Герд Бухгайт

Абвер — «щит и меч» III Рейха

Предисловие автора

В этой книге читателю предлагается полная история германской военной разведки и контрразведки — организации, которая была инструментом обороны страны и чья деятельность по необходимости сознательно содержалась в тайне.

Уже много написано об абвере и его шефе адмирале Канарисе. Но это были большей частью детективно-романтические или тенденциозные произведения. В них правда густо перемешивалась с вымыслом ради сенсации. Ошеломляет та путаница мнений, которая содержится в публикациях о Канарисе как о человеке и солдате, а также о его отношении к Гитлеру. И наоборот, очень мало известно о той политической и военной роли, которая выпала на долю абвера в период его становления, в годы его мощи и, наконец, во время краха Третьего рейха. Это вполне понятно, поскольку влияние тайных служб на решения диктаторского режима остается всегда ограниченным и в значительной мере не фиксируется документально.

И все же наступает время открыть истину, отвергнуть те обвинения, которые были выдвинуты с Востока и с Запада в адрес абвера и его шефа Канариса. Но при этом следует принять во внимание, что документов, письменных приказов, отчетов и заметок, доступных для исследователя, весьма немного. Это объясняется тем, что большая часть решений, в том числе и принципиальных, принималась ради сохранения тайны в форме устных распоряжений, а письменные оставались во многом неизвестными даже самому узкому кругу посвященных. К тому же при развале или провале отдельных органов абвера почти вся их документация, как правило, предавалась огню. После покушения на Гитлера летом 1944 г., когда абвер был разгромлен, а его руководство арестовано, большую часть документов уничтожило гестапо. Однако сохранившиеся, к счастью, в ряде архивов ФРГ и США собрания документов оказались настолько содержательными, что позволили исследователям ответить на многие вопросы. Кроме того, все еще есть возможность привлечь и сохранить для потомков устные и письменные свидетельства и воспоминания еще оставшихся в живых сотрудников абвера (книга писалась в начале 1960 х. — Ред.). Я выражаю искреннее признание всем тем бывшим сотрудникам абвера, с которыми я вел все эти годы обширную переписку и от которых получил крайне ценные материалы.

Я должен поблагодарить за поиск в архивах и институтах нужных мне документов начальника Военно-исторического исследовательского центра во Фрайбурге полковника в отставке фон Гроота, директора библиотеки земли Пфальц в Шпейере доктора Метца и, не в последнюю очередь, тех многих лиц, которые обеспечили меня важными микрофильмами из архивов США. Особую благодарность я выражаю полковнику в отставке Отто Вагнеру. Он был первым, кто выдвинул идею создания развернутой истории военной разведки и контрразведки Германии и словом и делом неустанно способствовал ее осуществлению своим личным участием.

Глава 1

Тайная служба — сущность, задачи, своеобразие

Задача любого нормального государственного руководителя состоит в том, чтобы добиваться целесообразного ведения общественных дел, обеспечивать правопорядок и благополучие своего народа и способствовать росту мощи и уважения государства, объединяющего все население страны. Можно определять задачи высшего руководства государства и по-иному, однако любой, кто решил заняться государственной политикой, должен прежде всего детально и по существу ознакомиться с текущей обстановкой, чтобы прийти к верным выводам и оценкам. Любая обстановка таит много неопределенностей, чему причиной прежде всего незнание условий и намерений реальных или вероятных политических противников, равно как и политических друзей. И те и другие стремятся, особенно в конфликтных или спорных ситуациях, держать свои намерения в тайне друг от друга, скрывать свои возможности и средства. Наряду с этим государственный деятель обязан собирать достаточно достоверные сведения о планах, возможностях и средствах других государств, о которых ему не стало известно из легальных источников информации. Поэтому каждое государство пользуется услугами тайных клиентов-лазутчиков, агентов, способных добраться до тайных замыслов других наций. Так было на протяжении всей истории человечества, и так же все останется в будущем, пока мы не достигнем идеального состояния подлинного мира[1].

Значит, нужно всегда исходить из того, что противная сторона не откажется от осуществления своих планов в известной ситуации также и силой оружия. Стало быть, тайная служба — это важный для государственного руководства инструмент, нацеленный в конечном счете на обеспечение защиты своей страны. Понимание этого облегчает даже беглый взгляд на историю. Старейшая из тайных служб (если не считать существовавших в античности и в древних ушедших культурах) британская Сикрет Сервис обрела себя как государственное формирование при Эдуарде III (1327 — 1377). Она предназначалась для охраны трона и обеспечения придворной кабинетной политики, особенно при Генрихе VII (1485 — 1509), который придал ей двойственную структуру — для действий внутри (для чего он объединил службу сбора информации с полицией, создав сыск) и вовне (для чего превратил службы внутренней безопасности в средство и элемент внешней политики). Ко времени Елизаветы I (1558 — 1603) Сикрет Cервис стала одной из самых эффективных в Европе. Каждый последующий правитель, будь то Карл II, Яков II или Вильгельм Оранский, всемерно содействовал ее развитию, делая ее незаменимым средством политики[2].

При Наполеоне I его министр полиции Фуше создал образцовую службу безопасности и сыска, в которой готовились кадры специалистов по анализу разных политических интриг и наблюдателей за идейной оппозицией, а также агентов, засылавшихся с целью шпионажа почти во все страны континента. Они докладывали о политической и военной обстановке во всех странах от Испании до России и от Италии до Англии. Так, победу французов над австрийской армией под Ульмом в 1805 г. обеспечил некто Карл Шульмейстер, организовавший в условиях континентальной блокады централизованный экономический шпионаж[3].

Тайная служба — это прежде всего служба сбора информации и связи. Эта информация позволяет соответствующим военным и политическим руководителям заблаговременно узнавать намерения явных и потенциальных противников и строить на этом свои планы. При поиске таких сведений тайными путями никакие наставления или мудрые приказы никогда не были и не могут быть руководством к действию. Решающая роль здесь отведена знанию разведуемой страны, владению ее языком, знанию характера и особенностей ее народа, политических и экономических проблем данного государства, а также готовности агента выполнить задание, его изобретательности, решительности, выносливости и наличию прикрытия сверху.

Эта информационная функция тайной службы с незапамятных времен относится к области межгосударственных отношений. Для этого она издревле использует доверенных лиц, шпионов, агентов влияния. Но, конечно, ни одно государство никогда не признает, что содержит шпионов. В то же время международное право рассматривает шпионаж — главную функцию тайных служб — по преимуществу не как военную акцию, противоречащую его установлениям[4]. Так, например, в судебном процессе против руководителя германской политической разведки в службе СД Вальтера Шелленберга обвиняемому были поставлены в вину не его действия в целях военного шпионажа, а нарушения правил этой деятельности, выразившиеся, в частности, в похищении людей и в участии в так называемом «окончательном решении еврейского вопроса». Так же и в шанхайском судебном процессе против сотрудников германского абвера (Бюро Эрхарда) обвинение было предъявлено не в связи со шпионажем, а на основании нарушения перемирия путем передачи разведданных японцам после 8 мая 1945 г. Однако, если шпион пойман во время войны и обличен, он может быть расстрелян, ибо ведущий войну имеет право оградить себя устрашающими мерами. Таким образом, шпионаж, хотя и узаконен международным правом, является в высшей степени рискованным занятием.

Кроме сбора информации, у тайной службы есть еще одна не менее важная задача — охранная функция контршпионажа. Она носит в целом оборонительный характер, однако может, а иногда и должна вестись наступательно с целью ввести в заблуждение вражеские секретные службы или внедриться в них. В этом случае говорят о контрразведке, или контршпионаже, — особой сфере деятельности, овладение которой требует исключительных способностей и знаний.

Еще одной отраслью тайной службы являются диверсии и саботаж. Эти действия направлены против определенных объектов, например против пунктов и баз снабжения и путей подвоза в тылу врага, крупных объектов военной промышленности, шахт и рудников, нефтепромыслов и нефтеперегонных заводов, а также мостов, аэродромов и т. п. В задачу политических диверсий входит также внедрение в политические группировки (партии) или движения в лагере противника и их разложение или переориентация. Сюда же относится и использование оппозиционно настроенных политических меньшинств. Особой задачей диверсий считаются покушения на представителей военного и политического руководства. В принципе диверсии проводятся только во время войны, но планируются и усиленно готовятся уже в мирное время[5].

Вынужденная необходимость работать так, чтобы никто не знал об этом и не мог наблюдать за сотрудниками секретных служб, что требует постоянной маскировки, окружила их ореолом романтики. Агенты тайных служб вызывают восхищение, но зачастую их просто боятся. Порода людей, из которых формируются тайные службы, складывается из представителей самых различных народов и слоев общества. Среди них встречаются и продажные элементы, и случайно оторванные от родины, и прирожденные предатели, и авантюристы по призванию, и идеалисты-романтики. Однако для разведки и контрразведки вовсе не важно, через кого они получают нужную информацию. В принципе же тайные службы должны настраиваться на «ловлю» таких людей во всех слоях населения, а это предполагает, что офицеры и агенты тайных служб должны быть хорошо обучены обхождению с людьми и обладать повышенной чувствительностью и интуицией. Вербовки доверенных людей и агентов должны вестись крайне тщательно, так как они должны действовать искусно, скрытно и надежно. Но в то же время они должны иметь какую-то гарантию того, что секретная служба, которой они обязались служить, соответствующим образом вознаградит их, а в случае крайней опасности придет им на помощь. Однако, даже обладая выдающимися способностями, доверенные лица и агенты могут успешно работать только тогда, когда «ведущий» их офицер будет «вести их целесообразно и добросовестно». Иными словами, деятельность тайных служб — это планомерно осуществляемая и тщательно продумываемая работа профессионалов высокого класса. Она требует холодного расчета и здравой оценки всех обстоятельств и трудностей, но прежде всего — терпения и выносливости.

Собственно говоря, именно из деятельности тайных служб и вызревает в конечном счете командование войсками или управление государством. И к этому нельзя приплести ничего «таинственного» или тем более «одиозного». Такие представления о тайных службах возникают чаще всего тогда, когда неопытные сотрудники спецслужб изолируют себя от окружающего мира. И тогда они терпят крах, ибо в этом случае даже у случайных наблюдателей пробуждается любопытство. Поэтому затворничество тайных агентов должно кончаться там, где оно становится опасным для жизни. Куда полезнее и выигрышнее определенная самоуверенность и раскованность поведения агента в обществе. Да и маскировка тоже не должна быть самоцелью, а использовать ее следует только при проведении операций, в которых она принесет наибольшую выгоду. В условиях, когда возникает большой приток людей в тайную службу, которые настроены индивидуалистически, весьма желательно добиваться постепенного развития «профессионального духа» в интересах дела. Эта цель может быть достигнута тем легче и быстрее, чем чище и достойнее будет осуществляться руководство тайной службой. При этом никак нельзя делать общим правилом тезис о том, что «я служу своему отечеству и не важно — хорошее оно или плохое», хотя это и весьма «удобный» принцип. Ведь офицеры тайных служб «не являются ни криминалистами, ни следователями, ни прокурорами, ни палачами».

Обозревая эту область деятельности с такой точки зрения, мы невольно приходим к выводу, что во главе секретной службы должна находиться независимая и ничем не запятнанная личность. К тому же эта личность должна гарантировать, что ни при каких обстоятельствах она не позволит использовать себя и свое дело в каких-либо партийно-политических интригах. Лишь тогда тайная служба сможет остаться верной своему делу даже при изменении страной своего политического курса. И действительно, вряд ли найдется такая военная или политическая организация, на которой не отпечатался бы столь явно штамп личности ее шефа, как тайная служба. Ведь именно он направляет своих подчиненных, ставит им задачи и обозначает пределы их компетенции и границы своего влияния, именно он определяет и методы работы, именно от него зависит в решающей степени, будет ли тайная служба соблюдать нормы международного права и гуманности или власть будет использована для террора и преступлений.

Можно спорить, существуют ли в сфере секретных служб обязывающая профессиональная мораль или какие-то международные договорные принципы. На практике же все сводится к довольно широкому набору весьма произвольных «правил игры» — как корректных, так и беззастенчивых — и различных путей выполнения задач — как прямых, так и окольных. И по каким рельсам движется та или иная секретная служба, в значительной мере зависит от того человека, который ею руководит, от того авторитета, которым он пользуется, от уважения, которое он вызывает своим примером.

Глава 2

Германская тайная разведывательная служба. 1912–1918 гг

Было бы, разумеется, превосходно описать историю германской тайной военной службы с самого ее рождения. Однако с какого времени можно вообще говорить о германской тайной службе?

В 1928 г. первый после мировой войны шеф разведки и контрразведки рейхсвера генерал-майор Гемп закончил написание до сих пор еще не изданного манускрипта, в котором подробно излагалась история «Тайной разведывательной и контрразведывательной службы сухопутных войск Германии с 1866 по 1918 г.»[6]. Автору не понадобилось вторгаться в эпоху существования мелких разрозненных германских княжеств, так как до середины XIX в. при дворах князей подвизались лишь отдельные завербованные ими шпионы и лазутчики. Информируя своих заказчиков обо всем, что творилось в военно-политическом плане за пределами их земель, они прибегали к подкупу, разным ухищрениям. Но этим импровизациям было очень далеко до хорошо организованной тайной службы. Только во время войн 1866 г. и 1870–1871 гг. прусская тайная военная служба вместе с созданной Бисмарком полевой жандармерией под начальством Вильгельма Штибера сумела стать постоянной организацией и добиться серьезных успехов. Начало было тем самым положено. Тем не менее Большой генеральный штаб даже после основания рейха никак не мог решиться на создание достаточно широкой и специализированной секретной службы разведки и контрразведки. Мало-помалу при кайзере Вильгельме II в Берлине сложился некий орган, личный состав которого насчитывал около дюжины офицеров, а бюджет составлял 300 000 марок. Такая «служба», конечно, не могла конкурировать с тайными службами великих держав — Англии, Франции и России. Это во многом объяснялось тем, что Германия в отличие от великих держав, имевших интересы во всем мире, ориентировалась в силу своего геополитического положения в основном на континент Европы. Даже в сравнении с австро-венгерским разведывательным бюро в Вене, которое уже после разоблачения предательства полковника Редля[7] сумело под руководством генерала Остромиеца (1909 — 1914) развернуть на Балканах хорошо функционировавшую шпионскую сеть, служба разведки в Большом генеральном штабе в Берлине оставалась третьестепенной или даже еще более незначительной. Она предназначалась только для выяснения чисто военных вопросов в потенциально враждебных странах. Вести политический или промышленный шпионаж ей запрещалось. Для этого были разные причины. Военные почти всегда отказывались вмешиваться в политические вопросы или прибегать к полицейским методам и политическим провокациям, а с политиками и исполнительными властями они связывались лишь в чисто служебном порядке. Как государственные секретари по внешним делам, так и политические партии ревностно следили за тем, чтобы военная разведка не выходила из своей узкой сферы военных проблем. И это при том, что германский рейх не располагал централизованной службой военной разведки. И вот, если еще за 100 лет до этого князь Меттерних уже мастерски координировал на Венском конгрессе 1815 г. действия дипломатической, политической и военной разведок, а британские службы превосходно работали в тесном контакте друг с другом, то офицеры германской разведки даже после окончания Первой мировой войны вынуждены были признать: «Как в Германии, так и в Австро-Венгрии не было единообразного руководства разведслужбой. Министерства иностранных дел занимались разведкой, вовсе не согласуясь с потребностями военного ведомства. Столь же оторванной от других задач была и борьба с вражеским шпионажем, поскольку она выполнялась органами полиции. Между политической и военной разведкой не существовало практически никакого взаимодействия»[8]. Следствием этого стало то, что в 1914 г. германская военная разведка оказалась плохо информированной о настроениях и политических целях наших противников.

Настоящее строительство самостоятельной службы разведки и контрразведки в Большом генеральном штабе было начато только в конце 1912 г. По распоряжению начальника оперативного отдела полковника (впоследствии — генерала от инфантерии) Людендорфа подполковнику (позже — полковнику) Николаи было дано задание реформировать разведслужбу. Новый отдел получил официальное обозначение «III-b». Тем самым был сделан первый шаг в решении давно назревшей задачи. Ведь до этого при корпусных штабах (военных округах) имелись только немногие офицеры связи и разведки, эпизодически инструктировавшие свое начальство о важнейших моментах, какие могут встретиться в будущем. Они поддерживали связь с пограничными войсками и полицией, которые были ответственны за борьбу со шпионажем.

Перед началом Первой мировой войны отдел «III-b» насчитывал около 80 офицеров. Постепенно начали увеличиваться и группы разведофицеров в пограничных военных округах. Но сфера задач ограничивалась чисто военным сектором. В этих условиях догнать тайные службы потенциальных противников, активно работавшие уже много десятилетий, не представлялось возможным. К тому же Людендорфу удалось добиться того, что бюджет отдела «III-b» был увеличен до 450 000 марок в год. Но что мог дать такой бюджет по сравнению с 13 миллионами рублей, выделяемых на эти цели Россией! К тому же на тайную службу уже было наклеено позорное клеймо «грязного дела», и полковнику Николаи лишь с огромным трудом удалось постепенно несколько изменить отношение общества и руководства к секретным службам.

Разработку конкретных операций Николаи препоручил своим референтам, а исполнительные полицейские функции — прикомандированному к нему советнику полиции Бауэру. Свою задачу Николаи видел не столько в техническом выполнении ставившихся перед ним задач, сколько в консультировании вышестоящих начальников на основе полученных разведывательных данных. Он хотел быть прежде всего офицером генерального штаба, добросовестно делающим выводы из полученных донесений. Однако сам он в своей книге «Тайные силы» утверждает, что анализом донесений отдел «III-b» не занимался[9]. Это так и было, однако из книг Николаи, опубликованных после 1918 г., стало известно многое об «аналитическом подходе» к сообщениям, хотя ничего существенного об общей линии действий, организации и условиях, в которых действовала тогда служба военной разведки и контрразведки, в них не было. Бывший шеф службы «III-b» об этом умолчал, как и обо всех своих тайных помощниках и их действиях. Для этого у него были свои причины, так как по условиям Версальского договора 100 тысячный рейхсвер очень строго контролировался победившими союзными державами.

Те, кто имел дело во время войны с полковником Николаи, знали его как офицера, наделенного крайне обостренным чувством долга. Он очень внимательно наблюдал за всем, что творилось в Большом генеральном штабе и в штабах крупных войсковых соединений, и с присущим ему гражданским мужеством критиковал решения, принимаемые по небрежности, легкомыслию или слабости характера. Он постоянно доказывал, что моральная слабость руководства гораздо опаснее, чем любой шпионаж и другие подобные действия противника[10]. Отсюда вполне понятно, что этот офицер, опубликовав свои воспоминания, не стал больше заниматься вопросами тайной разведки и контрразведки и даже не попытался войти в контакт с тайными службами нового вермахта. Из этого вовсе не следует, что Николаи был недостаточно компетентным начальником разведки. Еще перед началом Первой мировой войны он строго придерживался правила, чтобы его офицеры знали своих агентов в лицо и «прощупывали их до печенок», прежде чем давать им задания. Следовало учитывать все свойства характера и способности агента — как хорошие, так и плохие, причем последние также должны были использоваться, а не ставить на агенте крест. Хотя он и был твердым сторонником жесткой прусской военной дисциплины, его отличали изобретательность и динамичность. Он был кем угодно, но не бюрократом, и не было другого офицера генерального штаба, который настолько подходил для должности начальника отдела «III-b», как полковник Николаи.

Основным направлением деятельности германской военной тайной службы был сбор сведений о строительстве французской и русской сухопутных армий, а также английского военно-морского флота, выявление оперативных планов их генеральных штабов. Особые трудности создавало ведение разведки в России, чья разветвленная и мощная полицейская система контроля и слежки делала весьма рискованным любое нежелательное любопытство в отношении армии. Дело усложняла и огромная территория царской империи, и строгий контроль, и не в последнюю очередь языковые трудности. В таких условиях было исключительно трудно вербовать нужных агентов и лазутчиков. Приходилось тратить значительные средства на подкуп и оплату выполненных заданий. А немецкая сторона проявляла завидную скупость в вопросе о выделении денег на тайную службу. В штабах 1 го и 20 го корпусов в Кёнигсберге и Алленштайне в то время в отделах разведки и контрразведки числилось по одному офицеру и одному унтер-офицеру на должности писаря. И это при том, что разведка военных приготовлений в России по мере ухудшения политической обстановки становилась все очевиднее серьезной потребностью Германии и ее союзницы Австро-Венгрии.

Неясность военно-политического положения в России вызывала у генерального штаба сильнейшее беспокойство вплоть до середины июля 1914 г. Как известно, в те полные драматизма дни кайзер Вильгельм II все время тянул с отданием приказа о всеобщей мобилизации. Несмотря на поступившие в генштаб сведения о развертывании русских войск, он требовал веских доказательств, подлинных документов. И такой документ сумел достать один мелкий агент по имени Пинхус Урвич, которого вел офицер разведки в Алленштайне капитан фон Рёдер. В конце июля этот торговец, курсировавший туда-сюда между Восточной Пруссией и Россией, увидел в своем родном городе Кольно большие плакаты на видных местах. Он тут же принял смелое решение, прокрался ночью к зданию городской управы и срезал один такой плакат со стены, не повредив текста. Рано утром Пинхус Урвич запряг лошадь и поехал к пограничному пункту перехода, зашив плакат предварительно под пиджак. Несмотря на строгую проверку, никто ничего не обнаружил, и он перешел границу. В свою очередь, и русские с нетерпением ждали, какие новости принесет им их агент Урвич по возвращении назад. В тот же день к вечеру капитан фон Рёдер получил от немецкого пограничного чиновника сообщение о благополучном прибытии агента Пинхуса Урвича. Взяв штабную машину, Рёдер проехал 50 км до местечка Просткен, где его ждал агент. Теперь русский приказ о всеобщей мобилизации был в немецких руках. Той же ночью немецкий офицер связи выехал в Берлин с плакатом и на следующий день положил его на стол начальнику генерального штаба. Сомнений не оставалось. Кайзер Вильгельм II подписал указ о всеобщей мобилизации в Германии[11].

В отличие от условий, существовавших в Германии, в российском полицейском государстве, где шпионаж и слежка с давних пор считались санкционированными верховной властью, тайная служба была хорошо организована и в военном деле. Русские училища, готовившие агентов, деятельно помогали органам военной разведки благодаря крупным финансовым вливаниям и неограниченным людским резервам. Да и российские военные атташе не брезговали выполнением шпионских заданий. По-видимому, это способствовало первоначальным военным успехам численно превосходящей российской армии в ее действиях против Австро-Венгрии. Однако последовавшие за этим неудачи русских быстро привели их широкую службу военной разведки и контрразведки к износу. Налаженная ею сеть агентов была серьезно подорвана, а на импровизации в изменившихся условиях русские с их неповоротливостью не были достаточно способны.

В отделе «III-b» Большого генерального штаба существовала специализация по нескольким направлениям. Это были тайная разведывательно-информационная служба, контрразведка, дезинформация противника и диверсионная служба. Когда поступающие донесения носили военный характер, они направлялись не прямо в оперативный отдел Большого генерального штаба, а в отделение «Иностранные армии». Там их просматривали и анализировали, но без учета тех выводов, которые к ним приложил полковник Николаи. Ведь донесения, приходившие из самых разных источников, естественно, очень часто противоречили друг другу, и потому их нужно было тщательно изучать и сопоставлять, чтобы отсеять ложные. Сведения, полезные для ВМФ, передавались в морской генеральный штаб, технические сведения — соответствующим органам власти, а доклады политического содержания — политическому отделу ставки верховного командования, который уже мог затем передать их дальше министерству иностранных дел. Донесения экономического характера шли в специально для этого созданное центральное бюро внутреннего управления генштаба (во время войны) в Берлине. Таким образом, в верховном командовании обрабатывались только чисто военные донесения, которые складывались в общую картину. При передаче наверх своих донесений германскую разведслужбу меньше всего заботил вопрос о том, что хотят услышать «верхи». Она исходила всегда из четкого признания превосходства противника в живой силе и технике. Точно так же вел себя и абвер в годы Второй мировой войны. Но если в 1914–1918 гг. германское верховное командование принимало в расчет эти сведения и выводы, то верховный вождь Адольф Гитлер полностью игнорировал предостерегающие доклады своей тайной службы.

Нет такой секретной службы, которая всегда имела бы только успехи. Последние неизменно чередуются с неудачами, иногда даже очень серьезными, если не сказать решительными, провалами, которые зачастую обусловлены чистыми случайностями. После того как командование германского ВМФ приняло решение о неограниченной подводной войне, статс-секретарь германского министерства иностранных дел Циммерманн направил своему послу в Вашингтоне графу Берншторфу специальную инструкцию. Это послание было перехвачено британским адмиралтейством и направлено соответствующему отделу Интеллидженс Сервис. Хотя оно и было зашифровано очень сложным способом, англичане в конце концов его расшифровали, и едва это случилось, как в британском Форин Офисе поняли его чудовищный смысл: Циммерманн извещал посла о переходе с 1 февраля 1917 г. к неограниченной подводной войне. Берншторфу предлагалось поэтому приложить усилия к тому, чтобы Соединенные Штаты не вступили в войну. В случае неудачи он должен был обратиться к Мексике, побуждая ее к альянсу с Германией. В качестве «приманки» он должен был предложить мексиканцам совместный захват американских штатов Техаса, Нью-Мексико и Аризоны. Телеграмма Циммерманна во многом определила решение США объявить войну Германии. Этот пример показывает, насколько небезопасна — особенно в наше время — даже самая тайная передача секретных разведывательных сведений.

Что касается деятельности германских органов контрразведки до и во время Первой мировой войны, то они себя в общем и целом вполне оправдали. Так, в 1913 г. они, взаимодействуя с полицией, сумели арестовать в пределах имперской территории 346 шпионов, что явилось, конечно, малой толикой той агентуры, которую развернули против Германии Франция, Англия и Россия. В ходе войны вражеские тайные службы получили немалое пополнение из оккупированной Бельгии и захваченных немцами районов Франции. Во вражеские шпионские центры пришли на службу как патриоты, так и авантюристы. Только в начале 1917 г. германской тайной службой было раскрыто около 500 вражеских агентов, действовавших в Голландии. Не меньше их было и в Бельгии, где в одном лишь Генте в 1917 г. было расстреляно за шпионаж 52 бельгийца.

По сравнению с деятельностью разведки и контрразведки борьба с диверсиями большой роли не играла. За период с 1914 по 1918 г. в Германии было зафиксировано всего лишь 33 случая диверсий, исполнители которых были схвачены и казнены. В большинстве случаев это были взрывы бомб, поджоги и т. п. Диверсанты Германии и ее союзников совершали значительно больше таких актов на территории Англии, Франции и Италии, в их морских портах и в колониях. Большое распространение в этом плане получили «угольные торпеды», взрывные устройства, вмонтированные в крупные куски каменного угля. С их помощью военным флотам противников был нанесен немалый ущерб. Так, 26 ноября 1914 г. в гавани Ширнесса (Англия) без всякой видимой причины взлетел на воздух линейный корабль «Булварк» водоизмещением 15 000 т; 30 декабря 1915 г. на рейде Кроумарти (Шотландия) та же участь постигла броненосный крейсер «Наталь» (13 500 т), а 27 мая 1915 г. тоже в Ширнессе взорвался новейший тогда крейсер «Принсесс Айрне» (6000 т). Англичане приняли меры безопасности, и диверсии на время сократились, но затем бдительность опять ослабла, и в ночь на 9 июля 1917 г. на сей раз в главной базе британского флота Скапа-Флоу был таким же образом потоплен один из самых современных и мощных кораблей британского флота линкор «Вэнгард» водоизмещением 23 000 т. Чувствительные потери были нанесены и флотам других противников. Уже через несколько недель после перехода Италии в лагерь Антанты, 27 сентября 1915 г., в порту Бриндизи взорвался линкор «Бенедетто Брин» (13 400 т), а вскоре после этого в гавани Таранто затонул по той же причине линкор «Леонардо да Винчи». Но после того, как в ходе налета на австрийское консульство в Цюрихе итальянские лазутчики напали на материалы, связанные с подрывом «Леонардо да Винчи», по всей Италии были приняты жесткие меры по обеспечению безопасности и борьбы со шпионажем. Такие же диверсии имели место на Черном море, а позже — на заморских территориях, в частности на реке Замбези в Африке, в Японии и в одной из греческих гаваней. По общему водоизмещению кораблей, потерянных в результате диверсий (153 400 т), это превышает потери англичан в морском сражении при Скагерраке в мае 1916 г. (115 000 т). Эта «война во тьме» явила собой «блистательную победу одиночек над массой и над материей»[12].

Помимо разведслужбы, руководимой отделом «III-b» генштаба сухопутных войск, в морском генеральном штабе была своя служба разведки и связи, которая была оснащена всеми мыслимыми в то время техническими средствами. Здесь готовились и проводились операции германских подводных сил. Морской генеральный штаб в первые годы войны был хорошо информирован о положении всех британских судов и кораблей, выходивших из американских портов и шедших в Англию, поскольку они регулярно посылали по радио шифрограммы. Развернутая близ нью-йоркской гавани радиостанция мощностью 110 кВт, которой владели «друзья немецкого дела», могла в течение долгого времени перехватывать эти английские шифровки, расшифровывать их и сообщать о местоположении судов германским подводным лодкам. Уже после войны американцы утверждали, что германский военно-морской атташе капитан I ранга Бой-Эд имел копию тайного кода британского адмиралтейства[13].

Руководимая полковником Николаи служба военной разведки и контрразведки была обязана своими успехами прежде всего кропотливой и четкой работе, а с 1909 г. также и активному взаимодействию с австро-венгерским Эвиденц-Бюро (тайной службой) в Вене. Да и турецкая военная разведка, созданная при участии немецких офицеров, действовала на тех же принципах, что и наша. Многие турецкие офицеры обучались в Германии, а к турецким корпусным штабам были прикомандированы немецкие офицеры.

Характерно, что при всей четкости планирования мероприятий, проводившихся отделом «III-b», в том числе и различных импровизаций, агентам, шпионам и авантюристам оставался широкий простор для инициативы. А как же еще можно было руководить на огромных территориях действиями агентов и «клиентуры», выполняющих особые задачи в эпоху, когда радиосвязь находилась еще в зачаточном состоянии?

Одним из самых умелых агентов, действовавших на нашей стороне за пределами Европы, был некто Пройсер. Став археологом, он в молодые годы долгое время вел научную работу в Малой Азии и на Среднем Востоке и очень хорошо изучил эти страны и их народы. Там он однажды столкнулся со ставшим впоследствии всемирно известным английским разведчиком полковником Лоуренсом. Они дружили, но война разделила их: Пройсер стал сотрудником штаба германского генерала Крессенштайна в Дамаске, Лоуренс начал работать в «Арабском бюро» в Каире. Независимо друг от друга оба решили заняться шпионажем и пропагандой среди бедуинских племен в поддержку своих стран. Под видом кочевника и с подкрашенной кожей, Пройсер проникал за линии английских позиций и по возвращении в штаб докладывал обо всех своих наблюдениях. Он говорил на многих арабских диалектах и благодаря своей ловкости и умению изменять внешность так и не был пойман. В конце концов ему удалось приблизиться к самому центру британского шпионажа в Каире, и здесь он снова превратился в европейца, поселившись в отеле «Шеферд».

Как человека, наделенного такими же способностями, описывают нам хроникеры и другого немецкого агента Франке. Рассказывают, что он когда-то был строевым офицером, однако никто не знает точно, как его звали. Франке было около 40 лет, он имел высокий рост и лицо южанина. У него были ярко выраженные артистические способности, железные нервы и небывало живая сообразительность. Переодетый английским офицером, он много раз ходил по вражеским тылам, что считается самым трудным делом для тайного агента. При этом он менял форму одежды в зависимости от обстоятельств: появлялся то в форме офицера английского генштаба, то как шотландский майор, то как капитан австралийской армии. Однажды под видом артиллерийского полковника он проник в Райю, где располагался основной склад боеприпасов англичан, и заявил, что по поручению штаба своей стоявшей неподалеку дивизии должен немедленно произвести инвентаризацию склада. А в другой раз в форме капитана генштаба приехал в штаб одной артиллерийской бригады, чтобы «в соответствии с приказом» обсудить с ее командиром запланированное в интересах близившегося наступления строительство дамбы. Лишь случайно англичане обнаружили, что имели дело с фальшивым генштабистом. Когда Франке уже исчез, в штабе бригады вспомнили, что он неверно называл некоторые факты. Позвонили в главный штаб. Там люди удивились такому происшествию и принуждены были полностью изменить весь план затопления выбранного участка местности. Во второй половине войны Франке, приняв обличье офицера генштаба, проинспектировал всю линию фронта англичан от Яффы до Иерусалима и повсюду отдавал командирам частей сбивавшие их с толку приказы. Было ли то легендой или правдой, сказать трудно, только англичане очень боялись Франке, и нередко случалось, что подлинных британских офицеров арестовывали по подозрению, что они — Франке.

Третьим в этой плеяде отважных был германский консул Васмус. Неутомимый пропагандист германского влияния и мощи на Ближнем Востоке, он был, по-видимому, самым серьезным конкурентом полковника Лоуренса. В то время как англичанин буквально поднял на ноги всю Аравию, натравливая кочевые племена на Турцию, Васмусу удалось превратить свое не очень важное консульство в Бушере на побережье Персидского залива в своеобразный центр силы. Тогда в Персии происходило что-то вроде гражданской войны, и для умиротворения страны сюда была направлена шведская полиция, которая активно сотрудничала с Васмусом. Когда началась война, англичане арестовали его, но он убежал из-под стражи, прихватив с собой 70 фунтов золота. Он хорошо знал Персию, и это позволило ему скрыться где-то во внутренних районах страны и оттуда систематически подстрекать местных жителей к борьбе с англичанами. С их помощью он временами мог даже прерывать приток нефти в порты ее вывоза. Будучи годами предоставлен самому себе, он тем не менее постоянно поддерживал связь с генералом Лиманом фон Зандерс-пашой в Константинополе и информировал его о передвижениях войск противника от Месопотамии до Индии. Васмус растянул свои нити связи повсюду и заставлял эти связи работать. Только в одном 1916 г. англичанам пришлось ввести в Персидский залив четыре военных корабля, чтобы пресечь подвоз оружия и боеприпасов Васмусу. Доверенными лицами Васмуса были большей частью рыбаки и матросы. Для сбора сведений он подкупал даже денщиков британских офицеров. Чтобы еще больше упрочить свое положение в Персии, он женился на дочери главы племени арабов и стал магометанином. О том, как искусно он действовал, рассказывает капитан в отставке Ф. Р.: «Каждый месяц британский генштаб дважды рассылал отдельным частям карту театра военных действий. На ней были указаны позиции войск центральных держав. Наискось поперек всего восточного участка фронта стояла взятая в эллипс надпись «Васмус». Этот район по размерам превосходил Англию, а лаконичная надпись означала, что этот район находится под полным контролем германского консула Васмуса»[14]. Что с ним стало по окончании войны, неизвестно.

Когда в ноябре 1918 г. Германия оказалась разгромленной, в адрес германской разведки был брошен упрек: она-де оказалась несостоятельной. Напротив, следует отметить, что все крупные наступательные операции противника, по крайней мере на европейском театре военных действий, становились заранее известны, и потому эффект внезапности не достигался, если не считать нескольких случаев. Разумеется, тайная служба не могла докладывать заблаговременно о незначительных акциях с ограниченными целями. Ссылаются на внезапный удар французов в октябре — декабре 1916 г. под Верденом. Этот удар был нанесен войсками, стянутыми с соседних участков в обстановке строжайшей секретности, запрета отпусков и переписки. Естественно, что при таких обстоятельствах немецким агентам, действовавшим в тылу противника, а не на фронте, было невозможно выявить подготовку к наступлению противника[15]. Наряду с этим утверждали, что Николаи недооценил масштабы резервов, которые маршал Фош ввел в последнее решающее наступление, или не выявил их выход на исходные позиции. Это неверно. О серьезном сосредоточении войск противника было известно. И внезапными не были ни наступление французов у Вийер-Коттере 18 июля, ни удар англичан 8 августа. Неожиданной оказалась слабость немецких войск. А что касается «огромных резервов», которые Фош хотел двинуть в последнее сражение, то их попросту не было. Французы просто промаршировали через развалившийся германский фронт.

Тот, кто описывает историю тайной службы своей страны, обязательно будет выпячивать ее успехи и обходить неудачи. Но что бы он ни делал, у него неизменно получится мозаика, составленная из множества рассказов и описаний, которые сами по себе вряд ли что-нибудь значат. Вот один из них. Когда в начале 1918 г. германское верховное командование установило на позиции так называемую «Большую Берту», исполинскую пушку для дальнего обстрела французской столицы, встал вопрос о возможно более точной корректировке каждого выстрела. Для этого в марте того же года офицер разведки обер-лейтенант Шумахер (в годы Второй мировой войны он был подполковником), соответствующим образом замаскированный, выехал в Швейцарию, чтобы встретиться в Женеве с двумя немецкими связниками. Затем с помощью одного контрабандиста он установил связь с неким кельнером, работавшим в «Кафе де Пари» во французской столице, и тот стал докладывать о разрывах снарядов «Парижской пушки» по адресной книге. Например, он звонил в Женеву и говорил о ком-то, кто живет на такой-то улице, в таком-то доме, такой-то квартире. У немецкого связника в Женеве была точно такая же книга, и он мог довольно точно передать данные о месте разрыва снаряда германскому консулу, а тот передавал их дальше в корпусной штаб в Бад-Кройцнахе. Таким путем было доложено о 23 разрывах, из которых 17 были указаны очень точно[16].

Это, конечно, всего лишь маленький камешек в большой мозаике, выложенной тайной разведслужбой в те годы. А вот гораздо более значительным моментом, чем такие малозначащие эпизоды, было то, что германская разведка недооценила колоссальный военный потенциал Соединенных Штатов и своевременно не увидела их готовность вступить в войну тогда, когда этого потребует положение Англии и Франции. Даже в чисто военном отношении отдел «III-b», добившийся столь многих успехов повсюду, не смог вовремя выявить факты формирования танковых батальонов в Англии, пока их не применили массированно и внезапно под Камбре. Причиной этого было преобладающее внимание к фронтовой разведке и отсутствие хорошо налаженной дальней (стратегической) разведки, для создания и развития которой необходимы, конечно, весьма значительные средства и долголетние хорошо организованные приготовления в мирное время. По всей видимости, полковник Николаи с его относительно маломощным отделом «III-b» взвалили на себя чересчур большую ношу.

Вместе с тем с переходом исполнительной власти в рейхе к высшему военному руководству и генералам и с началом войны германская военная тайная служба получила такие полномочия, каких в Третьем рейхе никогда не имела. Полковник Николаи как шеф отдела «III-b» держал в своих руках не только тайную службу разведки и контрразведки, но и цензуру печати и пропаганды. Руководителем цензуры в военном ведомстве печати был подполковник фон Ольберг. Уже летом 1914 г. он добился введения единых и строгих положений о цензуре, а в начале 1917 г. издал «Справочник по вопросам цензуры германской печати», в котором четко и подробно были изложены подцензурные моменты по каждой теме, чтобы редакции изданий могли быстро ориентироваться в этих вопросах.

Поскольку полковник Николаи был еще и шефом полицейских органов слежки, он через подчиненного ему советника полиции Бауэра, ведавшего этими органами, оказывал влияние и на эту сферу. Более того, в качестве начальника военной цензуры и пропаганды он имел возможность по своему усмотрению вмешиваться во внутреннюю политику. Одним словом, он определял ориентацию печати, регулировал отечественный информационный поток и формировал военные и патриотические лозунги. Очень вероятно, что именно Николаи, если верить Вальтеру Шелленбергу, предложил генералу Людендорфу план провезти Ленина из Швейцарии через Германию в пломбированном железнодорожном вагоне в Россию. При этом он до самого конца войны был непреклонным сторонником продолжения борьбы любой ценой. За его спиной стояла могучая и своенравная фигура Людендорфа.

Конец жизни полковника Николаи покрыт тайной. В эпоху гитлеровского Третьего рейха ему, по слухам, было предложено написать о своем опыте. Неизвестно, оставил ли он нам подобный манускрипт. Шелленберг утверждает, что во время Второй мировой войны полковник имел неограниченный доступ к министру иностранных дел фон Риббентропу и рейхслейтеру Борману. После краха 1945 г. Николаи, вероятно, попал в руки Советов[17].

Глава 3

Военная разведка в тени Версаля

Годы 1919 й и 1920 й можно назвать «временем без разведки». После того как полковник Николаи сначала ушел в отпуск, а потом в отставку, германская тайная военная служба фактически исчезла, так как по условиям Версальского договора Германии не разрешалось иметь и генеральный штаб, и военную разведку. Поскольку же строительство разрешенного рейхсвера нельзя было оставлять не прикрытым от вражеского шпионажа, запретительные положения договора следовало как-то обойти. Насколько необходима была реорганизованная разведслужба, стало ясно уже летом 1919 г. И тогда некий «доктор Винклер», якобы доцент Высшей технической школы в Берлине и специалист в области радио, был назначен советником при шифровальном ведомстве правительства страны. Там он быстро ознакомился со всей военной радио- и шифровальной службой. Для него это было тем более важно, что он тайно работал на польскую внешнюю разведку. И однажды «Винклер» исчез, и с этого момента Берлину пришлось долго принимать в расчет серьезное улучшение в работе польской военной радио- и шифровальной службы[18].

Этот и другие подобные случаи упрочили командование рейхсвера в намерении создать для строящейся 100 тысячной армии специальный отдел контрразведки в системе министерства рейхсвера. Его руководителем назначили майора Гемпа (впоследствии генерал-майор), который в годы войны работал у полковника Николаи в отделе «III-b». Он дал новой тайной военной разведслужбе название «Абвер» (по-немецки «защита, охрана». — Ред.), чтобы убедить всех, будто речь идет о чисто оборонительном мероприятии. Впрочем, под такой же маркой восстанавливали и генеральный штаб, тоже вопреки положениям Версальского договора. Он начал действовать под вывеской Войсковое управление министерства рейхсвера и, сохраняя старые традиции, занялся прежде всего подготовкой молодых офицеров в качестве «помощников командиров» подразделений и частей. Группа под названием «Абвер» первоначально входила в состав военно-стратегического отдела Войскового управления.

По складу характера майор Гемп был сильной личностью. Пользуясь своим опытом и основательным знанием материала, он сумел взять многое из наработанного в прежней службе разведки как в техническом, так и в методическом плане. Однако в тех трудных условиях, в которых находился тогда молодой рейхсвер, многое нужно было начинать заново, ибо предпосылки, позволявшие работать отделу «III-b» в Большом генеральном штабе, исчезли или изменились в той же степени, как и вся военная и политическая обстановка. Новую тайную военную службу следовало поначалу держать в достаточно скромных, малозаметных рамках. Поэтому абвер тогда насчитывал всего 2–3 офицера генерального штаба и примерно 5–7 вольнонаемных сотрудников, которых можно было уволить в любое время, и несколько писарей. Группа абвер имела два сектора — «Восток» и «Запад», которые занимались главным образом борьбой со шпионажем и диверсиями. Сбор сведений из за рубежа был тогда на втором плане. Поскольку финансовые средства были предельно скромными, о создании полноценной тайной службы военной разведки в ту пору никто и не думал.

Под руководством генерала фон Зекта рейхсвер тем временем превращался в элиту долгослужащих высококлассных военных специалистов и в идеальное ядро будущего вермахта. Войсковое управление стало его настоящим мозгом. Но для охраны пока еще чисто оборонительных мероприятий рейхсвера и сохранения в тайне многих усилий, не предназначенных для сведения общественности, все настойчивее требовалась хорошо функционирующая защита от шпионажа. Именно поэтому абвер-группа была подчинена непосредственно министру рейхсвера. Скрывать само ее существование необходимости не было. Более того, она возникла и начала развиваться совершенно официально под наблюдением межсоюзнической Контрольной комиссии как военный орган защиты от шпионажа. Это обозначение сохранилось и тогда, когда рухнули ограничения, наложенные Версальским договором. Абвер стал понятием, включавшим в себя всю тайную военную службу разведки, контрразведки и связи появившегося позже германского вермахта. Из абвер-группы рейхсвера выросло отделение Абвера в министерстве рейхсвера, а затем в имперском военном министерстве. Потом оно превратилось в отдел внешней разведки и контрразведки в верховном главнокомандовании вермахта и наконец — в октябре 1939 г. — в самостоятельное управление «Абвер/Аусланд» (Абвер/Заграница).

Поначалу абвер-группа состояла из трех подгрупп: I. Разведка, II. Шифровальная служба и служба радиоподслушивания, III. Контрразведка. В качестве непосредственных исполнительных органов в каждом из семи военных округов (корпусов) были созданы отделения абвера. Они располагались так: в 1 м округе в Кёнигсберге, во 2 м — в Штеттине, в 3 м — в Берлине, в 4 м — в Дрездене, в 5 м — в Штутгарте, в 6 м — в Мюнстере и в 7 м — в Мюнхене. В штате каждого из этих отделений, к которым позже добавилось еще одно — при штабе 2 й кавалерийской дивизии в Бреслау, вначале был один офицер генштаба, один офицер-помощник и один писарь. Например, в штабе 1 го округа за решение задач разведки отвечал капитан Вальтер Вайсс (в будущем — генерал-полковник и командующий одной из армий). В его распоряжении были трое офицеров (они служили как вольнонаемные), которые и занимались непосредственно вопросами разведки и контрразведки[19].

Военной разведке, конечно, нелегко было держаться в стороне от напряженных моментов во внутренней и внешней политике. Тогдашние враги Германии — Франция и Англия — имели свои опорные пункты тайных служб на всей территории рейха. Глава межсоюзнической Контрольной комиссии генерал Дюпон прежде был начальником французского Второго бюро (секретной службы). Он покрыл всю Германию сетью шпионов, действовавших во всех сферах. Было также известно, что военный шпионаж направляется главным командованием французских оккупационных войск в Майнце. Специалисты Второго бюро помогали Праге и Варшаве при создании ими своих сетей шпионажа против Германии. Иными словами, рейх был осажден и наводнен разведывательными службами его противников.

Тем выше следует оценивать достижения германского абвера. Из-за нехватки финансовых средств и персонала он сосредоточивал свою работу только на главных направлениях, делая из нужды добродетель. В частности, в период с 1921 по 1933 г. Польша после непродолжительной разрядки политической напряженности стала вновь вплоть до начала войны в 1939 г. беспокоить абвер в двух аспектах: во первых, в плане борьбы с польским шпионажем, а во вторых, в связи с необходимостью разведки находившейся в процессе строительства польской армии. При этом мы исходили из того, что Польша может выставить около 60 дивизий. Это была, во всяком случае, та цель, которую Варшава стремилась достичь с очевидной для всех энергией. Соответственно германский абвер начал с того, что создал «сеть усиленного внимания», которая предполагала засылку агентов во все районы, имевшие большое военное и транспортное значение. Эти агенты должны были немедленно доносить об обнаруженных ими событиях, в особенности — военного или военно-политического характера. В то же время абвер обязан был систематически изучать состояние польской армии, выявлять ее численность, места расквартирования войск, их оснащение, вооружение и т. д. Это осуществлялось также и путем анализа общедоступных печатных изданий, описаний строящихся объектов, статей в специальных журналах и т. п. Кроме того, предпринимались попытки заполучить «прямые» источники, т. е. найти живых носителей информации среди польского офицерства и представителей власти, имевших отношение к вопросам обороны страны. Таким путем удавалось получать наставления о мобилизации, описания видов вооружения и снаряжения, планы проведения маневров и учений и другие материалы. Опыт говорил, однако, что такие информаторы стоили абверу недешево; к тому же они, получая крупные вознаграждения, часто начинали вести шикарную жизнь, вызывая тем самым подозрения и провал. Несколько судебных процессов над такими шпионами заставили абвер очень строго подходить к отбору и вербовке информаторов в польском офицерском корпусе. Эти процессы заставили поляков обратить повышенное внимание на охрану объектов.

Выполнение разнообразных задач разведки, поставленных перед абвером в отношении Польши, несколько облегчалось для него тем, что примерно с 1928–1929 гг. против этой страны начала работать еще и литовская разведка, и добытые ею сведения частично передавались абверу. В обмен на это литовская разведка получала от немецкого офицера связи многие ценные сведения о Польше.

Из подразделений абвера, работавших преимущественно против Польши, главными считались отделения в Кёнигсберге, Штеттине и Берлине. В течение первых 10 лет работы их личный состав усиливался незначительно. Так, отделение в Кёнигсберге (в документах оно значилось как ASTO — Abwehrstelle Osttpreussen — отделение абвера в Восточной Пруссии) было укомплектовано так: начальник — капитан (впоследствии генерал-лейтенант) Вольманн, референт сектора I (разведка против Польши) — обер-лейтенант (впоследствии генерал-лейтенант) Раух, референт — лейтенант (впоследствии подполковник) Горачек; референт секции II (контрразведка) ротмистр Рудольф (впоследствии полковник), вольнонаемный служащий, лейтенант запаса (впоследствии полковник) Кортельери. Кроме того, в отделении были: один обработчик данных и несколько писарей. В других отделениях положение было еще хуже, так как на Восточную Пруссию обращали больше внимания. Разведка против Советского Союза в то время систематически не велась. До начала 1930 х гг. заброска агентов и связников в СССР могла осуществляться лишь в единичных случаях.

Фабрично-заводская служба безопасности, созданная в середине 1920 х гг. на территории Германии (исключая оккупированную союзными державами Рейнскую область) для борьбы против коммунистических актов саботажа и диверсий, была сугубо частным предприятием, финансировавшимся самими промышленниками. Эта организация, руководимая вышедшими в отставку офицерами, не имела к абверу ровно никакого отношения. Тем не менее после 1945 г. стали утверждать, будто адмирал Канарис уже тогда наводнил оборонную промышленность своими агентами, «исходя из политических соображений». Он не смог бы это сделать как по причине занимаемой им должности, не позволявшей ему вмешиваться в подобные вопросы, так и потому, что не мог влиять на деятельность бывших офицеров, руководивших фабрично-заводской службой безопасности. Разумеется, абвер следил за радикальными политическими группировками и их вождями, выясняя, в какой мере они оказывают вредное влияние на обороноспособность и не стоят ли за ними иностранные деньги, а тем более — чужие тайные службы. При этом абверовцы действовали весьма осторожно, ибо внутренняя и внешняя обстановка заставляла рейхсвер вести себя сдержанно, соблюдать условия Версальского договора и учитывать настроения партий и прессы разных политических ориентаций — от левых до крайне правых и буржуазных центристских.

