор (однажды сподобился приглашения в это недоступное место), до сих пор расставлены простецкие тазы, полоскать от соленой воды купальники. Каким контрастом к «Беппе» пыжится новомодная «Наннина» — акваскутер, бассейн, вейкборд с музыкой!

Два стандарта сосуществуют на этом курорте. Есть тут кино при отеле «Империал», где скользит меж рядами обслуга в ливреях и пыхает светомузыка. А есть «Суперчинема». Именно туда ходят по вечерам высокородные пляжники, хотя там фильмы до сих пор проецируют чуть ли не на простыню и все сидят на зашарканных пластиковых стульчиках.

Два ресторана на полосе у моря. Ужасный модный «Кокоа», где перемешаны все кухни на свете, и «Орландо» за розовыми геранями, где самообслуживание, притом что цены — запредельные. Лепешки с луком и горошком пекутся тут для отпрысков Моратти, маркизов Фрескобальди, Феррагамо. Посетители, будь они лорды, сами пишут свои заказы на бумажке и терпеливо высиживают перед стойкой не менее часа, ждут, пока выкрикнут их фамилии.

К первому ресторану подруливают джипы, и цветной слуга в ливрее отбуксовывает машины на стоянку. Во второй приезжают на велосипедах, которые прислоняют к изгороди, даже не привязывая цепью: изгородь знакома с велосипедами Риццоли, Версаче, Танци, князей Корсини, маркизов Джинори, Висконти, Аньелли, а сейчас к ней наведываются и Моратти, и Галлиани, хотя, бывает, и Дерипаска.

На многих дюнах все еще слышно море. Шорох тамариндов и запах пустынного мирта. На других горизонт загорожен шумнейшим клубом «Твига» Бриаторе, вокруг которого летом скучиваются простаки, надеясь подсмотреть приезд и проход звезд.

А вот и «Миллионер». Огромный, метров семьдесят береговой линии. Что было тут, как это прежде называлось? Именно в этом месте, точно, вечерами играл джаз Чета Бейкера. Теперь оттуда рвется рэп, фонят динамики, не поймешь на каком языке. Изрыгается с утра в полвосьмого! Впору уши берушами затыкать. Барная часть явно обитаема, там есть кто-то.

Выйдя из машины, Виктор замер, не зная, как теперь ему действовать. Неподалеку за столиком у кафе на раннем солнышке молодой полицейский в кудрях, красавец, с татуировкой, без фуражки, изящными пальцами держал круассан, подлавливая вываливающуюся груду заварного крема. Нет, я не буду к нему обращаться. Как я смогу рассказать всю нашу сантабарбару так, чтобы полицейский поверил и злоумышленников не спугнул? Что делать, не знаю. Может, все-таки показать ему фоторобот на салфетке? Пакет у меня под мышкой тут. В пакете плед, и «Стампа», и картинка. Заговорить? Нет, он меня самого в полицейский участок отведет. Я мятый, засморканный, неумытый и заросший и в разных ботинках.

Пойду уж один. А что я смогу сделать один против… сколькерых? Я ведь даже не знаю, сколько их там. Ну явно, сам Николай и, конечно, с ним Люба, и еще должен там быть обладатель телефонного голоса. Это по минимуму. А если и еще сколько-то?

Поглядеть, что ли, пойти?

Машинально оттягивая время, Виктор медлил, разглядывал каждую деталь. Вообще-то это был его час икс, его Родос. Седьмой день творенья. Тут Родос, тут, стало быть, прыгай!

Да прыгну, чего уж там. Вы только погодите. Обсмотрюсь перед прыготней.

Обветренный и почерневший с одной стороны столб, на нем опавший полуистлелый красный флажок на верхушке — граница пляжа. Пластиковые бутылки, и прозрачные, и яркоокрашенные, вмяты в водоросли. Желтое пластиковое ведро, презерватив, креслице от карусельки, шприц, три пластиковых стакана.

О, это стенд — на нем прибит красно-белый щит. Именно на такой накалываются воздушные шарики. Точно, для метания ножей. Разбойный спорт. Сзади пустые волны. Что, если в момент ножеметания там окажется пловец или, хуже того, ныряльщик?

У ограды пляжа — переводит левее глаза Виктор — стоит помятый «дукато» с украинским номером. В таких обычно возят товары для украинского рынка. Ясно, именно в этом и приехала Мирей, засунутая за ящики с банками капусты и огурцов, за пакеты гречки.

Нет, ну как же, один на всех на них с пустыми руками? Подзову полицейского. Там ли он еще со своим завтраком? Виктор резко повернул и, оскальзываясь на песке, бросился выбираться к дороге. Но буквально через несколько шагов полетел с копыт, выронив все из рук. Что такое? Что-то сбило его резким ударом в спину. И пока он выкарабкивался, получил пару крепких затрещин, с носа слетели очки. Чьи-то руки ухватили его за шиворот, непрерывно лупя по телу.

И очухался Виктор уже в полной темноте, в запертой кабинке.

Собственно, в этой темноте очки и не нужны. Хотя темнота не полная. Через щели между досками пролезает полосками свет. Без очков или в очках — разглядывать все равно тут нечего. Как остро он переживал периоды ориентирования по слуху в начале жизни, когда очки разбивались чуть ли не раз в неделю. Это сейчас титановые. А тогда, в семь лет, каждая школьная потасовка, скользкие от грушевого сока руки, отвлекся на секунду — да только очки, чуть что, бац на асфальт, бац на линолеум, бац на кафель школьной уборной. И тогда мама с Лерой водили его впаивать новое стекло за рубль в нарядное ателье на крутую улицу Прорезную. Отдавали, бывало, рубль. Вышел, радостно надел — вот преобразится мир! — и снова мимо носа.

Но в такие периоды замечательно работают обоняние и слух. Что там звякает? Разбирают кабины и на этом пляже? Что они со мной думают сотворить? Что сотворят с Мирей, если, конечно, она еще живая? Я, естественно, на Наталию зол как черт.

И все ж гадаю: докумекает ли она меня бежать выпутывать? И додумается ли Джанни? Или, что было бы лучше всего, потрудятся ли они уведомить полицию?

Кстати об «уведомить». Хвать-похвать. Нет, конечно, телефон у меня отобрали из кармана. А вот зачем забрали носовые платки? Во что сморкаться мне? Насморк, с другой стороны, от перепуга вроде бы подсыхает.

Перепуг не маленький, м-да. Что меня ждет? Просто убьют? Или перед смертью станут мучить? Выбора, впрочем, нет. Даже не повесишься. Люди вешаются на шнурках. А у меня только один, от левого ботинка.

Хорошо, если Нати и Джанни догадаются бензозаправщика спросить.

Ох, музыка, гоп-ца-ца хамское, не даст расслышать мой голос. Проори я хоть всю жизнь.

Да и кто будет слушать? Кому вообще я нужен?

Общупаем помещение. Хотя глаза уже привыкли к темноте. Так что не обязательно щупать. Стены можно и рассмотреть. В принципе кабинка пуста. В ней есть крючки на стене, шкафчик какой-то порожний. Защелка двери — проворачивается вхолостую, замкнута снаружи на ключ. Под стеной что-то прямоугольное. Ух ты, какое везение, вот тебе!

Это чемодан. Полный одежды чемодан. Вот я из него вытащу что-нибудь мягкое. Наконец тихо, темно и нет никаких срочных дел. Подстелю и высплюсь перед геройской смертью…

Что в чемодане в том? Зловонные отрепья, как те, что были на нищем? Ну, не до разборчивости. Обмотаюсь, потому что невесть сколько придется зимовать тут.

Виктор, ты оптимист! Не исключай, что они решат вопрос самым скорым образом!

И все-таки, если будут держать взаперти, замерзну без движения и солнца.

На календаре, заметим, октябрь. Вчера была гроза, песок сырой, на стенах испарина.

О, погреться будет чем. Первым делом из саквояжа вылезла дутая куртка «Монклер». Такая, как они купили Бэру позавчера во Франкфурте. Свитеры, рубашки… Э, на сорочке инициалы.

Виктор подсунул вышитые буквы к дырочке от сучка, через которую внутрь темной конуры попадал пробивной луч. Инициал читался так: D. R. B.

Виктор потер глаза. Почистил бы очки, да не было очков. Щипнул себя за ухо. Чувствительность есть, будто в реальной жизни. Если бы не ирреальность происходящего, сомнений в том, что это вправду, быть бы не могло. Надо решить: или Виктор спит, или он галлюцинирует.

Если отставить обе гипотезы, по логике… Кому никак не может принадлежать чемодан? Он не может принадлежать Бэру, который с этим чемоданом сейчас в Москве. А кому одному он только и может принадлежать, и принадлежит, судя по содержанию, и только ему одному на всем большом белом свете? На белом свете он может принадлежать только Дэвиду Ренато Бэру, с этими вещами внутри и с D. R. B.

В чемодане, во внешнем кармане, кипа бумаг. Поднести к свету. Что? А вот что, новый подарочек, милый Вика. Первая бумага начинается: «В Комитет госбезопасности…» Машинопись, как и прочие. Под машинописью — шелковый галстук. Виктор подносит и его к лучу. Да, светло-серый с багровой мережкой, Бэров типичный. Но что это? Бурое что? На ощупь — шершавое. Заскорузлая кровь. Дрожа, Виктор отбрасывает, как гада, перемазанный кровью галстук.

Значит, Бэру отрезали голову? Недаром, значит, народ во Франкфурте ходил у Роберта спрашивать, на месте ли Бэрова голова и, кстати, тоже и Викина?

Ясно. Ясно, что Бэру тоже дали в аэропорту, точно как Вике, рукопись. Когда он подходил в Шереметьеве к двери «Зеленый коридор — нечего декларировать», Бэра догнал кто-то и ткнул ему в чемодан пачку страниц. А потом Бэр летел. Летел в Италию. Навстречу своей гибели. В самолете «Аэрофлота». Гладкопричесанная стюардесса подходила к каждому ряду с выражением психмедсестры, каждую фразу решительно рубила на ломти: «Так? Тут, пожалуйста?» Рядом сидел человек, перелистывал новомодный роман — с очень просторными страницами, с очень короткими строчками.

А потом Бэру отрезали голову.

Эта веселая компания сначала подсовывает рукописи, а потом отрезает головы.

Теперь, Виктор, ты хоть знаешь точно, что именно тебе скоро отрежут! Ясность лучше незнания.

А пока что почитаем перед смертью, любопытно все-таки, что Бэру всучили.

В Комитет госбезопасности поступили материалы о провокационных действиях бывшего члена Союза писателей СССР Плетнёва Владимира Николаевича, 1906 года рождения. В сентябре 1966 года Плетнёв выступил на недозволенной сходке в окрестностях развлекательного парка, расположенного в Сырецком лесу (г. Киев) с клеветническими нападками на национальную политику партии в области архитектуры. Призывал к представлению полной свободы публиковать порочные и политически вредные измышления. Партийная организация КОСП за антипартийное поведение на собрании исключила его из членов КПСС.

Учитывая изложенное, а также то, что Плетнёв продолжает оказывать вредное политическое и идеологическое влияние на свое окружение из числа интеллигенции и молодежи, считаем дальнейшее пребывание Плетнёва в Советском Союзе нецелесообразным, в связи с чем можно было бы не препятствовать его выезду в Швейцарию.

С МВД СССР (тов. Шумилин Б. Т.) согласовано.

Просим согласия.

Председатель КГБ

Ю. Андропов

Ого! Это впрямь вытащено из личного дела Лёдика. Причем московского.

Нет, не нагоняли Бэра незнакомцы в Шереметьеве. Это он осознанно где-то достал.

Почему же Бэр убеждал, что с Конторой он ни духом и ни сном? А у самого в саквояже кагэбэшные досье почему-то вылеживаются.

Значит, на самом деле он в Конторе потихоньку документы берет? Как! И кто, Бэр!

От всех вранье! От всех ложные подсказки! Не верить! Вместо помощи предательство! Виктор, обхватив виски, сидит и качается, как на молитве старый еврей. Он почти рыдает. Вообще-то Виктор и есть старый еврей. А его беседы с самим собой — или с теми, кто был любим и кто всегда присущ, — не молитвы разве?

Ниже подложена рукопись «Тайны московского двора». Сколько можно! Вика только что прочитал ее конец в старом блокноте. Нет, это предыдущий вариант. Написано медленнее, риторичнее, пышнее. Да, это именно и есть текст, который вынесли из квартиры Плетнёва в Киеве в семьдесят втором. Это первая версия.

Вика вдруг вспомнил, каким мучением обернулся для него читанный в поезде из Кельна новый конец, с «сюрпризиком», то есть с сообщением, что убийство мамы организовал Лео Левкас. И подумал, что Левкас где-то там в Москве и что он, Гамлет, должен и поклялся действовать.

Легко сказать. А с чего начинать? Особенно после того, как сейчас ему, Вике, отрежут голову?

Да-с. А тут вот текст. Еще небось одна тайна далекого, маминого, московского двора тут запрятана. Очередные «Тайны», которые во множестве вариантов вылезают везде.

Виктор продолжал надеяться на спасительные объяснения: нечистая сила? Потеря рассудка? Параллельная реальность? Увы, логика рассеивала мечты. Ничего сверхъестественного. Чемодан стоит в кабинке. И видимо, Бэр сидит где-то рядом, в другой кабинке, параллельно Виктору. Ну а рукопись в чемодане лежит по простому разгильдяйству, и не чьему-нибудь, а тоже Викторову. Эти бумаги не из Москвы. Бэр их увез, сам не ведая, из Франкфурта. Потому что это он, Виктор, по-кретински сам же Бэру их и подсадил, в очередной раз перепутав свой багаж с Бэровым. Тут и «Фацеция» отлично известная. Весь набор. Спасибо еще, что таможня не придралась.

Сев на мокрый песок, Вика пристраивает страницы к щелке. На ледяной этой земле, впрочем, не посидишь. Приходится под зад подсунуть чемодан. Виктор вынужден теперь гнуться к отверстию земным поклоном. В щель всачивается не то чтоб свет, а трудно описать что. Ледащее мерцаньице.

Но все же можно читать строки, если всовываться носом в текст. Подумаешь, очков нет. Не меняет ничего! Он, ура, близорук! Возрастная дальнозоркость для близоруких — не тяжкий крест. Вблизи они видят без проблем. А освещение — что! На фронте бывало темнее. Однажды дед сказал машинально, Вика был маленький, но запомнил слова: «Какое чтение на фронте! Зажигалки, спички или карбидные лампы!»

Ну, что за повесть? Эти старые «Тайны московского»? Довольно безликая вещь. Непроредактированная к тому же. Буксует, идет по кругу. По фактуре интересная. То есть была интересной, когда тема была внове. Сейчас тему освоили, замусолили. Фильмы снимают, мюзиклы. Во время написания, конечно, сюжет был супернов. Все происходит летом пятьдесят седьмого. В приоткрытую Хрущевым отдушину ворвался шквал жизни, разноликости, впечатлений. Фестиваль! Фестиваль молодежи и студентов в Москве. Лёдик по писательской командировке прибыл на это дело из Киева. Захлебнулся. Ошалел — краски, юные тела, бессонные ночи, пестрые толпы. Спортсмены. Все языки мира. Любая музыка.

Телевидение вело прямую трансляцию, как мы знаем, даже и на Киев через самолет-ретранслятор. Зрители располагались везде. На балконах, на строительных лесах. Накал страстей был такой, что не выдержала и рухнула крыша Щербаковского универмага на Колхозной площади. На все строения были налеплены яркие декорации, плакаты. Взять хоть Манеж. Слева на нем была громадная бомба, летящая в горящий дом, справа земной шар, обвитый змеей, и подписано что-то об атоме, а посередине гигантский голубь мира, похожий на индюка. Но не смысл этих панно занимал всех нас тогда, а сама игра, менявшая привычную архитектуру.

В скверах стояли трехметровые конструкции-буквы. Из них складывалось слово «ФЕСТИВАЛЬ». Буквы были обклеены кадрами из советских, французских, индийских фильмов и портретами актеров. Актеры подобраны по парам. Ив Монтан был со Скобцевой, и было видно, что она поавантажней Симоны Синьоре.

По Садовому кольцу все гуляли по осевой.

Водная феерия, арки-радуги, столбы салюта. Впервые оснастили ночной подсветкой Кремль и Большой театр. Как бы понравилось это моему киевскому другу, художнику по свету, театральщику. Иностранцы всюду. Гораздо веселей, чем в Германии после войны. В Карлсхорсте мы сидели зашоренные, опасаясь наружу глянуть. Вокруг нас играла Европа, только нам-то не позволялось с Европой играть. Требовалось держать себя в тюрьме. То и дело у нас кого-то выдергивали на проверку, и потом уж варианты были: от выговора до ареста и посадки. За знакомство с чешской актрисой одному из сотрудников — высылка в двадцать четыре часа. За дружбу с немецкой сотрудницей музея — взыскание.

Вот такой в мой германский период была Европа. Доносы и проверки. Это в сорок седьмом. А теперь, в разгар фестиваля! Умирать не надо! Запреты, казалось, пали. Разрешили знакомиться. Пожимать руки. Чьи-то руки тянулись к нам с грузовиков, из автобусов, мы их жали. Один индус Эмилию не отпускал рукой из идущего автобуса, она чуть жизни не лишилась. Фестивальщиков везде возили на грузовиках и автобусах, но они и по улицам разгуливали. Изумляли нас штанами с «молниями» на ширинке. Атмосфера карнавала все захватывала… И мы себе брали волю наслаждаться знакомствами с ними, болтовней.

Ой ли, так ли? А, отважусь спросить, если снять покрышки с тайной памяти участников? Заглянуть не на улицы, а во дворы?

Вот об этом моя веселая история. Началась она на разгульной Мещанской улице. Завершилась на Газетном в ночном дворе. И внутри этой печальной истории звонкое американское словцо — линч.

Клацающее словцо прикатилось к нам из Америки. Тогда Америка приблизилась скачком к России, стала реальной. И с предметной пестротой, и с раздирающими конфликтами. Я, разбираясь, осознавал, сколь мы родные американцам: за благовидной внешностью и у нас и у них остервенелость, нетерпимость, ненависть к «инакому». И у них, как я узнал, страсть изничтожать тех, кто не вставляется в стандарт. Уж со мною они что бы сделали! При их страсти ломать нестандартно выглядящих, нестандартно любящих! Что за вынуждение — и у американцев тогда, — обязательно чтоб все ходили в церковь, под ручку парочкой, хи и ши, и обрастали детками, хи и ши!

У них изничтожали за оттенок кожи, за сексуальные вкусы. Или за политические — при маккартизме. Ну и у нас тот же компот. Людям, не только оригинально думающим, но и просто оригинально выглядевшим, — доставалось.

Вот об этом несколько слов я еще скажу.

На фестивале появились те, кого я очень хотел увидеть. Джаз-музыканты, битник-поэты, художники-модернисты. Я хотел поглазеть на неведомых зут-сьютсов из Америки и на тедди-боев из Британии. Зут-сьютсы, как я понял, ностальгируют по тридцатым годам. Джазисты с ватными плечами, брюки, узкие в щиколотках. В таком костюме, поди, танцевать неудобно. Ясно, почему в хип-хопе парень стоит на месте и только партнерша около него скачет. А американцам они казались подозрительными… Отношение по одежке, распространенное и у нас. Мне лично сколько раз тыкали: где галстук? У нас придираются к тем, кто хоть чуть не так одет. Должен по стандарту, на все пуговицы, и с женой.

Так вот и в Америке было, могу сказать, нечто очень советское. Комитет их военной промышленности решил нормировать метраж, допустимый для пошива одежды. И погорели длиннополые зут-сьютсы. Но по принципу «нельзя, но если очень хочется, то можно» костюмы стали шить в подпольных мастерских. И зуты у них — символ антипатриотичного поведения. В точности как стиляги у нас.

Кстати, были и при Гитлере какие-то вроде стиляги. Назывались «свинг-кидс». Золотая молодежь. Рисковали, еще как! Даже в лагерь их могли оприходовать. Фатеров под монастырь подводили. У них были клетчатые пиджаки, длинные. И те же самые туфли на манной каше. С густой резиновой подошвой. А зачем? На манке танцевать удобнее, вот зачем. Объяснение.

Ну а теперь о линчах. У немцев тоже попер на этих свинг-кидсов гитлерюгенд, по указке райкомов. Употребляли те же методы, которые потом антифашисты во Франции. Что творили французы с женщинами, которые, по их сведениям, сожительствовали с оккупантами или просто имели какие-то контакты! То, что обиднее, унизительнее и неприятнее всего бьет по женскому достоинству. Сбривали волосы, унижали.

Да. Так я о том, что и наши взялись за это самое. И, подумать, именно в фестиваль. Когда люди понаехали в Москву специально — улыбаться! Издалека же виделось — фестивальщики идут. Свободно идут, обнимаются. В СССР — в обнимку идут! С ума сойти. Такое позволялось только зарубежным. А своих за подобное костерили, продергивали в прессе.

Надеялся я было, что с этого фестиваля начнется распад патриархального уклада и постепенная европеизация нас. Мы ведь нуждались в этих картинках, чтоб узнавать, как выглядят, как держат себя люди в прочем мире. А откуда нам было узнать? Что ли, из «Правды»? Мы пытались из «Пшекруя», «Доокола свята» и даже из югославской «Борбы». Доставали как могли. «Шпильки». Иногда это можно было купить в Москве на Горького в «Дружбе».

