Марина Струк

Рассказы о Великой войне

сборник

От автора

Я долго не решалась приступить к этой эпохе — эпохе Великой Отечественной войны. Согласитесь, она совсем нелегкая ни для написания, ни для прочтения. Но не поделиться тем, что приходит в голову не могу.

А приходит в голову очень многое, и первым появился сюжет для романа. Когда-нибудь он непременно будет, а пока я предлагаю на ваш суд короткие зарисовки из той эпохи. Какие-то рассказы уже видели свет ранее, а значит, вы могли прочитать на форуме или в блоге. Но думаю, не дело им лежать разрозненными, потому и включаю их наравне с теми, которые увидите впервые.

Но они все будут разные, и даже времена затрагивать будут разные. И у всех них будет общей основа, тонкой нитью идущая через строки, таким страшным фоном или отголоском.

О мужчинах и женщинах, о старых и малых, о воинах и тех, кто был в тылу, о тех, кто вернулся, и о тех, кто остался навеки в той войне…

Помните! Через века, через года, — помните!

О тех, кто уже не придет никогда, — помните!

Не плачьте! В горле сдержите стоны, горькие стоны.

Памяти павших будьте достойны! Вечно достойны!

Хлебом и песней, мечтой и стихами, жизнью просторной,

Каждой секундой, каждым дыханьем будьте достойны!

Люди! Покуда сердца стучатся, — помните!

Какою ценой завоевано счастье, — пожалуйста, помните!

Песню свою отправляя в полет, — помните!

О тех, кто уже никогда не споет, — помните!

Детям своим расскажите о них, чтоб запомнили!

Детям детей расскажите о них, чтобы тоже запомнили!

Во все времена бессмертной Земли помните!

К мерцающим звездам ведя корабли, — о погибших помните!

Встречайте трепетную весну, люди Земли.

Убейте войну, прокляните войну, люди Земли!

Мечту пронесите через года и жизнью наполните!..

Но о тех, кто уже не придет никогда, — заклинаю, — помните!

Роберт Рождественский

Часы

Наверно, я до срока стала старой,

Да только в этом нет твоей вины.

Какой бы мы красивой были парой,

Мой милый, если б не было войны…

И. Шаферан

Ната попрыгала на месте, проверяя, не звенит ли что-то, не трясется ли в карманах. Все было нормально, потому она одернула рукава маскхалата, проверила, надежно ли повязана марля на прицеле. Любой нечаянный блик для нее означал смерть, потому и скрывала прицел до того момента, как достигнет позиции, которую приглядела еще несколько дней назад.

Прицел был трофейный, немецкий, с гуттаперчевым наглазником. Хороший прицел. Нет, советские прицелы, конечно, были ничуть не хуже, но вот ей лично был удобен именно этот. Еще со школы снайперов привыкла, где обучалась на винтовке с таким. В этом была для нее некая ирония — убивать немцев, находя тех через их родную оптику.

А еще у нее был удобный чехол для винтовки. Тоже трофей. Как напоминание о том, кого сумела перехитрить, пересидеть на позициях. Это был странная игра — на наблюдательность, на выносливость и терпение, на способность спрятаться и ударить первым. А ставкой в этой игре была жизнь. До этого дня ей везло. Но были и те, кого «переигрывали» фашистские снайпера. Люба, ее напарница и подруга еще со школы снайперов. Сколько раз она спорила с той, что ее привычка пристреливаться с одной позиции несколько раз не доведет до добра! Да та только смеялась в ответ, запрокидывая назад голову и обнажая ровный ряд зубов:

— Не бойся, Ната. Я заговоренная. Меня мать в детстве к бабке таскала, когда я скарлатину подхватила. Та и заговорила от смерти. Сказала, еще внуков понянчу…

Обманула Любку та бабка деревенская. Убил Любку одним коротким выстрелом в легкое «Франц четвертый», который повадился охотиться на их позициях. И товарища лейтенанта. Лейтенанта Тарасенко тоже убил… Ната знала, что это именно он, «Франц четвертый», сделал проклятый выстрел, когда тот осматривал позиции для будущего артобстрела. Чувствовала это неким шестым чувством, которое выработалось в ней за эти тринадцать месяцев, что она на фронте.

Ната привыкла давать имена своим противникам по этой «игре». Был и «Ганс второй», которого она выследила в паре с Любкой, и «Курт пятый», у которого она забрала чехол и портсигар с тонкими сигаретами, отданный после сослуживцам в батальоне. Жаль, имен она знала немецких мало, потому и приходилось нумеровать. И за каждого ставила зарубку на винтовке. Как это делал ее наставник по практическим занятиям в школе, якут Василий. И при этом старалась не думать, что у немцев были иные имена. Никогда не смотрела на случайно найденные при обыске карточки и письма. Чтобы не видеть в убитых ею при «игре» людей. Для нее они должны были быть только пронумерованными «Гансами», «Куртами», «Людвигами»…

«Франц четвертый» на удивление работал в одиночку, как доложили Нате разведчики. И любил сладкое, по-особому сворачивая обертку — в тонкую трубочку, будто в маленький прицел. Так что, подумала Ната, все будет по-честному, встанут один против одного, пока не пришлют замену Любке. И времени на эту охоту оставалось так мало — уже знали, что через несколько дней поднимутся на прорыв линии немецкой обороны, а значит, найти «Франца четвертого» ей будет в дальнейшем не суждено.

Надо было торопиться, подумала Ната, окидывая взглядом уже светлеющий небосвод. Скоро, совсем скоро поднимется солнце из-за горизонта, и в права вступит новый день. Очередной день войны, которая, как иногда казалось, никогда не закончится. До наступления еще есть время, и в этот день солдаты в окопах будет заниматься своими насущными делами: починка вещей, чистка оружия, кто-то даже сядет играть в потрепанные карты или будет писать письма домой, а кто-то выступит на посты — в караул или в наблюдение. Лишь она этот день проведет почти в полной неподвижности, под укрытием раскидистого куста калины, что облюбовала для себя на нейтральной полосе.

Она успела — легла в заранее подкопанную ямку еще до того, как развеялся легкий туман, что как обычно по ранней осени стелился над землей рваными полосами. Вскинула голову и проверила, верно ли выбрала место, не коснется ли ненароком ее даже малейший лучик солнца, который мог открыть ее для «Франца четвертого». И только потом расчехлила винтовку и сняла марлю с прицела.

Оружие привычно легло в руку, глаз быстро осмотрел местность, что открывалась обзору на сотни метров вперед. Все было тихо и спокойно, даже листва не шевелилась на кустарниках и деревьях. Но Ната знала, что «Франц четвертый» уже где-то расположился и точно так же, как она осматривает через прицел и это поле, и лес за ним, и окопы русских, и одинокие почерневшие останки некогда грозных машин немецкого танкового батальона.

Вскоре на немецких позициях проснулись, зашевелились. Участились переходы вдоль окопов. Задымила полевая кухня, разнося по округе аромат приготовленной пищи. Немцы настолько расслабились за эти дни без единого выстрела, что некоторые даже открыто присаживались на край бруствера и курили, ходили, не пригибаясь, не скрывая голову от снайперской пули. Решили, что Любка была единственным стрелком противоположной стороны, подумала Ната, в который раз наблюдая за очередным смельчаком. Нет, она не будет пока снимать ни пулеметчика, вышедшего из бревенчатого дота и лениво потягивающегося в лучах осеннего солнца. И лейтенанта, глядящего на русские позиции в бинокль из окопа, тоже не убьет сейчас, не пустит пулю прямо в один из окуляров. Ей нужен «Франц четвертый» сейчас и только он!

При воспоминании о том, как принесли разведчики тело Тарасенко, пальцы невольно напряглись, и Ната стала выравнивать дыхание, пытаясь расслабиться. Не думать пока об этом, говорила она себе. Но не могла не думать.

Коротко-стриженные русые волосы под фуражкой. Темно-голубые, почти синие глаза, Ната таких никогда не видела раньше. Длинные, как у пианиста, пальцы. Ямочка на подбородке и чуть пухлая нижняя губа. И улыбка… какая же у товарища лейтенанта улыбка! Была…

Она вспомнила, как без умолку говорила об артиллеристе Любка, влюблявшаяся так часто, что в голове Наты постоянно путались имена. Как уговорила ее однажды сходить к тем в расположение «попить чайку», пока было тихо на позициях. Ната тогда никак не могла отвести глаз от этого русоволосого лейтенанта, прячась в самом темном углу землянки от чужих глаз, краснея от своего интереса к нему.

Целое лето Ната и Тарасенко переглядывались украдкой, когда случайно встречались. Смущенно отводили глаза. Узнавали о потерях после очередного боя с каким-то странным страхом в груди. А однажды возвращавшихся на закате снайперов вдруг встретил у окопов лейтенант и попросил разрешения проводить до землянки, где те жили. У Наты даже уши покраснели под капюшоном маскхалата, когда Любка толкнула ее локтем тогда и подмигнула задорно, мол, вон оно что.

В ту ночь она не ложилась долго. Они с Тарасенко просидели до четырех утра на поваленном бревне, чуть поодаль от расположения, скрываясь от косых взглядов. Просто сидели плечом к плечу, разговаривали шепотом, будто боясь спугнуть кого-то. Или что-то. Что-то хрупкое, чуть зарождавшееся, заставлявшее идти кругом голову.

Удивительно, но, как выяснилось тогда, они оба были из Москвы и жили так близко друг от друга, через два переулка. Обоим было чуть больше двадцати, учились в соседних школах. И в 1936 году ездили в один лагерь на все лето, только были в разных отрядах. А когда-то лейтенант даже дрался с ее братом, когда что-то не поделили дворами.

— Где сейчас Лешка? — спросил тогда Тарасенко, и она прикусила губу, сжала пальцы в кулак, скрывая мелкую дрожь, что всегда била ее, когда говорили об отце или брате.

— Погиб под Москвой еще осенью 41-го. А папа… папа пропал без вести в 42-м под Ленинградом.

— Прости, — прошептал он и вдруг накрыл ее кулак, лежащий на шершавом стволе своей большой ладонью. И она расслабила руку, позволила переплести пальцы со своими, едва дыша от такой близости, уткнулась лицом в его плечо. А он целовал ее волосы, скользил губами по щеке несмело, не позволяя себе иной вольности. И казалось в ту ночь, что нет никакой войны.

Война снова ступила в жизнь Наты на следующий день. Когда пришлось тащить смертельно раненую Любку, которой «Франц четвертый» прострелил легкое. Они тогда впервые за недели разделились — Любка решила снова идти на те позиции, где прошлым днем они сняли двух ефрейторов. И зачем только Ната не стала настаивать на своем, зачем отпустила ее? Этот вопрос мучил ее до сих пор. Как и тот, почему ее не было в тот роковой день рядом, когда Тарасенко двинулся на наблюдательный пост.

Ната понимала умом, что он никак не мог проигнорировать приказ разведать позицию для предстоящей артподготовки перед наступлением. Но сердце по-прежнему отказывалось принять неизбежное. Он ушел на закате, когда она еще не успела вернуться с позиции, когда не успела сказать, чтобы избегал воронок, ведь те так открыты для обзора со стороны небольшого леска на нейтральной полосе. Березы стояли редко, в них не спрячешься толком, но некое чувство подсказывало Нате, что искать «охотников» следовало именно в таких местах.

Ушел, когда она столько всего не успела сказать, не успела сделать то, что так хотелось…

Ната потом выверит траекторию выстрела, когда займет то же самое место в воронке, где был убит лейтенант, где на песке по-прежнему темнела его кровь. И найдет обертку от конфеты, свернутую в узкую трубочку среди тех берез, как и убежище «Франца четвертого» — небольшую яму и широкие березовые ветви рядом.

Солнечный луч пробежал по зеленой листве с редкими вкраплениями желтого и блеснул на чем-то, ослепляя на миг Нату. Палец едва не нажал на курок, следуя выработанной привычке стрелять на этот блеск луча в стекле. Но в последний момент будто кто-то шепнул Нате прямо в ухо: «Жди!», и она замерла. Вгляделась внимательнее, едва дыша, и прикусила губу до крови, чтобы не крикнуть в голос от горя, охватившего ее с головой, от злости, разрывающей сердце на куски.

Часы. Советские часы на широком кожаном ремешке, выпущенные Первым Московским Часовым Заводом с улицы Кирова.

— Подарок отца, — сказал ей как-то Тарасенко, показывая с гордостью эта наручные часы. — Он погиб в 39 —м году в Манчжурии. Это память моя о нем.

Часы, подвешенные на тонкую бечевку к ветке, снова качнулись, когда ворона вдруг взмахнула крыльями и сорвалась с места, полетела дальше, к лесу и реке, видневшейся в прицел тонкой ниточкой. Ната снова отвлеклась на циферблат и едва успела заметить легкое движение в метрах пяти от ловушки, разглядела «Франца четвертого» так отчетливо, словно он рядом стоял. Тот тоже внимательно смотрел на нее в прицел, а потом перекатил во рту конфету языком, прежде чем нажать на курок.

— Коля…, — беззвучно прошептала Ната вдруг, а потом выстрелила, выигрывая у «Франца четвертого» какие-то доли секунды, когда тот отчего-то замешкался, замер на миг, глядя на нее через расстояние, разделяющее их. Уже падая навзничь в траву, с пулей, вошедшей прямо в лоб под край каски, он все же успел нажать на курок.

Ната приедет на это место, когда будет догонять свой батальон, возвращаясь из госпиталя. Странно, но часы, на безмерное удивление Наты, все еще будут висеть на том самом месте, на ветке березы, припорошенной снегом. И даже будут тихонько тикать в странной для Наты тишине, ведь та запомнила окрестности совсем иными, чем сейчас. Она приложит часы к уху, чуть вздрогнув, когда холодное стекло коснется нежной кожи, и будет слушать их тиканье, закрыв глаза. И вернется мысленно в осеннюю ночь, когда ее обнимали крепкие руки, а под ухом точно так же мерно и тихо стучало сердце, и, казалось, не было войны…

Однажды в феврале, или Анна и Нюра…

Ждала тебя.

И верила.

И знала:

Мне нужно верить, чтобы пережить

Бои,

походы,

вечную усталость,

Ознобные могилы-блиндажи.

Пережила.

И встреча под Полтавой.

Окопный май.

Солдатский неуют.

В уставах незаписанное право

На поцелуй,

на пять моих минут…

Юлия Друнина

Нюра в последний раз проверила огонь в печи, подкинула несколько сучковатых поленьев, чтобы тот не погас скоро, отдавал тепло в течение всей ночи. Потом распрямила больную спину с легким стоном и, отодвинув ситцевую занавеску, поправила одеяло на спящих на лежаке детях. Пять детских головок: две светловолосые — ее собственные детишки, остальные — приемыши.