23 июня 1927 г. Гемп, произведенный в генерал-майоры, был отправлен в отставку. Его преемником стал майор генерального штаба Швантес (впоследствии полковник). Это был прирожденный кавалерист и человек строгих светских правил. Какого либо оживления в работу абвера он не внес. В его бытность имела место недоброй памяти «афера Ломанна». Капитану I ранга в отставке Ломанну было поручено в министерстве рейхсвера распоряжаться финансами, выделенными для тайных мероприятий, связанных с развитием морских вооружений[20]. Он уже вел официально дела с голландской судостроительной фирмой в Гааге, но решил вложить деньги еще и в предприятия, не имевшие отношения к ВМФ, в надежде на то, что таким способом удастся получить еще больше средств на вооружения. Были учреждены какие то акционерные общества, покупались доходные дома, делались инвестиции в нефтяные компании, и даже была оказана солидная — в 10 млн марок — финансовая поддержка кинофирме «Фёбус». По чьей то неосторожности сведения об этом попали в 1927 г. в прессу и вызвали колоссальный скандал. Противники рейхсвера в рейхстаге предположили, что речь идет о тайных спекуляциях, но положения о неразглашении государственной тайны не позволили им выявить все нити этого дела. Министру рейхсвера Гесслеру пришлось уйти в отставку, а его преемник Грёнер быстро свернул деятельность большинства предприятий Ломанна с потерей в общей сложности около 26 млн марок.

С тех пор долго держался слух, будто истинными инициаторами этих гешефтов были Вильгельм Канарис и абвер. Но Канарис до 1935 г. не имел к абверу никакого отношения. В личном деле будущего начальника абвера сказано буквально следующее: «…чтобы помешать распространению легенд, необходимо указать, что Канарис слишком далек от совершения каких либо сомнительных дел по своему усмотрению. Следует далее здесь и теперь заявить, что Канарис не только не имел ничего общего с делами, связанными с «аферой Ломанна», но, напротив, энергично содействовал расчистке этой аферы». Однако один из офицеров абвера все же оказался замешанным в истории с Ломанном. Это был капитан II ранга Протце. И по требованию министра рейхсвера Грёнера его должны были уволить. Но майор Швантес сумел сохранить для абвера этого дельного офицера. Позже он сыграл решающую роль в раскрытии польского шпиона Сосновского.

В своих сенсационных статьях журналисты послевоенной эпохи часто путали абвер-группу сухопутных войск в министерстве рейхсвера с управлением разведки ВМФ. Оно было до 1928 г., как и в кайзеровском флоте, самостоятельной инстанцией военно-морского руководства. Эта разведка, нацеленная на военно-морские силы противника, его базы и верфи, работала, используя очень дальние линии связи, и, конечно, во многом уступала разведке армейской, которая имела бесчисленное множество линий ближней связи. Тем большее значение приобретали результаты работы военной радиотехнической разведки и контрразведки (Абвер-III К). Уже в 1932–1933 гг. она первой среди всех (как и русская радиотехническая служба) стала использовать для связи с агентами коротковолновые приемопередатчики. Она продвинула развитие этой техники и создала превосходно по тому времени работавшую службу тайной радиосвязи и подслушивания. Это означало настоящий переворот в деятельности тайной службы. В начале Второй мировой войны только Германия и Россия располагали сетью агентов, имевших радиосвязь, и абвер в этом плане серьезно способствовал быстрым победам германских войск. Однако это продолжалось недолго, поскольку и вражеские агенты на оккупированных немцами территориях к середине войны также получили средства прямой радиосвязи с Лондоном и Москвой, а вскоре в эту сеть включились еще и подпольные организации и партизаны.

В конце 1929 г. руководство военной разведкой принял полковник фон Бредов (впоследствии генерал-майор). Он был жизнерадостным, веселым человеком, любившим общество и хорошо державшимся в нем. Он был убежден в необходимости найти взаимопонимание с Францией. В то время абвер размещался еще на четвертом этаже министерства рейхсвера, а точнее — в помещении бывшего главного управления ВМФ на Тирпицуфер, 78. Для чужого посетителя единственным путем туда был лифт, и, когда он останавливался, вы оказывались перед тяжелой раздвижной железной решеткой. Отсюда с посетителя после тщательной проверки ни на миг не спускали глаз. В нескольких комнатах размещались семь групп, в каждой из которых было несколько офицеров и небольшое число гражданских служащих.

Задача контрразведывательного прикрытия тайных планов производства вооружений и военной техники как в области военной авиации, строительства подводных лодок, так и в создании современных танков, предъявляла к немногочисленному тогда абверу очень высокие требования. Но вскоре оказалось, что рейхсвер может преследовать свои планы почти без помех. Этому в немалой степени способствовали усилившиеся противоречия между англичанами и французами в отношении перевооружения Германии. В январе 1930 г. полковник фон Бредов доложил начальству о следующем: «…В беседе с высокопоставленным офицером из британского военного министерства я услышал, что последнее вовсе не обеспокоено возможным ростом военных возможностей Германии и не слишком возражает против усиления рейхсвера или военно-морского флота. Напротив, оно проявляет живой интерес к развитию авиации и внимательно наблюдает за работами, ведущимися в Брауншвейге, Варнемюнде, Штакене и на других аэродромах и авиационных заводах… Сведения о немецких военных делах, противоречащих условиям договора, британцы, как правило, утаивают от французов, поскольку не желают допускать того, чтобы Франция чинила новые преграды примирению с Германией. В свою очередь, французы передают британцам все, что знают, и при этом жалуются, что те не хотят этим воспользоваться». Войсковое управление министерства рейхсвера издало в мае 1930 г. директиву, чтобы впредь при упоминании о запрещенных видах вооружения непременно следовала оговорка, что у нас такого оружия нет. Особую осторожность следовало проявлять при упоминании о тяжелой войсковой артиллерии, подвижных зенитно-артиллерийских системах, моторизованных боевых средствах, противотанковой артиллерии, огнеметах и авиации.

Известно, что полковник фон Бредов пользовался особым расположением у генерала фон Шлейхера, ставшего вскоре в кабинете фон Папена министром рейхсвера. Уже в начале 1926 г. честолюбивый и серьезно интересовавшийся политикой Шлейхер, тогда еще полковник, добился того, что Войсковое управление-I (группа, ведавшая военно-политическими вопросами) превратилось в самостоятельное управление. А уже из него он сделал 1 марта 1929 г. политический орган министерства рейхсвера — так называемое «министериальное ведомство» в составе военно-исторического отдела, отдела разведки и контрразведки (абвер) и правового отдела. Обработка разведдонесений чисто военного характера осталась функцией Войскового управления и с 1935 г. была передана отделу «Иностранные армии» нового генерального штаба. Благодаря своим тесным отношениям со Шлейхером, создавшим себе благодаря «министериальному ведомству» ключевое положение в рейхсвере, позволявшее влиять как на командование сухопутных войск, так и на президента фон Гинденбурга, фон Бредов, а за ним и его преемник капитан I ранга Патциг сумели постепенно превратить абвер в кадровую организацию. При расширении 100 тысячного рейхсвера последняя могла в короткий срок увеличиться в три раза. Но в то время это были еще только мечты, и никто в те штормовые годы, наполненные внутренними беспорядками и внешнеполитическими осложнениями, не мог предположить, что из небольшого отделения послевоенных лет однажды возникнет во много раз более мощное ведомство «Абвер/Аусланд» («Абвер/Заграница»).

Глава 4

Абвер при капитане I ранга Конраде Патциге

Полковник фон Бредов, произведенный в генерал-майоры, занял 2 июня 1932 г. место генерала Шлейхера, назначенного министром рейхсвера. В качестве его преемника абвер принял капитан I ранга Конрад Патциг. Это был прямой, открытый, прозорливый и высококвалифицированный морской офицер. Он уже служил в отделе с октября 1929 г. в должности начальника группы V (военно-морской флот) и за эти три года приобрел богатый опыт в тайной службе.

Надо сказать, что назначение морского офицера начальником абвера вызвало сенсацию, так как до тех пор тайная разведка (отдел «III-b» кайзеровского генерального штаба) считалась исключительным делом сухопутной армии. Поэтому капитану Патцигу поначалу приходилось нелегко. Его встретили с известной сдержанностью, и лишь после того, как он в докладе шефу Войскового управления генералу Адаму описал трудности, с которыми он столкнулся, у него наладились с начальством вполне доверительные и даже тесные отношения.

Как и во времена фон Бредова, при Патциге у абвера был довольно скромный бюджет. Так что пока приходилось игнорировать давно назревшую, но непомерно дорогостоящую задачу тщательной детализации разведывательной деятельности за рубежом и ограничиваться разработкой определенных узловых моментов. Использование имеющихся небольших средств оправдывало себя прежде всего там, где были наибольшие шансы на успех, а это, как и прежде, был Восток с Польшей в качестве основного объекта разведки. Для дальней оперативно-стратегической разведки вряд ли можно было найти что-то большее, чем продолжать уже начатый путь с удвоенной энергией и последовательностью. В условиях сильной децентрализации системы абвера выходило само собой, что начальник должен был наделять внешние инстанции большей ответственностью и в то же время оказывать им большее доверие.

Однако эра Патцига была с самого начала отмечена новым переводом стрелок. Если при фон Бредове и его предшественниках Швантесе и Гемпе абвер был преимущественно внутриполитическим органом министерства рейхсвера, то теперь он становился тайной военной службой, а значит — получал внешнеполитическую ориентацию. Это совершилось не в одну ночь, а постепенно в ходе все более и более неблагополучного политического развития. Провозглашение Гитлера рейхсканцлером 30 января 1933 г. поначалу затронуло абвер лишь незначительно как в служебных, так и в кадровых вопросах, хотя генерал фон Шлейхер, непосредственный начальник абвера, был отправлен в отставку и заменен генералом фон Бломбергом. Был снят со своего поста и бывший шеф абвера, а тогда начальник «министериального ведомства» генерал-майор фон Бредов. Новым шефом там стал полковник Вальтер фон Райхенау, вскоре произведенный в генерал-майоры. Это был, бесспорно, один из самых политизированных высших офицеров, которых, если не считать Шлейхера, когда либо имел в своих рядах рейхсвер, и к тому же единственный, кто относительно рано принял национал-социалистическую идеологию[21]. Что же касается абвера, то для него, несмотря на жестокости штурмовиков СА, вызвавшие в его рядах серьезные антипатии к режиму, мерилом всего по-прежнему оставались рейхспрезидент и верховный главнокомандующий рейхсвера. Разведчики затаились в ожидании того, что революционные бесчинства быстро пройдут. Решающим для них было то, что рейхсканцлер Гитлер давал гарантию давно ожидаемого восстановления национальной военной мощи и устранения версальских оков.

С приходом к власти Гитлера выделяемые абверу бюджетные средства существенно увеличились; вместе с тем усилились и его позиции после того, как Гитлер решил начать перевооружение и когда вермахт в конце концов встал на ноги и начал принимать все меры для своей защиты и прежде всего для борьбы со шпионажем и диверсиями. С тех пор абвер начал предусмотрительно принимать разнообразные меры по обеспечению безопасности на всей территории рейха, в связи с чем начал расти и его штатный состав. С созданием теперь уже не корпусных, а армейских округов быстро и планомерно расширялся и абвер. При каждом таком военном округе формировался отдел абвера, подчинявшийся начальнику разведки армейского округа. Кроме того, при абверштелле[22] на Балтике и в Северном море, в Киле и Вильгельмсхафене, были созданы аналогичные подразделения тайной разведслужбы. Строительство абвера как таковое осуществлялось в Третьем рейхе в преобладающей мере силами офицеров-запасников, которые по преимуществу внесли с собой в работу тайных служб новую кровь, инициативу и хорошие внешние связи. Они стали разведчиками-профессионалами и уже не стремились в другие ведомства. Это вело к известному отчуждению их от остального корпуса кадровых офицеров, и то, что офицеры-разведчики номинально являлись строевыми офицерами, в этом ничего не меняло. Теперь начальниками секторов, а позже — отделов были в основном кадровые генштабисты — сухопутчики и моряки, а также прикомандированные войсковые офицеры. Благодаря Патцигу центральное управление абвера и его отделы и группы на местах превратились в одну большую семью и оставались такой до самого конца. Это, в свою очередь, способствовало единению людей и выработке определенного иммунитета против доносительства, слежки друг за другом, попыток развала аппарата и внедрения нацистских элементов.

Захват власти Гитлером давал военной разведке немалый шанс. В своем восхищении перед английской военной традицией и институтами британской мировой державы Гитлер тоже думал о создании всеохватывающей тайной службы по образцу британской Сикрет Сервис. Подобный замысел должен был рано или поздно активизировать СД — службу безопасности СС, но в то время, в 1933–1934 гг., там практически не было еще никого, кто мог бы всерьез оспаривать приоритет абвера. Человек, который в первую очередь подходил для этого, а именно — шеф СД Рейнхард Гейдрих, пока еще должен был осторожничать, прежде чем осуществлять свои честолюбивые амбиции.

Капитан I ранга Патциг очень скоро понял, какая опасность грозит ему с этой стороны, и постарался создать в вопросах тайной внешней разведки единый фронт абвера с министерством иностранных дел против различных партийных организаций. Однако его деловое предложение на этот счет встретило недоверчиво ревнивое отношение статс-секретаря фон Бюлова. Этот чиновник упорно отстаивал «непререкаемую компетенцию» своего министерства в сфере сбора внешнеполитической информации и рассматривал стремление абвера составлять внешнеполитические донесения как вмешательство в священные права своего ведомства. Но когда монополии на тайную политическую разведку, которая, кстати, велась шефами германских дипломатических миссий, потребовала служба СД, влиятельным лицам в министерстве иностранных дел пришлось уступить. Тем самым СД официально получила возможность контролировать дипломатические доклады министерства и фальсифицировать их по своему усмотрению, дозировать их огласку или вовсе замалчивать.

Новый министр рейхсвера генерал-лейтенант фон Бломберг не только имел приятную внешность, но и был весьма находчивым человеком, обладавшим некоторыми дипломатическими способностями, которые он успешно продемонстрировал на Женевской конференции по разоружению. Однако он совершенно не умел защищать интересы вермахта, а тем самым и отечества, перед Гитлером с той решительностью, которая была необходима в изменившихся условиях. У него было прозвище «Резиновый лев», которое ему дал Патциг. Оно очень точно определяло неустойчивый характер этого человека, с течением времени все больше склонявшегося к полному повиновению Гитлеру. Это можно проиллюстрировать целым рядом случаев, имевших место в эпоху Патцига. Однажды шефу СД Гейдриху пришло в голову потребовать от абвера список всех объектов в Германии, производивших запрещенное Версалем вооружение. Как и следовало ожидать, Бломберг согласился и приказал Патцигу дать ему такой список. Тот недвусмысленно ответил: «Такого списка не существует, и его не будут составлять, так как это слишком опасно. Кроме того, охрана этих объектов является исключительно задачей вермахта»[23].

У шефа абвера была достаточно веская причина для такой реакции, поскольку в условиях напряженности, с самого начала существовавшей в отношениях между абвером и СД, он со всей очевидностью был настроен решительно отразить любую попытку Гейдриха вторгнуться в специфическую сферу тайной военной службы. Ему очень важно было избежать непосредственных контактов с Гиммлером и Гейдрихом как шефами СС и СД и ограничиться связями со своим непосредственным начальством — министром рейхсвера. Однако и Бломберг и Рейхенау соглашались напрямую сотрудничать с Гиммлером и Гейдрихом, потому что они в принципе пытались добиться равновесия в сфере секретной службы, т. е. в самой чувствительной точке соприкосновения вермахта и СС/СД. Вероятно, Патциг раньше многих других и даже раньше Канариса понял абсолютную необходимость бороться с тоталитарными претензиями СД. Чем закончится эта борьба, никто не мог знать. Можно было действительно стать пессимистом, однако не следовало сдавать позиции военной разведки без всякого сопротивления. До прихода Гитлера к власти все соображения и намерения абвера, переданные руководству непосредственно или по инстанции, неизменно встречали понимание. Они тщательно проверялись, однако мнение шефа абвера уважалось. В 1933 г. это положение резко изменилось, однако в первые годы Гитлер еще не мог согнуть рейхсвер, поскольку он оставался основным силовым фактором в государстве.

Событиями 30 июня 1934 г. капитан I ранга Патциг отнюдь не был удивлен[24]. Еще примерно 25 июня абверу стало известно о встрече высших офицеров СА на частной квартире Рёма в Берлине. На ней, по видимому, должны были обсуждаться детали, конечно, еще неблизкой силовой разборки между СА и рейхсвером. Копию плана путча, подготавливаемого Рёмом, абвер получил через одного из «фюреров» СА некоего Герта. Это был герой-летчик Первой мировой войны, кавалер высокого ордена, который уже готовился возглавить новые военно-воздушные силы. Эта лояльность Герта не спасла его (а, возможно, послужила причиной) от «ошибочного» внесения его в расстрельные списки Гейдриха, и 30 июня он был казнен. Гейдрих знал о замыслах Рёма и действовал решительно. Как шеф СД он нередко отмечал у Гитлера тогда еще сохранявшееся уважение к военным. Знал он и то, с каким раздражением воспринимал фюрер закулисные планы и амбиции своего начальника штаба Рёма, и шеф СД верно угадал три крупных и уникальных шанса для себя и одновременно для Гиммлера. Во-первых, он мог разом упразднить собственную зависимость по службе от начальника штаба СА и прекратить подчинение СС командованию СА. Во-вторых, он мог бы заменить самого Рёма рейхсфюрером СС, а его «пролетарскую» армию как противовес рейхсверу и преторианскую гвардию Гитлера заменить эсэсовской элитой и, в-третьих, сделать себя абсолютно необходимым для фюрера. Тем самым расчищался путь для реализации его собственных далеко идущих замыслов.

Тактика, которую применил Гейдрих, была очень проста. Он сконструировал из предполагаемого рёмовского путча «угрожающее восстание» против фюрера и дополнил это разговорами о предательских связях заговорщиков с иностранными державами. Это всегда было хорошей наживкой для Гитлера, и он тут же свалил своего начальника штаба, а заодно и всю организацию штурмовиков СА. В результате Гейдрих получал почти неограниченные полномочия. Он составил расстрельные списки и поручил провести одобренные Гитлером мероприятия группе своих эсдэковцев, срочно сформированной в ночь на 30 июня. С этого и начался кровавый день расправы с СА.

1 июля 1934 г. был убит генерал-майор фон Бредов, предшественник Патцига на посту шефа абвера. Это событие глубоко потрясло всех офицеров разведки, хорошо знавших этого всегда веселого и жизнерадостного офицера. И как следствие эта противозаконная акция Гитлера/Гейдриха стала первой серьезной трещиной в отношениях между абвером и СД. Однако для майора Ганса Остера (впоследствии генерал-майор), лишь незадолго до этого пришедшего на службу в абвер, день 30 июня стал решающим поводом для того, чтобы начать активную борьбу с нацистским режимом. Этот человек (и мы о нем вспомним еще не раз) яснее, чем кто-либо другой из круга генштабистов, видел фатальность новой системы. Бломберг, Рейхенау и их приближенные, как и многие другие высшие военные, чувствовали даже удовлетворение от того, что наконец-то ликвидирован обременительный партнер, и не распознали волка в овечьей шкуре — Рейнхарда Гейдриха.

Патциг же, напротив, не строил себе на этот счет никаких иллюзий. Он не обманулся заявлениями Гитлера и Бломберга, хотя и он видел в СА некую революционную стихию и угрозу, смысл которой и значение для судьбы рейхсвера было трудно разгадать. При тогдашней слабости абвера Патциг не видел способа как-то отреагировать на постыдные акции 30 июня. Он сумел лишь добиться от министра рейхсвера расследования дела об убийстве фон Бредова, хотя бы ради того, чтобы доказать, что никакие сведения, собираемые абвером, никому не передавались и не похищались. Фон Бредов, такой же противник национал-социализма, как и Шлейхер, поддерживал вместе с Арнольдом фон Рехбергом[25], решительным сторонником политики взаимопонимания с французами, тесные связи с французскими союзами фронтовиков с целью сближения двух народов. Но в этом же направлении действовали также и видные нацисты и среди них — ставший позже посланником в Париже Абец, но вышестоящие инстанции не предъявляли им никаких претензий. Выдвинутые Гитлером обвинения с целью как-то оправдать убийство двух генералов и доказать, что Шлейхер и Бредов затевали предательский сговор с зарубежными странами, можно было легко опровергнуть на основании данных расследования, проведенного Обществом Шлиффена под председательством генерал-фельдмаршала фон Маккензена, как совершенно необоснованные. Вот, собственно, и все, что было тогда сделано, чтобы указать на тех, кто нес прямую ответственность за июньское побоище.

Об успехах секретных служб общественность узнаёт редко. И напротив, их неудачи обычно выставляются их внутренними и внешними врагами в неприглядном виде. Так, например, очень много было написано о деле польского шпиона ротмистра запаса Юрика Сосновского; при этом писавшими были те, кто якобы принял «решающее участие» в его раскрытии, — Вальтер Шелленберг, впоследствии начальник VI управления РСХА (Главного управления имперской безопасности), журналист граф Солтыков и даже многолетний сотрудник британской Сикрет Сервис Бернард Ньюмен. Во всех этих писаниях правда мешается с гротескными искажениями, а нередко и вообще взятыми с потолка выдумками, хотя не представляет никаких трудностей изобразить дело Сосновского правильно. Разоблачить польского шпиона удалось отнюдь не СД, как утверждает Шелленберг, а исключительно военной разведке. Бесспорно, здесь впервые скрестились профессионально абвер и гестапо в лице его отдела контрразведки во главе с его тогдашним руководителем доктором Патчовски. Но инициатива и тактика раскрытия дела принадлежали абверу.

В 1928 г. бывший австрийский ротмистр в отставке фон Сосновски, ставший после 1918 г. (т. е. после распада Австро-Венгрии) гражданином Польши, был направлен Варшавой в Берлин с заданием разведать состояние вооружений Германии и достать возможно более аутентичные материалы о планах германского генерального штаба. Сосновский имел очень приятную внешность и прекрасные манеры, свободно говорил по-немецки, а поскольку в придачу к своей неотразимости у женщин располагал еще и значительными деньгами, он быстро вошел в лучшие избранные круги немецкого общества. Здесь он познакомился с Бенитой фон Фалькенхайн (фрау фон Берг во втором браке), которая работала секретаршей в главном командовании сухопутных войск (ОКХ). Она влюбилась в поляка и познакомила его однажды со своей подругой Ренатой фон Нацмер, занимавшей ответственный пост в министерстве рейхсвера. В этот круг была вовлечена и школьная подруга Бениты некая фрейлейн фон Йена, которая, собственно, и познакомила ее с поляком. Рената фон Нацмер, внешне совсем не привлекательная, представляла для Сосновского не меньший интерес, чем Фалькенхайн. Умно все рассчитав, он приучил обеих женщин к очень высоким жизненным стандартам, делал им дорогие подарки, появлялся вместе с ними на ипподромах и в фешенебельных берлинских отелях и ресторанах. Он сумел так их обворожить, что они стали совершенно ему послушными. На самом же деле, как выяснилось, ротмистр по-настоящему любил только одну женщину — танцовщицу, уроженку одной из стран Ближнего Востока.

Дорогостоящие жизненные привычки ротмистра вызвали подозрения у отдела «III F» абвера. Что-то здесь было не так. По приказу Патцига капитан II ранга Протце начал слежку за поляком, и через некоторое время было установлено, что Сосновский в конце каждого месяца регулярно заходит в здание польского посольства, не подвергаясь проверке, и так же свободно выходит из него. Протце дознался также, что ротмистр финансировал одному кадровому немецкому офицеру поездку с женой на отдых в Италию, и в конце концов абверовец сумел связаться с упомянутой танцовщицей, которую поляк часто посещал. Тем временем обе женщины, Нацмер и Фалькенхайн, попали в полную зависимость от ротмистра. Вероятно, он рассказал им, что его грозят отозвать в Варшаву из-за его неудач как сотрудника польской секретной службы, а поскольку обе подруги не хотели терять своего возлюбленного (а Сосновский каждой из них в тайне от другой обещал жениться), они начали на него работать. Передаваемые ему планы и материалы он перефотографировал. Среди них был и вариант плана развертывания германских войск против Польши. Однажды он выехал с этими документами в Варшаву, но там эту «доставку» сочли вражеской игрой. Зная обычаи секретных служб и принимая во внимание связи между Польшей и Францией, следует считать спорным предположение, будто Второе бюро польского генерального штаба предложило Сосновскому продать свою добычу какой-нибудь иностранной разведке. Тем не менее ротмистр возвратился в Берлин, чтобы продолжить свою работу. Здесь его и настиг злой рок. Танцовщица однажды обнаружила случайно в ящике письменного стола ротмистра письма и бланки денежных переводов и в припадке ревности донесла об этом капитану II ранга Протце. Теперь настала очередь действовать исполнительной группе захвата. На одной вечеринке, которую устроила у себя на квартире эта танцовщица, абверовцы сумели арестовать весь этот круг лиц общим числом до 30 человек. В их числе был и Сосновский. Были задержаны и обе дамы, поставлявшие ротмистру секретные материалы. В итоге на последовавшем за этим процессе в имперском суде ротмистр Сосновский был приговорен к пожизненному заключению, но спустя некоторое время его обменяли на нескольких германских агентов, попавших в руки поляков. Бениту фон Фалькенхайн и Ренату фон Нацмер приговорили к смертной казни.

Гитлер решил использовать этот случай, чтобы задним числом оправдать ужесточение закона о государственной измене от 1929 г. своим указом от 24 января 1934 г. До этого люди, разглашавшие военные секреты из пацифистских или каких то идеалистических соображений, приговаривались к заключению в крепости или к небольшим денежным штрафам, а совершившие измену за деньги, да еще в интересах или по поручению вражеской разведки, — к каторжным работам. В 1934 г. все это изменилось: всем виновным в государственной измене грозила смертная казнь. Министр рейхсвера фон Бломберг выдвинул юридически обоснованные возражения, а шеф абвера поддержал его точку зрения, исходя из экспертных заключений отдела «III F» абвера. Гитлер отклонил их возражения, и в конце концов министр юстиции вынужден был завизировать новый закон[26].

Приговор по делу шпиона Сосновского, с которым пресса и уличные плакаты познакомили общественность, вызвал большую сенсацию не только в Германии, но и за рубежом. Еще и теперь этот случай привлекает внимание писателей-очеркистов и журналистов, и, как всегда, когда речь заходит о германской военной разведке, конечно, нет недостатка в необычных трактовках событий. Так, в своей книге «Шпионаж — мифы и реальность» англичанин Бернард Ньюмен утверждает, что обе дамы — фон Нацмер и фон Фалькенхайн «были немецкими агентами, и их специально поставили на пути Сосновского. А их казнь имела место лишь потому, что Гитлер желал тем самым унизить и устрашить класс аристократов. Кроме того, их казнь должна была убедить поляков в том, что Сосновский был для своей страны крайне ценным шпионом, так как его сотрудницы заплатили за это жизнью. Казнь же обеих женщин была ценой за то, чтобы поднять Сосновского на высокий пьедестал в Польше. В этом качестве он, разумеется, оказывал немцам неоценимую помощь»[27]. Иными словами, если верить Ньюмену, то выходит, что германская военная разведка использовала обеих женщин как агентов, затем хладнокровно позволила обвинить их в измене и, не сделав даже попытки помешать исполнению приговора, махнула на них рукой. Невольно встает вопрос, почему же тогда абвер потратил столько времени, чтобы разоблачить Сосновского.

Нет никакой необходимости терять время и слова на оценку описываемого Ньюменом. Дело Сосновского — это обычное шпионское дело, как и многие другие. Да и Бенита фон Фалькенхайн с Ренатой фон Нацмер не первые женщины, наказанные смертью за совершенную измену отечеству и выдачу его секретов. И все же можно извлечь из этого дела хороший урок, который заключается в том, что ни один шпион или агент ни в коем случае не должен использовать в своих целях женщин, разыгрывая любовь. Как капитан I ранга Патциг, так и адмирал Канарис постоянно напоминали своим офицерам, что в военной разведке подобные отвратительные методы нежелательны.

В первые годы нацистского режима абверу удалось сфотографировать с большой высоты знаменитую «линию Мажино», используя для этого благоприятные погодные и иные условия. Министру рейхсвера об этом не докладывали, не желая обременять его политическими моментами: ведь если бы акция не удалась, шефу абвера пришлось бы туго. Однако Бломберг, находившийся в это время в Киле, случайно узнал об этом. Он вознегодовал, заявив, что тем самым якобы были торпедированы какие-то намерения фюрера, и захотел выяснить, кто и зачем поставил эту задачу. Патциг, призванный к ответу, явился к министру, и тот встретил его такими словами: «Начальник разведки, который предпринимает подобные эскапады, мне не нужен». Бломберг не проявил ни малейшего понимания важности добытых абвером аэрофотоснимков на случай войны. После этого Патциг изложил дело перед главнокомандующим сухопутными войсками и добился того, что генерал фон Фрич заявил министру, что он сам дал поручение провести эту воздушную разведку. Его, со своей стороны, поддержал и генерал фон Рейхенау. Но министр настаивал на замене Патцига, поскольку, мол, «этот человек неблагонадежен для партии»[28].

Это было в октябре 1934 г. Беседа с министром высветила обстановку, которая уже тогда, через 20 месяцев после начала правления Гитлера, царила в высшем руководстве германских вооруженных сил. Министр рейхсвера уже давно переметнулся в лагерь Гитлера и его паладинов. Не имея никакого представления о складывавшихся политических взаимосвязях, он совершенно не понимал и того, чту могло означать для дела занятие Гейдрихом поста руководителя «тайной государственной полиции» (гестапо) Пруссии, на котором до него сидел Рудольф Дильс. Вероятно, он не замечал или не хотел замечать, с какой настойчивостью Гейдрих при каждом удобном случае пытался вмешиваться в компетенцию военной разведки. Это облегчалось Гейдриху тем, что абверу приходилось во всех своих мероприятиях полагаться на сотрудничество с органами гестапо, а также с охранной и наружной полицией. Причиной этого было то, что в Германии в мирное время никогда не существовало военной полиции, как это имело место во многих других странах. До 1933 г. военная разведка ориентировалась на сотрудничество с группами IA (оперативные группы) полицейских управлений (полицайпрезидиумов земель), и оно осуществлялось без каких-либо трений. Но после того как гестапо монополизировало охранные функции в государстве, а при Гиммлере его тенденция к исключительности стала еще более подчеркнутой, между абвером, с одной стороны, и гестапо и СД, с другой, неизбежно должны были возникнуть разногласия.

Однако шеф абвера вовсе не собирался терпеть какую-либо опеку Гейдриха. Напряженность между абвером и гестапо, как, впрочем, и между ним и органами партии и СД, все больше усиливалась, и в конечном счете это явилось причиной, по которой Патциг покинул абвер и возвратился в корпус морских офицеров. Правда, фон Фрич и фон Рейхенау возражали против снятия Патцига со своего поста, но договориться с Бломбергом уже не было никакой возможности. Когда 31 декабря 1934 г. капитан I ранга хотел доложить министру об убытии, последний объявил через адъютанта, что в этом нет необходимости. Патциг же настаивал на этом, и, когда его наконец пропустили к министру, он без обиняков высказал ему свое отношение к внутриполитическому развитию, которое, по его мнению, снижало уважение к немцам. Немецкий народ, так он говорил, с надеждой смотрел после смерти генерал-фельдмаршала фон Гинденбурга на министра рейхсвера, ожидая от него «защиты от злоупотреблений, чинимых партийными организациями». Сегодня он, Бломберг, еще может вмешаться и защитить рейхсвер; через полгода будет слишком поздно. Министр находится в контакте с высшим руководством и не знает, что творится за стенами его кабинета. Как бывший начальник абвера, продолжал Патциг, он может на основе собственного опыта сказать лишь одно: «СС — это мусорная корзина с сомнительного рода личностями и преступниками, которые не останавливаются ни перед чем, даже перед убийством, когда встает вопрос о расширении их власти». Ему, Патцигу, было бы легко вступить в союз с СС или гестапо. «Но если бы я это сделал, — подчеркнул Патциг, — я стал бы предателем рейхсвера». Бломберг перебил Патцига словами: «Господин капитан I ранга, СС — это организация фюрера». На это Патциг ответил: «Тогда мне очень жаль, что фюрер не знает, какая куча мусора собралась под ним». Министр рейхсвера счел этот момент подходящим, чтобы прекратить аудиенцию. Он сделал это в подчеркнутом тоне: «Политическую ответственность здесь несу я, а не вы! Я вижу обстановку совсем по-другому и с большим оптимизмом. Впрочем, будущее покажет, кто из нас прав».

Очень горько вспоминать обо всем этом. В те времена было еще крайне мало высших офицеров, имевших гражданское мужество открыто выражать свое мнение и делать практические выводы из своих убеждений, когда для этого представлялась возможность.

Итак, 31 декабря 1934 г. бывший шеф абвера Конрад Патциг стал командиром броненосца «Граф Шпее», а два года спустя, произведенный тем временем в адмиралы, занял пост начальника отдела кадров главного командования ВМФ и сохранял его до самой войны. Новым начальником абвера с 1 января 1935 г. был назначен капитан I ранга Вильгельм Канарис. При выборе его на должность шефа тайной военной службы принимались во внимание не только его дипломатические способности, но и то, что как морской офицер он быстрее и легче найдет нужное равновесие между абвером и СД, чем сухопутчик, так как у ВМФ как в профессиональном, так и в политическом плане было меньше точек соприкосновения с партийными инстанциями и с органами СД.

Глава 5

Новый шеф — адмирал Вильгельм Канарис

Немногочисленным оценкам историка, ответственно смотрящего на личность и дела последнего шефа германской тайной военной службы адмирала Вильгельма Канариса, противостоит огромное количество описаний и характеристик (в том числе театральных и киношных). Их авторы предпочитают идти легким путем и редко отваживаются дать обоснованные суждения об этом неординарном и сложном человеке. Они выражают, как правило, лишь собственную политико-идеологическую точку зрения или вообще довольствуются одной сенсацией. Если не считать подобных поделок, то на шкале общего неприятия (даже кое-кем из его круга людей) он отмечен и как шеф тайной службы, ставший предателем, и как замаскированный нацист, участвовавший в подготовке гитлеровских военных планов. Тем более необходимо выправить это искаженное представление о личности, которую кто-то осторожно обходит стороной, а кто-то легкомысленно чернит, и вывести Канариса, а с ним и абвер из тумана лжи и полуправды.

Вильгельм Канарис родился 1 января 1887 г. в Аплербеке близ Дортмунда. Он был младшим сыном в семье директора металлургического завода Карла Канариса и его супруги Августы-Амелии. Семья Канарисов вскоре переехала на жительство в Дуйсбург. Его предки по отцу происходили не от известного греческого героя-моряка Канариса, освобождавшего Грецию от турецкого ига, как о том писали раньше, а от некоего семейства из Салы на озере Комерзе, перебравшегося оттуда в Кур-Трир. Его дед имел звание королевского горного советника. Дед с материнской стороны был старшим лесничим герцога Саксонского. Выросший в религиозной христианской семье с национал-либеральными убеждениями, Вильгельм страстно увлекся верховой ездой и вскоре стал владельцем собственной лошади. Но подсознательно и очень рано в юности начал путь к профессии, которая отвечала бы его стремлению к свободе и широким просторам, а также — и не в последнюю очередь — его врожденной тяге к необычным испытаниям. По окончании реального училища Канарис поступил 1 апреля 1905 г. морским кадетом в кайзеровский военный флот. Несмотря на некоторую физическую слабость, он выдержал все испытания на парусном учебном судне, крейсерском корвете «Штайн», а после окончания военно-морского училища в Киле и последующей практики, оцененной высшим баллом, был произведен в корабельные гардемарины. Осенью 1907 г. Канарис был направлен на крейсер «Бремен». Осенью 1908 г. он стал лейтенантом флота. В соответствии с тогдашней практикой крейсеру «Бремен» полагалось поддерживать политические и экономические интересы рейха путем демонстрации флага в отведенном ему морском районе близ берегов Центральной и Южной Америки, а также защищать жизнь и имущество граждан Германии, находящихся в латиноамериканских странах, где часто имели место политические катаклизмы. Как адъютант командира корабля Канарис имел возможность познакомиться с жизнью и культурой ибероамериканского мира. Тогда же он приобрел и основные навыки позднее отточенного знания испанского языка. В ежегодной секретной аттестации командир корабля записал: «…предложенную ему по производству в чин службу в качестве адъютанта командира корабля нес превосходно и при выполнении мобилизационных задач совместно со старшим офицером Восточноамериканской военно-морской базы проявил гораздо большую сноровку и находчивость, чем можно было предположить, принимая во внимание его непродолжительную службу на флоте…» И уже тогда были замечены его «повышенная скрытность» и «строгий молчаливый характер»[29].

По возвращении на родину Канариса назначают караульным офицером и одновременно артиллерийским офицером на торпедный катер 2 й флотилии торпедных катеров, являвшейся тогда высшей школой ВМФ. В его служебной характеристике появилась запись: «Годен к последующему назначению командиром ТК»[30]. Осенью 1912 г. командование снова предпочло направить молодого офицера на один из крейсеров, шедших в свободное плавание, а именно на крейсер «Дрезден», которому поручалось демонстрировать германские интересы в восточном Средиземноморье в связи с беспорядками на Балканах. Несколько позже такие же задачи были поставлены командиру крейсера в водах Мексиканского залива. Во время кровавых революционных событий в районе Вера-Крус корабль смог взять на борт у Тампико около 100 американских граждан и потом передать их на внешнем рейде командующему американской эскадрой. Командир «Дрездена» капитан I ранга Кёлер откровенно признал огромную помощь, которую оказал ему обер-лейтенант Канарис своими знаниями политических проблем Центральной Америки.

Начало Первой мировой войны помешало крейсеру «Дрезден», которого перед тем сменил крейсер «Карлсруэ», вернуться на родину. Он получил приказ вести канонерские действия против союзного судоходства у берегов Южной Америки. Однако больших успехов корабль добиться не смог, так как нехватка угля срывала все тактические планы. Однако ему удалось пройти в Тихий океан и у острова Пасхи соединиться с подошедшей сюда из Восточной Азии эскадрой адмирала графа фон Шпее, которая в сражении у Короманделя наголову разгромила 1 ноября 1914 г. английскую эскадру. В тот день после первого и единственного в его жизни победного морского сражения он написал своей матери: «…действительно большой успех, который дает надежду и, возможно, повлияет на общую обстановку». Однако он все же остается скептиком и надежду на выгодный мир считает слабой: «Очевидно, это продлится долго, прежде чем удастся разгромить Англию».

Обогнув мыс Горн, эскадра графа фон Шпее встретилась у Фолклендских островов с превосходящими силами противника. Разыгралось сражение, в котором все германские корабли были потоплены. Только «Дрездену» удалось благодаря большой скорости хода укрыться в безлюдном архипелаге Огненной Земли. Там корабль, предоставленный самому себе, продержался, несмотря на большие трудности с провиантом и топливом, в течение нескольких месяцев во многом благодаря большой изобретательности Канариса. Лишь 9 марта 1915 г. «Дрезден» был обнаружен английским крейсером «Глазго» у Мас-а-Терра, где тот стоял из-за отсутствия угля, и взят под сильный обстрел. После короткого, но неудачного для «Дрездена» боя Канарис был отправлен парламентером на «Глазго» с поручением опротестовать обстрел чилийских территориальных вод. Ответ командира английского корабля был краток и ясен: «У меня приказ уничтожить «Дрезден», где бы я его ни встретил. А все остальное уладят дипломаты». Когда Канарис вернулся ни с чем на свой корабль, неравный бой возобновился. В конечном счете команда «Дрездена» открыла кингстоны под огнем с «Глазго». Раненые были переправлены в Вальпараисо, а остальной экипаж интернирован чилийскими властями на острове Кирикина в архипелаге Хуан-Фернандес.

Шли недели и месяцы, Канарис страдал от вынужденного безделья. Однажды ночью он с разрешения командира уплыл на гребной лодке к материку. В последующие недели августа 1915 г. он частично пешком, частично верхом пересек в одежде крестьянина Кордильеры. Рождество он встретил уже в Аргентине в доме немецких колонистов. Теперь оставалось только найти подходящий корабль, который шел бы в Европу. С чилийским паспортом на имя Риеда Розаса, под видом молодого вдовца, едущего в Голландию по делам наследства, Канарис взял билет на голландский пароход «Фризия» до Роттердама. По пути он завязал знакомство с несколькими английскими пассажирами. В Плимуте он без осложнений прошел проверку британской контрольной службы. И даже один чиновник придирчиво проверил, действительно ли молодой чилиец говорит на диалекте Вальпараисо. Приехав в Берлин через Роттердам, Канарис доложил командованию ВМФ о судьбе «Дрездена».

После короткого отпуска он в конце ноября 1915 г. был направлен в Мадрид помощником военно-морского атташе капитана II ранга Крона. Его задача состояла в том, чтобы разыскивать в испанских портах людей, согласных в интересах немцев наблюдать за судоходством союзных держав и нейтралов, а также выспрашивать разные сведения у моряков с иностранных судов. Кроме того, он должен был договариваться с испанскими фирмами о поставках угля, мазута и продовольствия немецким судам и подводным лодкам, заходившим ненадолго в испанские порты. Германский военно-морской атташе и его офицеры не могли лично выполнить такую задачу, тогда как «англо-чилиец» Риед Розас для этого вполне подходил. Благодаря умелому подходу к людям и превосходному знанию языка он сумел за год создать хорошо функционирующую организацию. Он проникся глубокой симпатией к испанскому народу, а пребывание в доме атташе позволило ему познакомиться с людьми — испанцами и немцами, которые очень пригодились ему через 20 лет.

Приступы малярии и большая усталость заставили Канариса просить о замене, на что Берлин дал согласие. И вот, в сопровождении испанского священника, выдавая себя за больного чахоткой, он беспрепятственно проник через южную Францию и север Италии в Швейцарию, где его арестовали на самой границе по подозрению, что он является германским шпионом. Все попытки бежать оказались тщетными, и петля была неизбежна. Тут подключился Мадрид и убедил итальянцев, что арестованный действительно чилиец. Канариса освободили, но с требованием вернуться в Испанию через Марсель на испанском пароходе. Убежденный, что в Марселе его схватит французская тайная полиция, Канарис открылся капитану корабля, что он немец. Испанец проявил себя как истый «кабальеро» и изменил маршрут, взяв курс на Картахену. В Испании он сумел отделаться от слежки, выйти на рыбачьей лодке к условленному через военную миссию в Мадриде месту встречи с немецкой подводной лодкой. Пройдя через все Средиземное море, эта лодка добралась до австрийского военного порта Пулы, и через несколько дней Канарис был в Берлине.

В сентябре 1917 г. Канарис, теперь уже капитан-лейтенант, после недолгой переподготовки на курсах подводников стал заместителем командира подводной лодки, на которой совершил дальний боевой поход. Затем он прибыл в Киль, где летом 1918 г. получил под командование новую подводную лодку «УВ-128». Выпущенная в свободное плавание, эта лодка пришла поздней осенью в Средиземное море. Но в начале октября окончательно рухнул австро-венгерский фронт, и немецкие подводные лодки, базировавшиеся на Каттаро, оказались без горючего и боеприпасов. Те, кто еще имел запас хода, прорвались через Гибралтар и Ла-Манш в родные порты. 8 ноября 1918 г. 11 таких лодок и «УВ-128» в их числе строем кильватера вошли в гавань Киля под старыми кайзеровскими флагами, а на стоявших там кораблях уже реяли красные флаги революции.

Крах империи не был для Канариса неожиданным. Но как и для всех офицеров, воспитанных в монархических традициях, 9 ноября было тяжелым потрясением[31]. Будучи монархистом, Канарис до этого не придавал большого значения тому, какая форма государственного устройства предпочтительнее, но, когда в повестку дня встал вопрос остаться верным государству, т. е. теперь — социалистическому правительству республики, или «отойти в сторону» и приобрести гражданскую профессию, Канарис пошел по первому пути, решив и дальше служить пострадавшему отечеству. Летом 1919 г. Канарис перешел в личный штаб министра рейхсвера Веймарской республики Густава Носке, где занялся комплектованием и обустройством двух морских бригад.

Во всех перипетиях тех бурных дней Канарисом владело опасение, что рано или поздно коммунисты возьмут верх, и это отчасти объясняет, почему он в годы подъема нацизма приветствовал его антикоммунистическую составляющую. Но после того как Гитлер пришел к власти и использовал во вред предоставленные ему полномочия, Канарис стал все отчетливее усматривать в нацизме «зародыш национал-большевизма и даже определенный перелом в сторону коммунизма»[32].

При отборе офицеров в 100 тысячный рейхсвер, разрешенный Версальским договором, в расчет по указанию Носке принимались только военные заслуги на фронте и при подавлении внутренних беспорядков. Политическая ориентация никого не интересовала. Носке стремился держать рейхсвер вообще подальше от всякой политики. Он считал, что армия будет тем сильнее, чем меньше политических идей будет фигурировать при ее создании. Армия должна быть целиком в распоряжении государства. Этот тезис был оправдан тем, что с помощью своих аполитичных солдат Носке спас Германию от большевизма, подавил коммунистические мятежи и сохранил молодую Веймарскую республику.

После консолидации внутриполитической обстановки Канарис, переведенный в марте 1920 г. в новый ВМФ, снова оказался на рельсах нормальной военной службы с ее обычной переменой мест из штаба на корабль и обратно. В июле 1920 г. он был назначен первым заместителем начальника абверштелле Балтийского моря, чьей задачей было находить пути повышения возможностей немногочисленного германского флота в будущем вопреки требованиям Версаля. В середине 1923 г. Канариса откомандировали на должность первого помощника командира крейсера «Берлин», который впервые после 1918 г. должен был продемонстрировать германский флаг за рубежом. Судьба пожелала, чтобы среди его подчиненных оказался Рейнхард Гейдрих, ставший впоследствии шефом Главного Управления Имперской Безопасности (РСХА) и злейшим врагом Канариса. Хотя у Канариса была блестящая служебная характеристика, он вдруг решил, что ни физически, ни духовно не соответствует требованиям службы. Однако командующий ВМС Балтийского моря контр-адмирал фон Гагерн стал уговаривать его остаться и добился того, что Канарис забрал рапорт обратно.

Благожелательность старшего начальника благотворно подействовала на его душевное и физическое состояние. С мая по октябрь 1924 г. Канарис был направлен в Японию, где знакомился со строительством подводных лодок концерном «Кавасаки» по немецким проектам. Затем он стал референтом в штабе начальника управления ВМФ в министерстве рейхсвера. В этом качестве Канарису пришлось заниматься вопросами развития подводного флота, а в связи с ограничениями Версаля и строгим контролем за их исполнением эту задачу можно было решать только в нейтральных странах — Испании, Голландии и Финляндии. Это была секретная работа, но еще не тайная служба. Особой радости она ему не доставляла. Бумажная волокита была ему не по душе. Тем не менее это давало ему превосходные шансы для проявления своих разносторонних способностей. В характеристике от 1 ноября 1926 г. говорится: «Тонкое знание психологии и менталитета других народов и отличное владение иностранными языками позволяют Канарису умело общаться и ладить с иностранцами, быстро завоевывать их расположение. Получив задание, он не останавливается ни перед чем, ничуть не робеет, и нет таких запоров, через которые он бы не проник и не вышел на нужного ему человека, чтобы тут же оседлать его с детски наивным лицом»[33].

В июне 1928 г. он снова был переведен на строевую службу первым помощником командира линкора «Шлезвиг», базировавшегося в Вильгельмсхафене, а уже в июле он получил звание капитана II ранга и вскоре стал начальником штаба военно-морской базы Северного моря. 1 октября 1932 г. он был произведен в капитаны I ранга и назначен командиром линкора «Шлезвиг». Листая его личное дело, часто видим весьма положительные характеристики. Например, в докладе по начальству контр-адмирала Бастиана, командующего линейными кораблями, говорится: «…рекомендуется использовать Канариса на тех должностях, где он смог бы полнее применить свои способности наблюдать и свой дипломатический талант, а также свои духовные свойства, но так, чтобы его скептицизм не передавался в повседневной жизни слишком большому кругу лиц»[34]. Командующий ВМФ вице-адмирал Фёрстер подчеркнул это место в докладе Бастиана и приписал к этому, что Канарис больше подходит для занятий в военно-политической сфере, нежели в чисто военной.

Тем не менее Канарис оставался командиром «Шлезвига» до 30 января 1933 г. Как и почти все высшие военные, он не сделал ничего, что могло способствовать приходу Гитлера к власти, но он не был и против этого. Из высказываний Гитлера он усвоил только возможность дальнейшего развития ВМФ. Перемены в Германии никак не отразились поначалу на его карьере. Правда, начальник управления ВМФ адмирал Редер с известным холодком относился к необычной личности, какой он считал Канариса. И того не слишком удивило, когда после окончания положенного срока командования кораблем Редер не нашел для него никакого дела. Последовавшее 29 сентября 1934 г. назначение Канариса комендантом военно-морской крепости Свинемюнде выглядело как конец карьеры. Однако неожиданно для него самого и многих его сослуживцев приказом, вступавшим в силу 1 января 1935 г., капитан I ранга Канарис был назначен начальником абвера. Он вряд ли стремился к этому посту после 30 лет службы на флоте, но ему издавна казалась заманчивой эта сфера, подчас соприкасавшаяся с его деятельностью. Когда капитан I ранга Патциг, передавая ему дела, заговорил о трудностях, чинимых абверу гестапо и СД, и назвал некоторых лиц, от которых надо ждать неприятностей, Канарис весьма самоуверенно заявил: «Ну, с этими молодчиками я живо расправлюсь!» На что Патциг заметил: «В далекой перспективе сегодняшний день станет началом вашего конца»[35].

Канарис пришел в уже сработавшуюся и жестко управляемую организацию. Здесь все знали друг друга и держались заедино, понимая к тому же, что они делают «нечто сомнительное». Общий дух абвера тогда можно было назвать консервативным[36]. Поэтому офицеры абвера поначалу совсем не радовались приходу Канариса, которого считали настроенным пронацистски. Конечно, вначале он приветствовал падение плохо функционировавшей парламентарной демократии Веймара и перестройку рейха в централизованное единое государство. Но он не мог не видеть и эксцессов СА, а также равнодушие Гитлера и его паладинов к вопросам чести и морали. По убеждению Канариса, «убийствами и пытками» правительство неспособно завоевать авторитет у народа. Только надежда на то, что президент Гинденбург создаст с помощью армии противовес дикости нацистского движения, позволяла ему на время заглушать свои тревоги.