Виктор читает, превозмогая и неудобство позы, и тусклоту. Но постепенно в нем растет раздражение. К чему эти картинки? Будет ли в тексте то, что важно сейчас? Или напрасно он тут корчится и глаза тупит? Последние минуты жизни тратит? Лёдик Плетнёв чем дальше, тем гуще сыплет ненужности…

Никто из нас на фестивале не выглядел, как мечтал. А если бы, если бы… В толпе замелькали бы смягчающие самый мощный мужской облик банлоны (это с высоким воротом удавки нейлоновые), из-под узчайших штанин показались бы нейлоновые носки, апофеоз желания. А если дойти до безумия! То — раскосые светофильтры в оправе из благородной бизоньей кости. Замшевые туфли с острыми носами. Рубахи-расписухи. Галстуки с изображением голливудских див…

Нет, нам быстро продемонстрировали, сколь опасно даже задумываться о подобном. Быстро выскочили на первых страницах угрожающие статьи: «Вечерами у столичных гостиниц „Метрополь“, „Националь“, „Ленинградская“ маячат тоскливые фигуры пижонов… Прекрасное для них воплощено в пестреньких нейлоновых носочках, штанах цвета недозрелой дыни и в рубахах, на которых напечатаны тропические пальмы и рекламы клистиров». Это из фельетона. Попадало и гигиеническому снаряду, который уж точно ни в чем не виноват: «Их случайные подруги в неглиже извиваются змеями, демонстрируя высшее достижение западной цивилизации — хула-хуп».

В общем, даже нарядиться для встречи с зарубежными сверстниками было рискованно. Наезжали «раковые шейки» — так звали милицейские машины за раскраску с красной полосой. «Шалость оказалась наказуемой, и светский лев принужден был полгода поработать на строительной площадке и примириться с вычетом четверти зарплаты». Многие вот так сели, хотя время было не сталинское. Многие даже сгинули в тех лагерях.

А самое жуткое — когда уже не журналисты продергивают, и даже когда не стражи порядка жучат и строжат, а когда тебя встречают в темной улице ребята с красными повязками комсомольского патруля. С прилипшими папиросками на губе. Их собирали инструктора горкома комсомола из ремесленных училищ и школ ФЗО. Они патрулировали улицу Горького, скатываясь из больших грузовиков, как горох. Задерживали тех, кто отличался по внешности. Тащили в пятидесятое отделение. А бывало, не довозили до участка, заталкивали в подъезды, срывали часы, модный плащ или пальто, били ногами. Толпа орала снаружи подъезда: «Стилягу поймали, выдайте нам стилягу!» А те, кто били: «Что это у тебя такие узкие брюки — от милиции бегать?» Располосовывали узкие брюки ножницами, и резали волосы, и отрезали галстуки. Пуще всего кидались на волосы. А волосы действительно были длиннее у тех, кто не хотел ходить как советский зомби. Отчасти после фильма «Тарзан» их стали отращивать. Отчасти для того, чтоб делать коки лакированные. Ну, это доводило тех до садистского распала…

Зря я это читаю, подумал уныло Вика. Осталось мне, может, жить всего несколько минут. Никаких упоминаний о моей семье не предвидится. Проскочила в начале Эмилия, индус, автобус. Я понадеялся, но был обманут. Бросить? Ну, ведь что-то же надо читать, сидя в цвингере в ожидании самосуда.

…до садистского распала. И происходило то, что рассказала девчонка, которую забрали в милицию с Эмилией. Это она мне звонила. Мила, видимо, ей дала номер квартиры Лили. У Лили легкий номер. И пока Милу допрашивали, а меня к Миле не пускали, а я махал удостоверением Сталинской премии и еще каким-то правдинским пригласительным билетом, оказавшимся в кармане, я от этой, сидевшей в милиции под дверью, странно примащивающей на голову снятый с шеи платок с ромашкой и голубочком, уже отпущенной, но упорно дожидавшейся Милу, выслушал примерно следующий рассказ…

Вика подскочил. Вот она! Мила! Заместительное имя. Это его мама, Лючия. Но откуда милиция? Какой допрос? Познабливает. Холод песка снаружи, холод-тоска внутри.

…как разговаривали на Мещанской с французом. Под впечатлением от торжественного закрытия. На улицах кружила фиеста, карнавал. Французу тоже понравилось. Он, кстати, говорил и по-русски, но охотнее по-французски. По-французски могла только Эмилия. Вот они и говорили вдвоем. Эмилия до того собиралась к своему знакомому, но тот не взял трубку, так что все направились в центр. Карнавальная толпа — француза потеряли. Но зато встретили мальчиков знакомых из консерватории, с оркестрового факультета. Дошли до сквера перед консерваторией. Сели, у мальчиков были гитары. В это время по стволам деревьев замелькали лучи прожекторов. Грохот грузовиков. Грохот несся с улицы Герцена.

— …Мы вскочили. Подбежал человек с криком: «Вот они, которые с иностранцами!» Они стали на нас орать. Наши мальчишки пытались заступаться за нас. Всем троим досталось по физиономии и еще вполне себе русских матерных оскорблений. Потом набежали еще комсомольцы, наших парней куда-то оттерли, а нас втащили во двор в Газетном. В большом дворе, между четырех грузовиков, которые светили фарами друг на друга, стояло множество людей с повязками и масса девушек. Постоянно появлялись люди, которые втаскивали новых и новых сопротивляющихся и орущих девушек, перекидывали их другим. Те стригли им машинкой волосы (двое держали, один стриг). Оскорбляли. Щипали. Могли и плюнуть, что делали с видимым удовольствием. Причем стригли не налысо, а как бы просто сбривали часть волос такой длинной прогалиной.

Все это происходило в стране, недавно победившей фашизм.

Ну? Вика нервно листал — это как, имеет отношение к его матери? Оказалось, имеет. Дальше из плетнёвской повести выходило: Эмилия была вместе с рассказчиком в фестивальные недели в Москве. Лёдик принял ее под попечительство от родителей, до тех пор не отпускавших ни на шаг. У Милы была, своим порядком, и путевка от института — фотографировать иностранных комсомольцев, развивать французский. Ее назначили делегаткой от киевских студенток на открытие памятника Зое Космодемьянской. Она вошла и в сводный отряд, которому было поручено шефствовать над делегацией из Швейцарии, передать швейцарским гостям сувениры, отображающие особенности ее родины — города-героя Киев. Швейцарцы подарили ей в обмен открытку «По ленинским местам. Шильонский замок. Его посетили летом такого-то года В. И. Ленин и Н. К. Крупская».

Без комсомольской путевки Эмилия не смогла бы даже и попасть в Москву. Пришлось пойти на все эти идиотства.

Зато плетнёвский и родительский план включал еще: столичные впечатления, открытие глаз, знакомство с литературными и художественными средами (это через Лёдика).

Действительно, Эмилия походила с ним и на камерные и на публичные читки, сопровождала Лёдика к Лидии Корнеевне, подержала в руках первые самодельные сборники стихов Николая Глазкова. И наверное, услышала впервые слово «самиздат» в первоначальной глазковской форме «сам-себя-издат». На какой-то сходке очень молодых поэтов слушала Галанскова, Бокштейна, Владимира Осипова, Эдуарда Кузнецова…

Надо же, все стали диссидентами! С ними потом Лючия и работала. А познакомилась, выходит, еще тогда.

…Мила напитывалась впечатлениями, словами, звуками. Смелела, куда-то убегала одна, ночевала в общежитии у подруг. Лёдика видела мало, сама организовывала жизнь и упивалась свободой. Сообщала о себе звонком раз в два-три дня.

Все текло так безоблачно, что когда на квартиру Лилички, где он ночевал, достаточно пьяный, но не фатально, поступил ночной звонок от неведомой Милиной подруги с сообщением: Милу надо срочно спасать, она в семьдесят седьмом отделении милиции возле Всероссийской сельскохозяйственной выставки, — это показалось Плетнёву просто дурачеством, и довольно неуклюжим.

Когда Плетнёв на поливальной машине, чудом уловленной (какие такси в фестивальном городе!), по пути протрезвев, добрался до участка, его сперва не пустили. От подруги, сидевшей пригорюнившись в углу и покрытой синяками, он узнал, что Лючия избита, острижена, в тяжелом шоке. За ними проследили, увидев, что они гуляли и говорили с иностранцем, вроде бы французом. Или швейцарцем. Вообще-то говорила с ним только Мила, это она французский изучает. Одеты девочки были, на взгляд проверяльщиков, не по-комсомольски. Широкие юбки на обруче и обтягивающие блузки, на шеях платочки. Когда их вытолкали из двора с прожекторами, где бесчинствовали каратели, из жуткого двора на Газетном, на выходе их еще и остановил какой-то рыжий пьяноватый сотрудник и снова поволок в машину, и привезли вот в это отделение, где им устроили формальную проверку. Увидели, что не фарцовщицы, не шалавы, в Москве по фестивальным путевкам. Что прицепиться просто не к чему. Тогда он стал орать, что дружинники ни за что людей не наказывают, что придется в любом случае сообщать в институт и в семью, выход — если они согласятся видаться с иностранцами и потом составлять отчеты вот им, НКВД.

Меня, сказала, шмыгая носом, девочка, перематывая свою тряпицу, они отпустили, потому что я не знаю иностранных языков. Но они обрабатывают Милу. Мила, пока везли, сказала мне два телефонных номера. Один того самого московского знакомого, я из автомата только что ходила ему звонить, чтобы выручил. Как зовут? Нет, Мила не велела говорить. У нее с ним сложные отношения. В общем, я позвонила. Но он сказал мне открытым текстом, что приехать не может и поручаться за Милу для него самого опасно, и вообще он плохо помнит, кто такая эта Мила. И чтоб больше его номер не набирала, потому что это может быть неудобно для него.

Тогда я повесила трубку и набрала второй номер — квартиры, вот, Зиновьевны, как? Лилианны? Да, Лилианны. Простой номер. И вот как раз вот вы подошли. Мила сказала искать вас, если на первый звонок никто не ответит. Не знаю, все-таки придется ей сказать, что тот ответил… и как он отозвался о ней. Мила должна же это узнать, хотя, конечно, ей это будет…

Лёдик, уже не слушая эти девичьи цирлих-манирлих, прорвался-таки в кутузку. Он, как известно, умел покорять хоть кого, даже и сотрудников органов. Уж чего наговорил, наобещал, наугрожал, это нам неизвестно. Однако результат налицо — Милу он в конце концов увел. Не стал дознаваться, чем кончились прения о сотрудничестве. Зная Милу, ясно, она им не уступила ничего. О перенесенном издевательстве она ни слова, ни звука не проронила. Только чтоб ни в коем случае не передавать ситуацию в Киев. Мама не перенесет, папа не переживет.

И Лёдик, зная папу и маму, с ней согласился.

Они придумали какое-то оправдание их задержке, что-то вроде литературного семинара при университетской группе перевода. У девочки поднялась и все держалась температура. Лёдик ее выхаживал на Лилиной квартире.

Привез он Милу в Киев, когда уже вовсю шли занятия в киевском инязе. Шестого сентября. С короткой стрижкой и все с той же температурой. Ее все время мутило. Родителям сказали — какая-то инфекция. Врачи велели остричься, потому что от инфекции портятся волосы. Родители не могли ничего понять. Из Милы ни слова нельзя было клещами вынуть. В дальнейшие перипетии Лёдик не стал вдаваться. Когда родился мальчик, все очень обрадовались. А шрамы души постепенно затянулись.

Вот тебе ее выход во взрослость, сказал себе Вика. Температура, рвота и обмороки — какая их причина, ясно. Достаточно мне в зеркало посмотреть. Хотя зеркала в этой собачьей будке нету.

Ну, все равно. Здравствуйте, вот я! Неужели я был порожден злодейством? В дикую ночь, когда бушевало насилие? И мама выносила и родила меня — монстра, ребенка Розмари, сына дьявола?

Стоило ли узнавать этот секрет! Лёдик, Лёдик! Кто тебя за язык тянул. Но поскольку очень скоро, думаю, секрет моего рождения опять канет в Лету, потому что они и со мной разделаются, — не имеет значения, узнал я этот секрет или не узнал.

Теперь о качестве текста. С точки зрения пригодности для публикации. На взгляд обычных читателей… Трудно определить, содержит ли вещица Плетнёва хоть что-нибудь годное для печатания в его сборном томе. Похоже, все испорчено морально-патетической концовкой.

Вот он, открытый мир, — резонирует Лёдик в заключении. — Вот наши фестивальные потехи. Прожекторы, выхватывающие девичьи силуэты под темными деревьями парков. Отец Эмилии войну прошел, нацеливая прожекторы для зениток. Когда начиналась в ночном небе колбасня с бомбардировщиками, он вылезал и целил, ожидая, что первую бомбочку подарят лично ему. Превозмогая страх, ставил свет. А в мирное время прожекторы! Где враги! Кто бомбил нас? Хуже бомб кретинская охота на ведьм. Это война против своих. Это война против детей.

Так они рвали нашу веру, искренность, патриотизм. Прощевай, карнавал. Здравствуй, лесоповал…

Виктор был внутри чтения, в выпрядывающих из прошлого звуках: в ритм-н-блюзах и биг-битах, в заливистом смехе, в фанфарах, в скандируемых лозунгах, в хлопушках, а также в злобном гоготе, в лязге ножниц, в стрекотанье пишмашинки отделенного. В каркающих криках какого-то затворника оттуда, где размещался окованный железом изолятор.

В то же время Вика вслушивался, какие звуки доходят из мира здешнего, наружного, пляжного. Не более реального, нежели описанные Плетнёвым миры. А может быть, и менее.

Там гремел и грохотал русский рэп, какие-то «Триады», «Дежавю» и «Чемоданчики», и доносился чей-то плач. Или это была галлюцинация. А если взаправду плач? А если крик о помощи? Что-то измученное, полуобморочное, женское. Кто это, Люка из далекого злополучия? Антония в падуанской квестуре? Или Мирей из соседнего сарая?

Виктор, можно сказать, за волосы переволок себя из читаемого в настоящее. Настоящее, как и читаемое, оказалось нещадным. Чем чутче Виктор слушал, тем тверже уверялся, что Мирей стонет где-то за стеной.

Пусть бы их поместили вместе, мог бы утешить ее.

Виктор сцепил зубы и ухватился за дверь. Действовать так действовать. Дверь дощатую, что ли, я в ярости вышибить не смогу?

Дверь захрюкала, затрещала. И внезапно защелка, как по волшебству, отскочила, и Виктор вылетел на пляж. От солнца он сразу ослеп, но галантно был под руки подхвачен.

— Здравствуйте, — машинально сказал он, почуяв с левой стороны мягкое тело Любы.

В очередной раз отметил, стройная, высокая и довольно-таки привлекательная особа. Люба почему-то ловкой левой рукой расстегивала его куртку. Как, соблазнять? Прямо тут? Рука Любы отправилась за пряжкой от штанов. Она явно хотела раздеть его. При определенных обстоятельствах можно было бы еще подумать о том. Но не в таких же: с правой стороны Вику жала когтистая с черными ногтями лапа, по рассмотрении принадлежащая — надвинутой на лоб шевелюре — Николаю.

Со стороны глянуть — пьяного ведут, расстегнутого, музыка воет. Брюхатый дядька у кромки моря спускает на воду катамаран. А, все понятно. Когда море выбросит тело, будет объявлено, что Виктор заправски по-русски решил выкупаться в море двадцать второго октября, не соразмерив силы, закалку и низкую температуру воды, увы.

Интересно, они с Мирейкой именно так разделались? И с Бэром?

Виктор даже не пробовал кричать, поскольку крик не входил, как известно, в набор мыслимых для него действий. Он не знал, что кричать. Покорно брел. Как-то даже вроде бы интересно было понять, будто фильм смотрел, что же после этого будут делать.

На кромке рядом со спускаемой лодкой покоились брюхами кверху еще две или три. Сохли. Одна деревянная, скорлупистая, и два плоскодонных пластмассовых каяка. Это плавсредства, которые выдают напрокат клиентам на пляже. И будут давать. Жизнь дальше пойдет. Даже когда они меня утопят, эти лодки на пляже будут все равно давать. И с музыкой, с этим вот рэпом «умца-умца» будут летать над моим телом по морю лебеди-корабли.

Элегическое состояние не покидало бы Виктора до последней точки, если бы одна из лодок вдруг не ожила, не встала на дыбы и не побежала прямо на них. Застыли в изумлении и Николай, и деятельная Люба, а от катамарана ринулся к ожившей лодке пузатый амбал. Но он не сумел смирить лодку, которая оказалась очень сильной, и, подскакав прямо к троице, лодка изо всех сил бацнула по голове и повалила Любу и покрыла ее собой. Высвобожденный для обзора Бэр изо всей силы обрушил свой немалый кулак на висок Николая, а другой рукой вонзил тому прямо в солнечное сплетение, развертев в ловких пальцах, остро заточенный карандаш. Это было дополнено рубяще-режущим ударом по кадыку Николая. Он работал ребром ладони, как в каратэ. Бэр? Да, Бэр. С двухдневной щетиной, он, точно! Почему же умеет драться? Э, да Бэр ведь бывший боец чуть ли не Моссада. Хотя когда был этот Моссад! Сорок лет назад? А вот, как видим, не забывается… Виктор все смотрел фильм, на глазах преображающийся из элегического в джеймсбондовый. Бэр остекленело глядел на Виктора, явно не понимая ни его появления тут, ни почему он пассивно стоит. Но домчавшийся от катамарана дядька с силой вжал прямо в горло Бэра зеленую бутылку, расколотую розочкой.

Тут Виктор, который считал, что не умеет орать, исторг из груди такой страшный, такой неизбывный и безутешный и дикий вопль, что сам себя оглушил, перед глазами зеленое стекло все жутче окрашивалось со всех сторон алым, а нападавший повалился еще от чьего-то удара прямо на Бэра, и это все было хуже, чем Виктор видел когда-либо в самых разрушительных снах. Поэтому Вика метнулся куда-то назад и вбок, там была кабинка, он вбежал и закрылся, чтобы прекратить фильм и чтоб напавший на напавшего не вздумал напасть еще и на него. Точно, именно это пришло в голову напавшему на напавшего или кому-то еще из тех валявшихся страшных, оглушенных, запачканных кровью тел. Правда, тот, кто тянул его дверь, кричал не языком напавших, и вообще от него не разило тяжелым, сыромятным хеканьем и хаканьем. Дверь тянули, если можно так выразиться, грациозно, и французский, но немножко не французский знакомый голос, имевший такие модуляции, которые почему-то просочились сразу внутрь сердца Виктора, минуя его уши, все настаивал и убеждал:

— Мирей, открой! Открой, Мирей! Успокойся, свои!

Поскольку такое чертовское перерождение бизоньего настырства, сулившего Виктору гибель, в ангельский благовест было еще страшнее, чем весь предшествовавший сип и мат, Виктор схватился за двери кабинки, уверенный, что ни за что не отпустит. Но голос все пел, а он, как Улисс, не заклеил уши, а голос звучал все проникновеннее и любовнее:

— Мирей, успокойся! Выйди сюда, Мирей!

И Виктор сдался и выпустил дверь из рук. Тянувшая отлетела с дверью и села с размаху. На Виктора уставились два темных глаза на пораженном лице.

В колени ей ударила вылетевшая из рук дверь, потом в лицо ей ударило солнце, и, сотрясаясь всем телом, повалившаяся налетчица чихнула три раза.

— Скажи еще что-нибудь, потому что я без очков, Антония. По чиху-то я уже понял, что ты — это ты.

Что же, затворницу Мирей выпускать или в этой колготне разбираться? Какой-то могучий человек, с палками, ударялками и стрелялками, навешанными по телу, обвязывает чаловыми канатами Николая и второго, пузатого, бандита. Антония и Виктор, поглядев опять друг на друга, кидаются к Бэру. Лужа крови все больше. Растекается по Бэру и по песку.

Трое, вместе с вязавшим, падают над Бэром на колени. Антония срывает блузку, промокнуть хлещущую кровь из горла Бэра. Майка Виктора идет туда же. Здорово это они оба сразу разделись, прямо как при первой встрече в «Космосе» четверть века назад. Оба, видимо, подумали одно, друг на друга взглянув. Хотя сейчас совершенно не до тех мыслей.

Что-то все говорят взахлеб. Никто, похоже, не заметил, что Люба сумела, выпроставшись из-под лодки, по-пластунски уползти. И остался б от нее только змеиный след на дюне, если бы из-за кустистого горба навстречу Любе не вынырнула чья-то макушка, за макушкой плечи, а за плечами не показалась в полный рост идущая сверху во всю высоту мужская фигура. Пришелец наклонился над Любой, широко развел объятия, поднял Любу, захватил, стиснул где-то на высоте плеч.

— Джоб, она же удирает, сволочь! — раздается совсем уже на хрипе крик Антонии. — И там ей помогает какой-то мужик, ой, Джоб!

Виктор как-то сумел домчаться по песку до Любы поперед Джоба. Подбегая, Виктор издали расслышал, как Джанни каким-то новым, спертым от ярости голосом чеканит:

— Я прошу прощения, но всему есть предел, Люба. После того, что вы сделали с нами и нашим ребенком, будете отвечать по закону. К сожалению, я должен вас завязать в то самое одеяло, которым вы в бандитских целях воспользовались. Дай мне его, Виктор.

Виктор, доскакав, нагнулся к выпавшему из-под руки Джанни фнаковскому пакету и выволок из-под мятой «Стампы» и угловатой карты все то же соседское клетчатое одеяло.

Джоб, бежавший тоже, обнаружив, что неожиданный сообщник Любы почему-то вместе с Виктором упеленывает Любу в клетчатый плед, опустил свою карающую руку, в которой было зажато высокое копье, в точности как на фреске в Незе у Лонгина.

Из-за дюны, спотыкаясь, в это время выскочил со всех ног к ним полицейский в пышных локонах. По дороге он явно вызывал себе подмогу по продолговатому переговорнику — рации? Специальной связи?

— Срочно, — кричал полицейский. — Я один, их тут восемь. «Миллионер», срочно.

Полиция, оглушительно пища, уже подкатывала минимум с двух сторон. Как же это они так молниеносно отреагировали? Здорово у них тут дело налажено в Рома-Империале.

Ну, сейчас всех восьмерых заметут. Только б не забыли вызволить из чулана девятую. Ее еще предстоит найти — то есть первым делом надо музыку заглушить. В которой, скажите мне на милость, она каморе? Тут сто кабинок! Скорее, спасать Мирей. Похищенная девушка, спасайте, сержант, она там уже давно.

И Виктор — опрометью — в центральную часть пляжа, динамики вырубать.

— Остановитесь! Именем закона! Применю оружие!