Один — Силантьихи, что была расстреляна в прошлом году за связь с партизанским отрядом, другие два — молоденькой учителки, жены лейтенанта, служившего в городе перед самой войной. Учителка та приехала в деревню на лето в тягости да с малолетним сыном, и так и осталась тут, не успев уехать к мужу, когда грянула война. Сгинула она — как сказали позже Нюре, попалась под облаву немецкую, когда ходила в соседнее село выменять на кулечек гречихи или овса свое последнее платье, оставшееся от той прошлой жизни. Так и осталась Нюра за мать ее ребятишкам, ходила за всеми пятью, голодала сама днями, но их выхаживала, не делая различий между своими и чужими. Да разве и могут быть они чужими, эти дети, обездоленные войной?

Нюра вздохнула, задвинула занавеску и прошла к образам, что стояли перед лампадкой в углу горницы. Перед тем, как опуститься на колени, выглянула в окно. Все идут, сердешные. С самого заката идут и идут вдоль деревенской улицы, мимо ее хаты, мешая сапогами снег, уже давно превратившийся в жижу под их ногами… Уставшие, грязные, с оружием за плечами, хмурые. Подталкивая застрявшие в этой жиже колесами тяжелые орудия или грузовые машины. На запад идут, подумала Нюра, гонят фашисткую гадину обратно в ее логово звериное. Ибо только звери способны творить то, что наблюдала Нюра в родной стороне!

Она чуть прикрыла глаза и стала читать слова молитвы, которой ее выучила еще бабушка, Авдотья Леховна, низко склонялась в поклонах до самого пола, едва не касаясь лбом толстых досок. Как обычно, прибавила и от себя просьбы к Всевышнему: о том, чтобы войне конец настал скорее, чтобы вернулись в деревню мужики, те, на которых еще не пришли похоронки, и чтобы сохранил хотя бы третьего каждого из тех, кто шагал мимо ее хаты. Молилась и плакала, уже заранее жалея тех, кому никогда не будет суждено вернуться в родную сторону. И мужа своего, Андрона Микулича, оплакивала, молила о покое для его души в чертогах небесных. Сгинул ее Андрон. Уж, и без ноги-то, на костыле, а подался партизанить, не усидел в хате…

Во дворе залаяла собака, надрывно и зло, стукнули в сенях, и Нюра поспешила подняться, глянуть на нежданного ночного гостя. Может, сызнова кто зашел воды испить. Но нет, вошедший в горницу худенький паренек невысокого роста тихим голосом попросился переждать у Нюры в хате некоторое время.

— Час, не более, хозяйка, — сказал он, переминаясь с ноги на ногу в валенках не по размеру. Да и вся его форма, казалось, была не по размеру — такой он был маленький в этих ватных штанах, полушубке с портупеей, ушанке с красной звездой на фоне грязного уже околыша. Нюра не смогла ему отказать, кивнула на лавку возле стола, куда паренек и поспешил сесть, скинув валенки, шапку и полушубок у двери. С удивлением заметила Нюра белую шалечку, замотанную вокруг шеи, из тонкой пуховой шерсти, но долго разглядывать гостя не стала, прошла к печи и поставила греться воду, подозревая, что паренек голоден. Тот же развязал завязки своего рюкзака и стал выкладывать на стол хлеб, немножко сахара и банку консервов.

— Поужинаете со мной, хозяйка? — предложил паренек, взглянув на усталую женщину в платке, что медленно опустилась за стол напротив него. — Не ела ничего с утра, добираясь до деревеньки вашей.

И только тут Нюра с удивлением признала в этом коротко стриженном пареньке женщину. И где ж ее очи-то раньше были? Вон какие тонкие черты лица, как хрупка шея в вороте гимнастерки, как красиво распахнуты глаза, опушенные длинными густыми ресницами. А потом с уважением взглянула на гостью, заметив орден и две медали на груди той, звездочки на погонах.

— Простите за то, что потревожила вас, — извинилась гостья, когда заварили крепкого чая из запасов новоприбывшей, когда сидели после, чуть разморившись от его аромата и живительного тепла. — Я только на пару часов к вам в хату, не больше. Меня, кстати, Анной зовут, как и вас. Извините, что сразу не представилась.

— Може, постелить? — предложила Нюра, видя, как устала Анна, как с трудом удерживает веки от того, чтобы не те не сомкнулись, позволяя их обладательнице без труда соскользнуть в глубины сна. Но Анна только испуганно взглянула на нее.

— Нет-нет, мне спать нельзя! Пропущу! — а потом улыбнулась Нюре с легкой грустинкой в глазах. — Мужа жду, его батальон скоро здесь пройдет. Мне по знакомству одна связистка из штаба шепнула о том. Вот и отпросилась я на пару суток, чтобы увидеть его… хотя бы мельком… хотя бы минутку… Я его почти три года не видела, Сашеньку моего. Даже боюсь и не узнать сейчас. Война, она так меняет людей…

Анна не сумела удержаться и провела ладонью по коротким волосам. Когда-то у нее были роскошные локоны ниже плеч, которые она любила закалывать модными волнами. А теперь — короткая стрижка «под мальчика», чтобы не тратить время на прическу. И невозможность вымыть волосы так часто, как раньше… На войне не до красоты, увы. Только лишь удобство на первом плане.

Узнает ли ее теперь Саша? Ведь он помнит ее совсем другой: красивой девушкой со светлыми волнами волос, в легком платье в мелкий горошек с рукавами-фонариками, что смотрит на него с карточки, которую он взял с собой. Они тогда зашли в ателье после росписи. Саша уговорил. Он уезжал на место службы после окончания артиллерийского училища, сказал, что хочет иметь карточку, где они впервые будут вместе.

Муж и жена. Анна и Александр Загоскины. Ей тогда это было совсем в новинку, ее новая фамилия, которую получила она после того, как их расписали быстро и деловито. Она смеялась, шутила, дразнила его, говоря, что лучше бы оставила свою фамилию — Лушинская, что так звучит солиднее. Он только сжимал ее руку, сожалея, что вокруг столько людей, прогуливающихся по аллеям в тот дивный июньский вечер. Ему до дрожи в пальцах хотелось ее поцеловать и уже не просто коснуться губами щеки, а именно в губы, как муж может целовать жену без всякого смущения.

Это случилось потом, за занавеской в комнате ее тетки, где она жила, поступив в педагогическое училище. Анна всегда мечтала быть учителем, как ее родители, преподававшие географию и историю в одной из школ Воронежа. А Саша мечтал стать офицером, как его отец, погибший в Азии в 20-х годах. Он его совсем не знал, только на карточке видел, оттого и мечтал, каким удивительным отцом станет для их детей, которых у них, непременно, будет трое: два мальчика и красавица-девочка с белыми бантами в тонких косичках. Она тихо смеялась его словам и целовала в шею, наслаждаясь той близостью, что была меж ними тогда и о которой до брака они могли только мечтать, осторожно целуясь под сенью парковых деревьев, стараясь быть незамеченными прохожими.

— Я люблю тебя, — шептала Анна в его губы, гладила его плечи, упивалась его нежностью, в которую Саша, словно в покрывало, окутал ее этой ночью. Он только улыбался в ответ.

— Навсегда, Нюточка!

Два дня они провели вместе в своем новом статусе мужа и жены. Два коротких дня. А на третий день, в воскресенье, их разбудила тетка Анны, что гостила у подруги это время, позволяя молодым побыть наедине.

— Война! — выдохнула она и заплакала, а Саша вскочил с постели, стал быстро натягивать лейтенантскую форму. Анна сидела в кровати, прижав одеяло к груди, и поражалась тому, каким жестким может быть его лицо, каким незнакомым. Таким же оно было и на вокзале, где они прощались, как теперь уже знала Анна, на долгие три года. Только раз мелькнула в его глазах нежность — когда она не смогла сдержать слез, и одна из них повисла маленькой капелькой на кончике ее носа. Он смахнул ее тогда пальцем, а потом легко коснулся губами этого места. Затем короткий глубокий поцелуй в губы, и вот он уже в вагоне. И она будет бежать вместе с остальными женщинами вдоль перрона рядом с поездом, лишь бы еще раз взглянуть…только раз… и так же плакать в голос, реветь, как остальные, прижавшись лицом к железному столбу опоры крыши перрона.

А потом были первые месяцы войны, наполненные тоской и тягуче-медленным ожиданием письма-треугольника. Отступление армии аж до Москвы, когда по улицам к вокзалам направлялись сотни и тысячи людей, чтобы успеть уехать до того, как столица будет взята. А вот тетка Анны, глава профкома завода, ярая коммунистка, осталась, твердя, что негоже ей ехать в Азию, что она нужна родной стране здесь, в Москве. И Анна тоже осталась, несмотря на требования матери, что уже была в Ташкенте, писала каждую неделю Анне, умоляя ее приехать, спастись. Анна ее понимала — осенью 1941 погиб отец, ушедший на фронт одним из первых, вместе со своими выпускниками того года. Но уехать не могла — держалась за московский адрес, словно тот заветный треугольник, может потеряться, покинь она эту, привычную уже ей, комнату.

А в январе 1942 пришло письмо, написанное незнакомым почерком, что ее муж, Александр Загоскин, погиб в неравном бою. Она сидела молча целую неделю тогда на той самой кровати, просто глядела в одну точку неотрывно, даже не плакала. А на восьмой день оставила тетке записку и уехала в саперную школу. Сперва ее не брали туда из-за хрупкого телосложения и невысокого роста. Не верили. Оставили только на честном слове. И она сжимала зубы, напрягала все свои силы, чтобы только доказать, чтобы только отправили ее на фронт.

Добилась-таки своего. Поехала на фронт младшим лейтенантом инженерно-саперных войск. «Вы с ума сошли! Командиром взвода!» — горячился начальник штаба. — «Два месяца! Срок их жизни во главе взвода — два месяца! Куда я вас…? Как..? Лучше в штаб!». Но Анна стояла на своем. Ее не пугали эти слова — жить тогда совсем не хотелось. Ни два месяца, ни две недели, ни даже два дня. Не было ей жизни больше — без Саши, без его рук и глаз.

Встала во главе взвода — одни мужики и два безусых юноши. «Командир — да баба?», сплевывали они через зубы, а спустя время уже ласково называли «березонькой», поверили ей, встали под начало без лишних взглядов и слов, гордились, когда она получила свой первый орден. И суровый старшина Мамолюк, что дольше всех смотрел с издевкой в глазах, первый же стал утешать, когда она разревелась вдруг, получив письмо от тетки, не сумев сдержаться.

— Шо? Погиб кто из родных? — а она только качнула головой, протянула ему письмо. — Тьфу! Тута радоваться треба, а ты! Ну, был в отпуску по ранению, когда ты уже уехала, ну, не видались! Таки жив! Жив муж твой! А шо до свиданки… будет она, будет!

И вот напророчил — сегодня утром чернобровая украинка Шурочка, связистка из штаба, сказала, что полк Саши пройдет совсем рядом, в пятидесяти километрах от их расположения. И она, как безумная, сорвалась к командиру, умоляя дать ей двое суток повидаться. «Как же вы доберетесь, товарищ лейтенант? Ведь транспорта нет в ту сторону!», спросил он только, но увидев горящие глаза Анны, смирился. «Двое суток! Ни часом больше! Иначе…»

И вот пешком, на попутных полуторках или телегах, но Анна добралась до этой деревеньки, через которую пройдет ее муж. Только опередила его — пойдет, как сказали чуть позже, через час, судя по темпу. Вот и попросилась она в хату — не стоять же на холоде, да и ноги с трудом держат.

— Я вот ему носки связала, — Анна гладила мягкую шерсть в глубине рюкзака, а потом вдруг достала их и показала зачем-то хозяйке хаты. Та тоже коснулась их, покивала головой «Добрые! Дюже добрые!»

— Я тут же уразумела, шо ты учителка, — улыбнулась вдруг Нюра, запахивая платок на плечах плотнее. — Мова-то какая… как у учителя, — а потом стала сама рассказывать про судьбу свою нелегкую: про то, как мужа на финскую забрали аккурат после свадьбы, как вернулся без ноги и пил по-черному, как фрицы клятые в деревне лютовали в последние годы, вернувшись от Москвы, как ушел ее Андрон партизанить и как пойман был.

— На плошче и повесили в соседней веске, — сердце Нюры сжалось больно при этих словах. Глядишь ты, уже год прошел с четвертью, а оно все болит. Не окаменело, как в первые минуты, когда сказали ей люди, все бьется, сжимаясь всякий раз больно при мысли об Андроне. Хорошо, что гостья не стала ничего говорить, мол, отомстим за его смерть. Разве чужие смерти вернут ей Андрона? Анна же только погладила шершавую ладонь хозяйки, смотрела с сочувствием в глаза.

Анна сама не поняла, как заснула. Даже не заметила, как прикрыла глаза. Очнулась от сна, когда ходики на стене хаты пробили один раз, не сразу поняла, где находится, почему нет никого из взвода рядом, если встали на отдых. А потом бросила взгляд на спящую хозяйку, что сидела, положив голову на сомкнутые на столе ладони, в окно за ней. Все так же мелькали за забором головы уходящей пехоты, но она подскочила, почувствовав, что пропустила его…

— Артиллерия! — Анна схватила за рукав одного из проходящих в колонне, но тот сбросил ее руку резко, не понимая, что хочет от него эта тень, вынырнувшая из-за плетня одного из дворов. — Артиллерия! Она прошла уже? Прошла?

— Прошла! — крикнул ей какой-то пожилой солдат с седыми густыми усами. — Прошла она, милая! Уж на не одну сотню вперед!

Анна взглянула в темноту, пытаясь разглядеть, как далеко ушла артиллерия, но видела только темнеющую колонну, уходящую вдаль. Неужели все зря? Столько шла, столько ехала… Зря?! Она прикусила кулак, борясь с желанием завыть от разочарования.

— Муж ейный там, — бросила солдатам, удивленно поворачивающим головы в сторону, качающегося из стороны в сторону лейтенанта инженерных войск, Нюра, накидывая Анне на плечи забытый в хате полушубок. — Три годины не видались. Пришла, чтоб побачить. А ен вона…

— Кто? Как фамилия? — склонился подъехавший на коне один из командиров и, получив ответ, крикнул в цепь: «Загоскина! Позовите капитана Загоскина к старшему лейтенанту Еременко!». Полетел по колонне от головы к голове этот клич, а Анна устало прислонилась к плетню. Вдруг не стало сил даже шага ступить, даже крикнуть в голос. Просто стояла и смотрела, как приближается со стороны головы колонны верховой в шинели и офицерской фуражке, как он подъезжает к позвавшему его старшему лейтенанту. Только замерло сердце в предвкушении.

Капитан после короткого разговора с Еременко быстро спрыгнул с седла в снег, побежал к невысокой фигурке у плетня, которая даже шага навстречу сделать не могла, только руки протянула в его сторону, кусая губы, чтобы сдержать крик, рвущий душу. Тихо заплакала Нюра за спиной, прижимая ко рту край платка.