Когда Канарис впервые собрал в Берлине начальников отделений абвера на местах, большинство его сотрудников встретили нового шефа весьма настороженно. Как поведал один из участников совещания, «в отличие от Патцига он выглядел неброско и даже несколько неряшливо — невысокий, уже сильно потрепанный жизнью моряк с седыми волосами, кустистыми бровями и усталыми глазами. Вступительное слово, явно выдержанное в нацистском духе, он зачитал по бумаге. Затем предложил высказываться собравшимся. У меня сложилось было впечатление, что мой доклад вызывает у него зевоту. Но он неожиданно стал задавать дельные вопросы, из чего следовало, что он внимательно слушает и полностью понимает сказанное. Он настоятельно рекомендовал сохранять добрые отношения с партией и тесное взаимодействие с гестапо, которое стало для нас исполнительной организацией для слежки, арестов и т. п., а также с только начинавшей складываться службой СД. Он не допускал при этом никаких сомнений в том, что мы, руководители отделений абвер-I и абвер-III, должны сохранять руководство в своих руках»[37].

Тем самым был обозначен общий курс. И чем больше видел Канарис методы нацистских фюреров, тем сильнее возникало в нем внутреннее отстранение от новых владык. Жестокое подавление якобы вот-вот грозившего начаться «путча Рёма» в июне 1934 г. и связанное с этим убийство генералов Шлейхера и Бредова, а также ряда «личных врагов» коричневых главарей наряду с растущим бойкотом евреев скоро привели Канариса к выводу, что Гитлер вовсе не думает о реформах по оздоровлению государства и о введении порядка, основанного на праве и законе. Весьма показательно в этом плане одно событие, имевшее место в декабре 1937 г. Канарис пригласил своего товарища-моряка Патцига (оба они тогда уже были адмиралами) на завтрак, чтобы обсудить некоторые серьезные вопросы с глазу на глаз. Он начал разговор с фразы: «Там наверху одни преступники!» На что Патциг вполне логично возразил: «Тогда вам больше нельзя руководить отделом. Подайте рапорт о переводе, и я как начальник отдела кадров позабочусь, чтобы вы получили соответствующую командную должность». Канарис раздумывал несколько секунд, потом подчеркнуто сказал: «Нет, я не могу это сделать. Тогда на мое место придет Гейдрих»[38].

Ситуация уже тогда была для него далеко не радостной: опоры на друзей-моряков не оставалось, не было контакта и с адмиралом Редером. Большинство морских офицеров приняли сторону Гитлера, которому удалось в июне 1935 г. заключить соглашение по флоту и тем не менее упорно продолжать строительство германского ВМФ. Канарис же довольно быстро понял, что Гитлер мыслит исключительно в масштабах Европы и совершенно не понимает значения фактора «морской мощи». Неудивительно, что флотские товарищи не разделяли скептицизма Канариса и считали его «чужаком». Гросс-адмирал Дениц так объяснил это отношение моряков перед Нюрнбергским военным трибуналом: «Он был совершенно отличным от нас, и у нас о нем говорили: у него в одной груди семь душ»[39].

И все же вряд ли нашелся бы другой офицер в чине капитана I ранга или полковника, который в 1935 г. в силу своих способностей, знания других стран, высокого уровня образования и удивительного умения обращаться с людьми мог бы лучше подойти на должность шефа абвера, чем Вильгельм Канарис. Это был практически идеальный руководитель, умевший несколькими словами охватить всю задачу и указать главное направление ее решения. Он видел не только сиюминутные трудности, но и те, которые могли возникнуть в будущем, и мог дать ценные рекомендации о том, как их преодолеть. «Если проблема выходила за пределы понимания исполнителя задачи, — рассказывает один из его сотрудников, — а это случалось часто, он сопрягал ожидаемые ошибки с дополнительными приказами третьим лицам и добивался того, что ошибки, которые могли быть допущены послезавтра, учитывались и исправлялись уже сегодня»[40]. А опытным подчиненным при выполнении трудных и важных задач, как правило, предоставлялась полная свобода рук. И оказанное им доверие возвращалось ему таким же доверием подчиненных, никогда его не подводивших. Полный самых разных идей и в то же время рассудительный во всем, он быстро реагировал на происходящее, но при этом всегда сохранял определенную дистанцию к людям. Именно поэтому его всегда было трудно понять.

Само собой разумеется, Канарис требовал от людей полной отдачи, но при этом всегда строго следил за тем, чтобы задания выполнялись жестко в рамках права и человечности, а полномочия ни в коей мере не превышались. Эта позиция шефа стала общей для всех его офицеров, и в ходе войны ее плоды можно было встретить на самых отдаленных театрах войны.

В политических же вопросах, не входивших прямо в сферу его компетенции, Канарис нередко проявлял нерешительность или вообще старался их не касаться. Поэтому некоторые считали, что он боится ответственности, но это далеко не так. О его готовности к принятию быстрых и ответственных решений говорит так называемое «Дело Пауля», один из поучительных примеров работы германской военной тайной службы. В ноябре 1941 г. капитану Борхеру из отделения абвера в Сен-Жермене (Франция) удалось внедриться в центр разветвленной шпионской сети французов, имевшей хорошо налаженную радиосвязь с Лондоном. По полученной наводке был произведен обыск дома № 8 по улице Вилла-Леандр на Монмартре. Находившиеся там агенты сумели скрыться. Но в ходе обыска были найдены горы материалов о шпионской деятельности этого центра. Анализ материалов позволил получить ценные данные о порядке и формах работы, а также об интересах британской Интеллидженс Сервис. Последняя и руководила французской шпионской сетью, носившей кодовое наименование «Reseau Interallie» («Межсоюзная сеть»). Началась контрразведывательная операция, которой отделение абвера в Сен-Жермене присвоило наименование «Дело Пауля».

Эту сеть создали в основном два человека — капитан польского генштаба Роман Чернявский и француженка Матильда Каррй по прозвищу Кошка. После разгрома Польши Чернявский пробрался во Францию и встал в ряды деголлевцев. Зимой 1939/40 г. он приехал в Люневиль, где познакомился с одной молодой вдовой, влюбился в нее и получил от нее документы ее покойного мужа Армана Борни. Под его именем Чернявский действовал сначала в группах Сопротивления в Тулузе и Марселе, а потом в Виши, столице неоккупированной части Франции. Со своей тогда еще небольшой организацией «Арман» установил связи с Лондоном. По совету Матильды Карре «Арман» поехал в Париж, чтобы оттуда развернуть шпионскую сеть в оккупированной части Франции. Данные, полученные после внедрения абвера в эту сеть, показали, что она работает прямо под носом у оккупационных германских властей.

После ареста «Армана» начальник отдела контрразведки в штабе оккупационных войск во Франции подполковник Райле, которому передали ведение «Дела Пауля», убедился на допросах, что имеет дело с откровенным и порядочным человеком. Напрашивалась попытка завербовать его для работы на немцев. Для этого нужно было одобрение Канариса и его указания о том, как далеко можно заходить в переговорах с «Арманом». В случае согласия «Армана» следовало найти способ переправки его в Англию таким образом, чтобы не вызвать подозрений. «Арман» согласился, и Райле составил письменный договор. В нем абвер гарантировал, что 66 членов «Резо Интералье» не будут преданы военно-полевому суду, если «Арман» обяжется работать в Англии в интересах Германии.

Было решено организовать «Арману» побег из тюрьмы таким образом, чтобы всем непосвященным и агентам Интеллидженс Сервис он показался настоящим. «Арман» потребовал внести в письменный договор дополнительное условие, согласно которому он обязывался вести шпионаж против всех врагов Германии, за исключением Польши. Райле доложил Канарису о проведенной подготовке, и тот одобрил результаты и план дальнейших действий. «Арман» был тщательно подготовлен к выполнению своих будущих заданий. Ему даже пришлось научиться собирать радиопередатчик из повсюду продающихся деталей. Днем «побега» было выбрано 14 июля, французский национальный праздник, когда на улицы выходят толпы людей. Был ясный солнечный день, и «Армана» под предлогом доставки в какой-то орган власти повезли из тюрьмы Френе через Париж в открытой легковой машине. Внезапно на одной из самых оживленных улиц «Арман» выпрыгнул из машины и исчез в толпе. Немецкие конвоиры бросились за ним и так хорошо разыграли сцену преследования, что у парижан, наблюдавших этот спектакль, сложилось впечатление о настоящем побеге.

Маневр удался. В январе 1943 г. были получены первые шифровки, которыми «Арман» удостоверил свое прибытие в Лондон через южную Францию и Испанию. Данные, поступавшие по этому каналу связи, оценивались немецкими штабами как вполне доброкачественные. Выявить какие-либо признаки перевербовки не удалось, но по всему чувствовалось, что «Арман» не свободен в своих действиях. Можно было предположить, что он раскрылся и что его шифровки составляет Интеллидженс Сервис. Возможно, она не отказывалась от попыток ввести абвер в заблуждение, но в то же время должна была учитывать и положение своих 66 бывших сотрудников. С точки зрения англичан, сведения от «Армана» не имели большого значения, но для Германии они все же были небезынтересны. Как бы то ни было, абвер выполнил свои договорные обязательства: товарищей «Армана» полевому суду не предали. Тогда абвер был еще достаточно силен, чтобы защитить этих заключенных.

Чернявский-«Арман» слал свои шифровки вплоть до начала 1945 г. После войны он служил в английской авиации, а в 60 х гг. выпустил в свет книгу под названием «Большая сеть» («The Big Network»), в которой сказано, что все участники «Резо Интералье» остались живы. Думается, что Интеллидженс Сервис передавала через «Армана» только правильные сведения, но не считавшиеся важными.

Как уже говорилось, о Канарисе написано очень много, и разные авторы дают ему самые различные характеристики. Например, английский историк Тревор-Роупер обвиняет адмирала в авторстве письма к графу Фольке-Бернадотту[41] от 22 апреля 1947 г., в «беспомощности и небрежности в служебных делах» и называет его «человеком прустовского типа», слишком сложного в своих поступках[42]. Поскольку эта характеристика принадлежит весьма уважаемому историку, ее охотно используют часто для негативной оценки адмирала. Но утверждать, будто шеф абвера был «беспомощным и небрежным» и что он «отстранялся от всего», никак нельзя. «Когда приходится работать с людьми, наделенными фантазией, но в то же время дисциплинированными и привыкшими подчиняться приказам, и в то же время ожидать повиновения от вверенной ему воинской единицы, тогда сами собой возникают такие служебные отношения, каких больше не бывает нигде. Именно такие человеческие отношения, являющие собой смесь воинского поведения, личного почтения перед талантом и трудолюбием, а также большого уважения и даже симпатии, были становым хребтом всей службы под началом адмирала Канариса»[43]. Этими словами бывший офицер абвера майор Леверкюн открывает самую суть проблемы. Постороннему человеку, незнакомому с секретной службой, вероятно, должно казаться, что здесь, по крайней мере у той части этой организации, которая доступна глазу, отсутствует воинская четкость и дисциплина. Но как раз именно наличие этого и отличало работу абвера при Канарисе, действовавшего очень точно и целесообразно. Заявлять, что адмирал «отстранился» от абвера, глупо. Как раз наоборот, он идентифицировал себя с ним. Он постоянно ездил по отделениям на местах, выслушивал доклады офицеров. В то же время в условиях сильной децентрализации системы абвера, охватывавшей больше половины земного шара, неизбежной была передача многих полномочий и ответственности непосредственно внешним органам, а это всегда предполагает умение подбирать нужных людей и разбираться в них.

Было много сомнений в том, хорошо ли Канарис знал своих сотрудников. Ведь он порой терпел откровенных посредственностей и даже поощрял их. Но это свидетельствовало лишь о том, что им руководили при этом какие-то определенные соображения и ожидания. Когда его однажды спросили об этом, он ответил с хитрой улыбкой: «Мне нужны такие борзые собачки, чтобы затаптывать следы моих гончих»[44]. А еще в абвере неизменно господствовало ощущение того, что «старик не бросит меня в беде». Поскольку же разведчик часто оказывается в опасных ситуациях, он должен быть уверен в этом, тем более что в Третьем рейхе на всех, имевших отношение к разведке и в особенности к абверу, где многие были связаны с работой за рубежом, смотрели с большим недоверием, и за ними всегда следили гестапо и СД.

Кто-то из англичан сказал: «Тайная служба — это настолько грязное дело, что руководить им может только джентльмен». Именно это можно сказать и о Канарисе. Основой поведения для него была порядочность, и из нее он исходил при работе с подчиненными. В его глазах ни убийство, ни преступление не могли быть средством выполнения задач разведки и контрразведки. Эту службу следует осуществлять в рамках международного права, а не методами, применявшимися СД. До тех пор пока у него были на то полномочия, он защищал всех своих сотрудников от нападок гестапо и СД. Это распространялось и на сотрудников-евреев, и, когда им грозила опасность со стороны гестапо, он устраивал им надежные заграничные командировки. В этом отношении показательно мероприятие «Семерка». Речь шла о том, чтобы спасти от гестапо семерых евреев, награжденных за мужество, проявленное в годы Первой мировой войны, и проживавших с семьями в Берлине. По личному указанию Канариса эту задачу взял на себя сотрудник абвера-I майор Зойберт. «Семерку» стали для видимости готовить к использованию в Южной Америке, снабдили соответствующими документами и деньгами, вырученными от продажи их имущества, и отправили в Швейцарию. Отправка, которой руководил ротмистр Ланг из абвера-I, сопровождалась приключениями. Еще до этого майор Зойберт с большим трудом сумел помешать отправке одной из этих семей в концлагерь Терезиенштадт. Вскоре после отправки «семерки» в Швейцарию СД из-за оплошности управления делами абвера прознало об истинном смысле этой операции, но было уже поздно, а Зойберта своевременно перевели в Тунис[45].

Иллюстрировать атмосферу ответственности за людей и за дело, сохранявшуюся в абвере повсюду, могут и другие примеры. Когда русские летом 1940 г. готовились ввести войска в Прибалтику, пожертвованную Гитлером по германо-советскому пакту, возникла угроза для жизни всех агентов, работавших на абвер по выявлению советских военных секретов. Уполномоченный Канарисом офицер абвера в Эстонии позаботился о сотрудниках Второго бюро эстонского генштаба, обеспечил им прикрытие и отправил их тайно морем в Штеттин. В дальнейшем Канарис сам позаботился об их устройстве и благополучии, тогда как агенты многих других государств, работавшие в Эстонии, остались без помощи и большей частью попали в руки Советов[46].

Когда в начале сентября 1940 г. король Румынии Кароль II отказался от престола и руководство страной возглавил «кондукатор» генерал, а впоследствии маршал Антонеску, начальник румынской «Сигуранцы» (тайной службы) Морузоу находился в Венеции, где должен был вести переговоры с Канарисом об усилении безопасности нефтепромыслов Плоешти. События в Бухаресте настроили Канариса пессимистически. Он был уверен, что Антонеску устранит начальника «Сигуранцы» как политического противника. Адмирал предложил Морузоу защиту и политическое убежище. Тот отказался и уехал к себе. А через несколько дней Морузоу был арестован и вскоре злодейски убит кем-то из «Железной гвардии» Антонеску, полувоенной партийной организации типа СС. В дальнейшем отношения адмирала с преемником Морузоу генералом Кристеску ограничивались чисто деловыми вопросами.

После вступления немецких войск в Данию Гитлер ограничился сокращением датской армии наполовину и оставил руководство страной в значительной мере королю Христиану X. Экономическое и общее положение Дании было настолько прочным, что Германия смогла получать оттуда продовольствие и другие товары в обмен на уголь. Хорошие отношения сложились и с сохранившейся датской тайной службой во главе с полковником Лундингом. Эти отношения переменились после поражения немцев под Москвой, причем это отмечалось не только в Дании. Постепенно росло недовольство оккупантами, доходившее до открытой враждебности. Усилилась заброска британских агентов, участились диверсии. Гитлер только ждал удобного случая, чтобы показать Дании и Европе, как отныне будут подавляться любые антигерманские выступления. И этот случай не заставил себя ждать.

К 72 летию Христиана X Гитлер направил ему поздравительную телеграмму, составленную в благонамеренном тоне. Король, ознакомившись с ней, послал ответную телеграмму всего из 11 слов: «Его Величество король Христиан X благодарит рейхсканцлера Адольфа Гитлера за поздравления». Гитлер усмотрел в этом преднамеренную бесцеремонность и отреагировал введением в Дании чрезвычайного положения. Датской армии приказали сложить оружие. Здание генштаба было оккупировано, но абвер не нашел среди огромного количества конфискованных документов ни единого материала, указывающего на связи датчан с западными союзниками. В этот момент вмешался Канарис. По его приказу начальнику датской разведки Лундингу была дана охрана, а отделению абвера в Копенгагене приказано не отдавать Лундинга в руки гестапо. Однако уже через сутки в отеле «Энглетер», где был интернирован полковник и его офицеры, появился гестаповец и потребовал выдачи ему Лундинга. Начальник отделения абвера в Копенгагене капитан Кламрот поехал в помещение гестапо вместе с Лундингом. Там ему пришлось долго ждать в приемной. А полковника тем временем вывели из здания через задние двери и увезли в Берлин в подвалы дома на Принц-Альбрехтштрассе[47].

В этой же связи необходимо также возразить против утверждения, которое сделал в своей книге «Трагедия абвера» Карл Бартц. Он пишет, что в 1941 г. «на решающем совещании в министерстве пропаганды абвер и Канарис защищали план присвоения евреям отличительных знаков и их переселения в гетто…». Все, включая Геббельса и шефа гестапо Мюллера, были против, и только абверовцы безоговорочно требовали нашивки на одежду «звезды Давида» и переселения евреев Берлина в барачные казарменные поселки»[48]. Поразительно! Ибо на кого ссылается г-н Бартц? На бывшего статс-секретаря министерства пропаганды доктора Гуттерера, который дал это «показание» на судебном следствии. Однако в протокольной записи этого заседания значится следующее: «…один из разведчиков из ОКХ сказал, что Канарис думал, как сделать евреев «более заметными». Он требовал, чтобы им дали какой-то значок, чтобы в случае шпионажа можно было легко установить принадлежность человека к этой группе… Потом Канарис явился сам, повторил свое требование и указал на то, что в генерал-губернаторстве евреи уже носят «звезду Давида». У него с собой была папка дел, которыми доказывалось, что евреи участвуют в шпионаже. Он говорил, что за ними нужно наблюдать. Но при этом ничего не говорилось об их депортации[49].

Не говоря уже о том, что упомянутое Бартцем заявление Гуттерера весьма сомнительно, ему полностью противоречит целый ряд других высказываний и оценок. Когда тот же Бартц спросил об этом начальника отдела пропаганды ОКВ полковника Мартина (это было уже после войны), тот заявил, что не может припомнить такого случая. Не смогла это сделать и его секретарша, отличавшаяся очень хорошей памятью[50]. Несостоятельность обвинения, выдвинутого Бартцем, отмечает и начальник группы абвер-III С полковник Мартини. На наш вопрос он ответил, что «обвинения Бартца, будто Канарис был изобретателем нашивок с еврейской звездой, целиком взяты с потолка»[51]. Подтвердил это и возвратившийся в 1957 г. из русского плена начальник абвера-III генерал-лейтенант фон Бентивеньи, сказавший, что «этого не могло произойти без того, чтобы я об этом не знал». Бывший абверовец капитан Билль Гроссе после войны серьезно занялся этим вопросом и сумел установить следующее: Канарис задолго до войны был убежден, что нужно как-то воспрепятствовать бессмысленной травле евреев и погромам какими-то предупредительными мерами, в частности — созданием какого-то образования на территории одной из колониальных стран. Тогда можно было бы обращаться с евреями, проживающими в Германии, как с иностранцами со всеми вытекающими отсюда последствиями. Тогда, имея на себе какой-то отличительный знак (нашивку, значок и т. п.), они были бы легитимизированы как представители другого государства. «Это избавило бы немецкий народ от позорного клейма жесточайшего антисемитизма»[52].

Вслед за этим предлагаем любопытное свидетельство бывшего начальника венгерской тайной службы генерал-полковника в отставке Хеньей: «Вследствие политических и военных союзнических отношений между Венгрией и Германским рейхом тесное сотрудничество сложилось и у обеих разведывательных организаций, которое можно назвать идеальным и за которое нужно благодарить прежде всего адмирала Канариса. Уже вскоре после вступления на пост он восстановил со мной личный контакт, существовавший при Патциге. В ходе наших многочисленных бесед и встреч в Берлине и Будапеште эти добрые отношения переросли в дружеские. Канарис был крайне молчаливым и спокойным человеком, можно даже сказать — скупым на слова. Его дух был обращен как бы вовнутрь. Техникой разведслужбы он владел мастерски, не хуже разбирался и в больших проблемах мировой политики, особенно касающихся Востока… Интерес разведчика ко всему, что происходило в Советском Союзе, позволял Канарису детально отслеживать положение во всех странах Восточной и Юго-Восточной Европы… Между нами не существовало никаких тайн. Мы открыто обсуждали все вопросы, обменивались секретнейшими материалами и тесно сотрудничали в области разбивки кодов и дешифрирования… В условиях особого положения Венгрии, находящейся в центре Дунайского бассейна и окруженной со всех сторон государствами «Малой Антанты», мы были вынуждены вести активную совместную и достаточно глубокую разведывательную деятельность».

Далее Хеньей описывает одну из своих встреч с Канарисом, который только что побывал на аудиенции у Гитлера: «Он был глубоко взволнован, потому что Гитлер совершенно неверно оценивал положение Советского Союза. Адмирал напрасно указывал ему на потенциальную мощь СССР. Гитлер стоял на своем, утверждая, что уже первый удар приведет Россию к краху. Канарис сказал мне тогда, что, по-видимому, он поступил неумно, открыто отстаивая свою точку зрения перед Гитлером. Канарис, по его словам, сослался и на мнение венгров, совпадавшее с его собственным, и подчеркнул, что Венгрия, являясь соседкой России, ведет интенсивную разведку и очень хорошо информирована о тамошней ситуации… Когда я в конце 1939 г. встретился с Канарисом, я спросил его, как он оценивает обстановку. К моему большому удивлению, его ответ был таким: «Войну мы уже проиграли». И пояснил это так. Победа над Польшей — это лишь частичный успех, и война еще долго не будет закончена. Вместе с Францией и Англией в нее вступят США, а против такой коалиции Германия не устоит… Все венгры, знавшие адмирала Канариса, — от регента Хорти до каждого, с кем ему приходилось иметь дело, высоко ценили его и сохранили о нем добрую память»[53].

Любопытна также характеристика, которую дал Канарису небезызвестный эсэсовец Отто Скорцени. «Канарис был, вероятно, самым трудным партнером на переговорах, с каким я когда-либо встречался. Он показался мне абсолютно непроницаемым. Возможно, он единственно правильный образец разведчика. Интеллект буквально струился у него из глаз, но понять его до конца было невозможно… Ни одного «да», ни одного «нет»; ни черного, ни белого — только одни нюансы. В конечном счете он ни с чем не согласился и при этом, вероятно, добился, чего хотел»[54].

В противовес Скорцени доктор Вернер Бест, бывший с 1935 по 1940 г. начальником III отдела гестапо, вспоминает совсем другое: «В серьезные моменты я не встречал партнера, который бы вел переговоры столь открыто и честно и давал свое согласие так охотно, как Канарис, несмотря на сложнейшие противоречия, существовавшие между нами. В служебных вопросах он был предельно корректен, и в его словах можно было не сомневаться»[55].

Эти заявления позволительно дополнить высказываниями нескольких ближайших сотрудников адмирала. «Воинское воспитание сформировало его, но не смогло нормировать, — пишет подполковник в отставке Прук. — Это был человек… с очень цепким умом и горячим сердцем. Он умел говорить воодушевленно. Его юмор чуть переступал грань сарказма. Удивительны были его способности к языкам… Однажды он выступал перед японцами с заранее подготовленной речью и заставил слушающих поверить, что он прекрасно владеет этим языком. Но на людях он держался всегда сдержанно и даже скромно. Ему было важнее выслушать мнение других, чем высказать свое»[56].

А вот совсем другое мнение. Оно принадлежит ближайшему сотруднику адмирала полковнику Отто Вагнеру: «Канариса часто считали пронырой, ловкачом, хитрецом и называли «левантинцем». Мы знаем, подобные прозвища рождаются в атмосфере офицерской столовой. Чаще всего эти эпитеты придумываются с целью вышучивания… И применительно к Вильгельму Канарису для этого были все основания: в складках его многослойной души постоянно таилось остроумие. Он мог дурачиться, как подросток, и делал это довольно часто. Он мог скорчить гримасу так, что у людей в военной форме на лицах замерзала улыбка… Но все эти настроения проявлялись в условиях удручающего развития обстановки и смотрелись как гротеск»[57].

Собранные здесь оценки Канариса разными людьми при всем их стремлении быть объективными отражают в первую очередь субъективные личные взгляды. До нас дошло также и много анекдотов об этом своеобразном человеке, которые, возможно, расскажут нам больше, чем любой психологический анализ. Но прежде чем мы приведем эти краткие сюжеты, хотелось бы заглянуть в рабочий кабинет Канариса на Тирпицуфер, 74–76, в Берлине. В помещении средних размеров стояла лишь самая необходимая мебель, в основном старомодная, что сразу бросалось в глаза. В одном углу был стальной сейф, у стены — походная кровать, на которой он обычно отдыхал после обеда. На стенах висели карты и несколько фотографий и среди них большой портрет генерала Франко с дарственной надписью; рядом красовался японский ландшафт — подарок японского посла Одзимы и портреты бывших шефов германской тайной службы. На каминной полке стоял в рамке снимок умершей жесткошерстной таксы по кличке Зеппль. Центральное место кабинета занимал письменный стол. На нем стояла миниатюрная модель крейсера «Дрезден» как воспоминание о морских сражениях. Рядом с ней лежала небольшая каменная пластина, на которой располагалась оригинальная бронзовая скульптурная группа: три обезьянки, одна из которых держит лапу у уха, как бы напряженно вслушиваясь, вторая внимательно смотрит вдаль, держа лапу над глазами козырьком, а третья прикрывает лапой рот. Это должно было означать, что сотрудники тайной службы должны держать открытыми глаза и уши, но при этом уметь молчать. Позади рабочего места находился стол с множеством новых книг. Канарис был ненасытным чтецом. Литература в его квартире охватывала почти все области духовной жизни, политики, жизни других стран. Было много и беллетристики… К этому следует добавить, что адмирал был всегда исключительно скромен в запросах и в стиле жизни, никогда не имел дополнительных доходов. Когда в 1936 г. он покупал небольшой домик в Шлахтензее, его супруге пришлось продать свою драгоценную скрипку: иначе денег на покупку собственного дома им бы не хватило.

Что же касается историй, которые рассказывают о нем, то они отнюдь не выдуманы и весьма любопытны.

Однажды шеф абвера ехал с полковником Пикенброком в открытой машине из Северной Испании в Мадрид. Это было в самом начале войны. И вот на дороге им встретилось большое стадо овец. Адмирал поднялся с сиденья и отдал честь. «Что такое, ваше превосходительство?» — удивленно спросил Пикенброк. А Канарис совершенно серьезно ответил: «Никогда не знаешь, не прячется ли в этом стаде какое нибудь важное начальство». Ему всегда было трудно оставаться серьезным в присутствии какого либо большого партийного начальства или среди чересчур убежденных нацистов. Поэтому он часто прибегал к тактике скрытой иронии. Когда однажды обергруппенфюрер СС Лоренц посетил Канариса на Тирпицуфер, чтобы осведомиться о текущей военной обстановке, Канарис широким жестом указал на висевшую на стене карту мира и сказал: «Обстановка вся перед вами и говорит сама за себя!» Лоренц вытаращил глаза, потом задумался, не зная, как понять эти слова. Но Канарис успокоительно добавил: «Но… ведь у нас есть фюрер». В другой раз к нему явился моложавый, увенчанный Рыцарским крестом с дубовыми листьями и мечами авиационный генерал. Разговор зашел о начавшейся «Битве за Англию», и генерал высказал убеждение, что Англия уже через 4–6 недель «падет на колени» под сокрушительными ударами люфтваффе (авиации). Канарис запротестовал: «Нет, нет! Говорят, что фюрер отвел на это всего две недели». А затем, сделав строгое лицо, добавил: «А фюрер всегда прав!» Молодой вояка с живостью подтвердил это и быстро откланялся. Когда дверь за ним закрылась, Канарис пробормотал: «Балда с дубовыми листьями и мечами».

Полковник Вагнер, вспоминая о многих встречах со своим начальником и другом, рассказывает: «Когда Канарис посещал меня во время инспекционных поездок в моем доме на окраине Софии в Болгарии, он полностью расслаблялся. Он любил здесь готовить еду на маленькой кухне, ходил за покупками, копался в саду, играл с собаками, долго спал и всякий раз уезжал отдохнувшим… Однажды он меня спросил, что я буду делать после войны. Я ответил, что больше служить не собираюсь, а хотел бы поселиться на Балканах. Он воодушевился: «Давай откроем в порту Пирея маленькое кафе. Я буду варить кофе, а ты обслуживать клиентов!» На что я ответил: «Нет, я буду бандитом». В другой раз он спросил, есть ли у меня друг, которому я могу доверять полностью. «Да, есть. Но ведь друг не тот, кто объявляет себя таковым». Он хитро взглянул на меня: «А как мы относимся друг к другу?» «Господину адмиралу я доверяю целиком и полностью. Сомнений в этом быть не может!» — ответил я. «Но ты не всегда со мной согласен, а?» — «Конечно. Но к доверию это не относится». Мы выпили, и он ушел спать. «Бедняга, — подумал я тогда. — Как ужасно ты одинок, и в этом тебе не поможет никто!»[58]

Проливают ли свет анекдоты на сущность человека? Возможно. Но уважение к человеку вызывают не только личностные черты, но и деловые способности. Кто когда нибудь присутствовал у Седого на регулярных совещаниях узкого состава, посвященных анализу обстановки (так называемых «малых колоннах») или на общих совещаниях управления, как и на инспекционных разборах, воспринимал их как некую искусную «режиссуру», а не как получение приказов или слушание докладов. Адмирал как то очень нервически, но вполне обдуманно, повышая тон лишь для того, чтобы что то особо подчеркнуть, всегда тщательно подбирал слова. Но большей частью любил слушать других. При этом он, казалось, дремал. Но внезапно пробуждался и вставлял чаще всего ироническое замечание, причем так, что у докладчика ломалась вся его концепция. «Короче, короче!» Эти слова беспрерывно прерывали доклады: Канарис не терпел словоизлияний. «Сочетание непрозрачности, хитрости и ума представлялось его противникам еще большим коварством, чем у любого из представителей высшего командования вермахта»[59].

Но порой Канарис допускал такие эскапады, которые вряд ли мог объяснить и сам. Так, летом 1939 г. готовилась к изданию обширная публикация «Вермахт и партия». В ней приняли участие некоторые видные военные, в том числе и адмирал Канарис. Разумеется, от него потребовали участия, и отказаться от этого было нельзя, не рискуя попасть в немилость. Однако он переборщил — в плохом или хорошем. У него получился столь напыщенный продукт византизма, исказивший истинное положение вещей, что вполне резонно вставал вопрос, зачем Канарису столь громко стучать в нацистский барабан. Ведь он мог написать что-то более серьезное и солидное, как это сделали многие другие авторы, проявившие известную сдержанность в отношении режима. Все написанное совершенно не соответствовало обычному стилю адмирала. Судите сами: «Германский вермахт существует для реализации ничем не извращенных идей фюрера… Когда великий курфюрст Бранденбурга сделал из кучки ландскнехтов, оставшихся после 30 летней войны не у дел, непосредственных служителей князя и государства… эти наемники превратились в офицеров, понятие добычи сменилось понятием чести, произвол уступил место долгу, заслуга — служению. Это было в глубочайшем смысле национал-социалистическое решение»[60].

Мысль о великом курфюрсте была заимствована у профессора Ганса Дельбрюка[61]. Однако то, как Канарис перевел ее на нацистский язык, наводит на мысль, что адмирал, вероятно, хотел таким завуалированным способом высмеять нацистский режим или просто развеселить тех, кто будет читать эту книгу. Ну как иначе объяснить такие строки: «Стало быть, фронтовые солдаты мировой войны оказались поистине первыми национал-социалистами… Вермахт превратился в инструмент национал-социалистического волевого воспитания людей». Далее шли пассажи о необходимости отделить вермахт от парамилитаристских национал-социалистических формирований, чего, как подчеркнул Канарис, «добивается сам фюрер». И тут же говорится о том, что «нужно тесно сотрудничать с национал-социалистическим движением, что «создатель национал-социализма и наш Верховный главнокомандующий всегда остается солдатом… И, чем глубже мы ознакомимся с его мировоззрением, тем отчетливее поймем, что оно действительно является солдатским мировоззрением и мышлением… Мы достигнем цели и выполним свои задачи, если будем твердо верить в свою миссию солдата, как верит в победу партии наш фюрер и Верховный главнокомандующий»[62].

Можно предположить, что этими формулами Канарис намеревался припугнуть офицеров-ненацистов и отбить у них охоту критиковать порядки. Но, зная особый склад характера адмирала и его истинное отношение к нацизму и его системе, а также учитывая, что он не мог отказаться выполнить поручение, можно прийти к выводу, что здесь речь шла о весьма смелой мистификации. Такое объяснение станет еще очевиднее, если вспомнить об одном весьма характерном примере. Через несколько недель после оккупации Австрии, 12 апреля 1938 г., адмирал Канарис выступил с докладом перед офицерами абвера в Вене. Этот доклад был безупречен с нацистской точки зрения. В нем между прочим говорилось: «В разных странах о Германии бытуют мнения, согласно которым наш офицер якобы деградировал до уровня простого военного ремесленника. Этот плод высокомерного и неполноценного интеллекта предполагает, будто офицер может ограничить себя чисто военной сферой, только тактическим руководством и совершенствованием методов применения оружия, тогда как воспитание и мировоззрение можно свалить на политического комиссара. В красных армиях Испании и России именно это мировоззрение насаждается неукоснительно и с особой силой. О результатах говорить не имеет смысла. Однако в Германии, где большевизм тоже порезвился, дело не дошло до разрушения морали и дисциплины. И если сегодня вы столкнетесь с подобными взглядами и требованиями, действуйте безжалостно. Те, кого вы на этом поймаете, и есть откровенные или замаскированные большевики»[63]. В утвержденном партийными верхами варианте доклада последние слова, начиная с «О результатах…», отсутствовали. Это было, конечно, закодированное выступление с вполне очевидными намерениями.

Кто умел слушать и не был ослеплен режимом, должны были понять и понимали, на какое опасное развитие вермахта указывал Канарис. Он хотел предостеречь от этого, но в тогдашних условиях его предупреждение, выраженное эзоповым языком, не дало результата. Введение должности национал-социалистического оперативного офицера (нечто похожее на политкомиссара в Советской армии) во второй половине войны свидетельствовало о принятии вермахтом именно такого направления по воле Гитлера и Гиммлера. И оно должно было сохраниться до тех пор, пока после «окончательной победы» сам вермахт не будет превращен в войска СС.

То, что в течение почти 10 лет удерживало рядом диктатора и начальника абвера, было истинным «браком по расчету». Это обуславливалось тем, что Гитлер поначалу испытывал известную симпатию к прошедшему всю мировую войну морскому офицеру, овеянному к тому же славой Одиссея, и даже уважал его за неординарный интеллект. В то же время и шеф абвера научился искусно обращаться с Гитлером и даже в течение долгого времени оказывать на него определенное влияние. Чтобы как то «изогнуть» становившиеся иногда опасными или сомнительными планы диктатора, Канарис использовал три метода: он либо затягивал дело в надежде, что о нем забудут, либо пытался противопоставить ходу мыслей диктатора какие-то контраргументы, либо делал вид, что выполняет все порученное, но на самом деле не шевелил и пальцем. Даже когда у легковозбудимого диктатора наступали приступы ярости, а фельдмаршал Кейтель бледнел и присутствовавшие военные молчаливо топтались в страхе, Канарис спокойно выжидал момент спада гнева и чуть приглушенным голосом начинал разговор, переводя его на другую тему. И что же? В большинстве случаев буря, к удивлению всех, постепенно затихала.

Однако этот «брак по расчету» не мог быть продолжительным. Чем больше диктатор убеждался в своей абсолютной гениальности, недоступной всем другим государственным деятелям и военачальникам, тем меньше он считался с мнением советников. Уже в 1938 г. Канарис жаловался, что не может обращаться непосредственно к Гитлеру. «Если бы Кейтель допустил меня до него, — воскликнул он однажды в узком кругу своих помощников, — я бы сумел с ним столковаться»[64]. Лишь в крайне неотложных или неизбежных случаях удавалось ему добиться личного разговора с Гитлером, да и то неизменной «тенью» при этом были либо Кейтель, либо кто-то еще из сановников Третьего рейха. В конечном счете шефу абвера ничего не оставалось, как высказывать свои выводы по обстановке только перед офицерами своего управления.

Как начальник тайной военной службы он имел возможность больше, чем любой другой высший офицер, проникать в происходящее за кулисами Третьего рейха и во внешнем мире. Но именно это положение и эта возможность уже довольно рано поставили его перед роковым вопросом, должен ли он совершить сделку с совестью и стать подручным у того режима, который допускал и даже творил преступления, или поступить по совести и уйти с этого поста. Что было ему делать? Мог ли он покинуть свое ключевое положение как главы военной разведки и контрразведки в условиях, когда он не был уверен, что любой его преемник будет защищать эту службу от притязаний СД и гестапо? И не был ли он обязан и дальше обеспечивать защиту своим офицерам, особенно тем, кто вместе с ним вел навязанную борьбу против СС и СД? Может быть, и стоило выдерживать все то горькое и неблаговидное, с чем сталкивался абвер, ради Германии, однако в нормальных условиях он вряд ли стал бы это делать. Иными словами, Вильгельм Канарис все очевиднее вступал в конфликт между совестью и долгом и не видел из него реального выхода. И, оставаясь на своем посту, он чувствовал ответственность перед отечеством и даже перед человечеством и выполнял свои обязанности, несмотря на тяжелейшие душевные тяготы, до самой последней минуты.

Глава 6

Строительство и деятельность абвера. 1935–1939 гг

После того как Гитлер стал «фюрером и рейхсканцлером», а затем и Верховным главнокомандующим рейхсвера, он начал почти беспрепятственно ликвидировать последствия условий Версальского договора и восстанавливать военный потенциал Германии. Неограниченные возможности, полученные в результате таких первых успешных, хотя и весьма опасных, мероприятий, как оккупация демилитаризованной Рейнской области и восстановление всеобщей воинской повинности, оказались полезными и для абвера. То, что в годы Веймарской республики допускалось с трудом и должно было совершаться в тайне, теперь можно было делать совершенно открыто и даже публично. Это исполнение желаний, жизненно важных для абвера и рейхсвера в целом, конечно, повсюду в стране встречалось с восторгом. Да и как могло быть иначе? Но в то же время (и это стало понятно только с течением времени) Гитлер начал создавать весьма нечеткие организационные условия в вооруженных силах с определенной целью, а именно — не допустить чрезмерной концентрации власти и силы в одних руках. Это имело следствием непрекращающуюся борьбу вплоть до конца Второй мировой войны за свои полномочия между главными командованиями сухопутных войск (ОКХ), военно-воздушных сил (ОКЛ) и военно-морских сил (ОКМ), с одной стороны, и верховным командованием вермахта (ОКВ) — с другой.

Благодатным исключением из этой странной и совершенно ненужной схватки за полномочия был абвер, потому что Канарис сумел взять в свои руки задачи разведки и контрразведки для всех видов вооруженных сил и включить их службы в свою, не вызвав при этом никаких серьезных противоречий с ними. То, что это удалось осуществить столь своевременно и гладко, никак нельзя отнести за счет того, что лишь очень немногие немецкие офицеры разбирались в этом деле, тогда как большинство не желало иметь с ним ничего общего в противоположность другим странам, например Англии и Франции, где подобная деятельность всегда рассматривалась как естественный долг перед своей страной[65].

Канарис упорно защищал завоеванные им позиции как от довольно слабых и разрозненных попыток со стороны видов вооруженных сил вести эту деятельность самостоятельно, так и от амбициозных притязаний гестапо и СД. Он как никто другой отлично понимал, сколь важное значение имела для Германии того времени слаженная и хорошо действующая тайная служба. Было ясно и то, что никакой другой ее начальник, даже столь же способный, не сможет добиться таких масштабных и серьезных результатов. Германскому абверу противостояли тайные службы великих держав с их огромным опытом и традициями, с их многочисленными перекрестными связями в рамках «Малой Антанты»[66] и в славянском мире. Уже одно только профессионально-техническое совершенствование этих служб до и во время Первой мировой войны сделало их вполне современными специальными ведомствами, и это отбросило зажатую тисками Версальского договора Германию более чем на десятилетие назад. Тем не менее и за это время она сумела добиться определенных успехов.

Серьезными противниками абвера в военном отношении во внешнем мире были:

1. Британская Интеллидженс Сервис (Ай-си) и прежде всего ее Сикрет Сервис (Си-си), а также Управление военной разведки (Эм-ай-ди), т. е. тайная служба военного министерства, в задачу которой входило наблюдение за вооружением, численностью и боевой подготовкой армий всех стран. В составе Эм-ай-ди действовала нагонявшая на всех страх служба Эм-ай-5, занимавшаяся внутренней контрразведкой. Наряду с этим против германского абвера действовали: разведка военно-морских сил (Эн-ай-ди) со спецотделом контрразведки на флоте, чьей задачей было обеспечение безопасности британского флота, а также разведывательная служба метрополии, игравшая роль политической полиции Англии и примыкавшая к Скотленд-Ярду; она решала задачи внешней контрразведки. К этому следует добавить и разведуправление министерства по делам колоний, обеспечивавшее безопасность всех британских колоний. Военная разведка в Англии была тесно связана с отдельными видами вооруженных сил, которые выделяют для нее и отдельных руководителей. В годы Второй мировой войны англичане создали организацию особого назначения, так называемое «Управление специальных операций» (УСО) для проведения агентурных, диверсионных акций и действий отрядов «командос»; оно занималось также поддержкой движения Сопротивления в захваченных немецкими войсками областях.

2. Тайная служба США — Управление стратегических служб (УСС), созданное генералом Вильямом Донованом, превратившееся впоследствии в Центральное разведывательное управление (ЦРУ) и соответствующее нынешней германской Федеральной разведывательной службе (БНД). Европейский центр во главе с Алленом Даллесом располагался в Берне. Деятельность УСС распространялась на политические и экономические объекты и на выявление настроений среди германского населения; в его задачи входило также стимулирование роста антифашизма в Германии. В ходе войны из Берна осуществлялись агентурные акции и мероприятия по деморализации германского населения и армии. Позже к этому добавились меры, проводившиеся Федеральным бюро расследований США (ФБР), политической полицией и контрразведкой.

3. Второе бюро французского генерального штаба и Управление безопасности («Секюритэ»), политическая полиция, а также Управление наблюдения за территорией (СТ), отвечавшее за охрану и безопасность страны.

4. Советская тайная служба со всеми своими органами, которая во время войны часто подвергалась реорганизации. В нее входили: Главное разведывательное управление Народного комиссариата обороны (НКО) СССР (ГРУ), которое занималось военной разведкой; Главное управление государственной безопасности Народного комиссариата внутренних дел (ГУГБ НКВД), отвечавшее за все ветви советской тайной службы и контролировавшее все другие разведывательные органы (его можно сравнить с Имперским Главным Управлением Безопасности (РСХА) в Германии). В 1938–1939 гг. ГУГБ было выведено из состава НКВД и преобразовано в самостоятельный наркомат государственной безопасности (НКГБ), который стал всеобщим центральным аппаратом советских тайных служб. Задачи контрразведки в Красной Армии решались особыми отделами НКВД совместно с приданными им войсковыми частями и подразделениями особого назначения. Во время войны был также создан еще один орган контрразведки, так называемый «СМЕРШ» («Смерть шпионам»), который действовал преимущественно в войсках и партизанских отрядах, а в ходе продвижения советских войск по освобождаемым областям прочесывал их в поисках шпионов и коллаборационистов.[67]

Наряду с этими тайными службами, постоянно атаковавшими территории под властью Германии из-за рубежа, с 1940 г. большие хлопоты германскому абверу начали доставлять польская и чешская тайные службы, а также невоенные разведки Бельгии и тайные органы французского и голландского Сопротивления. Массовая поддержка со стороны местного населения, иностранных рабочих и забрасываемых с парашютом агентов и инструкторов позволила всем этим службам добиться немалых успехов еще до вторжения западных союзников в 1944 г. Тайная служба деголлевцев, созданная в Лондоне после разгрома Франции в 1940 г., проявила себя лишь незначительно. Почти неизменно побочной функцией движения Сопротивления повсюду в Скандинавии и России, на Балканах, а потом и в Италии являлся шпионаж, который осуществлялся без какого-либо единого плана и координации[68].

Как опытный и много повидавший морской офицер, уже столкнувшийся на практике с превратностями тайной службы, Канарис сразу же понял, что служба военной разведки в том виде, в каком он ее принял, требует серьезного реформирования. Он убедился и в том, что в сравнении с мощными тайными службами Англии, Франции и Советского Союза она располагает слишком малочисленным личным составом. Необходимо было в первую очередь привлечь в нее свежие силы и добиться гораздо больших финансовых ассигнований, чем обычно. Всеобщая мобилизация и перевооружение Германии, а также быстрое расширение материальной и кадровой базы трех видов вооруженных сил, разумеется, целиком соответствовали устремлениям начальника абвера. Однако, прежде чем предпринимать какие-либо перегруппировки и перестройки, нужно было принципиально решить, следовало ли сохранить существовавшую преимущественно централизованную систему или, принимая во внимание потребности, связанные с организационным и профессиональным совершенствованием структуры тайной службы, децентрализовать абвер. Строгая централизация тайной службы, как она рисовалась в условиях авторитарно-тоталитарного режима Гитлера (впоследствии, в самом конце войны, она реализовалась в виде разведслужбы в рамках РСХА), конечно, обеспечивала бы ее единообразное применение и полное использование технических, кадровых и финансовых возможностей. Однако такая структура ведет к ее неизбежному окостенению, а чем больше она разрастается, тем меньшую готовность принимать самостоятельные решения проявляют нижестоящие органы. Иными словами, усиливается бюрократизация, а в тоталитарных государствах это ведет к недостаточной требовательности в исполнении приказов. В то же время децентрализованный аппарат работает гораздо быстрее, гибче и действеннее, хорошо приспособляясь к обстановке и требуя инициативы от каждого. Однако такой аппарат более дорогостоящ и в гораздо большей мере зависит от надежности и профессиональной пригодности сотрудников самостоятельно действующих подчиненных органов.

Была выбрана широкая децентрализация, хотя такая реформа требовала времени, а время работало на конкурентов абвера, т. е. на СД. Однако в условиях, когда Гиммлер и Гейдрих использовали свои силовые средства и методы достаточно массированно, недостатки децентрализации проявились в виде уступчивости и даже боязни отдельных самостоятельных отделений (центров абвера) в своих районах перед партийными органами и СД, часто допускавшими неоправданное вмешательство в их деятельность. Все это осложнялось еще и тем, что курс на децентрализацию был взят еще при капитане I ранга Патциге, и перекладывать руль в обратную сторону было бы нецелесообразно.

Канарис в принципе не был хорошим организатором. Ему при всей его аккуратности и четкости претили проблемы расчетливой рациональной расстановки кадров и профессионального их тестирования, систематизации успехов и неудач, как и генштабистская пунктуальность. Он всецело передоверял организационно-штабную работу своим, к счастью, очень способным начальникам отделов, а сам отдавался задумыванию широких и сложных импровизаций, которые ввиду лихорадочно осуществляемой программы перевооружения часто оказывались бьющими мимо цели.

Берлинский центр абвера в ходе войны серьезно разросся, следствием чего неизбежно стало ухудшение качества личного состава. Сильное раздувание штатов наблюдалось также и во внешних отделениях абвера на местах. Многие неудачи, а зачастую и просто непредсказуемые последствия многочисленных интриг вокруг военной разведки и ее сотрудников становятся понятными только в свете чересчур поспешного строительства абвера, выросшего из небольшой профессиональной ячейки. Это касается прежде всего таких сфер деятельности, как, например, основательное и как можно более точное выявление военного и военно-промышленного потенциала противника, что могло бы позже стать серьезным предупредительным аргументом против порожденных манией величия амбиций Гитлера. Перманентный внутригерманский конфликт между вермахтом и нацистской партией вел к тому, что как раз указанные задачи и не могли выполняться в полном объеме. Решавшие их и отвечавшие за это офицеры абвера были изнурены этой борьбой или вовсе вытеснены со своих мест. Несмотря на это, организация тайной германской разведывательной и контрразведывательной службы была в своей основе достаточно жизнеспособной, в силу чего ей удалось добиться успехов, которые могут быть увековечены историей.

Своим превращением в современную тайную службу германская военная разведка обязана Канарису. Он вел ее дела твердой рукой. При этом основные его интересы были связаны с военной разведкой и контрразведкой, тогда как задачи внешней разведки, решаемые отделением «Аусланд», его беспокоили в меньшей степени. Несмотря на огромный объем работы, он с удовольствием координировал деятельность трех отделений абвера — абвер-I, абвер-II и абвер-III, — а также их внешних опорных пунктов (станций) в стране и за рубежом. К сожалению, при этом у него не хватало умения делегировать им ответственность. Нередко он оставлял за собой задачу принятия малозначащих решений, что, конечно, несло с собой дополнительную нагрузку и неизбежно усиливало беспокойство. Во время многочисленных поездок Канарис руководил делами с помощью постоянной телефонной и радиосвязи. В его отсутствие непосредственное руководство управлением в центре осуществлял обычно старший по званию начальник одного из отделов. Как правило, это был начальник отделения (отдела) «Аусланд» («Заграница»). В вопросах компетенции того или иного отдела абвера его замещал соответствующий начальник отдела. Этот метод позволял адмиралу иметь общий обзор деятельности управления. В то же время из-за такой чрезмерной загруженности начальника в работе нередко возникали неполадки. В противовес этому морально-этическое состояние личного состава абвера всегда было на большой высоте. Руководство следило за этим неукоснительно, что и определяло в значительной мере общий стиль борьбы на тайном фронте. Растрата казенных денег, воровство — даже в тех случаях, когда это маскировалось в оккупированных областях как конфискация, — а также вымогательство и преступления против нравственности незамедлительно карались по приговору военно-полевого суда. При совершении сотрудниками уголовных преступлений, в особенности с применением насилия, шеф абвера был беспощаден вплоть до крайних мер. Однако, в отличие от тайных служб других государств, сотрудники германского абвера, плохо или вовсе не присылавшие донесений, никогда не подвергались нажиму или угрозам с целью заставить их информировать руководство о своей деятельности. На то была серьезная причина: ведь если разведчик испытывает такое принуждение, он может передать в центр все, что угодно, выдать что-то, ему известное, противнику или вовсе перейти к нему на службу. Практика принуждения агентов, конечно, повредила бы абверу, так как он потерял бы свою репутацию службы, всегда и везде защищающей своих людей.