У, расхрабрился флик! Именем закона! Неудивительно — там уже подъехали к нему на помощь полные три «газели».

Останавливаться так останавливаться. Джанни, обнявший Любу, в смятении обводил недоуменным взором этот абсурд.

Джоб, обвешанный бейсбольными битами, пасечным ножом и с арбалетом за плечами, вооруженный копьем, неотличимый от лесного духа, громко выкрикивал:

— Антония, кто это там такой еще бабу поймал?

Джанни в купальных шортах и майке «Норт фейс», прижимая одеяло, пытался его перекричать:

— Виктор, ты его знаешь, этого громилу?

В общем, когда ситуацией овладела полиция, и не одна машина, а три, и две «скорых помощи», и были скованы наручниками сначала все, а потом, разобравшись, только некоторые, и засунуты в полицейские автомобили Люба, Николай и пузан, а машины «скорой помощи» под мигалками рванули парой с диким воем прямо по осевой, в первой Бэр под капельницей и с интубацией, во второй Мирей, недвижная, безучастная, как ее выволокли из кабинки и увидала Бэра, вот такая сделалась, ледяная, словно труп, — Джанни, Виктор, Антония и Джоб плюхнулись на песок прямо где стояли. Джоб достал из кармана флягу — кальвадос.

— В десять утра?

— Можете не пить, если у кого нет желания.

Желание было у всех, так что пустая фляга, из которой уже не вытекало ни капли из горлышка, откочевала обратно в Джобов карман.

Проще всего было разобраться в действиях Джанни. Повесть Джанни заняла семь-восемь минут. От других ожидалось иное, поэтому позволили сперва высказаться ему. Джанни вышел с утра, напился кофе, умылся в бензоколоночном туалете и лишь после этого спросил хмурого от недосыпа бензинщика, куда делся Виктор. Услышав о пляже «Миллионер», узнав о предъявленной рисованной физиономии и недоуменно пожав плечами, Джанни нажал на газ и отправился вслед за Виктором. Когда перед пляжем «Миллионер» на пустой дюне Джанни увидел уроненный, вполне знакомый, лично им отобранный на вокзале у Марко пластиковый пакет «Фнак» с торчащей «Стампой» и с как-то попавшим туда желто-красно-зеленым пледом, он остановил машину, вышел, подобрал это хозяйство, вскарабкался на дюну, и Люба прямо вылезла на него.

А Наталия…

— Да, где она? — спросил Виктор и сам удивился. Ни минуточки, ни полуминуты он о Наталии за все это время не вспоминал. Кто бы мог, зная Викторову любовную горячку, ожидать подобного?

— Ну, она была с мальчишкой сначала в мотеле…

— Такую сцену потеряла, репортажище!

— Ну она же все равно об этом ничего не пишет, Виктор, шутишь?

— А это что, как ты думаешь? — вытаскивает Виктор и разворачивает страницу.

— Дай посмотреть. Ого. Откуда эта кошмарная картинка?

— От Наталии! А на картинке Мирей. Теперь понял? А обещала, что она не будет репортерствовать обо мне!

— Да ты с ума сошел. Смотри. Репортаж написал Дуилио. Дуилио Фьоретти. Из Франкфурта. Это коллега, он освещает ярмарку. Тут написано, что ты сам интервью ему дал. Видишь, Виктор?

Тут Виктор сразу вспоминает коридор в «Хофе» около Курцевой с бархатным балдахином вольеры, в четверг, перед походом на выставку. Вспышки, побегушки, корреспондента, сующего микрофон. Ну да! Именно он, Виктор, дал интервью журналисту, а Бэр разрешил тому картинку с отрезанной головой переснять. А Наталия ни сном ни духом не виновата. Какая же он сволочь, что подозрел верных, своих. Не подозрел, а как это сказать? Заподозревал? Уподозрил? Ну, в общем, жалкая я тварь, другого имени не стою. Нати, прости.

Но только и эта мысль о Нати, хотя и выговорилась, но выделалась какой-то словесной, ватной. Она не имела прежнего вкуса и запаха и не проникла внутрь. В пазуху души, куда прежде сладостно попадало все, что связывалось с Наталией.

Он до того перетормошен, огорошен, что то и дело вскидывает глаза, и касается рукой руки Антонии, и очумело вертит головой, и продолжает ничего не знать. Откуда здесь Бэр? Откуда взялась несуществующая Тоша? Кто этот немногословный Джоб? И что будет с Бэром? И оклемается ли Мирей?

Видимо, они все четверо обалдели, потому что не понимают, чего стоит и ждет та самая первая «газель» и почему крутится около них кудрявый полицейский. Он сначала мерил и фотографировал местность, составлял какой-то отчет, сам собой занимался, а теперь подошел, уставился и над ними стоит.

— Але, чего сидите, любезнейшие, вас дожидают в участок, будем писать протоколы.

— В каком они все состоянии?

— Участники вооруженной драки? Мне позвонили. Один в операционном зале, тот, с колото-резаной раной. Другая с гипотермией в палате под капельницей. У нее дегидратация и медикаментозное отравление. А остальным хоть бы хны, очухались уже и сидят, коллеги их оформляют, у нас в офисе.

— Ну, слава всевышнему, значит, лично мы никого не задавили и не зарезали!

А о полиции вот что. Откуда она взялась так быстро. Джанни, найдя пакет, увидев у забора Натину машину и украинский «дукато» и услышав ревущую музыку, сказал себе: идти на дело — хотя бы жену предупредить. И позвонил ей:

— Наталия, срочно побольше полиции и на всякий случай «скорую помощь» на пляж «Миллионер» в Рома-Империале.

Та, ясно, нагнала на них шороху, представившись от «Стампы», пресс-расследование, похищение человека. И потому-то полиция и санитарный транспорт (они со страху прислали целых два) успели туда срочным ходом. Но все равно они на самом деле припозднились, если подумать, в каком состоянии теперь Бэр.

— Так едете или нет в участок? Предъявите документы, начнем с идентификации. Так. Зиман Виктор. Это вы? Это ваша фотография? Почему с усами? Литератор? Вы оденьтесь, не в бассейне же, с голым торсом. Ботинки тоже лучше бы одинаковые. Литератор. Так, ладно. Так. Пископо Джанни. О, депутатское удостоверение, Европарламент? Какими судьбами в Версилии? Извините, но придется и вам с нами проследовать, господин депутат, прошу прощения, надеюсь, задержим ненадолго. Дальше. Франкини Джо Батта. Ну что, Джоб. Ты не любишь ходить в полицию, а сейчас все-таки придется проехать с нами.

— Я на своем фургоне доберусь, Мартино.

— Ладно, как скажешь. Вы, сударыня? Вам тоже следует одеться. А это как? Французское?

— Да, я французская гражданка, Ортанс…

— Ортанс… — неистовствует Вика. — Постой-постой, так Орта? Город гортензий? Ортанс — гортензия?

— Потом поговорим, Виктор. — И быстро зажимает ему рот рукой.

Уже потом, после того как на Антонию надели, найдя в машине, грязную майку Марко, а на Вику, пришлось порвать по шву, сыроватое после бассейна Марково пончо с капюшоном (и даже почти не видно под пиджаком, вот только кисточки то и дело вылезают, как цицит у датишника), когда в увитом снаружи плющом, а внутри — традесканциями карликовом полицейском управлении сняли показания, записали и передали по начальству, взяли подписки, но документы еще не возвратили — медленно работает ксерокс и зависает компьютер, — Ортанс Франкини смогла в зале ожидания, сидя с Виктором, наконец пробормотать скороговоркой хотя бы что-то о своем перерождении и новой жизни. Да, ей пришлось сменить фамилию-имя. Барбара Бальцерани назвалась «Красной примулой», ну а она — Гортензией. Тоже цветочек, да?

— Третья к вам в компанию Роза Люксембург.

— И можно играть в садовника. А Джоб как раз садовник. Двадцать лет я не могла и думать об Италии. Через двадцать по обоим делам вышел срок давности… Мне просигнализировали коллеги… И вот я тут.

— А твои родители?

— Их уже, увы, нет. Расскажу. Ездить теперь мне можно. Но все же ты прежнее имя, особенно при полицейских, не употребляй.

Все это время прибывшая на такси Наталия прохаживалась по приемной на журавльих ногах, обмахиваясь удостоверением журналистки, а Марко, который успел раздраконить на мелкие куски именинный «Лего», громоздил, с участием каких-то дополнительных частиц, которые на бензоколонке Наталия ему на ходу купила, на низком столе какой-то очень даже безумный, но в данных условиях вполне похожий на окружающий бардак гибрид полиции и пиратов Карибского моря.

В полиции, как только приступили к допросу Любы, пообещали ей смягчение вины за полное признание. Все пятеро свидетелей, не двигаясь, сидели в загончике под дверью. Марко, спасибо ему, не капризничал, сопел над кубиками.

Дверь была приоткрыта, все слышно. Из Любы факты и подробности текли водопадом. Многие догадки, высказанные по ходу дела участниками драмы, подтвердились. Каждый мог бы даже и загордиться собственной шерлокхолмсовской догадкой.

Для начала Люба побожилась, что все, что она будет говорить, правда. Только не сажают пускай. Предложила съесть землю в доказательство искренности. Посидев минуту в задумчивости, сержант забил одним пальцем по клавиатуре компьютера и это предложение в протокол. Затем пришлось записать все излияния, полные невероятности и нестандартные.

Да, Николай должен был вытрясать из Виктора какие-то старые карты, схроны. У него был заказчик на информацию. У Любы и до того имелось много документов. Из Киева привезла. А те, которые у Виктора, Николай хотел, чтоб Виктор отдал ему их. Они на Виктора решили морально подействовать. Он пусть бы отдал им карту с расшифровками, а они в обмен на карту ему вернули бы увезенные от бабки бумаги, не нужные для дела.

Люба случайно попала в субботу в квартиру Виктора Зимана и услышала, он кому-то договаривался дрезденские документы продать. Это на нее подействовало, в смысле, что она вышла на лестницу и позвонила Николаю и он сказал — договаривайся по-любому, в аэропорт с ним завтра едешь. Нельзя его отпускать, все продаст.

И в Милан Николай за два часа домчался на «дукато».

Николай переснял из давно лежавших бумаг что сверху было. Решили показать их в аэропорту Виктору. Может, там же в аэропорту прижать его и вывести на разговор. Но в воскресенье утром Люба, зайдя перед поездкой на квартиру Зимана, увидела, Виктор уезжает, а компьютер остается. Отправила сообщение Николаю.

Психическую атаку через этого глухонемого нищего («Глухонемого? — спросил себя Виктор. — А обматерил меня как?») все-таки провели. Но изменили другие части плана. Решили попробовать открыть компьютер. Попасть в квартиру было легче легкого, потому что она записку там подобрала, в записке на обороте желтого счета говорилось: Мирей уедет в три, ключ оставит под ковром. Записка была по-французски, но допетрили.

Дождались трех часов, двинули на квартиру. Под ковриком действительно был ключ, вошли.

Потыкали компьютер для проверки. А он, хоть убей, не заводится. Пароля потому что у них не было.

Хоп, вдруг выходит из санузла Мирей.

Что ж, убегать было поздно. Поздоровались. Та не заподозрила дурного. Она уже видела Любу в этом доме. А Люба помнила, как Виктор говорил в телефон, что Мирей знает все пароли. Она точно помнит, он это почему-то сказал по-русски. Люба шепнула об этом Николаю. Николай скрутил Мирей и давай кричать, чтобы назвала от компьютера пароль. А Люба от нервов пошла в другую комнату. Стала карту искать секретную, о которой от бабки Виктора Зимана, Леры Григорьевны, слышала, что там нарисованы все золотые тайники. Не нашла. Зато потом у синьоры Наталии на этажерке эта карта обнаружилась вдруг на верхней полке.

Пока ругались, послышались на галерее шаги. Шел странный человек, почему-то в обнимку со скелетом. Люба вусмерть испугалась. Поняла, их нечистая сила от грехов предупреждает. Черный сам, черноглазый, белоглазый — черт! Заглянет в окно, увидит, как Мирей брыкается…

Ну, Люба через окно высунулась, схватила с огорожи одеяло, и они быстро кинули его на голову Мирей. Втащили женщину подальше в квартиру, всадили кляп, связали, запаковали, чтоб даже если кто заглянет, увидел только беспорядок. Но не волочь же ее было прямо тогда в «дукато» в одеяле. Всюду люди ходят и черти ходят.

Мирей рвалась, вывертывалась, потом затихла. Тем временем Люба и Николай думали быстро, что делать. Взгляд Любы попал на черный под зеркалом кошель. Там такое зеркало в коридоре негодное, испорченное, только пользы, что под ним полочка, если положить чего. Ну вот там и кошель, а в нем снотворных сколько угодно. Этим участь Мирей была решена.

Они заставили ее проглотить четыре таблетки…

— И дальше, каждый день! Вполне ее могли отправить на тот свет, — не выдержал сержант, который записывал.

— А лучше ей лежать и спать, чем жрать кляп.

Сидели тихо до вечера. Будто в квартире никого. Какой-то кот полез в двери с мяуканьем, но Николай дал ему пинка, тот отлетел. Больше не совался. Когда стемнело, Николай пригнал «дукато», и они, не зажигая свет, вытащили спящую прямо в машину. Одеялом не закрывали. Взяли с вешалки Викторову куртку. Было ясно, где размещать женщину. Лучшее место — пляж. Там кабинок пустых сколько угодно. Ветер воет, и музыка поет, посетителей нет.

Затем, сбиваясь, поправляясь, Люба описала все издевательства, которым они подвергали француженку, не понимавшую ни что они говорят, ни что от нее требуют. Сколько бы ей ни подсовывали компьютер, она не включила его — упрямство! Что, не прочухивала, что дело не игрушки? Что люди с ней тут время теряют, к тому же им и светит за такое немалый срок? Поколотили ее, но без результатов. Решили дожимать срочным образом Виктора. Тогда их шофер и работник пляжный, да, конечно, задержанный, здесь сидит, который полный, ну да, итальянец, сказал, что сам наговорит по телефону, чтобы до Виктора все быстро и ясно дошло.

Он и наговорил.

Номер был в мобильнике француженки.

Но Виктор на интернетный сайт пароль не прислал!

Через день они заудивлялись, решили разобраться, на правильный ли номер наговаривали про Мирей. Ну, Люба тогда сообразила: звонили на номер-то миланский! У француженки в мобильнике есть «Виктор Зиман» и есть «Зиман Виктор». Ну и вызывали по ошибке миланский. А надо было мобильный.

Дождались, когда проспится Мирей. Заставили ее саму звонить. Уже на сотовый. Оставлять Виктору сообщение.

Опять же никакого ответа. Люба снова догадалась: видимо, Виктор решил мобильный не включать. Что он, дурак — включать! Знаете, сколько стоит за границей и звонить и принимать! Кусаются разговорчики!

Снова потрясли Мирей и выколотили из нее все про Виктора. Что он в Германии. Во Франкфурте. По справочнику выяснили номер факса гостиницы. Сделали и послали для разъяснения ему картинку.

— Эту, — подала, вскочив, Наталия газету «Стампа».

Полицейские зашикали, вытолкали Наталию и плотней закрылись. Подслушивать стало невозможно, но Нати по-кошачьи подобралась к двери и опять тихонько приотворила ее.

Люба все сыпала подробностями. Как заставили Мирей подписать составленное от ее имени послание. Отправили и послание. От Виктора хоть тресни, хоть убейся, не поступало ничего. Бессовестный. У девушки такие неприятности, а он молчит, в рот воды набрал.

Люба наездами в Милан отрабатывала свои часы у синьоры Наталии, возилась с Марко и заодно подслушивала разговоры синьоры. Торчала под всеми дверьми, убеждала синьору, что Марко нездоров. Любыми средствами удерживала, чтоб та не подключилась к поискам. А синьора Наталия — хоть тресни! — норовила в эти поиски с головой влезть. Вытащила, откуда не поймешь, отставного мужа. И Люба начала понимать, что ничего не выходит. И что они втравились в гиблое и опасное дело.

До Николая тоже дошло, что, похоже, кирдык. Позвонил заказчику. Тот взбесился, зачем женщину похитили. Разбирайтесь сами, сказал. Что я бумаги покупал, никому никогда не докажете. Имейте в виду, я вам не заказывал ничего.

Николай сказал Любе: уматываем. Француженка еще живая, хотя и дохловатая. Со здешней медициной — откачают. Так что пока убийства на нас нет. Нет оснований для международной выдачи.

Пляж Николай успел прибрать. Все, что мог, продал. Сам пляж продал. Вещи собрал. Оставалось только смыться. А поскольку он очень даже заработал на пляже, то заказ на карты-документы можно было и не выполнять.

Но вышло, что в самый последний момент Люба нашла ровно то, что искал этот заказчик. Ту самую карту. И написано: «Я ее нашел… в Дрездене». В общем, то, что надо. И где карта лежала! Даже не у Зимана. А у синьоры Наталии на верхней полке на этажерке. Видно, Зиман, когда уезжал, передавал на хранение.

Люба ее завернула в газету и сразу спрятала. Но как подумала, поняла: мигом спохватятся, вещь-то ценная. Не дай бог, начнут искать карту и догадаются про нее, про Любу. Ну, Николай сказал, тогда вези сюда по-быстрому. И прихвати на всякий случай их мальчика. Решили Марко привезти на пляж и подсадить его в кабинку к Мирей, направить по-умному родителей на поиски, а дверь кабинки подпилить. Мирей выбралась бы и вывела бы мальчонку. Куда-нибудь вдвоем бы дошли. А пока родители будут метаться и бешено сходить с ума, Николай с Любой десять раз границу проедут, им не впервой.

Чтоб синьора не догнала ее на машине, посыпала синьоре в машину заколдованную соль. Заговор есть крепкий, очень верный, говорили, срабатывает всегда.

Что касается ранения Бэра, а также самого факта появления Бэра на пляже, Люба объявила, что ничего не знает и по этому поводу показаний не намерена давать. Точно так же как никогда прежде не встречала Джо Батту Франкини и присутствующую в зале ожидания госпожу Ортанс.

Протоколировать за Любой кончили. Джанни с Наталией заявили о покушении на их ребенка. Виктору пришлось подать кучу заявлений, которые диктовала ему сидевшая рядом его персональный адвокат — Ортанс. Похищение сотрудницы офиса. Вымогательство и запугивание. Взлом квартиры. Похищение компьютера. Похищение самого Виктора. Шантаж. Покушение на убийство. И на жизнь Бэра — покушение. Может стать предумышленным убийством? Ну, сказали все хором, это как рассудят небеса.

Ох, сказали все хором, о, были бы милосердны небеса…

Джоб Франкини отказался высказываться и комментировать события. При содействии присутствующего адвоката, опять же Ортанс, он квалифицировал свои поступки как усмирение случайной драки в ожидании представителей правопорядка и попросил, чтобы скорей отпустили, потому что не доена коза. По всему было ясно, что ему неуютно с полицейскими. Те рыпнулись было составлять протокол о недозволенном ношении Джобом десяти предметов оружия, но Ортанс отвела их замечание и доказала, что все Джобовы игрушки являются привычными орудиями крестьянского труда. Вышло, что у Джоба при себе имелись инструменты для дробления камней, отрясания олив, подрезания побегов и охоты на вредителей-грызунов (арбалет антикварный, идеальная вещичка против мышей, гм, сказал сержант). Копье? Это не копье, а поломанные вилы. В общем, сторожи спокойствия, видя, сколько у них и без того работы, отпустили Джоба, в очередной раз выставив ему предупреждение — не разгуливать в подобном виде.

Он перевел дух, спрятал в портмоне свое удостоверение из кооператива садовников и, грубовато и нежно расцеловавшись с Ортанс, тяжелыми горными ботинками протопал на крыльцо.

Сидевшие в квестуре через окно смотрели, как, выйдя на улицу, Джоб распрямился, стал выше на пядь, растер по лбу и щекам грязный пот и размашисто зашагал вдоль прибрежного шоссе Аурелия, маша рукой знакомым водителям, пока не достиг своего фургона и не завел мотор.

А Виктора, обокраденного, повели опознавать найденное имущество. Вещи с пляжа успели привезти, собрав все сумки и чемоданы, валявшиеся в нескольких сараях и купальных кабинках.

Чего там только не наискалось! Не считая, конечно, личного имущества Николая и Любы. Топоры, булавы, палицы, перначи, кистени, какие-то боевые пробойники, кортики, стилеты, униформа СС. Саперные лопатки, окопные ножи, тесаки, мушкеты, штуцера. Пулеметные ленты. И десятки и сотни аналогичных аксессуаров. Горы инструкций с аль-каидовского сайта Inspire, Recruiting and Training Magazine по изготовлению взрывчатых устройств. Найден был мобильный телефон Мирей Робье с французским номером «Оранж», но сразу после включения сигнал тут же пропал — батарея разрядилась.

Виктор опознал свой компьютер. Свою мотоциклетную куртку. Захваченная похитителями с вешалки, она валялась в сараюшке, где продержали шесть дней и ночей Мирей, и, надо надеяться, хоть отчасти спасала ее в ледяные октябрьские ночи, когда пена от шторма на море дохлестывала до кабины и вода затопляла песок.

Признал и найденный в «дукато» черный кожаный баульчик, содержащий лекарственные средства. В баульчик почему-то попал чужой куриный бог в фирменном пластиковом пакетике от марихуаны.

О отрада, радость, о спасительный нафтизин, взревел Виктор. И вдруг понял, что, оказывается, не нужно. Насморк прошел.

Снотворных, уточнил Виктор для протокола, в блистерах основательно поуменьшилось.

Но зато в аптечке лежали запасные очки!

— Мы не можем их вам отдать. Черная сумка со снотворными — вещдок. Она проходит по описи. На очках, мы уверены, отпечатки преступников. Эту сумку мы пошлем на экспертизу…

Ортанс, как коршун, ринулась выторговывать очки. Потратила кучу времени, уговаривая отдать их. Виктор предлагал занести вещдок в протокол, но хотя бы временно предоставить ему право пользоваться этим вещдоком, потому что без вещдока он и по улице ходить неспособен, и машину, естественно, до Милана не доведет.