— Сашенька! — прошептала только Анна, когда он встал напротив нее. Это был он, ее Саша. Небритый, грязный, похудевший, но такой до боли родной, что не смогла сдержать слез, и они побежали по щекам тонкими струйками.

— Анюта, — и он быстро ощупал ее своими длинными пальцами — коротко стриженная голова, плечи, руки, а потом с размаху прижал к себе так сильно, что она даже поморщилась от его объятия. — Анюта моя… моя Нюточка…

И крепкий поцелуй в сухие растрескавшиеся губы. Напористый, чуть грубый, но слаще и желаннее его для Анны ничего не было в тот миг.

— У меня не более пяти минут, Нюта, — говорил он, целуя ее лоб, щеки, нос, губы. Прямо на виду у всех, ничуть не смущаясь косых взглядов. Два слова, которые ему так рвали сердце сейчас. — Пять минут…

— Пусть, — шепнула она ему, прижимаясь к нему всем телом, утыкаясь носом в его шею. — Пусть пять минут. Я ждала их три года, Саша… для меня эти пять минут…

И он снова целовал ее, обхватив ее лицо ладонями. И она подставляла ему губы смело, не обращая внимания на шепотки, свист и улюлюканье, что летели из колонны. Для них во всем мире были только они одни. Пусть и на пять коротких минут…

— Я теперь с ума сойду, зная, что ты — взводный саперов, — прошептал Саша ей после прямо в ухо, по-прежнему крепко прижимая к себе. — Ты писала, что ты в штабе. Обманула…

— Обманула, — кивала, счастливо улыбаясь, Анна. — Но и тебе ведь награды вон дали не за красивые глаза.

— Береги себя, моя Нюточка, слышишь? — он крепче сжимает ее в своих руках, утыкаясь носом в короткие пряди ее волос. — Береги себя! Только береги! Для меня, для наших детей. Два мальчика и девочка с белыми бантами в косичках, помнишь?

Анна помнила. Каждое слово, каждый миг из той короткой совместной жизни. И каждую минуту из тех пяти, что были отведены им ныне, будет помнить. Как и последний взгляд Саши на нее, когда он уже разворачивал лошадь, чтобы вернуться к своим людям.

— Я люблю тебя, — упадет в ночь тихий шепот женщины.

— Навсегда, моя Нюточка! — ответит мужчина прежде, чем уехать от нее в неизвестность.

Анна еще долго будет смотреть вслед уходящей колонне, словно пытаясь разглядеть в темноте его, единственного, об очередной встрече с которым она будет мечтать в свободную минуту. А потом ее позовет в хату Нюра, познакомит с седым хмурым дедом в овчинном кожухе.

— Это дед Алесь, он отвезет тебя туда, куда скажешь. Сорок верст, ты сказала, верно? — сказала она смущенной Анне и шикнула на детей, что проснулись от громких шагов деда Алеся и высунули головы из-за занавески.

— Это все твои? — одевая полушубок и затягивая ремень, полюбопытствовала та. — Все?

— Все мои, — кивнула Нюра, ласково трепля темные кудри одного из мальчиков. — Так Бог решил. Всех мне подарил…

Анна внимательно посмотрела на Нюру и на личики детей, а потом порывисто обняла хозяйку.

— Будь здорова, Нюра, и спасибо тебе за все.

— Храни тебя Господь, — ответила та и перекрестила ее на дорогу, не обращая внимания на ироничный взгляд молодой лейтенантши. Та развернулась и, тихо стукнув дверью сеней, вышла на двор, а после и за плетень, где ее уже ждал дед Алесь в телеге, запряженной каурой толстоногой лошадкой. Только тогда Нюра заметила, что на столе в горнице ровным рядком стоят несколько банок консервов, кулечки с чаем и кубиками сахара, маленькая плитка трофейного шоколада — все, что носила с собой в рюкзаке сейчас командир саперного взвода.

— Храни вас Господь, — прошептала она, от самого сердца желая, чтобы лейтенант саперно-инженерных войск Анна и капитан артиллерии Александр сумели встретиться еще раз. Только уже не на пять минут, а навсегда, на всю оставшуюся жизнь. Живыми и невредимыми. — Храни вас, Господь, мои дорогие…

От Автора:

Я думаю, этот рассказ обязательно должен быть преворен словами «От автора».

Потому что каждый всегда выносит из прочитанного свой собственный смысл, а я бы хотела, чтобы вы увидели идею миниатюры не в том свете, в каком ее, как оказалось мне на удивление, можно увидеть, а в том, который я пыталась вложить.

Памятники погибших воинов, отдавших жизни за то, чтобы черная гидра фашизма была задушена, калечат по всей территории постсоветского пространства и даже далее — на землях Польши, Болгарии и прочих. Для меня дико, что множество подобных случаев происходит и в России, оправдания которым нет вообще никакого, по моему мнению.

И это не единичные случаи из прошлых лет, это происходит сплошь и рядом до сих пор.

Калечат памятники, забывая о том, кто лежит в этих могилах, какие устремления и надежды были у них, о том, какой дар они принесли нам взамен своих жизней и здоровья. Этот дар — жизнь.

Калечат — забывая, отдавая дань своим собственным порывам и, что страшнее — убеждениям.

Но все же… так важно видеть иногда отдельные стволы деревьев среди густого леса… И так важно не забывать, что могилы — это все же могилы, и любое осквернение — кощунство над памятью. Перефразируя известную мудрость — человек, который не имеет памяти, не имеет будущего. Потому что в этом конкретном случае у него мертва душа…

Звезда

Это случилось снова. Аушра опустила тяжелую сумку на скамеечку у ограды и стала осматриваться вокруг, надеясь заметить в траве красную звезду. В который раз ее сбили с памятника и бросили за оградку.

— Совсем нет ничего святого, — вздохнула Аушра, с трудом склоняясь из-за больной спины и поднимая из зелени травы возле соседней могилы небольшую красную звезду.

— Ох, Линас, Линас, — обратилась она к тому, кто лежал под этим холмом уже несколько десятков лет. — Как же трудно теперь сохранить то, что ты хотел! Лайма говорит, что не будет постоянно чинить памятник, снимет звезду. И Казимерас не будет. Такие вот дети у нас не послушные… Вот в могилу сойду, рядом лягу, и никто не будет думать о том, что ты хотел… Ох, Линас…

Она замолчала, почувствовав, как к горлу снова подступил комок слез. Как всякий раз, когда она думала о муже, умершем еще в начале шестидесятых годов прошлого века. Совсем молодой был. Едва ли к сорока. Он часто болел, организм работал с трудом — отменно поработали палачи в подвале на улице Реймерса[1]. Светловолосый, широкоплечий, удивительно красивый той самой холодной красотой потомков балтов, Линас стоял сейчас перед ее глазами таким, каким она его полюбила в далеком 1940 году еще одиннадцатилетней девочкой.

Она недолго сидела на могиле. Вскоре собрала свой нехитрый скарб (бутылочку с настойкой, которую делала сама, и которую он так любил, складной стаканчик, салфетки), поправила цветы на могиле, прикрепила звезду. Упрямо, с силой, которую уже давно не чувствовала в своих руках вдавила стержень звезды в памятник.

Уходя, кивнула сторожу кладбища, и тот приподнял шляпу с лысеющего затылка. «Помню, помню, — говорили его глаза. — Постараюсь узнать». И он действительно узнал. Позвонил ей через несколько дней, чтобы сообщить, что снова сняли звезды со старых памятников, посбивали их с гранита. Их осталось мало, таких упрямцев, как она. С каждым таким сообщением их становилось все меньше. Люди предпочитали не раздражать «той самой» символикой. А Аушра будет упрямо поправлять каждый раз. Потому что для Линаса эта звезда имела иной смысл. Как и награды, которые он получил, завершив войну в Австрии.

— Мики, милый, не мог бы ты помочь бабушке? — позвонила она самому младшему внуку, с трудом попадая в кнопки телефона сослепу. — Я на кладбище, на могиле дяди твоего, Антониуса. Подожду, конечно. Через полчаса? О, у такой старухи, как я, мой Мики, времени много… не торопись, милый. Аккуратнее на дорогах.

Спустя сорок минут поднялась с низкой скамейки у ограды на могиле старшего сына Антониуса, умершего от рака легких три года назад. Удивительно и невыносимо больно пережить своих детей. А еще неимоверно больно, когда внуки забывают о своих предках, о своих корнях.

— Мики, — поцеловала в щеку высокого блондина в черной кожаной куртке лет двадцати трех-двадцати пяти на вид. С каждым годом он становился все больше и больше похож на Линаса, отчего ее сердце вдруг сжалось болезненно. Ах, мой Линас… Будь проклята эта война, сумевшая даже спустя время разлучить их!

— Как твоя работа? — спросила внука, когда тот поправлял по ее просьбе цветы, смахивал сухие листья с памятника, стараясь не смотреть на гранит, на имя на нем. Словно ему было стыдно. О, как же Аушре хотелось, чтобы ему действительно было стыдно! — Лайма говорила, ты скоро будешь держать защиту перед своими академиками.

— Пока еще не назначили дату, бабушка, — коротко ответил Миколас, поднимаясь на ноги и отряхивая ладони о черные брючины джинс. — Но я тебе обязательно скажу, чтобы ты подержала за меня свой кулачок, да?

Он хотел взять Аушру за руку, но она не подала ладони. Указала на памятник.

— Ты еще не закончил.

— Вроде бы все, — угрюмо буркнул внук, но старушка не сдавалась.

— Нет, не все! Не все, Миколас! Где она?

И Миколас резко выпрямился, взглянул на бабушку, сидящую на скамеечке, сверху вниз, побледнев от злости.

— Это сторож, да? Этот старый козел сказал тебе?

И бабушка вдруг ударила его тростью по ноге. Ударила больно, заставив его аж дернуться от этого удара.

— Я ничего не говорила тебе, когда ты принялся за написание той ерунды, что зовешь своей исторической работой. Я никогда не перечила тебе, когда ты за семейным столом десятки раз поднимал свои темы. Не я твоя мать. А раз твоя мать не сумела вложить должного в голову, то разве ж сумею я? Бог судья тем, кто не помнит своего прошлого, кто отрицает его! Но я никогда не позволю тебе делать это с Линасом! Посмотри на него! — она достала из своей сумки небольшую тетрадь с потрепанной обложкой, вынула из страниц фотографию прежних лет, где ее Линас стоял у роскошного зеленого растения в фотоателье, гордо подняв голову и смело глядя в объектив.

Спустя всего год в Латвию ступит армия Гитлера. Спустя год и восемь месяцев Линас вступит в антифашистскую организацию, помогающую подделанными паспортами и другими документами тем, кто бежал из немецкого плена или скрывался от их преследования по иным причинам. Помогал раздобыть медикаменты раненым и укрывать беглецов, распространял листовки на латышском и русском языках. Нет, те листовки носили совсем другой характер, пусть Миколас не усмехается так. Они рассказывали правду о том, какую «свободу» принесли в Латвию гитлеровцы, о том, что происходит в стране на самом деле. Призывали бороться не во имя, а только против…

А в 1944-м году Линас был арестован по доносу одного из предателей и помещен на улицу Реймерса. Оттуда была только одна дорога — к Бикерниекскому лесу[2], Миколас ведь знает об этом месте, верно, он же историк по образованию. Аушра носила передачи Линасу тогда пару раз, пока не узнала мать, и отец не выпорол широким кожаным ремнем. Ее тогда отослали от греха подальше на хутор одной из теток, подальше от столицы и тяжелых мыслей о Линасе.

Она молилась о нем каждый день. И продолжала делать это каждый день, не веря, что его могли расстрелять или повесить, убить пытками в подвалах гестапо. И однажды в начале 1946-го года вдруг получила ответ на свои молитвы, когда неожиданно в рижскую квартиру ее родителей постучал Линас, вернувшийся вместе с остальными из освобожденных земель Европы. Больше они никогда не расставались, пока однажды сердце ее Линаса не остановилось в одну из ночей.

— Он никогда не говорил о том, что ему удалось пережить, — тихо сказала Аушра. — И никогда не говорил, как он выжил в том аду. Только однажды отдал мне вот это, — она достала из кармана сумки платок, развернула его и вложила в ладонь внука пулю. — Возьми, Миколас, это тебе от деда. Он получил ее тогда в Бикерниекском лесу. Она должна была убить его, но не сумела. И дневник его возьми, Миколас, что тебе только по новым книгам узнавать прошлое. Ты вот это прочти. Твой дед не был в партии до 1945 года, так что можешь смело верить этим страницам. И вот это возьми…

Аушра не хотела отдавать этот клочок ткани, бывший некогда частью полотенца, вернувшегося к ней с лотками, в которых она передала немного еды для Линаса в Центральную тюрьму города, где тот сидел в ожидании приговора. Но и не отдать не могла…

«Милая Аушра, позвольте мне так обратиться к вам сейчас — милая. Мне так жаль, что я не знал вас такой, какой вы вдруг осмелились быть только в эти дни. И жаль, что не будет других дней, когда я мог бы пригласить вас в парк, покатать на качелях, пройтись с вами под тенистыми аллеями, коснуться вашей руки. Как же жаль, что никогда этого не будет!

Больше не ходите, милая Аушра, не носите мне передач. Потому что через несколько дней меня уже не будет в этой тюрьме. Меня вообще уже не будет… Даже страшно подумать об этом. И как же страшно умирать, милая Аушра, как страшно умирать! Одна мысль только греет: что все сделанное — не зря! Настанет день, и фашистов погонят прочь из Латвии, что за каждую пролитую каплю крови в застенках гестапо, за каждую отнятую жизнь им непременно отомстят. За нас, замученных пытками и голодом, повешенных и расстрелянных, отомстят! И не забудут, никогда не забудут! Смерть кровавым собакам СД и помощникам немецких фашистов!

Как же пафосно вышло, милая Аушра… но каждое слово верно, каждое от сердца всех, кто сейчас со мной делит камеру. Пусть помнят живые… пусть только помнят! Большей награды для нас и не надо…

Прощайте, милая Аушра, прощайте. И прошу вас, сходите к моей матери и сестре, скажите… нет, ничего не говорите им. Не надо… Прощайте, милая Аушра. Живите счастливо…»

— Вот она, живая история, Миколас, а не то, что ты пишешь в своей работе, — глухо проговорила Аушра, скрывая слезы, что навернулись на глаза при воспоминании о том, как впервые читала эти строки. — Я, быть может, поступила дурно, воспитав детей не так, как воспитал бы их Линас. Но я осталась одна с тремя детьми на руках. Мне был только тридцать один год, и я не знала, как жить дальше. Моя вина, что и они, и внуки выросли такими. Все никак не было времени сесть и поговорить, рассказать о том, что знала, об их отце. Я хотела, чтобы они росли ничуть не хуже, чем их сверстники, я работала, как проклятая, ради их будущего. Но знала ли я, что это самое будущее разрушит их прошлое?