В целом поведение и моральный уровень сотрудников германского абвера были неизменно выше средних норм, фиксируемых международным правом. Это было признано и Нюрнбергским международным военным трибуналом. Великодушие Канариса и его заступничество в отношении своих подчиненных, как явствует из рассказов многих бывших вражеских агентов[69], далеко превосходили все то, что было свойственно тайным службам противостоящих стран. Однако при достаточно высокой морали и нравственности кадров абвера методика и интенсивность подготовки агентов и планирования тайных операций в абвере оставляли желать лучшего в сравнении с разведками англичан и русских. Но это сказано отнюдь не в упрек Канарису: это следствие бессмысленной политики Гитлера в строительстве вермахта, полностью противоречившей предупреждениям немецкого генералитета.

Кто не знал Канариса близко, мог удивляться тому, с какой энергией и упорством он всегда сразу же брался за решение постоянно растущих задач. «Там, где речь шла о важном и где он должен был действовать сам, Канарис внезапно выходил из своего обычного состояния отстраненности и мог весьма настойчиво и в то же время искусно преследовать поставленные перед собой цели»[70]. Любопытно при этом то, что присущий ему темп работы далеко не всегда оказывался понятен его сотрудникам. Было очень много случаев, когда «старик», внезапно появляясь где-нибудь, оставлял после себя хаотическое замешательство, выходить из которого его офицерам приходилось самостоятельно и не всегда легко. Зато потом вдруг обнаруживалась общая линия, показывавшая, как далеко и широко видел проблему этот редкостный человек и как он умел осуществлять разнообразнейшие комбинации.

Даже общая служебная атмосфера в абвере в значительной мере определялась Канарисом. Для поддержания престижа и роли абвера в условиях Третьего рейха кадровая политика имела такое же значение, как и чисто профессиональная деятельность. Как правило, радикально настроенные нацисты сюда изначально не допускались либо же вынуждены были вскоре уйти, предлогом и поводом к чему Канарису служил официальный запрет служащим вермахта заниматься политической деятельностью, а позднее адмирал вообще ввел негласно «закон», запрещавший в абвере какой-либо произвол или насилие. В абвере не было — если не считать некоторых формирований, типа полка/дивизии «Бранденбург», действовавших на фронте, — молодых и неопытных в жизни отчаянных сорвиголов, какие часто встречались в СД. Политическая линия в этом была единой и в целом отвечала прежде всего именно этому критерию. Такой подбор личного состава способствовал тому, что на профессиональную пригодность не всегда обращали должное внимание. Однако, несмотря на этот недостаток и на многие превратности в работе, весь сложный аппарат абвера выполнял свои военные задачи без внутренних трений и вполне успешно. Можно с полным правом утверждать, что служившие в абвере офицеры по своим человеческим качествам и духовному уровню стояли за немногими исключениями гораздо выше среднего уровня. Большой процент офицеров в абвере составляли те люди, которые после Первой мировой войны вынуждены были уйти с военной службы. Они уехали за границу и долго работали там в промышленности и экономике, приобретая опыт и такие знания об этих странах, которые можно было использовать в интересах абвера после его реактивации. Во многих случаях они возвращались на родину, и после основательной переподготовки их восстанавливали в кадрах и снова направляли в изученные ими страны с целью создать там свои опорные пункты и собирать новые сведения с учетом требований разведки.

Принимая во внимание обстановку постоянной напряженности, обусловленную не в последнюю очередь внутренней политикой Гитлера, руководству абвера было непросто в столь короткие сроки: 1) поставить свою организацию на прочный фундамент; 2) подобрать офицеров, способных решать специфические задачи разведки, — и обучить их методам работы в их области; 3) утвердить в своем аппарате принципы моральной чистоты и гуманизма. Сделать все сказанное одним разом было крайне трудно, если учесть заданный Гитлером темп перевооружения, вынуждавший все виды вооруженных сил и, конечно, абвер во многом прибегать к импровизациям. Для тайной военной разведслужбы это было вдвойне пагубно, так как у нее не было такого прошлого, как, например, у британской Интеллидженс Сервис, сложившейся еще в XIV в., или у Второго бюро французского генерального штаба, созданного в 1875 г. Даже часто упоминаемое имя полковника Вальтера Николаи не несло с собой никакой традиции. И только в сфере военного контршпионажа можно было говорить об известном «историческом прошлом». Начиная с 1870 х гг. эта сфера находилась в руках политической полиции. Тогда наряду с успешно действовавшей внешнеполитической разведслужбой некто Вильгельм Штибер, долгие годы бывший при Бисмарке начальником политической полиции, построил еще и довольно боевитую организацию контршпионажа (контрразведки). Канцлер Бисмарк развивал этот институт тем активнее, чем больше офицерский корпус отстранялся от наступательного и оборонительного шпионажа. В то время в военной тайной службе существовала только одна область, которую признавали в армии и которая ограничивалась немногими инстанциями, в частности — военными атташе. Они докладывали о своих наблюдениях за военными мероприятиями через генеральный штаб министерству внешних сношений. Официально военные атташе не имели никакого отношения к шпионажу, по крайней мере в мирное время. Им ни в коем случае не разрешались личные контакты с агентами. Но, разумеется, в задачах, ставившихся им в обход их прямых начальников — послов или посланников, от официальных военных наблюдений до скрытой разведки был всего лишь один шаг.

К большому недовольству руководства абвера, германские атташе видов вооруженных сил, как они стали именоваться в Третьем рейхе, практически выпадали из системы сбора разведывательных данных. Перед Первой мировой войной и в ходе нее некоторые германские военные и военно-морские атташе в системе министерства внешних сношений вызвали к себе у кайзера серьезную недоброжелательность, поскольку высказываемые ими взгляды на те или иные внешнеполитические моменты не совпадали с оценками посольств германского рейха. Поэтому имперское министерство иностранных дел изъявило готовность вновь ввести в своих представительствах аппарат военных атташе только при условии, что они, во-первых, все свои доклады будут направлять своим видам вооруженных сил не иначе как через послов или их заместителей и, во-вторых, не будут заниматься какой-либо разведывательной деятельностью с привлечением платных агентов или кого-то в этом роде. Первое условие удавалось довольно часто обходить с помощью частных писем и устных докладов во время отпусков или поездок на родину. Второе соблюдалось неукоснительно.

Как и во всех тайных службах, главным направлением работы абвера в мирное время была разведывательная деятельность в рамках отделения (в дальнейшем отдела) абвер-I. Когда мы говорим о разведслужбе и ее средствах, следует всегда уточнять, что под этим понимаются не войсковые подразделения и средства разведки. С ними у добычи и сбора разведданных тайными службами нет ничего общего. По этой причине позже стали говорить не о «службе разведки», а о «тайной или секретной службе связи».

В задачи отдела абвер-I входило: выявление организации, инфраструктуры и оснащения сухопутных войск противника, а также военных намерений и подготовительных мероприятий, направленных против рейха в мирное время и на случай войны (это была задача референтуры I-Heer — сухопутные войска); выявление структуры и оснащения военной авиации, а также планов использования ВВС против рейха и состояния исследований и разработок в области авиационной военной техники (задачи референтуры I–Luftwaffe, военно-воздушные силы, референтуры I-TLw — Technik Luftwaffe — авиационная техника); выявление организации и оснащения военно-морского флота, а также планов дальнейшего строительства и вероятного использования ВМС против рейха в случае войны (задача референтуры I-Marine, ВМФ); выявление организации и состояния различных отраслей военной промышленности, создания новых видов и образцов вооружения (задача референтуры I-Wirtschaft — экономика).

Сбор разведывательных данных для командования вермахта осуществлялся путем сбора данных, поступающих из: а) собственных источников абвера, его местных органов, военных организаций, отдельных агентов и т. п.; б) от видов вооруженных сил; в) от других инстанций, например, от главнокомандующих видов вооруженных сил, управления военной экономики и т. д.; г) от различных инстанций и органов вне вооруженных сил; путем наблюдения за: а) вражескими военными службами радиосвязи и б) иностранной прессой, радио, биржами и т. п.

Когда в наши руки попадают безупречные сведения, полученные путем оплаченного или совершенного по иным причинам предательства, и мы полностью убеждены в том, что они не подсунуты нам противником с целью ввести нас в заблуждение, их использование при принятии собственных решений достаточно просто и не вызывает сомнений. Во время Второй мировой войны германский вермахт пользовался такими сведениями, но они были не слишком многочисленны и, во всяком случае, не касались серьезных вопросов. Все прочие сведения приобретают ценность для принимающего решения военного командования лишь как отдельные камешки мозаики в общей картине, составляемой из многочисленных донесений, касающихся одних и тех же моментов. Их оценка требует искусной комбинаторики, наличия шестого чувства и просто везения[71].

Однако оценка того, соответствует или нет истине общая картина разведываемого объекта со всеми ее более или менее выявленными пробелами, не входила в задачу абвера. Для этого ему не хватало предпосылок. Он должен был в основном ограничиваться отсеиванием заведомо непригодных материалов и при передаче добытых сведений наверх давать свое заключение об их достоинстве или по крайней мере сообщать характер источников. Окончательная выверка и общая оценка производились в главных штабах руководства, то есть в генеральном штабе сухопутных войск как самой важной инстанции (для этого здесь существовали отделы «Иностранные армии — Запад» и «Иностранные армии — Восток»), далее — в группах оценки главного командования ВМФ (в штабе оперативного руководства войной на море) и главного командования ВВС (в штабе оперативного руководства войной в воздухе), а позже еще и в штабе верховного главнокомандования (отдел — Ц), куда стекались соответствующие разведданные, полученные не только от абвера. Задача этих инстанций состояла в просеивании этого огромного материала, в обработке полученных сведений и составлении заключений по ним. При этом нередко камнем преткновения в спорах между абвером и штабами руководства, оценивавшими данные разведки, становилась степень надежности источника, установленная абвером. В конечном счете спор решался введением дополнительных характеристик, таких, как «безупречное сведение», «достаточно надежный агент», «недостаточно проверенный источник» и т. п.

В целом эта система, применявшаяся еще в годы Первой мировой войны, вполне себя оправдывала вплоть до 1939–1941 гг. Личные контакты между офицерами генштаба и абвера, как и вера в способности руководства и сотрудников военной разведки, способствовали правильной проработке и оценке материала. Поэтому совершенно напрасны упреки в адрес абвера, будто он в том или ином случае не мог выдать командованию «ожидаемых» им донесений. Не справлялись со своими задачами в этих случаях именно те инстанции, которые занимались проработкой сведений. Этот недостаток возник во второй половине войны, и причину его следует искать главным образом в тех изменениях в личном составе на всех уровнях, которые нарушили сложившееся равновесие между генеральным штабом и абвером. Вследствие неизбежного и довольно значительного омоложения сотрудников генштаба в нем стали все больше появляться не только талантливые офицеры, но и те, у кого не было ни опыта, ни достаточной штабной подготовки. И это не могло не сказаться крайне отрицательно на обработке и оценке данных о состоянии иностранных армий. И действительно без хорошего знания методов службы связи, как и без знания иностранных государств, существующих там политико-экономических условий и психологических особенностей народов, невозможно добиться удовлетворительных результатов при оценке добытых разведкой материалов. В целом именно здесь находит свое подтверждение основополагающий принцип, выдвинутый некогда начальником разведывательного отдела австрийского генерального штаба в Вене фельдмаршал-лейтенантом Урбанским фон Остромийцем, по которому: «Неизвестное лучше всего выясняется с помощью логических выводов. Когда в сомнительных случаях мы при военных расчетах выбираем самые неблагоприятные условия и планируем свои мероприятия, исходя из них, тогда мы избегаем угрозы оказаться перед лицом неожиданных провалов. При опоре на агентурные данные, основанные на донесениях шпионов, эта надежная база отсутствует. Сообщения агентов могут быть верными в лучшем случае в момент их добывания. И нет никакой уверенности, что с тех пор они не устарели… Полную надежность нам дает всегда только продукт мыслительной работы, когда человек к тому же достаточно хорошо знаком с обрабатываемой материей»[72].

Отделение (в дальнейшем — отдел) абвер-III занималось (за исключением группы абвер-III F) в основном охраной военной тайны в сухопутных войсках, ВМФ, ВВС, военной промышленности и экономике, а также на транспорте. Кроме того, группа абвер-III С обрабатывала различные происшествия и подозрительные случаи, имевшие место в рамках самого абвера. Далее группа абвер-III Н имела задачей наблюдение за службами связи и проверку почтово-телеграфных отправлений, а также прослушивание телефонных разговоров. Группа абвер-III ВПЛ была создана с началом войны для наблюдения за военнопленными. Вторая важная задача абвера-III заключалась в возможно более четком выявлении организации, структуры, методов работы и целей тайных служб противника, в проникновении в них и по возможности во вскрытии и разрушении их агентурной сети в Германии, а также в оккупированных областях. Все это кратко называлось «контршпионажем», или контрразведкой.

Эта функция тайной военной службы, замкнутая на группу абвер-III F, носила оборонительный характер, но использовалась наступательно и поэтому была связана с особыми трудностями и опасностями. Эта группа решала следующие задачи: 1. Вербовка лиц, которые могут быть использованы для выполнения задач контрразведки и в особенности для наблюдения за подозрительными лицами и выявления вражеских ведомственных учреждений и их персонала. 2. Поиск средств тайного проникновения в разные службы противника и определение методов их работы и планов, направленных против Германии. 3. Обнаружение тайных связей противника с целью подбрасывания его разведывательным органам сведений, вводящих в заблуждение[73]. В ходе войны из группы абвер-III F выросла самая сильная в кадровом отношении и самая загруженная задачами составная часть абвера со своими руководящими инстанциями, фронтовыми разведывательными подразделениями и центрами. Когда наши войска, продвигаясь вперед, занимали «рабочую территорию» группы абвер-III F, то ее задачей становилось выдвижение туда вместе с передовыми частями войск. Только так она могла успеть войти в разведанные ею органы противника и собрать ценный материал, документы, а также по возможности обезопасить работавших там своих агентов. При этом свои задачи абвер-III F вынужден был решать в тесном взаимодействии с гестапо и СД.

Хотя основная работа группы абвер-III F была связана с заграницей, она сравнительно рано начала действовать и в сфере внутренней политики. В качестве противовеса разведывательной службе Гейдриха в системе СД и его властным амбициям контрразведка абвера создала в Берлине и в местных (внешних) отделениях собственные органы наблюдения и сбора сведений. Они комплектовались из платных агентов, видевших в этом свою «профессию» и всегда готовых к выполнению любых заданий. Не имея полицейских полномочий, но пользуясь авторитетом военной контрразведки и располагая подставными фирмами и различными городскими бюро, они в значительной мере делали абвер независимым от контрольных и наблюдательных органов гестапо. Управление этой организацией — ее называли «Домашней капеллой» — осуществлялось весьма жестко, тем не менее она в разное время допускала вмешательство в сферу компетенции гестапо и СД. В результате, естественно, между военной разведкой и разведслужбой СД и гестапо возникали дополнительные осложнения. Гейдриха злила «непрошеная конкуренция», но добиться ликвидации «Домашней капеллы» ему не удавалось. Наоборот, в последующие годы она была еще больше расширена и укреплена кадрами. Насколько полезным было ее создание, показали военные события. Она сумела обеспечить, прежде всего — в оккупированных областях, добывание надежных сведений там, где в случае подключения гестапо неизменно приходилось ожидать перегибов и разного рода противозаконных акций.

Если сферы действий абвера-I (тайная служба связи и активная разведка) и абвера-III (борьба с вражеской разведкой и контрразведкой) неизбежно определялись функциями вооруженных сил, то у отдела абвер-II была собственная история возникновения и развития. Еще во время Первой мировой войны стало ясно, сколь большое значение имеет пропаганда для подготовки и ведения войны. В те годы целью вражеской пропаганды было ослабление сопротивления и снижение боеспособности германских солдат и гражданского населения Германии. С использованием этого средства психологической войны сочеталось разжигание, особенно в отношении Австро-Венгрии, национальных противоречий с целью вызвать беспорядки и саботаж с помощью политически недовольных элементов или же настроенных против государства и правительства партийных организаций[74]. Теперь же потребовалось создать нечто подобное, но по возможности более действенное и боевитое. Поскольку Гитлер и сам пришел к власти с помощью агитации и целенаправленной пропаганды, он своевременно признал важность именно этих военных средств и всемерно поощрял их развитие и использование. В интересах всех трех видов вооруженных сил было создано Управление пропаганды вермахта во главе с полковником (впоследствии — генерал-майор) фон Веделем. Это управление имело такие совершенно определенные задачи, как снабжение войск печатной продукцией, информирование о положении на фронте словом, картинкой и звуком, распространение новостей в газетах и журналах за рубежом. Далее оно поставляло материалы для просвещения населения в оккупированных областях и для разложения войск противника. Именно этот материал и подготавливал абвер-II.

Большая часть этих функций, не входивших в компетенцию группы абвер-II, стали актуальными только в военное время. Но подготовка к этому началась еще до войны. Действуя в сфере психологической войны и готовясь к идеологическому разложению противника, ослаблению его воли к сопротивлению и обороне страны, абвер-II еще до начала войны добился колоссальных успехов в Чехословакии среди офицеров и военнообязанных из числа немецкоговорящего населения приграничных областей, а также приверженцев бывшей Дунайской монархии (Австро-Венгрии. — Ред.). Вследствие того, что задача пропаганды и разложения противника была целиком поручена управлению «Вермахт/Пропаганда», абвер-II ограничивался до 1939 г. преимущественно заблаговременной подготовкой диверсионных мероприятий в странах противника на случай войны. Но проводиться эти акции стали практически только с началом войны. Канарис не обещал себе никаких существенных, а тем более решающих ход и исход войны диверсионных актов. Кроме того, по его мнению, ожидаемые успехи никак не связывались с вытекающим отсюда ожесточением в лагере противника, тем более что при каждом акте саботажа или диверсий следовало ожидать уничтожения ни в чем не повинных гражданских лиц или причинения им ущерба. Но что ему было делать? Диверсии — это часть боевых действий тайных служб, и абвер обязан был готовиться к исполнению подобных приказов. Для этого в берлинском районе Тегель у него была «лаборатория», где создавались и совершенствовались аппаратура и техника, необходимые для проведения диверсионных актов. В ней работали специалисты — подрывники и химики. Там же изготовлялись взрывные устройства и взрывчатка, которыми снабжались агенты-диверсанты. Здесь же в складских помещениях хранились значительные запасы консервов, подсолнечного масла в канистрах, а также предметы общего пользования — чемоданы, термосы и пр.; они тоже предназначались для агентов. Эти предметы имели двойные потайные стенки, чтобы прятать там, например, взрыватели с часовым механизмом, позволяющим устанавливать его на срок до 40 дней, или какие-то другие вещи, необходимые для диверсий[75]. Абверу-II подчинялись также сформированные к началу Второй мировой войны или позже, с началом кампании в России, специальные подразделения и части, такие, как «Бранденбург», «Нахтигаль», «Бергман» и др.

Помимо этих трех групп (позже — отделов) абвера и центрального отдела «Зет», в его системе существовало еще и отделение «Аусланд», ставшее потом отделом. Оно должно было поддерживать связь между верховным главнокомандованием вермахта (ОКВ) и министерством внешних сношений. Оно служило центром для германских военных, военно-морских и военно-воздушных атташе за границей и одновременно обеспечивало их работу. К сбору разведматериалов тайным путем и за счет шпионажа оно не имело никакого отношения.

Сделав такой общий экскурс по организации германской военной разведки и ее задачам, мы тем самым определили и порядок изложения истории ее развития. Когда в 1935 г. Канарис вступил в свою должность, в министерстве рейхсвера был только один отдел разведки. В 1938 г. в связи с созданием верховного главнокомандования возникла и группа «Иностранные сведения абвер». Наконец, 18 октября 1939 г. все было сведено в единую организацию — управление «Абвер/Аусланд», в рамках которого существовавший отдел «Аусланд» («Заграница») стал отдельным управлением, тогда как отделы абвера остались без изменений.

Прежде чем начать более детальное рассмотрение деятельности абвера перед началом войны, представляется целесообразным показать организацию германской тайной военной службы в соответствии со схемой, разработанной и принятой в 1938–1939 гг. и учитывавшей изменения, вызванные всеобщей мобилизацией и дальнейшим развитием событий вплоть до 1943 г. Предлагаемый детальный обзор характеризует состояние отдельных подразделений начиная с 1938–1939 гг. и кончая разгромом абвера в 1944 г. Здесь же приведена и структура его функциональных подразделений по состоянию на 1941 г.[76].

УПРАВЛЕНИЕ «АБВЕР/АУСЛАНД» ОКВ

Начальник: адмирал Вильгельм Канарис

Адъютант: подполковник Енке

Начальнику управления непосредственно подчинены: 5 отделов управления, начальники местных (внешних) отделений абвера, фронтовые командиры разведывательных органов и подразделений, офицеры связи, командир спецформирования — 800 го учебно-строительного полка особого назначения «Бранденбург» (позже — дивизия «Бранденбург»).[77]

Отдел (после 1941 г. управление) «Аусланд» («Заграница»):

Начальник — капитан I ранга (впоследствии — вице-адмирал) Леопольд Бюркнер. Как старший по званию офицер в управлении абвера он замещал шефа, но только по общим вопросам, а не по вопросам разведки и контрразведки. Действительное назначение управления в мирное время состояло в том, чтобы позволить верховному командованию вермахта самому составлять мнение о политической обстановке и отношении иностранных государств к Германии. Стремление или желание ОКБ превратить это ведомство в некое официальное внешнеполитическое агентство при руководстве вермахта столкнулось с упорным сопротивлением министерства иностранных дел, СД (VI управление РСХА) и закончилось неудачей в связи с потерей военными своего влияния на политику.

Сфера задач управления: оценка внешнеполитической и военной обстановки; информирование населения страны на основе официально доступных материалов; связь со штабом верховного главнокомандования, с группами атташе видов вооруженных сил и с созданным позже отделом (управлением) военной пропаганды при ОКВ; связь с иностранными военными атташе в Берлине; связь с министерством иностранных дел.

Управление «Аусланд» имело следующие подразделения:

«Аусланд-I» — кадровые вопросы.

«Аусланд-II» — группа по отдельным странам.

«Аусланд-III» — группа по отдельным странам.

Сфера задач управления: оценка прессы (отсюда — выделение офицера связи в Германское информационное бюро), радиопрограмм и литературы, издающейся за рубежом, с военной точки зрения; во время войны — особое внимание к вражеским военным сводкам и их комментариям; составление ежедневного доклада о международном положении для командования вермахта.

Центральный аппарат абвера: начальник — подполковник (впоследствии — генерал-майор) Ганс Остер, с 1943 г. — полковник Якобсон. Сфера задач аппарата «Зет»: организационная и административная деятельность. Эта инстанция, не имевшая никаких собственных внешних органов и агентов, имела в своем составе следующие группы и подразделения:

ZO: личные дела офицерского состава управления.

ZF: финансы.

ZR: правовые вопросы, в том числе касающиеся агентов (международно-правовыми вопросами занималось управление «Аусланд»).

ZArch: ведение архива, а также внутреннее наблюдение и контроль за личным составом управления и ОКВ и ОКХ.

ZK: центральная картотека. Здесь под грифом «Совершенно секретно» содержалось около 400 000 имен лиц и названий организаций. Их учет начался еще до Первой мировой войны. Сюда вносились все, кто хотя бы один раз сталкивался с абвером. Начальником картотеки был Аугуст Хюбнер, который возглавлял также и

ZKV: центральная картотека агентов и доверенных лиц. Недоступная даже для большинства офицеров, она содержала под грифом высшей секретности личные дела всех агентов (с псевдонимами и настоящими именами), по данным внешних органов абвера, которые их вели, и была единственной в своем роде. На местах сохранялись только «рабочие анкеты» агентов с кличками.

ZReg: центральная регистратура и материально-техническая служба.

Абвер-I: отдел «Тайная служба донесений», т. е. орган, занимавшийся активной военной разведкой за рубежом. Начальник — подполковник генштаба (впоследствии — генерал-лейтенант) Ганс Пикенброк, ближайшее доверенное лицо адмирала Канариса и его официальный заместитель и представитель по всем вопросам, касающимся разведки. С середины 1943 г. — полковник генштаба Георг Хансен.

Сфера задач: добывание сведений военного, военно-промышленного и военно-технического характера в нейтральных и вражеских странах; развертывание системы связи и наблюдения за рубежом отчасти исключительно на случай войны; обеспечение путей прохождения и передачи донесений; разработка и создание технических средств ведения разведки; строительство агентурной сети и обучение агентов обращению с «почтовыми ящиками», поведению на пунктах встречи, порядку ведения радиосвязи и обеспечения курьерской связи за рубежом.

Абвер-I имел в своем составе следующие подразделения:

IZ: центральное бюро во главе с шефом.

IH West: внешняя разведка на Западе.

IH Ost: внешняя разведка на Востоке.

IM: разведка средствами и в интересах ВМФ.

IL: разведка средствами и в интересах ВВС.

IT: разведка в области военной техники.

ITLw: разведка в области авиационной техники.

IWi: разведка в сфере экономики (показатели развития).

IKO: связь с военными организациями абвера.

IG: лаборатория по разработке симпатических чернил, средств микрофотографии, изготовлению фальшивых документов.

I: агентурная радиосеть и служба радиопереговоров.

Абверу-I в профессиональном отношении подчинялись: в местных (внешних) отделениях — группы-I с их подгруппами IH, IL, частично IM, ITLw, Ii и IG; во фронтовых частях — командные инстанции команд абвера-I, позднее — фронтовые разведкоманды абвера-I; в нейтральных странах — референты военных организаций (ВО) с подчиненными им офицерами и агентами; во время войны в дружественных и союзных странах — офицеры связи в вопросах, подведомственных абверу-I.

Абвер-II: отдел «Диверсии и разложение войск противника». Начальник — майор генштаба Хельмут Гроскурт, с 1939 г. — подполковник генштаба (впоследствии — генерал-майор) Эрвин Лахузен, с конца 1943 г. — полковник генштаба Вессель фон Фрейтаг-Лорингхофен.

Сфера задач: проведение диверсий в военное время (в мирное — только подготовка к этому) в странах противника как силами своих агентов, так и представителями угнетенных меньшинств, согласных на это по идеалистическим мотивам; защита от диверсий и саботажа в рейхе и в дружественных странах; подготовка добровольцев для участия в операциях особого назначения и подготовка самих операций; поддержка оппозиционных движений в странах противника (в ходе войны это была задача министерства иностранных дел, министерства пропаганды и управления пропаганды ОКБ).

Абвер-II имел в своем составе следующие подразделения:

IIA; группу «Запад»; группу «Восток»; группу «Юго-Восток» и группу «Заморские территории»; группу «Техника» (лаборатория), которой подчинялись подразделения и референты во внешних пунктах и военных организациях абвера-II; во фронтовых районах: командные инстанции и фронтовые разведкоманды абвера-II; единственную войсковую часть управления «Абвер/Аусланд», под наименованием 800 я учебно-строительная рота особого назначения в Бранденбурге на Хавеле (с 1940 г. — 800 й батальон; с 15.04.1940-800 й учебный полк «Бранденбург», с 1942 г. — дивизия «Бранденбург») — особое формирование, имевшее специалистов по проведению диверсий, подпольной работы.

Абвер-III: отдел «Контрразведка» — организация для борьбы с вражескими агентами и собственными предателями. Начальник — подполковник генштаба (впоследствии — генерал-лейтенант) Баммлер, с 1938 г. — подполковник генштаба (впоследствии генерал-лейтенант) Франц Эккард фон Бентивеньи, с конца 1943 г. — полковник генштаба Хейнрих (после гибели Хейнриха снова Бентивеньи).

Сфера задач: защита вермахта от шпионов и обеспечение безопасности хранения государственной и военной тайны; борьба с шпионажем и предательством, охрана органов власти, важных промышленных объектов и т. п. Эти задачи у абвера-II оспаривали гестапо и РСХА (VI отдел). В остальном деятельность абвера-III определяла его структура.

В состав абвера-III входили следующие подразделения:

IIIA: адъютантура.

IIIW: контрразведка в вооруженных силах; в середине войны этот отдел стал руководящим центром для трех групп — в сухопутных войсках, ВМФ и ВВС — с задачами борьбы со шпионажем и контрразведки. На фронтах эту задачу решали офицеры абвера в разведотделах штабов крупных соединений.

IIIH: контрразведка в сухопутных войсках.

IIIM: контрразведка в ВМФ.

IIIL: контрразведка в ВВС.

IIIWi: контрразведка в военной промышленности; решается офицерами абвера-III, работающими в составе военно-промышленных инспекций, уполномоченными в военной промышленности (чиновники высших рангов), имеющими допуск от абвера-III. В этой области также было немало столкновений с РСХА.

IIIN: связь с органами службы информации и связи — пресса, кино, почта; в военное время — цензура и наблюдение за СМИ и почтовыми отправлениями; руководство пунктами цензуры почты и телеграмм из-за рубежа в стране и на оккупированных территориях; организация и контроль голубиной почты.

IIIG: контроль за неразглашением военной тайны и обеспечение секретности в работе имперских и государственных органов; связь с РСХА, полицией и исполнительными органами; обеспечение связи бюро пропусков ОКВ с управлением полиции Берлина; выдача и проверка обычных служебных удостоверений, пропусков и иностранных паспортов; выдача виз, разрешений на вывоз и ввоз валюты для сотрудников абвера и ОКВ, а также для агентов. Начальник — подполковник резерва Мартини.

IIIK: контрразведка средствами радио. Начальник — капитан II ранга Шмолински. С началом войны эта группа вошла в состав штаба оперативного руководства вермахта как отдел связи верховного командования.

IIIC: проведение экспертиз по судебным делам о государственной измене на предмет наличия состава преступления с военной точки зрения. Установление факта передачи противнику сведений, подпадающих под статью 88 Уголовного кодекса, т. е. содержащих государственную или военную тайну.

IIID: проведение мероприятий по введению противника в заблуждение; подготовка материалов для «игры» с агентурой противника и для «радиоигры» для агентов группы IIIФ. Начальник — полковник резерва доктор Шефер.

IIIU: внутренняя (ведомственная) оценка результатов деятельности контрразведки и частично деятельности РСХА и полиции. Деятельность группы не распространялась на результаты деятельности отделов абвер-I и абвер-II. Группа была создана уже во время войны.

IIIK: контрразведка в лагерях для военнопленных. Группа создана во время войны.

IIIF: контрразведка против тайных служб противника. Начальник — капитан I ранга Протце, с 1938 г. — полковник Роледер. Эта служба действовала независимо от всех остальных групп абвера-III и имела своих агентов и собственные методы работы.

Сфера и характер деятельности:

Действия против опознанных или предполагаемых тайных военных служб противника и их руководящих органов прежде всего на их собственной территории и в районах их преимущественного влияния, а также на территории нейтральных государств. Здесь наша тайная служба действовала непосредственно против вражеских разведок. Если «Тайная служба донесений и разведки» (абвер-I) имела задачей разведку важных военных объектов и должна была проявлять крайнюю осторожность, чтобы не столкнуться с тайной службой противника, то абвер-III обязан был преднамеренно внедряться в нее, выявлять ее организацию, методы, планы, сеть агентов, каналы связи и ликвидировать или нейтрализовать, а при возможности перевербовывать ее агентов, а также обезвреживать связанных с ней своих предателей. Абвер-III F докладывал о результатах своих акций отделам «Иностранные армии Запад» и «Иностранные армии Восток» генерального штаба сухопутных войск, но он оставался независимым к общей оценке обстановки. Наиболее трудной и опасной задачей агентурной деятельности службы абвера-III F была, безусловно, борьба со шпионажем. Ее выполняли контрразведчики, которым полагалось сознательно завербовываться в тайную службу противника, предлагая ей свои услуги. При этом возникала угроза того, что такие агенты могли работать «на обе стороны». Разумеется, они должны были что-то доставлять и нанявшему их вражескому руководству. Для этого им давались тщательно отобранные и утвержденные группой III F истинные или кажущиеся истинными «игровые материалы», как это имело место при ведении «радиоигр», например в ходе знаменитой операции «Северный полюс». По требованию руководства вермахта и генерального штаба сухопутных войск абвер-III D осуществлял действия по введению противника в заблуждение, применяя для этого «отвлекающие внимание радиоигры».

Как было указано, группы и службы абвера-III подчинялись отделам штабов видов вооруженных сил. До начала 1942 г. абверу подчинялась также и тайная полевая полиция, находившаяся в районе ответственности того или иного военного командования. В дальнейшем ее сотрудники были переданы в полицию безопасности.

Организация внешней разведки управления «Абвер/Аусланд»:

Головные подразделения абвера при корпусных штабах (военных округах) в стране и основные направления

I АК Кенигсберг — главное направление работы — Восток

II — » - Штеттин —» —» —» —» —» -

VIII — » - Бреслау —» —» —» —» —» -

III — » - Берлин — главное направление — Восток и дипкорпус

IV — » - Дрезден — главное направление — Польша, Чехословакия

XIII — » - Нюрнберг — главное направление — Балканы, Польша, Чехословакия

X — » - Гамбург — главное направление — Англия, Франция, заморские территории

VI — » - Мюнстер — главное направление — Запад

XI — » - Ганновер —» —» —» -

IX — » - Кассель —» —» —» -

V — » - Штутгарт —» —» —» -

XVIII — » - Зальцбург —» —» — Балканы, Средиземноморье

XVII — » - Вена —» —» —» — Балканы, Средиземноморье

Отделения абвера в Вильгельмсхафене, Бремене, Киле действовали против Англии и заморских территорий в интересах ВМФ.

Все начальники отделов и отделений подчинялись непосредственно начальнику управления «Абвер/Аусланд», а группы и отделения II и III — соответствующим начальникам отделов. В военно-организационном отношении они входили в состав корпусных штабов (командований), а во время войны — в управление корпусного округа. В период войны на оккупированных территориях при высшем командовании создавались внешние пункты (группы) абвера во главе с единым руководящим отделением. В военном отношении они подчинялись начальникам разведок крупных соединений, а в профессиональном — управлению «Абвер/Аусланд». Они имели ту же структуру, что и отделы, работавшие внутри страны.

Если взглянуть на строительство и организационные формы военной разведки в период ее наивысшего развития, то следует признать, что Канарис затратил на это огромный труд. Он с самого начала был жестко ограничен временем, постоянно находился под прессом задач, поставленных Гитлером для прикрытия ускоренного строительства вермахта от взглядов заграницы, для борьбы со шпионажем и укрепления собственной организации. Это требовало ее усиления и активизации. Поначалу в ходе ремилитаризации страны возникли новые корпусные командования и штабы в Касселе, Гамбурге, Ганновере, Висбадене и Нюрнберге. Начальник абвера использовал это обстоятельство, чтобы планомерно и в то же время как можно быстрее расширить и укрепить тайную военную службу. К старым восьми отделениям абвера были добавлены новые пять. В последующие два года втрое возросла численность личного состава как в центральном аппарате, так и в 13 отделениях. Их руководителями в каждом военном округе были молодые офицеры генерального штаба. Начальниками групп были большей частью старые штаб-офицеры, которых долго задерживали на своих должностях, чтобы обеспечить преемственность развития и ведения военной разведывательной деятельности.

Быстрое развертывание местных опорных пунктов абвера ставило перед их руководством повышенные требования. К тому же они в значительной мере зависели от поддержки своих прежних офицеров I и II отделов. Ведь то были специалисты-разведчики высокой пробы, а новые начальники местных отделений и опорных пунктов являлись, как правило, генштабистами с общей военно-штабной подготовкой и о разведке мало что знали. Им приходилось быстро втягиваться в это новое для них дело, чтобы уже через два-три года опять сменить место службы. Ко всему прочему, они возглавляли еще и курсы политической подготовки, что в этот период строительства вызывало у них частые трения с партийными инстанциями.

Иллюстрацией к тому, каких успехов удалось добиться при развертывании этих 13 отделений-станций в организационном и профессиональном плане, видно хотя бы из того, как это делалось отделением абвера в Восточной Пруссии (Кёнигсберг) и какие результаты были достигнуты к осени 1937 г.

Начальник отделения абвера в Восточной Пруссии — майор Хенке (1934 — 1937). Управление и финчасть.

Подгруппа I (тайная служба донесений): Польша, Литва с районом Мемеля, Латвия, Эстония и Россия. Начальник — капитан Горачек; у него в подчинении 5 офицеров из сухопутных войск, ВВС и ВМФ, которые работают в качестве референтов и овладевают языком страны, которой каждый из них занимается; в подгруппе есть также специальный переводчик.

Подгруппа II (работа с национальными меньшинствами и организация диверсий). Начальник — ротмистр доктор Гёттинг-Зеебург.

Подгруппа III (контрразведка и контрдиверсионная борьба). Обучение уполномоченных абвера в органах власти и на предприятиях и взаимодействие с ними. Начальник — капитан Фишер; ему подчинены 5 офицеров из сухопутных войск и ВВС.

Стационарная радиостанция и станция подслушивания Кёнигсберг (радионаблюдение за восточными районами, дешифрирование, взаимодействие с подгруппами I и III). Начальник — майор фон Рихтгофен.

Вспомогательные подразделения, подчиненные начальнику отделения абвера в Восточной Пруссии и взаимодействующие с подгруппой I: Данциг, Эльбинг, Лётцен и Инстербург. Вспомогательная подгруппа в Данциге работала во взаимодействии с подгруппой III. В отделении в Восточной Пруссии было до 20 офицеров. Поскольку во времена рейхсвера штаты были сильно ограничены, перед абвером стояла сложная задача подбора наиболее высококвалифицированных сотрудников. В этом отношении Канарису неизменно сопутствовал успех, а иногда просто случай посылал ему такие кадры.

Во главе абвера-I долгие годы стоял полковник генштаба (впоследствии — генерал-лейтенант) Пикенброк, известный среди своих как Пики. Это был жизнерадостный «большой сеньор», всегда открытый и прямой, как и всякий прирейнский житель, большой любитель анекдотов, а благодаря своему приличному состоянию не зависящий от настроений своих начальников. Он обладал огромным запасом всевозможных знаний, а его интересы были обширны и многогранны. Когда он давал какое-то заключение, оно всегда было глубоко продуманным и точно нацеленным на выполнение задачи. С Канарисом у Пики были самые тесные дружеские отношения.

Вторым по значению отделом абвера — абвером-III — до 12 сентября 1939 г. руководил майор генштаба (впоследствии — генерал-лейтенант) Баммлер, первоклассный организатор и всеми уважаемый товарищ, убежденный в том, что национал-социализм хорошая вещь. Он всегда стремился не только поддерживать нормальные деловые отношения в атмосфере полного доверия с гестапо и СД, но и добиваться дружественных связей. Правда, это вовсе не входило в намерения начальника абвера, который, безусловно, должен был бояться, что Гейдрих тем самым получит возможность глубже всматриваться в дела абвера. И весьма вероятно, что именно Канарис незаметным образом добивался того, чтобы Баммлера с началом войны назначить начальником штаба военного командования в Данциге — Западной Пруссии. В дальнейшем судьба привела этого необычного человека в Россию, на Восточный фронт, где он командовал 12 й пехотной дивизией, а 27 июня 1944 г. попал под Могилевом в советский плен. Там он писал доносы на тоже попавшего в плен бывшего коменданта «крепости» Могилев генерал-майора фон Эрдманнсдорфа. Доносы возымели действие, и после недолгого разбирательства Эрдманнсдорф был казнен. Позже Баммлер прошел специальную «обработку» в «Антифа»[78], возвратился в Восточную зону, получил звание главного инспектора полиции, стал начальником полицейского училища в Глёвене, потом закончил в 1950 г. еще одни курсы в СССР и был назначен начальником военно-технического офицерского училища и одновременно начальником гарнизона Эрфурта. С 1959 г. работал в Министерстве госбезопасности ГДР. Чем объяснить трансформацию Баммлера из поклонника нацизма в приспешника коммунизма? Наверное, тем, что человеку, который изначально был сторонником авторитарной системы, не так уж трудно было заменить нацистскую идеологию коммунистической.

Место Баммлера занял также вышедший из 100-тысячного рейхсвера полковник генштаба (впоследствии — генерал-лейтенант) фон Бентивеньи. Офицер до мозга костей, он в совершенстве владел своей профессией, но не всегда был приятен для своих подчиненных, поскольку проявлял подчеркнутую сдержанность в отношениях. К тому же он считал недопустимым сопротивление режиму, свойственное его начальнику. Поскольку именно на нем, как ни на ком другом из руководителей абвера, лежала задача постоянно держать контакт с полицией и СД, ему было трудно соглашаться с теми методами маскировки своих действий, которые Канарис использовал для защиты от гестапо.

Начальником отдела абвер-II был до начала 1939 г. майор генштаба (впоследствии — подполковник) Гроскурт. Это был человек с сильным характером, исключительно добросовестно выполнявший трудные задачи, которые ставил Канарис. Он как никто другой соответствовал занимаемой должности, так как не терпел никаких сомнительных авантюр при организации и проведении диверсий. Гроскурт строил свое ведомство целенаправленно, придавая ему соответствующие импульсы. Как явствует из оставленного им дневника, который хранится в архиве Института современной истории в Мюнхене[79], он был одним из самых деятельных активистов, работавших ради свержения нацистского режима. Он тяжело переживал конфликт совести со своими служебными обязанностями. Уезжая на фронт, он рекомендовал Канарису в качестве своего преемника подполковника генштаба Лахузена, который служил еще в старой австро-венгерской армии и участвовал в Первой мировой войне. Он был первым переведен в новую австрийскую федеральную армию и до 1935 г. занимал в отделе разведки генштаба должность референта по Чехословакии. Это был обаятельный пожилой офицер, очень умелый и необычайно находчивый, сумевший завязать хорошие отношения с немецкими офицерами связи отделения абвера в Мюнхене и ее начальником полковником графом Маронья-Редвицем. В рамках обмена развединформацией между абвером и австрийской разведслужбой им приходилось совместно обсуждать многие служебные вопросы. После аншлюса Австрии Лахузен был переведен в германский абвер и в начале 1939 г. стал преемником Гроскурта на посту начальника абвера-II. Из-за большого роста его в управлении звали не иначе как Верзила. Хотя Канарис испытывал предубеждение против слишком высоких людей, между ними вскоре установились хорошие, доверительные отношения. Возможно, это объяснялось тем, что Лахузен говорил негромко и очень глубоко продумывал свои фразы, а также тем, что вообще был человеком, в котором деловитость сочеталась с благоразумием и который точно знал существо дела и понимал, как нужно браться за решение той или иной проблемы.

Отдел, а позднее управление «Абвер/Аусланд» с 1937 г. возглавлял контр-адмирал (впоследствии — вице-адмирал) Бюркнер. Канарис хорошо знал его по совместной службе еще в Вильгельмсхафене как многоопытного морского офицера и потому переманил его к себе, так как для решения задач этого отдела нужен был человек с широким кругозором и повидавший свет. К тому же Бюркнер был оптимистом, кем сам Канарис никогда не был. Однако эти противоположные взгляды на человеческое бытие отнюдь не омрачали их взаимоотношения как людей. Но в деловом плане им не всегда удавалось находить взаимопонимание, что, по-видимому, следовало объяснять тем, что начальнику «Абвер/Аусланд» приходилось поддерживать тесные отношения с министерством иностранных дел, а позже — со штабом оперативного руководства вермахта. Первое представлял, как правило, посланник Риттер, которого Канарис сильно недолюбливал, а ОКВ представлял генерал Йодль, совершенно нетерпимый в глазах Канариса солдафон, всегда действовавший ему на нервы своим «обожанием диктатора».

Среди ближайших сотрудников шефа абвера следует упомянуть прежде всего начальника Центрального аппарата абвера (абвер-Z) полковника (впоследствии — генерал-майора) Остера. Без сомнения, он заслуживает отдельной главы в истории абвера. А слыл он весьма сомнительной личностью, о которой как ни о каком другом персонаже из этого «сумеречного» ведомства велись самые противоречивые разговоры и споры. Обвиненный в государственной измене и потому казненный вместе с Канарисом 9 апреля 1945 г. во Флоссенбурге, Остер неизменно фигурирует во всех описаниях и рассказах как доказательный пример ненадежности абвера (см. главу 11). Хотя Остер не имел никакого отношения к задачам собственно разведки, он был всегда хорошо осведомлен о большой политике и закулисных акциях Третьего рейха благодаря своим личным, в том числе и негласным, связям. Говорят, что у него была налажена своя частная информационная служба, что в конечном счете было тоже в интересах абвера.

В годы строительства абвера и превращения его в современную тайную службу повседневные его задачи состояли главным образом в выявлении военной мощи европейских стран и их реакции на гитлеровскую политику перевооружения и экспансии. В формировании и реализации этой политики ни абвер, ни его руководство никакого участия, естественно, не принимали. Скорее эта политика их ошеломляла, как и весь генералитет. Что же касается основного направления разведывательной деятельности, то им было однозначно восточное.

Информация о делах в Польше поступала начиная с 1923 г. постоянно и была достаточно точной. После 1930–1931 гг. в этой стране вряд ли существовал какой-либо военный объект, который не был бы тщательно разведан. Это в особенности касалось польских ВВС. Было доподлинно известно все о строительстве, подготовке личного состава, техническом оснащении всех типов самолетов. В то же время абвер умело использовал внутриполитические трения между поляками, с одной стороны, и этническими немцами, украинцами, белорусами и прочими противниками варшавского режима — с другой. В Польшу засылались сотни агентов абвера. Управляемые местными отделениями абвера в Кёнигсберге, Штеттине, Берлине и Бреслау, они проникали в Польше повсюду — в администрацию, во все военные округа и их штабы, в военное министерство и даже во 2 е управление генштаба — управление тайной службы связи и разведки[80]. Не менее успешно действовала и германская военная служба подслушивания, подключаясь с помощью своих радиопеленгаторов и подслушивающих устройств к польской сети связи сухопутных войск и к радиопереговорам польских ВВС. Поэтому в любой день и час абверу было известно все о польских маневрах и планах польских штабов[81].

В конце декабря 1936 г. по распоряжению Геринга начались активные, «наступательные» действия военной разведки против Чехословакии. Дело в том, что немецкая авиация (люфтваффе) чувствовала для себя значительную угрозу из-за того, что это соседнее государство могло представить собой весьма удобный исходный район для нападения. Тогда было много разговоров о чешском «авианосце». На совместном совещании абвера с дешифровальным отделом военного министерства было принято решение о реорганизации и укреплении германской службы радиопрослушивания под общим девизом подготовки «внезапной войны против ЧСР». Во взаимодействии с австрийской и венгерской тайными службами было осуществлено секретное подключение ко всем кабельным линиям, идущим в Чехословакию и оттуда, вблизи трех граничащих с ней стран. Их прослушивание стало постоянным. Абверу удалось также привлечь к себе в качестве связников многих чешских кадровых и отставных офицеров, служивших в прошлом в императорской австро-венгерской армии. С их помощью стало возможным детально выявить состояние чешской военной промышленности и убедиться в том, что она качественнее всех других в Европе и что танки заводов «Шкода» были бесспорно лучше немецких. Запас мощи, боеспособность чехословацкой армии, как и ее материальные ресурсы, позволили бы пражскому руководству при условии одновременного вступления в войну французов и англичан на Западе не считать шансы на успех безнадежными.

В период с 1934 до 1936–1937 гг. какая-либо тайная деятельность против Бельгии и Голландии категорически запрещалась. Местным отделениям абвера единственно разрешалось вербовать там агентов-связников на случай усиления напряженности и всеобщей мобилизации. Что касается Франции, то основными объектами разведки были ее военно-морские силы, и велась она вдоль побережья Ла-Манша и Атлантики, а также со стороны Испании с юга. Уже вскоре после вступления в должность Канарис распорядился перевести отделение абвера из Вильгельмсхафена в Гамбург. Он объяснял это тем, что «нельзя вести тайный сбор информации из укрепленной солдатской столовки», какой была эта военно-морская база. Для этого нужен был крупный город и порт, располагающие гораздо большими возможностями. Из Гамбурга при достаточно благоприятных условиях можно было, например, организовать систематическое наблюдение за французским флотом через Голландию и Бельгию (по так называемому французскому «северному пути»). Конкретными целями этой деятельности являлись военно-морские базы и торговые порты, их емкость (пропускная способность), наличие укреплений, типы военных кораблей в портах — их серийность, а также отдельные характеристики, такие, как мощность брони, артиллерийское вооружение, скорость хода, торпедное вооружение, средства противолодочной обороны, противовоздушной обороны и т. д. Разумеется, разведывались также авиационные базы ВМС и наземные аэродромы на побережье, пункты заправки топливом французских кораблей и в особенности нефтеперегонные заводы, склады горючего и трубопроводы в качестве целей для германских ВВС.

В гамбургском отделении абвера была организована углубленная подготовка будущих агентов. В большинстве своем это были граждане других государств, среди которых было лишь немного французов. Все они получали в дальнейшем какие-то конкретные задания. Помимо чистой разведки, речь шла также и об организации путей доставки донесений, гарантирующих в случае кризиса или войны максимальную надежность. Как в нейтральных странах, так и в потенциально враждебных создавались пункты связи и опорные пункты, устраивались так называемые «глухари» (почтовые ящики), которые должны были оборудоваться и маскироваться так, чтобы нельзя было быстро выявить пользующегося ими агента, скрывающегося под условным адресом и псевдонимом.

Главным же объектом разведки на западном направлении была, конечно, «линия Мажино» — цепь фортификаций, считавшихся почти неприступными. Некоторые сведения о размерах и устройстве линии были выданы германскому абверу французским офицером-интендантом Фроже, который отвечал за снабжение крепостных гарнизонов. Он был разоблачен и арестован, а судебный процесс над ним, состоявшийся в Париже, вызвал продолжительные толки в прессе не только во Франции. Столь же ценные разведматериалы были получены и во время занятия Праги 15 марта 1939 г., потому что чешские укрепления были построены по образцу «линии Мажино» при поддержке Франции. Специальная чешская комиссия в свое время обследовала некоторые крепостные укрепления, в том числе в районах От-Буа, Гран-Пуарье, Симсерхоф и др., и изготовила их чертежи и описания. Это сотрудничество обусловливалось тесными военно-политическими связями между Францией и Чехословакией. И, несмотря на эти успехи абвера, германское верховное командование все еще переоценивало истинную военную мощь Франции и, что еще хуже, не приняло в расчет психологическую расслабленность французов, вызванную сознанием «надежности обороны», которую якобы обеспечивала «линия Мажино».