— А вы что, на собственной машине приехали?

— Нет…

— Ну вот, опять путаетесь в показаниях!

— Я и на поезде не доеду!

— Опять мешаете следствию. На поезде локомотив довезет.

Наталия с Ортанс и с Джанни пошли в атаку совместно. Удостоверение итальянской гильдии журналистов, удостоверение французской гильдии адвокатов, Джанни со своим партбилетом Европейского парламента. Полицейские упирались. Марко, посапывая, примащивал на бронзовый бюст сержанта Мусси, павшего в геройской борьбе с морскими браконьерами, потерявшиеся на пляже Викторовы очки.

— Постой, Марко, а это откуда у тебя?

— А на столике лежали. Дядя тот положил, у которого алебарда и арбалет.

Остается сделать вывод, что немногословный, но остроглазый Джоб увидел на пляже валявшиеся в песке неведомо чьи гляделки, взял их в карман, а перед тем, как покинуть полицейский участок, оставил на столике в приемной — если кто из полицейских обронил и ищет, то вот.

Почти что одержали над полицейской совестью победу… ну, полпобеды: те уже было согласились выдать Виктору резервные очки, хотя не раньше, чем совершится официальный ритуал снятия отпечатков, ради каковой цели Виктору предписывалось прибыть за очками в понедельник после обеда, — к досаде околоточных, их благородство не было оценено, и только время потратили напрасно.

Виктор нацепил привычные окуляры и прозрел.

И увидел покойную маму Антонии, госпожу Маризу Козенца, рядом с собой за столом в помятом, но чудесного качества из ткани «рами» костюме, хотя и в загаженной шоколадом майке с покемоном. Покойница весело пикировалась с полицейскими, все всем явно были симпатичны, перед покойной Маризой лежала горка заполненных беглым, не очень разборчивым почерком бумаг и немалая стопа именных бланков для протоколов. «Адвокат Ортанс Франкини, — было начертано на логотипе наверху. — Рю де ля Помп, Париж, Lawyer for Copyright and Media Law». Писавшая, не отрываясь от бумаги, боднула его локтем, высвобождая для своей бюрократии место на столе.

Виктор вздохнул и стал стаскивать очки. Но адвокатственная дама вдруг вскинула на него внимательные темные глаза. Он глянул, задержался во взгляде, снова обретая мир в душе. Вот где, оказывается, и благо и счастье. Это не покойница! Это не адвокатша! В этом взгляде была не Ортанс. Там была Тошенька. И отныне можно было пребыть, как мечтал, наконец самим собой. Можно было снова стать тем, кем когда-то был с ней. Пребыть и жить. Он вздохнул, но уже в другом смысле. Вздохнул и поерзал. И кстати, очки уже его не тянуло снимать.

На столе были разложены бумаги, вытащенные из сумки Николая. Тоже вещдоки. Их-то и протоколировала, строча профессиональным пером, ловкая Антония, а полицейские сидели и почти не удивлялись, как она бойко разбирает кириллицу. Ортанс-Антония четко произносила по-итальянски содержание каждой бумаги, сержант тыкал в клавиатуру негибким пальцем, но и его работа тоже двигалась, и все благодаря ей.

«Акт продажи при посредстве доверенного лица. Продано купальное заведение, прежде принадлежавшее Левкасу».

— Кому? Левкасу?

— Да, Лео Левкасу, гражданину Российской Федерации и Великобритании.

Виктор прочистил ухо, но ничего не сказал.

«Купивший — господин Хомнюк. Да. Ар-те-мий Хом-нюк»… С видом на жительство в… Эстонии…

Ага. Хомнюк. А в Эстонию когда он успел? Архив же мы ему не продали пока…

Виктор мысленно махнул рукой.

«Цена контракта, условия, печать. Сделка безотзывная, претензии не принимаются».

Нет, это все сон. Это, конечно, сон, наваждение. Продолжение сна, который был явлен Виктору во вторник. Только без ангелов и летающего топора. Без топора лучше. Щипни меня, Тоша. Или вот что. Дайте-ка я выйду позвонить кому-нибудь из вмешанных в это дело. Должны быть визитки, они вроде давали мне. Да, точно, в кармане. Удача, на мне вторниковый пиджак. Хотя и с кисточками. Это что, цицит? Я еврей? В смысле, правоверный еврей? Продумаю. Ортанс, одолжишь телефон? Там денег хватит? Мне, к сожалению, заграничные звонки. Спасибо. Сейчас.

Из коридора Виктор первым делом набрал сотовый номер Кобяева и предложил обсудить Хомнюка.

— М-м… ну, я готов перетереть, но только если эксклюзивно между нами, Зиман. А вы куда подевались из Франкфурта? Что решаете с нашим Оболенским?

— Об Оболенском отдельно. Не исключаю. Но я хочу поосновательней поговорить с вами о Хомнюке, Кобяев. Давайте начистоту. А я, если сделка совершится, признаю за вами процент.

— Что вы хотите знать?

— Какие его главные интересы?

— Сейчас? Сейчас — история войн и всякие реконструкции. Хомнюк… понимаете, ну, в общем, он сдвинут на живой истории. Лет десять назад начинал с того, что вошел в братство вампиров и даже, похоже, пил кровь. Покорешился с сатанистами. Они кого-то там понарошку хоронили, потом откапывали…

И полилось, и пошло. В рассказе Кобяева мелькали Папа Гробовщик, «Южный крест», дюралюминиевые лучи с деревянной вставкой. Мечи из текстолита, петарды, резиновые стрелы, пневматическое оружие. Хомнюк побыл и в вампирах, и в эльфах, и в Зеленом ордене, изучал «Сатанинскую Библию» Антона Шандора Ла-Вея и был последователем Порфирия Иванова. Потом от мистицизма перекинулся на реконструкции. Хомнюк впервые попробовал ролевые игры, проплыв на парусной яхте круиз по Средиземному морю и наигравшись со лжепиратами, которых нанял, чтоб попугать гостей из Москвы, не подозревавших подвоха. Одного визитера ссадили на берег с инфарктом. Остальным открыли тайну розыгрыша, довезя до Антиба. И вернули им их игрушки, кредитки, брюлики и котлы.

Реконструкции Хомнюк начал, в частности, с того, что спонсировал на родной Украине завоевание Киева петлюровцами (по «Белой гвардии») и аккуратно каждый год совался к властям за разрешением взять штурмом музей Булгакова. Он хотел там устроить сражение, потом выпивон. Власти, в общем, не возражали, а вот музейщики не соглашались пускать его с этими разговорами на порог. Тогда он решил полностью перекрасить и отремонтировать музей-домик, чтоб те лучше стали к нему относиться и пустили бы выпить на Андреевском спуске с корешами.

Музейщики согласились. Стали ремонтировать с две тысячи третьего. Кончили весной две тысячи пятого. Как раз там выходил какой-то юбилей. Сорокалетие. Хомнюк не стал уж дознаваться, сорокалетие чего. Юбилей так юбилей, чин чинарем. Ну, Хомнюк спонсировал праздник широкий. Шеф три Мишлена. Элитный заказ, эксклюзив. Дресс-код: ментики, кивера. Кобяев напечатал элитные VIP-издания «Белой гвардии». Хомнюк выкупил тираж, раздарил друзьям.

— А отреставрировал и впрямь! Евроремонт! Все белое! Музейщики теперь на Хомнюка просто молятся. Только под фонды стало меньше пространства. И в связи с этим, — припомнил кстати Кобяев, — какие-то архивные ящики они отвезли и передали семье Жалусского. То есть, сейчас я понял, вашей, Зиман, семье.

— Да, я в курсе. Хотел спросить еще о приобретении недвижимости в Италии.

— А, пляжа «Миллионер»? Ну, это тоже связано с ролевками и реконструкциями. Экстрим-досуговый бизнес для Хомнюка становится профильным. Он после Южного полюса запал на это и запустился. Сейчас запускает в Венеции гондольный сервис на воздушной подушке по Каналь-Гранде для русских VIP-клиентов. С цветомузыкой. Еще у него в Румынии рекон. Казематы Чаушеску. Ночи в камере пыток.

— Прямо пытают?

— Пытка тишиной.

— Мне б это место подошло.

— Вы не похожи на наших премиум-клиентов.

— Так о пляже «Миллионер».

— Да. Хомнюк собирается на Тирренском море оборудовать экстра-класса плацдарм для исторических игр. Будут отрабатывать сражения с амфибиями, высадку в Нормандии, взятие Киева. Проект великолепный. Люди заезжают в пятизвездочный отель. При желании могут просто отдыхать, купаться, кушать, фруктовые и кислородные коктейли антистресс, против старения и против джетлага, массажи дзен, нью-эйдж и аюрведа, купание в колодцах при луне. И детокс. Но с выпивкой все-таки. Бар ставят ученики одного из самых прославленных и лучших миксологов Европы, Бека Нарзибекова, обладателя «Жидкого Оскара».

— «Жидкий Оскар»?

— За коктейль «Черный русский», где вместо калуа использованы вытяжки из квасного сусла!

— Квасного сусла. Но вы говорили про высадку в Нормандии?

— В Нормандии, в Сицилии, где хотите. При желании берете пакет «Рекон» и отрабатываете навыки настоящего мужчины.

— А пляж приобрели у Левкаса?

— В некотором роде. Продал по доверенности управляющий. Мы с Левкасом давно работали, когда у него со здоровьем было лучше. Он консультировал по архивным вопросам. А прошлым летом приглашал нас отдохнуть на «Миллионере». Мы познакомились с его уполномоченным. Николай, деловой, управляет пляжем. С нами вместе он подошел к выводу, что у Левкаса исчерпывается личный ресурс, а необходим реальный драйв, чтобы проект результативно девелопировать. Поэтому мы пошли напрямую с Николаем. С позавчерашнего дня официально подписали контракт. Я вам все рассказал. Теперь за вами контрактик на Оболенского. А сколько, мы с вами не обсудили, будет мой процент?

Обещав перезвонить и дообсуждать все детали, Виктор зажмуривается и звонит самому Хомнюку. Благо та визитка, которую дал Хомнюк, тоже в кармане. Хотя бы в этом Виктору сегодня повезло.

Хомнюк будто рад, что Виктор сам выходит с ним на связь.

— Вы откуда звоните?

— С пляжа «Миллионер» в Форте.

— А, значит, не по Оболенскому, а по дрезденской ситуации? Мы теперь без посредников? Напрямую?

Виктор, услышав от Хомнюка о «дрезденской ситуации», уже и не теряет сознание, и не нашаривает стул, и не старается унять шум в ушах — он просто отдает себе отчет, что не способен и слова произнести. Поэтому, пользуясь тем, что телефонный Хомнюк заикается еще больше натурального, он спрашивает Хомнюка, как тот планирует совместные действия по Дрездену, а сам глубоко втягивает воздух, смотрит на облако, считает до ста.

Ну что! Когда Хомнюк услышал про сокровища галереи, он посулил посредникам большие деньги. Ведь это реальный материал для военной игры! Настоящей! Таких реконов еще не проводили. Только реальные клиенты и только за реальные деньги. Адреналин! Сколько это будет стоить, пока не озвучиваем. В зависимости от реальных инвестиций. Пока что в таком разрезе. Отрабатываем навыки у себя на рекон-программе. Тренировочная войнушка. А потом по коням и в дорогу, по реальным точкам. Реал так реал. С металлоискателями по Саксонии. С картами. Полный улет! Повезет — откопаем Рубенса! Там уже запущен туристский бизнес по аметистам. Хорошо, что Николай вовремя показал старые бумажки.

— Когда я заказывал Николаю, я не знал, что бумажки — вашего деда. Я вообще про деда не знал. И про галерею эту только немножко имел по мелочи от Кобяева. Он мне частично доводил по «Зеленым сводам» и «Зеленой летучей мыши». Кажется, Кобяев брал эту инфу от Левкаса. Я другое знал. На той территории у меня уже есть активы. Действуют бизнесы. Туры по заповедным лесам. Водим по аметисты. В горах какого хочешь добра там у них россыпи, а делать разведку грамотную там вообще некому. Территория закрыта большими кусками. Вроде из-за радиации. Вот лафа, просто не ждал, чесслово. Какие-то озера и болота радоновые. Они эту лажу рассказывают своим немцам. Немцам вообще, если скажешь — не ходи, они и не пойдут. А я сразу понял, что туда как раз и идти. Не случайно же перекрыли. Это кто-то фьючерный бизнес огородил. И мы по записи проводим туда походы. Если с умом делать, не ловят. У них менты лохи.

Но когда Николай сообщил, что история внезапно попала в газеты и что его фефела высмотрела какую-то криминальную фотографию в газете «Стампа», где ее хозяйка работает… а отчего эту фоту напечатали — ни Николай, ни тетка не знают… И когда они сами признали, что они дуболомы и для чего-то похитили француженку, вместо того чтоб договориться по-хорошему… Хомнюк вообще, как на духу, чист, он мокрого не заказывал! Ну, он решил, что это облом.

Пришлось Николаю дать понять. Пришлось объяснить Николаю, чтоб убирался по-быстрому. Конечно, неудачно получилось, потому что и туристские пакеты были заточены под метание ножей и томагавков и Николая собирались однозначно задействовать в программе.

— Чтобы он был тренером?

— Ну. Как он уже и есть тренер по боевому ножеметанию. У него опыт. Ладно, придется менять этого дебила Николая. У вас нет, случайно, на примете специалистов? Я все переоформил. У Николая была доверенность. Но так как он отдал нам оригинал для сделки, оригинала больше нет, и можно считать, у Николая доверенности не было. Копия юридически не признается. Весь бизнес Левкаса я перевел на себя. И тут же закрыл его. Теперь пусть кому хотят предъявляют претензии. Пустая коробка. Если кому надо судиться из-за пустой коробки — пожалуйста. Николай уже от Италии далеко. Я велел выпустить заложницу, а самим быстро выкатываться из Италии. Пока не пошла за ними полиция. Быстро-быстро. Они сейчас едут. Но вы ведь в курсе? Они же договорились с вами, Зиман? Вы на «Миллионере»? Вы привезли документы? Прекрасно. Работаем, значит? Вы уже забрали свою француженку и компьютер? Запустимся к лету, за зиму простроим нулевой цикл. Ваше участие в деле — карты, расшифровка тайных знаков, разработаете программу по опциям. Вы, значит, только называете цену вопроса.

— Перезвоню. Я должен подумать.

Фуф. Виктор провел и второй разговор. Принял груз секретов, растравивших ему памороки и, похоже, сгубивших Бэра в эту тяжкую франкфуртскую неделю. И только чудом не уморивших Мирей.

Возвратившись в помещение, где продолжали выбиваться из сил составители-протокольщики, Виктор отдал Антонии телефон и увидел, что Наталия с Джанни и Марко отсутствуют.

— Да они давно ушли. А вы что, не обратили внимания? Вам оставили ключ. Сказали, машины депутата Пископо им вполне хватит. Так вы, сказали, вы машиной супруги господина депутата можете пользоваться пока.

— Я Джанни свой номер телефона продиктовала на всякий случай, — перебивает Антония. — У тебя же отобрали телефон.

— К этой паре у нас не было вопросов, — продолжает сержант, утирая пот. — Синьора из «Стампы» вроде осталась довольна взаимопониманием, и у синьора дипломата нет претензий. Повели мальчишку обедать. Да и нам бы пора, потому что уже час. Но, как назло, тут еще такая куча…

Перед сержантами действительно навалена гора. Это то, что было брошено в беспорядке в одной кабинке. Конфискованный плетнёвский архив, встречи с которым много-много лет дожидался Вика. И еще, и еще!

Люба, оказывается, загребла просто-таки все, до чего дотянулась. Так что в куче пестрят выбившиеся из конвертов фото, вещи, реликвии Жалусских. Все, чего не нашел обескураженный Вика, разбирая после похорон квартиру в Ракитках.

— Ортанс, я хотел бы официально предъявить права, что это — мое личное имущество… Легко доказать по фотографиям…

Полицейские счастливы.

При мысли, что в противном случае им пришлось бы составлять сопроводительные бумаги, нанимать переводчиков, изнывать над картонными папками дни и недели, они были на грани нервного срыва. Годится! Да, пусть Виктор забирает под свою ответственность всю эту кипу! Распишитесь. Тут и тут. Можем выдать вам тару, ящики из-под хлебных палочек. Можем дать скотч. Получите и чемодан господина Бэра. Под расписку, подпись сюда. И всего вам хорошего. Счастливого воскресенья. Очень жаль, что кончился купальный сезон.

Ортанс и Вика, затаскивая в Наталиину машину документы, выдергивают то одно, то другое и, сблизив головы, смотрят. Письма деда. Викочкины писульки деду и бабушке, детские, с рисунками. Перочинный нож, который все-таки купил «антисимиту» растроганный дед. Медвежонок…

— …олимпийский?

— Ты что! Это я лобзиком в шестьдесят седьмом, «на уроке выжиги», там должно быть подписано. Вот. Это вместо «выжигания». Сократил слово, не помещалось.

— Ой, покажи снимок. Н-е-т! Как! Не может быть. Ты был в этой рубахе, помнишь, и с этой сумкой.

— Помню. В день, когда захотел майку «Роллинг Стоун».

— И гляди — тут олимпийская символика на ремне. А худой какой!

— Сейчас что, толстый? А знаешь, я ведь понятия не имею, что подумала ты сегодня, когда увидела меня.

Фотографии Лючии. Некоторых Виктор не видел никогда. На фестивале. С Лёдиком в толпе, на Первой Мещанской, в гуще толпы. Две или три. А вот двадцатилетняя, прелестная, в пышных юбках, почему-то сцарапано лицо какого-то рядом идущего коренастого мужчины. Интересно, зачем и кто вытравил этого Люкиного спутника. Память о посаженном, уничтоженном? Стерли его со снимков, опасаясь ГБ?

Так. Ну, эту-то машинопись мы хорошо знаем. Машинописю, как сказала бы недокормленная Зофка. М-м, как там Зофка? Наверно, потолстеет, разбогатев? Эту-то копию Виктору в Мальпенсе и дали. Ага. И три повести. Дальше, дальше!

Отдельный крафтовый пакет.

«О необходимости восстановить справедливость»: «По надуманным причинам, в позорный период антисемитизма был вытеснен из исторической панорамы главный герой дрезденских событий — Жалусский Семен. Ему полагаются лавры героя и благодарность за шедевры». Это лежит первым листом в папке, оригинал, подпись: В. Н. Плетнёв. Дальше в папке записи и подготовительные материалы к дедовой книге, куски верстки. В это-то и вцепилась поначалу в Киеве Люба. А вслед за Любой мерзавцы, Хомнюковы подельники, люди со складчатыми затылками. Они вытащили бумаги из подшивок. Рылись грязными руками, мразь! И по ним свои рекон-маршруты инсценировали бы, их пусти только.

Еще в пакете несколько тетрадок, сплошь заполненных мелким дедовым почерком. Листы слиплись. От сырости? Разве в архивах КГБ сыреют бумаги?

Нет, это очень давнее. Слежавшееся. Пропотевшее? Отсырелое в окопах? Плотный край много лет никто, безусловно, не нарушал. Тетради не читал.

— Дай тот нож перочинный, пожалуйста. Вот объявил себя вовремя антисимитом, и в результате, ура, ножик в нужный момент у нас есть!

…Грузовики 11 мая 1945 года пробиваются по разрушенным дорогам близ Кенигштайна вверх. У них прекрасные, но фальшивые документы, которые позволяли проехать в Дрезден. На самом деле картины должны были попасть на Запад. Уже первые коробки лежали в машинах. Вдруг раздается крик «Стой!» — советские офицеры стояли в Кенигштайне. Кто-то проинформировал советских из Кенигштайна, что картины собирались вывезти на Запад. Через час Кенигштайн стал укреплением, окруженным советскими солдатами. Может быть, немецкий водитель и сопровождающий грузовика спаслись. Может, они в Сибири — никто не знает. Но во второй половине того же дня все спрятанные картины были погружены на советские машины и уехали. В Дрезден, как было сказано. Однако только малая часть приехала в Дрезден. Тридцать грузовиков испарились. На проселочных дорогах в направлении востока тряслись «Сикстина», тициановский «Динарий кесаря», «Дрезденский алтарь» Дюрера и Рембрандт и так далее. Эти доехали, а многие пропали без следа. 2855 предметов искусства старых мастеров было в галерее до войны. Когда начали опись — 1560 не хватало. Современной галереей, где 643 картины, представители трофейной комисии интересовались мало. Только французами (Моне, Ренуар, Тулуз-Лотрек). Немецкая романтика не интересовала. Натуралисты остались. Старые мастера сохранились. Отдельные Рафаэль, Рубенс, Мурильо, которые считались вторым и третьим рядом и были в запасниках. Они лежали в казарме гренадерского полка. Городское управление знало о существовании коробок, но коммунист-бургомистр не хотел портить отношения с советскими друзьями. Только один из горсовета пошел к офицеру по культуре. В первый момент столкнулся с возмущением. Потом майор сказал: «Ваша открытая манера мне симпатична. Я готов с вами торговаться». Таким образом остатки галереи в мае сорок шестого вернулись в немецкое владение.

Восемьсот картин все еще отсутствуют. Возвращенные находятся в Дрездене в Пильнице и частично в Морицбурге.