— Русские были оккупантами, бабушка! — запальчиво произнес Миколас, сжимая кулаки.

— Не буду спорить и скажу так — у всех сейчас своя правда и своя история. У всех! Так, наверное, должно быть, — устало сказала Аушра. — Но ты не должен забывать прошлое своей семьи. Никогда не должен. И чтить память. Знать, как сильно ненавидел твой дед то, что ты сейчас восхваляешь, против чего он так боролся. Большего не прошу. Где звезда?

— Ее нет, — глухо ответил Миколас, отводя глаза. Аушра только вздохнула — снова придется ехать и заказывать на памятник новую пятиконечную звезду. Ведь не выполнить завещание Линаса, который хотел лежать под тем самым символом, под которым он освободил Европу от фашизма, она не могла.

Спустя время Аушре снова позвонили с кладбища. Новой звезды не было на памятнике. Исчезла за ночь, что была не смена лысеющего сторожа, извинялся он.

— Оставь ты это, мама! — резко сказала Лайма, когда Аушра стала собираться в поездку. — Это же будет снова и снова. Не проще ли снять? Зачем позволять им так изгаляться над могилой?

— Не проще! — отрезала Аушра. — Ты отвезешь меня? Что-то колени и спина совсем разболелись сегодня…

— Неудивительно! — Лайма присела перед матерью, чтобы помочь ей одеть ботинки. — Тебе восемьдесят три, а ты все думаешь, что способна сражаться с мельницами.

Аушра замерла, не дойдя до могилы мужа несколько шагов, вцепилась в руку Лаймы с силой, но сдержаться не смогла и тихо заплакала, перепугав дочь.

— Старый пень! Вот же звезда! На памятнике! Слепой он что ли? — Лайма выругалась, а потом крепко обняла мать, прижала к себе. — Ну, что ты, мама? Что ты? Я попрошу Каролиса, и мы будем сами поправлять памятник. Теперь мы будем за этим следить. Не стоит тебе. Только сердце рвешь каждый раз.

— Я думаю, за памятником уже следят, милая, — улыбнулась сквозь слезы Аушра. — Но и твоя помощь, конечно, не будет лишней. Спасибо, Лаймочка…

Уже уходя с кладбища, Аушра оглянулась на могилу мужа, взглянула на звезду, гордо возвышающуюся среди остальных могил. Она не знала, кто сломал, и кто еще сломает эту пятиконечную верхушку, но она определенно знала, кто восстановил памятник в первозданном виде. И это осознание так тепло грело сердце…

Интимный подарок

Где-то неподалеку снова громыхнул разрыв, и на натянутый верх палатки из плотного полотна с тихим шелестом посыпалась земля. Но никто даже обратил внимания ни на грохот разрыва, ни на то, как чуть прогнулось полотно над их головами под тяжестью песка, присыпанного взрывом. Военврач, высокий и худой хирург, до войны работавший в детской больнице в Ленинграде, крепко спал, свернувшись на узкой и короткой походной койке, с трудом поместившись на этом странном для его комплекции ложе. Спала и одна из санитарок, баба Катя, прислонившись спиной к столбу, что служил для укрепления палатки. Спала некрасиво, открыв рот и похрапывая. Но разве можно было спать красиво, когда уже привык спать рывками, короткими промежутками, почти на ногах, когда каждая минута затишья — редкостная удача?

А вот Варе не спалось, несмотря на то, что за последние двое суток даже не присела, да еще дважды сдавала кровь, чтобы спасти чью-то очередную жизнь. Ровно неделю назад она потеряла ту тонкую ниточку, что связывала ее с домом, с теплом маминых рук, и служила неким талисманом в эти страшные дни. Да, смешно, но те хлопчатобумажные чулки, которые прислала ей мама в последней посылке этой весной, вдруг стали для нее неким символом, что вот пройдет время, и закончится война. И она наденет эти чулки и шерстяное платье с тонким кружевным воротничком, ее любимое, и будет кружиться в нем у зеркала, разглядывая в нем свое отражение — с длинными светло-рыжими косами, в синем платье с широкой юбкой, в туфлях на низких каблучках, о которых мечтала с девятого класса.

Но нет больше кос — пришлось отрезать эту красоту, как пошла на фронт. Вместо платья с воротничком — застиранная и заштопанная не раз гимнастерка, вместо туфелек — сапоги не по размеру со сбитыми носами. И чулок больше нет.

Ровно неделю назад Варя возвращалась в полк на попутной машине вместе с остроносой Лидочкой, ассистентом хирурга. По дороге к ним в кузов сел и тот красивый лейтенант-артиллерист, на которого Варя вдруг застеснялась даже поднять глаза из-под длинных ресниц. Только кивала изредка репликам лейтенанта, обращенным к пассажиркам, прислушивалась к оживленной беседе, что затеяла флиртующая по привычке Лидочка. Так и сидела бы, разглядывая доски кузова, если б не пролетел над их головами неизвестно откуда появившийся юркий самолет со свастикой на крыльях.

Очередь, и пассажиры падают на дно кузова. «Живы все?», крикнул пожилой шофер из кабины. Живы-то были все, да только у лейтенанта вовсю хлестала кровь из раны на бедре, пропитывая насквозь галифе. И тогда Варя достала из своей сумки один чулок из пары, чтобы перетянуть ногу повыше раны, не дать этому красивому лейтенанту умереть от кровопотери, пока они развернут грузовик обратно, к госпиталю, который располагался временно в одной из городских школ.

— Варька! А что я тебе привезла! — рядом с Варей вдруг возникла Лидочка, отвозившая в госпиталь очередную партию раненых. Она присела на бревно рядом с медсестрой и протянула ей сверток, перевязанный бечевкой на тот самый особый манер, как это умели делать только люди торговли. Развернув плотную бумагу, Варя сперва ахнула, увидев чулки: «Что это? Откуда взяла? Дорого же в военторге! И зачем?», а потом покраснела, заливаясь краской до самого ворота гимнастерки, вдруг сердцем разгадав того, кто мог передать ей этот подарок и короткую записку, что протянула Лидочка.

— Ты не красней. Это я достала в городе, не он. Думай, что от товарища лейтенанта тебе только записка.

— Зачем ты взяла? Зачем? Это же… это же…, — Варя свернула бумагу. Ей до дрожи в пальцах хотелось взять эти чулки, чтобы ее мечта снова заиграла в красках, а сердце не ныло так тревожно, но чулки…!

«Уважаемая Варвара Петровна», — обращалась к ней записка, а перед глазами у Вари вдруг возникло лицо того красивого лейтенанта. «От всего сердца умоляю простить мне эту вольность и возместить вам вашу потерю, что случилась тогда по моей вине. Вы так плакали после, что я не мог не думать о причине ваших слез и о том, что я могу сделать, чтобы их никогда более не было на вашем лице. И не корите Лиду, прошу вас, что она открыла мне эту тайну. С благодарностью за спасение, лейтенант артиллерии Колышев В.А.»

— Ну как ты могла?! — Варя подняла глаза на Лидочку, не зная радоваться ей или злиться на ту за подобный поступок. Та же протянула в ответ еще одну записку, сложенную вчетверо.

— Тут я адрес записала эвакогоспиталя, куда его отправят завтра. Он очень просил тебя написать ему хотя бы пару строчек…

Всякий раз, когда Варвара Петровна рассказывает по просьбе внучки Лидочки историю знакомства с ее дедушкой Володей, она краснеет до круглого ворота платья. И до сих пор нет-нет, да и припомнит супругу такой интимный подарок, сделанный еще до личного знакомства лейтенантом артиллерии молоденькой рыжеволосой медсестре, которая тихо плакала когда-то, затягивая поверх галифе крепкий узел из обычного хлопчатобумажного чулка…

При невыясненных обстоятельствах…

Моему прадедушке А. посвящается

Будет сумрак розоветь слегка,

Будут спать еще цветы и дети,

И лишь я однажды на рассвете

Растворюсь, как тают облака…

Э. Асадов

Легкий ветерок пробежался по слипшимся от пота волосам, неприятно холодея кожу. Сейчас все было неприятно, даже твердыня земли под спиной, которую ощущал каждым позвонком, несмотря на мягкость примятой под его телом травы.

Сколько он пролежал так в бессознательном состоянии — час, два или больше? Больше, скорее всего, судя по тому, как потемнело небо над ним. Он лежал и наблюдал, как медленно загораются в прозрачной вышине неба тусклые точки. Звезды всегда казались ему тусклыми в летнюю пору. Может быть, от того, что небо было светлее, чем зимой, или сам воздух не искрился тем волшебным светом, как это бывает при морозах?

Отчего-то вспомнилось, как искрились снежинки на белизне пухового платка Нюры, и как сверкали голубые глаза, когда она лукаво, посматривала на него, явно забавляясь его восторгу от очередной книги, которую он недавно прочитал. Она не понимала, наивная, как это прекрасно открывать для себя новый, совсем неизведанный мир со страницами книги, еще пахнущей типографской краской. Или пахнущей тем самым ароматом, который приобретают все те книги, что хранились долго в темноте библиотечных полок…

Он поздно по нынешним меркам научился читать и писать, в 12 лет. Отец, зажиточный по меркам села крестьянин, держащий единственную в округе мельницу, считал по старинке, что образование совсем не нужно тем, кто должен от зари до зари трудиться на земле. Потому и не сразу отпустил сыновей в школу, куда пригласил всех сельских детей и подростков председатель колхоза, обходя лично все дома, стучась в каждую дверь крестьянских хозяйств. Однако молодая учительница, приехавшая из города на село, давала лишь самые основы арифметики и чтения, и вскоре их показалось совсем мало тому, чей ум страстно жаждал большего. Удивительно, но он сумел выпросить тогда у отца разрешение посещать восьмилетку в городе, куда ходил пешком и дождь, и в снег, и по слякоти за пятнадцать верст. А там и рабфак следом…

Он с трудом вдохнул аромат летней ночи, наполненной запахами цветов и трав, и вспомнил, как прятался, бывало, с книгами в сарае среди убранного и просушенного сена, читая при свете тусклого света керосинки. Бывал, конечно, нещадно порот, когда за этим занятием его заставал отец (шутка ли с огнем да на сене?), но тяги к чтению та порка совсем не отбила. Так и осталась при нем на долгие годы.

И ему казалось всегда, что именно книги помогли ему добиться благосклонности первой красавицы на селе Нюрки Чернобровой. Он рассказывал ей о том, что узнал сам за прошедшие годы, а та только слушала внимательно, подперев ладонью щеку. Остальные парубки и девки целовались да жались по темным углам, а они только разговаривали. Вернее, говорил он, а она только смотрела на него странно светящимися глазами и молчала. Так и договорись до шумной свадьбы, которую закатили спустя год после того лета. Все село тогда гуляло и славило семьи, что объединялись отныне этим браком, заключенным по новым веяниям сперва в сельсовете росписью в книге у председателя, а после под куполом старого храма, как настояли отцы.

Только спустя время всплывет горькая правда — кто-то из гостей, пьющих за счет мельника, донес «куда надо», что мол «непорядок в селе», кулак в селе появился среди честного крестьянского люда, дерущий втридорога за молотьбу зерна, не дающий житья честному крестьянству. И донос этот попал в самое время — эра НЭПа, позволившая снова встать на ноги после конфискаций в 20-е годы, подошла к концу.

— Куда нас, милай? — тронула мать за рукав одного из людей в форме, заполонивших двор.

— Переселение, мать, — коротко ответил тот. — Переселение…

— Ироды! — ругался отец, пока суетящиеся по дому и двору снохи спешно паковали скарб — семье позволили взять до тридцати килограмм клади с собой в дорогу. — Мельницу им подавай! Шиш им, а не мельница! Я своим горбом ее поднял, эту мельницу. Сам расчищал запруду, сам жернова точил, вот этими руками… а теперь отдай им!

— Зря от денег отказался, — вздыхала хозяйка, испуганно косясь на мужа, надеясь, что при посторонних в хате тот пропустит мимо ушей ее непозволительное замечание, ее дерзость. — Взял бы, хоть что-то взамен получили бы…

— Денег?! А пошто мне деньга их клятая? Мне что, ею кормить вас? Деньга — бумага. Фьюить, и нет ее! А добро… добро завсегда тебя прокормит. И мельница, и коровы, и птица. Попробуй — прокормись бумажками! Тем паче, по нонешним временам, — ворчал хозяин, дергая себя в волнении за бороду. А потом резко бросил сыну, молча укладывающему свое богатство — несколько книг в толстых картонных обложках, купленных в городе на последней ярмарке. — Такие же ученые, как и ты! Вот к чему ученость — честных людей да вон из дома! Все шибко грамотные нонче стали… так и до погибели недалече! Сгинет, сгинет земля рассейская!

Оттого и разъехались по прибытии к месту переселения — бывшие земли казахских аулов. Родители уехали подальше от города и поселков, желая снова работать на земле, а он сам вместе с младшим братом уехал в небольшое поселение треста Шахтстроя, только-только поднимающееся среди широкого пространства степей близ разработок. Места были богаты медной рудой и другими ископаемыми, используемыми в строительстве, а страна, ступившая на путь индустриализации, остро нуждалась в добыче этих земных богатств. И в руках тех, кто мог ей в этом помочь.

Ах, как же было тогда хорошо, подумал он, сглатывая слюну, снова наполнившуюся соленым привкусом крови. Как же было хорошо! Пусть и медленно налаживали жизнь, строили быт, но ведь были счастливы! Пусть и в деревянном бараке на восемь комнат с продуваемыми рамами зимой и без удобств, пусть и в комнатке в шесть квадратных метров, где и повернуться было трудно, не то что разместиться с комфортом.

Но как же хорошо было уехать в единственный выходной в степь к узкой речке с холодными и быстрыми водами, струящимися по камням с тихим плеском. Он сидел с удочкой на берегу той речки, закатав штанины до колен, подставляя лицо горячим лучам солнца. Нюрочка же сервировала нехитрый их «стол», выкладывая на одеяло бутыль молока, ароматный хлеб, который умудрялась выпекать в их небольшой глиняной печке, вареную в мундире картошку и жесткое, но такое вкусное вяленое мясо. Пусть и скудно, но вкуснее того обеда на природе и быть не могло, как он понимал сейчас. Он до сих пор помнил запах волос жены, когда та лежала у него на груди, разморенная полуденным солнцем, а он читал вслух одну из книг, взятых по абонементу в маленькой библиотеке при поселковой школе.