Получить же безупречные аэрофотоснимки всей оборонительной системы «линии Мажино» со всеми ее фортами, заграждениями, сетями связи и транспорта абвер сумел только в феврале 1939 г. Это были самые свежие данные, намного превосходившие все данные воздушной разведки, собранные при капитане I ранга Патциге. При этом было установлено, что на территории Бельгии «линия Мажино» продолжалась до самого Ла-Манша, но это были лишь очень слабые полевые укрепления. Этот факт сыграл важную роль при планировании наступления немецких войск на западе в 1940 г. Сговорчивость и неторопливость политики западных держав во время кризисов осенью 1938 г. и в марте 1939 г. в немалой степени определялись тем, что начиная с 1936 г. британской и французской разведкам искусно подсовывались ложные планы германских ВВС. Когда в октябре 1938 г. начальник главного штаба французских ВВС генерал Вюйемен посетил Берлин, Геринг продемонстрировал своему гостю целую эскадру самых современных самолетов, хотя на самом деле это были всего лишь несколько одних и тех же машин, искусно подлетавших друг за другом к смотровой площадке. К тому же часть из них являлась опытными образцами. Следует думать, что одна из причин молниеносной капитуляции французской армии в мае 1940 г. заключалась в чрезмерной восприимчивости французской тайной службы к вводящим в заблуждение данным германской контрразведки[82]. Дело в том, что во Втором бюро французского генштаба предпочтение отдавалось не высококвалифицированным агентам, а огромному сборищу мелких и даже мельчайших плохо обученных лазутчиков, которые не успевали следить за быстро идущим перевооружением Германии и позволяли себе довольствоваться поверхностными или вовсе ложными и непроверенными данными. Правда, французы привлекали к даче сведений эмигрантов из Германии, но те предпочитали делать упор на том, что от них хотели услышать. Потеряв родину, они в надежде на благосклонное отношение к себе выпячивали внутригерманские разногласия, приводили выдуманные факты разложения в вермахте и дополняли все это разными сплетнями сверх всякой меры. Вот и получилось, что к началу войны французская Service de Renseignement (разведывательная служба), придававшая слишком большой вес разной политической информации, недооценила действительное соотношение сил и военные возможности Германии и не развернула борьбу с ее разведкой. В отличие от этого британская Интеллидженс Сервис имела в своем распоряжении превосходно подготовленные кадры профессионалов-связников и агентов.

В этой невидимой борьбе тайных служб абвер с самого начала полностью осознал огромное значение радиосвязи, которая в техническом плане далеко ушла вперед со времен Первой мировой войны. Для систематического слежения за радиопереговорами в военных флотах других стран, имевших для нас преимущественное значение, были развернуты станции дальнего радиоперехвата. Они получили официальное обозначение B-Dienststellen (станции радионаблюдения). Такая радиостанция в Киле, например, вела радионаблюдение вначале за передвижением кораблей ВМС соседних стран — Дании и Швеции, а потом и за постоянными линиями британского адмиралтейства в Восточной Азии, Индии и Австралии. Она добилась в этом значительных успехов. Так, среди всего прочего были расшифрованы тайный код британского ВМФ и код самого адмиралтейства. Обычно работу и направление поиска отдельных радиостанций абвера определяло их географическое положение в стране. Например, станции в Кёльне, Мюнстере и Висбадене были ориентированы на запад, но были и исключения. Так, сверхмощная радиостанция наблюдения в Гамбурге пользовалась правом «свободной охоты» по всему миру. Она позволяла следить за радиопереговорами в Соединенных Штатах Америки, в Южной Америке, на Ближнем и Среднем Востоке. Еще одна первоклассно оснащенная радиостанция была создана в 1938 г. в Вене после присоединения Австрии. Отсюда теперь можно было охватить радиоразведкой всю территорию Балкан.

Необходимый для этих радиостанций персонал подбирался из числа радиолюбителей. В результате был создан штат таких первоклассных специалистов в этой области техники, каких можно было только пожелать. На радиостанции в Вольдорфе близ Гамбурга обслуживалось одновременно до 20 передатчиков. В то же время здесь работали 24 приемных устройства. Передающие и принимающие установки были удалены друг от друга примерно на 2,5 км. На случай выхода из строя основных линий электроснабжения имелся подземный дизельный силовой агрегат. Вольдорфская радиостанция не обслуживала связь ни с какими инстанциями вермахта; она работала исключительно в интересах связи с агентами, прошедшими специальную подготовку в гамбургском отделении абвера и отправленными на задания по всему миру. Подготовка таких агентов осуществлялась в одном из пригородов Гамбурга. «Почерк» каждого агента, т. е. стиль, в котором он работает ключом радиоаппарата, записывался на пленку. Тогда тот, кто впоследствии принимал на условленной частоте первые позывные какого-то агента, должен был тщательно сопоставить запись с идущими сигналами, чтобы удостовериться, что работает именно данный агент, а не радист противника[83]. Немецким изобретателям удалось к тому же создать такие приемопередатчики, которые помещались в небольшом чемодане вместе с источниками питания. В годы войны эти аппараты позволяли при сравнительно небольшой мощности порядка 20–60 ватт обеспечивать устойчивую радиосвязь на невероятно больших расстояниях.

26 ноября 1936 г. между Германией, Японией и Италией был заключен так называемый Антикоминтерновский пакт, направленный на подрыв военных мероприятий Советского Союза. Это позволило наладить тесное взаимодействие абвера с японской военной разведкой «Кемпейтай», а Канарису — завязать дружеские отношения с японским военным атташе, впоследствии послом в Берлине генералом Осимой. Обе тайные службы стали обмениваться сведениями и опытом, причем абвер был, разумеется, в основном «дающей» стороной.

Советский Союз, однако, стал преимущественным объектом деятельности абвера только с началом польской кампании. До этого Россия рассматривалась прежде всего как политический фактор, и все, что было с ней связано, подлежало компетенции СД как политической разведки. Лишь после разгрома Польши и установления общей с СССР границы германская военная разведка начала получать необходимые разведывательные данные, преодолевая при этом строгий контроль и слежку со стороны Советов, а также немалые языковые трудности. Создать надежную и эффективную дальнюю разведку можно не иначе как на протяжении многих лет систематической и кропотливой работы. Но абверу пришлось приобретать такой опыт в довольно сжатые сроки мирного времени. Поначалу оказалось невозможным создать достаточно много действенных опорных пунктов, тем не менее ряд таких баз удалось развернуть в Турции, Афганистане, Финляндии и Японии.

Вести разведку против Британской империи абверу в первое время вообще запрещалось. Это было личное распоряжение Гитлера. В 1936 г. оно было смягчено, и разведку разрешили, но без использования тайных агентов. Канарис воспринял это решение как половинчатое, выступил с критикой и добился того, что осенью 1937 г. всесторонняя разведка Англии была санкционирована. Однако найти для наблюдения за столь обширной территорией подходящих сотрудников оказалось непросто, особенно в плане приобретения агентов непосредственно на Британских островах. Контроль и слежка за всеми въезжающими в страну иностранцами были поставлены там куда лучше и основательнее, чем в странах на материке. К тому же внешнеполитический курс Гитлера все настойчивее заставлял британскую тайную службу интенсивно развертывать свою агентурную сеть и укреплять контрразведку.

Контрразведку против Великобритании абвер осуществлял главным образом через Гамбург. Это отделение в сравнительно короткий срок сумело обнаружить следы и улики, говорившие, что на службе у британской Сикрет Сервис состоят немцы, которые по политическим или религиозным, равно как и мировоззренческим причинам являются противниками нацистского режима. Как указывает в своей книге подполковник в отставке Райле, большая часть агентов, действовавших на германской земле в интересах Англии, получали инструкции и наводки из Голландии. Английская Интеллидженс Сервис выдвинула с этой целью свой передовой опорный пункт в Гаагу, где он действовал под официальной вывеской «Паспортное контрольное бюро». В августе 1939 г. в Гамбурге был арестован один бывший немецкий офицер инженерной службы, работавший на Англию. На допросе он заявил, что занимался шпионажем в пользу английской разведки в течение 20 лет[84].

Когда Канарис принял руководство военной разведкой, его аппарат не имел в заморских странах ни обученных агентов, ни связников. Особенно это относилось к Соединенным Штатам, которые в случае новой войны в Европе снова, как и в Первую мировую, могли решить исход в пользу противников Германии. Поэтому уже на ранней стадии Канарис дал указания с целью развертывания в США достаточно эффективной агентурной сети. Следовало выяснить, принимают ли США меры по укреплению вооруженных сил, планируют ли увеличить производство вооружений, что могло бы указывать на подготовку к войне; далее — заключены ли между США и другими странами тайные договора против Германии и, наконец, какие новые виды оружия и техники приняты на вооружение и по каким новым типам военной техники ведутся разработки. Решение всех этих задач предполагало колоссальную и кропотливую аналитическую работу. Требовались такие люди, которые разыскивали бы в США соответствующих специалистов, и опытные вербовщики, знавшие способы заполучения агентов, а также хорошо обученные курьеры и радисты. И во главу угла ставилось не количество агентов, а качество их подготовки.

Уже в 1936–1937 гг. абвер начал получать первые донесения, которые, хотя и были поверхностными, дававшими лишь общее представление о вооруженных силах США, все же оказывались вполне удовлетворительными. Это был успех, так как была закрыта существовавшая здесь до тех пор абсолютная брешь в плане разведки.

Установление и поддержание добрых отношений с шефами дружественных генеральных штабов и, конечно, с начальниками разведок дружественных и нейтральных стран, как и с влиятельными лицами в их правительствах, Канарис считал одной из важнейших своих задач. И в этом ему помогало знание нескольких иностранных языков. Он много ездил по странам и в скором времени завязал благодаря своему дипломатическому дару доверительные отношения с целым рядом политиков и военных. Среди них можно назвать начальников итальянской военной разведки (СИМ) генералов Роатту и Аме, шефа румынской тайной службы Морузоу, венгерского регента адмирала Хорти, финского барона Маннергейма, великого муфтия Иерусалима, индийского политика Субхаса Чандра Боса, генерала Франко, с которым он поддерживал связь со времен Первой мировой войны.

Общие интересы в деле сбора разведывательных данных о Чехословакии привели к тесному сотрудничеству абвера как с разведывательной службой австрийского генерального штаба, так и со 2 м управлением венгерского военного министерства. Между Канарисом и тогдашним шефом венгерской тайной службы полковником (впоследствии — генерал-полковником) Хеней сложились отношения безграничного доверия, вскоре распространившиеся и на близких ему по духу офицеров министерства обороны Венгрии. Обоюдные усилия сводились поначалу к обмену сведениями о намерениях и военных мероприятиях, имевших место в Чехословакии, а также к совместной борьбе с чешским шпионажем, а в дальнейшем расширились до совместного выявления объектов в Советском Союзе. Интересы Германии в этом сотрудничестве непосредственно представлял начальник отделения абвера в Мюнхене подполковник генштаба (впоследствии — полковник) граф Маронья-Редвитц, которого высоко ценил Канарис и люто ненавидели местные органы СД и гестапо за его прямолинейность и порядочность. Позднее основные интересы абвера и венгерской разведки сосредоточились на Восточной Европе и Балканах. Начиная с марта 1938 г. и на протяжении всей войны связь между ними осуществлялась сначала новым отделением абвера в Вене, а затем офицером связи абвера непосредственно в Будапеште.

На территории союзных и дружественных стран абвер действовал не самостоятельно, по крайней мере — неофициально. Здесь у него имелись при той или иной тайной службе свои офицеры связи (ОС). Эти ОС действовали в интересах всех трех отделов абвера и, конечно, не имели права работать против союзников до тех пор, пока в 1943 г. не начала усиливаться тяга венгров к выходу из союза.

Непосредственно перед заключением «Стального пакта»[85] между Германией и Италией Гитлер своим приказом категорически запретил любую разведывательную деятельность против Италии и на ее территории. Но итальянцы, со своей стороны, не отвечали тем же и даже вели в Германии сбор информации военного характера. Естественно, что приказ фюрера отрицательно сказывался на работе абвера. Не улучшали положения и доклады военных атташе в Риме. На основе их обоснованных выводов отдел «Иностранные армии — Запад» генштаба подготовил зимой 1938/39 г. памятную записку, в которой подробно и точно указывались сильные и слабые стороны итальянской армии. Однако Гитлер приказал изъять эти разработки из дел и уничтожить, поскольку счел ошибкой давать германскому командованию столь неприглядную картину состояния вооруженных сил союзника. Доклады абвера, основанные на точных сведениях, также были объявлены «сказками Канариса»[86].

Тесное сотрудничество абвера с итальянской военной разведкой (СИМ) началось примерно с весны 1937 г. Канарис часто посещал Рим «поиграть в картишки» с шефом СИМ генералом Роаттой. Свидетельством добрых отношений между ними явилось создание немецкой радиостанции наблюдения на Сицилии, откуда можно было следить за радиопереговорами всего английского Средиземноморского флота. Канарис действовал тут на свой страх и риск, и можно предположить, что он не докладывал об этом ни военному министру, ни верховному командованию вермахта. Здесь проявилось старое правило, по которому разведка должна всегда опережать любые намерения. Генерала Роатту сменил не столь расположенный к немцам полковник Карбони, с которым Канарис общего языка не нашел. Но вскоре его заменили генералом Аме, и с тех пор сотрудничество германской и итальянской разведок вернулось в русло абсолютного доверия вплоть до кризиса летом 1943 г., когда Италия выбрала собственный путь.

Теоретически абвер должен был бы держать под наблюдением военные объекты и передвижения противника далеко за пределами тех территорий, которые определялись военным планированием. Иными словами, действовать по всему миру. Но на практике это оказалось невозможно. Приходилось постоянно ограничивать масштабы задач и к тому же менять основные направления по воле высшего руководства. Между тем тесное сотрудничество с тайными службами дружественных стран приобретало тем большее значение, что последние все очевиднее становились «танцплощадками» различных иностранных разведок. Поэтому абвер должен был при любых обстоятельствах создавать свои опорные пункты в этих странах и вообще за рубежом. А это было не так просто.

В результате Канарису пришлось разработать в узком кругу своих ближайших сотрудников особый план, по которому предполагалось делегировать отдельных офицеров абвера в качестве офицеров связи (ОС) в органы тайной службы дружественных стран, с которыми уже был налажен обмен разведывательной информацией. Эти офицеры распределялись по германским дипломатическим миссиям или военным атташатам. Что же касается нейтральных стран, то там постепенно и в условиях тщательной маскировки развертывались так называемые военные организации абвера (ВО). По сути, это были некие внешние пункты абвера за пределами Германии. Как правило, они встраивались в посольства, миссии и консульства. В них работали группы сотрудников из всех трех отделов абвера. Помимо ведения разведки против вражеских стран, в задачи ВО входили также наблюдение за путями передачи донесений от агентов, засланных центром или его филиалами непосредственно в зону ответственности конкретной военной организации, и обеспечение их прикрытия.

Руководителями и референтами ВО были почти повсеместно опытные офицеры-разведчики, однако они постоянно ощущали нехватку знатоков разведуемой страны и ее языка. Начальник ВО действовал, как правило, под псевдонимом. Являясь номинально сотрудником той или иной дипломатической миссии, он подчинялся ее шефу, а профессионально, как разведчик, был полностью самостоятелен и отвечал только перед управлением «Абвер/Аусланд». Он не был обязан представлять свои доклады послу или консулу. Однако было немало случаев, когда между ними складывались такие отношения, которые позволяли сотрудничать и обмениваться опытом, как это было, например, в Швейцарии.

Взаимодействие с разведорганами союзных или дружественных стран требовало от руководителя ВО абсолютного уважения суверенитета принимающей страны при неукоснительном выполнении поставленных перед ним задач. Особенно трудным в этом отношении было положение ВО в странах, строго придерживавшихся нейтралитета и рассматривавших деятельность иностранных разведок на своей территории как уголовно наказуемую. Хотя сотрудники ВО работали и жили под псевдонимами и имели вид сугубо штатских людей, вряд ли можно думать, что истинный характер их деятельности оставался невыясненным. Отсюда следовало, что офицеры ВО должны были максимально соблюдать правила конспирации при встречах со своими доверенными лицами и агентами, обеспечивать безопасность путей передачи донесений, добиваясь того, чтобы они оставались по-настоящему тайными.

Как правило, военные организации абвера за рубежом становились не только объектами интереса для вражеских разведок. Их деятельность вызывала и простое человеческое любопытство. Практика показала, что сотрудники ВО должны находить «естественный» круг знакомств среди населения принимающей их страны. Когда их спрашивали о роде их занятий, им приходилось отвечать по заранее подготовленной и достаточно достоверной «легенде», которая отвечала бы их «видимым» интересам. Они могли говорить, например, что представляют какую-то промышленную фирму, коммерческое агентство и т. п. Слишком любопытных сотрудник ВО обязан был «фиксировать», добиваясь того, чтобы местная полиция устанавливала за ними слежку. Неприятности могли возникать и в случае какой-либо «нештатной» деятельности доверенных лиц в пределах компетенции ВО. В этом случае руководитель ВО обязан был принимать самые жесткие меры. Чаще всего это касалось чрезмерных претензий материального характера, предъявляемых к ВО подобными лицами за добытые ими «слишком ценные» сведения. Отсюда при вербовке доверенных лиц и агентов следовало предельно глубоко изучать и многократно проверять вербуемых, выявлять их материальное положение и обязательно проводить «контрольные мероприятия», позволяющие избегать различных неожиданностей.

Деятельность этих ВО охватывала следующие регионы: 1. Район Балтийского моря с ВО в скандинавских и прибалтийских странах, основными направлениями деятельности которых были Советский Союз и Великобритания. 2. Иберийский полуостров с ВО в Мадриде и Лиссабоне и вспомогательными пунктами в Танжере и Касабланке (с последних велась разведка против Африки, Франции и Англии, а также поддерживались контакты с ВО в Аргентине в интересах ВМФ). 3. Юго-Восточная Европа, где в таких странах, как Венгрия, Югославия, Болгария, Румыния и Греция, были частично развернуты ВО, частично внедрены офицеры связи, а после оккупации Югославии и Греции в них были организованы отделения абвера, действовавшие против Советской России и против партизанских соединений на Балканах. 4. Швейцария, остававшаяся нейтральной между воюющими державами и еще в Первую мировую войну ставшая классической ареной шпионажа, а во Второй мировой — местом еще более активной войны разведок. 5. Ближний Восток, где успешно действовали ВО абвера в Анкаре и Стамбуле, а до оккупации русскими Ирана — в Тегеране. Все они работали против западных союзников и СССР. 6. Наконец, сотрудничество с Японией привело после начала Восточной кампании к созданию ВО в Шанхае.

Строительство тайной разведывательной и контрразведывательной службы требует долгих лет мирного существования. Тем поразительнее выглядят достижения созданного лишь в 1921 г. и только в 1933 г. обретшего широкую и прочную базу германского абвера. За те немногие годы, которые оставались до начала Второй мировой войны, он превратился в организацию, которую по праву можно было считать готовой к войне и вполне боеспособной.

Глава 7

Абвер во время политических кризисов

Вряд ли мы найдем какие-либо волнующие критические моменты в рутинной работе абвера до начала Второй мировой войны, хотя в период с 1935 по 1939 г. в сфере внешней политики происходили друг за другом такие события, которые имели огромное влияние на развитие межгосударственных отношений в Европе. Разумеется, абвер не оказывал на эти события никакого влияния и тем более не определял их. В то же время они отражались на характере и методах проводимых им специальных операций и на его особых связях.

Конференция по разоружению Лиги Наций в октябре 1933 г. и последовавший за ней выход Германии из Лиги Наций, провозглашение Гитлером равноправия Германии и превращение 100 тысячного рейхсвера с коротким сроком службы в регулярную армию численностью до 300 000 человек, о чем было сообщено 18 декабря 1933 г., вызвали волну активизации деятельности враждебных разведок. Лондон и Париж навострили уши. Интеллидженс Сервис и Второе бюро бросились использовать все имеющиеся средства, чтобы выяснить, что же происходит в Германии Адольфа Гитлера.

Германский абвер никогда не принимал всерьез постоянно возникавшие слухи, будто Франция и «Малая Антанта» имели намерение предпринять вооруженное вмешательство. У него было достаточно сведений о примирительном отношении британского генштаба к происходящему в рейхе. Там понимали, что конфликт между Англией и Германией фактически означал бы победу Москвы. Поэтому английское правительство дало понять французам и чехам, что не рассматривает превентивные действия против Германии как свое союзническое обязательство и не станет в них участвовать. В феврале 1935 г. германский военный атташе в Лондоне генерал-майор фон Швеппенбург доложил начальнику отдела «Иностранные армии» генштаба полковнику фон Штюльпнагелю, что «теперь все уверены в том, что если Европа хочет мира и спокойствия, то для этого нужно дать добрый шанс Германии»[87].

Бесспорно, у Гитлера была своя генеральная линия, которой он следовал с железной последовательностью. Она состояла в разрыве Версальского договора и расширении территории германского рейха. А вот чего у него никогда не было, так это какой-либо концепции нормального решения этих проблем, как и соответствующей политики создания союзов. Когда в октябре 1935 г. началась агрессия Италии против Абиссинии, он официально выразил Муссолини свою солидарность. Шеф абвера предупредил тогда Гитлера, что нельзя слишком переоценивать силы итальянцев и их союзническую верность и что в то же время не стоит недооценивать англичан. К всеобщему удивлению, англичане не решились вмешиваться в абиссинский конфликт. Объявленные Лигой Наций санкции оказались неэффективными. Эта слабость западных демократий была должным образом учтена Гитлером.

Случилось то, чего и опасался Канарис. Гитлер обрел решимость осуществить собственные планы. Уже 7 марта 1936 г. он оккупировал демилитаризованную Рейнскую область. Согласно положениям Локарнских договоров это вторжение должно было расцениваться как провокационное нападение: Германия фактически разорвала подписанный ею международный договор без всякого предупреждения. Шансы на войну и мир, казалось, сравнялись.

Военная разведка тем не менее была готова к оккупации демилитаризованной зоны. Как и всякая тайная разведслужба, абвер своевременно провел необходимые мероприятия, чтобы исключить перебои в передаче разведдонесений в период усиления напряженности и мобилизации. Для этого уже имелись хорошо обученные связники и агенты. С каждым из них были детально обговорены основные задачи и пароли (сигналы), при приеме или получении которых они должны были немедленно направиться в указанные места и обследовать намеченные объекты. Донесения о замеченных военных приготовлениях или событиях передавались по заранее проложенным путям доставки и по преимуществу в зашифрованном виде.

В дни, предшествовавшие оккупации Рейнской области, несколько офицеров абвера в гражданском платье были направлены в Ахен, Трир и Саарбрюккен с задачей привлечь усиленные подразделения пограничной службы, сосредоточенные на западной границе рейха для учений, к решению задач разведки. Эти наблюдения, дополненные усиленной проверкой лиц, въезжающих в рейх из Франции, позволили уже в первые дни оккупации прийти к выводу, что Франция не предпримет никаких военных контрмер. Отделение абвера при штабе XI армейского корпуса в Касселе получило из Трира много донесений, подтверждавших бездействие французов. Короче говоря, Лондон и Париж удовлетворились одними бумажными протестами.

Канарис считал оккупацию Рейнской области ошибочным шагом, так как он был убежден, что те немногочисленные условия Версальского договора, которые не допускали равноправного статуса Германии, вполне могли быть устранены в ближайшее время путем переговоров. Его беспокоило то, что Гитлер с каждым новым успехом своей внешней политики, основанной на силе, будет настраиваться на все новые нарушения договоров. А из поступавших к нему со всего мира донесений было видно, сколь быстро и сильно вновь растет ненависть к немцам в странах, переживших Первую мировую войну, и как была воспринята за рубежом оккупация Рейнской области. Советы едва ли не первыми начали укреплять свою военную промышленность и создавать резервную армию. Чехословакия увеличила количество дивизий и укрепляла их кадровый состав. Польша предприняла частичное перевооружение сухопутных войск. Франция увеличила ассигнования на «линию Мажино», но проигнорировала свои танки и авиацию. И только в Англии все еще тянули время, бездумно надеясь на благоприятное развитие ситуации. Лишь весной 1938 г., после отставки умеренного руководства вермахта, англичане начали усиливать свою авиацию, а в апреле 1939 г. ввели всеобщую воинскую повинность. Как и следовало ожидать, в годы после оккупации Рейнской области значительно активизировалась деятельность иностранных разведок.

Год 1936 й был весьма оживленным в политическом плане, причем не только в том, что касалось Германии. В Испании к власти пришло правительство Народного фронта. Но уже вскоре традиционные группы левых радикалов, анархистов и синдикалистов начали с очевидностью уступать место коммунистической партии, направляемой из Москвы и ею же финансируемой. Если бы это развитие пошло дальше, то возникла бы угроза становления на юго-западе Европы зависимого от Кремля нового коммунистического государства. Чтобы предотвратить эту угрозу, в июле 1936 г. в Марокко поднялся мятеж, который возглавил командующий войсками на Канарских островах генерал Франко. Поскольку испанский флот остался верным правительству и блокировал Гибралтарский пролив, Франко не мог переправить свои отборные части из Марокко на материк. И тогда он протянул свои щупальца в Берлин.

Вскоре к Канарису явились два испанца. Они искали у него поддержки, поскольку он был хорошо знаком с Франко, когда тот еще был начальником штаба при военном министре Хиле Роблесе, лидере католической партии. Германское правительство не участвовало в подготовке мятежа и почти не видело шансов у этого восстания. И только Канарис не остался равнодушным. Поскольку же Муссолини был готов оказать мятежникам помощь, Канарис поехал в Рим и там обсудил ситуацию с Роаттой. Они договорились о совместной поддержке мятежников Франко. По возвращении в Берлин Канарис официально включился в переговоры. В его глазах военный мятеж был в известной мере столкновением националистской Испании и большевистской России, хотя он весьма скептически относился ко всяким идеологиям, не исключая и нацистской. Тем не менее решающим моментом для Канариса тогда были не столько политические или разведывательные мотивы, сколько озабоченность судьбой этой полюбившейся ему южной страны и многих его друзей, стоявших под знаменами Франко. И кто знает, как решился бы сегодня вопрос о свободе народов в Западной Европе и в Северной Африке, если бы тогда Канарис не принял сторону испанских националистов.

На совещании у Гитлера, состоявшемся 25 июля 1936 г., был принят основополагающий план оказания помощи франкистской Испании. Канарис предложил послать в Испанию представителя от вермахта. При этом с немецкой стороны не было предпринято никаких попыток вмешаться во внутренние дела националистов или заполучить в качестве компенсации какие то опорные пункты. Было обговорено лишь одно условие — нейтралитет Испании в случае войны в Европе.

Эмиссаром вермахта был выбран майор генштаба Варлимонт, получивший статус уполномоченного всех трех видов вооруженных сил при штабе Франко. В последующие недели и месяцы Канарис и Варлимонт наладили между собой тесное взаимодействие. В результате их переговоров с Франко был сформирован добровольческий легион «Кондор», представлявший собой смешанную учебно-боевую часть в составе сухопутных, авиационных, зенитно-артиллерийских и военно-морских подразделений. Первым его командиром стал генерал авиации Шперрле. Чтобы наладить доставку самолетов, необходимых для транспортировки в Испанию марроканских войск Франко, один из особо доверенных людей Канариса основал «Испано-марокканскую авиатранспортную компанию» (Хисма), имевшую сначала 10, а позднее 20 машин «Ю-52». Именно она, а затем и еще несколько организованных отчасти Герингом фирм, таких, как «Роваг» (Общество по закупке сырья и товаров) и др., осуществляли все военные поставки в Испанию. А финансировал все это через Лондонский банк испанский мультимиллионер Хуан Марш[88].

В военное и политико-экономическое вмешательство в гражданскую войну в Испании Канарис включил и свой абвер. Под псевдонимом полковника Ленца в состав легиона «Кондор» был включен в качестве референта по разведке капитан II ранга Лейснер, долгие годы работавший в Южной Америке и восстановленный на службе с переводом в абвер. Позже, с началом Второй мировой войны, он возглавил ВО абвера в Мадриде. Другой офицер из отдела абвер-III F был прикомандирован как инструктор к франкистской разведке, которой руководил тогда майор Чаморра. Канарис особо заботился о том, чтобы все нити, связывавшие Германию с Испанией, сходились в его руках. Однако после того, как все было организовано и начало работать, его участие практически закончилось. Руководство взяло на себя министерство гражданской авиации.

Испанская «инициатива» начальника абвера, оказавшаяся, по существу, его единственным серьезным участием во внешней политике, была вызвана преимущественно личными мотивами. Абвер как военное ведомство был включен в это предприятие исключительно на правах организации, дающей чисто профессиональные методические советы и обеспечивающей безопасность проводимых мероприятий. Тем не менее он оказал националистической Испании и всей Западной Европе огромную услугу тем, что в известной мере помешал большевизации Иберийского полуострова. Однако результаты этой «инициативы» самым трагическим образом способствовали тому, что Гитлер переоценил свой военно-политический талант, а его тяга к экспансии серьезно возросла.

В начале 1938 г. в руководящей верхушке вермахта разразился кризис, инициированный самим Гитлером. Военный министр фон Бломберг женился вторым браком на женщине с сомнительным прошлым и должен был подать в отставку. Это весьма неприятное дело могло бы остаться частным скандалом, если бы Гитлер вдруг не начал настаивать еще и на удалении тогдашнего главнокомандующего сухопутными войсками генерал-полковника барона фон Фрича, якобы уличенного в нарушении статьи 175 Уголовного кодекса[89].

Следовало благодарить «нелегальную службу информации» полковника Остера за то, что Канарис сумел вовремя разъяснить наиболее влиятельным военным руководителям все обстоятельства дела и закулисные акции против Фрича, а также истинные намерения Гитлера. Дело в том, что еще до того, как началось следствие по этому «делу», Гитлер осуществил «сосредоточение власти»: он единолично принял на себя верховное командование вермахтом. Место военного министра, на которое рассчитывал Геринг, осталось вакантным. В качестве исполнительного органа для фюрера было создано Верховное главнокомандование (ОКВ), начальником которого был назначен генерал Вильгельм Кейтель. Главнокомандующим сухопутными войсками вместо Фрича стал генерал фон Браухич. Целому ряду генералов пришлось уйти в отставку. За всем этим стояло желание Гитлера устранить всех военных и политических противников, не поддерживавших его военные планы, и взять на себя полностью верховное руководство вермахтом, а генералитет усмирить ссылкой на якобы морально недостойное поведение двух высших офицеров. Тогда же заменили и министра иностранных дел барона фон Нейрата дипломатом-любителем фон Риббентропом.

В ходе следствия по делу фон Фрича генералы, заранее проинформированные Канарисом об этой афере Гитлера, вели себя сдержанно. Лишь немногие из них, и в первую очередь генерал Бек, склонялись к мысли о вмешательстве. Однако преднамеренно ускоренное вступление немецких войск в Австрию 13 марта 1938 г. привело не только к отсрочке решающего заседания военного суда по делу Фрича, но и предотвратило вероятный коллективный протест генералов. После того как невиновность генерал-полковника была полностью и безупречно доказана, его непременно должны были реабилитировать, однако фюрер удовольствовался лишь тем, что сделал уволенного в отставку Фрича «почетным шефом» того артиллерийского полка, которым тот некогда командовал.

События, вызванные «делами» Бломберга и Фрича, никак не отразились на управлении «Абвер/Аусланд». Разве что его шеф вместе с начальником отдела полковником Остером увидели в резкой реакции генералитета на гитлеровские махинации последнюю легальную возможность прояснить напряженные отношения между вермахтом и фюрером и откорректировать роковое усиление властных позиций гестапо и СД. Однако вермахту недоставало руководителей крупного военно-политического масштаба, которые, пользуясь признанием общественности, сумели бы противопоставить себя диктатору, которого тогда обожал, казалось, весь народ.

В напряженные месяцы зимы 1937/38 г. военная разведка была предельно занята выполнением различных почти ежедневно ставившихся перед ней задач. Чтобы осуществить нажим на австрийское правительство, Гитлер приказал в феврале 1938 г. провести несколько демонстративных маневров, которые создавали бы видимость сосредоточения немецких войск на германско-австрийской границе. Канарис получил тогда от Кейтеля соответствующие задания. В частности, предлагалось активно распространять слухи об усилении пограничной охраны. Увеличение интенсивности радиопереговоров в пограничных районах Баварии должно было убедить австрийцев в передвижении крупных войсковых соединений, но в Вене быстро обнаружили обман, как позднее стало известно абверовцам из разговоров с офицерами отдела разведки федерального министерства обороны страны. Тем не менее, когда 13 марта действительно началось вторжение, австрийское верховное командование не поверило первым донесениям об этом[90].

За два дня до вступления немецких войск в Австрию, 11 марта 1938 г., адмирал Канарис собрал у себя в кабинете всех руководителей отделов и внешних отделений и известил их о том, что фюрер «решил покончить с австрийским вопросом» при необходимости даже силой. Всем присутствовавшим была очевидна серьезность обстановки, тем более что они видели, как серьезно был озабочен адмирал. Все оставшиеся дни и ночи в подразделениях и службах абвера ждали сообщений. И они приходили во множестве и полностью подтверждали, что ни в Австрии, ни в соседних странах не предпринимают никаких существенных военных мер. В ходе оккупации Австрии отдел контрразведки абвера приобрел известный опыт, из которого были сделаны ценные организационные и практические выводы. Впрочем, Вена, считающаяся воротами на Балканы, уже давно была разведана абвером и выявлена как едва ли не главный опорный пункт всех европейских разведок. Теперь же стало известно, что здесь функционирует весьма оживленная «биржа разведданных», где наряду с важными и вполне достоверными сведениями ходит и огромное количество бесполезной и ложной информации. Поэтому успехи отдела абвер-III F при оккупации Австрии состояли не столько в добывании секретных материалов, сколько в разгроме агентурных сетей, которыми иностранные тайные службы покрыли из Вены всю Германию.

Сразу после вступления войск в Австрию адмирал Канарис встретился в разведотделе министерства обороны Австрии с подполковником (впоследствии — генерал-майором) Лахузеном, с которым абвер уже давно сотрудничал в вопросах разведки военных объектов в Польше и Чехословакии. Канарис сразу взял к себе в абвер этого хорошо знавшего проблемы Юго-Восточной Европы офицера и симпатичного ему человека, а когда речь зашла о том, кого еще из австрийских офицеров можно использовать в интересах и в кадрах абвера, Канарис в присутствии майора Гроскурта сказал: «Не присылайте мне, особенно в берлинский центр, никаких нацистов. Выбирайте австрийцев, но не подданных Остмарки»[91]. Пару недель спустя Лахузен прибыл к начальнику отдела «Зет» полковнику Остеру для представления по службе и был немало удивлен, когда тот, видя человека впервые, без обиняков заявил ему: «Вы должны сразу уяснить себе, что во главе рейха стоит преступник».

Приобретенный при аншлюсе Австрии опыт позволил абверу еще больше усовершенствовать немецкую агентурную сеть. Это оправдало себя уже в ходе судетского кризиса. На каждом этапе этого опасного политического инцидента абвер был полностью информирован о предпринимавшихся чехословацким правительством военных приготовлениях. Германской и мировой общественности этот кризис был представлен как якобы забота о трех миллионах судетских немцев. На самом же деле Гитлера интересовала в этом отнюдь не национальная сторона дела. Это был сугубо второстепенный вопрос. А интересовали и восхищали его в первую очередь экономический потенциал Богемии и Моравии, а также стратегическое положение этого региона, в котором он видел «угрожающий авианосец» Антанты. Диктатор полагал, что ему необходимо и то и другое. Правительствам в Лондоне и Париже уже в 1936–1937 гг. стало ясно, что в процессе ожидаемой ревизии территориальных и политических условий в Центральной Европе и Австрия и Чехословакия будут в какой-то форме включены в сферу власти Германии. Решающим вопросом этой политики «умиротворения», проводившейся с мая 1937 г. кабинетом Чемберлена, было лишь то, каким образом это будет сделано. В беседе Гитлера с лордом Галифаксом 19 ноября 1937 г. последний дал понять, что Великобритания согласится с «эволюционным решением» вопроса об Австрии и Чехословакии, но будет возражать «исключительно против насильственного решения»[92]. Это объясняет и отношение Англии к «вхождению» Австрии в рейх. Хотя Гитлер, поддерживаемый Риббентропом, и не осознал сущности британской политики, он поначалу хотел отказаться от своих планов в отношении Чехословакии. И только 28 мая 1938 г. он склонился к силовому решению проблемы Чехословакии, не позднее осени того же года.

Именно в дни судетского кризиса Канарис окончательно понял, что уже нет никаких легальных способов отвратить Гитлера от его захватнических устремлений и применения силы. К тому же он весьма скептически оценивал шансы на успешный государственный переворот, который втайне готовил сменивший фон Бека начальник генштаба сухопутных войск генерал Гальдер на тот случай, если Гитлер развяжет мировую войну. В то же время вряд ли он не понимал, что никакого иного способа устранить Гитлера нет.

Канарис предпринял несколько попыток вызвать отрицательную реакцию на планы Гитлера в отношении Чехословакии у венгров и итальянцев, а также у статс-секретаря МИДа фон Вайцзеккера, настаивая на мирном решении кризиса. Все это он делал на свой страх и риск, поскольку как начальник абвера он не имел на это ни внутриполитических, ни внешнеполитических официальных полномочий.

Между тем подготовка к государственному перевороту продолжалась. Подробности планируемой акции были в свое время хорошо освещены в протоколах Международного военного трибунала и многочисленных публикациях об этих процессах. При участии полковника Остера и командующего III армейским корпусом в Берлине генерала фон Вицлебена был разработан подробный план переворота, главной целью которого было любым способом не допустить новой мировой войны. Гитлера же предполагалось не убивать, а только арестовать и предать германскому суду, который должен был осудить его за совершенные преступления. Следовало разоблачить его как настоящего поджигателя войны и представить в глазах людей переворот как единственную возможность избежать фатальной угрозы, ибо только тогда можно было рассчитывать на то, что к ослепленному немецкому народу вернется зрение.

Где-то в середине сентября на квартире у полковника Остера состоялось совещание, на котором присутствовали генерал Вицлебен, капитан II ранга Лидиг, подполковник Гроскурт, являвшийся одним из активнейших и самых изобретательных участников заговора, а также майор Хайнц и старший правительственный советник Донаньи[93]. Генерал Вицлебен, руководивший заговором, изложил план, по которому ударный отряд офицеров должен был ворваться в рейхсканцелярию и либо заставить Гитлера отказаться от власти, либо арестовать его, а затем ввести в Берлин части 23 й пехотной дивизии. Гитлера нужно было посадить в машину и укрыть в надежном месте. Акция должна была начаться в Берлине, как только Гитлер отдаст приказ о вторжении в Чехословакию[94].

В конце совещания Остер спросил своих товарищей, что они думают об этом плане. И майор Хайнц сказал, что в этом проекте государственного переворота он не видит ничего, кроме «гарантированного способа самоубийства». Он подчеркнул, что если уж проводить такой переворот, то первым шагом должна быть физическая ликвидация Гитлера. «Живой Гитлер сильнее всех ваших дивизий». Это мнение в точности соответствовало сложившейся обстановке. Несмотря на это, майор Хайнц собрал такой ударный отряд из 30 офицеров, студентов и рабочих. В него вошли, в частности, граф Конрад Финкенштайн, Альбрехт Гюнтер из журнала «Дойчес фолькстум», казненный после 20 июля 1944 г. граф Ханс-Юрген Блюменталь, граф Хаубольд Айнзидель, капитан барон Тройш фон Буттлар-Бранденфельс, ставший впоследствии командиром батальона «Нахтигаль» Альбрехт Херцнер, командир роты полка «Бранденбург» обер-лейтенант Кнаак, офицер полка «Бранденбург» лейтенант Бистрик, а также студенческие вожаки Юнкер и Хоффманн[95].

Сразу после устранения тирана участники заговора вместе с младшими офицерами 9-го пехотного полка в Потсдаме и 1 го полка в Кёнигсберге должны были провозгласить принца Вильгельма Прусского наследником и «регентом рейха». Принц Вильгельм, старший сын кронпринца, был очень храбрым и честным офицером; он обладал всеми качествами, чтобы стать сначала ответственным регентом, а затем и конституционным монархом. Все это было обсуждено с принцем в начале августа 1938 г. в его резиденции в Кляйн-Обише[96]. Эта идея тлела до тех пор, пока принц Вильгельм не скончался в мае 1940 г. от полученных ран на Западном фронте.

В этой подготовке переворота сам Канарис участия не принимал, однако получал от Остера всю информацию. Правда, к этой идее он относился весьма скептически, понимая, что для переворота совершенно недостаточно сил и средств и что в результате Мюнхенского соглашения от 30 сентября 1938 г. у заговорщиков был отнят единственный весомый аргумент, а именно — обвинение Гитлера в том, что он затевает большую войну. Договоренность в Мюнхене о судьбе судетских немцев была в глазах Гитлера лишь компромиссом с Западом, за которым должно было последовать окончательное решение вопроса о Чехословакии. Уже 21 октября Гитлер отдал приказ, в котором говорилось о возможности «в любую минуту быть готовым разгромить остальную часть Чехии, если она начнет проводить враждебную Германии политику».

Год 1939-й был поначалу свидетелем дальнейших успехов Гитлера, которые почти с математической точностью выводились из того, что было достигнуто предыдущей осенью. Убедив словаков посулами особых преимуществ, а где и нажимом открыто порвать с Прагой, он добился провозглашения независимости Словакии и Закарпатской Украины, что случилось 14 марта 1939 г. В тот же день немецкие войска заняли Моравскую Остраву и Фридек. Страдавший тяжелым сердечным недугом чешский президент Гаха отправился в Берлин, чтобы спасти то, что еще можно было спасти. Там в ночь на 15 марта Гитлер и Геринг так его обработали, что он в конце концов согласился на включение Чехии в состав рейха в виде «Протектората Богемии и Моравии». А 15 марта немецкие войска вступили в Прагу. Таким образом, впервые оккупированной оказалась область, которую при всей фантазии никак нельзя было определить как «немецкую».

Аншлюс Австрии, Судетской области и оккупация остатков Чехии имели следствием различные организационные изменения, в том числе и в абвере. В Праге было создано местное отделение абвера, основными направлениями работы которого стали Восточная и Юго-Восточная Европа и Средиземноморье. Благодаря позиции Канариса, требовавшего от своих сотрудников проявлять сочувствие к оставшимся не у дел офицерам министерства национальной обороны ЧСР, к работе в абвере были привлечены несколько чешских офицеров. Однако после разгрома Германии выяснилось, что некоторые из принятых в абвер, а также часть вольнонаемного чешского персонала работали на противника[97].

Чешская тайная служба заблаговременно и тщательно уничтожила все собранные ею материалы еще до оккупации страны. Но и то, что сохранилось, не было обработано, поскольку для этого у референтуры отдела абвер-III F не было нужных специалистов. Тем не менее приобретенный в ходе оккупации опыт показал, что деятельность этой референтуры приносит успех лишь при наличии достаточного персонала, и прежде всего переводчиков. Дело идет еще лучше, когда этот «вольнонаемный» персонал принудительно переводится на положение военнослужащих. Поэтому в польской и французской военных кампаниях создавались так называемые «летучие группы абвера-III» для усиления борьбы со шпионажем.

В январе 1939 г. министр иностранных дел фон Риббентроп, будучи в Варшаве, предложил по поручению Гитлера польскому правительству в случае планируемой им экспансии на Украину прикрытие со стороны Германии, а взамен потребовал возвращения Данцига в состав рейха, а также признания экстерриториальности путей сообщения между Германией и Восточной Пруссией. Польский министр внешних сношений Бек решительно отклонил эти претензии. В ответ Гитлер, выступив 28 апреля с речью в рейхстаге, объявил германско-польский договор о ненападении от 1934 г. устаревшим. Три недели спустя Германия и Италия заключили военный союз о взаимопомощи на случай войны. Тем временем и британское правительство приняло меры, заключив в апреле с Польшей гарантийный договор оборонительного характера. При таких обстоятельствах Гитлер должен был усомниться в надежности своего военного союзника. И действительно, 3 июня в Берлин прибыл генерал Кабальеро с письмом от Муссолини, в котором говорилось, что Италии понадобится мирный период в течение не менее трех лет, до 1942 г. включительно, чтобы нормализовать обстановку в Ливии, Албании и Абиссинии (Эфиопии), а также отмобилизовать полумиллионную армию. В любом случае Италия была не способна вести большую войну.

Несмотря на это, Гитлер продолжал военные приготовления против Польши в убеждении, что западные демократии в конечном счете не пойдут на риск мировой войны. Однако уже 6 июля 1939 г. кардинал Мальоне по поручению папы Пия XII заявил послу Италии, что представители Франции и Англии нисколько не сомневаются в решимости своих народов вступить в войну в том случае, если Германия предпримет попытку разрешить территориальный спор с Польшей путем применения силы.

Между тем и абвер также получал донесения, из которых явствовало, что за вторжением немцев в Польшу незамедлительно последует объявление войны Англией и Францией[98]. Опираясь на эти материалы, Канарис попытался высказать свою точку зрения генералу Кейтелю. Но его доводы не произвели на того никакого впечатления. Он даже не счел нужным довести доклад шефа абвера до сведения Гитлера. Посему Канарис отказался от дальнейших попыток остановить безрассудство. Через итальянского военного атташе генерала Марраса адмирал добился получения недвусмысленного заявления Муссолини о том, что Италия не присоединится к Германии. Несколько дней спустя, 25 августа, в обостренной обстановке ожидания — быть или не быть войне — это заявление дуче было передано Гитлеру. Следует хотя бы кратко упомянуть о том, как это произошло и что это означало для военной разведки.

22 августа Гитлер вызвал к себе в Берхтесгаден верхушку руководства вермахта, чтобы в ходе многочасового доклада изложить свои взгляды на международное положение. Канарис, слушая речь фюрера, держался преднамеренно в тени, за спинами других и, несмотря на строжайший запрет делать какие-либо заметки, многое записал. Позже в кругу своих надежных сотрудников он зачитал важнейшие отрывки из этой речи и дал волю своему возмущению безумными планами фюрера. В «Журнале боевых действий» абвера-II есть запись от 23 августа 1939 г.: «Фюрер придерживается того мнения, что сейчас сложилась очень благоприятная возможность для Германии решить восточный вопрос. Фюрер полагает, что западные державы не вмешаются. Германско-русский договор — это не только пакт о ненападении, а нечто гораздо большее. Пришло время начать военные действия. Вероятно, 26 или 27 августа. Начальник управления приказывает начать действовать по расписанию военного времени»[99].

В ночь на 25 августа офицеры абвера, находившиеся в резерве, получили приказ немедленно явиться в свои подразделения. Абвер приводился в состояние полной боевой готовности. «Летучим группам» абвера-III F и спецформированиям капитана фон Хиппеля и капитана Зелигера, которые были в подчинении абвера-II, было приказано начать свои операции с первых часов войны. В ту же ночь начал осуществляться и план мобилизации. По сигналу боевой готовности № 1 в Польше начала действовать превосходно подготовленная и оснащенная 30 радиопередатчиками немецкая агентурная сеть. На 28 августа по абверу была объявлена боевая готовность № 2. С этого момента абвер стал получать донесения обо всех передвижениях польских войск. В решающий день 25 августа Канарис оповестил свою «колонну» (т. е. своих начальников отделов и руководителей групп) следующими словами: «Англия: флот в боевой готовности; сухопутные войска — началась мобилизация. Франция: достигнута боевая готовность № 3; пограничные гарнизоны — частично боевая готовность № 4. Италия: ничего не известно, никаких заметных мероприятий»[100]. Эти сведения были безошибочны. Но как раз в эти часы и дни мировая общественность была огорошена еще одним событием огромного политического значения: в ночь на 24 августа Великогерманский рейх заключил Пакт о ненападении с Советским Союзом.

Последние дни августа 1939 г. стали для Канариса и всех высших офицеров, обеспокоенных судьбой своего отечества, поистине мучительными днями нервотрепки. Против надвигавшейся и осознаваемой ими беды не было никаких доступных средств. Им оставалось лишь покорно повиноваться. Особенно возмутительными были для шефа германской разведки те преступные методы, которые применил Гитлер, чтобы создать в глазах мировой общественности «неопровержимый», как ему казалось, повод для начала войны. Польшу нужно было представить как агрессора, и для этого Гитлер приказал организовать «нападение польских военнослужащих» на германскую радиостанцию в Гляйвице (Гливице).

Вальтер Шелленберг в своих «Мемуарах» утверждает, что Гитлер поручил проведение этой акции Гейдриху и Канарису[101]. Это не совсем так. Как следует из «Журнала боевых действий» абвера-II, Канарис всего лишь «подготовил 150 комплектов польского военного обмундирования для мероприятия, проводимого рейхсфюрером СС Гиммлером»[102]. В тот же день, 17 августа, в «Журнале боевых действий» отмечено: «Предприятие рейхсфюрера СС ведется по желанию фюрера, который хочет при всех обстоятельствах отстраниться от мероприятий, носящих явно нелегальный характер»[103]. Ход этой акции хорошо известен. Арестованные бродяги и профессиональные уголовники из концентрационных лагерей и тюрем были переодеты в польскую военную форму, вооружены польским оружием и направлены на Гляйвиц. Гитлер добился желаемого и 1 сентября 1939 г. в речи в рейхстаге объявил с наигранным разочарованием о «совершенном польскими регулярными войсками нападении на радиостанцию Гляйвиц».

Как и предсказывал Канарис, за вторжением немецких войск в Польшу последовало объявление войны Англией и Францией, и у него не осталось никаких сомнений, что война, в которой противником Германии стала Британская империя, закончится поражением Германии.

Во всех перечисленных политических кризисах абвер не играл сколько-нибудь значительной роли. Он был фактически исключен не только из политики, но и из процесса выработки и внесения профессиональных военных рекомендаций и оставался только исполнительным органом. Тем не менее к началу Второй мировой войны он достиг в своей сфере очень больших высот.

Глава 8

Разногласия между Абвером и СД вплоть до смерти Гейдриха

В 1933 г. положение абвера в министерстве рейхсвера еще не было неблагоприятным. Сразу по приходе к власти Гитлер по совету министра предоставил ему полную свободу действий во всех мероприятиях, какие могли потребоваться для защиты страны от шпионажа и диверсий в вооруженных силах, государственном аппарате и экономике. С такими полномочиями можно было осуществить многое. Они охватывали все сферы и направления тайной службы, но прежде всего сосредоточивались на потребностях обороны страны. Тем самым военная разведка действительно получала приоритет в области тайной агентурной службы за рубежом и контрразведки. Учитывая его дальнейшую судьбу, встает вопрос, почему абвер не смог сохранить свои позиции.