Это дед не свое пишет. Явно чье-то чужое переписывает. Немецкий стиль сразу чувствуется. Перевод. Но информации там — грузовик, вагон! Каждый раз проводим ножичком по склеечке, аккуратно разъединяем листы:

Нацисты перевозили картины из одного места в другое. Транспортировались они спешно, без необходимой упаковки. Во время одной такой перевозки исчезло 154 картины. Среди них работы Помпео Батони — «Кающаяся Магдалина» и «Иоанн Креститель», «Лукреция и Юдифь» Лукаса Кранаха и другие. Это было в роковой день налета англо-американской авиации. Машина с картинами, согласно рапорту, сгорела. Тогда же в Дворцовой резиденции погибло еще 42 картины, которые из-за крупного формата не удалось вывезти. Среди этих картин, безвозвратно утраченных для человечества, были «Мария с младенцем и четырьмя святыми» Тинторетто, «Похищение сабинянок» Джордано, «Страсти Святого Эразма» Пуссена и другие. Большая картина «Лето» Макарта. «Воскресший перед своей матерью» Гвидо Рени…

Сгорел и транспорт, содержавший драгоценные коллекции Фридриха Августа II из Морицбурга: рисунки Рембранта и Гаспара Давида Фридриха (почти все неопубликованные), художественную мебель. В одном из официальных уведомлений дирекции галереи сообщалось, что в сентябре 1939 года, во время налетов люфтваффе на Варшаву, в помещении немецкого посольства погибла картина из дрезденского собрания — «Возвращение рейнского ополченца» Адольфа Рихтера. В Дрездене какие-то картины вместе с рамами были переданы истопникам на растопку. Вполне возможно, что истопники все же находили им более достойное применение…

Куда еще исчезали картины из собраний? Начнем с того, что Гитлер раздавал картины в частные руки. Порой под «идейными» предлогами. Летом 1937 года развернулась кампания «чистки» музеев от произведений «выродившегося» искусства. Среди других впал в немилость у нацистов в качестве «художника гетто» и великий Рембрандт. Всего из немецких собраний было конфисковано 1290 картин, 160 скульптур, 7350 листов акварелей, рисунков и эстампов. Всего около 13 тысяч произведений. Любопытна дальнейшая судьба изъятого. Гитлер, Геббельс, Геринг и другие нацистские фюреры не погнушались отобрать наиболее ценные картины для своих личных коллекций. Остальное продавалось с аукциона в Швейцарии, а то, что осталось нераспроданным — 1004 картины маслом и 3825 графических листов, — было затем сожжено во дворе берлинской главной пожарной команды. Руководил этим уничтожением искусствовед и издатель книг по искусству, лейб-фотограф Гитлера профессор Генрих Гофман.

Однако основная часть произведений, пропавших без вести, — это картины, выданные высокопоставленным нацистским чиновникам для украшения их квартир и служебных кабинетов. 15 июля 1937 года насчитывалось 506 полотен, а 3 декабря 1938 года — уже почти 600, которые из фондов этой галереи были преподнесены различным государственным и военным учреждениям нацистского рейха, а также «временно» находились в тогдашних немецких посольствах за границей. Большая часть этих «подарков», по-видимому, погибла. Однако вполне возможно, что часть картин нацистские главари успели вывезти и припрятать.

Или они остались навсегда в подземельях, и их можно еще разыскать…

Так, так, горячо… Это-то и было им нужно, одержимцам! Они все имели в руках! Зачем им Викторов комп? У них же все, что они искали, было!

Но, что характерно, они даже не разрезали бухлых страниц.

— Ты знаешь, почему они не пытались прочесть, — поймав его мысль, проговорила Антония.

— Да, знаю. Потому что полуграмотные. Не умеют читать рукописный почерк.

В районе Берлинского зоопарка эсэсовцами накануне капитуляции взорван бункер, в котором находилась античная коллекция (так называемый Antikenabteilung) Берлинского музея. В другом бункере, в районе Фридрихсхайн, зондеркоманда якобы сожгла 411 картин. Там якобы были уничтожены произведения Рубенса, Ван Дейка, Мурильо, Шардена, полотна Арнольда Бёклина, Фейербаха, фон Швинда, Шадова, Сезанна и другие картины из Берлинской галереи. Там же погибли две знаменитые картины национального гения Германии Адольфа Менцеля — «Завтрак в Сан-Суси» и «Вальцовка металла». В третьем месте, в районе Гумбольдтхайн, огнем пожара, вызванного диверсионным взрывом в подземном бункере, уничтожены бесценные наброски Микеланджело к надгробию Пия II, эскизы замечательного немецкого художника Маттиаса Грюневальда к изенгеймскому алтарю. Сгорело пять из семи папок с всемирно известными рисунками Сандро Боттичелли к «Божественной комедии». Взорваны скульптуры Донателло и других скульпторов Возрождения. Уничтожен «Коленопреклоненный ангел» мангеймского алтаря.

Ключ ко всему этому, считали они, у Виктора. Любой ценой выбивали из него карту! Мифическую полную карту со всеми комментариями.

Понятно. Ума, естественно, не хватило смотреть архив, который они же и выкрали. Пролежал у них два года, и в нем было сказано все-все!

Ясно. Ну а болгары-то почему вышли в то самое время на тропу войны?

— Нет, Виктор, — перебивает его Антония. — Это Николай и компания вышли на тропу войны в то самое время. Когда подслушали, что у тебя какой-то разговор о Дрездене.

— И не просто, а что-то об архиве, о продаже, о деньгах…

Виктор смотрит на Антонию, она смело выдерживает взгляд. Как он мог перепутать эту, ее самую, не изменившуюся, неотрывную от собственного «я», с кем-то там посторонним? Что он бредил про какую-то госпожу Маризу? Разве похожи они?

— Знаю, Виктор, смотришь и не можешь привыкнуть меня узнавать. Думаю, привыкнешь без труда, если ты увидишь мою дочку. Она как раз собирается в Европу в конце месяца.

— А есть дочка?

— Двадцати трех лет. Зинаида. Самостоятельная особа.

— Я с тобой, Тоша, разговаривал. Я разговаривал с тобой все эти годы, как с ангелом. А ты живая. Настоящая. Мне теперь к тебе предстоит привыкать. И каково мне отныне будет без небесного ангела?

— А разве бабушка жива?

— Нет, умерла два года назад.

— Ну так что же ты жалуешься, будто нет у тебя на небе ангела?

Виктор опять вздрогнул — невообразимо, до чего меня знает она.

— Двинусь-ка я в больницу, Тоша. Давно мне пора. Мое место рядом с Бэром.

— Вот бумажка от сержанта: «Центральная больница „Версилия“, у самого выхода с автострады, шикарный центр, три года как открыли. Спросите у любого прохожего, все знают».

Запиликал телефон Антонии.

Наталия.

Как, они не уехали в Милан?

Виктор горестно констатирует: ну, опять не вспоминал про нее, что тут скажешь!

Нати с Джанни пообедали в «Остерия дель маре», покормили Марко, теперь звонят попрощаться с Антонией. Приятно было познакомиться, хотя и в бурный и смертоносный день.

— Виктор тут со мной, передаю ему телефон. Вы ведь его хотите?

— И его тоже. Виктор, ты не у Бэра? Не нашелся твой телефон?

— Не нашелся. Я к Бэру еду. Слушай, да, огромное спасибо за машину.

— Вернешься в Милан, созвонимся, я ее заберу.

— Ну погоди, все-таки, может, вы задержитесь до завтра?

— В общем, можно бы… Джанни тоже говорит, раз до моря доехали… Уикенд… Но где Марко уложить днем поспать? И нам ночевать где?

— Можно у Джоба. — Ортанс перенимает аппаратик у Виктора. Видимо, ей все было слышно. — Погодите, я как раз собиралась с Джобом говорить. Я вам перезвоню.

Джоб, оказывается, в больнице. Он в Мирейкиной палате, оберегает сон Мирей. Иногда она приходит в сознание, но не полностью. Видно, что еще неадекватна. Кажется, считает Джоба одним из похитителей. Он пытается переубедить ее. Что-то ей такое втолковывает. Помассировал ей ноги, попытался улучшить кровообращение в кистях рук. Что-то бормотал ей по-французски, стал коверкать ей в угоду итальянский. И вдруг Мирей широко распахнула свои каштановые глаза, рассмеялась на какую-то дурость Джоба. И заплакала. Надо бы причесать ее пружинки-волосы, да расчески нет. Мощный и густой его голос доносится из мембраны телефона и до Виктора.

— Нет вопросов, езжайте все ко мне. У тебя же есть ключ от моего дома, Антония. Поезжайте, заходите, уложите ребеночка спать. По дороге, кстати, прикупите что-нибудь для ужина. А я вечером приду и сделаю стол. Да, из вас никто козу подоить не сумеет? Жалко. Ладно, значит, соседу позвоню, он со смены пришел.

— Он ее будет утешать, как утешал меня, когда я сходила с ума, без тебя жить не могла, — говорит Антония. — Джоб просто создан быть рядом в подобные моменты. Снимает боль. Переводит боль на себя.

— Так ты давно с ним знакома?

— А вот как рассталась с тобой.

— Это он переводил тебя через границу во Францию?

— Да. Тогда не повезло, он был вынужден даже отстреливаться. И от депрессии и самоубийства он меня спас. Джоб — лучший из наших товарищей. Из нашей падуанской группы. Ему пришлось менять личность, маскироваться. Посновательнее, чем мне. У него и имя не то, и фамилия не та. Но он настолько глубоко законспирирован, что старое его, прославленное, скажу тебе, в итальянских газетах имя… профессорское, между нами… никто и никогда не свяжет с егерем Джобом Франкини. В Версилии он просто Джоб для всех. Подпора и помощник в чужих авариях.

— А где этот его дом?

— Километров тридцать. В Амелье. Я ведь именно к нему вчера прилетела. Он меня встретил во Флоренции. Ну, я перезвоню этой паре с ребенком, скажу за мной заехать, и мы все вас у Джоба дома будем ждать. Кстати, Джоб велел по дороге наведаться на пристань. Вернулись рыбаки. Джоб говорит — берите, что вам там у них приглянется, десяток, что ли, дорад, макрелей, или там радужниц, или пескарок. Испечем их с розмарином на дворе на графитовой плите. Ты, Виктор, пока езжай собственным ходом в больницу. А вернетесь уже вместе с Джобом.

— А если придется мне одному искать?

— Знаешь, где Бокка-ди-Магра?

— А, поселок писателей? Итальянское Переделкино?

— Да, почти. Там жили Витторио Серени, Эудженио Монтале, ну, кто еще…

— Эйнауди, Павезе, Витторини, Маргерит Дюрас.

— Да. Ну и теперь литературный люд, хотя помельче. Вот там тебе всякий подскажет, как доехать до Джоба. Джоб до сих пор помогает писателям и журналистам на виллах. Он ведь на все руки. А попутно работает егерем. Прореживает лес. Держит коз. В Версилии у него такие собеседники, о которых мечтал бы любой профессор в университетском кампусе. Вообще у него во всех смыслах широкие знакомства. Знает профессоров, писателей, побирушек, трактирщиков, регулировщиков, почтальонов, полицию. Все усадьбы, всех фермеров, пляжные заведения.

— Я поехал. Пока, Тоша.

— Виктор, что ты его дергаешь, этот плед, разорвал.

— Как? Я и не чувствовал. Вцепился почему-то… А откуда он, Тош, тут взялся?

— Мы в нем документы в машину носили.

— М-да. Как теперь его соседям отдавать…

— Это у тебя, Виктор, такой стресс?

— Я на самом деле все еще не понимаю, сплю я или наяву все видел. Тебя бы одной для сумасшествия хватило. Но главное — Бэр. Бэр. Господи. Бэр.

Время после обеда в субботу, в коридорах больницы пустота. Санитарки кивают на вопрос о новопривезенном с травмой горла:

— А, живчик! Мало что в себя пришел, хотя мы думали, не оклемается! Так он еще затребовал, чтобы в палату к нему девушку молодую принесли!

Врач выходит, и по лицу врача Виктор сразу видит: надежды нет. Бэр не выкарабкается, это теоретически невообразимо. В этот последний день, или дни (все зависит от того, насколько Бэров организм живуч), они сумеют облегчить состояние умирающего. Но у него очень, очень неординарные капризы. Бэр дал понять, что не хочет ничего, а только хочет, чтобы Мирей с ее кроватью доставили в его палату. Дежурный врач, конечно, подобные штучки разрешить не мог. Тогда тот мужчина, что сидит у француженки, кивнул, сгреб ее в охапку, мы еле поспели за ними по коридору капельницу катить. Угнездил на узенький диванчик в боксе Бэра. И в результате девушка, с порезанной глоткой мужчина и мужлан в сапогах — все оказались в реанимационном отсеке. Дежурный врач пытался разогнать это безобразие, но не сумел.

Мирей? И Бэр? Да неужто… Нет, Виктору было об этом неизвестно. Похоже, это с Викой, выходит, у нее случилась коротенькая интрижка. А с Бэром что? А с Бэром давнишнее, глубокое? Несбывшееся? И Бэр отвечал ей? На старости! Ничего себе! Вот новости. Новости про старости. Как многое, однако, этим обстоятельством прояснено. И колкости Бэра насчет «принципиальной Мирей». И все эти любовные подборы вещей, упаковка чемоданов, сумасшедшая заочная забота. И постоянное нытье: «Возьмите меня во Франкфурт!» И изжеванные карандаши в ее рыжих кудрях…

Ну просто как в воду глядел. В смысле кудрей. Бэр привстал при появлении Виктора, но только Виктор попытался приискать что-то пристойное, о спасении жизни, выговорить то, что словами не выскажешь, Бэр перебил его:

— Зиман, есть у вас расческа? Не допросишься. Не знаю, как будет расческа на итальянском языке.

Голос звучит как из компьютера, из программы искусственного чтения, если вообразить, что динамик засорен и напряжения в сети почти нет. Что там у него? Торчит какая-то трубка из горла. Не буду смотреть. Нет, не буду. Но на лицо-то Бэру смотреть хочу…

— Да нет расчески. Откуда у меня. Погодите, спрошу у санитарки. А разве вам, Бэр, извините за глумливый вопрос, есть чего чесать?

— Не мне, а Мирей. Ее волосы рдяные. Напоследок посмотрю, как они на закатном солнце отливают живым огнем.

У Мирей хоть цело горло, но нет сил говорить. Она тихо закрывает глаза в знак согласия. И ее кудри — пеной кипят под корявыми пальцами Джоба. Тот ведет снова и снова по рыжему морю тихим гребнем. Трое мужчин, затаив дыхание, да и четвертый — дежурный врач, — не произнося ни слова, глядят и слушают шелковый шорох. За окном с этим шорохом состязается, но не заглушает его пение какой-то шебутной птички.

Молчание становится торжественным. Виктор, чтоб сбросить напряжение, кидает в воздух первое попавшееся:

— Это что там за пташка поет?

— Это? Пеночка-теньковка, — отвечает многоопытный егерь Джоб. — Они уже прилетели. А может, пересмешка, завирушка или бормотушка. Или passera scopaiola. По-итальянски оба слова очень неприличные.

И присутствующие с облегчением смеются. Выдумал Джоб эти породы птиц, или действительно они существуют? Вика, хоть и заучивал в детстве «Птицы Европы», не по-итальянски же. Улыбнулись и Мирей и Бэр, когда Виктор перевел им на французский Джобовы сентенции. Скрежет снова из Бэрова горла:

— Ну что, Зиман, примем смерть по-мужски. От бутылки. Болит, сволочь, хотя они и накачали меня анальгетиками.

— Да что вы, Бэр! Вы Вечный жид! Вас какая-то бутылка вонючая не возьмет, куда ей!

— А если я вечным как раз и перестал быть, когда вам исповедался? Жидом, конечно, остался.

— Исповедался? Мне?

— Ну, в холле «Франкфуртера». Не может быть, чтоб вы не помнили. Ночью…

Мирей все улыбается тихо. Она вне мира. Огненная грива теперь окутала всю ее постель. Но внезапно Мирейкин взгляд пристально замирает на лице Вики, улыбка сползает, и Мирей, кашлянув, обретает наконец голос:

— Виктор, они тебя пытали? Тот, хрипливый, бил меня. Тебя тоже били? Сбрили усы? Как ты справился во Франкфурте без ростера?

У Бэра внутреннее кровотечение. Видимо, столь обильное, что он слабеет на глазах. Переливают кровь и плазму, но он слабеет-слабеет. Даже термометр, захваченный в пальцы вместо карандаша, почти не пляшет и не вибрирует. Видимо, пальцами Бэр шевелить еле может. Обе кисти рук забинтованы. Бэр выговаривает слова с каждой минутой все тише. Тем не менее очень хочет и с Викой говорить, и с Мирей.

В палате устанавливается тишина. Окно от пеночки-шаловливицы как можно тщательнее закрывают и стараются уловить каждый Бэров хрип.

— Что-то разрушилось. Меня допускают уйти. Врач почему-то, после того как меня зашили, старалась докричаться по-английски. Она говорила медленно. Потому что я иностранец. Она объясняла, что придут забирать меня, я должен не уходить. Я должен остаться. Я должен бороться за то, чтобы остаться. И я должен сказать себе, что у меня есть какая-то сверхзадача, какие-то очень важные дела, которые надо сделать, что мне не время уйти, потому что я в долгу перед кем-то и перед чем-то. Я догадался, что она дает мне совет — не зная меня, она говорила правду, потому что я в долгу перед всеми вами и, пока не поговорю, не могу уйти. Поэтому приступаю. Зиман. Недообсудили одно дело. Ко мне подкатился по телефону, через Сергея московского, один издатель русский, деляга. Мы с ним уже имели дела.

— Кобяев?

— Кобяев. Ябедничал, что вы неконструктивно с ним разговаривали. Что его доверитель Хомнюк собирается нас озолотить, а особенно — наших клиентов. А вы-де «тормозите». Я сказал — разберусь. Так как был как раз в Москве, разузнал о Хомнюке. Хомнюк купил архив Лотмана и не знает, что с ним делать. Купил и архив этого вашего певца, крикуна. И посмертную маску. С маски он сделал поролоновую копию и снимает фильм-блокбастер с живым мертвецом. Еще Кобяев намекал, что они хотели бы у вас приобрести фальшивую «Правду» и «Красную звезду». Откуда узнали о вашей роли в этой истории?

— Ну, точно не от меня, а от своих шпионов.

— Хотят, чтоб вы им организовали на «Правду» права. Планируют сделать факсимильное издание, наштамповать триста копий и раздарить приятелям. К пятнадцатилетию распада страны. Ну и Эстония, и Оболенского архив, конечно.

— Почему-то мне не хочется ему ничего продавать.

— Вот и я думаю, не продавайте. Пошлите подальше. Пусть из всего на свете, что этот Хомнюк накупил, хоть что-нибудь ему не дастся. Хомнюк, бурбон и хам, съест гриб.

— Он, Бэр, был в одной шайке с теми, кто продырявил вам горло.

— Кстати, вам теперь рулить агентством. Выкупайте, если хочется, дедовы рукописи.

— У меня они уже на руках, как получилось — потом расскажу.

— «Потома» не будет. Покажите материалы, интересно же.

— Бэр, у меня с собой их нет. Мне очень стыдно, нечего показать.

— Ладно, это не беда, — отзывается Бэр беспечно. — Я оттуда прочту. С высоты. Оттуда же все на свете открывается враз. Вот и будет чтение на первое время.

Трубка в горле зафонила и засвистела. Бэр с гримасой выровнял ее.

— Слава богу, ухожу, не оставив недоделанной работы. Аккуратно все устроил, хоть и не надеялся так лихо помереть. У меня нет ни одной бумажки, кроме паспорта. Скажите архивщикам! Если только найдут скрученный свиток в сосуде. Тот, бабы-польки. Ничего другого нет. Все, что вы можете почитать, — в чемодане. Я это лично вам, Зиман, из Москвы приволок.

— Я уже видел.

— Что вы видели?

— Повесть Плетнёва. «Тайны московского двора».

— Это не все. Эта повесть и другие листы лежали в боковом кармане. Работа украинской Конторы. Видать, их зачем-то на ходу мне подметнули в Москве, когда узнали, что я о Плетнёве материал собираю. Кто-то шустро сориентировался. Нет, я про другое. Я вам привез пять бутылочек нафтизина и часть Левкасовой картотеки. Картонки в чемодане, в глубине. Надо его открыть…

— Часть Левкасовой картотеки! Ничего себе! Этого я не видел. Я смотрел только во внешнем кармане. Внутрь не лез. Все же это же ваш… Только, Бэр, я должен сказать… ничего вам не подметывали в Москве. Это я сунул. Просто напутал. Бумаги во внешний карман. Во Франкфурте. Но, погодите, Бэр. Так все-таки расскажите, как ваш саквояж оказался в чулане, вы под лодкой, и оба, и вы и чемодан, — на пляже в Версилии. Только не говорите, что вы выбрали этот пляжный шалаш для хорошего празднования Суккот.

…Как его занесло сюда, они смогли восстановить по бульканью Бэра, перемежаемому приходами врачей, проверками капельниц, какими-то живительными уколами, после которых он заметно взбадривался и тут же скисал.

Началось все с того, что Бэр, как знает уже Виктор, позвонил Левкасу. Жена Левкаса мужа не позвала. А как услышала, что Бэр, не исключено, вот-вот улетит не то в Германию, не то в Италию, пригласила встретиться с ней на городской квартире, сказав, что «сам» болеет на даче. Вместо кладбища Бэр с церемонии двинул туда. В час был там. Прошел через три слоя охранников, некоторые с автоматами. Поставив на стол чай и драже, Вивиана сказала Бэру: «Левкас сейчас болен и, думаю, уже никогда не вернется в эту квартиру. У него началось отторжение пересаженной печени, осложнение на сердце, и дни его, честно говоря, сочтены».

— Она сказала это без всякой эмоции, без огорчения. До чего же суха и черства эта англичанка. Или просто не любит мужа?

— Вероятно, не уважает. И многие в этом отношении солидарны с ней.

— У вас есть сотрудники в Италии, — продолжала Вивиана. — Я сейчас в положении, когда должна срочно действовать и прибегать к помощи посредников. Я хорошо плачу за это. И вам тоже будет от этого интерес, Бэр. Левкас… Левкаса скоро не станет. А у меня кончается аренда дачи, которую мы получили с января пятьдесят восьмого на сорок девять лет с правом возобновления. Но никто мне ничего здесь в две тысячи седьмом году не возобновит. Нас и сейчас припугивают. Дача кому-то понадобилась. Для начала они сожгли наши гаражи. Но перед поджогом кто-то выкатил коллекционные автомобили. Я даже догадываюсь, кому могла понравиться мужнина коллекция.