И именно книги подсказали ему имя для долгожданной дочери, появившейся на свет в 1938 году. Тамара! Его дочь будет носить именно это имя грузинской царицы, воспетой народным поэтом Грузинской ССР под другим именем в «Витязе в тигровой шкуре», некоторые строки которого он даже наизусть заучил, пораженный красотой слога и сюжета.

— Тамара? — удивилась тогда Анюта. Брови взлетели под самый край косынки, которой она покрывала голову, давая дочери грудь. — Это что за имя-то такое? Как жить-то с ним? А в святцах есть ли? — но к вечеру смирилась, позволила записать новорожденную Тамарой. Это же все же не Электрификация, как назвал муж ее соседки по родильной палате свою третью дочь.

— Тамара, — прошептал он пересохшими губами, и перед взглядом тут же возник образ его крохи с легкими кудряшками у пухленьких щечек. Все, что останется после него на этой земле, под этим небом, полных тусклых точек. Его маленькая Томочка, как называл он ее. Его кровиночка.

В груди снова сдавило приступом боли, а рот наполнился противной на вкус влагой. Он знал, что этот рассвет будет последним в его жизни. Уже видел такие раны за недолгий месяц, что пытаются советские войска удержаться на этих землях, о которых он тоже когда-то читал в книгах. Разве ж думал, что ему доведется побывать здесь, где само море дарит дивный камень янтарь, а места так не похожи на те, к которым привык глаз, и с которыми сроднилась уже душа? Разве думал, что ему здесь суждено остаться?

Пальцы вцепились в траву, процарапали землю, когда навалился очередной приступ злости. Нет, не хочу! Хочу жить, слышишь, Господи?! Я хочу жить, слышишь! Хочу вернуться в ставшую уже родной сторону бескрайних степей и быстрых речушек, хочу обнять своих Нюрочку и Томочку, которых оставил, уходя по призыву в этом июне, один день из которого так внезапно все переменил.

Война… страшное слово, о которых раньше только читал в книгах, так жестоко вторглась в его размеренную жизнь, разделила дни на до и после, все разворошила, раскурочила, разбила…

В двадцать семь лет останется вдовой его Нюрочка. С малым дитем на руках да в чужой стороне. Приняли бы родители, коли поедет к тем. Да возможно ли, ведь не обменивались вестями уже более пяти лет, словно ломоть отрезал от семьи его и брата за ослушание отец. Главное, чтобы его завет не забыла. Пусть вынесет из дома все, даже его книги, даже ту, с золоченными буквами на переплете, пусть продаст все, говорил он, держа ее белое от тревоги и страха лицо в своих широких ладонях. Пусть продаст все, только не Зорьку, которую купили в конце весны, чтобы маленькая Томочка ела свежий творог на завтрак — он где-то прочитал, что в молоке и продуктах есть специальное вещество, помогающее детскому росту. Корову продавать нельзя, шепнула кровь отца, и он озвучил тогда эти слова жене. Только корова прокормит, когда дела будут худо…

Он вспомнил лицо жены в своих ладонях и тихий капризный плач Томочки, испуганной толпой, громким женским плачем, несущимся со всех сторон над небольшой площадью поселка и ревом моторов полуторок, готовых увезти всех призывников их района в неизвестное и такое страшное будущее.

Доведется ли Нюре узнать, как сгинул в прибалтийском лесу ее муж, посланный разузнать, далеко ли от края обороны немецкие войска, и какое направление возьмут — на Псков ли пойдут или повернут? Его напарник, его товарищ, с которым призвался из одного военкомата, с которым делился последним, что было у самого в вещмешке, как с земляком, сбежал, едва застучали очереди, посланные в их сторону. Раненого тащить — только самому под пулю попасться, надо ли? А он удачно упал, если можно так сказать, в канавку под кусты какие-то, немцы и пробежали мимо, пытаясь нагнать беглеца, петляющего между стволов, как заяц…

Он, наверное, снова потерял сознание, потому что когда открыл глаза, небо над ним уже стало светлеть, символизируя начало нового дня. Дышать стало еще тяжелее, будто камень на грудь положили тяжелый, с каждым вздохом приходила боль. Руки онемели. Он хотел шевельнуть пальцами и не смог. Конец… кончено, со мной кончено, с какой-то странной тоской и смирением подумал он, наблюдая, как розовеет небо.

Будет солнце, отчего-то пришла в голову мысль, когда смотрел на такие красивые оттенки, которыми наполнялось небо. Он уйдет в ясный погожий день июня, так похожий на те, что проводили они с Нюрой на природе. Нюрочка, милая Нюрочка… надеюсь, тебе хватит воли и сил пережить то, что ты узнаешь со временем. Надеюсь, ты сумеешь вырастить Томочку истинной Тамарой, раз мне не позволено сделать это. И пусть запомнит она меня по твоим словам, раз не сумеет сохранить в своей памяти мой реальный облик — куда ей запомнить в три года?

Расскажи ей обо мне, как я жил, как я взрослел, как любил тебя, моя Анечка. Расскажи, как любил читать книги, и почему ее назвали именно этим необычным именем, моим подарком для нее. И как я ушел, расскажи, пусть даже это будут только короткие и скупые строчки «Пропал без вести при невыясненных обстоятельствах». Ведь за этими строками так многое может скрываться…

Скажи, что я умер за нее, мою Томочку, и за тех, кому она подарит жизнь… и за тех, кто подарит ей внуков… О, только бы были у нее, у Томочки, эти дети и внуки! Лишь бы она жила…и помнила. Меня помнила, раз никогда сможет навестить мою могилку — под одной из сосен на краю прибалтийского леса… Лишь бы она жила и помнила…

Скупые строки в донесении о потерях и на листе казенной бумаги, посланной родным — «пропал без вести». Как много судеб они часто скрывают за собой, как много горя несут при себе. И тихий безмолвный крик — лишь бы помнили, раз не могут поклониться могилам. Лишь бы помнили…

Восьмая заповедь

Ты заштопала их, моя мама,

но они все равно мне видны,

эти грубые длинные шрамы —

беспощадные метки войны…

Ярослав Смеляков

Скалка ловко ходила по ароматному мягкому тесту, раскатывая небольшие кусочки в толстые лепешечки, которым вскоре будет суждено превратиться в пирожки. Раиса Леонидовна наблюдала, как быстро двигаются руки дочери, как справно выходят из ее пальцев аккуратные «лодочки» с разными начинками, ложатся на противень. Вот последняя партия заняла свое место, чтобы быть отправленной в жерло разогретой до нужной температуры духовки газовой плиты, и дочь смахивает с рук остатки теста и муки. Потом так же быстро стала сгребать рассыпанную по поверхности стола муку в подставленную горсть, покосилась на мать тут же, вспоминая. Та только кивнула, мол, сижу я тут, все вижу, и дочь со вздохом достала одной рукой из кухонного ящичка небольшой полотняный мешочек, ссыпала муку из ладони в него. Сама она бы, конечно, предпочла бы эту горсть бросить в мусорное ведро под раковиной, а потом кликнуть со двора Мишку, семилетнего сына, чтобы тот снес мусор в контейнер за углом дома, пока бабушка не увидела совершенного «преступления». Но разве можно это сделать сейчас, когда мать сидела прямо за ее спиной под выключенным в это воскресное утро радиоприемником? Потому и завязала покорно мешочек, недовольная тем, что они хранят эту муку, по ее мнению, совсем непригодную для использования.

— К двум приедут тетя Мила и тетя Соня? — спросила у матери, пытаясь отвлечь ту от полотняного мешочка, за которым та следила глазами. — Надо же картошку заранее сварить.

— Успеем, — кивнула Раиса Леонидовна, пытаясь успокоить вдруг разбушевавшееся сердце в груди. Дочь успела заметить мимолетную тень боли, скользнувшую по лицу матери, достала из верхнего шкафчика дефицитного чешского кухонного гарнитура коробку с лекарствами. Нужное лежало сразу сверху, и она быстро вскрыла упаковку, протянула на ладони таблетку.

— Ну, что ты, мамуля? Чего растревожилась? — она обняла Раису Леонидовну, после того, как та положила таблетку под язык, прижала к себе. Каждый раз, когда у матери так влажнели глаза, а лоб странно морщился, когда пролегали по лицу неожиданные морщины, новые и такие тревожные, у нее самой сжималось сердце больно. — Я убрала муку. Ты же видела. И картошку ту, мягкую, мы все еще едим. Не выбросили… храним. Ну, что ты, мамуль?

А Раиса Ивановна только головой покачала в ответ, ласково гладя обнимающие ее руки. Все позади, думала она, ничего этого уже нет. Тревожиться не о чем. Прошел не один десяток лет. И ей не восемь, нет ей уже давно не восемь…

Но закрывая глаза, вдруг снова увидела горсть муки в женской ладони. Только мука эта была гораздо темнее, не пшеничная мука. И не только из-за зерна ржи, из которой та была смолота, а еще из-за примесей, которые в те мешали с осени при рецептуре в виду строжайшей экономии. Недавно снова уменьшили норму хлеба, выдаваемую по талонам, и теперь ее детский кусочек хлеба, который выпекался на одном из хлебных заводов осажденного Ленинграда, становился еще меньше.

Раечка сидит, закутанная в пуховый платок по самые брови, и напряженно смотрит в тонкий огонек, бьющийся в темноте железной печки, принесенной в квартиру с самого начала холодов соседом — старым белым как снег Митрофаном Ивановичем, служившим теперь управдомом в их пятиэтажном доме.

Эта печка с выведенной в форточку трубой была выменяна на большой буфет с резными ножками, который принадлежал еще бабушке Раи. Та, не позволившая продать его в середине 30-х годов, когда родилась Рая, и срочно понадобились деньги, ни слова не сказала, когда вынесли этого великана в сентябре. Сама разрубила топором Митрофана Ивановича два стула из этого же гарнитура, когда не стало дров, которыми можно было топить единственный источник тепла в их насквозь промерзшей квартире.

— Как хорошо горит, — улыбалась она сквозь слезы притихшей при виде этого Раечке. — Бук! Будет долго гореть, вот поглядишь…

Бабушка умерла две недели назад. Простудилась, когда ходила за водой к ближайшей колонке, которая еще работала. А вот в кранах их квартиры отчего-то вода пропала совсем, даже не капала тонкими каплями в подставленный ковшик, как раньше. А без воды… Прожить без воды было невозможно. Вот и пошла бабушка с переделанной из детской коляски тележкой к колонке, где ей приходилось выстаивать длинные очереди на пронизывающем ветру, набирать в большой бидон ледяную воду, от которой пальцы краснели меньше чем за минуту.

Сначала надсадно кашляла за занавеской, постанывая ночами от жара, терзающего ее тело, пугая Раечку, особенно когда та лежала на диване одна — мать уходила на смену на завод. А в одну ночь затихла и пролежала тогда в полной тишине до самого утра, пока вернувшаяся невестка не обнаружила, что осталась с Раей одна. А Раечка в ту ночь, помнится, даже по-детски непонимающе обрадовалась, что впервые поспит без просыпу, о чем все последующие годы не могла не думать без горького сожаления и обжигающего стыда.

Раньше кусок хлеба бабушки делился на три части. Матери Раи — «Бери-бери, тебе еще смены стоять! В конце концов, ты же этот хлеб делаешь, без тебя никак городу!» (хотя мать потом запихивала этот кусочек Рае в рот украдкой, присоединив к тому и часть своей нормы). Раечке — «Мое солнышко, совсем исхудала, моя ласточка!». А что осталось — бабушке. Теперь Раиса Леонидовна понимает, как мало оставалось пожилой женщине от того небольшого куска иждивенца. Бабушка, милая бабушка спасала тогда, как могла, тех, кого сохранить обещала сыну, уходящему на фронт…

Со смертью бабушки хлеба в доме стало меньше. Пусть и небольшой кусочек, но он все ж был, а теперь остались только две нормы — 300 грамм матери и маленькие, почти невесомые 150 грамм Раи[3]. А потом в квартире появился еще один человек — подружка и одноклассница Раи, у которой при бомбежке города погибла мать и старшая сестра. Интересно, думала позднее Раиса Леонидовна, долго ли раздумывала мать брать к себе сироту? Милочка должна была попасть в детдом, куда собирали всех осиротевших детей города, но она так вцепилась тогда в перила лестницы, когда ее уводили, так выла в голос на весь подъезд, что мать Раи не смогла пройти мимо, попросила оставить Милочку в ее семье.

— К чему вам, товарищ Суханкина, ребенок? — строго спросил усталый участковый их района, а потом покраснел под взглядом матери Раи стыдливо. — Да я не к тому… я же вас знаю… вы не такая, как… Просто… лишний рот нынче…подумайте сами.

— Все лучше будет Миле с нами, чем на казенщине. Да и Раечке не будет страшно оставаться одной, когда я на смене, — ответила коротко мать, прижимая к себе одной рукой родную дочь и принимая под другую метнувшуюся к ней Милочку. — Сами понимаете, ходить за Раей теперь некому. Варвара Николаевна…

И участковый только кивнул в ответ. Уж ему-то, как никому другому, известно, как опустел его район с началом осады Ленинграда. Но ничего! Вот станет лед… и быть может, тогда…

Теперь Рае даже веселее стало в пустой и холодной квартире. Теперь, когда можно было играть у печки в тряпичные куклы с Милой или читать по очереди уже наизусть изученные за это время сказки, когда мать уходила на завод. И тогда, хотя бы на время, забывалось о том, что в животе так пусто, и так тихо стонет желудок, требуя еды, а в доме только картофельный крахмал и яичный порошок, полученный в паек. И даже темнота, которую не нарушали в целях маскировки, не была так страшна, как раньше, и страшный гул, что порой слышался над городом.

А потом к ним стала спускаться с пятого этажа Сонечка, присоединяясь к их игре. Они хоть и жили в одном дворе, но никогда не играли вместе — Сонечка, худенькая девочка в круглых очках, была старше их на два года. Да еще постоянно занята — как говорила она сама с гордостью, подавала надежды на будущее в музыке, до игр ли тогда? Она иногда приносила скрипку и играла, что успела выучить до войны, едва двигая смычок худенькими уже слабыми пальцами. И Рая с Милой затихали, слушая волшебную музыку, которая уносила их на своих крыльях далеко-далеко от темного и холодного города, окруженного неприятелем.

Только спустя время Рая с подружками узнает, что Соню отправляла к девочкам мать, чтобы та не видела, как медленно угасают ее младшие брат и сестра, чтобы не столкнулась со смертью, уже караулившей за дверями квартиры, готовая ступить за очередной своей добычей. А тогда они по-детски радовались общению друг с другом, спорили о каких-то пустяках, даже ругались на несколько минут, мечтали, что будет стоять на праздничном столе, посвященном окончанию этой войны, так жестоко отнявшей у них конфеты, мороженое и пирожное-корзинка. И булку. Толстую пышную ароматную булку, от которой так сладко пахнет сдобой.