В те годы абвер был всего лишь небольшим отделом в министерстве рейхсвера, а поскольку министр генерал фон Бломберг положительно воспринял идеи национал-социализма, тогдашнему шефу абвера капитану I ранга Патцигу было очень трудно сразу же поймать Гитлера на слове, когда последний стал постепенно отказываться от своих первоначальных обещаний и указаний, поднимая при этом престиж шефа СД Гейдриха. Вскоре разделились взгляды и на внешнеполитический аспект деятельности абвера, причем не только с СД, но и с другими инстанциями. Это объяснялось тем, что права на собирание внешнеполитической информации, помимо министерства иностранных дел и абвера, добивались также СД, подвластное Герингу «Управление исследований», внешнеполитическое ведомство Розенберга и зарубежная организация НСДАП. Уже тогда довольно точно сложившуюся обстановку определяла фраза, сказанная несколько позже британским послом в Берлине сэром Самюэлем Хором: «Когда тайные агенты из многих самостоятельных органов разведки наваливаются друг на друга, то результатом большей частью оказывается путаница в порядке передачи информации, возникает бессмысленная борьба между отдельными службами»[104].

Первый предупредительный сигнал был дан 30 июня 1934 г. В этот день Гиммлер, Гейдрих и СД отобрали у СА право политического первенства и стали единственным внутриполитическим фактором силы в нацистском государстве. Тем самым Гейдрих получил все средства для осуществления своих далеко идущих тайных планов. А он поставил себе целью включить абвер в состав СД или развалить его и с неумолимой логикой продумал весь путь к этой цели. Однако и захват абвера был лишь частью его программы, ибо этот бесцеремонный и тщеславный человек задался идеей сосредоточить у себя всю тайную силу спецслужб, чтобы однажды с помощью своей СД, элиты СС и разведки официально прийти к власти.

Гейдрих был, безусловно, опаснейшим человеком, с которым шефу абвера когда-либо приходилось иметь дело в деловых и личных взаимоотношениях, самым странным образом увязанных между собой. Рейнхард Гейдрих пришел на службу в ВМФ в 1921 г., а в 1931 г. уже в чине обер-лейтенанта был отчислен с флота по решению офицерского суда чести из-за предосудительного поведения в отношении юной девушки. Он тут же вступил в нацистскую партию, пришел в СС и после захвата Гитлером власти организовал под руководством Гиммлера политическую полицию в Мюнхене. Одновременно он сформировал в рамках СС элитный корпус, на основе которого была создана служба безопасности СС, получившая распространенное сокращенное название СД. В апреле 1934 г. Гиммлер заменил тогдашнего шефа тайной государственной полиции Пруссии Рудольфа Дильса Рейнхардом Гейдрихом. Тем самым Гиммлер и Гейдрих взяли в свои руки государственные и полицейские рычаги власти в Пруссии. Их дальнейшей целью было встроить в свою структуру политическую полицию непрусских земель и таким образом обрести статус общегосударственной власти.

Когда это было достигнуто, Гейдрих пронизал своими людьми из СД все ключевые органы в рейхе и организовал постоянное наблюдение за партийными функционерами всех рангов, а также за всей общественной и даже частной жизнью в Германии. В июне 1936 г. Гиммлер объединил прусскую тайную государственную полицию (гестапо) с полицией отдельных земель в единую тайную полицию (гестапо), а криминальную полицию земель собрал в единую имперскую криминальную полицию (крипо) в рамках государственной полиции безопасности (СС). Распоряжением рейхсфюрера СС от 26 июня 1936 г. она была объединена с СД и подчинена шефу полиции безопасности и СД Гейдриху.[105] Главное управление СД имело сначала 5, а затем 7 отделов, из которых два занимались тайной разведкой — «внутренняя СД» (сыск) и пока еще только зарождавшаяся «внешняя СД».

27 сентября 1939 г. произошло официальное слияние гестапо, крипо и СД, уже фактически сведенных вместе Гиммлером в 1936 г. в некое новое образование во главе с единым управлением — Главное управление имперской безопасности (РСХА) в Берлине с резиденцией на Принц-Альбрехтштрассе. Гестапо стало IV управлением РСХА, крипо — V управлением, служба внутренней разведки — VI управлением. Высшим руководителем РСХА, именуемым «начальник полиции безопасности и СД», стал обергруппенфюрер СС и генерал полиции Рейнхард Гейдрих. Второй компонентой полицейской власти Третьего рейха была государственная полиция порядка во главе с обергруппенфюрером СС и генералом полиции Куртом Делюге.

Однако на биографии Гейдриха было «неизгладимое пятно»: одна из его бабушек была еврейкой, и его «арийское происхождение» было сфальсифицировано. Он, правда, пытался уничтожить все доказательства и даже заменил надгробие на могиле этой бабушки Сары Гейдрих на лейпцигском кладбище другим камнем с ничего не говорящей надписью «С. Гейдрих». Но Гиммлер и Борман знали об этом и использовали это к своей выгоде.[106] В свою очередь, это, конечно, не укрылось от Гейдриха, и в грызущей его жажде отмщения он, со своей стороны, исследовал происхождение всех нацистских вождей, начиная с самого Гитлера. С дотошностью бухгалтера копил он в своем досье компромат на каждую важную персону в Третьем рейхе. Когда Вальтер Хаген называет в своей книге «Тайный фронт» Гейдриха «демоническим нигилистом», он несколько ошибается в определении[107]. Гейдрих был скорее «нигилистом, начиненным динамитом», так как преступления, творимые этим человеком, проистекали не из неконтролируемого порыва, а от неусыпного интеллекта. Его отличала беспощадная жестокость и полнейшее безразличие к судьбам и страданиям людей.

Примером почти «гениального» таланта Гейдриха в преступных делах может служить «дело Тухачевского». Одному из агентов Гейдриха удалось в конце 1936 г. внедриться в парижский центр русской белоэмиграции. Главным его поручителем был бывший царский генерал Скоблин. Гейдриху было известно, что этот человек работал на двух хозяев и одновременно следил по поручению Советов за эмигрантами, но шефа СД это не тревожило. Так или иначе, этот агент узнал через Скоблина о неких намерениях неких кругов свергнуть Сталина. Это якобы было в планах маршала Михаила Николаевича Тухачевского и нескольких высших офицеров Красной Армии, которые в прошлом сотрудничали с рейхсвером и получили опыт работы в германском генеральном штабе[108]. Однако Скоблин ничем не мог подтвердить свои показания. И тогда у Гейдриха возник план ликвидировать всю военную верхушку России с помощью искусной фальсификации улик и тем самым лишить Красную Армию ее военной элиты. Для этой акции Гейдриху требовались подлинные подписи генералов фон Секта и Хаммерштейна-Экворда, маршала Тухачевского и других советских генералов, а также письменные документы о совместной работе рейхсвера и Красной Армии до 1933 г. Шеф СД связался с адмиралом Канарисом и попросил у него достать такие документы. У Канариса сразу же возникло подозрение, что Гейдрих затевает какую-то чертовщину, и наотрез отказался. Возможно, он сделал это, посоветовавшись с Пикенброком и Остером. Как пишет историк Абсхаген, адмирал, вероятно, должен был иметь действительно надежные сведения о путчистских намерениях советского маршала и не был склонен отказываться от возможности во взаимодействии вермахта с готовой к перевороту верхушкой Красной Армии «добиться усиления тех националистических факторов в обеих странах, которые позволили бы пресечь политические амбиции как коричневой, так и красной диктатуры»[109].

Как подчеркивает Шелленберг, Канарис отказался выполнить желание Гейдриха, и тогда «по приказу Гитлера был совершен взлом в помещении архива вермахта, а также в одном из служебных помещений абвера»[110]. Там действительно нашли подлинные материалы о сотрудничестве рейхсвера с Красной Армией. Команда взломщиков инсценировала пожар и даже вызвала пожарных. Добытые материалы были приведены в состояние, сообразное с поставленной Гейдрихом целью, дополнены вымыслом и отосланы с доверенным лицом Гейдриха группенфюрером СС Германном Беренсом в Прагу. Там предполагалось войти в контакт с тогдашним президентом ЧСР Бенешем. Расчет был на то, что тот уведомит Сталина, что и произошло. Сталин, как утверждают, попросил Прагу связаться с одним из сотрудников русского посольства в Берлине. Тот выехал в Москву и вскоре вернулся в Берлин в сопровождении наркома НКВД Ежова. К всеобщему удивлению, последний предложил за гейдриховские материалы три миллиона рублей и, получив согласие Гейдриха, заплатил эту сумму.

Этот вариант событий, согласно которому гестапо «продало» кремлевскому властелину через Бенеша высших офицеров Красной Армии, был, как считает бывший референт по России в отделе «Иностранные армии» генштаба генерал в отставке Шпальке, «чистым бахвальством» Гейдриха. Конечно, свою руку к этому делу Гейдрих приложил, однако, как утверждает тогдашний германский военный атташе в Москве генерал Кёстринг, чистка среди военных в России началась задолго до того, как Бенеш уведомил Сталина об этих сфабрикованных документах[111]. Как действительно развивались дальше эти события, сказать трудно, только в начале 1937 г. агентство ТАСС опубликовало сообщение, что заместитель наркома обороны маршал Тухачевский предстал перед военным судом и по заключению генерального прокурора Вышинского был приговорен вместе с восемью другими обвиняемыми к смертной казни. Они обвинялись в государственной измене, выразившейся в сотрудничестве с военными кругами одного из государств, враждебных Советскому Союзу. Приговор был приведен в исполнение сразу после вынесения приговора по особому распоряжению Сталина, а расстрельным взводом командовал маршал Блюхер.[112]

В своих отношениях с Гейдрихом Канарис всегда чувствовал, что этот человек не остановится ни перед чем, и тем не менее он все больше и больше поддавался чарам, смешанным с ощущением страха перед этим хладнокровно рассчитывающим свои шаги типом, который всегда стремился показать адмиралу свое превосходство. Между тем семьи Канарисов и Гейдрихов были соседями. Вскоре после переезда в Берлин адмирал поселился на южной окраине Берлина, на Дёлленштрассе. Гейдрих тоже приобрел дом на этой улице. Но уже в августе 1936 г. Канарис купил себе домик на Дианаштрассе в Шлахтензее. И было ли то случайностью, но полгода спустя Гейдрих приобрел недостроенный дом на соседней Аугустенштрассе, буквально в пяти минутах ходьбы от Канариса. Канарис знал, что шеф СД за ним следит и собирает на него «материал» с целью поставить абвер под свой контроль. И однажды Канарис пригласил Гейдриха к себе и «по-дружески» открыл ему, что получил подлинные документы, изобличающие происхождение Гейдриха. Тот улыбнулся, принимая это к сведению, и с тех пор изменил к нему отношение. Действительно добыв эти документы, Канарис сумел таким образом защититься от наскоков шефа службы безопасности.

Однако фактом оставалось то, что Канарис продолжал бояться шефа СД, ибо чувствовал в нем поистине самого опасного противника. Ведь какое бы ни затевалось темное дело, какое-то нечистое предприятие, какой-то гангстерский трюк, везде обнаруживалась рука Гейдриха. Было ли это дело Рёма или афера с доносом на Тухачевского, клевета и кризис высшего военного руководства в связи с событиями вокруг Бломберга и Фрича, «нападение» на радиостанцию в Гляйвице или так называемое покушение на Гитлера в пивной «Бюргербраукемир» в 1939 г., Гейдрих повсюду был их инициатором. К тому же он прославился и как организатор самой крупной в истории акции с изготовлением фальшивых денег — операции «Бернхард», с помощью которой он хотел обесценить британскую валюту.

Вплоть до конца 1935 г. и начала 1936 г. все инстанции тайной государственной полиции и СД еще старались следовать указаниям Гитлера, согласно которым все мероприятия по охране от шпионажа строительства сухопутных войск, ВМФ и ВВС должны были проводиться исключительно вермахтом. Поэтому абвер мог осуществлять свои планы на всей территории рейха, направлять своих уполномоченных во властные органы на местах, на промышленные предприятия военного значения, организовывать свои внешние инстанции и многое другое. Органы государственной полиции поначалу охотно оказывали поддержку офицерам абвера, создававшим свои передовые пункты на границах рейха. Благодаря этому сотрудничеству удавалось налаживать многие важные связи с агентами за рубежом и вылавливать большое количество шпионов.

СД и гестапо признавали приоритет абвера в сфере военной разведки и контрразведки. Но там, где речь заходила о каких то политических моментах, а они зачастую были неотделимы от военных, они брали все на себя. При этом они ссылались на тот факт, что военные органы уже в чисто служебном порядке зависели от государственной полиции как исполнительного органа. Именно в этом Гейдрих и видел возможность создавать абверу разные трудности. Но вначале он держался в стороне от задач тайного сбора сведений и осуществления диверсий (это были задачи абвера-I и абвера-II), поскольку для этого у него не хватало опыта, тогда как в абвере обе эти службы были представлены достаточным числом высококвалифицированных специалистов. Но уже в 1934 г. Гейдрих начал медленно, но настойчиво налаживать контрразведку в рамках гестапо и создавать тайную разведслужбу СД в сфере политики. Полиция стала по собственному разумению вербовать агентов, засылать их с секретными заданиями в другие страны и вести шпионские «контригры». Эта деятельность протекала, по существу, в тайне от абвера. В то же время «Особое бюро Штейна», замаскированное сыскное бюро для ведения дел по подозрению в измене, работавшее под руководством бывшего майора рейхсвера Штейна в интересах как вермахта, так и гестапо, было в один прекрасный день официально переведено в здание главного управления берлинской полиции. По понятным соображениям, абвер стал относиться к этому «институту» весьма сдержанно. Ведь это «Особое бюро» представляло собой в действительности первую попытку СД в организационном и профессиональном планах захватить место в сфере военной разведки. Это были первые признаки того, чту впоследствии стало главной чертой противоречий между абвером и СД/гестапо[113].

Канарис, конечно, знал об амбициозных намерениях СД развернуть за рубежом сеть политической агентуры, а затем постепенно вторгнуться и в сферу военной разведки. И безусловно, в тот момент, когда это будет достигнуто, т. е. когда Гейдрих создаст тайную службу в рамках единственной правящей партии, ее функции обязательно пересекутся с функциями абвера. Поэтому, ведя переговоры с СД, Канарис придерживался тактики затягивания, уступая по мелочам и проявляя упорство в важных вопросах. Это объяснялось ясным пониманием тех основных принципов и предпосылок, необходимых для проведения тайной агентурной деятельности в интересах государства и народа. Он хотел добиться для абвера идеальных условий работы, и, если бы все зависело от него, он сам поставил бы вопрос об объединенном руководстве всей разведслужбой. Но в нацистском государстве о таком решении проблемы нечего было и думать, так как там действовало огромное количество организаций, руководимых соперничающими между собой партийными бонзами. К этому добавлялись серьезные этические сомнения в возможности участия в этом деле непрофессионалов из СД с их партийной идеологией. Поэтому руководству абвера ничего не оставалось, как выторговывать у своих противников договоренности, которые разграничивали бы компетенции сторон и направляли бы неизбежное при этом сотрудничество в нормальное русло.

Основное содержание достигнутых договоренностей, названных впоследствии «десятью заповедями»[114], сводилось к следующему: военная разведка — это исключительно задача абвера, и государственная полиция обязана немедленно без обработки передавать попадающие к ней военные сведения региональным органам и местным пунктам абвера; одновременно следует информировать абвер об источниках; уголовное преследование по делам о государственной измене и процессуальные действия (арест, следствие, полицейское обеспечение и т. п.) остаются в исключительном ведении гестапо, и все сведения, связанные с этим, должны передаваться гестапо; абвер не должен заниматься политической разведкой и т. д.

В каждом из этих пунктов, однако, на практике не обходилось без серьезных противоречий. Так, абвер-II имел задачей готовить неограниченно и по своему усмотрению скрытые военные акции на случай войны. И когда, например, встал вопрос об использовании представителей украинского меньшинства в Польше с целью заставить их агитировать своих соплеменников, служивших в польской армии, переходить на сторону немцев, то понадобилось предварительно собрать точнейшую информацию о политической обстановке в соответствующих районах страны.

Что касается контрразведки, т. е. внедрения в разведывательные службы противника, «игры» с ним путем подбрасывания то верных, то ложных сведений и введения в заблуждение, то эти задачи оставались целиком функцией абвера, и сведения об этом, попавшие в гестапо, должны были передаваться абверу. На практике же постоянно возникали коллизии, ибо выявление деятельности иностранных агентов почти всегда сопряжено с раскрытием предательства в своих рядах, и наоборот, разработка гестапо многочисленных отдельных случаев измены указывает на деятельность иностранной агентуры. Связники и контрразведчики, действовавшие за границей, нередко получали такие сведения, которые требовали их использования внутри своей страны, и наоборот, контрразведчикам внутри страны однажды приходилось специально выезжать за рубеж, чтобы там, пользуясь каким-то прикрытием, вступать в контакт с представителями вражеских тайных служб. Чтобы действовать успешно, контрразведка не должна перегораживать себя национальной границей. Канарис упорно защищал эту точку зрения, но почти ничего не добился. Остальные пункты договора касались правил доверительного сотрудничества обоих партнеров, но они не создали удовлетворительной базы для дальнейшей практики.

Советские авторы Д. Мельников и Л. Черная в своей книге «Двуликий адмирал. Главари фашистского шпионажа и их хозяева» называют Канариса «творцом концепции тотального шпионажа», имея в виду под шпионажем всю работу службы донесений, связи, разведки и контрразведки[115]. Уже одной только ссылки на разграничение компетенции абвера и СД в «десяти заповедях» от 21 декабря 1936 г. достаточно, чтобы убедиться в отсутствии у Канариса «принципов тотального шпионажа». В 1936 г. Канарис пробыл на своем посту всего два года и должен был делать большие уступки во всем своему оппоненту Гейдриху, который как раз и стремился к «тотальному шпионажу». Делать Канариса приверженцем и творцом «тотального шпионажа» — значит совершенно не знать историю абвера, которая была непрерывной цепью «сражений» против тотальных притязаний Гейдриха и СД, а затем Шелленберга с Кальтенбруннером в РСХА. Кстати, искать создателей «тотального шпионажа» следовало бы в царской России с ее недоброй памяти «охранкой», от которой Советы переняли очень многое. И на это прямо указывает бьющее в глаза подобие структуры РСХА и ОГПУ (затем — НКВД) в Советском Союзе, а также общая схожесть обеих террористических систем, ставших «союзниками» в 1939–1941 гг. и в конце концов начавших кромсать друг друга.

Сделка с «десятью заповедями» не могла надолго примирить стороны. Политические интересы, методы работы и кадровый состав обеих организаций были настолько несовместимы, что успешное сотрудничество практически исключалось. Донесения СД, не подверженные контролю МИДа или абвера, во многом не соответствовали истине и всегда были тенденциозны. Гейдрих же гордился тем, что внедрил своих не слишком компетентных людей в заграничную организацию НСДАП, в разные межгосударственные общества, в немецкие землячества и «развернул всемирную сеть шпиков», которую во внешнем мире по праву называли «пятой колонной»[116].

Поскольку абвер был «отлучен» от выявления и анализа политических сведений, в ходе войны постоянно складывались чреватые неприятностями, а иногда и просто гротескные ситуации. Бывало, что важные донесения летели в мусорную корзину, отстранялись от дел наиболее информированные агенты, ненужным образом усложнялись сбор и передача данных. Да и абвер порой не спешил с передачей гестапо добытых им сведений, а придерживал их для выяснения новых фактов и связей или для «игры» с целью получения какой-то новой информации. Все это вело к тому, что обе стороны сначала осторожно переступали «десять заповедей», а потом и вовсе перестали их признавать.

Канарис хорошо понимал, что помешать расширению компетенции СД и гестапо при Гиммлере и Гейдрихе не удастся. Тем чаще призывал он своих офицеров сохранять с ними добрые отношения, быть предельно дипломатичными. Но, как ни старались СД и гестапо положить абвер на лопатки, наводнить его своими креатурами или превратить абверовцев в шпиков, ничего из этого не вышло. Офицерский корпус абвера оказался неуязвимым.

Все сказанное способствовало тому, что СД и гестапо во многих случаях отказывались называть источник, от которого получали военные сведения из-за рубежа. Иногда и сами эти данные шли не в абвер или в генштаб, а непосредственно к Гитлеру, чтобы доказать, каких больших успехов добивается СД в сравнении с абвером. Ничего не изменило в этом плане и превращение службы внешней разведки СД в VI отдел СД в 1938 г. Этот новый орган в аппарате Гейдриха как раз и стал главным оппонентом абвера, получив при этом мощную материальную, организационную и партийную поддержку. Но первое время этот СД-VI был в сравнении с внутренней разведкой и гестапо далеко не на высоте. Молодые и ретивые внешние разведчики СД вели себя за рубежом подчас, как слон в посудной лавке, отсюда нередко бывали провалы. Один из них произошел в 1938 г. в США, где почти каждый этнический немец, видя бурные успехи Третьего рейха, считал, что должен как-то послужить своему отечеству, если будет слать «донесения» из-за океана. Эти «любители» были по преимуществу связаны с «Союзом друзей новой Германии», с заграничной организацией НСДАП или с Германским трудовым фронтом (ГТФ), имевшим в США свои представительства.

Разумеется, их действия должны были рано или поздно стать известны Федеральному бюро расследований (ФБР). И вот один судетский немец, ощущавший себя исполнителем высокой разведывательной задачи, случайно познакомился с опытным курьером-связником абвера Румрихом, жившим в США. И этот надежный сотрудник, к несчастью, позволил своему новому знакомцу уговорить себя совершить «смелое мероприятие». Речь шла о том, чтобы заманить коменданта какого-то американского форта в пивную и выведать у него мобилизационные планы его части. Румрих достал ради этого фирменные конверты военного министерства и в пивной вручил их офицеру, сказав, чтобы тот вложил документы в один из конвертов и принес его в условленное место. Офицер явился туда в сопровождении сотрудника ФБР, и Румриха арестовали. На допросе он сразу назвал ряд имен и в том числе имя парикмахерши с парохода «Европа», которую его связник завербовал во время отпуска и обучил своему делу, о чем ведущий его офицер абвера даже не знал. Выяснилось, однако, что обучение было неважное. Парикмахершу арестовал сотрудник безопасности по прибытии в Нью-Йорк. Дело принимало широкую огласку. Газеты пестрели заголовками «Нацистские шпионы в Америке!» Перед судом предстали 18 человек.

Все это говорило о том, что во внешней разведке СД не существовало никакого контроля и системы; и это даже одобрялось различными представительствами НСДАП, действовавшими за рубежом. Агенты внешней разведки СД легко поддавались искушению навязываться с предложениями о шпионаже ко всем этническим немцам и даже к тем американцам, которые проявляли симпатии к Германии. Вербовка агентов и доверенных лиц шла без всякого разбора. К тому же в VI управлении РСХА не было достаточного количества опытных специалистов, которые могли бы успешно и правильно их вести. Отсюда они часто сталкивались за рубежом с профессионалами из абвера и мешали им. Такая неконтролируемая параллельность в действиях СД приводила к противостоянию и даже борьбе двух разведслужб.

Эта картина общей военной и политической путаницы в Третьем рейхе открывалась абверу как никому другому. Здесь не было ни единого для всех вооруженных сил генерального штаба, ни общего ведомства по вооружениям. ВВС существовали сами по себе вне четкой связи с другими видами вооруженных сил. Здесь был военный флот, но у него не имелось своей авиации. Более того, во время войны образовались несколько театров военных действий, руководимых ОКВ, и один театр военных действий, руководимый ОКХ. На них действовали независимые друг от друга командующие общевойсковые и командующие войск СС. В оккупированных областях были военные командующие и гражданские (партийные) рейхскомиссары и уполномоченные, а также командующие полицией безопасности и начальники местных отделов СД. И каждый из этих «шефов» вел, по сути дела, собственную войну. Введенный Гитлером принцип создания условий свободной конкуренции для своих вассалов вел к карьерной борьбе и к хаосу. И посреди этого хаоса компетенции находился абвер, в котором на местах, внизу, работали вполне порядочные люди, благодаря чему их общие и индивидуальные усилия не растворились в хаосе интриг и полномочий.

Наиболее убедительным примером рокового параллелизма и противостояния военной и политической тайных служб была обстановка, сложившаяся в оккупированной Франции в 1941–1944 гг. В марте 1943 г. тогдашний командующий оккупационными войсками генерал Карл-Генрих фон Штюльпнагель вызвал к себе начальника военной разведки во Франции подполковника Райле и заявил ему следующее: «Я читаю ваши сводки о деятельности противника на Западе неизменно с большим интересом. Но в последнее время я заметил, что начальник полиции безопасности здесь, приводя те же факты, дает совсем иную оценку обстановки, нежели абвер. Он исходит из того, что никакой серьезной угрозы нет, и полагает, что сможет удерживать движение Сопротивления в безопасных для нас рамках. А вы предсказываете такое развитие событий, что обстановка здесь будет становиться все более неблагоприятной для Германии»[117]. Райле обосновал свою оценку, и Штюльпнагель согласился, поручив ему согласовывать свои выводы с заключениями начальника местной службы СД Кнохена. Но тот отказался что-либо обсуждать с Райле и продолжал давать ложные сведения об «актах мщения» со стороны французов и превращать отдельные уличные драки в политические выступления. А поскольку Кнохен направлял свои доклады прямо в РСХА, они быстрее попадали к Гитлеру, чем доклады командующего войсками и абвера. Следствием этого было то, что Гитлер требовал «беспощадных мер» и все новых расстрелов заложников, а это только усиливало ненависть французов и рост сопротивления. Так возникала беспрерывная цепь массовых расстрелов, репрессий и депортаций. А это как раз было на руку коммунистам.

Непрофессионализм «партийных разведчиков» и их тенденция подгонять свои оценки под желания фюрера вели к тому, что часто и бездумно приносились в жертву люди, нацеленные на второстепенные или уже разведанные объекты. Такой подход хорошо иллюстрирует «дело Пасториуса».

В январе 1942 г. Гитлер распорядился развернуть широкую агентурную деятельность в США и активизировать диверсии на американских авиационных предприятиях. При этом он подчеркивал, что в США живут очень много этнических немцев, которые якобы «только и ждут, чтобы начать бросать бомбы, которые мы им доставим». Шефу абвера ничего не оставалось, как согласиться. Но он прежде всего решил выяснить узкие места в этой промышленности Америки, чтобы именно там провести диверсии. Для этого абвер-II запросил у германского Института западных исследований картографические материалы и фотографии таких предприятий и других объектов. Были проверены картотеки американских немцев для выявления лиц, пригодных и готовых после обучения к таким действиям. И тут неожиданно объявился некий американский немец, член заграничной секции НСДАП обер-лейтенант резерва Каппе. Он заявил, что хорошо знает многих таких американо-немцев. В разговоре с начальником абвера-II Лахузеном Каппе назвал 11 человек, готовых совершать диверсии. Каппе предложил переправить его на подводной лодке в США, где он возглавит подготовленную группу.

Когда Канарис узнал об этом плане, он назвал все это чистым безумием. Никогда еще в истории тайных служб подобные задания не выполнялись успешно группами в составе более двух человек. Но оспорить приказ фюрера он не смог и только распорядился, чтобы людей подготовили как можно тщательнее. Акция получила кодовое наименование «Пасториус». Обучение отобранных участников состоялось в диверсионной школе в Квенцзее близ Бранденбурга и в специальном заведении на Ранкенштрассе в Берлине, скрытом под видом редакции журнала «Кавказ». Штаб ОКМ согласился перебросить группу на подводных лодках на Североамериканское побережье.

В «Журнале боевых действий» абвера-II в записи от 29 мая 1942 г. значится: «Две группы участников операции «Пасториус» вышли на подводных лодках 26 и 28 мая соответственно из Франции. Группа насчитывает 8 человек»[118]. Одна часть группы в составе четырех человек была высажена близ Ист-Гемптон на Лонг-Айленде в штате Нью-Йорк. Другая — также из четырех участников — сошла на берег во Флориде. Через 14 дней все участники были арестованы в Нью-Йорке и частично в Чикаго. Они стали жертвами предательства одного из них, некоего Джорджа Дэша, который сразу после высадки оповестил ФБР о немецких диверсантах. Шестеро из них были приговорены судом к смертной казни, а двое, в том числе и Дэш, — к пожизненному заключению. После войны Дэша помиловали. В Берлине эта развязка вызвала шок и переполох, и 29 июня Канарису приказали немедленно прибыть в ставку фюрера в Восточной Пруссии для личного доклада Гитлеру.

Как рассказывает шеф абвера-II Лахузен, «Канарис взял меня с собой как ответственного за диверсионную деятельность абвера. Мы были предельно напряжены в ожидании того, как воспримет фюрер наши оправдания, что, мол, предприятие затеяла ставка, а велось оно партийными органами. Мы прибыли в «Вольфшанце» («Волчье логово») утром 30 июня, но прождали несколько часов, так как Гитлер был занят на разборе обстановки, который продолжался до 16.00. Мы ходили перед бункером взад и вперед, когда вдруг фюрер вышел в сопровождении Йодля и Риббентропа. Канарис сразу подошел к нему. Лицо у Гитлера стало белым от гнева. «Я требую от вас объяснений, — сказал он. — Для чего, собственно, у меня есть тайная служба, если происходят такие беспримерные катастрофы? Год назад у нас уже было подобное свинство! Можете вы мне объяснить, как это становится возможным?» Голос Гитлера звучал все громче. Наконец он, задыхаясь, выкрикнул: «Вы за все это в ответе! Должны были все тщательно продумать! И узнать людей! Тогда бы не было предательства!» Тут он остановился передохнуть, и Канарис воспользовался моментом и решительно ему возразил. «Мой фюрер, — сказал он тихо, но твердо, — все участники операции были подобраны партией и представлены мне как убежденные национал-социалисты. А организатор акции — кавалер «Ордена крови».[119] Гитлер несколько мгновений молчал. Было видно, что в нем идет внутренняя борьба. Он понял, что выдвинут контраргумент, который он не сможет опровергнуть. «Ах так, — промолвил он. — И что же станется с бедными парнями, которые полностью поверили нам и пошли на это дело? Их, конечно, повесят или расстреляют. Да… Если ваша работа выглядит так…» Тут его голос задрожал и снова раздраженно возвысился: «Если у вас такая работа, то к ней надо привлекать преступников или жидов…» И, повернувшись к Канарису спиной, он, не попрощавшись, ушел в бункер в сопровождении Кейтеля, Риббентропа и Йодля»[120].

Это всего лишь один пример из очень многих. Точно так же несладкой делала жизнь абверу служба безопасности и в оккупированных областях на Востоке. Так, представителей прибалтийских народов, добровольно являвшихся в органы абвера и вербуемых ими, следовало немедленно передавать в СД. Абвер был, конечно, заинтересован в протоколах их допросов. Но очень часто на запрос о них он получал ответ, что, к сожалению, «агент по ошибке был расстрелян», а материалы «уничтожены за ненадобностью» или «отправлены в Берлин». Одним из самых наглядных примеров того, к каким гротескным результатам приводила такая партийно-политическая «установка», был случай на вспомогательном пункте абвера в Минске. Его задачей было обнаружение источников и путей снабжения партизан населением Белоруссии. Благодаря великолепной работе одного разведчика, внедрившегося к партизанам, абверу удалось арестовать руководительницу партизанского опорного пункта в Минске. Это была дочь университетского профессора, который был настроен пронемецки и антикоммунистически. Гаулейтер[121] Кубе представил его однажды даже самому министру Розенбергу. После ареста дочери отец, разумеется, поднял шум. Кубе, не желая осрамиться, приказал арестовать агента. Когда же референт абвера в Минске поднял вопрос о нем перед Кубе, тот заявил, что абвер «подрывает работу по укреплению взаимопонимания с населением» и пообещал отдать абверовца под суд. Минские абверовцы доложили обо всем основной инстанции в Риге. И лишь с большим трудом начальнику последней капитану I ранга Либеншицу удалось вызволить своего агента из рук СД[122].

К началу 1942 г. Гейдрих окончательно пришел к мысли отделаться от Канариса и абвера как можно скорее. Ради этого следовало пересмотреть компетенции абвера и СД, т. е. изменить «десять заповедей». По проекту Шелленберга задачи абвера существенно ограничивались в пользу СД.

Сначала посмотрим, что пишет в своих мемуарах сам Шелленберг об этих «заповедях», подлинный текст которых пока еще не найден. В качестве ближайшей цели Шелленберг предлагал: 1) провести кадровые и организационные изменения; 2) начать обучение людей из всех слоев общества и из всех областей рейха; 3) перестроить «секторы охвата» и вывести функцию оценки данных в генеральный штаб; 4) систематически развивать специальную подготовку; 5) разработать общие и особые принципы работы по сбору и оценке разведданных по секторам; учредить пункты (отделы связи) во всех министерствах; 6) создать внутренний (узкий) «рабочий круг» из им лично подобранных и преданных сотрудников; 7) составить новую картотеку; 8) внедрять новейшие образцы разведывательной техники; 9) сформировать группу инспекторов и контролеров с правом прямого доклада шефу; 10) создать «единую германскую тайную службу как интегрирующую составную часть нашего высшего руководства»[123].

В ходе долгих и трудных переговоров, на которых Канариса сопровождал шеф абвера-III полковник Бентивеньи, а Гейдриха — начальник IV отдела РСХА (гестапо) обергруппенфюрер СС Мюллер[124] и два высших офицера СД, Канарис по многим пунктам охотно уступал Гейдриху, а затем ответил своим контрпроектом, в котором свои уступки по ряду важных вопросов свел почти на нет. Гейдрих прореагировал на это очень резко. А шеф абвера позвонил Кейтелю, и только после его вмешательства переговоры возобновились. В результате тут же появилось письменно зафиксированное «единение» взглядов на спорные пункты.

Это соглашение было подписано в мае 1942 г. во время совместного пребывания всех начальников отделов как военной разведки, так и гестапо, СД и криминальной полиции в Градшине в Праге. Соглашение легализировало ведение тайной разведки СД за рубежом также и в военном секторе, что объективно означало ослабление позиций абвера. Последствия пражского соглашения сказались не только в сфере военной разведки, но также — и притом очень скоро — в другой области. До лета 1942 г. гестапо ничего не ведало ни о каких группах сопротивления или кругах заговорщиков в вооруженных силах, прежде всего потому, что «10 заповедей» от 1936 г. устанавливали четкое разграничение полномочий, в результате чего расследование дел государственно-политического характера в рамках вермахта было в исключительной компетенции абвера, но не гестапо. Теперь же, согласно пражской договоренности, не только СД, но и гестапо получало право вести дела и розыск также в отношении офицеров вермахта.

Однако 29 мая, спустя несколько недель после совещания в Праге, Рейнхард Гейдрих пал жертвой покушения.[125] Вряд ли можно сомневаться в том, чем закончилась бы эта борьба между ним и Канарисом, если бы шеф СД не погиб при взрыве бомбы, устроенном двумя чешскими вольными стрелками. И как бы то ни было, начальник абвера защищал дело, проигранное с самого начала.

В конце мая 1942 г. адмирал Канарис проинспектировал центр абвера в Копенгагене. В узком кругу надежных офицеров он поделился своими серьезными тревогами за будущее абвера. Он был крайне удручен, так как боялся, что Кальтенбруннер или Шелленберг, став преемниками Гейдриха, наделают еще больше бед. Между тем странно выглядит заявление одного свидетеля, присутствовавшего на «государственных похоронах» Гейдриха, утверждавшего, что, «когда гроб опускали в могилу, Канарис плакал и глуховатым голосом якобы произнес: «Это был большой человек, и мне кажется, я потерял друга»[126]. Правда, стоявший рядом с ним адмирал Патциг решительно оспаривает это, заявляя, что ничего подобного он не видел и не слышал[127]. Зато вполне правдоподобно звучит заявление одного ближайшего сотрудника Гиммлера, стоявшего с детьми Гейдриха. Гиммлер будто бы сказал: «Вероятно, я выгляжу комично, держа за руки этих двух полукровок»[128].

В январе 1942 г.[129] Гиммлер вызвал высшего руководителя СС и полиции (ХССПФ) в Вене Кальтенбруннера в Берлин и поручил ему возглавить РСХА. С тех пор оба начальника отделов РСХА — Мюллер и Шелленберг — открыто двинулись к своей цели — уничтожению абвера.

Глава 9

Канарис и политика

Тот, кто хотел бы рассказать об отношении шефа абвера к политике, должен начать издалека. В годы Первой мировой войны он был далек от политики, так как и кайзеровский флот, и кайзеровская армия в принципе были отстранены от борьбы политических мнений.

Когда же возвратившийся в 1918 г. в Берлин капитан-лейтенант решил заняться политической деятельностью, то это было вызвано любовью к униженной и внутренне истерзанной родине. А когда он окунулся в бурный поток революционных событий, ему пришлось разделить судьбу многих офицеров армии и флота, которые встали на сторону молодой республики, хотя и без энтузиазма, а потому часто оказывались не в ладах с совестью. В частности, Канарис решительно отвергал все, что пахло марксизмом и коммунизмом, ибо с этой стороны, считал он, Германии угрожает наибольшая опасность. Поэтому он решил наконец встать на сторону министра рейхсвера социал-демократа Носке, который в послевоенные месяцы все более становился центром притяжения офицеров и политиков, обеспокоенных судьбой рейха. Правительство могло поначалу опираться только на несколько регулярных войсковых соединений, таких, как гвардейская пехотно-кавалерийская дивизия, которая с середины января 1919 г. расположила свой штаб в отеле «Эден» в Берлине. Канарис стал офицером связи этой дивизии с министерством рейхсвера. При его непосредственном участии здесь вскоре возникли добровольные отряды гражданской самообороны, начальником которых был капитан-лейтенант Пфлюк-Хартунг.

Первое боевое крещение люди из отрядов гражданской самообороны вместе с офицерами гвардейской пехотно-кавалерийской дивизии получили в январе 1919 г., когда началось восстание «спартаковцев» под руководством Карла Либкнехта и Розы Люксембург. Однако свергнуть правительство им не удалось. В кровопролитных боях лучше вооруженные «фрайкоровцы» и добровольческие отряды вскоре восстановили порядок. Вечером 15 января 1919 г. Карл Либкнехт вместе с Розой Люксембург были арестованы в своей частной квартире в Вильмерсдорфе на Маннхаймерштрассе. При перевозке задержанных конвоир разбил Либкнехту голову прикладом, а затем при подъезде к следственной тюрьме Моабит он был «застрелен при попытке к бегству». Розу Люксембург застрелил из пистолета сопровождавший офицер. Это случилось в ночь на 16 января.

Неверно делают те, кто связывает этот трагический эпизод с Канарисом. Он в это время даже не был в Берлине: в конце декабря 1918 г. он получил приказ прозондировать внутриполитическое положение на юге Германии и там создать организацию гражданской самообороны по берлинскому образцу.

Когда в мае 1919 г. начался судебный процесс по обвинению офицеров в убийстве Либкнехта и Люксембург, Канарис выступал на нем в качестве заседателя. Это судебное разбирательство было вызвано неспокойной обстановкой в стране и требованиями левых радикалов. Между тем в Мюнхене в результате коммунистического восстания была провозглашена Советская республика. Она продержалась всего около четырех недель и была разгромлена в ожесточенных уличных боях. Убийства заложников, совершенные большевистскими радикалами, ясно указывали на одичание политической морали и на очевидный фанатизм масс.

Четверо офицеров, признанных участниками расправы над Либкнехтом и Люксембург, были оправданы. Насколько это было справедливо или нет, сегодня уже вряд ли можно установить доподлинно. Обвиняемый по делу об убийстве Люксембург обер-лейтенант Фогель был осужден только за нарушение устава караульной службы и превышение власти, но не за убийство. Несколько дней спустя ему удалось бежать из тюрьмы. Подробности побега до сих пор не выяснены. Тем не менее газета «Фрайхайт» обвинила Канариса в том, что он участвовал в этом деле, и против него военный суд возбудил уголовное дело. Он был взят под стражу. Но за него поручились, и он был выпущен на свободу с условием не покидать помещение берлинского штаба морской бригады. После тщательного разбирательства выяснилось, что Канариса вообще не было в Берлине во время побега Фогеля. Следственные органы признали обвинения необоснованными и закрыли дело[130].

В марте 1920 г. внутреннее напряжение в стране вновь достигло апогея. В начале марта командир двух военно-морских бригад генерал фон Люттвитц был снят со своего поста, и был издан приказ распустить обе бригады. Тогда капитан II ранга Эрхардт предпринял марш-бросок со своими войсками из Дёберитца на Берлин и занял здания министерств. Возникло новое правительство во главе с генеральным директором ландшафтных парков Каппом и генералом фон Люттвитцем. Канарис с несколькими одинаково настроенными товарищами без колебаний приняли сторону Каппа — Люттвитца. Возможно, если бы Носке оставался в Берлине и обратился бы к войскам, решение было бы другим. Но правительство убежало сначала в Дрезден, а затем в Штутгарт. В результате в рейхсвере началась сумятица, стали формироваться жестко противостоящие друг другу группировки. Дело грозило кровавой бедой, и тогда правительство Носке объявило генеральную забастовку. В течение двух суток это положило конец мечте об обновлении отечества. Капп покинул Берлин.

В последующие годы Канарис полностью посвятил себя служебным обязанностям. Руководство флота искало тогда средства и пути обхода условий Версальского договора. Главное заключалось в том, чтобы не отставать от технического развития и продвигать за рубежом запланированные на долгий срок секретные мероприятия в области вооружений. Для таких заданий Канарис был самым подходящим человеком. Здесь он мог применить свои знания языков и большой опыт в обращении с важными людьми в промышленности и хозяйстве как в своей стране, так и за рубежом.

Однако политика вновь напомнила Канарису о себе. 23 января 1926 г. он по поручению министра рейхсвера должен был давать показания в комитете рейхстага как эксперт по делу о мятеже на флоте в 1917 г. Он обратил свою критику не столько против осужденных тогда матросов и кочегаров, сколько против тех политиков, которые инспирировали это восстание. Это вызвало большой шум в прессе, но виновные в мятеже политики уже сидели в рейхстаге и пользовались иммунитетом. В другой раз Канариса пытались обвинить в соучастии в покушении на генерал-полковника фон Зекта. Однако министр рейхсвера, назначив дополнительное расследование, пришел к выводу о полной невиновности Канариса[131].

Тот отчасти горький опыт, который Канарис приобрел в политике в годы после Первой мировой войны и революции в Германии, был для него весьма полезной наукой. Он взял оттуда привычку к скрытности, маскировке, компромиссам и поиску решений, когда перед ним возникали задачи, переходившие в сферу политики, как, например, когда нужно было вести дела и переговоры с предпринимателями и прочими деловыми людьми в интересах своих ведомств. Порученные задания он выполнял добросовестно и большей частью успешно. Осторожность и наблюдательность заставляли его рассматривать вещи с разных сторон, причем не только через немецкие очки. В то же время он развил в себе умение общаться с людьми самого разного толка как на родине, так и за рубежом, доводя свой врожденный к этому талант до настоящего искусства.

Поэтому вполне понятно, что министр рейхсвера фон Бломберг в конце 1934 г. остановил свой выбор на капитане I ранга Канарисе как будущем шефе военной разведки. Вопреки всем распространенным потом слухам новый начальник абвера не имел до той поры никакого отношения ни к разведслужбе ВМФ, ни к военному шпионажу. Вместе с тем Канарис с большим вниманием следил за развитием политических процессов в стране и был суровым критиком тех явлений, которые считал ненужными или дурно проводимыми. Тайная разведывательная деятельность ему нравилась, но, когда он пришел в нее, он словно окунулся в кипящий котел политических интриг и жесткой борьбы политических интересов. Но он их не испугался, потому что верил, что сумеет преодолеть те трудности, которые при его предшественнике Патциге создавали абверу гестапо и СД. В том, что это было заблуждением, мы убедились в предыдущей главе.

Хотя, как мы видели, абверу в соответствии с соглашением о «десяти заповедях» было запрещено собирать политическую информацию, Канарис не мог наглухо зашорить себя от всякой политики. В интересах рейха и своей службы он стремился получать точную и наиболее полную информацию о политических моментах и их подоплеке. Это достигалось разными путями. Так, центральный аппарат абвера имел всегда непрямой контакт с МИДом через группу «Абвер/Аусланд» в ОКВ, которую с 1938 г. возглавлял вице-адмирал Бюркнер. Во время войны там находился в качестве офицера связи специальный представитель МИДа и офицер резерва. В войнах таких масштабов, как Вторая мировая, всегда возникает много внешнеполитических вопросов второстепенного значения, которые должны решаться на среднем уровне руководства, не обременяя без нужды высокие инстанции. На этой основе группа/управление «Абвер/Аусланд» решала до 90 % всех таких дел. И можно только сожалеть, что существовавшие превосходные отношения отдельных германских военных атташе с высокопоставленными лицами в нейтральных государствах никогда не использовались для того, чтобы когда-то хотя бы попытаться начать разговор с противной стороной[132].

Однако Канарис постоянно добивался того, чтобы все поступавшие в абвер важные внешнеполитические сведения попадали через связников, так сказать, «по-черному», в руки нужных сотрудников МИДа и, наоборот, — из МИДа в абвер. Одним из самых надежных доверенных лиц Канариса в МИДе был статс-секретарь Эрнст фон Вайцзеккер. Через государственного советника Гельмута Вольтата адмирал получал ценные сведения также из министерства экономики. Той же цели служили его частые зарубежные поездки, во время которых он благодаря знанию многих иностранных языков и дипломатическим способностям узнавал много ценных сведений и к тому же искусно протягивал новые нити связей. Круг его знакомств и доверенных лиц охватывал все мыслимые оттенки человеческих особей и характеров. К ним принадлежал и почти легендарный «барон Ино» (он же «барон Ролланд»), исключительно сноровистый левантинец, у которого повсюду были очень влиятельные друзья и который постоянно информировал абвер. Однако при всем этом строго выдерживался принцип, чтобы эти круги не вступали в контакт с аппаратом абвера и тем более не становились агентами германской тайной службы.

Канарис выбрал для себя при этом позицию пристального наблюдателя и делового критика, призванного разъяснять руководству вермахта истинное положение вещей и предупреждать его о возможных последствиях неверных решений. Тем самым он, конечно, везде был «не к добру», особенно там, где он был «стоп-сигналом» для идущих по пути безоглядности. Были и такие военачальники, которых откровенно злила лучшая осведомленность абвера и его шефа, поскольку они не могли опровергнуть его аргументы. Канарис был, пожалуй, единственным из всех крупных военных, который ездил повсюду — по всем странам Европы, Южной Америки, Ближнего и Среднего Востока. И, как говорит про него Абсхаген, «он принадлежал к числу самых информированных людей в Германии в том, что касалось политической обстановки за рубежом»[133].

Глава тайной службы обязан быть постоянно в курсе всех внешнеполитических событий; при этом сведения к нему должны поступать из первых рук, а не из приукрашенных донесений других ведомств, чтобы он мог быстро составить ясную картину происходящего. В противном случае он не будет соответствовать занимаемой должности. Отсюда перед ним возникает отчасти безнадежная, а иногда и просто запретная, но с точки зрения разведки необходимая задача давать неприкрашенную политическую информацию своему руководству. В том, что абвер и его шеф находились в этом плане в крайне стесненном положении, виноваты были Гейдрих и СД, а также не в последнюю очередь сам Гитлер, который никак не хотел понимать, что начальник секретной военной службы является одной из важнейших военных персон, тем более — во время войны.

Однако во внутриполитические дела Канарис почти никогда не вмешивался. Если ему попадались сведения о каких-то политических планах диктатора, он старался удержать себя и абвер в тени возникавших вспышек сопротивления. Однако начиная с 1935 г. большая политика в рейхе, в том числе и военная, делалась без привлечения абвера, что, без сомнения, было серьезной ошибкой режима.

Информацию о положении на театрах военных действий абвер получал, естественно, от разведотделов штабов армий и групп армий. И здесь в частных беседах с местными абверовцами выяснялось многое о планируемых или уже осуществляемых режимом беззакониях, в частности о так называемой «национальной политике» в рамках «Генерального плана «Восток». Например, стало известно, что за определением «восточные недочеловеки» стоял сам Гитлер, преследовавший цель урегулировать численность и силу всех славянских народов. По мнению Канариса (и оно совпадало с мнением знатоков России), войну с Советским Союзом нельзя было выиграть без политики, основанной на освобождении населяющих его народов от большевизма, и без аграрной политики, в основе которой лежит крестьянское частное владение землей.

Именно в таком духе еще до начала похода на Россию высказал свое мнение Канарису офицер абвера обер-лейтенант профессор Оберлендер (тогда — политсоветник батальона «Нахтигаль»). После этого ему было поручено изложить эти взгляды в совершенно секретной памятной записке, использовав опыт польской кампании. В ней были показаны факты истребления и угнетения польского народа в духе политики Гитлера, в результате чего между населением и оккупационными властями сложились исключительно напряженные отношения. Если подобные методы при нашем военном успехе, продолжал Оберлендер, будут применены в России, мы встретим там жестокую партизанскую войну, которая традиционно является русским способом ведения боевых действий. Эту памятную записку Оберлендера Канарис передал непосредственно Гитлеру, но подобные взгляды и представления на него не действовали.

Ввиду такой невразумительности диктатора совершенно непонятен тот факт, что еще в ходе польской кампании ОКВ начало формировать батальоны украинских добровольцев под командованием немецких офицеров. Использование украинских или кавказских добровольцев было бы оправдано лишь в том случае, если бы у высшего германского руководства было честное намерение дать родине этих людей политическую независимость и в ходе войны продемонстрировать их народам примеры человечного отношения и примерного управления. Позицию Гитлера и его «восточных экспертов» вроде Розенберга, Коха и др. хорошо показывает то, что 26 июня 1941 г. ОКВ вновь в резкой форме указало абверу, что он должен выполнять только военные задачи и держаться в стороне от всяких политических интриг и вопросов. Это касалось и заявлений от украинских националистов (ОУН) и даже наших украинских агентов о зачислении их в формирования вермахта. Абверу же следовало делать все, чтобы помешать этим людям извлечь из своей военной службы какие-либо политические выгоды. При таких обстоятельствах не было ничего удивительного в том, что состоявший из украинцев батальон «Нахтигаль» просуществовал всего три месяца. Разочарование поведением и отношением немцев было столь велико, что из немногочисленных остатков батальона удалось потом сформировать только одно небольшое полицейское подразделение.