Левкас, сказала мадам, не понимает, что обречен. Он думает, что он по-прежнему всесилен. А дачу рассчитывает выкупить. Для этого решил продать имущество за границей. Она же, Вивиана, имеет противоположные планы. Заграничные активы станут для нее основными. Левкас владеет в Италии собственностью. У него курортное заведение, которое должно приносить твердый доход. Неплохой пляж, шестьдесят восемь метров берега, восемьдесят две кабины, восемьдесят зонтиков, двадцать палаток, бар-ресторан и паркинг. Там сейчас всем заправляет Николай, уполномоченный румын. Но со следующего года Вивиана сама туда переедет и наведет собственные порядки. Левкасу остается жить не больше месяца.

— Так вот насчет посредника, — сказала Вивиана. — Николай Драга, телефон такой-то, адрес вот. Не можете ли вы конфиденциально с ним связаться, не посвящая моего мужа? Я не могу отсюда уехать сейчас. Это вызовет подозрения. А между тем Драгу нужно остановить. Я не хочу, чтоб он выполнял Левкасовы распоряжения о продаже. Пусть он, напротив, начинает капитальный ремонт… Пусть ждет дальнейших распоряжений именно от меня и не слушает Левкаса…

Бэр ждал, когда будет назван тот самый обещанный интерес.

Что ж, будущая вдовица, не обинуясь, сказала, чем собирается компенсировать усилия Бэра. Когда не станет Левкаса, можно быть совершенно уверенными, что спецслужбы немедленно опечатают и унесут его архив.

— Они уже сейчас охраняют пристально, пристально. Так вот, мы с вами, не дожидаясь их прихода…

Бэр помолчал.

— Можете себе представить, Зиман, моральную дилемму. С одной стороны, да, после смерти Левкаса в его архив, совершенно верно, уже не ступит нога. И эта лиходейка предлагала мне запустить лапу в самую ценную коллекцию из мне известных. Но с другой стороны — при живом собственнике.

— Как же вы поступили?

— Знаете, что такое зуд коллекционера? Кто остается наедине с чужой коллекцией — переживает муки ада. Я чуть от нравственного терзания собственный карандаш не проглотил…

— Ну что же дальше было, не томите, Бэр.

— Я не томлю. Мне трудно говорить. Попросите сестру, пусть она что-нибудь еще уколет. Мне силенок хоть бы еще на полчаса. И обезболивающее, если, конечно, не жалко. Ну… Что было дальше? Я не смог переступить через какую-то, не скажу порядочность, а брезгливость. Я сказал, что всю жизнь мечтал завладеть бумагами Левкаса, но воровать их не буду. Что советую ей переместить их в надежное место, и когда сложатся все обстоятельства, я пришлю ей формальную оферту как наследнице. Она ответила, вполне резонно, что наилучшим гонораром в этом случае вполне может оказаться венок на ее гроб.

А дальше, должен покаяться, Зиман, я не удержался. Когда она подвела меня к знаменитой картотеке, где собрана информация на знакомых и дорогих мне людей, я довольно непоследовательно — хоть и не желал грабить умирающего — протянул руку и вынул все, что стояло за разделителями ПЛЕТНЁВ, ЖАЛУССКИЕ, ЗИМАН. К вашей карточке еще было приписано красным карандашом имя какое-то на «С» итальянское. Я и то досье тоже выдернул. Ну, скажите теперь, сумел ли я последним ударом хвоста действительно порадовать вас? Сумел или нет, говорите, а, Виктор?

Виктор выглядит так, что, обдав его кровавым взглядом, Бэр цедит:

— Вот то-то.

Судорога боли.

Вслед за судорогой Бэр продолжает, хрипом почти уже совершенно неслышным:

— Так вот вышло с этой коллекцией. Вышел я от них и ринулся в аэропорт. Распорядился, чтоб Сергей подвез туда багаж. Мне и у Левкаса не давало покоя то, что вы мне перед тем по телефону навыкладывали. Но я был слишком взвинчен, коллекция такая, сами понимаете. Вышел я от них и сказал себе: нет уж, хватит, буду разбираться на месте. Мое место в Италии. Буду сам искать Мирей. Вы говорили «Токсана». Ну, и Вивиана посылает в Токсану. Совпадение! Этот, к которому письмо, Николай Драга, человек тертый. Он мне и поможет, я решил. Я его к делу подключу. Он там небось всяких мазуриков знает, хоть попробовать посоветоваться с ним. Билеты на Флоренцию, Пизу так на ходу из Москвы взять невозможно. Но есть вечерний рейс в Мальпенсу. Потом придется брать такси, черт уж со всем. Вдобавок лечу на запад, выигрываю два часа.

— Я приземлился в Мальпенсе вчера в двадцать один сорок. Вышел. Италия, как всегда, в своем репертуаре. Хотя и не видно гор, но в долинах низкие огоньки. Позвонил Николаю, он почему-то не удивился, сказал, что торопится в дорогу, но меня дождется. Что письмо от Левкаса, то есть от жены, хочет получить.

Виктор перебивает:

— Это чтоб не оставлять следов. Николай демонтировал пляж и готовился уехать на рассвете. Но смекнул, что если у кого-то на руках поручение Левкаса или жены Левкаса, лучше этот документ забрать. Левкас вот-вот помрет, так чтоб никаких распоряжений Левкаса по миру не гуляло. Ведь пляж-то Николай загнал. Не знал он, что Хомнюк обдурил его и пляжик-то захапал по-пахански!

Бэр добрался на такси до Версилии. Это заняло три часа. Николай подкатил на своем «дукато» прямо на автобан, на парковочную площадку.

— Был час ночи. Николай принял у меня письмо Вивианы. Я спросил, может ли он подвезти меня в какой-нибудь мотель. Отпустил такси. Повторил на словах от Вивианы, что пока что пляж не продавать. Николай вроде бы понимал мой итальянский и кивал на каждое слово. Тогда я добавил, что мне желательна от него помощь в одном вопросе. И тут я вытащил тот самый факс с головой Мирей…

Николай уставился на голову, на Бэра, на «дукато», сказал, что довезет до мотеля, садитесь, или что. Только доехали, Бэр дверцу приоткрыл, тут кто-то с проклятиями жухнул его по затылку сзади, Бэру набросили на голову куртку, поволокли. Тащили явно вдвоем. При Бэровом весе меньше двух человек бы не сволокли. В четыре ноздри сопели. Бэра кинули в какой-то протухший сарайчик, ну, то есть купальную кабину, и заперли на засов.

— Просто у них, Бэр, не выдержали нервы. Ведь могли пообещать вам помочь, заселить вас в какую-нибудь гостиницу и смыться!

— Ну, во-первых, они думали, что я их подлавливаю. А может, я следователь. Или провокатор. Хорошо, что не убили сразу. Хотя потом все равно убили. Так что особо радоваться нечему. Но вот с кабинкой на пляже — они просчитались. Чему-то же нас обучали в Цахале! А практические навыки сохраняются. Сохраняются, несмотря на возраст! Нас учили подкапываться в пустыне. Вылез на рассвете, как Аристомен за лисичкой. Руки, правда, раскровил. Арабу-то из морозилки было совсем невозможно выбраться. А мне выползать не впервой. Я с раннего детства откуда-нибудь выползаю. Вика, я знаю, вы мне благодарны. Я тоже. Не могли бы ли вы сделать мне любезность? Позвонить прямо сейчас версильскому богу?

— Я уже звоню, даже если вы не слышите, Додик.

— Ну, не таким кислым голосом. Как в вашем детском сочинении? «Там меня съел лев, там меня и похоронили»?

— Оно не мое. Запомнено откуда-то… Додик, вы выберетесь. Лев не съест. Никаких похорон. Сил у вас на десять таких, как я. Вы не можете сделать такую гадость. После того как вы за меня подставили глотку…

— И в награду две дырки с половиной.

— Откуда это?

— Тоже запомнено откуда-то. Думаю, песенка портняжки. Bin ich mir a shnayderl…

Вошла медсестра, залила возле кровати Мирей какую-то банку в прозрачную капельницу. Жидкость пронзительно-желтого цвета.

— А мне? — залопотал Бэр. — Я тоже хочу. Только мне розовенькое. Я хочу выпить с нею на брудершафт.

Ему залили другую жидкость, розовую, и Бэр с Мирейкой улыбнулись друг другу с плоских подушек.

Поскольку оба, Мирей и Бэр, уснули синхронно, получив снотворное вливание, и, объявила медсестра, клуб-площадка закрывается для посещений до завтра, Джоб с Виктором переглянулись. На цыпочках гуськом стали двигаться из палаты. Насколько могут считаться цыпочками чугунные ботфорты Джоба. А Виктор, нацелив взгляд на кончики туфель, не сразу сообразил, почему у него такие неодинаковые ноги.

Джоб сел в машину к Виктору. Фургон у него попросили знакомые виноград возить. Виктор догадывался, что из-за Антонии и ее дружков у Джоба рушатся давно договоренные планы. Кто-то его ждал на границе Лигурии, в Тавароне, чуть ли не для подготовки свадьбы. Кому-то еще он обещал завтра привезти машину сена. Еще кому-то кубометр дров. И виноград возить на сегодняшней вендеммье должен был тоже он, Джоб вездесущий. Но он только смог дать друзьям фургон. Вопрос еще, как и когда будет забирать. Планы все время меняются.

По дороге в машине Джоб и Виктор молчали, будто немые. Интересно, что за помыслы обуревали бывшего доцента, теперешнего лесника? Об экзистенциальной конечности, о хриях ординарных и превращенных или — что его ждут на ферме у друзей, где вымыты ведра, заправлен соляркой трактор, готовы резаки?

Но почему-то Виктору мнится, что перед глазами дикаря-ученого не виноград и не трактор, а рыжие кудри, увядшие золотые ресницы, прохладная кожа плеча. На котором почти не различаются — но это до поры — красочные веснушки.

Дом егеря Франкини был задней стеной вкопан в холм. Все окна смотрели только на одну сторону, потому что в ту сторону была панорама… такая! Да какая? Не захлебывайся, Виктор. Панорама. Как во многих тосканских деревенских домах, прилепившихся на холме. Вниз до моря откосисто уходят аккуратно подоткнутые камнями выровненные террасы. На террасах млеют важные беременные оливы. Им, сказал Джоб, примерно по триста лет. Как положено. Оливковые рощи именно такой возраст, как правило, и имеют. Некоторые деревья мрут, но не от старости, а от хвороб. Джобу приходится заменять. Штук по двадцать умерших заменяет каждую осень.

Бэр, Бэр в больнице. Тоже не от старости. И даже не от хворобы. И Бэра не заменить. Виктор в оцепенении. Не может вспомнить, едет он от Бэра? Или к Бэру? Спасать, вызволять? Да кого же способны спасти Викторово слово, действие, самопожертвование?

Никогда, нигде, ни в чем Виктор не смог никому, ни на гран, в этой жизни помочь.

От оливы к оливе тянутся оранжевые сети. На каждой ветке полно еще слегка недозрелых, но уже почти оформившихся маслин. Им еще две недели предстоит доходить. А там — в путь. И это путь царенья в жизни и дарования жизни.

Эти бусины даруют людям олей! Настанет время стрясывать их. Они запрыгают, позастревают в оранжевых авоськах. Джоб высвободит стреноженные маслины, ссыплет в кадушки и каждый день будет получать из них приблизительно по центнеру золотой жидкости в маслодавильном кооперативе на соседнем холме.

Вечером поверх всех запахов стелется дух разогретого лавра. Такой же, как в детстве при поездках с дедом и Лерой в Крым, на экскурсиях из Ялты в Симеиз и Алупку. «И только возле старой дачи вот этот лавр нагретый пах…»

Второй, разымчивый запах — нагретое оливковое масло и от морской соли пряные прижаренные шкурки дорад на сланцевой плите. Когда готовка сдабривается розмарином, его резкий аромат затягивает собой все.

Солнце из жгучего становится деликатным. Начинает быть видно в два раза пронзительней в глубину пейзажа. Свет уже не отражается, слепя, от предметов, а мягко их проходит насквозь и высвечивает контуры их. Оливы на глазах темнеют с каждой минутой. На кочеврягих стволах олив отчетливо различается мох, а во мху не успевшие улечься спать насекомцы, их детва, муравей, несущий к себе по месту проживания тлю, и в животике тли — драгоценное для потомства муравья молозиво.

На прогулку, дождавшись заката, вылетают страшные жуки. Бреющим полетом «летучий олень», за ним «летучий ребенок». Пронесутся вот так над головой — кинешься в канаву, как полвека назад кидались от «юнкерсов».

На дворе, где накрывают клеенкой стол, почти стемнело. Но если спуститься вниз еще две террасы, то найдется там такая одна, что, дойдя до нее, вдруг распахивается мир: перед террасой все деревья обкорнаны. Это делают со всеми масличными рощами, объяснил Джоб, поочередно. По разу в десять — пятнадцать лет. И вот оттуда на весь мир расхлестывается море, гораздо шире горизонта, напоминающее часть глобуса, выпуклое, раскрашенное закатом в алый отлив, синее и черное море, безбрежное море.

За столом во дворе над морским откосом — народу!

И какой народ! Вся компания с ближней фермы, на которую завтра Джоб пойдет на виноградосбор. Плетеная крыша над пиршеством — ни дать ни взять куща. Праздничная трапеза вне дома. Мирт и лимон тоже есть. От них и пряный дух на разогретой плите, сбрызнутой олеем.

В гулливерской кастрюле доваривается мясо годовалой козы, традиционное блюдо в вечера вендеммьи. Карло — в будни спасатель на автострадах, по выходным крестьянин — обрушивает на обалдевающую Наталию историю за историей.

Та, собравшись на стуле с ногами, кроссовки с лампочками валяются в траве, колено под подбородком, с блокнотом, хотя и без магнитофона, по полузакушенной губе видно, втянута в работу. Записывает детали, подробности, цифры и имена. А на очереди еще один сидящий рядом сотрапезник. Он тоже спасатель, Роберто, подводник. Как раз сейчас у них интереснейший оперативный момент. У Портофино нашли субмарину, затопленную в годы Второй мировой войны.

— А можно я туда завтра с вами поеду? Мне хочется материал посмотреть, — выпаливает Наталия.

— Успеешь, — окорачивает ее Джанни. — Пока приди в себя. От своих собственных приключений в себя приди.

У дома несущая на доске к грилю выпотрошенную рыбу Антония вдруг издает истошный вопль. На крыльце на хвосте, вертикально, уставившись на Антонию, стоит громадная змея. Стоит и качается. Виктор уже победно занес над головой чудовища табуретку, вот наконец он на помощь, он выручит, он спасет!

Однако Джоб успевает задержать орудие убийства в Викторовых руках.

— Не смей, Виктор, это мой, это уж, мой уж! Он мышей и крыс не пускает в дом.

На прогалине туда-сюда мотается запьяневший от впечатлений ребятенок. Подпрыгивает в своем загоне, выклянчивая хлебные корки, козел.

— А о подводной лодке-то, — снова молит о деталях Наталия.

— Ну что о лодке. Подняли документацию, теперь известно. Лодку потопили союзники шестого апреля сорок четвертого года. Лодка U-455, тип VII C. Эта лодка в Атлантическом океане и Средиземном море орудовала с июня сорок первого, когда ее построили, и до сорок четвертого, когда потопили. Она уничтожила два британских судна: British Workman и Geo H. Jones. И одно французское, кажется, Rouennais.

— Вот сволочь, нашу французскую посудину сгубила, сволочуга, — бурчит Антония, вынося из подвала трехлитровую бутыль «Черного ворона».

— Да. Как минимум одну. Но нерасстрелянных боеприпасов там в ней хватает и на десять. Мы мины через отверстие в корме вынимаем и постепенно ликвидируем. Возимся с августа.

— И сколько продлится еще эта ваша работа?

— Ну, еще месяц. Как минимум. Если не два.

Наталия облегченно вздыхает. Ура, можно не спешить и завтра не нырять.

— А вы-то, синьора, вообще подводным плаванием занимались когда-нибудь?

— Я, когда училась в лицее, ездила нырять с аквалангом, тут близко, к подводному Христу. Наши мальчики доплывали и дотрагивались, а я, как ни старалась, так ни разу до Христа не донырнула.

— В каком ты лицее училась, Наталия? Ты ведь в Турине? Я тоже! — в первый раз за все время обращается при Викторе к ней Антония.

Но это при Викторе. Дамы провели тут, на холме, пока Виктор был в больнице, не менее трех часов. И, ох, кто знает — чего они без него тут друг другу навыкладывали.

— В Коттини, в художественном, архитектура и скульптура. А ты небось в классическом?

— Ну да, без фантазии. «Кавур» на площади Бернини… И в любом случае я его окончила, увы, на пятнадцать лет раньше тебя.

Наталия вспыхивает, опускает глаза, лицо напряженное, безрадостное.

Виктору и хотелось бы ее повеселить, ей явно не по себе, но Виктора самого кто порадует? Или хотя бы отвлечет? Все его мысли в реанимационном боксе. Скорей бы утро, когда больница откроется.

Беседу спасает пресловутая подлодка.

— В общем, эта лодка лежит на глубине ста двадцати трех метров. Там мы нашли тела членов экипажа.

— А вы не испугались, что там тела?

— Так это моя работа, чего пугаться. Я вынимал останки, по ходу дела загарпунил спрута.

— Ну, это нечестно. Спасатель не должен нападать на беззащитное животное.

— Беззащитное само напрашивалось. Мою ногу щупальцем обкрутило.

Договорившись о продолжении бесед и с Карло, и с Роберто, Наталия, глянув на Марко, привстает со стула и неуверенно оповещает всех, что ребенку пора домой и что они должны двигаться в Милан.

— А я вам комнату протопил, — разводит руками Джо Батта.

— Ну, будет для нас с Ортанс! — рефлекторно выпаливает Виктор.

Пауза. Наталия, замерев, глядит на прокричавшего это Виктора.

Джанни столь же пристально уставился на Наталию. Виктор обращает взоры на всех, в ужасе от содеянного. Как он при Наталии осмелился? Что с ним?

А Антония пристально и неотрывно глядит почему-то на Джоба.

— Вообще-то… Джоб, ты ведь не против? Надо было мне вас сразу получше познакомить. Джоб, это Виктор, моя первая и неизбытая любовь. Виктор, это Джобби Франкини, мой муж.

Наталия окончательно поднимается, подвигает стул, наклоняется обуться. Джоб резко выхватывает кроссовку из ее руки и вытряхивает оттуда скорпиона. На это Наталия реагирует довольно неуместным проливнем слез. Потом извиняется перед всеми, говорит, что перебор впечатлений, что она, оказывается, совершенно обессилела и обратно машину не поведет. Она оставит машину Виктору, а тот потом, как соберется в Милан, тогда и перегонит машину ей.

На что ей Вика:

— Спасибо, но мы же об этом уже с тобой договорились, ты не помнишь?

Помнит она или не помнит, это ее личное дело. Примерно эта фраза застыла у Наталии на губах, пока она прощается, целуется со всеми, равнодушнее всех — с Виктором.

Когда она пристегнула ребенка и уселась с Джанни, тот положил руку на ее плечо и явно не собирался снимать всю дорогу до Милана.

Джоб ушел возиться с посудой.

Виктор и Антония остались вдвоем.

Наступила настоящая ночь. Под каменной стеной, на топчане, они сидели на уступе. В руках у Виктора был электрический фонарь, но он был не включен. Экономили батарейки. Рассказывали друг другу счастье и несчастье. Бестолково, заглушая друг друга, наперебой.

Когда Антонию выдернули, бежав семьей, из Москвы, в ночь закрытия Олимпиады, ее должны были взять в ту ночь. Кому могло прийти в голову привязать ее к взрыву в Болонье — так и не выяснилось. Да и вообще ни к какому террору она ведь не имела никакого отношения. Но по документам полиции выходило иначе.

Из Италии верные друзья отца предупредили: имеете сутки. На девчонку поступила неожиданно подробная информация по обмену с советской агентурой, из советских спецслужб. И там весь букет: и передача песеннику наркотиков, и ввоз и раздача нелегальной подрывной литературы. В Италии имелось на нее не меньше красот: причастность (откуда только вызнали? кто на нее наклепал? Бред!) к убийству полицейского в Падуе, когда вылетел шкаф из окошка университетской канцелярии и этого бедного Аннунциату пришиб.

— Дело-то оставалось нераскрытым. И в СИСМИ выбивали показания из каких-то наших товарищей. И те, не понимая толком, о ком речь, подписывали, только бы выбраться. Свидетельствовали кто про что.

В итальянском аэропорту Антонию провели через дипломатический зал в составе олимпийской делегации, вместе с Меннеа. Спортсменов торжественно встречали, хлопали даже таможенники. Поздравляли, подбегали фотографироваться. Антония проскользнула, даже паспорт не показав. Дальше по плану надлежало стремительно исчезать с горизонта. Родители, конечно, рассчитывали на Орту-Сан-Джулио. Надеялись на Джанну-Аделаиду, понимая, какие связи у нее.

— Мама-то с папой не знали, что я собралась дожидаться в Орте тебя. Знай они это, проложили бы совершенно иной маршрут.

Все прокололось в неожиданном месте. Героическая партизанка Джанна-Аделаида Тартини отказалась пособлять спасению «террористки». Никаких уговоров. Да, она знает путь. Да, есть еще проводники по охотничьим тропам. Но оказывать помощь краснобригадовцам? Чтобы она?! Опора либеральной партии? Председательница регионального совета сестер-оптимисток? Да что они, вся семейка Сарту, потеряли ум?

— Ни за что на свете! Существует еще, слава богу, моральный императив! Вы хуже фашистов! Вы убили законного премьер-министра! У вас нет государственного мышления! Я за это государство воевала против нацистов и фашистов в сорок третьем и в сорок четвертом. Принципами не поступилась даже под пытками в гестапо. Хотите, чтобы я поступилась принципами ради вас?

Не подействовали никакие разъяснения, чем отличается позиция Антонии и ее товарищей из Movimento studentesco от классических «Красных бригад». Джанну-Аделаиду мутило от этих тем. Она на каждой фразе хваталась за телефон. Еле удалось уговорить ее никуда не звонить и вообще соблюсти нейтралитет. Только в обмен на обещание, что Антония, вместо того чтобы задерживаться в Орте, уберется оттуда в первый же вечер. Как ни молила Тоша дать ей пожить несколько дней, встретить необходимого человека — та ни в какую.