Медленно сыпется маленькая, едва заметная глазу горсть ржаной муки в мешочек из кулька, наспех сделанного из носового платка. Суетятся красные с мороза руки поскорее спрятать, укрыть от чужих глаз эту горсть, что добавлялась к другим, принесенным ранее. Но Рая, проснувшаяся первой из трех задремавших у печки на матрасе девочек, видит эту муку, эти руки и глаза матери, полные слез, ее закушенную губу и хмурый лоб.

— Что ты не спишь? Спи, еще ж не утро, — улыбается как-то криво мать, отводя глаза в сторону. А потом в два шага пересекает расстояние из маленькой кухоньки в комнату, опускается на колени перед ней и крепко прижимает ее к себе. — Родная моя… моя родная… душу выверну для тебя… сердце вырву из груди!

И плачет. Горько плачет, прижимая к себе Раю. От этого плача проснулись и Милочка с Соней, непонимающе смотрят на плачущую женщину, а она уже и их притягивает к себе, заспанных, таких теплых из-под толстого ватного одеяла. Таких изможденных, бледных, совсем без красок жизни и детства на лице. Целует их макушки, их «ежики», оставшиеся взамен длинных косичек, понимая, что сделает все, чтобы из этой квартиры никогда больше не вынесли умершего от голода, как вынесли маленькую «мумию», завернутую в простынь, из соседнего подъезда только что, когда она возвращалась с завода. Только не из ее квартиры!

Маленькие плоские лепешки из ржаной муки и воды, пожаренные на чуть прогорклом масле. Мишка сейчас бы не стал есть такие, подумала Раиса Ивановна о внуке, а тогда трем девочкам эти лепешки казались необыкновенно вкусными. И пусть они не наедались этими небольшими кругляшами, но, по крайней мере, теперь не болел так сильно от голода живот, обманутый на время.

А потом была эвакуация зимой 1942 года, когда всех трех девочек, ставших сестрами за эти такие длинные месяцы блокады, увезли по льду прочь из блокадного Ленинграда. Раиса Ивановна помнит, как было страшно и тревожно качаться на неровностях снежной дороги под брезентом грузовика, слушая плач детей и женщин.

Мать приедет к ним в деревню под Ленинградом только весной, когда заболеет туберкулезом и не сможет больше работать на заводе. Так и останутся они жить вчетвером до конца войны (мать Сони умрет от голода той же зимой 1942, за пару недель до эвакуации), деля не только небольшую комнату в пятистенке деревеньки, но и все тревоги по поводу пошатнувшегося здоровья матери, которой становилось все хуже с каждым месяцем.

Вчетвером вернутся в Ленинград в свою прежнюю квартиру, где от некогда бабушкиного обеденного гарнитура в восемь предметов, останется только стол на толстых ножках и три стула. Остальное было сожжено за месяцы холодов в промерзшей квартире.

Вчетвером встретят в июле 1945 года отца Раи и старшего брата Милы. И пусть они разъедутся после (Соню заберет в Киев тетка со стороны матери в 1946 году), но так и останутся одной семьей, что будет в дальнейшем делить все горести и радости, которые приготовит им судьба в будущем…

— Пахнет, — задумчиво проговорила Раиса Леонидовна, чувствуя самый приятный для нее аромат, любовь к которому так и не смогли перекрыть запахи даже самых дорогих духов, которые Софья Абрамовна привозила сестрам из своих поездок на зарубежные гастроли.

Аромат свежей выпечки. Именно его так любила вдыхать Раиса Леонидовна, подолгу задерживаясь порой у булочных.

— Ах, ты! — взмахнула руками дочь и подскочила к плите, опасаясь увидеть чересчур зарумянившуюся корочку пирогов. А Раиса Леонидовна снова вспомнила горсть муки, уже белой, пшеничной, в ладони дочери, когда та сметала муку с поверхности стола.

Сегодня шестое июля, день рождения матери, сгоревшей от болезни легких в уже далеком сейчас 1951 году. Сегодня спасенные ею девочки, уже ставшие бабушками, поедут на могилу той, что когда рискнула бессмертием своей души по церковным канонам ради них. У каждой из них долг перед этой женщиной, неимоверно мучающейся когда-то из-за чувства вины, терзающего каждую бессонную ночь. Раиса Леонидовна хорошо помнила это, как и плач матери в ту, первую ночь после возвращения отца, когда она случайно подслушала тихий шепот:

— …в чьей смерти я виновата, Леня? У кого отняла этой мукой несколько граммов хлеба, что спасли бы жизнь? А если это ребенок, Леня? О, если это ребенок!

— Три жизни, Танечка. Три жизни ты сумела спасти… этим… Постарайся забыть, моя хорошая. Прошу, забудь и не казни себя больше. Всякий раз смотри в их глаза и думай не о том, кто умер, а о тех, кто выжил… Кто знает? Быть может, ты спасла лауреата Сталинской премии? Да-да, Соня играет так, что я едва не разрыдался, а ведь здоровый мужик! И Мила… только вспомни ее кудряшки и вздернутый носик… кем-то станет она? А Раечка? Я ведь жил только ради Раечки и ради тебя. Сгинь вы в блокаде, и я… в первом же бою, ничуть не таясь от пуль! А так — знал ради кого должен дойти, выкарабкаться после ранений…. И горсть, Танечка… Что такое маленькая горсть, пусть и помноженная на несколько десятков раз? Самая малость…

Все верно. Так мало муки в горсти. Совсем мало. Но как оказалось, вполне достаточно и этих пронесенных тайком с завода маленьких горстей, чтобы спасти три детских жизни среди ада голода и морозов…

Одноклассники

Ах война, что ж ты сделала подлая:

Стали тихими наши дворы…

Б. Окуджава

Улыбающиеся лица. Развевающиеся легким ветерком кудри светловолосой девушки, широко и открыто улыбающейся в момент съемки, белые ленты в косах другой, которая даже с карточки смотрела хмуро.

Маруся и Эльмира. Две подруги — не разлей вода, на удивление остальным. Ведь они были такие разные: староста девятого «А» — высокая и чуть сутулая Маруся с неизменными косами, спускающимися на еще плоскую грудь, и Эльмира, такая же красивая и чарующая, как ее имя. Хотя нет… Не полного имени. Потому что может быть поэтичного в имени «Электрификация мира»? Только проза…

Эльмира первая из старшеклассниц обрежет свои длинные косы, делая в подражание Орловой короткое каре, пряди которого будет завивать каждое утро на горячие щипцы, из-за чего неизменно будет опаздывать на первый урок. И если и появится лента в ее светлых волосах, то только обручем удерживающая волосы, открывая ее высокий лоб, позволяя без особых помех увидеть красивые черты ее лица.

Маруся каждый раз будет на собрании класса ругать подругу за безалаберность и легкомыслие, упрекая, что нельзя комсомолке быть такой, как Эльмира. Но всякий раз сама же будет ручаться за нее перед классом и учителями, брать ее на поруки, давая «честное комсомольское», что Эльмира подтянет «хвосты» из-за своих опозданий на уроки хромого Льва Ароновича, преподающего физику и математические науки в их школе.

В Эльмиру были влюблены все поголовно мальчики в их классе и в параллельном. Он не знал никого, кого бы миновала эта участь. Кого-то отпускало сразу же, отмерив для влюбленности короткий миг, будто для вспышки, а кого-то затягивало надолго. Как, например, тех, кто на этой самой фотографии стояли полукругом за парковой скамьей, на которой сидели девушки.

Прищурившийся от лучей яркого солнца, Йоська, к которому в основном и ревновали Эльмиру остальные из компании. Он был высок и широкоплеч, с темными, аккуратно уложенными на правый бок волосами. Гордость школы — он всегда становился на первые ступени пьедестала на соревнованиях по плаванию. И он жил в одном доме с Эльмирой, а это позволяло ему провожать ее к школе и обратно домой после уроков на зависть остальным, не выдумывая разных предлогов для того. Разумеется, если не было тренировок.

Коренастый Дима «Пугач»[4], как прозвали его за большую голову и пристальный немигающий взгляд удивительно светлых глаз. Прозвали с легкой руки Эльмиры, бросившей иронично:

— Что ты смотришь так на меня? Будто филин на мышь…

— Кто? — переспросил Дима, краснея от того, что все, кто был в тот момент в классной комнате, повернулись и взглянули на него.

— Пугач, — пояснила она, усмехаясь, и он отчего-то покраснел еще больше, заливаясь краской аж до ворота старенькой застиранной рубашки. Так и повелось с того дня — Пугач…

Он сам, Володька Акитин. Еще без редкой седины в темных прядях волос и без горьких складок у рта и на лбу — отметин прожитых страшных лет. Не улыбается на карточке совсем, и даже немного расстроен — потому что успеет заметить тогда краем глаза, как ляжет на плечо Эльмиры ладонь Йоськи в момент, когда фотограф скажет «Внимание! Снимаю!». Так и останется на изображении она с той рукой на плече, когда другой хотя бы на карточке хотел стать тем, кем не был… никогда не был…

Низенький и щупленький Вася с коротко и криво обрезанной челкой. Это его так постригла младшая сестра — отмахнула ножницами, и как бы ни выправлял он после перед маленьким зеркалом, нежелающую встать в ровную линию челку, она все равно так и останется кривой. Из-за этого он еще не захочет фотографироваться в этот солнечный день. С трудом его уговорят остальные, наткнувшись при прогулке по аллеям на уличного фотографа.

Последний день, когда они собирались все вместе этим составом. Ровно за десять дней до того, как прошагают немецкие сапоги по улицам родного города, уже изрядно изменившим свой облик из-за зажигательных бомб, оставивших от домов одни стены — без внутренних перекрытий и крыш.

Летний солнечный день июня. Их компания, уже выпорхнувшая из стен школы на долгие каникулы, собралась в парке, чтобы попрощаться. Рано утром Володя с отцом уезжал на проходящем из Бреста поезде в Москву погостить у тетки, родной сестры отца, жившей в Коломне. Ему отчего-то было не по себе оставлять Эльмиру, которая, как выяснилось, остается в Минске. Единственная из всей компании: Пугач уезжает в деревню к бабушке, Маруся едет на месяц пионервожатой в лагерь недалеко от Орши, а Йося на два летних месяца — в спортивный лагерь.

Он молчит, но Володя знает, что, скорее всего, Йося уже не вернется в их класс в сентябре. Его отцу предстоит проектировать мост где-то в Сибири, и мать Йоси, не пожелавшая расставаться с мужем так надолго, решила, что вся семья поедет вместе с тем. И Володя тогда даже не знал, чего в его душе было больше в тот день — огорчения от предстоящей разлуки со школьным товарищем или радости при мысли, что соперник уедет за тысячи километров от Минска, а значит, от Эльмиры.

Они тогда встретились у самого входа в парк Челюскинцев и влились в толпу гуляющих, наслаждаясь дивным солнечным днем и зеленью, наполняющей аллеи. Володя старался держаться чуть позади от Эльмиры, наблюдая украдкой за ней, любуясь волнами ее коротких волос, ее тонкой талией, которую облегала тонкая материя летнего платья. Он хотел сохранить в памяти и ее облик, и ее смех, и то, как она радуется, раз за разом попадая в мишени тира. Жаль, что она научилась стрелять не хуже его, Володи, и он не может помогать ей с ружьем, как попросила Йосю Маруся тогда.

А ведь Маруся любила Йосю, только сейчас понял он, вспоминая тот солнечный день. Любила молча, держась на расстоянии, понимая, что вряд ли Йося переведет влюбленный взгляд на нее с Эльмиры. Какая же странная эта штука — жизнь…!

— Ты уходишь, Вова? — в комнату бесшумно вошла мать, вытирая мокрые руки. Встревожено взглянула, заметив, что он держит в руках знакомую карточку в деревянной рамке.

— Ухожу, мама, — коротко ответил он, возвращая карточку на прежнее место, где она висела на стене на гвозде. — Не знаешь, где можно цветы прикупить?

— Цветы? — удивилась мать, а потом бросила быстрый взгляд на карточку и снова вернула на сына, так быстро повзрослевшего за те годы, которые она не видела его. Она даже не узнала его в первые секунды, когда этот молодой летчик с рядом орденов и медалей на груди ступил в коридор их коммуналки. — Верно, на рынке, сынку. Я не знаю… А ты какие хочешь?

Двинулись желваки под кожей медленно. Опустилась голова, словно стала тяжелой.

— А черемуха…? Она еще цветет, мама?

Черемуха уже отцветала, роняя на траву белые лепестки при каждом шевелении ветвей. Словно слезы роняла, почему-то подумал Володя, срезая аккуратно тонкие ветки трофейным складным ножом. И старался не думать, отчего поплыло вдруг перед глазами все. Как сохранилось это дерево во дворе, где из пяти домов целым остался только один и то на три первых этажа? Как сумело выжить среди разрухи оккупации и боев? И это в почти стертом с лица земли городе?

… - удивительные люди эти челюскинцы! — говорил Вася, забегая от волнения чуть вперед остальных, шагая спиной вперед. — Столько времени продержаться меж мерзлоты! Сколько мужества надо иметь!

— Ну, положим, и летчикам слава в том подвиге! — Володя обожал небо, и Ляпидевский и остальные герои-летчики для него стали кумирами в том незабываемом спасении изо льдов.

— Но все же челюскинцы — это сила! — горячился Вася, и Эльмира, по привычке уже выработавшейся в ней за эти несколько лет, которые они вели этот спор, мирила их со снисходительной улыбкой на губах, сразу же устраняющей возможное волнение меж ними:

— Мальчики, они все герои — и летчики, и челюскинцы! Только не спорьте. Пойдемте лучше тележку мороженщицы отыщем. Так хочется мороженого!

— А челюскинцы — все же… Не у каждого довольно силы и мужества, я так думаю. Не каждому быть героем, — отчего-то тогда сказал Вася, когда уже сидели на скамье, поедая холодное лакомство, стараясь съесть его быстрее, чем потекут сладкие капли по фольге.

Вася, милый Вася, разве знал ты тогда, что скоро настанет день, и ты сам проявишь удивительную для восемнадцатилетнего парня силу духа и смелость, когда до последнего останешься у орудия? Весь твой состав, на командование которым ты встал по прибытию с курсов девять дней назад, уже будет убит к тому моменту, и только ты упрямо будешь стрелять, пока не заклинит орудие. Ты был упрямым, Вася. Ты твердо решил тогда не пустить в то село немцев, задерживая собственной жизнью наступление противника, пока спешно эвакуировался штаб полка и санбатальон с ранеными. Ты был третьим из нас, кто погиб в ту войну. Третьим по счету…

Вторым был Йося. Красавец спортсмен Йося, в первые же дни войны пробравшийся в Минск к семье из разбежавшегося спортлагеря, который не успели эвакуировать. Он знал, что мать не справится одна с двумя дочерьми-близнецами, без отца, уехавшего к новому месту работы. И знал, что не уедет никуда без него из Минска. Разве мог Йося не пойти в оккупированный город?