Политсоветник батальона «Нахтигаль» Оберлендер позже принял уже в звании капитана командование сформированным в Штранс-Нойхаммере батальоном «Бергманн» («Горец»). В нем были собраны представители кавказских национальностей, преимущественно грузины из разных областей. Что же касается северокавказцев, то их отношение к советскому режиму было хорошо известно. Советы рассматривались как угнетатели, и уже несколько раз — в 1921, 1928, 1931 и 1938 гг. — горцы поднимали восстания. Население кавказских окраин встречало немецкие войска, вступавшие в их села и города, как освободителей. Однако в какой мере части (их иногда называли «легионами») кавказских добровольцев могли успешно использоваться, полностью зависело от отношения оккупантов. Капитан Оберлендер в своих неоднократных памятных записках Канарису указывал на тяжелые последствия ужасных массовых убийств и колониальных методов эксплуатации населения в управляемых рейхскомиссарами оккупированных областях.

Так, в записке от 11 февраля 1943 г., озаглавленной «Двадцать тезисов об обстановке», сказано: «Политически опасно и практически неоправданно считать славян неполноценными в расовом отношении илотами, а Восток — колонией… На земле Европы уже не может быть места для колоний и колониальных методов эксплуатации»[134]. В другой записке от 22 июня 1943 г. Оберлендер отмечал: «Если своевременно и однозначно в восточной политике не произойдет требуемого поворота, то советские лозунги о «второй отечественной войне», о «советском многонациональном государстве» и «объединении славян», которые пока еще звучат слабо, станут для нас завтра горькой действительностью. Насколько серьезно следует воспринимать эту реальность, явствует из следующего высказывания одного высокопоставленного коммуниста: «Мы обращались с русским народом поистине плохо, так плохо, что для еще худшего понадобилось бы просто искусство. Вот немцы как раз и проявили это искусство. Но народ выбирает из двух тиранов того, который говорит на его языке… Поэтому мы выиграем эту войну». Мы переживаем последний исторический момент, позволяющий использовать тот шанс, который дал нам большевизм своей политикой уничтожения людей и отрицания человеческих ценностей, и сделать народы Восточной Европы нашими союзниками. Решается вопрос, либо мы с помощью оружия и соответствующей политики разгромим большевизм, либо истечем кровью в битве со славянами за «малую Европу» против всей Восточной Европы»[135].

Почти в то же время, когда Оберлендер писал свой последний меморандум, т. е. 21 июня 1943 г., рейхсминистр Розенберг, инспектировавший оккупированные восточные области, выступил перед высшими офицерами группы армий «Юг» с докладом о целях Германии на Востоке. Согласно записи, сделанной по памяти начальником отделения абвера при штабе группы армий, Розенберг сказал так: «Цель этой войны — не восстановление единой и неделимой России, а полное раздробление советского пространства по национально-хозяйственным единицам… В настоящий момент лучше всего не давать никаких, даже незначительных, политических обещаний»[136]. Эта запись в «Журнале боевых действий» абвера-II почти в тот же день была подкреплена решением Гитлера от 18 июня 1943 г., согласно которому пропаганда в пользу армии генерала Власова разрешалась, но без принятия каких-либо обязательств перед ним.

Помимо записок Оберлендера, к шефу абвера стекались и многочисленные донесения об обстановке от хорошо информированных ВО, что еще больше увеличивало его пессимизм относительно политической ситуации на Востоке. Осенью 1943 г. руководитель ВО в Стокгольме полковник Ганс Вагнер, сознавая, что война подошла к решающему повороту, по собственной инициативе попытался взять на себя роль посредника в переговорах о мире между Германией и Россией. Он был хорошо знаком с одним евреем, имевшим политические связи с А. Коллонтай, советским послом в Стокгольме. В конце июня 1943 г. Вагнер узнал, что Кремль готов вести переговоры в том случае, если ни Гитлер, ни Риббентроп более не станут определять германскую внешнюю политику. Вряд ли можно было тут чего-то добиться, но вскоре этот еврей сообщил полковнику, что Сталин, отказываясь от упомянутых условий, может направить представителя Наркоминдела в столицу Швеции для переговоров с уполномоченными германского МИДа. Полковник Вагнер информировал об этом посланника Грундхерра в германском МИДе в обход служебного пути. Грундхерр считал, что найденный Вагнером контакт — это, вероятно, последняя возможность для Германии закончить войну на более или менее приемлемых условиях. Когда Гитлер узнал об этом и о том, что доверенным лицом был еврей, он буквально взорвался от ярости, вызвал к себе тут же Канариса и, как рассказывал адъютант шефа ОКВ подполковник фон Фрайенд, задал ему серьезную взбучку[137].

Остается неизвестным, были ли эти шаги к миру слишком запоздавшими. Во всяком случае, офицеры абвера, особенно в руководящих инстанциях, оценивали тогда военно-политическое положение гораздо точнее, чем руководитель государства и «полководец» Гитлер.

Оглядывая даже бегло весь комплекс политических вопросов, которыми приходилось заниматься абверу и Канарису, можно лишь сожалеть о том, что потерян или же до сих пор не найден личный дневник адмирала. Это был бесценный документ, который позволил бы осветить не только все еще спорный вопрос о сопротивлении в Германии, но и очень многогранную деятельность Канариса. Ведь он с предельной точностью заносил в него со времени кризиса верховного командования 1938 г. все, что казалось ему важным; причем делал он это не от первого лица и не сопровождал факты своими субъективными оценками. Эти записки предназначались для того лишь, чтобы когда нибудь стать отчетом перед германским народом и обвинением Гитлеру и его режиму. При случае к этим заметкам присовокупляли свои записи и руководители отделов — Пикенброк, Остер, Лахузен и Хансен. Дополнительные замечания на полях делал ближайший соратник Остера Ханс фон Донаньи[138]. Иногда Канарис позволял некоторым из ближайших сотрудников делать для себя выписки. Несколько таких выписок сохранилось у генерала Лахузена, и они были представлены Нюрнбергскому военному суду. Этим и объясняется часто высказываемое утверждение о существовании какого то второго текста дневника. Это неверно[139]. Канарис вел его в одном экземпляре и писал всегда от руки. Очень редко, когда времени стало не хватать, он диктовал текст своей секретарше на машинку, которая печатала без копирки. Короче, личный дневник шефа абвера содержал много подробностей о деятельности военной разведки, смысл которых был подчас непонятен тогдашним сотрудникам абвера; но сегодня они могли бы многое рассказать о том, что делалось скрытно для поддержки внутреннего сопротивления режиму.

Глава 10

Абвер во Второй мировой войне 1939–1942 гг

Значение и роль германского абвера во Второй мировой войне нельзя представить себе даже из пусть и подробного перечня удачных и неудачных его действий уже хотя бы потому, что деятельность тайных служб всегда происходит «во тьме», и потому громадное большинство акций остаются неизвестными. Однако из всего того, что стало известно на сегодняшний день, никаких ошибок планирования или просчетов, которые оказали бы решающее влияние на ход войны, в германской военной разведке не возникало. И все же, если бы мы пошли по пути перечисления всех зафиксированных шпионских дел, контрразведывательных операций, диверсионных актов спецсоединения «Бранденбург» или отдельных успешных акций офицеров и агентов абвера, мы вряд ли получили бы полное представление о военной разведке, так же как рассказы о всех героических подвигах на фронтах не дадут нам общей картины войны.

Преимущественно успешная и добросовестная работа абвера в ходе войны была не чем иным, как рутинной деятельностью высококвалифицированных специалистов. Между тем она почти не влияла на руководство войной и в еще меньшей степени — на политику Гитлера, однако многие частные успехи разведки приносили немалую пользу непосредственно войскам. Что касается политической инициативы, если о ней вообще можно говорить в рамках абвера, то она в годы войны все больше перекладывалась на группу во главе с полковником Остером, настроенным оппозиционно к режиму.

Абвер был ненужным образом скован в своих действиях и на фронте внешней разведки, где нужно было вести трудную борьбу с превосходящими силами вражеских служб разведки и контрразведки. Поскольку со временем и генеральный штаб сухопутных войск и высшее командование видов вооруженных сил все более превращались в ничего не значащих получателей и исполнителей приказов Гитлера, абвер также терял влияние на планирование и подготовку операций. А ведь каждая из них требовала точной оценки обстановки и, следовательно, зависела от добросовестной обработки предварительно собранных донесений. Дело затруднялось еще и тем, что почти с началом войны был введен запрет на любой обмен опытом и информацией в части разведывательной деятельности. Об этом позаботился сам фюрер, отдав 11 января 1940 г. следующий приказ: «Никто, ни одна инстанция, ни один офицер не имеют права получать сведения о секретных вещах, если им это не требуется непременно по сугубо служебным соображениям. 2. Ни одна инстанция и ни один офицер не должны знать о каком-то секретном деле больше, чем это нужно для выполнения их собственной задачи». Следствием этого стало то, что документы с грифом «Совершенно секретно. Только для командования!» не всегда оказывались доступны абверу. Ни одна тайная служба в мире не подвергалась столь унизительным требованиям и придиркам, как германский абвер. И именно здесь пролегла для него граница между легальной ведомственной критикой и нелегальным сопротивлением.

Война стала для абвера суровым испытанием не только на профессиональность, но и на выносливость. Организация, созданная за столь короткое время, прекрасно функционировала, несмотря на растущие трудности, вплоть до самой последней минуты ее трагического конца. Но увеличивающиеся силы противников, увеличение их числа и расширение враждебных территорий вместе с усилением вражеской пропаганды, а также не в последнюю очередь глупое упрямство собственного руководства работали против абвера. Тайный фронт постепенно ослабевал. Абвер истощал свои силы в неравной борьбе с противником, постоянно развертывавшим свою мощь. Разумеется, не каждая страна — противник Германии обладала эффективной тайной военной службой, какую представлял собой абвер. Но почти все они имели все же свою контрразведку или политическую полицию.

Дополнительные трудности для абвера возникали и тогда, когда те или иные страны разрывали дипломатические отношения с Германией, потому что тогда там переставали действовать и германские дипломатические (и военные) представительства, а их личный состав интернировался. Абвер в этих случаях терял здесь большую часть опорных пунктов и постов связи, а также лишался части агентурной сети. В то же время в оккупированных нами областях вражеские тайные службы получали для вербовки агентов обширнейшие резервы среди недовольного населения, а на территории рейха — из многочисленных иностранных рабочих, вывезенных сюда из всех стран Европы.

В историческом и профессиональном планах деятельность абвера во время войны вплоть до его расформирования весной 1944 г. можно разделить на следующие пять фаз, которые хронологически начинались и завершались как бы друг в друге.

Первую фазу можно назвать «Общей фазой блицкрига» (т. е. периода «молниеносных войн»). Превосходные результаты разведки, проведенной абвером против враждебных стран, тогда еще достаточно оперативно оценивались военным руководством и принимались к сведению. Эти данные основывались на тщательной подготовительной работе разведки еще в мирное время, особенно в отношении Польши и Франции. Абвер поработал основательно и в других районах, где предусматривались военные действия, в частности в Скандинавии и на Балканах, с которыми он столкнулся впервые. В то время военная верхушка страны еще со вниманием относилась к докладам абвера, и сам Гитлер, как говорили, испытывал симпатию к адмиралу с его тихим, нередко весьма проникновенным голосом, когда тот излагал свою точку зрения. Этому помогало и то, что в области тайной разведки Гитлер был полным невеждой, а его детище — СД — еще не научилось давать полноценные и обоснованные сведения. Таким образом, время до середины 1941 г., точнее, до захвата острова Крит, было единственным отрезком войны, на котором ведомство «Абвер/Аусланд» могло использовать свой аппарат планомерно, без особых помех и по своему усмотрению.

Вторая фаза охватывает время с середины 1941 г. до битвы под Сталинградом (1942 — 1943). Ее можно назвать «наступательной импровизацией». После оккупации разведывавшихся нами областей Европы созданная в них абвером агентурная сеть оказалась бесполезной. Что же касается деятельности немецких агентов в Англии, то с началом войны она была в значительной мере парализована введением на Британских островах чрезвычайно жестких мер контроля. В связи с этим абвер начал создавать совершенно новую, поначалу импровизированную сеть информаторов и агентов, нацеливая их на более широкий охват объектов. Поскольку же гитлеровские планы «дальнейших» завоеваний не имели четкой ориентации и к тому же были довольно запутанными, постольку абвер получал здесь некоторую свободу рук. Однако в этой фазе быстро получили приоритет Соединенные Штаты Америки, которые до тех пор игнорировались как объект разведки, затем Советский Союз, а также страны Средиземноморья, Ближнего и Среднего Востока. Известных успехов в это время добился абвер-I, несколько акций удалось провести абверу-III и в особенности его отделению абвер-III F (контрразведка). Однако все эти «наступательные» проекты (диверсии в Москве, захват Мальты, вывод из строя Суэцкого канала, мятежи на Кавказе и др.) либо отменялись руководством вермахта, либо не доводились до исполнения, либо, наконец, разбивались о контрнаступления противника. По приказу свыше абвер за очень короткое время собрал обширные и ценные сведения о военно-промышленном потенциале России, ее источниках сырья, о перебазировании ее промышленности в глубь страны и за Урал. Однако планирующие органы генерального штаба сочли эти данные чрезмерно завышенными. Руководство ОКВ и ОКХ не поверило и обоснованным докладам абвера о громадном оборонном и человеческом потенциале России в случае ее полной мобилизации, а также о растущей готовности Соединенных Штатов к вмешательству в европейский конфликт.

Третью фазу — с 1943 г. до вторжения западных союзников в Северную Францию в июне 1944 г. — можно было бы назвать «усилением оборонительной разведки и наступательного контршпионажа». К этому времени вышло так, что подвластная Германии территория на Европейском континенте в известном смысле разрушила организационные основы абвера и принудила его к всевозрастающим импровизациям на тайном фронте. Тогда же обострился и конфликт с РСХА из-за предстоящего разделения компетенции. Даже блестящие успехи абвера-III и абвера-III F были в этой фазе более чем нейтрализованы постоянно растущим превосходством и активностью вражеских спецслужб. К этому добавлялась и усиливающаяся жестокость движения Сопротивления в оккупированных областях. Благодаря совершенствованию агентурных коротковолновых радиопередатчиков управление подпольными группами Сопротивления, нацеливание их на те или иные объекты и сбор и передача ими разведывательных данных не представляли теперь для разведцентров в Лондоне или Москве, как и их опорных пунктов повсюду за рубежом, никаких трудностей.

Четвертую фазу ознаменовали высадка союзников в Нормандии, свертывание агентурной сети абвера из-за продвижения союзных войск и ожидание вторжения противника на территорию Германии. Основная задача абвера на севере Франции, откуда ожидалось вторжение, состояла не только в разведке и по мере сил в нейтрализации подготовительных мер противника, но и в дезорганизации вспомогательных и тыловых служб противника, когда они окажутся уже на французской территории. После вторжения в Германию основное внимание было сосредоточено на деятельности наскоро созданных фронтовых разведкоманд и диверсионных групп. Показательно, что при этом такие отряды не отводились перед наступающим противником заблаговременно, поскольку начальники местных органов абвера боялись быть обвиненными в «пораженчестве», что сурово каралось. Однако к этому времени абвер как таковой уже практически перестал существовать. В силу этого говорить о пятой фазе, по-видимому, не приходится. Но ее все же можно обозначить как «ликвидацию».

При описании деятельности абвера в войне представляется целесообразным излагать ее применительно к отдельным военным кампаниям — польской, норвежской, французской, балканской и русской, а также — операциям в Северной Африке и Италии. И здесь речь должна идти не столько о «шпионских историях», сколько об истории всей германской военной разведки со всеми ее успехами и неудачами на внешнем и внутреннем фронте.

В первой фазе с началом войны продвигающимся вперед немецким войскам придавались так называемые «команды» абвера в составе нескольких групп (отделений). В их функции входили разведка сил противника (абвер-I), разложение войск противника и диверсии (абвер-II) и борьба со шпионажем — контрразведка (абвер-III F). Частично велась также разведка этапных районов и путей подвоза снабжения, но дальняя (глубокая) разведка не проводилась. Команды абвера имели задачу прежде всего собирать вражеские секретные материалы, выявлять агентов противника на основе заранее подготовленных розыскных (арестных) списков и обеспечивать прикрытие своих войск от вражеской разведки. Здесь достигались значительные успехи. Особое значение имели подготавливавшиеся абвером-II меры по сохранению промышленных объектов в Верхней Силезии в самые первые дни войны. Команды абвера сумели обеспечить полную безопасность и сохранность действующих там промышленных предприятий, предотвратив их вывод из строя поляками.

Сразу после капитуляции Варшавы некто капитан Буланг со своей разведгруппой предпринял поиски секретных материалов и списков агентуры. Однако сейфы в центральном отделе польского Бюро связи на площади Пилсудского оказались пусты. Лишь в трех из них обнаружились немецкие военные уставы и наставления, телефонные и адресные справочники, а также небольшая картотека. Все это были несекретные материалы. Но куда же девались подлинно секретные? И вот спустя два дня, гуляя по крепостным укреплениям форта Легионов, все тот же капитан Буланг обнаружил в одном из больших казематов ящики и стеллажи, заполненные папками. На них были надписи: «Военный атташе в Токио», «Военный атташе в Риме», «Военный атташе в Париже» и т. д. Для вывоза этих документов из форта понадобилось шесть грузовиков. Их анализ позволил арестовать более 100 человек, работавших в рейхе на польскую тайную службу.

Такова настоящая правда об акции, проведенной капитаном Булангом. Однако Вальтер Шелленберг, ставший позднее шефом VI управления РСХА, присвоил эти лавры незаслуженно себе. В своих мемуарах он нагло заявил, что сам «вопреки всем ожиданиям» обнаружил в Варшаве обширные материалы о польской агентуре, в результате чего было установлено, что в рейхе действовали около 430 немецких граждан, состоявших на службе у польской тайной разведки.

В Варшаве было создано новое отделение абвера, руководить которым стал майор Горачек, специалист по «восточным вопросам», ранее работавший в Кёнигсберге. Уже в ноябре из подготовленного им персонала в составе нескольких офицеров и 4 переводчиков-зондерфюреров он укомплектовал пункты сбора донесений в Бяла-Подляска, Влодаве, Тересполе — напротив Бреста на Буге. Все шло, на удивление, хорошо, несмотря на пока еще неизвестные нам действия советской разведки. Однако проникнуть в глубь советской территории, которую нам предстояло разведать, нам тогда не удалось. Во всяком случае, польская кампания доказала, что военная разведка верно и своевременно информировала германские высшие штабы о состоянии польских вооруженных сил и их мобилизационных возможностях.

При оккупации Судетской области, а позже — Богемии и Моравии были задействованы по указанию Гейдриха «айнзатцгруппы» из состава гестапо и СД «для политико-мировоззренческого обеспечения этих новых областей». Зная о готовящихся насилиях в Польше, главнокомандующий сухопутными войсками генерал-полковник фон Браухич обратился к Гитлеру с просьбой передать исполнительную власть здесь исключительно сухопутным войскам. Это было сделано, но в полицейском отношении они выполняли задания РСХА, а эти задания сводились к уничтожению польской интеллигенции, аристократии, духовенства и еврейства, в целях «реорганизации польской территории сообразно этнической политике». Когда Канарису стало известно о зверствах, начатых гестапо и СД в захваченных областях Польши, он на одном совещании в поезде фюрера (12 сентября) в присутствии Риббентропа, Кейтеля, Йодля и Лахузена заметил, что «в конечном счете мир возложит ответственность за подобные методы на вермахт, на глазах которого творятся подобные вещи»[140]. Вскоре и главнокомандующий войсками на Востоке генерал-полковник Бласковитц направил в ОКХ две памятные записки против действий СС и гестапо. В одной из них говорилось, что «отношение войск к СС и гестапо колеблется между отвращением и ненавистью. Каждого солдата тошнит от этих преступлений. Нельзя понять, как можно совершать подобные вещи, тем более под фактической опекой регулярных войск»[141]. Когда фюрер узнал о записке, он заявил: «Армиями спасения войну не ведут».

Канарис был глубоко озабочен тем, что происходило в Польше, оккупированной немецкими войсками. Однажды он сказал своему сотруднику вице-адмиралу Бюркнеру: «Война, ведущаяся противу всякой морали, не может быть выиграна. На земле существует еще и божественная справедливость». В октябре 1939 г., будучи в ставке генерала фон Рейхенау в Дюссельдорфе, Канарис рассказал генералу Паулюсу о жуткой обстановке в Польше. На что тот возразил, что, мол, все мероприятия фюрера оправданны. После этого Паулюс для Канариса перестал существовать, а когда тот потерпел поражение под Сталинградом, он в узком кругу сказал, что «не питает к нему никакого сочувствия». А когда в ноябре 1939 г. он узнал о похищении айнзатцгруппой СД из нейтральной Голландии двух офицеров-англичан из Сикрет Сервис, он категорически, под страхом серьезного наказания, запретил своим сотрудникам подобные деяния, противоречащие международному праву.

Зверства эсэсовских частей в Польше отрицательно влияли на войска. Молодые офицеры с растущим отвращением наблюдали за тем, что творила эта «организованная банда убийц, грабителей и преступников при попустительстве верхов»[142]. Бесчинства в Польше вызвали широкий отклик возмущения во всем мире, и то, что это эхо было крайне неблагоприятно для Германии, нельзя было пропускать мимо ушей. Канарис постоянно докладывал о реакции мировой общественности Кейтелю и Гальдеру. Но это была борьба с ветряными мельницами. Стрелки путей для Германии были уже переведены.

В конце сентября 1939 г. Канарис, опираясь на собранные абвером данные, проинформировал главкома ВМФ о том, что в британской прессе появились намеки на то, что Англия собирается ввести свои войска в Норвегию. Это сообщение совпало с письменным донесением командующего группой ВМФ «Восток» адмирала Карльса, весьма обеспокоенного той «угрозой», которая может возникнуть для нас в результате выдвижения англичан в Норвегию»[143]. Ситуация была тщательно исследована оперативным руководством войны на море (ОКМ). До тех пор пока Норвегия оставалась нейтральной и союзники ее нейтралитет не нарушали, Германия имела неограниченный доступ к запасам шведской железной руды, несмотря на близость английского флота, наше невоенное судоходство можно было поддерживать. «Нейтралитет Скандинавских стран охраняет нас с севера, — сказал по этому поводу адмирал Редер, — и у нас есть все основания его поддержать». Канарис был согласен с Редером, но встретил план оккупации Норвегии с большим сомнением. Он полагал, что мощный британский флот перекроет норвежские воды с целью разгрома германских ВМС и экспедиционного корпуса. Но тем основательнее абвер стал вести разведку побережья Норвегии, особенно после того, как Гитлер приказал 27 января 1940 г. создать особый штаб при ОКВ, который должен был подготовить оккупацию Дании и Норвегии. Затем ОКВ сформировало 21 ю оперативную группу особого назначения, а Канарис дал своим инстанциям, ответственным за разведку района Скандинавии, т. е. отделению в Гамбурге и ВО в Дании и Норвегии, указание войти в контакт с отделом разведки штаба этой группы (начальник — майор фон Хайдебрек) и выполнять те разведывательные задачи, которые поставит эта группа. Почти тогда же (27 января) майор абвера (впоследствии подполковник) Прук был придан германскому посольству в Осло в качестве руководителя ВО. Его задачей было наблюдение за действиями противника в отношении и на территории Норвегии и отыскать в кратчайший срок необходимые ориентировки для высадки немецких войск[144]. В распоряжение начальника ВО в Осло был направлен в качестве помощника опытный абверовец майор Беннеке, хорошо знавший язык и страну. Был также задействован в роли «уполномоченного по фрахту судов» обер-лейтенант запаса Кирст. С германскими военными атташе Прук прямой связи не поддерживал из боязни выдать себя и скомпрометировать их, а также в немалой степени из-за отрицательного отношения к немецкой оккупации Норвегии со стороны германского посланника доктора Бройера.

Деятельность ВО в Норвегии (ее также наименовали ВОАН — внешнее отделение абвера, Норвегия) позволила собрать много полезных сведений, а также вести постоянную слежку за небольшими отрядами английских и французских солдат, интернированных в Бергене после заключения мира между СССР и Финляндией[145], и оказавшимися здесь по разным причинам гражданами враждебных стран. Удалось также получить точные сведения о географических условиях, особенностях местности, характере портовых сооружений и береговых укреплений. Все эти сведения были переданы созданному 24 февраля 1940 г. «рабочему штабу» 21 й группы генерала Фалькенхорста.

Отвыкшие от войн норвежцы относились к обеспечению безопасности своих военных объектов до удивления беспечно. Во всех телефонных справочниках, «морских» календарях, в библиотеках, в проспектах гостиниц и в прессе можно было найти адреса и телефоны абверштелле. Свободно продавались планы городов, карты районов, фотоснимки портов с воздуха. Единственное, что затрудняло оценку обстановки для 21 й группы, были различные мнения групп абвера и военно-морского атташе. Последний считал норвежские береговые укрепления устаревшими, тогда как обер-лейтенант Кирст установил наличие секретной торпедной батареи в проливе Дрёбак на подходе к Осло. По его мнению, эта батарея могла воспретить проход кораблей. И действительно, 9 апреля, в самом начале операции, эта батарея потопила немецкий крейсер «Блюхер».

Информируя начальника оперативного отдела штаба 21 й группы о состоянии норвежской армии, Прук привел слова одного норвежского штабного офицера о том, что норвежцы постараются упорно оборонять побережье малыми силами с тем, чтобы дать время для мобилизации сил в стране и, сосредоточив их в горном массиве, организовать долговременную оборону. Военная организация абвера в Норвегии еще в марте отметила также некоторую передислокацию норвежских частей, в частности гарнизона Стейнхьера, а также броненосцев береговой охраны «Эйдсволь» и «Норге», о чем и было доложено командованию 21 й группы. Управление «Абвер/Аусланд» на основе собранных им сведений также сообщало о решимости норвежцев оборонять страну. Однако немецкое командование явно недооценивало боеготовность норвежцев, что в значительной мере объяснялось наличием прямой связи (в обход военной) между Берлином и вездесущим представителем министерства Розенберга бригаденфюрером СС Шайдтом, пользовавшимся нереалистичными сведениями Видкуна Квислинга[146]. К этому добавлялось еще и то, что донесения, поступавшие от разных источников, попадали только «в одни руки», т. е. в штаб 21 й группы, но не в назначенные к операции части и соединения других видов вооруженных сил. Следствием этого стало то, что ни один штаб, готовивший высадку десантов, не имел общего представления об операции.

Впоследствии говорили, что это было следствием «слабой работы» абвера. Но верно как раз обратное: немецкие разведчики в Норвегии заблаговременно дали командованию группы точные сведения о состоянии гаваней в Осло, Кристиансанне, Ставангере, Бергене, Тронхейме и Нарвике. Было доложено и об особом значении гавани Ондальснеса, которую абвер советовал занять ввиду того, что здесь начинается Ромдальское шоссе, ведущее в сердце страны. Это не было учтено, и потому именно там позже смогли высадиться англичане. Командование ВВС не учло сообщений абвера о наличии запасных аэродромов, в результате чего налет английской авиации на забитый битком немецкими самолетами аэропорт Форнебю вызвал большие потери.

Поскольку до начала 1940 г. абвер не вел разведку в Дании, Канарис с началом подготовки к вторжению принял меры к скорейшему выявлению дислокации датской армии. Для этого во Фленсбурге силами нескольких офицеров из отделения в Гамбурге была развернута вспомогательная база абвера, быстро наладившая в Дании агентурную сеть. В результате уже к началу марта были выявлены места, где датчане планировали блокировать идущие через границу с Германией дороги, перекрестки шоссе, взорвать мосты, путепроводы и т. п. В ходе операции вместе с передовыми частями войск в Данию вступили и две заранее сформированные и обученные разведкоманды, направившиеся сразу к западному и восточному побережью Ютландии.

Осенью 1939 г. в Гамбурге располагался штаб X авиакорпуса. Его задача состояла в ведении разведки района Северного моря и в создании помех судоходству противника. Это осуществлялось в тесном взаимодействии с отделением абвера в Гамбурге. А последний уже к началу войны за счет откомандирования своих офицеров на рыболовный флот наладил надежную разведывательную сеть, протянувшуюся от Скагена через Готенбург, Осло, Кристиансанн и Ставангер до Бергена[147]. С помощью особого кода абверовцы в Гамбурге каждую ночь получали от этой сети свежие данные о передвижении судов и военных кораблей противника. Используя их, X авиакорпус добивался серьезных успехов в борьбе с судоходством: с октября 1939 г. по апрель 1940 г. в Северном море были потоплены авиацией несколько десятков судов общим тоннажем около 160 000 брт.

По инициативе умельцев отделения абвера в Гамбурге немецкий пароход «Видар», стоявший на якоре в гавани Осло, был оборудован мощной радиостанцией; обер-лейтенант Кирст сумел пробраться на пароход и уже в полночь 8 апреля установил связь с Гамбургом. В 8.30 утра 9 апреля он сообщил, что аэродром Форнебю в немецких руках[148].

Абвер-II при вторжении в Данию провел две тайные операции. В первой из них (операция «Сан-Суси») предполагалось выполнить ряд предупредительных мероприятий и к тому же нарушить важные линии связи датчан. Никаких трудностей при этом абверовцы не встретили. Труднее было обеспечить охранение железнодорожного вокзала в Тринглеф, также входившее в задачи операции. Вторая операция имела кодовое наименование «CV». Ее провели четверо агентов под командой опытного абверовца майора Клюга. Им следовало прямо перед началом немецкого вторжения вывести из строя все линии связи между Гессером и Нюкёбингом. Эта «зондеркоманда» отправилась на рыбачьей шхуне из Варнемюнде к датскому берегу. Ей удалось незаметно высадиться, выполнить задачу и на той же шхуне возвратиться назад[149].

Между прочим, отовсюду слышатся утверждения, будто бы Канарис передал предупреждение правительствам Скандинавских стран[150]. Эти заявления можно опровергнуть уже хотя бы тем, что адмирал до самого конца полагал, что Гитлер одумается проводить столь рискованные кампании. Гитлер, как известно, сам был зачинщиком этих акций и очень боялся их провала. Что же касается англичан, то они, бесспорно, еще по опыту той войны понимали все значение и всю опасность захвата немцами Норвегии. Да и размах приготовлений в германских портах не мог остаться не замеченным англичанами. Гитлер же боялся, что британский флот может своевременно сосредоточить крупные силы перед Скагерраком и у норвежского западного побережья.

Во время польской кампании немецкие и французские войска, а позже и британские соединения сидели на своих укрепленных линиях — на «Западном валу» и на «линии Мажино» — напротив друг друга. В этой удивительно странной войне дело ограничивалось незначительными стычками мелких боевых групп и иногда воздушными боями. Пока германский вермахт был на этом фронте не столь сильным, как в первые недели войны, исключительно важной задачей абвера становилось выявление того, намечается ли серьезная подготовка западных союзников к крупному наступлению на рейх и как скоро его можно ожидать. Только в этом случае можно было бы своевременно подготовить наши незначительные находившиеся в резерве соединения и достаточно быстро перевести сюда с востока те войска, без которых там возможно было бы обойтись.

Все время, раз за разом, приходилось заново проверять, насколько плотной является оборона «линии Мажино», какие новые английские соединения дополнительно прибыли на материк, где их используют, какова обстановка в Бельгии и — что самое главное — ведутся ли за вражеским фронтом, к западу от бельгийско-французской границы, какие-либо приготовления к крупному наступлению. Перед абвером ставилась масса разведывательных задач, и все они решались достаточно успешно. Германская тайная служба замечала любое изменение в расположении вражеских войск, каждое передвижение частей и сосредоточение соединений по ту сторону фронта, о чем немедленно информировались соответствующие штабы.

Во время этого неопределенного «стояния» сторон на германско-голландской границе произошел неприятный случай. Сотрудники СД, перейдя границу у Венло, заманили 9 ноября 1939 г. двух офицеров британской Сикрет Сервис Пейна Беста и Ричарда Стивенса на территорию Германии, где их и арестовало гестапо. При этом возникла перестрелка с голландскими таможенниками. Акцию эту организовал Шелленберг. К счастью, на месте оказался офицер отделения абвера из Штутгарта, который установил связь с обоими англичанами и с СД. Оба задержанных предположили, что разговаривали с представителями германской военной оппозиции. Этот случай вызвал серьезный шум за границей.

После многократных оттяжек, которые явно пошли на пользу и войскам и абверу, 10 мая 1940 г. на Западном фронте наконец началось наступление немецких войск. Его ход хорошо известен. Но следует добавить, что и здесь полностью оправдало себя своевременное введение в действие команд и групп абвера, как это было, например, в Люксембурге, где вперед были высланы команды для освобождения арестованных агентов и отыскания ключей от минных камер, на участках дороги Трир — Люксембург, а также в районах Аббевилля, Дюнкерка, Кале, Булони, Арраса, Лилля. В ходе этих дальних рейдов предполагался захват тайной переписки французских военных и гражданских инстанций и служб. Группы, действовавшие в районах Вердена и Метца, имели задачу найти и изъять любые письменные приказы, переданные войскам в последние дни перед наступлением, чтобы уяснить из них дальнейшие намерения командования противника, а также выявить агентов французских тайных служб, работавших до войны против рейха. В ходе этих разведывательных акций абвера было найдено огромное количество материалов, особенно в парижских военных и гражданских ведомствах. Даже поверхностное их изучение потребовало нескольких месяцев. В последующем для облегчения этой работы при каждой группе армий было создано свое, «фронтовое» отделение абвера. Оно имело ту же организацию, что и центральное управление, и так же состояло из групп-референтур абвер-I, абвер-II и абвер-III. В полевых армиях также сложились подразделения, которые называли соответственно А-пунктами или головными А-постами сбора донесений.

После заключения перемирия в Компьене оккупированную часть Франции удалось сохранить под управлением военной администрации, а не гражданской, как в Польше[151]. Для этого по настоянию ОКХ была создана тайная войсковая полевая полиция, сформированная преимущественно из служащих криминальной полиции и внутренней (охранной) полиции, где влияние СС было наименьшим. Эта полиция возглавлялась начальником, подчинявшимся только военному командованию. Она имела задачей борьбу с диверсиями и шпионажем, а также раскрытие преступлений в войсках[152]. О результатах своей работы она докладывала управлению «Абвер/Аусланд» и соответствующим штабам войсковых соединений. Понадобилось почти два года, пока Гиммлер, наконец, не распустил тайную войсковую полицию и не передал полицейские функции в оккупированных областях в руки гестапо и СД.

Между тем Канарис развернул в оккупированной части Франции несколько дополнительных отделений абвера — в Париже, Сен-Жермене, Анжере, Бордо и Дижоне. Отделение абвера в Париже стало главным в этом регионе. Такие же структуры возникли в Бельгии, Нидерландах и Люксембурге. Наиболее крупными успехами абвера во Франции можно считать усиленную вербовку доверенных лиц и агентов. Среди достижений стоит назвать также поимку вражеского агента-радиста, арест голлистского капитан-лейтенанта Этьена д’Орва, имевшего задание создать в Северной Франции тайный опорный пункт и работать против германских оккупационных войск.

В течение первого года оккупации шеф абвера редко посещал свои филиалы во Франции. Этот год был относительно спокойным. Но ситуация резко изменилась с началом нападения на Россию. Коммунисты, которые после заключения германо-советского пакта 1939 г. сидели здесь тихо, начали активно действовать. Но прежде чем детально рассказать о работе абвера во Франции на следующем этапе войны, остановимся на тех задачах, которые поставило перед германской военной разведкой вступление в войну Италии.

Руководство абвера было с самого начала против военного союза Германии и Италии. Военный потенциал Италии оценивался довольно низко, а Канарис как морской офицер хорошо знал слабости итальянского ВМФ и представлял себе доступность десантных операций противника на весьма протяженном побережье полуострова. К тому же Канарис предвидел, что оба диктатора будут в дальнейшем пускаться на опаснейшие авантюры друг перед другом. Поэтому после того как фашистская Италия под самый конец германской кампании во Франции начала войну на стороне нацистской Германии, абверу пришлось распространить свою деятельность на новые регионы и решать новые для себя задачи.

После поражения Франции на ее территории и во французских колониях в Северной Африке были созданы комиссии по перемирию, наблюдавшие за выполнением условий перемирия. Управление «Абвер/Аусланд» прикомандировало к ним своих офицеров-контрразведчиков, понимая, что вражеские тайные службы попытаются повлиять на отношение французских войск в Алжире и Тунисе к правительству маршала Петэна в неоккупированной части Франции, чтобы сохранить ему их верность. Абвер интересовало и состояние итальянских войск в Триполи с тем, чтобы выявить необходимость и время появления там немецких войск. Следовало по крайней мере рассчитывать, что британская Интеллидженс Сервис при поддержке пока еще, правда, слабой тайной службы «Сражающейся Франции» генерала де Голля сделает все, чтобы создать на севере Африки свою агентурную сеть и повлиять на колониальные войска французов в плане перехода их на сторону западных союзников.

Нужно было действовать незамедлительно. Для этого в Танжере был создан вспомогательный пункт абвера. Кроме того, удалось сформировать небольшие оперативные группы, которые начали действовать в Бизерте и других городах. Так, абвером была развернута собственная агентурная сеть, начавшая действовать активно и целенаправленно, собирая важные разведывательные сведения.

Чтобы правильно оценить успехи военной разведки, следует вспомнить, что ОКВ никогда не давало абверу никаких ориентиров на будущее. Поэтому всякий раз абверовцам приходилось действовать по собственной инициативе и на свой страх и риск. Еще задолго до начала войны Канарис вел переговоры со своим итальянским коллегой генералом Роаттой о взаимодействии и распределении задач и районов разведки. Однако ОКВ не захотело поддержать эти договоренности. Высшее руководство рейха придерживалось мнения, что в Средиземноморье итальянцы были как «у себя дома» и потому следовало полагаться на итальянскую разведслужбу[153]. Такое разграничение компетенции ввел в приказном порядке сам Гитлер, ибо не хотел обидеть своего друга Муссолини вторжением немцев в его сферу власти.

К счастью, Канарис не позволил себя обмануть подобными реверансами. Еще во время вторжения во Францию отделение абвера в Мюнстере получило задание собрать и обработать все картографические материалы по Северной Африке из трофейного имущества. Для этого в одном из дворцов в Рейнской области были собраны картографы, географы и высшие офицеры французской колониальной армии. Это мероприятие, получившее кодовое наименование «Теодора», имело немалое значение для предполагавшейся операции в Северной Африке.

Несколько недель спустя управлению «Абвер/Аусланд» было поручено выяснить, чту в действительности скрывается за сообщениями вражеской прессы о том, что в районе озера Чад в Центральной Африке формируется большая армия, которую будто бы направят на Египет и к Средиземному морю. Такая разведка была необходима, принимая во внимание планы посылки в Африку немецкой танковой армии, которая должна была продвинуться от Триполи вдоль побережья к дельте Нила. Только после проведения такой широкой разведывательной акции ОКВ могло решить вопрос о том, понадобится ли фланговое прикрытие танковой армии, идущей в направлении Каира.

Германский абвер имел в Северной Африке, по существу, один-единственный опорный пункт. Это была зондеркоманда «Видо», располагавшаяся близ Триполи. В тесном взаимодействии с итальянской военной разведкой («Сервицио итальяно милитаре» — СИМ) она вела поиск в направлении Туниса и Алжира. Но привлечь ее к разведывательному рейду к озеру Чад было попросту невозможно: у нее не было ни нужных технических средств, ни достаточного личного состава. Обычная разведка с помощью доверенных лиц и агентов также представлялась невыполнимой. В конце концов майор Зойберт (впоследствии — подполковник), которому было поручено это задание, пришел к выводу, что будет вполне достаточно определить, сумеют ли вообще вражеские силы, принимая во внимание характер местности и почвы, а также крайне малое количество довольно скудных источников воды, дойти в таком количестве до Средиземного моря. Но выполнить задачу было нужно, и тогда с одобрения и с помощью ОКХ была сформирована зондеркоманда в составе нескольких ученых-географов, геодезистов, геологов, метеорологов и др., а также квалифицированных дорожных строителей из «Организации Тодта»[154]. Эта команда имела в своем распоряжении три самых современных самолета, несколько бронемашин, вездеходов и соответствующее вооружение. Командиром группы был назначен подполковник Хеккель. Несколько офицеров и солдат было взято из состава «Теодоры», а вся акция получила кодовое наименование «Дора». Местом постоянной дислокации группы был выбран по согласованию с итальянским Верховным командованием населенный пункт Хон в Центральной Ливии.

В этой связи стоит вспомнить, что итальянские карты Ливии и побережья Средиземного моря вплоть до Феццана и нагорья Тибести были недостаточно надежны. Таким образом, операцию «Дора» надо было вести по самостоятельно выбранным ориентирам, на основе чего составлялись и новые карты. Картографирование велось как на земле, так и с воздуха. При этом группа имела строгий приказ избегать полетов над территорией, предположительно занятой противником.

Результатом этой глубокой разведки стал следующий вывод, зафиксированный в донесении: «Пробиться из района озера Чад к Средиземному морю не сможет никакая, даже самая небольшая воинская часть, оснащенная современной техникой и превосходно вооруженная. Единственно только верблюжья конница в составе не более одной роты или эскадрона способна преодолеть эту местность»[155]. На основе этих разведданных немецкие войска в ходе африканской кампании смогли отказаться от флангового прикрытия со стороны озера Чад. Несколько иначе обстояло дело с возможной угрозой из района оазиса Куфра при условии, что англичанам или войскам «Сражающейся Франции» удалось бы отнять у итальянцев этот важный опорный пункт.

Когда референтуру по Северной Африке и Ближнему Востоку (фронтовой разведцентр III «Ост») в абвере-I при ОКХ возглавил майор Зойберт, в его подчинении оказались очень хорошие советники, прекрасно знавшие здешние страны. Среди них были такие, как известный ориенталист Претцуль Мюньхен, врач из Каира Шрумпф, великий муфтий Иерусалима Амин эль-Хуссейни, с которым абвер работал уже давно, и некий венгерский граф Ласло Алмаси, который после неудачной попытки вернуть на трон австро-венгерского императора Карла в 1918 г. сбежал в Каир и «насмерть» влюбился в пустыню. Он вошел в круг британских офицеров, посвящавших свободное время изучению ливийских пустынь. Со временем он стал менеджером, организовывавшим туристские поездки по пустыне, в ходе которых вел топографические съемки местности и нередко делал серьезные археологические открытия. Перед войной он был завербован абвером, а с ее началом стал его кадровым сотрудником, получив чин капитана. Вскоре его привлекли к подготовке и оснащению африканского корпуса в качестве советника ОКХ.

Весной 1941 г. майор Зойберт получил задание сформировать зондеркоманду, которой предстояло перебросить несколько немецких радистов в тыл британских войск в Египте и обеспечить их безопасность. Для подготовки и проведения этой акции был выбран капитан Алмаси. Акция получила кодовое наименование «Салам», получившееся из перестановки букв фамилии графа. Для зондеркоманды из состава полка «Бранденбург» были выделены казавшиеся пригодными радисты и солдаты. Почти все они были египетские и палестинские немцы, свободно говорившие и по-английски, и по-арабски. Среди них выделялся некто вахмистр фон Штеффенс, назначенный инструктором, поскольку отличался большими организаторскими и военными способностями. Что бы он ни делал, он всегда и везде умел добиться своего. Именно этого пройдоху-пустынника и придал майор Зойберт зондеркоманде для проведения операции «Салам». По идее, он должен был помочь Алмаси сделать из этих «бранденбуржцев» нечто вроде вполне боеспособного экспедиционного корпуса.

В качестве радиста для заброски за линию фронта был предназначен некто Ганс Эпплер. Хотя он и родился в Кайзерслаутерне, однако его мать вышла замуж вторично за египтянина, и Ганс превратился в египетского подданного Хуссейна Гаафара. В начале 1942 г. после долгих тренировок зондеркоманда для операции «Салам» была наконец подготовлена и оснащена для того, чтобы начать движение через Зеллу, Куфру и Гильф Кебир к Нилу. Эпплер и второй радист Санстеде были оставлены у Асьюта, после чего Алмаси возвратился в Триполи со своим отрядом без потерь.

Эпплер и Санстеде имели задачей установить связь с египетским принцем Аббасом Халимом, который симпатизировал немцам, а также с бывшим египетским начальником генерального штаба Эль-Масри-пашой и с группой Сопротивления в египетской армии. Все вроде бы прошло успешно, операция «Салам» удалась, но с радистами все получилось неудачно. Дело в том, что выделенные абвером радисты Абеле и Вебер, предназначавшиеся для связи с Эпплером и Санстеде, были по приказу Роммеля переведены в штаб связи его корпуса, а спустя несколько дней весь этот штаб оказался в руках англичан. Майору Зойберту ничего не оставалось, как отдать приказ всем остальным радиопостам не принимать никаких сообщений от Эпплера и Санстеде и не вступать с ними в радиопереговоры. «Мне было ясно, — говорил мне Зойберт, — что Абеле и Вебер рано или поздно выболтают то немногое, что они знали об операции «Салам». Равным образом и информация от Эпплера и Санстеде, по-видимому, тоже становилась бесполезной». Как потом оказалось, Эпплера англичане «перевернули». Однако, по одной из версий, Эпплер в плен не попал и, по его рассказам, поддерживал связь с одной из радиостанций в Афинах. Но это оказалось неверным[156]. Начальник отделения абвера в Афинах капитан Шенк утверждал, что никогда не поддерживал радиосвязь с группой «Салам». Как раз в то время, когда осуществлялась операция «Салам», Шенк обустраивал своих агентов-радистов в Бейруте, Дамаске и Александрии. Эта самая радиостанция имела тогда связь с «Максом», связистами в главном штабе советских ВВС.

После поражения Франции Англия оставалась единственным противником Германии и ее союзницы Италии. Наша военная разведка оказалась перед британцами в весьма незавидном положении. Как уже говорилось, абвер начиная с 1939 г. не сумел отчасти по политическим причинам, а отчасти из-за благоприятного, островного положения этой державы организовать и провести никаких существенных мероприятий разведывательного характера против Англии. Даже тогда, когда Франция с ее весьма протяженным Атлантическим побережьем уже находилась под контролем германской тайной службы, последней приходилось сосредоточивать свои усилия прежде всего на борьбе с нашествием вражеской агентуры, все активнее поддерживаемой французскими патриотами. А этот наплыв шпионов и диверсантов шел как с Британских островов через Ла-Манш, так и из Испании и Португалии. И борьбу с ними приходилось вести прежде всего абверу-III и абверу-III F.

В области тайного сбора информации на Западе, проводимого абвером-I, наилучших результатов добивались передовые опорные пункты ВМФ, развернутые на территории Испании и в Африке. Здесь абвер еще до начала войны завербовал немало доверенных людей, которые плавали на торговых судах различных стран. Эта сеть была развернута в значительной мере из Испании и Португалии, и именно от нее абвер непрерывно получал важные политические и военные сведения, необходимые для оценки общей обстановки на Западе. Отсюда поступали весьма полезные сведения о передвижении вражеских военных кораблей и конвоев, а также о ситуации в крупных портах стран противника. Иногда удавалось переправлять в Англию доверенных лиц и агентов, которые потом начинали передавать оттуда по радио очень ценные военные сведения. Некоторым из агентов-радистов удавалось работать на протяжении целого года. Но этого явно не хватало для того, чтобы иметь четкое представление о концентрации войск на Британских островах и о намерениях вражеского руководства. Английские органы безопасности и контрразведка работали превосходно. К тому же у абвера было слишком мало хорошо подготовленных кадров для выполнения этой решительно важной задачи. В свою очередь, это во многом объяснялось тем, что в ходе войны Германия своими жестокими методами обращения с народами оккупированных стран с помощью СС и гестапо, да еще в результате весьма действенной вражеской пропаганды теряла очень многих своих приверженцев и друзей, а вместе с тем и последние остатки уважения со стороны нейтральных стран.

Тем важнее и ценнее становилась деятельность так называемых ВО (военных организаций абвера). Наиболее удачливыми из них были ВО в Лиссабоне и Мадриде. Это объяснялось тем, что именно через эти страны в первые годы войны хлынул и не ослабевал поток беженцев из оккупируемой Европы. Они уезжали морем и по воздуху в США, Южную Америку или в Англию. В этой огромной массе людей абверу-I и приходилось выискивать и вербовать тех, кого можно было сделать доверенными лицами и полноценными агентами. Значительным источником для вербовки служили бесчисленные служащие посольств и консульств нейтральных стран. Они представляли интерес для разведки тем, что имели личные и служебные контакты и даже тесные связи со своими английскими и американскими коллегами. С таким же успехом этим занимались и разведслужбы стран противника, поэтому в Мадриде и Лиссабоне процветала настоящая «конспиративная толкучка».

Не менее активно действовал на Пиренейском полуострове и абвер-II, опираясь все на те же ВО. Одним из важнейших его объектов был, конечно, Гибралтар, который, между прочим, в течение некоторого времени считался одной из целей германских оперативных планов. На этой скале-крепости и в порту Гибралтара было проведено несколько диверсионных акций. Но это были лишь незначительные булавочные уколы. Разумеется, без работы абверовцы здесь не оставались. В конце ноября 1939 г. Канарис решил выяснить у руководства ОКМ возможность действий на другом направлении, имея в виду высадку немецких агентов с подводных лодок в Ирландии. Ответ руководства был положительный, но оно предупреждало о соблюдении крайней осторожности и советовало не доверять ирландцам, даже настроенным против англичан. Как известно, там давно существовало ирландское антианглийское подполье в лице ИРА (Ирландской революционной армии). Однако в те годы оно, как вскоре выяснилось, было абсолютно бездеятельным.

Мероприятие под кодовым наименованием «Зееадлер» («Морской орел») предусматривало поначалу создание промежуточного «коммутатора» связи между ИРА и Германией. Его предполагали разместить где-то на юге Ирландии, но дело постоянно затягивалось. А 7 июля 1941 г., как записано в «Журнале боевых действий» абвера-II, оно было перепоручено министерству иностранных дел. Вместе с тем абвер-II должен был оказывать МИДу чисто техническую помощь и выделять для него своих доверенных людей и агентов-радистов. По всей видимости, это был Шелленберг, в чьей голове возникла идея новой формы операций, а именно — военной помощи оружием в случае народного восстания, если страна будет оккупирована американцами. Офицером связи к ИРА был назначен капитан доктор Гёртц, уже обосновавшийся в Ирландии. Вождь ИРА Шин Рассел был срочно переправлен из Соединенных Штатов через Геную в Берлин, но по дороге он умер прямо на борту везшей его немецкой подводной лодки, а оставшийся без поддержки и денег Гёртц вскоре попал в руки ирландской полиции. Короче, все предприятие потерпело полнейшее фиаско.