— И где бы ты ни упряталась в бурге, знай, мне доложат, и тогда я тебя сама сдам. Но все же рассчитываю на обратное. Никогда не встречаться. Как ты меня разочаровала! Ведь ты росла на моих глазах, а теперь приходится вырывать тебя из сердца! — напутствовала ее старая командирша партизанских бригад.

— А я приехал через неделю, — пробормотал Виктор.

— Мне удалось все же прожить там три дня, при всем риске. Сидела в капеллах. Ждала у могилы партизана Скорпиона… Ночевала на скамье.

Потом позвонила по аварийному номеру, полученному еще в Падуе от товарищей. Ну, там взял трубку Джоб. На следующий день он явился из Каррары и перетащил меня буквально за шкирку по тропе контрабандистов во Францию. На перевале нас засекли. Джоб стрелял.

— Надеюсь, в воздух…

— Не знаю куда. Я была совершенно бессознательна.

Джоб, объяснила Антония, работал в смычке с засекреченной ячейкой верных друзей из фракции Il potere operaio, которая базировалась в Массе-Карраре. Эта фракция и называлась немножко по-другому, и вообще не была связана с общеитальянским Potere Operaio. Здешние, в Массе, были романтики, наследники знаменитых полусумасшедших каррарских анархистов. Поэтому именно в Массе Джоб смог и укрыться, и личность сменить, и все документы спокойно повыправлять.

Антония в первое время жила на конспиративной квартире в Лионе. Не выходила из дому. Захирела так, что хозяева квартиры, встревоженные, дали Джобу знать. Ну, он поехал, понимая, что девчонка нуждается в помощи. И впрямь была плоха. Сидела и смотрела в точку. Интересовалась только газетами на любых языках, рвала их на куски и принципиально не подбирала мусор.

Джоб в первый год пробыл почти восемь месяцев при ней. И выхаживал, и заботился. Он ей объяснил, что имеет смысл пожениться, потому что во Франции жена берет фамилию мужа. Ну а потом Антония пять лет переезжала из города в город, теряла удостоверения и паспорта, получала новые, чистые, пока следы ее прежней биографии окончательно не растворились в небытии.

Летом восемьдесят первого она сменила Лион на Монпелье, он вернулся в Версилию. Жизнь потекла по разным руслам. Рождение девочки, Зинаиды, не изменило ничего. Антония Джобу не стала об этом сообщать. Он узнал об отцовстве, уже когда Зинаида пошла в среднюю школу.

А в том же восемьдесят первом, едва оправившись от родов, Антония поступила учиться и, стиснув зубы, прошла все курсы юридического и аспирантуру. Девочку пестовала няня. Деньги, спасибо им, переводили родители.

Родители? Горевали. Они и приезжать к ней не могли. За все эти годы виделись четыре раза. Потом и мама и папа скоропостижно ушли из жизни. Антония не могла приехать хоронить их.

Глаза Антонии, хотя и в темноте, и сами темные, как будто огнем горят. Это что, слезы, возбуждение, или у нее жар? Или, не знаю, конъюнктивит у нее?

— Ты не поверишь, Виктор. Помнишь Левкаса? Ну, Левкаса, он еще владельцем пляжа оказался этого вот? Это он, подумай, он, именно Левкас передал сведения в советские службы, когда они стали шить дело о «неузаконенных лекарственных средствах». Он им подсунул инфу из Италии, будто я связана с упавшим шкафом и убитым агентом.

— Откуда известно?

— Один папин друг читал материалы следственного дела. А в Италию Левкас перепасовал советские доносы о наркотиках и о «Правде».

— Он и о «Правде» сообщил? Знаешь, Тоша, тут я узнал насчет мамы…

— Да, сейчас. Доскажу. Эта «Правда» мало кого интересовала в Италии. Их интересовали групповые дела, террор. Как же на следствии терзали моих друзей! Двадцать четыре раза в сутки, то есть каждый час, устраивали личный обыск. Люди сходили с ума от одного этого. Их поили, поставив на колени, соленой водой. Орали: «Ты не лошадь! Ты не собака! Ты почему на четвереньках! Руки за шею! Ты гражданин, исполняй свой гражданский долг! Давай показания!»

Антония, ненавидя этих вершителей законности, сказала себе: необходимо выстраивать другую судьбу. Использовать юридическое образование, полученное во Франции. И для защиты русских друзей, и для защиты итальянских.

— Ну я же говорю. Несправедливо посаженных. Действовать, как Нанни Каппелли и Серджо Спациали из «Красной защиты», адвокаты. Ну те, которых арестовали в мае семьдесят седьмого после убийства Джорданы Мази, и мы за них митинговали в Милане под тюрьмой Сан-Витторе… Думала, выучусь, буду работать в «Эмнести Интернешнл». Ну, посоветовалась с умными людьми, они меня обсмеяли, что проверка биографии в «Эмнести» будет такая, куда мне! Забудь, никакого «Эмнести». Но адвокатом я стала. Диплом написала по бумагам процесса Джордано Бруно. Как его выдал Мочениго. Вот занималась этим древним делом, а сама все время думала о предательских и лживых показаниях Фьорони. О доносчиках и о разбитых судьбах. О сломанной моей собственной. Ну, где Джордано Бруно, там литература. И я в итоге специализировалась по литературным правам.

В две тысячи втором получила первый заказ из «Омнибуса». Тогда уже везде распространился интернет. Но еще до того, как в интернете смотреть, я увидела… В списке сотрудников «Омнибуса», Виктор, я увидела тебя.

Тогда Антония решила выждать. Оставалось немного. Буквально через несколько месяцев ее дело уходило в архив. Через коллег она держала руку на пульсе. А до тех пор не хотела в Италию лезть. Да и не с кем особенно оставлять было дочку Зинаиду. Та сперва прекрасно развивалась, училась, а потом внезапно оставила учебу. Характер…

— А у тебя характер сахар?

— У меня антисахар. Ты знаешь, я…

— Борец с сахаром, с сахарозаводчиком. А помнишь, как сама ты маму свою изводила? Придумала по-русски пример на йотированные гласные «эту мать надо смять». А как ты подсадила каннабис в горшки матери в Москве на балконе, на дипломатической квартире, а та повыдирала всю твою дурь?

О, нежнейшее воспоминание. Печальная и растерянная Тошенька над прополотой плантацией. Виктор так утешал! Это была незабываемая ночь. Вообще, очень помогали их любви все скандалы и ссоры Антонии с матерью.

— Антисахарный характер. Ну теперь ты мне объясни, как ты могла все эти годы не дать о себе весть.

— Ну, Викуша, у меня такие муки были с дочерью, что ты просто не имеешь понятия. Она дьяволом была в переходном возрасте. И помощи ни от кого никакой. Я ведь существовала одна…

— А Джоб?

— Ну что Джоб. Брак-то был фиктивный, хотя и появилась на свет дочка. Но это не семья. Я ему о Зинаиде даже сперва не сообщила. Он сам узнал о дочери и приехал. Она восстала и против меня и против него. И ему известно…

— Что?

— Ну, тебе, может быть, странно слышать будет, но ему известно: я тебя так и не смогла забыть.

— А что теперь наша дочь? То есть, извини, смешной ляпсус… ваша дочь?

— Зинаиде двадцать три. Ну, она вроде выровнялась. Проживает с бойфрендом в Кении. У него там гостиница, она помогает хозяйством управлять.

Вот. Найдя (почти найдя) Виктора, Антония под предлогом какой-то консультации списалась с Ульрихом и с той поры пребывает с Ульрихом на постоянной связи. Навещает старого швейцарца в Аванше. Скрашивает его одиночество. Ему, конечно, ничего об их истории с Виктором не известно.

— Почему ты не известила меня?

— Я хотела. Но сначала было слишком опасно. Пока не вывели меня из дела о болонском взрыве. Пока не доказали мою непричастность. Заочно. Тем не менее, как скрывшаяся, я была вне закона. Так что я дала слово родителям никуда не соваться и ниоткуда не выглядывать. Слишком серьезно было. Через тебя на меня сразу бы вышли. А расследование тянулось долго, просто вечность. И другие расследования. Как ты знаешь, суд по миланской перестрелке семьдесят девятого года состоялся только в девяносто втором…

— Да, за этим я следил внимательно, твоего имени там не было…

— Меня вывели из дела. Но сначала имелись и на меня показания. Папин друг прочел материалы. И вдобавок у меня началась депрессия после всех этих перетрясок, смерти матери и отца. И еще добавь — издевательств Зинаиды. Она уничтожала меня семь лет. Со своих четырнадцати до своих двадцати одного. Наркотики. Воровство. Тюрьма. Я дошла до того, что уверила себя — больше не смогу быть ни с кем. Бессмысленно искать спутников. И вдвойне бессмысленно искать тебя. Меня очень выпустошило изнутри, Викочка. Насколько же я для тебя лучше была тогда, в восьмидесятом. Тогда во мне было все — напряженная интуиция, сила и действие, цельность, самоосознание, ощущение себя в мире и в среде. А потом я совсем уже не тем человеком стала. Мой родной. Между той мною и которая ныне лежит провал.

— Это мы уж вместе будем разбираться, провал или не провал. Ох, зачем ты потеряла все это время. И твое и мое время, Антония.

…К слову о времени. Оно вдруг исчезло. А когда они снова смогли говорить, оно установилось. Время было — сердце ночи.

Когда Антония осознала, что Виктор вот он, найден, достаточно снять телефон, — ей было сорок четыре. Мучилась, робела, восстанавливала себя по кускам. С дочкой как раз стало легче. Та вроде бы прекратила мерзость с наркотиками. Познакомилась с нормальным парнем. Стало можно выдохнуть, и Тоша начала надеяться наконец зажить…

— И тогда? Чего же ты ждала, Антония?

— Не знаю. Оказии. Слишком было страшно. Продвигалась, от какой-то неуверенности, по окольному пути. Я узнала от Ульриха, что у тебя вечно новые подружки. И что подружки твои моложе нас с тобой на пятнадцать лет. Но вдруг именно одна из юных подружек стала той неотложной и бесспорной необходимостью, ради которой я отбросила и страх, и все.

Тут примкнул к ним Джоб. Он уже перетер тарелки и столы и, похоже, даже поспал. А теперь вышел к ним из лесного, травяного и фруктового царства, как Папагено.

— Садись с нами, Джоб. Я вот говорю: когда Ульрих Зиман задал вопрос о реконструкторах, я позвонила тебе.

— Да. На звонок Антонии я ответил — действительно, уже не первый год в Версилии появляются разные махинаторы. Мечут топоры. Ножевой бой. Кретинские боевые игры. Спортивные классы, тайский бокс и чего только не. Вроде преподают инструкторы не то из Аль-Каиды, не то из Моссада. Или, может, афганцы. Вдобавок эти приезжие подкатывались вербовать на полном серьезе и моих знакомых, бывших нелегалов, хотя мы все, мягко говоря, и не первой молодости. Спрашивали, не инсценируем ли мы за деньги бригадную партизанщину? Ну, мы с негодованием послали их. Потом еще другие вдруг повылезали. Интересовались сланцевыми шахтами, которые в Лаванье. Теперь шахты заброшены, так не нельзя ли организовать аттракционы? Устроить там тайники и ловушки? Как будто бы они сохраняются с самых фашистских времен? Разрисовать шурфы рунами. И запускать туда юнцов за деньги. Пускай выбираются. Имитация чрезвычайных ситуаций, под съемку, под кинооператора. На выходе награждать победителей и давать им отснятый клип.

И главное, добавил Джоб, все это очень русские моды. Они распространились, когда русские начали скупать пляжи в Тоскане…

— Ну да, — вставляет Виктор. — Модные забавы. Их те же люди придумывают, которые начинали с экскурсий на Урал на вездеходах, с экстремальных туров. На Северный полюс отправлялись, на Южный. И все за большие деньги. С вертолетом слежения, в котором мягонькие подушки и лебезивые инструктора. На места разных мрачных катастроф. Популярна, я слышал, экскурсия на перевал Дятлова, где в пятьдесят девятом году погибла группа из Уральского педагогического института, и никто не прознал до сих пор, были ли те ребята жертвами ракет с ракетодрома в Плесецке, или нападения уголовников, или инопланетян. Теперь туда идут все. Предлагается десятидневный экстремально-приключенческий тур «Гора мертвецов» плюс бонус — визит к недостроенной телебашне в Екатеринбурге, откуда спрыгнули несколько самоубийц. Есть еще посещение руин исправительно-трудового лагеря в Ивделе. В моде и место расстрела царской семьи. И еще один гламурчик — спускаться в московские подземелья с диггерами для поисков то пропавшей библиотеки, то легендарного Метро-2…

— Именно. И дальше — больше. К нашим бывшим товарищам обращаются и для организации нелегальных раскопок. На настоящих местах. Простому придурку с металлоискателем тоже бывает везение, но все же хороших результатов те добиваются, кто умеет. Хотя все равно знать нельзя, откуда выкопают пуговицу, а откуда, например, банку жемчуга.

— А про жемчуг, Виктор, Джоб не шутил. Так оно и бывает. Мне все это хорошо разобъяснил Ульрих. Про военные захоронки. Когда бежали нацисты, они переодевались, брились, меняли внешность…

— Ну, это и вы проделывали в свое время. И даже я. Неделю назад усы сбрил.

— А ты носил усы? Не могу себе представить, какой ты с усами. Я-то помню тебя с бородой. Помнишь, бороденка юная у тебя была в Москве?

— Под Олимпиаду заставили побриться…

— Так о нацистах. О фашистах. Короче, о тех, кто после войны удирал. У них были обменные товары. Мне Ульрих целую лекцию прочел. Как они грузили в машины пачки сигарет. Бывало, тысячами пачек. Плитки шоколада, пакеты кофе и чая. Это была валюта для прохождения через блокпосты. А для серьезных целей — драгоценности, самоцветы, произведения искусства.

— Да, да, Тоша. И понятно, что с подобным приданым свободно передвигаться они не могли. Значит, прятали. И это не дает покоя искателям. Ведь прошло с той поры только несчастных шестьдесят лет.

— Вот именно! Эта версия! А сдвинул всю эту махину твой отчим! Сперва мы с ним считали, что наша задача — болгары и требуется у них документы вытребовать. Я ехала на переговоры. В пятницу утром готовилась увидеть наконец тебя. Волновалась ужасно. А в четверг, в четыре, позвонил твой отчим еще в большей, чем я, ажитации и, как я поняла, срочно искал, кто мог бы знать про эти игры с поиском тайников. Я, естественно, позвонила Джобу.

— Да. Антония мне позвонила, что пропала девчонка и что ее похитил невесть кто, может быть, с прицелом на военные тайники. Я пошел спрашивать по всей Тоскане и Лигурии, кто что знает. Наши ребята обычно в курсе, что происходит, как и где. Некоторые до сих пор выступают силачами на деревенских ярмарках, носят кресты… знаете?

— Да, огромные распятия тяжелые, на праздниках несут. Специальная сбруя такая надевается, чтобы конец креста к телу крепить. Я видел.

— Вот, эти самые. Становишься местным героем, все с тобой рады выпить. В такие праздники на целую деревню накрывают столы. Мы заранее приезжаем, строим с ними шалаши… Ну и попутно я со многими вижусь. По всей Версилии. Где подрезаем деревья, где заготавливаем дрова. Помогаем и с оливками, и на маслодавильне. Как позвонила мне в четверг Антония, я тут же отправился к полосе пляжей, стал простукивать лес по нашу сторону от магистрали Аурелия. Ноябрь на носу, луна идет на убыль, это лучшее время валить. В эту и в следующую луну…

— Лучшее время рубить ель резонансную! Для скрипок! Верно, Джобби?

— Да откуда в Версилии резонансные? Резонансные растут в Вальди-Фьемме. Никак ты, Антония, образованность решила показать, или что с тобой?

— Просто ты мне про это рассказывал когда-то. У тебя, если не ошибаюсь, диссертация…

— Э, чего вспомнила! В любом случае ты помнишь как-то не так. Диссертация была действительно по древесине и музыкальным колебаниям… Еще был доклад по теории резонансного пения… Но резонансные ели в единственный день в году валят. Вернее, в единственную ночь. С двадцать первого на двадцать второе мая. Нет, у нас тут кедровые сосны. Это дерево, кстати, помогает уснуть.

— Вот именно то, что мне требуется. При моих бессонницах.

— Очень просто, Виктор. Ты вози за собой кровать из кедровой сосны, только и всего. Иду я, стучу по стволам, и, гляжу, орава волчат. Младшие скауты. Понарошку бинтуют своих раненых. Строят из сучьев шалаши. Дрок, листья и мох отовсюду обдирают. Наорал я на них, что они тут мне губят лесную подстилку. Что для костра пускай пляжный мусор, сухую траву и водоросли берут, а в этой полосе им нечего делать. Это я так вербовал себе бесплатную агентуру. Поговорил с их старшими. Они пообещали премию тому волчонку, который заметит и сообщит о каких-нибудь странных делах. Ну и волчата отправились по пляжам.

Говорили мы с ними в четверг, а к исходу вчерашнего дня из одного отряда позвонили: на русском пляже в Рома-Империале вроде бы слышны крики, кто-то ссорится с кем-то, и вроде трясется дверь кабинки самого крайнего к волнам ряда. Они хотели подобраться и открыть, но там ходили мрачные мужчины, скауты ограничились наблюдением. Думаю, Мирей страшно промерзла, закоченела в той кабинке на пляже, — закончил свой нестандартно продолжительный рассказ Джоб. — Вторник и среда были холодные, штормило. Хорошо, сейчас тепло. Хотя мокро, вчера гроза…

— Да. Я понял. Какое же везение, что Ортанс обратилась к тебе, Джоб.

— А к кому же ей обращаться, как-никак я законный муж…

Повисла неловкая пауза.

Ортанс, ударив себя по лбу, сказала: ха, в чистом виде маразм. Я за агентским столом когда сидела, пакет тебе принес Даня Глецер от своего родителя. Вот, где он тут, нашелся, Виктор, держи. «От папы».

Джоб поглядел на Викушу, на Тошу и сказал, что сосед-хлебопекарь скоро отправится в пекарню в Версилию. Он заступает каждый день в четыре утра. Джоб с ним поедет, фургон там у ребят заберет. И со свежими булками на фургоне вернется.

— А в котором часу поедем в больницу? — спросила Антония.

— К самому открытию надо бы, — ответил Виктор. — Думаю, с восьми уже туда начинают пускать.

— Надо не забыть в полицию отдать вот этот телефон, — сказал Джоб. — Подобрал на пляже. Вчера забыл им отдать. Очки выложил, а телефон до сих пор в кармане.

— Это мой, — изумляется Вика. — Можешь не трудиться сдавать его в полицию. Сколько ж ты полезных действий за сегодня совершил, Джоб, — говорит в спину уходящего егеря благодарный Вика, одновременно нажимая кнопку.

Устройство отозвалось раздраженным кудахтающим звоном.

Ульрих. Ночью? Да, вот изволите видеть, ночью.

— Виктор! Куда ж ты делся! Я тебе дозваниваюсь с самого обеда! Я извелся уже! Каждые пять минут! Думал, тебя они тоже похитили! Уже собрался сам в Италию ехать!

Только Ульриха с бритвенным тазом на голове нам, похоже, и вправду тут не хватало…

— Я, Вика, с самого обеда звоню, чтоб тебе сообщить, что я нашел Мирей.

— Как, ты тоже нашел Мирей?

— Что ты бормочешь? Нет времени, Вика. Хватит сидеть в Милане. Срочно езжай в Форте-деи-Марми. Прямо сейчас. Сегодня, то есть вчера, ну, в субботу, в двенадцать ноль восемь ее телефон включился и вошел в соту. Сын Жильбера позвонил, что засекли. Что этот телефон вышел в соту из Форте. После этого опять, конечно, не отвечает. Ортанс собиралась подключить к поискам каких-то толковых друзей. Но где сама Ортанс, я тоже не понимаю. Во Франкфурте, ясно, конечно. Но почему она-то трубку не берет? Она собиралась для тебя во Франкфурте что-то полезное делать. Ну, может, отвлеклась, забыла. Я все-таки ей дозвонюсь и снова попрошу тебе помочь, ну хотя бы с контрактами. А вообще, если честно, я теперь уже беспокоюсь и за Ортанс. Все же она молодая женщина, и не случилось ли с ней чего-нибудь.

— Варнике. Милый Варнике. Ты меня спас. Больше, чем ты думаешь. Я тебя люблю!

— Что ты, ума лишился, Виктор, до любви ли сейчас? Ты пьян? Выезжай быстро в Форте, не откладывая. Пора уже подключать и полицию!

— До любви, до любви. Не поверишь. И не только я один тебя люблю. Тебя очень любит и твоя невестка.

— Что, какая невестка? А ты говорил — на ночевке муж? С каких пор…

— С тысяча девятьсот восьмидесятого года, Ульрих. У тебя уже внучка взрослая. Кажется, с омерзительным характером. Впрочем, я еще ее никогда не видел.

— Ты рехнулся, Виктор?

— Даю невестку. Пусть она тебе объяснит. Мы повоевали, такие смелые мужские игры, и я устал как тыща чертей. Спать хочу. Она сама тебе расскажет. По профессии она привыкла все и всем по порядку растолковывать. Хорошо еще, что бабуле ничего я объяснять не должен. Бабуля сверху сама все видит. И, как и ты, горит желанием намылить мне шею. Даю твою невестку, Варнике. Мы скоро приедем к тебе в Аванш. Ты спас мне жизнь. И, повторяю, ты спас мне жизнь не в одном смысле, а в нескольких.

Виктор отпасовывает телефон Антонии. Сам отходит — больше нервов вообще никаких нет. В левой руке зажат пакет от Глецера. Действительно, Глецер же обещал прислать очередные Лёдины писания. Не надо бы читать сейчас. Какие могут быть ночью чтения. Но пока Антония старцу все объясняет…

Виктор спрыгивает на три ступени вниз в оливковую рощу и усаживается с фонарем на уступе, откуда, был бы свет, открывался бы необъятный сектор обзора на весь мир.