Мать рассказала Володе, что видела Йосю, когда по улицам города колоннами прогоняли людей, как скот, пихая изредка прикладами винтовок, ведя тех в новообразованное гетто, уже огороженное колючей проволокой от остального мира. Отныне Иосифу Рейзману было суждено носить на груди желтый бесформенный лоскуток, навсегда отгородивший его словно невидимой стеной от прежнего мира. Голод, болезни, холод, невыносимый труд. И погромы, от которых некуда было спрятаться, несшие смерть, от которой некуда было сбежать.

Йося умрет от тифа осенью 1942 года, почти через год после того, как расстреляют в Тучинке его мать и сестер. Об этом расскажет Володиной матери Лев Аронович, старый хромой учитель физики и математических наук, которого по его словам «отчего-то было решено оставить на этом свете, когда такие молодые уходят на тот». Он, как и Йося, состоял в одной из подпольных групп, которые действовали на территории гетто, несмотря на все ухищрения фашистов и тех, кто им старательно служил. Лев Аронович до последнего вздоха Йоси будет рядом со своим учеником и уйдет к партизанам только в 1943 году, в рядах которых и встретит долгожданное освобождение Минска.

А первой погибшей станет Маруся, как расскажет Володе мать. Маруся и еще несколько девушек будут пытаться укрыть раненых солдат, которые сбегут из лагеря, устроенного в городе. За эту помощь их и повесят рядышком на балке ворот одного из домов в предместье города холодным ноябрьским днем 1941 года с большими табличками на груди, обвиняя в том, что они стреляли в немецких солдат. Две девушки комсомолки и шестнадцатилетний паренек. Так и оставят их тела висеть на воротах дома на долгие дни и ночи в назидание остальным, прямо перед глазами поседевшей от горя матери, вынужденной уйти из родного дома, чтобы не сойти с ума…

— Какая наглая ложь! — плакала мать Володи, теребя платок. — А они ведь только укрывали, как могли, тех несчастных… Ох, как же страшно было, сынку! И как же горько! Я так и вижу ее — гордую, такую суровую. И эти две аккуратные косы на груди… И как же плакала Эльмирочка. Я тогда еле удержала ее, она бы бросилась на немцев. Точно бы бросилась! Ты же знаешь ее… ее горячую голову… Она потом расскажет мне, что в тот час, когда пришли к тому укрытию, она ходила за молоком. Надо же, как отвело-то тогда ее от облавы той. Ходила за молоком! Подумать-то!

Черемуха кружила голову своим дурманящим ароматом. Володя сильнее сжал ветви, чувствуя, как они неприятно поцарапали шершавой корой кожу ладоней. Он всегда смотрел на эти белые ароматные цветы и вспоминал ее. Вспоминал, как отчего-то вдруг решил сорвать с той же самой черемухи, росшей в его дворе, пышную охапку соцветий, как нес эту охапку к ее дому в светлой летней ночи, как тихо стукнул костяшками пальцев в окно ее комнаты, которую Эльмира делила с сестрой.

— Володя? — удивленно показалась ее голова на фоне темноты, царящей за ее спиной. — Что ты?

А потом ахнула, когда он бросил, смутившись в распахнутое окно эти цветы, и быстро зашагал прочь, засунув кулаки в карманы брюк. Ну и пусть, думал он, широко шагая от ее окна, от ее дома, пусть Йоська! Он достоин… разве нет? Йося достоин ее. Они будут красивой парой. А он поступит в летно-авиационную школу после выпуска из школы. И когда он придет в парк, где они по привычке соберутся всей компанией, и Эльмира увидит его — такого статного и такого… такого в форме летчика. И поймет тогда! Поймет!

И остановился резко, когда на локоть легла маленькая ладошка, пытаясь задержать, не дать уйти. Замер от удивления, когда позади тихо прошептала Эльмира:

— Володя, — прошептала его имя как-то по особому, как он еще ни разу не слышал от нее. И сердце забилось совсем иначе, как это обычно бывает, когда знаешь, что любишь и любим.

Всю войну он вспоминал этот шепот и эти маленькие руки в его большой ладони. Эту золотоволосую макушку, когда она прятала от его глаз смущенный, но такой счастливый взгляд. И он до сих пор жалел, что осмелился только поцеловать эту макушку, хотя так хотелось коснуться губами нежной кожи щеки…

Эльмира была с ним. Всегда. Незримо была в кабине при боевых вылетах. Невидимая сидела у его изголовья в госпитале. И он знал, что непременно все будет. Вот закончится война, и он вернется в Минск. Они встретятся в том самом парке, и он принесет ей цветы. А она будет прятать от его глаз свое смущенно-счастливое лицо на его плече. И улыбаться, когда он будет целовать ее в золотоволосую макушку…

Пугач был последним. И о Пугаче было вспоминать…. Володя поморщился, пытаясь унять ту волну, что всколыхнулась в нем тут же при воспоминании о бывшем однокласснике. Мать не хотела говорить о нем. И если бы Володя не спросил, наверное, так и промолчала бы. Молчаливый и вечно краснеющий, их добродушный Пугач вернется из-под города не тем, что уезжал в июне 1941 года. Мать Володи встретит его в патруле в черном мундире и с белой повязкой на рукаве только в начале зимы, когда пойдет на рынок. «Сотрудник службы порядка», как представится он ей, удивленной такой встречей. И она поспешит уйти от него, стыдясь даже того короткого разговора, который у них состоялся на глазах у прохожих.

— Он тогда у меня все об Эльмире расспрашивал, — рассказывала мать. — Пытался вызнать, где она, куда пропала из города. А я бы даже под пыткой не сказала ему о том… даже если б знала. Уж слишком глаза его мне не понравились. Совсем не тот мальчик, что был когда-то. Вот не тот! Словно подменили.

Володя шел по знакомой и в то же время уже незнакомой аллее, сжимая с силой букет черемухи, с которого с каждым шагом все падали и падали белоснежные маленькие лепестки ему под сапоги. А он уже не видел этого, как не видел прогуливающихся в этот солнечный день людей. На миг задержался на перекрестье парковых аллей, но потом повернул в ту сторону, куда, казалось, вело собственное сердце, хотя ноги и отказывались идти. К Эльмире…

Пугач, как узнал Володя, окончил полицейскую школу, образованную в Минске оккупантами, а потом влился в один из батальонов полиции. Наблюдение за военнопленными, которых гоняли на работы в город, задержание подпольщиков, облавы в комендантские часы. И все это время, все эти месяцы и годы, поднимаясь в званиях и переходя из одной преобразованной национальной группы в другую, Пугач будет искать Эльмиру, ловить отголосок весточки о ней и ее судьбе.

Он найдет ее только в январе 1944 года. Когда его батальон будет участвовать в очередном задержании на улицах Минска. Шесть человек — четверо мужчин и две женщины — будут отстреливаться до последнего патрона, укрываясь в развалинах дома, пытаясь уйти из рук неприятеля, вырваться за город в лес, куда и держали путь.

Эльмира застрелится сама. Маленькая дырочка в районе сердца, совсем незаметная на ткани пальто. Она была не такой стойкой, как Маруся, очень боялась, что выдаст в тюрьме остальных. Но выстрелит неудачно — еще несколько минут она будет жить и умрет именно на руках Пугача.

Пугач повесится через пару ночей после этого, как расскажет его тетка, у которой он жил в Минске и до войны, и во время оккупации. Не выдержит того ужаса, который настигнет его вместе с осознанием, что в том распростертом на камнях и снегу хрупком девичьем теле уже нет прежней искры. И осознанием того, что он делает сейчас и как живет. Женщина принесет матери Володи короткую записку, аккуратно сложенную квадратом с коричнево-бурыми уголками, и мать сохранит ее. Сперва захочет переслать в письме на фронт в 1944 году, когда наконец узнает, что сын жив, что он — уже старший лейтенант летного полка и орденоносец, совершивший немало боевых вылетов. А потом испугается отчего-то и отложит в сторону, спрячет под карточку в рамку на стене. И будет молчать о том, что узнала до того момента, как вернется сын в родной разрушенный до основания город. Только тогда расскажет и о смерти Эльмиры, и то, о чем узнает к тому времени об остальных одноклассниках Володи — из всего большого девятого «А» класса только четверо в живых, и лишь он один мужского пола…

Эта записка сейчас лежала в кармане гимнастерки у самого сердца, как когда-то носила ее Эльмира. В ней не было много строк и слов. Всего несколько строк и только два слова, написанных в минуты отчаянья и страха. И только одно имя. Его имя. Оно сейчас долетало до него с каждым порывом легкого ветерка оттуда, куда он держал путь.

— Володя… Володечка….

И Володя в который раз не сможет дойти до братской могилы в дальней части парка Челюскинцев, в которой схоронены те, кто дорого отдал свою жизнь в годы оккупации, пытаясь хотя бы на минуту приблизить окончание этой страшной и беспощадной войны. Расстрелянные и повешенные на виду у толпы, умершие от пыток в подвалах гестапо, военнопленные и подпольщики, а иногда и просто жители оккупированного города, неудачно попавшие в заложники ада, что творился в городе в те годы.

Володя не сможет дойти — снова застучит кровь в висках, потемнеет перед глазами, а ноги сами подогнутся. Свернет с дорожки и сядет на траву, прислонясь спиной к дереву, опустив букет черемухи на колени. Бешено колотится сердце, больно сжимаясь с каждым ударом. Страшно, очень страшно дойти и взглянуть своими глазами на ее могилу. Признаться самому себе, что он никогда больше не увидит ее, не коснется ее волос, отводя за ухо упавшую на красивое лицо прядь.

— Что с вами, товарищ офицер? — тронули вдруг за плечо Володю через некоторое время, и он с трудом открыл глаза, поднял взгляд на девичье лицо, склонившееся над ним, на миг вдруг признав в нем то самое, которое так хотелось увидеть. Но глаза были другого цвета, карие, а короткое каре темнее на несколько тонов золотых волос Эльмиры. Не она.

— Вам плохо? Быть может, доктора? — спросил из-за спины девушки высокий темноволосый парень. Остальные трое — двое ребят и одна девушка — только со смесью любопытства, благоговения перед его наградами на груди и каким-то странным сожалением в глазах смотрели на сидящего у дерева Володю.

— Все хорошо, — ответил он, пытаясь раздвинуть губы в слабое подобие улыбки. — Голова кругом пошла. Последствие контузии. Сейчас отсижусь и пойду…

Девушка с каре с минуту смотрела на него пристально, словно решая уйти или остаться возле этого летчика с белым, словно у мертвеца, лицом, а потом коротко кивнула и шагнула назад на дорожку к ожидавшей ее компании. Комсомольцы медленно пошли по аллее прочь от Володи, долго смотревшего им вслед, не в силах отвести взгляда от этих пятерых.

Они медленно удалялись от него среди зелени летнего дня, и ему отчего-то вдруг стало казаться, что это они, его одноклассники, уходят прочь в то лето 1941 года. Та со светлыми лентами в длинных косах — это Маруся. Идет под руку с Эльмирой в летнем, почти прозрачном на солнечном свету платье. Низенький и худенький — Вася, их Василек, по привычке активно жестикулирующий в споре. Коренастый, идущий чуть поодаль от остальных, по самой кромке дорожки — Пугач, как всегда молчаливый и угрюмый. А темноволосый и высокий комсомолец — это красавец Йося Рейзман, который и сейчас старается держаться поближе к стройной фигурке в светлом платье. И только та, с каре, все оборачивалась назад, не в силах не смотреть на Володю, все оглядывалась назад, словно не желала оставлять его.

Они уходили, унося с собой свои мечты и желания, планы и стремления, которым никогда не будет суждено сбыться, как и им самим никогда не будет суждено постареть.

Навечно юные. Его одноклассники…

Подарок из тыла

В горести любой знай, что я с тобой,

К твоему склоняюсь изголовью.

Отправляясь в бой, знай, что я с тобой,

Чтоб хранить тебя своей любовью.

Автор неизвестен. Взято из романа «Родом из Зауралья»

«Здравствуйте, товарищ боец! Пишут вам Антонина Васильевна Муромцева и Милочка Муромцева. Мы с большой радостью шлем вам горячий привет из города Владимира. А вместе с ним наши скромные подарки. Надеемся, что посылка наша все же успеет в канун праздника — Дня Красной Армии и Флота. Бей, товарищ, врага без устали! Бей, чтобы поскорее фашисты ушли с нашей родной земли!»

Посылка была маленькая, а подарки действительно скромные — мешочек махорки, который Женька сразу же отдал в свою роту, кисет, передаренный сержанту Даниленко, холщовый мешок с сушенными дольками яблок — настоящим лакомством, которые рота съела за один вечер, наслаждаясь полузабытым вкусом ароматных плодов. А еще были странные рукавицы — трехпалые (Женька такие впервые видел), шерстяные носки и длинный шарф в полоску. Странные были эти полоски: одна темно-серая из грубой и колючей шерсти, другая — из белой и мягкой, так напоминающей мамин платок. Мама называла его почему-то «симбирским», очень любила его, ведь он так отменно сочетался с ее зимним пальто с каракулевым воротником.

Женька часто гладил эти мягкие полоски и вспоминал родной город на берегу Оки, игры на высоком яре, небольшую школу, закончив которую он поступил в военное училище, а после и сюда, на фронт. И имя Милочка тоже показалось ему таким родным. «Милочка», шептал он, а в голове возникали две «баранки» с белыми бантами и носочки сестры Людочки.

«Здравствуйте, уважаемые Антонина Васильевна и Милочка. Пишет вам младший лейтенант Показухин Е.А. с большой благодарностью за ваши подарки. Ночи февральские очень студеные, совсем по-нашему, по-русски, но я не мерзну, и все — благодаря вашим искусным рукам, вашей заботе…»

Писал при скудном свете самодельной лампы из гильзы Женька ответное письмо во Владимир. А сам представлял, что пишет не незнакомым ему женщине и ее дочери Милочке, а своей матери и сестре, о которых ничего не знал с осени 1941 года, когда их эшелон попал под налет немецкой авиации на одной из станций. И незаметно для себя вдруг скользнул из сухости вежливых строчек в совершенно иной тон.