Он читал, сидя в роще. Сполохами море напоминало нефть. Через пустое воздушное пространство море продолжало отдавать тепло, так что тут, на утесе, была ночью чудная прохлада с теплым поддувом. Вика сел на пенопластовый профиль, явно послуживший упаковкой какому-то сложному и крупному механизму. Внутри контура были прорезаны кулуары, фигурные желоба и пазы. Механизм где-то ныне работает, занят полезным и производительным трудом, а осиротевшая скорлупа, не познавшая счастья своей полезности, валяется и мечтает попасть в благодатную помойную гавань, в утильсырье, в преддверие аннигиляции, в печь переработки, распасться на молекулы, ибо нынешнее торчание в аграрной природе отвратительно и природе и самой скорлупе.

А распасться ей как раз совсем не светит. Вспомнив все, что об этом читал, Виктор присвистнул — потребуется около тысячи лет. Ну, чтоб хоть каким-то применением унять печаль этой нелюбимой деловитым миром хреновины, на ней-то Вика и угнездился: изгибы впились в задницу, но затоваренная тара была счастлива, преобразившись из гадкого мусора — в опору хорошего человека, погруженного в важное и увлекательное занятие.

Понятно. Эти листки взяты из личного дела Плетнёва в бухгалтерии «Немецкой волны». Конечно. Это первая часть Лёдиной восстанавливавшейся повести «Тайны московского двора». Лёдик сдал ее как доказательство начатой работы. И получил аванс за нее, и купил свою гибель на этот аванс.

Концовкой повести должен был стать фрагмент про Левкаса-убийцу, подстроившего гибель мамы. Тот фрагмент, что нашелся у Федоры в блокноте: тот, что Виктор в поезде прочел. Что как дубина по голове оглушило Вику, возвращавшегося на немецком поезде из Кельна в среду во Франкфурт, когда наступала ночь, его бил озноб и лихорадка овладевала им.

В поезде был финал. А это сейчас перед ним — начало.

Начало позднего варианта повести «Тайны московского двора».

Ранний вариант того же текста — про линч, фестиваль, насилие — Вика прочел сегодня, ранним утром, при свете пронзительного луча, на пляже, в запертой кабинке. Прочел, и тайна собственного рождения еще непроходимей показалась ему.

А вот теперь окончательный вариант. Заново писавшийся. Стиль посуше, все стало четче, ярче, без подвывания.

Интересно, будет ли какая-нибудь разница? Да, прибавилось атмосферы. Обстоятельств. Тут в начале новых полторы страницы. Это новый зачин.

Несколько абзацев. Но цена им велика. Вика чувствует, как расширяются зрачки, сосуды мозга, ушные полости. Евстахиевы трубы.

Как усиливается соображающая работа души.

Зачин — это полторы страницы о приезде автора по делу к Дортису, бывшему лагернику, в свое время сидевшему с Каплером на Инте. Ныне — именитому человеку. Цель поездки не сообщается, но ясно, Лёдику что-то предстоит у Дортиса просить. Какой-то помощи. Тот лицо влиятельное… Информированное…

Ну, сказал себе Виктор, к гадалке не ходи. Дортис — это, конечно, Левкас. Мы же видели, что в блокноте Федоры, где дается конец сюжета, именно Левкасом и кончается повесть.

Левкасом. Как он уничтожил Эмилию — Милочку, Люку.

Повесть кончается маминым убийцей.

Там он не назван. А тут есть условное имя — Дортис.

Как же связан этот Дортис, злодей из заключительной фразы рассказа, с проклятой памяти фестивалем?

Выходило, что Дортис еще как связан.

Дортис, как явствует из зачина, маячил на плетнёвском горизонте уже и в пятьдесят седьмом. Но тогда Плетнёв не удостоил его рассмотрения. Не из тех кадров был, с которыми общаться стоило. Этот Дортис, недавно освободившийся, был истый Растиньяк. Перекрученная психика. Мечтал втереться в писательские компании. А Плетнёв был у писателей генералом. Дортис же был ничтожеством. Его манило «интеллигентское дворянство». Но ему-то в дворянство хода не было. У него не было таланта. Репутацию имел подпорченную. Ни дара, ни репутации — лопни, к себе не примут. Ему, Дортису, оставалось бороться за внешние признаки принадлежности.

Он охотно рассказывал байки про страдания в лагере. В Инте. Я слушал вполуха. Тем более что сам не сидел. Это меня обошло. Поэтому обо всем, что касалось отсидок и сидельцев, я запрещал себе мнение иметь. Я только знал, что Дортис стремительно заводил знакомства среди пишущих, рвался в писательские поселки, выгрыз в конце концов какую-то вечную аренду дачи в Переделкине, водил дружбу с зарубежниками, потому что через тех недалеко — руку протянуть — настоящие иностранцы. Освободился он из лагерей с полуфранцузом Андреем Тышкевичем. Тот ему оказался полезен. По рекомендации английского журналиста Дэйва Тэлбота, женатого на русской и проживающего в Москве, Тышкевич устроился во французское агентство «Франс пресс», а Дортису помог попасть переводчиком к представителю компании Си-би-эс. Оформили Дортиса через «Бюробин» — бюро по обслуживанию иностранцев. Там Дортиса, несомненно, пропустили через все виды вербовки. Тем более что он был совершенно не прочь и сотрудничать и стучать.

И пошел Дортис работать у Сима Мортона, представлявшего журнал «Лук». А потом получил приглашение от представителя компании «Фэйрчайлд пабликейшнз» Твимана. И с благословения отдела печати МИДа вступил в должность.

Какие ему гэбэшные задания дали при этом, нам не положено знать. Но не об этом речь.

Для благополучной анкеты он, в частности, должен был быть женат. В состоянии искательства, в пору его жениховства я и встретил этого Дортиса. В ЦДЛ. Кофе, что ли, там его угостил. И забыл о встрече с Дортисом на следующее утро.

Рассказывали, что ему удалось выхватить из колоды козырную карту. Жениться на иностранке. Для этого он толокся после каждого спектакля на ступенях Большого театра. Знакомился с выходящими дамами. Предлагал им свою компанию, в дождливые вечера — зонт. Вот именно благодаря зонту, как в песне здешнего знаменитого Брассенса, невероятно, но факт, Дортис и познакомился с англичанкой, гувернанткой в семье греческого посла, Вивианой Холмс. Обольстил, соблазнил, обработал! Дело кончилось, как он и целил, законным браком. Это позволило Дортису за границу выезжать. И с иностранцами позволило свободно общаться. И жить на какую угодно ногу. Короче, угрюмые советские законы на него уже, можно сказать, не распространялись.

Шли годы. Я с ним почти не виделся. Так, перед загранкомандировками получал наказы. А в гости к нему напросился, когда меня жизнь принудила. Поехал за милостью. На дачу, по снегу. Жена его, англичанка, угостила меня скаредным обедом. В середине обеда Левкас отлучился. Его вызвали к телефону. Вивиана зыркнула и, коверкая русские слова, произнесла:

— Знаете, а мужу передали один ваш старый текст. Про фестиваль. Про злоключения девушки Эмилии.

— Вот это номер, — сказал я. — Текст этот арестован, у меня его гэбэшники изъяли. Откуда же вам-то передать могли?

— Из Союза писателей. А туда он поступил, да, из органов. Этот текст мужу направили с просьбой написать заключение, является ли произведение антисоветским. Они часто подобные тексты на отзыв мужу шлют.

— Ни хрена себе, — опять сказал я. Я уже, может, выпил, а также был разъярен и, кажется, не выбирал выражений. Даже перед иностранкой. Это же уму непостижимо, если подумать. Этому сукиному сыну запросто пересылают то, что отнято гэбухой при обыске. Как будто писательский Союз уже открытый филиал кагэбэ!

Кроме того, это четко свидетельствовало, что меня додавливают. Что без шуток дело мне шьют. Посадкой чреватое. Отчасти за этим и ездил-то я на дачу к Дортису. Узнать, насколько серьезно то, что стряпают на меня.

Я мучительно думал, но тут опять что-то спросила Вивиана.

— Как у Эмилии сложилась жизнь? Вы же знаете? Она же дочь ваших друзей?

— Плохо сложилась, — я ответил. — Эмилия погибла три месяца назад.

Как-то странно эта Вивиана затихла, замолчала.

Потом сказала:

— Я не знала, что Эмилия погибла.

— А вы-то что об Эмилии можете знать?

— Это именно я снимала трубку в ту ночь, когда Эмилия звонила домой к Дортису, просила о помощи. То есть не она, а подруга за нее.

— В какую ночь? Что вы имеете в виду? Она звонила Дортису? Вы что-то знаете?

— Ее во время фестиваля линчевали, избили. Как вы и пишете. Ее держали в отделении, она просила позвонить подругу. Я тогда плохо знала русский язык. Он стал ухаживать за мной во время фестиваля. Вечером в день фестиваля мы встретились, и он привел меня к себе на Второй Крестовский. Вдруг ночью прозвенел звонок. Та, которая звонила, плакала и просила поскорее Дортиса приехать. Он отказался! Понимаете! Отказался! Заявил, что не знает, кто такая ее подруга и о чем речь. Его ответ тоже у вас описан. Я узнала ситуацию. Я поняла: это правдивая история. Вы описали то, что было с моим мужем. Он мне сказал, это какая-то писательская дочка, но что с нею встречаться больше не будет, что он расстанется с нею ради меня.

И тут же, действительно, отказался помочь, когда она попала в беду. А вчера из вашей повести я узнала, что у нее родился мальчик. Дортис, я думаю, тоже только сейчас, от вас, это узнал. Вы скажите, пожалуйста, Владимир, как зовут мальчика? Ему ведь уже пятнадцать?

Тут-то у Лёдика все в голове и склеилось, как он пишет.

Выходит, я сам, скот пьяный, свел их. Не поняв ничего. Я был под впечатлением Москвы. Крутился, любовался на физкультурников. Помню, Миле захотелось в клуб писателей. Завел в Дом литераторов — а там он в кафе торчал.

Еще не построили новый корпус. В старый Дом. Этот хмырь там торчал, Дортис. В тот вечер был концерт Утесова со всей пошлостью, на которую Утесов способен. Я-то все равно наслаждался, а Дортис покривился и Милу куда-то увел, вроде в каминный зал.

Ну — пошли домой, и все. Потом каждый день у нас и вместе, и по отдельности гулянки были без счета. Она мне не докладывала, куда идет. Что же, дело молодое. Исчезала. Родители-то и впрямь ее держали в Киеве на цепи. Так она, когда вырвалась благодаря мне, гуляла весь фестиваль. Я думал — фестивальные дела, романы, романтика, кино, какие-нибудь французы. А моталась она, как я лишь теперь понимаю, на Второй Крестовский, возле Рижского вокзала. К Дортису. Очарованная взрослостью, страданием его, непризнанностью его.

Этот скот, ясно, искал знакомства со мной и с нашей средой. Я был знаменитость. Потом сделалось очевидно, что и характер у девушки неуковырный (прямая и правдолюбивая), и родня совсем не такая, как думал скот (он сначала вроде даже полагал, что она моя дочь). Но все же писательская дочка! Повыкрасовывался перед ней. Поинтересничал. А что он был стукач и тем основательнее им станет в будущем — она не знала. Одновременно, значит, лип и к этой Вивиане, к гувернантке. Обладательнице иностранного паспорта. Которую он в тот роковой день привел к себе на хату. А Эмилия как раз должна была прийти. И звонила, что придет, а он трубку не снял. А потом еще один звонок в ночи, на этот раз звонила ее подруга. Тут Дортис уж снял и окатил ее всем своим гнидством по телефону. Вивиана тогда, мы видим, запомнила и ночной звонок и отказ помочь. Как ее женишок предал-продал свою прежнюю любовь. Вивиана запомнила на всю жизнь. Она-то рот разинула от такой Дортисовой подлости. Подлость, кстати, ей должна была предвестить, чего натерпится и она сама…

Дальше несколько страниц приблизительно повторяют первую версию рассказа. Виктор нетерпеливо пролистывает их. Индус, француз, банда нелюдей во дворе в Газетном. Поливальная машина, семьдесят седьмое отделение милиции… Ну, это все мы уже читали сегодня утром… Нет, ничего нового.

…Тогда, после закрытия фестиваля, после кошмарной ночи в Газетном мы высидели с Милой в Москве до начала осени. Думали — ей полегчает. Но легче не становилось, и мы вернулись. Милу все хуже знобило и рвало. Осень пятьдесят седьмого в Киеве — были редкие холода. Уже первого октября в тех квартирах, где запаздывали включить батареи, отмечались случаи пневмонии. Милу трясло. Проверяли легкие. Даже мать сначала тоже не дотумкала, что это начало беременности. Помню, в газетах еще пугали — азиатский грипп парализовал все школы и свирепствует в казармах. Вообще было чувство конца света. И я чувствовал себя перед всем светом ужасно виноватым. И родителям Милы ничего объяснить не мог, сам не понимал…

Вот, Вика, то, что ты старался узнать всю жизнь. Зачем старался, чудила? Теперь ты знаешь, кто твой отец. До этих пор знал только Плетнёв. Удивительно, что Лёдик, балабол, смог продержать столько месяцев после поездки к Левкасу эту огненную воду, в рот набранную. Он, конечно, ждал, что настанет час открыть все Вике. Но Вика был слишком юн. И Лёдик не отваживался сказать. Сел и тяжкое предание превратил в новеллу. Позаклеивал все язвы пластырями обиняков. Преобразил имена. И дошел уже почти до самого конца. Но внезапно его шандарахнуло электрическим огнем. Повесть — оставалось чуть-чуть — не была закончена. И раскрытие тайны не состоялось.

Подходит Ортанс. Виктор ей молча говорит все узнанное. И она ему тоже молча отвечает. Солнце не спешит. Вероятно, Афина длит им ночь. Это ночь их встречи. Но внезапный звон врывается в их немой разговор.

Это дозванивается Джоб, они вскакивают.

— Я звоню из госпиталя. Передай Виктору.

— Ты же за булками поехал и за фургоном.

— Заодно решил поглядеть, как наши больные.

— А там разве не закрыто?

— Сунулся, медсестры дежурят знакомые. Пустили. Мирей состояние лучше. Но я звоню вам сейчас не о том.

— Ну, говори. Ох, Джоб. Не надо. Даю Виктора.

— Да, говори. Говори — все?

— Я звоню сказать, что Бэра нет.

— Ох. Джоб. Да. Я понял. Значит, все? Как это было, во сне?

— Нет, не во сне. Мы были при нем. Бэр сказал нам… мы с Мирей при нем вдвоем…

— Что сказал?

— Что тебе придется самому дописывать от слова Frucht.

Час они с Антонией сидели, друг друга обняв, глядя в черную сторону моря. Потом Антония прервала тишину. Надо же было хоть что-то делать, не каменеть так от горя, внезапно остановившись, когда бежать никуда не надо и делать нечего вообще. Смотреть на оливковые листья, свернувшиеся туннелями, по которым торопятся муравьи обгладывать ящерицу, от нее остался скелет — это ночью увидеть невозможно, да и муравьи по ночам спят. Единственное, что в такой тьме и в такой боли может разрешить что-то, может развязать что-то, — речь. Особенно если эта речь двадцать пять лет снилась в несбыточных снах.

И Антония, чтобы перебить тишину, прочистила горло, хотела произнести слово — и так завыла и закричала, что Виктор, хотя и был испуган, потрясен, но кинулся рот ей ртом зажимать, как тогда знойным летом в «Космосе»:

— Тише, близких разбудишь!

Джоб приехал понурый из больницы, оставив временно Мирей, которую, кстати, оставлять не следовало. Она в смысле здоровья лучше, но в смысле состояния… Врач решил снова дать ей седативное средство. Джоб прибыл, только чтобы сказать соседям, что не появится на сборе винограда, и оставить им фургон. Для Бэра нужно одежду, костюм. Они дали список, что нести. И — ходу обратно. Знаешь, Виктор, насчет похорон. Придет человек. Виктор, соберись, пожалуйста. Теперь ты главный. Кофе будешь? Приготовить тебе?

— М-м, костюм. О черном костюме позвоним к Карачени в Милан. А прочее… Где чемодан? Все еще в багажнике Наталииной машины? Спасибо, Джоб, я открою… Чемодан не заперт… Что это? А, да, он же мне ясно говорил, карточки. Я, конечно, напрасно не доспросил… А теперь уж не спрошу… Что-то мне плохо, ребята. Выйду на минуту, карточки возьму, посижу пять минут. Антония, фонарь не горит. Кончилась батарея. Посветишь зажигалкой или телефоном? Пойдешь со мной?

Они вернулись, сели на откосе, и Виктор — светало — проглядел первый лист картона из Бэрова чемодана.

Жалусский, Зиман Виктор, май 16, 1958, Киев. Сын Лючии Жалусской от Х, отчим — Ульрих Зиман. В Париже с 1967, пляс Сен-Жорж, 10, школа Альзасьен, лицей Луи-Ле-Гран первый курс. С 1974 Аванш, Швейцария (адрес уточнить). Университет Женева, 2 курса. В М-ве с 1979, лектор-лаборант, носитель языка, от Министерства иностранных дел Швейцарии, лингв. обсл. Спартакиады 1979, Олимпиады 1980, в оперативной разработке (Инна Ф., разработка 1979 в течение двух недель, характерного материала не дала, при контрольном наблюдении Инна Ф. проводила валютн. опер. в целях личного обогащения, отстранена), дружеские связи — с Сергеем Тищенко, Андреем Гофманом, Мариной Дубновой фил.ф. (вызваны, проведена беседа, предупреждены), с июля 1980 г. affaire c Антонией Сарту (Сарту, Антония, Сарту, Микеле и Козенца, Мариза, досье отдельно).

— Дальше бесконечно, густо-густо. О, сколько тут, подробно, «Омнибус» и все конкретные детали по фондам Ватрухина и Оболенского. Вижу, Левкас на меня Кобяева и спустил…

— А и на меня карточка тоже тут?

— Тут, конечно.

Сарту, Антония. Турин, 6 сент. 1958. Прибыла в Москву в 1979 с родителями, отец Микеле Сарту, 1935, Кальяри, Международная организация труда, московское субрегиональное, зав. отд. В М-ве affaire с Виктором Зиманом, июнь 1980 — начало авг. 1980. Передавала лекарства наркотического действия для Трубадура. Участвовала в антисоветских собраниях в квартире Констанции Райх. Антисоветская агитация и пропаганда применима. Снабжала Райх продуктами питания и предметами одежды. Та же А. С. — распространительница провокационной подрывной литературы (газета «Мале» под видом «Правды») в период Олимпиады. Та же А. С. — сопровождающее лицо Олги Мазеры, снявшейся обнаж. для рекламы шуб на Красной площади (газетная вырезка из «Паэзе сера» приложена к карточке — отд. М. О.). Родители А. С. — применимо «нелегальный вывоз за рубежи СССР запрещенных печатных и художественных изданий» см. отд. Транспорт, Скарабеи. Применимо: соучастница непредумышленного (?) убийства в Падуе в 1979 агента Р. Аннунциата выпавшим из окна предметом мебели (шкаф). Обмен о ней с сотрудниками СИСДЕ 3 августа 1980 по поводу теракта в Болонье. Обмен сведениями двусторонн.

NB! А. С. знакома с бывшей командующей партизанским отрядом Оссола, Джанной-Аделаидой Тартини. Предположительно, в августе-сентябре 1980 А. С. обратилась за помощью к Тартини безрезультатно. Тайно выведена из Италии партизанской тропой при содействии оставшегося неизвестным проводника (Красн. бр.?). От агента Питтиса 1981, август, новое имя А. С. — Ортанс Франкини, новое место жительства — Франция. Лион, Монпелье, Париж. С Виктором Зиманом прервана связь. Зиман активно разыскивал. С 1982 стоп розыск. Первый приговор по делу Сарту 1992, в кассации оправдана, полностью обвинения сняты в 2000, дело сдано в архив. Остальн. следств. прекр. за давн. в 2003. А. Сарту с 1981 — формально супруга Джо Батты Франкини (по данным из СИСДЕ, имя не является подл. — получить из СИСДЕ и СИСМИ справку уточн. имени). С 1981 с Франкини не живет и практически не общается. Дочь Зинаида Франкини 1982 г. р., судима, отбывала заключение в колонии для несовершеннолетних по делу о распространении и хранении нарк. ср. с целью обогащ. Ныне в Кении. Род занятий А. Сарту / О. Франкини — адвокат со специализацией по литературному праву. Деловое партнерство с американским филиалом агентства «Омнибус», с итальянским филиалом связей нет. Виктор Зиман с Ортанс Франкини не пересекается и не имеет сведений о ее подлинной личности.

Лично мной еще в 1980 году принято решение соединению этой пары всемерно препятствовать.

Он читал, отдал ей первый лист, читал вторую карточку. Зажигалка угасла на ветерке.

Ну и…

Внезапно обнаружилось, что у него прочистились и горло, и нос, и уши, промылись водою слез. Устройство близорукого глаза позволяло сблизи читать при свете — звезд? Светляков?

В лесу было уже не так темно. С семи часов был будто молоком разведен негустой ночной воздух. Закипало и бурлило что-то вроде кастрюли на газу.

Это сколько же существ одновременно посмотрело на часы, продрало глаза, приподняло головы. Заворошилось и зажило.

А солнце только начинало разбираться с первыми вопросами — откуда ему вылезать и какой бочок недоношенных олив срочнее прогревать-жалеть.

Content

Елена Костюкович
Цвингер

Перед тем как Виктору Зиману…

Суббота, 15 октября 2005 г. Милан

Воскресенье, 16 октября 2005 года, Милан

Понедельник, 17 октября 2005 года. Франкфурт

Вторник, 18 октября 2005 года, Франкфурт

Среда, 19 октября 2005 года, Франкфурт

Четверг, 20 октября 2005 года, Франкфурт

Пятница, 21 октября 2005 года, Франкфурт — Версилия

Суббота, 22 октября 2005 года, Версилия

Ну и…