«…я стою над десятками людей, многие из которых и старше, и опытнее меня. Иногда даже ловлю себя на том, что к приказу так и хочется прибавить „Пожалуйста“ помимо воли. Странное дело — командовать тем, кто годится тебе в отцы по возрасту…»

«Страшно подняться в атаку, под пули. Но еще страшнее мне не подняться, испугаться бить врага в полную силу, как должен. Потому что там, за моей спиной — вы. И от меня зависит, продвинется ли враг еще ближе к вам или нет…»

Ответное письмо догнало Женьку на удивление быстро. Он его совсем не ждал. И признаться, чуть расстроился, когда прочитал имя адресата: «Милочка Муромцева». Не мама, не отец…

«Здравствуйте, товарищ младший лейтненант Показухин Е. А. Мы были очень рады получить ваше письмо с фронта. И очень рады, что наши подарки согревают вас…»

И Женьке вдруг стало не так одиноко, как было раньше. И не так страшно, что он остался один среди этих снежных просторов зимы, среди множества незнакомых и в то же время знакомых ему людей, которых он даже иногда побаивался, их прожитых лет, их беззлобных шуток, их грубых слов и споров. «Я в вас верю, как верю в нашу победу над врагом», писала ему далекая девочка Милочка своим аккуратным округлым почерком.

И он начинал верить в себя сам: уже не краснел, когда шутили над его манерой повязывать шарф глубоко под шинель, пряча свое слабое горло («Ишь ты, прям как франт в кине!»), не отводил взгляд в сторону, отдавая приказы. И уже не боялся так, как прежде, когда приходилось переваливаться через заснеженный край окопа и пытаться бежать к позициям врага, проваливаясь по колено в снег, наметенный за ночь заботливой рукой зимы.

Зима плавно сменилась весной, с ее сыростью в окопах и грязью разбитых дорог. Холода отступили прочь, уступая место солнечному теплу. Но Женька по-прежнему заботливо сворачивал перед тем, как улечься на отдых, полосатый шарф в аккуратный квадрат. Он всегда клал его под голову, засыпая, и мягкость уже грязно-белой шерсти, которая так заботливо касалась его щеки, заставляла забыть о том, где он спит и когда ляжет снова отдыхать.

«…дорогая Милочка, у меня недавно случилось маленькое горе. Моя рота встала на санобработку, и я поспешил привести свои вещи в порядок, пользуясь тем, что можно достать горячей воды и мыла. Увы, после стирки и просушки я обнаружил, что шарф уже не так широк и длинен, как ранее. Ума не приложу, как поправить это. Что скажет на это Антонина Васильевна? Надеюсь на ее совет…»

Правда, умолчал, не желая тревожить, что шарф был испачкан кровью, когда Женька был ранен в один из первых апрельских дней в шею, подняв роту в атаку. «Конец», подумал Женька, когда обожгло с левой стороны, сразу же над краем шарфа. Но продолжал бежать, крича в голос, подгоняя зазевавшихся новичков, показывая пример тем, кто заробел идти по пули, летящие навстречу через поле, хлипкое и скользкое от жидкой грязи. Пуля тогда скользнула по касательной, как выяснилось позднее, чиркнула по коже, оставляя маленькую рану. Но шарф был испорчен — кровь пропитала его почти насквозь в тех местах, что были прямо под раной.

— Жалко, — сказал без иронии в голосе сержант Даниленко, глядя на то, с каким огорчением смотрит на окровавленный шарф командир, пока тому аккуратно бинтует шею фельдшер. — Хорошая вещица была. Дельная! Надо бы девочкам в санбат отдать, товарищ младший лейтенант, может, что придумают.

«…Женя, не переживайте, что так случилось с шарфом. Мама говорит, что дело уже ничем не выправить, все дело в шерсти. Но мы что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем, Женя! Я поеду летом за город на работу и попробую найти шерсти, как в прошлый раз. И у вас снова будет шарф к следующей зиме, Женя, обещаю вам. А вы обещайте мне, что непременно наденете его следующей зимой! Обещайте, что сбережете себя!..»

Летом узкий и короткий шарф совсем прохудился на одной из некогда белых полосок из тонкой шерсти, а сами эти полоски стали не такими мягкими, как обычно. Женя уже не клал шарф под щеку, укладываясь спать. Но и расстаться с ним не мог — хранил его в вещмешке, перевозя с собой с места на место.

Письма из Владимира шли часто. Невидимая нить, соединившая зимой, незнакомых и таких далеких друг от друга людей, не прерывалась ни на месяц, и Женька с таким нетерпением их ждал, что удивлялся порой сам себе. Привычный округлый почерк наполнял его каким-то странным теплом, вселял в него уверенность, что с ним ничего не случится, даже в самом аду непрерывного огня и разрывов.

Особенно горячее стало в груди, когда в начале сентября вместе с письмом пришла чуть гнутая по краям карточка. Худенькая невысокая девушка, сидящая на стуле под широкими лапами комнатной пальмы. Остренький, чуть вздернутый носик. Идеальный овал лица под светлой лентой на темных волосах, свободно падающих на плечи. Платье с маленьким воротничком-стойкой и тонкими светлыми манжетами на рукавах. И большие громоздкие ботинки, явно не по размеру, которые девушка безуспешно пыталась укрыть от фотографа, скрестив ноги в лодыжках и пряча их куда-то под стул.

Милочка Муромцева. Не школьница и пионерка, как Женька отчего-то решил по первым письмам, а юная девушка, которая в 1942 году сдала экзамены на аттестат.

«…Простите меня, Женя, что решилась вам выслать карточку. Просто подумала, что вам бы хотелось взглянуть на адресата ваших писем. Снято этим летом, сразу же после выпуска. Я в этом году получила школьный аттестат, Женя, я не писала вам, кажется, об этом. Теперь работаю на швейной фабрике. Шьем много — и обмундирование, и белые халаты, и даже простыни для госпиталей. „Все для фронта“ — девиз тыла, и мы с гордостью выполняем его!»

И только в конце письма шли размытые чернильные строчки. Так больно ударившие Женьку чужой болью, скрытой за отстраненными словами: «Пришла похоронка на папу. Погиб 7 июля 1942 под деревней Авдеевка близ города Жиздры. А я даже не знала, что есть такой город, Женя. Теперь нашла его на карте, эту точку… Я прошу вас, Женя — берегите себя. Берегите себя, Женя!»

Женька долго не знал, что писать в ответ. Тяжело порой находить слова в таком случае. Да и какие слова смогут унять боль потери, заменить человека, которого уже не вернуть? Вместо этого впервые написал о том, что до сих пор не получил ни единой весточки от своих. Ни от матери, которая выехала в эвакуацию с маленькой дочкой, ни от отца, который летом прошлого года был в командировке в Харькове. Все пропали осенью 1941 года, словно в воду канули. И думать о том, что могло случиться с ними, было страшно. Хотя Женька все слал и слал запросы на установление любых сведений о его родных, да только все безуспешно.

«Женя, милый Женя», пришел ответ из Владимира, заставивший его тогда впервые за долгие месяцы почувствовать какой-то странный комок в горле. «Вы не одни на белом свете сейчас, пока нет никаких вестей о ваших родных. И я, и мама очень полюбили вас по вашим письмам. И пусть мы незнакомы лично — вы для нас самый родной и самый дорогой человек. Вы для меня самый-самый, Женечка!»

Под Новый 1943 год в полк, где служил Женя, пришла посылка. С подарками из Владимира — полотенцем и бритвенным набором, мешочком засушенных ягод шиповника и обещанным шарфом. На этот раз короче предыдущего, но полосы белой мягкой шерсти были шире, чем у прежнего, приводя его в какой-то странный восторг от подарка.

«Зачем вы так потратились, дорогие мои?» — спрашивал он их в ответном письме, смущаясь от того, что ничем не может их одарить в ответ. И испытывая невероятное желание в новогоднюю ночь попасть во Владимир, в маленький домик на окраине города с зеленой калиткой, как описала его Милочка. В комнату с занавесками в красные маки, к елке, наряженной бумажными самодельными игрушками и обманками из оберток от давно уже съеденных конфет. Увидеть Милочку не такую наивно-строгую, как на черно-белой фотокарточке, наконец-то увидеть ее улыбку, которую он так часто представлял себе в своих фантазиях. Но только закрывал глаза, прижимаясь щекой к мягкой шерсти шарфа, и проваливался в сон без сновидений, как это обычно бывает при усталости.

«Что случилось, Женя? Отчего вы молчите? Не молчите, напишите хотя бы пару строк, пусть даже нет ни одной свободной минуты для этого. Пара строк, чтобы не разрывалось сердце мамы… и мое…» «Женя, напишите хотя бы пару строк. Или если что-то с вами случилось, что-то даже страшное, все равно напишите! Вы же знаете, мы всегда поможем… примем… любого». И в последних письмах горькие вопросы: «Женя, отчего ты молчишь?! Женя…!»

Из Владимира приходили и приходили письма-треугольники, полные тревоги, со строками, размытыми кое-где из-за слез. С каждым новым письмом эта тревога разрасталась, превращаясь в панику, а строчки путались, наезжали друг на друга. Они летели через заснеженные просторы, а после через черные длинные полосы дорог на фоне едва наполняющихся первой зеленью лугов, через желтое золото полей и снова через белое полотно зимы…

Они летели через длинные недели и месяцы, через расстояния, которые только множились с каждым продвижением армии на запад. Упрямые, они не хотели сдаваться и по-прежнему пытались найти адресата, который так и не получал их. Иногда они пропадали при пересылке, иногда возвращались обратно во Владимир, в руки изрядно похудевшей и как-то погасшей от горя девушке, роняющей слезы на ровные строчки швов, которые выводила швейная машинка. Но Мила все равно садилась за стол, возвращаясь домой после смены на фабрике, и писала в никуда.

«Нет, не может быть, что так случилось! Не может быть, что тебя поглотила война, это прожорливое чудовище, взявшее жертву из каждой семьи нашей страны! Я не могу тебя отдать ему, этому чудовищу… только не тебя!», — писала девушка, поправляя на запястье белую толстую нить, которую намотала себе из тонкой пряжи. Часть нитей, что были вплетены в незамысловатый узор при вязании полосатого шарфа.

Целый платок ушел на этот моток. Платок, который она выменяла на свои туфли. Из тонкой кожи, на низком, но таком красивом каблучке. Эти туфли купил ей отец, когда ездил в Москву осенью 1940 года. Как подарок к выпускному через два года. Ее первые «взрослые» туфли, о которых она мечтала. И которые без раздумий выменяла на рынке на белое пушистое чудо, ведь ей так хотелось связать Жене шарф! А оставшуюся шерсть купила на те скромные накопления, что удалось собрать за несколько месяцев, старательно складывая каждый рубль, полученный за тяжелый монотонный труд швеи.

— Мила! — тронула как-то старшая смены девушку за плечо, пытаясь перекричать шум швейных машинок. — Беги скорее домой, я доделаю за тебя! Говорят, к тебе от матери прибежали! Срочно нужно идти!

Мама, кольнуло в сердце тут же, и Милочка сорвалась с места тут же, белая от испуга. Мама была последней из тех дорогих сердцу людей, что остались с ней. И потерять маму… Потому и бежала изо всех сил до самого дома, стараясь не поскользнуться на льду раскатанной грузовиками улицы.

Но Антонина Васильевна была не в постели, как думала увидеть мать Милочка, а суетилась возле стола, накрытого парадной бархатной скатертью, ставя тарелки и раскладывая вилки. Резко обернулась на стук входной двери, и Мила поразилась, каким счастьем светилось лицо матери. А потом заметила краем глаза светлое пятно на вешалке с верхней одеждой. Так и села прямо там, у входа, когда перестали вдруг держать ноги.

Полосатый шарф висел на крючке поверх офицерской шинели с четырьмя маленькими звездочками на полосках погон. Она протянула руку и стащила шарф с этого крючка, а потом уткнулась в него лицом, вдыхая запах табака и кожи. И завыла в этот шарф, чувствуя, как распрямляется тугая пружина в груди.

— Здравствуйте, Милочка Муромцева.

Глаза были иные. Она почему-то представляла себе его кареглазым, а вовсе не русоволосым с серыми глазами. Он смотрел на нее так внимательно, этот мужчина, старше ее только на четыре года, кажется внешне — на всю жизнь, что она даже заробела сперва, растерялась.

— Здравствуйте, товарищ лейтенант… Женя… Женечка…

А потом вдруг рванулась к нему и крепко обхватила за шею, прижимаясь всем телом, не замечая, как цепляются за ее пальто неровные края его ордена, как тихонько звякнули медали. Он был таким знакомым для нее, таким родным. И он был здесь, рядом с ней. Ее Женечка…

Всю ночь они провели напротив друг друга, разделенные столом под бархатной скатертью. Мать Милочки ушла в соседнюю комнату сразу же после ужина из картошки, сваренной в мундире, тушенки из пайка Женьки, соленьев, которые удалось сделать этим летом Антонине Васильевне. Настоящий пир, как сказал Женька, уже успевший забыть, каково это — ужинать за столом под абажуром с длинной бахромой.

Казалось, так много надо сказать друг другу. Но молчали, глядя в глаза, касаясь ладоней. А за окном шел снег — пушистыми белыми хлопьями… медленно кружась, падал на землю. Милочка старалась не смотреть на выбритое место среди русых волос, где все еще был заметен страшный длинный шрам, служившим напоминанием, как она едва не потеряла его.

Изредка Женька выходил на крыльцо курить, словно извиняясь, прошептав в первый раз Милочке: «Пристрастился-таки! Дурная привычка, а без нее как-то не так…». Милочка не могла сидеть в пустой комнате одна, удивляясь и как-то пугаясь того, насколько ей теперь одиноко, когда Женя не рядом. И они долго стояли на крыльце, прижавшись телами под шинелью, наблюдая за полетом снежинок. А она так хотела тогда, чтобы он ее поцеловал, и так боялась признаться в этом даже себе самой…

Женька поцелует ее только на станции следующим утром. Когда спрыгнет вдруг из вагона уже тронувшегося поезда на перрон, когда прижмет к себе резко, обжигая своими сухими потрескавшимися губами. Она тогда с трудом расцепит пальцы, отпуская его шинель из рук. Как можно было его отпустить, едва отыскав…?

Снова полетят из Владимира треугольники писем. И опять ей суждено будет гнать от себя тревожные мысли под шум швейных машинок и ждать заветного ответа, с надеждой в глазах глядя на мать от входной двери. И улыбаться, читая строки полные нежности и тепла, которые напишет Женька, мысленно входя в эту самую комнату с большим абажуром над столом, возвращаясь к той, что стала для него истинным подарком судьбы, с которой его навсегда соединила белая нить мягкой шерсти полосатого шарфа…

Примечания

1

В период фашистской оккупации в Риге на улице Реймерса находилось гестапо.

2

Место массовых расстрелов под Ригойв период фашистской оккупации

3

Действие происходит между 13.11.1941 и 20.11.1941, после последней даты произошло очередное снижение норм хлеба до 250 грамм и 125 грамм соответственно

4

Филин (бел.)

Content

Марина Струк
Рассказы о Великой войне

От автора

Часы

Однажды в феврале, или Анна и Нюра…

Звезда

Интимный подарок

При невыясненных обстоятельствах…

Восьмая заповедь

Одноклассники

Подарок из тыла

Примечания