После провала немецкой стратегии вывода Англии из строя с помощью воздушных бомбардировок Гитлер стал склоняться к тому, чтобы всеми силами и средствами форсировать строительство подводных лодок. Предполагалось начать с их помощью такую решительную войну на море, чтобы США серьезно задумались, стоит ли им ввязываться в эту войну. Вместе с тем он рассчитывал, что даже в случае вступления Америки в войну она при таком положении на море воздержится от прямого вторжения на европейский материк. При этом Гитлер в своих расчетах опирался прежде всего на доклады тогдашнего военного атташе при германском посольстве в Вашингтоне генерала фон Бёттихера. А оценки генералом политического, военного и экономического положения США были совершенно неверными: Бёттихер недооценивал ни огромные производственные возможности, ни общий настрой американцев. Что же касается истинного положения дел, которое смог выявить своими средствами абвер-I в отношении военного потенциала США, то оно выглядело совсем по-иному. Когда эти данные стали известны начальнику генерального штаба сухопутных войск Гальдеру, он попытался было убедить высшее руководство в том, что США теперь в гораздо меньшей степени, чем в 1917 г., будут наблюдать, как немцы и дальше будут громить Англию. Если бы это было учтено, политику Германии надо было бы решительно изменить, а поскольку это оставалось без внимания, увеличивался риск того, что рано или поздно нас ждет военное поражение.

Успехи абвера в разведке военных и иных важных объектов США были весьма значительны, хотя при этом не обходилось и без серьезных неудач. Так, летом и осенью 1941 г. ФБР накрыло в Нью-Йорке целую сеть агентов германской тайной службы — около 30 человек. Среди них оказался и Германн Ланг, наш доверенный человек, добывший для германских ВВС новейшую установку прицеливания Нордена. В этом провале был повинен один американский немец, прошедший подготовку в абвере как радист. Но он оказался агентом-двойником, так как работал и на ФБР. В офисе Ланга, служившем явкой, имелось подсобное помещение, откуда агенты ФБР могли все видеть через специальное устройство, фиксировать всех приходящих посетителей, наблюдать за передачей сведений и слушать все разговоры.

Однако к этому времени руководство абвера уже было достаточно осведомлено о намерениях США. Это явствует хотя бы из рассказа начальника управления «Абвер/Аусланд» вице-адмирала Бюркнера: «Когда летом 1938 г. меня вновь откомандировали в Берлин, там тогда проживала одна американская семья, с которой я был дружен более 10 лет. Глава семьи был представителем одного крупного американского банка в столице рейха. В 1940 г. его жена уехала с пятью своими детьми из Берлина в Цюрих, а сам он остался в Берлине. Он, конечно, часто выезжал к семье уже после начала войны. Но вот однажды он позвонил мне из Цюриха — это было в начале 1941 г. — и извинился за то, что его жена со мной даже не попрощалась. Но так как в действительности я даже сам провожал ее на вокзале, я понял, что эта фраза имела совсем другой смысл. Американец хотел срочно поговорить со мной по какой-то очень важной причине. После некоторого раздумья Канарис согласился на мою поездку в Швейцарию. Мы встретились с американцем в Цюрихе, и он очень убедительно доказал мне, что США, без сомнения, вскоре вступят в войну и что в Германии совершенно неверно оценивают военный и промышленный потенциал Америки. На мой вопрос, каким образом этого можно было бы избежать, американец ответил: «Это германское правительство должно уйти!» Я ответил: «Увы, германский народ поднял это правительство на слишком высокую волну доверия». Вернувшись в Берлин, я доложил шефу об этом разговоре, а он спокойно сказал, что давно знает об этом и что мой знакомый совершенно прав, только вот сделать уже ничего нельзя. Но я никак не мог успокоиться и просто потребовал, чтобы адмирал проинформировал Гитлера, Риббентропа или Геринга. Гитлера, по понятным причинам, можно было не беспокоить. Риббентроп мог снова заныть, что, мол, вермахт опять вмешивается в большую политику. Оставался рейхсмаршал. Я попросил об аудиенции и, спросив, могу ли я говорить откровенно, рассказал ему все. В присутствии Канариса Геринг внимательно выслушал, а под конец спросил, что же теперь может случиться. Я ответил, что давать этому оценку не входит в задачу военной разведслужбы. Следует лишь уяснить себе, насколько близко США подошли к вступлению в войну. Герингу было передано и наше письменное резюме. Что он сделал с этой информацией, неизвестно»[157].

В общем здесь мы встретили такую же беспомощность и безысходность, как и в верхушке с ее «фюрерами» и «кейтелями». Когда абвер докладывал о чем то, что не лежало в концепции штаб-квартиры Гитлера, фельдмаршал называл это «сказками Канариса». Просмотрев однажды очень бегло доклад абвера о росте военных настроений в Соединенных Штатах, Кейтель написал на шапке его первой страницы: «Фантазии абвера. Для представления фюреру не годится!» Генерал-полковник Йодль задал себе немалый труд отыскать и мирно подчеркнуть вызывавшие у него болезненное недовольство общераспространенные аббревиатуры и написать везде на полях доклада: «Повсюду куцые слова!» А закончил ознакомление с этим серьезным материалом полуцитатой из Библии: «Блаженны нищие духом!» Короче говоря, плод многомесячной разведывательно-аналитической работы абвера к Гитлеру не попал.

В качестве руководителя ВО в США был подготовлен майор фон дер Остен из референтуры «Запад» отдела абвер-I. Ему удалось в начале 1941 г. проникнуть в Северную Америку через Советский Союз и Японию. Но нам не повезло: через несколько недель он погиб в автокатастрофе на Бродвее в Нью-Йорке. Американская полиция обнаружила у него записную книжку, которой сразу же заинтересовалось ФБР. В этой книжке оказалось много фамилий американских немцев, которые уже были на подозрении. Результатом этого стали многочисленные аресты, завершившиеся шумными показательными судебными процессами. Судебному преследованию подверглись также и те немцы, которые не имели к абверу ровно никакого отношения: их имена оказались в записной книжке фон дер Остена. Среди них фигурировал и известный ученый-археолог Пауль Борхардт из Мюнхена. Его история необычна. Во время «хрустальной ночи» он был схвачен гестапо и брошен в концентрационный лагерь Дахау, поскольку он был еврей. Узнав об этом, Канарис дал указание отделению абвера в Мюнхене принять меры к его освобождению. Снабженный проездными документами, он перебрался сначала в Англию, потом в Штаты. Американцы посчитали его немецким шпионом и даже «боссом» германской агентурной сети. Ему присудили 20 лет каторги. И только уже после войны один бывший офицер абвера при поддержке МИД ФРГ сумел добиться его освобождения и выхлопотать ему пенсию[158].

В отличие от сотрудников абвера-I подразделениям абвера-II запрещалось вплоть до объявления Германией войны Соединенным Штатам вести какие-либо даже подготовительные акции против США. Это определялось двумя соображениями. Во-первых, надеждой МИД Германии на то, что дипломатам как-то все же удастся удержать американцев от вступления в войну, а во-вторых, воспоминаниями, оставшимися от Первой мировой войны: немцы сознавали, какие чудовищные пропагандистские бури вызовут в американской прессе и по радио первые же акции немецких диверсантов.

Поэтому подготовка абвера-II к диверсиям в США в случае войны ложилась практически на один опорный пункт абвера в Мехико. Предполагалось, что оттуда можно будет установить связь с неким ирландским подпольным движением, якобы действовавшим в США, и с его помощью подготовить и осуществить взрывы на военных и торговых кораблях, а также в центрах производства основных вооружений. Это «мероприятие» строилось на совершенно ложной предпосылке, т. к. никакого «ирландского подполья» в США не существовало. Абвер просто попался на фальшивую удочку СД и МИДа, которые пытались как-то связаться с подпольщиками «зеленого острова», но действовали нерешительно. Поэтому и абвер впоследствии вел там свои мероприятия достаточно осторожно и с большим недоверием.

Когда в декабре 1941 г. США вступили в войну, очень многие связи германской разведки с Америкой разом оборвались. Доверенные лица, ранее хорошо работавшие в Штатах, больше не хотели вредить своей стране, а другие вообще не считали шансы Германии благоприятными в условиях сложившегося неравенства сил. Поэтому были предприняты попытки усилить разведку против США с баз в тех странах, которые остались нейтральными. Для этого во французском порту Брест была оборудована специальная яхта для переброски группы агентов через океан. Под командованием опытного моряка Кристиана Ниссена, известного больше по кличке Хайн Мюк, эта группа пересекла Атлантику и высадилась в Бразилии, после чего Ниссен благополучно вернулся в один из французских портов. Другому агенту, сотруднику отделения абвера в Гамбурге, удалось добраться до северного побережья Южной Америки. Благодаря своим связям с крупными чиновниками одной из здешних стран он сумел получить доступ к секретным материалам министерства внешних сношений этой страны, сфотографировать текст договора, заключенного этой страной с США, и другие материалы. Все эти документы он сумел передать в руки абвера весьма своеобразным образом. Один католический священник, его хороший знакомый, как раз собирался ехать в Мадрид. Наш агент незаметно для того вклеил внутрь корешка «подарочного» молитвенника все отснятые микрофотографическим способом материалы в виде «почтовых марок». В Мадриде сотрудники головного поста ВО абвера, получив тем временем по радио шифровку о «посылке», сумели на несколько минут отвлечь внимание священника-«курьера» и изъять микрофотографии. Материалы достигли германского МИДа, но были оценены там как неправдоподобные. Все усилия абвера оказались напрасными. А через некоторое, довольно продолжительное время все материалы, к вящему удивлению дипломатов, оказались подлинными[159].

Поначалу в намерения Гитлера не входило втягивать Балканы в войну. Однако в условиях, сложившихся собственно на Балканах, и понимая, что именно здесь скрещивались интересы Германии и России, Гитлер оказался перед исключительно сложной дилеммой. С одной стороны, он должен был как-то противостоять притязаниям Советов на преобладающее влияние на Болгарию и в то же время соглашаться с их планами аннексий, вытекавших из соглашения от 1939 года. С другой стороны, он зависел от румынской нефти и соответственно вынужден был обеспечить безопасность главного пути ее вывоза, т. е. дунайского судоходства. Он вполне обоснованно боялся здесь британских диверсионных акций, подобно тем, что планировались на нефтепромыслах и нефтеперегонных заводах во второй половине Первой мировой войны. Поэтому уже 10 октября 1939 г. ОКВ издало директиву о создании в Румынии некой организации по охране нефтепромыслов и путей транспортировки нефтепродуктов[160]. Это было поручено абверу-II, который посадил на все дунайские суда и в порты своих секретных агентов в качестве шкиперов и портовых служащих, чтобы не допустить никаких актов саботажа и диверсий.

После французской кампании между представителем абвера полковником Бентивеньи и начальником румынской тайной полиции Морузоу состоялись официальные переговоры. В результате обе тайные службы договорились о взаимодействии в охране нефтепромыслов. Это в свою очередь дало повод для отправки в Румынию контингента немецких войск. Со своей стороны, и германский авиационный атташе в Бухаресте Герстенберг выдвинул идею направить в Румынию германскую «военную миссию» для реорганизации и переобучения румынской армии и ВВС. Первые части вермахта под командованием генерала Эрика Хансена прибыли в Румынию уже в начале октября 1940 г., и постепенно их численность была доведена до двух дивизий.

В то время центральной фигурой в Румынии уже был генерал, впоследствии маршал Антонеску, позиции которого были еще не слишком прочны, и у него было немало противников. И было очевидно, что этот неустойчивый фактор мощи будет на руку Антонеску и что рано или поздно это приведет к активизации румынской внутренней политики. Антонеску упорно стремился к власти, к верховной власти «кондукторула» (правителя); он хотел стать «дуче» в Румынии. Характерно, что Гитлер даже не уведомил своего союзника Муссолини заранее об отправке так называемой «учебной команды» в Румынию. Следствием этого явилось то, что и Муссолини держал в секрете свои планы вторжения в Грецию и проинформировал союзника лишь 28 октября, когда итальянские войска уже перешли албанско-греческую границу. Эта самостоятельность итальянцев еще больше обострила и без того напряженную ситуацию на Балканах, приведя к дроблению сил держав «оси». Положение осложнялось еще и тем, что итальянцы почти сразу начали терпеть неудачи на этом новом фронте.

При таких обстоятельствах англичане теперь могли свободно оказывать помощь грекам, что они и сделали, оккупировав Крит. Война расширялась, и было ясно, что скоро все Балканы будут вовлечены в конфликт. Не изменило положения и присоединение Югославии к Тройственному пакту[161] под нажимом Берлина в большой спешке в марте 1941 г. Это привело к свержению правительства принца-регента Югославии Павла. Реакция Гитлера на это была быстрой, но непродуманной: Германия начала вторжение в эту страну. Известно, что Гитлер при этом воспользовался не данными абвера, а сведениями, собранными СД Гейдриха и оказавшимися неверными.

Продолжавшееся к этому времени уже около трех месяцев развертывание германских армий против России фактически даже облегчило Гитлеру к тому же быстро осуществить заранее не планировавшуюся кампанию на Балканах против Югославии и Греции. Надо признаться, что абвер при этом не оказал никакого влияния на ход и исход этих операций. Собственно, это не была его вина: ему просто было запрещено на том основании, что он вообще не должен был вмешиваться в политические вопросы в самом широком смысле, в том числе и в выяснение настроений народа в чужих странах. Этим ведала СД. Тем не менее шеф абвера все же попытался в эти критические недели вмешаться в политику. Дело в том, что премьер-министр Греции генерал Метаксас предпринял весной 1941 г. последнюю попытку избежать конфликта с рейхом, для чего он через своего посла в Берлине передал Риббентропу меморандум. Однако тот даже отказался его принять. Тогда греческий посол обратился к адмиралу Канарису, и тот сумел донести через шефа ОКВ Кейтеля этот злополучный документ до Гитлера. Вскоре Риббентроп возвратил его Канарису с такой припиской: «Г-н адмирал, впредь советую Вам держать руки подальше от дел, которые Вас не касаются»[162].

Уже в феврале 1941 г. отделение абвера в Вене получило от отдела абвер-III приказ сформировать команду с целью поддержки действий референтуры абвер-III F. Эта собранная в большой спешке команда включала оперативный штаб во главе с заместителем командира команды, у которого были два переводчика и 15 штабных сотрудников; пункт сбора и анализа материалов с четырьмя переводчиками и пятью сотрудниками; группу исполнения в составе четырех сотрудников тайной полевой полиции; группу радистов из пяти человек. Начальнику этой команды были приданы из состава управления «Абвер/Аусланд» эксперт-переводчик и сотрудник для особых задач. Команда подчинялась непосредственно начальнику абвера-III, а в общевойсковом плане — начальнику разведотдела армии. Когда армия генерал-фельдмаршала Листа вошла в Болгарию, команда абвера вначале располагалась в Софии рядом со штаб-квартирой армии, но потом ее отделения были разосланы в корпуса, где, в свою очередь, были развернуты корпусные головные посты сбора донесений, и они располагались уже на болгарско-греческой границе. Несколько таких же подразделений абвера были переброшены также и на болгарско-югославскую границу. Эта команда абвера, позже названная «фронтовой разведкомандой», продвигалась вместе с войсками до окончательной оккупации Греции и Югославии.

После того как передовые части вермахта начали на рассвете 10 мая 1941 г. штурм оборонительной «линии Метаксаса» у северной границы Греции, подразделения абвера смогли уже через несколько часов доставить командованию первые донесения с описанием укреплений, сведения о прочности бункеров и численности их гарнизонов. Среди захваченных ими материалов было очень много дорожных карт обеих стран с указанием состояния дорог, грузоподъемности мостов, противотанковых заграждений, минных полей и т. п. Абверовским водолазам удалось даже обследовать подтопленные немецкой авиацией в гаванях военные корабли противника и извлечь из них важные документы — например планы всех минных полей в Эгейском море[163]. В захвате Крита с воздуха абвер также принял активное участие, направив в ударную группировку своих лучших радистов, сумевших вовремя оповестить наши войска о подходе британских крейсеров. В результате немецкая авиация предприняла необходимые оборонительные меры[164].

Что касается разведывательных служб в Балканских странах, то абвер не стал заниматься их выявлением и уничтожением. Уже первые захваченные материалы в обеих странах показали, что их службы были ориентированы только на ближние, соседние страны. В ходе оценки этих материалов, однако, удалось установить те агентурные линии, с помощью которых внешняя разведка Греции и Югославии проникала в другие страны. Балканская кампания позволила приобрести практический опыт в разработке системы оценки данных, которая в основных моментах оказалась верной и в последующем. Обнаруженные каким-либо пунктом сбора по заблаговременным наводкам документы, которые могли оказаться важными для сражающихся войск, немедленно передавались наверх. Остальные нужные материалы быстро оценивались, тогда как все остальное направлялось в Берлин в центральное бюро оценки. В целом попытка решать разведывательные задачи в полном объеме непосредственно на фронте силами специализированных разведподразделений удалась как нельзя лучше.

Руководство абвера с самого начала считало, что СССР будет использовать германско-советский договор о границах и Соглашение (Пакт) о дружбе от 28 сентября 1939 г. для того, чтобы получить максимум выгоды для себя от войны Германии с западными державами. Зимой 1939 г. русские напали на финских соседей и ввязались, к удивлению всех, в затяжные ожесточенные бои. А затем, уже 12 марта 1940 г., Финляндия вдруг начала переговоры о перемирии, в результате которых русские получили Выборг, Ханко и ряд участков Карелии. Несколько месяцев спустя Россия оккупировала Прибалтийские государства, а 28 мая 1940 г. Румыния вынуждена была отдать ей Северную Буковину и Бессарабию. Так откликнулся Гитлеру заключенный со Сталиным Пакт 1939 г. Он принес ему лишь временного партнера, и, хотя Сталин согласно торговым соглашениям аккуратно поставлял в Германию сырье и зерно до самого последнего часа, он вел себя как вымогатель, стремившийся выжать из сложившейся ситуации все полезное для России. Гитлер сам сломал барьер между Россией и Германией — буферное государство Польшу. И тут возникли последствия, на которые он совсем не рассчитывал. Ведь он уже был целиком занят подготовкой планов нападения на Советский Союз, которое он задумал еще задолго до этого и только с этим расчетом решился заключить в августе 1939 г. договор с Москвой.

В связи с этими планами Гитлера от военной разведки непрестанно требовали все новые сведения о состоянии советских вооружений, о предпринимаемых Советами мерах военного характера — передвижениях и дислокации их войск, их укомплектованности и т. п. Трудности, связанные с ведением любой разведывательной деятельности против России, возросли еще больше зимой 1939/40 г., отличавшейся невероятно сильными холодами. Поэтому поначалу было просто невозможно получить ясное представление о силе, численности и дислокации русских войск, особенно в занятых ими восточных районах Польши. Столь же мало удалось сделать в этом отношении и передовому пункту абвера (он был развернут отделением абвера в Кёнигсберге) в Цехануве. Наибольшие трудности возникали с засылкой агентов в глубь советской территории. Это продолжалось вплоть до начала Восточной кампании[165].

Отдел «Иностранные армии — Восток» генерального штаба тем не менее весьма высоко оценивал проведенные тогда абвером разведывательные акции. Однако, чтобы добиться больших результатов, следовало увеличить масштабы уже привычных методов, а это было связано с большими потерями людей при преодолении советских пограничных заграждений; не легче было вести поиск разведданных и через другие страны. Последнее было тем более необходимо, что, как пошутил однажды германский военный атташе в Москве в разговоре с Канарисом, «скорее араб в развевающемся белом бурнусе пройдет неприметно по улицам Берлина, чем иностранный агент по России»[166]. Второй, не менее трудной задачей для абвера было обеспечить максимальную скрытность развертывания немецких войск на востоке и по возможности вводить в заблуждение другие страны. Для этого были распространены слухи, что сосредоточение немецких войск в оккупированной Польше рассчитано на то, чтобы отвлечь внимание англичан от якобы предстоящей высадки в Англии крупного немецкого десанта (запланированная, но не осуществленная операция «Зеелёве», или «Морской лев»). А русские знали, что германское руководство планирует нападение на острова, хотя советская тайная служба не верила в достоверность этой затеи немцев.

О том, как Советам были подкинуты ложные данные о передвижении немецких войск с целью маскировки их развертывания на востоке, свидетельствуют воспоминания начальника команды абвера-III F в Тильзите майора Нотцни-Гажински. Он имел задачу вести разведку вдоль литовской границы. Один из его доверенных людей должен был перед началом Восточной кампании донести своему русскому поручителю документально подтвержденные сведения о том, что в ближайшие дни предвидится переброска нескольких немецких соединений из Восточной Пруссии обратно во Францию и Бельгию. Это сообщение было доведено до сведения штаба Прибалтийского военного округа (ПрибВО) в Риге. Как потом выяснилось, русские восприняли его с большим облегчением[167].

Часто слышимое утверждение, будто абвер «планомерно снабжал Гитлера ложными сведениями о Советском Союзе», абсолютно не соответствует фактам. Уже к маю 1941 г. абвер выявил в бывших польских, а теперь занятых русскими районах дислокацию 77 советских стрелковых дивизий. Правда, это сообщение вызвало в отделе «Иностранные армии — Восток» генштаба недоверие, но в ходе кампании оно полностью подтвердилось[168]. И даже в «Военном дневнике» Гальдера было отмечено наличие 171 советской дивизии перед фронтом немецких войск. Предполагалось наличие в их числе 36 кавалерийских дивизий и до 40 моторизованных бригад. Со своей стороны, абвер делал все мыслимое, чтобы в труднейших условиях, используя свои ограниченные силы и возможности, давать командованию полноценные сведения. Тогдашний начальник отдела «Иностранные армии — Восток» генерал Матцки заверял Канариса, что немецкая армия еще никогда не была так хорошо информирована о противнике, как перед началом Восточной кампании[169]. И даже сам Йодль на допросе у русских в лагере Мондорф отметил: «В целом я был очень доволен действиями нашей военной разведки. Наибольшим ее успехом было точное выявление русских войск весной 1941 г. в Западной Белоруссии и на Украине. А вот недооценка русских сил была следствием политической линии фюрера»[170]. В этой связи нужно вспомнить, что абвер никогда не утверждал, что у русских шло полным ходом развертывание войск для нападения на Германию. Для этого вообще не было никаких оснований. У абвера сложилась тогда четкая картина положения противника: группировка советских войск носила сугубо оборонительный характер. Гитлер и Риббентроп точно знали, что Россия не нападет на Германию. Они неоднократно упоминали об этом в разговорах между собой и в беседах с японским министром Мацуокой в начале ноября 1940 г. Гитлер при этом выразил убеждение, что Сталин будет соблюдать договоры, «пока он жив»[171]. Также и в своем письме к Муссолини от 31 декабря 1940 г. он писал: «Пока жив Сталин и пока у нас не будет особых кризисов, я не поверю, что Россия предпримет какие-либо шаги нам во вред»[172].

И еще в апреле 1940 г. он сказал послу в России Шуленбургу, что «не следует думать о каких-либо опасностях со стороны русских»[173]. Однако Гитлеру требовался какой-то довод, чтобы представить свою захватническую войну немецкому народу и мировой общественности как превентивно-оборонительную. Поэтому он и приказал хранить гробовое молчание в ответ на составленное лично Сталиным «Заявление ТАСС» от 13 июня 1941 г., ибо в нем Сталин назвал слухи о сосредоточении немецких войск на германско-советской границе «неуклюжей пропагандой» сил, враждебных Германии и Советскому Союзу и заинтересованных в расширении войны.

Канарис относился к наступательным планам Гитлера скептически, весьма сомневаясь в том, что в результате военных успехов вермахта Советский Союз развалится изнутри сам по себе. В разговоре с Кейтелем он однажды поставил под сомнение оптимизм верховного командования вермахта. На это Кейтель ответил ему так: «Дорогой мой Канарис, вы, вероятно, что-то понимаете в разведке. Но не вам как моряку читать нам здесь лекции о стратегическом планировании»[174]. Тем не менее 21 июня на обеде у Хорхера Канарис в присутствии Гейдриха и Шелленберга снова поднял вопрос о чрезмерном оптимизме в ставке Гитлера, на что Гейдрих резко возразил и сослался на беседу Гитлера с Борманом, о которой ему накануне рассказал Гиммлер. По его словам, Гитлер настроен совсем не так оптимистично, как его ближайшее военное окружение.

На рассвете следующего дня германские вооруженные силы перешли в наступление на Россию на всех участках огромного фронта от Финляндии до Черного моря. Сталин был застигнут врасплох. Правда, следует признать, что советская тайная служба получала достаточно сведений о том, что германское руководство готовит планы нападения на Россию, но вряд ли какой-нибудь влиятельный советский политик или военный предвидел близкую войну. Что же касается развернутой Гитлером накануне войны пропаганды, будто СССР намеревался вскоре сам напасть на Германию, то она не имела под собой никакого реального основания.

За несколько дней до начала Восточной кампании, 16 июня, состоялось важное совещание, на котором была определена будущая политика в отношении оккупированных областей России. В совещании участвовали Гитлер, Розенберг, Геринг, Кейтель и Борман. Решение Гитлера свелось к тому, что Россия будет поделена на несколько частей и станет управляться как колония. Никакие устремления народов СССР к автономии учитываться не будут. Но эта конференция лишь предваряла еще более тяжелые по своим последствиям дальнейшие решения Гитлера. Еще раньше, 26 марта 1941 г., между Кейтелем и Йодлем, представлявшим ОКВ, и рейхсфюрером СС Гиммлером была достигнута договоренность о том, что «айнзатцкоманды» охранной полиции и «зондерайнзатцкоманды» СД проведут подготовительные работы по «политической реорганизации» покоренных областей России. Эти «айнзатцкоманды» должны были при вступлении войск вермахта в какую-то область входить туда вместе с ними и обеспечивать там «порядок и безопасность». Однако с самого начала кампании на Востоке эти «айнзатцкоманды» СД и СС становились инструментами массового уничтожения людей. Эти «айнзатцкоманды» сводились в 4 группы — А, В, С, Д, по четыре в каждой группе. Все эти группы и команды теоретически подчинялись командованию групп армий, но «профессионально» — только РСХА. Их задачей было частичное истребление целых этнических групп и общественных слоев населения. С вступлением немецких войск на территорию России именно они начинали осуществлять разработанный Гиммлером «Генеральный план Ост» и выполнять изданный 6 июня 1941 г. «Приказ о комиссарах»[175]. В течение двух месяцев они уничтожили в России 1 млн человек[176]. Под Киевом в Бабьем Яре было убито 29–30 сентября 1941 г. 33 770 евреев. По отчету командира «айнзатцгруппы А» бригаденфюрера СС Шталекера, за первые четыре месяца войны с СССР в странах Прибалтики и на севере России пали жертвами диких зверств 135 560 евреев, 4000 коммунистов и 748 душевнобольных.

Как же вели себя в этой обстановке абвер и его шеф? Канарис изучил одну из разработок известного правоведа графа Гельмута фон Мольтке, где он высказывался за соблюдение основных положений международного права. На ее основе Канарис подписал 15 сентября 1941 г. циркуляр по своему ведомству в интересах воспитания личного состава абвера. В нем категорически запрещалось произвольное обращение с советскими военнопленными, в том числе расстрелы людей без суда. Осуждая действия «айнзатцкоманд», он утверждал, что эти бесчинства будут иметь отрицательные последствия. Кейтель просмотрел этот циркуляр и написал на нем: «Эти сомнения годятся для солдат, ведущих рыцарскую войну! А здесь речь идет об уничтожении целого мировоззрения. Поэтому я одобряю мероприятия «айнзатцкоманд» и покрываю их. Подписано — К. 23.09.41»[177].

Уже весной 1941 г. управление «Абвер/Аусланд» приступило к формированию фронтовых разведывательных центров I, II и III под кодовыми наименованиями соответственно — «Штаб Валли-I», «Штаб Валли-II» и «Штаб Валли-III». Эти центры, в свою очередь, создавали свои фронтовые разведывательные команды и подразделения I и III в рамках операции «Барбаросса». Эти центры являлись, по сути, передовыми отделами абвера, подчинялись Центру в кадровом и профессиональном отношении, а точнее — непосредственно отделам I, II и III. Фронтовые разведкоманды и «айнзатцгруппы» предназначались для использования на фронтах групп армий. Разведывательные задачи и цели этим командам и группам ставились I и III отделами «Иностранные армии — Восток» генштаба ОКХ, а также управлением «Абвер/Аусланд» ОКВ. В задачу команд входило среди всего прочего использование доверенных лиц и агентов во фронтовых районах (ближняя разведка), в то время как агенты, завербованные в лагерях для военнопленных и прошедшие более серьезную и продолжительную подготовку в лагере «Валли-I», предусматривались для заброски (обычно с парашютом) в глубокий тыл.

Разведка на фронтах велась через переднюю линию на глубину более 200 км. Район разведки для подразделений абвера, созданных для борьбы с бандами или с партизанами (А-IВо), охватывал после продвижения наших войск вперед и гораздо большее пространство, иногда даже весь тыловой район армии или группы армий на оккупированных восточных территориях. Для того чтобы ускорить прохождение разведдонесений к штабам армий и групп армий, были созданы особые фронтовые разведывательные центры абвера-I и абвера-III (Восток). Они слали полученные от команд и групп донесения каждый — собственным способом — непосредственно в отдел «Иностранные армии — Восток» генштаба ОКХ и одновременно соответствующим отделам управления «Абвер/Аусланд». Фронтовые разведкоманды докладывали о результатах своей работы также своим фронтовым разведцентрам и отделам разведки штаба той группы армий, к которой они придавались. Разумеется, важные сведения, добытые управлением «Абвер/Аусланд» из каких то «третьих» источников и имевшие значение для генерального штаба, а также уточнявшие или дополнявшие доклады фронтовых центров «Восток», также передавались отделу «Иностранные армии — Восток» генштаба ОКХ.

Штаб «Валли-I» фронтового центра I «Ост» располагался в местечке Сулеювек близ Варшавы. Начальником его был майор (впоследствии — полковник) Баун. Выросший в Одессе в семье давно осевших там немцев, Баун прекрасно владел русским языком. Начальником «Валли-II» был майор Зелигер, но летом 1943 г. его поймали и расстреляли партизаны. На этом посту его сменил майор Маркс. Руководителем «Валли-III» (фронтовой разведцентр III «Ост») был подполковник (впоследствии — полковник) Шмальшлегер.

В начале лета 1942 г. после удачного продвижения немецких войск вперед штаб «Валли-I» был переведен в Винницу. Подчиненный же ему тренировочный лагерь для подготовки агентов, как и объединенный штаб «Валли-II» и «Валли-III», остался в Сулеювеке, и материальное обеспечение фронтовых команд шло теперь отсюда. Для этого в Сулеювеке была создана среди прочего тайная лаборатория для изготовления новых или переделки захваченных удостоверений личности и паспортов. Небольшие группы из «Валли-I» постоянно находились в разъезде, добывая подлинные документы, образцы нового оружия и вражеского обмундирования для последующего их использования агентами. Тренировочный лагерь «Валли-I» и лаборатория были переведены в конце лета 1943 г. в Нойхоф (Замланд). По причине отката фронта назад штаб «Валли-I» занял позицию в Николяйкене (Восточная Пруссия). Осенью 1944 г. этот штаб перебрался в Гарнекопф близ Бранденбурга, а разведцентр III «Ост» — в район Вжесня (Стралково) к востоку от Познани.

Разумеется, начиная с осени 1941 г. в захваченных областях начали развертываться и функционировать постоянные пункты абвера. Но это делалось только в Прибалтике, Польше и отчасти в Белоруссии, но не на территории собственно России. Так, в Риге, например, появилась группа абвера с вспомогательными отделениями в Таллине, Каунасе, Вильнюсе и Минске. Во Львове действовало отделение станции, располагавшейся в Кракове. Однако под нажимом СД оно было расформировано уже в декабре 1941 года.

Когда немецкие и союзные с ними армии начали наступление на Советский Союз, вместе с ними пересекли границу по всему Восточному фронту также и подразделения и части абвера. Двигаясь в боевых порядках передовых танковых частей и штурмовых отрядов, они проникали в приграничные города, а иногда и в крупные войсковые гарнизоны Красной Армии и в советские государственные учреждения. Они захватывали много важных документов. Дальнейшее продвижение немецких войск показало, что первоначальные оценки противника, сделанные абвером-III, недостаточно верны. Если полоса между приграничной зоной и линией Ленинград, Москва, Киев, Одесса считалась не заполненной какими-либо разведывательными службами, то теперь оказалось, что здесь располагалось бесчисленное множество разведывательных и контрразведывательных органов НКВД и Красной Армии.

Однако в те дни на Центральном фронте шли ожесточенные бои с окруженными группировками советских войск под Вязьмой, Уманью и Брянском. И поэтому у абверовских команд не хватало сил и средств для того, чтобы вовремя собрать даже часть тех материалов, которые русские оставляли на командных пунктах, в штабах и государственных учреждениях. Поэтому фронтовой центр III «Ост» спешно сформировал из собственного персонала «зондергруппы», которые высылались вперед на помощь передовым группам и командам. На северном участке фронта фронтовые разведчики сумели захватить очень много ценных документов в немалой степени благодаря содействию бывших эстонских и латышских офицеров разведки их бывших армий.

На юге украинские национал-патриоты с самого начала предоставили себя в распоряжение германской разведки. По некоторым данным, это состоялось даже еще до вторжения германских войск. В борьбе за независимую Украину многие из них проявили себя как честные сотрудники, готовые на любые жертвы. Первое время, когда немецкие войска продвигались в глубь Украины, значительная часть населения приветствовала их как освободителей от большевистского гнета. Однако уже очень скоро действия новых властей, партийных инстанций НСДАП и карательных органов СД полностью омрачили перспективу сотрудничества. СД натравливала одно украинское движение на другое с целью истребить интеллигенцию страны. И сорокамиллионный украинский народ вскоре понял, что лозунг «Украина — украинцам» реализован не будет и что Германии «нужна только плодородная украинская земля, но не украинский народ»[178].

Разведкоманда IV, действовавшая в качестве передовой инстанции абвера-III и имевшая свой командный пункт в Сулеювеке, должна была по окончании Восточной кампании обосноваться в Москве. Но, как известно, до этого дело не дошло. Когда в ноябре 1941 г. возникли первые неудачи и немецкий фронт был отодвинут на рубеж озеро Ильмень — Вязьма — Харьков, команда «Валли-III» стала постоянным оперативным штабом, руководившим тактическим и профессиональным использованием остальных разведывательных команд и групп. Это могло состояться при условии, что этот штаб будет находиться постоянно на одном месте, с которого можно будет устанавливать связь с самыми северными и самыми южными подразделениями и инстанциями с помощью радио, телеграфа и телефона, а в то же время обеспечивать связь с ОКХ и ОКВ. И потому центр фронтовой разведки оставался как бы «полюсом» ее частей и подразделений, где бы они ни находились — под Ленинградом, Сталинградом или на Кавказе. Начальник и фактический организатор фронтового разведцентра III «Ост» полковник Шмальшлегер и его офицеры были всегда в пути, контролируя деятельность групп и обеспечивая необходимое взаимодействие с армиями.

Вместе с неудачами на фронте обозначились и новые задачи для абвера. Командующие в прифронтовых районах постоянно требовали принятия экстренных мер против диверсий, которые все время усиливались. В болотистых и лесистых районах полосы группы армий «Центр», в частности, не проходило и дня, чтобы вооруженные гражданские лица не нападали на отдельные автомашины и мотоциклы офицеров связи. Чтобы своевременно выявлять эти группы диверсантов и успешно бороться с ними, начальники разведки соединений направляли в наиболее угрожаемые районы подчиненные им фронтовые разведгруппы. Они прочесывали местность, находили много документов. За счет тщательной обработки разведматериалов путем их сопоставления и дополнения показаниями агентов штабу «Валли-III» удалось уже через несколько месяцев после начала войны составить довольно ясное и полное представление о советской разведывательной службе. Ее действия во время вторжения немцев поначалу сводились к оборонительной борьбе с немецкой агентурой, а затем, особенно в оккупированных областях, превратились в подготовку к наступлению на тайном фронте. С этой целью советская контрразведка постепенно внедряла в местные немецкие органы местного управления своих агентов, а также стремилась расширять и активизировать уже начавшееся партизанское движение[179]. Поскольку советская политика изначально пресекала всякие попытки внешнего влияния на своих людей, немецкой агентуре сразу стало ясно, что Советы очень хорошо подготовились к борьбе со шпионами и диверсантами. С началом же военных действий бдительность советских людей еще более возросла благодаря усиленной пропаганде о немецких шпионах и диверсантах. В прифронтовых районах под надзором НКВД и при содействии пограничных войск резко усилились достаточно действенные паспортно-контрольные мероприятия для дополнительного обеспечения контршпионажа. Вскоре началась активизация советской агентуры, оставляемой по планам НКВД в тылу немецких войск. В первое время ввиду общей неясности обстановки на фронте задачи этих агентов представлялись весьма неопределенными. Было ясно только, что им вменялось вести разведку всего, что только возможно. Но потом стало очевидным и стремление входить в доверие к немецким органам управления в качестве «лояльных» сотрудников. Это было нетрудно, и прошло совсем немного времени, как в германских органах гражданского управления и в различных службах военных ведомств уже работало множество советских тайных агентов. А спустя три-четыре месяца с начала войны созданные в лесах «опорные пункты» НКВД сумели подготовить и «устроить» на место не только своих агентов, но еще и руководителей и организаторов партизанских отрядов.

К весне 1942 г. все силы были максимально нацелены на сохранение исключительной бдительности в отношении любых проявлений тайных действий против Советского Союза. Это все более затрудняло засылку немецких агентов глубоко в советский тыл: из 100 заброшенных туда наших тайных агентов назад возвращались в среднем не более 15, а зимой 1942/43 г. вернулись вообще лишь 10 человек. Но и тут вопрос зачастую оставался открытым — не были ли эти люди перевербованы. Каждый из успехов немецкой разведки оплачивался очень дорого. Что же касается проникновения в советскую тайную службу, то из-за принятых ею охранных мер это стало почти невозможно. Результаты действий немецкой контрразведки уже не компенсировали усилий на их подготовку. Отсюда гораздо большие возможности для выявления объектов противника предоставляла искусная оценка сведений, полученных от пойманных советских агентов, и их последующая перевербовка, нежели собственные усилия абвера, которые к тому же были сопряжены с большими потерями[180]. И вот уже осенью 1942 г. по эту сторону фронта разгорелась ожесточенная борьба, для которой совсем не потребовался прорыв нашего фронта Красной Армией. Советы начали тихое сражение тайных служб, целью которого была подготовка путей для последующих кровавых наступлений, связанных с освобождением своих занятых немцами областей.

Если на долю фронтового оперативного штаба III «Ост» выпали исключительно важные и вместе с тем очень трудные задачи, то фронтовой разведцентр I («Валли-I») ограничился решением только тех разведывательных задач, которые определялись его структурой. Он имел референтуры: I Сухопутные войска (I Heep), I ВВС (I люфтваффе), I Экономика (I виртшафт), I партизаны (I Во) и I тайные средства (I гехайммиттель), а также подгруппу «Анализ разведданных». Глубина разведки не превышала 200 км, а у референтуры I Во район разведки охватывал весь прифронтовой район и оккупированные восточные области.

Задачей оперативного штаба II («Валли-II) был прежде всего подрыв боевого духа вражеских войск. Кроме того, ему поручалось ослаблять экономический потенциал противника, особенно в области транспорта, а также не допускать разрушения противником своих промышленных объектов. При выполнении этих задач «Валли-II» опирался преимущественно на поддержку тех слоев населения, которые были недовольны своей местной властью. Подготовка и проведение подобных мероприятий предполагали наличие у наших разведчиков обширных знаний характера народа, общественных структур, истории, а также устремлений тех или иных этнических групп. Поэтому неудивительно, что в круг сотрудников абвера-II «Ост» входило много историков, этнографов, социологов, экономистов и офицеров, в совершенстве владевших методами руководства людьми. Вряд ли стоит упоминать о том, что вся работа в этом плане велась абвером под знаком терпимости и благожелательности по отношению к различным народностям восточных областей. Многие военные успехи сражающихся войск можно было отнести не в последнюю очередь как к подготовительной, так и императивной работе абвера-II, в особенности это касалось Прибалтики, Украины и позднее — Кавказа.

Деятельность абвера-II на Востоке, связанная с подготовкой и проведением диверсий и специальных операций, сводилась поначалу главным образом к использованию подразделении 800 го учебно-строительного полка особого назначения. Позднее был сформирован батальон «Бергманн» («Горец») в составе трех грузинских рот, одной азербайджанской роты и взвода армян, командовали которыми немецкие офицеры. Командиром батальона был назначен капитан Оберлендер. В сентябре-октябре 1942 г. эта часть численностью около 1100 человек занимала позиции на терекском плацдарме южнее и юго-восточнее Моздока. Там между немецкими и советскими позициями образовалась «ничейная земля» шириной до 2 км. На этом поле урожай был снят, но не убран, и там лежали скирды сжатого хлеба, кукурузы и подсолнуха.

Через некоторое время появились первые перебежчики. Из их сообщений стало ясно, что напротив батальона занимала позиции советская дивизия, укомплектованная чуть не полностью из грузин. Тогда грузины из батальона «Бергманн» решили переманивать к себе своих соплеменников. Каждый вечер они пели хором грузинские песни, и прошло совсем немного времени, как один офицер-грузин пришел оттуда выяснить, что будет с ним и его людьми, если они перебегут на нашу сторону. Ему все точно рассказали, он ушел, а через несколько дней привел с собой целую артиллерийскую батарею. Еще через некоторое время перед батальоном встала непростая задача — принять около 1600 перебежчиков, идейно переубедить их, переобмундировать и обучить. В результате эта советская дивизия потеряла до 50 % личного состава. Вскоре она была заменена другим соединением по причине неблагонадежности. Как потом рассказывали, политическим комиссаром в советских войсках на этом участке фронта был Михаил Суслов, будущий «главный теоретик» коммунизма[181].

Батальон «Бергманн» хорошо зарекомендовал себя и во многих боях, в частности при опережающем захвате Крестового перевала, одного из важнейших участков Военно-Грузинской дороги между Владикавказом (тогда — Орджоникидзе) и Тбилиси. Эту задачу Оберлендеру поставил начальник штаба группы армий «Юг» полковник Винтер. Выполнить эту задачу без использования частей, сформированных из местных жителей, вряд ли оказалось бы возможным. Успех «Бергманна» во многом объяснялся хорошим обращением немецкого командования с кавказскими добровольцами из разных национальных групп. Немалую роль в этом сыграла и присяга, составленная самим шефом абвера. Она призывала и обязывала кавказцев «вести борьбу за освобождение своей родины от большевизма», но не ради каких-либо интересов германского рейха. Большое значение этой присяге придавало и то, что Канарис сам присутствовал на этой церемонии приведения батальона «Бергманн» к присяге в Люттензее[182]. Некоторые мероприятия, планировавшиеся абвером-II, можно было осуществить только силами специальных частей и подразделений. Одной из таких акций была операция «Шамиль», проведенная в августе 1942 г. на южном участие Восточного фронта. Одна спецгруппа под командой обер-лейтенанта Ланге выбросилась с парашютом в районе Грозный — Майкоп. Ей удалось захватить нефтеперерабатывающий завод к юго-востоку от Майкопа. «Вопреки первоначальному плану, по которому Майкоп был в полосе наступления 1 й танковой армии, сюда была передвинута 17 я армия. В отличие от командования 1 й танковой армией командование 17 й об операции «Шамиль» ничего не знало. Командир группы фельдфебель Моритц и его люди были взяты в плен немецкой частью. Их продержали под арестом пять дней как русских шпионов. А за это время советские партизаны взорвали этот завод»[183]. Остальные группы, участвовавшие в операции «Шамиль», ушли в горы и долгое время получали оружие и боеприпасы с воздуха. Действуя по тылам советских войск, они также добились немалых успехов.

Одна из частей абвера-II численностью до 350 человек провела 23 мая 1942 г. операцию «Граукопф» на участке группы армий «Центр». В ходе нее удалось разоружить около 500 русских и вызвать большой переполох в тылу противника. Участники операции были переодеты в русскую форму. Группа завязала упорные бои, в результате которых обе стороны понесли тяжелые потери. Лишь примерно 100 человек сумели вернуться на свои позиции[184].

16 апреля 1942 г. начальник абвера-II полковник Лахузен имел встречу с начальником штаба оперативного руководства ОКВ генералом Йодлем, на которой было договорено, что «операции абвера-II на фронте будут проводиться только по требованию и под общим руководством войскового командования, т. е. штабов групп армий и армий. Для решения этих задач абвер-II должен был выделить офицеров, унтер-офицеров и рядовых, обеспечить потребные материалы и снаряжение, организовать специальную подготовку агентов. Однако решающего голоса он не получал. Правда, он оставлял за собой право решать и свои специфические задачи далеко за линией фронта»[185]. В разряд таких акций «дальнего прицела» попадали (если брать лишь некоторые из них) такие, целью которых было, например, стимулировать восстания племен в Афганистане и на северо-западе Индии путем использования «специалистов» из 800 го полка особого назначения или в Палестине и Трансиордании поставками вооружения. Для действий в Афганистане была сформирована и тщательно подготовлена спецгруппа под командованием известного врача-лепролога и к тому же офицера разведки Обердорфера. Она должна была играть роль комиссии по борьбе с проказой, а на самом деле — установить контакт с повстанцами на северо-западе Индии, во главе которых стоял некто факир из Иппи. Далее по обстоятельствам ей следовало организовать диверсии на важных военных объектах.

О ценности подобных акций бытуют разные мнения. Фактически это почти всегда всего лишь булавочные уколы. В нашем случае они не оказали никакого влияния на оперативные решения штабов ни на Восточном фронте, ни в Северной Африке, ни — позже — на севере Франции или в Италии. Однако поскольку любая тайная служба совершает диверсии, то и германский абвер, в свою очередь, не мог отказать себе в этой деятельности.

Почти с самого начала Восточной кампании перед германским вермахтом возник новый, как бы дополнительный враг, развернувший свою деятельность в пределах его сферы власти. Это были, в частности, подпольное движение Сопротивления во Франции, партизанская борьба в оккупированных советских областях и на Балканах. После выхода Италии из «оси» итальянские «партиджиани» усилили борьбу против республиканско-фашистского правительства Муссолини и также включились в борьбу против немецких угнетателей, чьи войска фактически оккупировали их страну. Тем самым для всех служб и подразделений абвера сложилась совершенно новая военно-политическая обстановка. Теперь ему приходилось распределять внимание и усилия между решением своих задач — разведки, контрразведки и диверсий — и борьбой с подпольными и партизанскими движениями. А они, в свою очередь, тоже вели разведку дислокации и передвижения немецких войск и совершали против них диверсионные акции.

Начиная с 22 июня 1941 г. положение абверовского центра во Франции и подчиненных ему отделений и пунктов уже через несколько недель резко осложнилось и продолжало ухудшаться. Участились нападения на офицеров, взрывы на транспорте, в воинских казармах и солдатских клубах. Командующий оккупационными войсками генерал Отто фон Штюльпнагель сразу же дал парижскому центру абвера, а также тайной полевой полиции и французской полиции указания принять широкие и строгие меры к поиску и задержанию диверсантов и террористов. Но результаты оказались весьма незначительными. Это во многом объяснялось тем, что активные и решительно настроенные силы французских коммунистов все очевиднее брали верх над умеренными голлистами в общем руководстве Сопротивлением.

Вскоре дело дошло до расстрелов заложников, поводом к чему послужил изданный командующим 21 августа 1941 г. приказ, в котором понятие «заложник» было распространено «на всех французов, задерживаемых немецкими инстанциями или в интересах немецких инстанций». С сентября 1941 г. по май 1942 г. по обвинению в террористических акциях было расстреляно 260 заложников. Это бессмысленное кровопролитие сеяло ненависть к немцам и вызывало возмущение во многих странах. Командующий немецкими войсками в Бельгии и Северной Франции генерал фон Фалькенхаузен написал протест фельдмаршалу Кейтелю против таких действий, поскольку они не устрашают террористов, а наполняют все население ненавистью. Аналогичный протест последовал и от генерала Штюльпнагеля. Он даже направил своего начальника штаба полковника Шпейделя в Берхтесгаден, чтобы лично доложить обстановку фюреру. Гитлер даже не дал ему говорить и в нескончаемом монологе излил все свои обиды на Францию, начиная чуть ли не с времен Карла Великого[186]. А в феврале 1942 г. Гитлер заменил командующего во Франции, дав ему гораздо меньшие властные полномочия, а всю исполнительную власть по совету Гиммлера возложил на СС во главе с бригаденфюрером Обергом. К этому добавилось и расширение полномочий СД в области контршпионажа.

Еще большие трудности для абвера создало введенное Гитлером новое распределение обязанностей, в результате чего абвер оказался подотчетен СС и СД. При этом надо сказать, что абвер, как и протестовавшие генералы, был с самого начала против расстрелов заложников и тем более против введенного впоследствии правила ареста семей подозреваемых в терроризме. Нам, абверовцам, было совершенно ясно, что эти террористы фактически служат инструментом Москвы.

И все же немецкая контрразведка не сидела сложа руки. В 1942 г. она сумела провести в Западной оперативной зоне значительное число успешных акций, таких, как, например, операция «Марди», когда были ликвидированы две группы шпионов на севере Франции; как операция «Принц», позволившая раскрыть группу агентов, членом которой был бельгийский принц. Было схвачено немало бойцов Сопротивления, в частности — в группе «Комба», одной из самых крупных, имевшей основные опорные пункты в Лионе, Марселе, Тулузе и Монпелье[187]. Отдел III F пользовался в этих акциях в основном приемами и методами шпионской «контригры». Это достигалось путем обнаружения вражеских радиопереговоров и подключения к ним. При достаточно искусном поддержании контакта со службой связи противника можно было выведать с помощью «игры» планы, направленные против вермахта. Здесь приходилось работать с «игровым материалом». Такой материал, верный или ложный, а часто — перемешанный, следовало передавать вражеской тайной службе, разумеется, после проверки его в отделе III B абвера и согласования с начальником разведки соответствующей группы армий или армии. Следует упомянуть здесь о тех радиоиграх контрразведки, которые велись абвером против британской Интеллидженс Сервис и голлистской разведслужбы. Среди них выделяется операция «Порто». В ходе этой радиоконтригры было выявлено свыше 1000 лиц, проживавших во Франции и Бельгии, которые объединились в организацию для шпионажа и диверсий. По завершении операции были молниеносно арестованы 962 человека. Главным «игроком» у абвера был в этом случае некто Андреас Фольмер под кличкой Пэт. Это был люксембуржец немецкого происхождения, много лет прослуживший в бельгийской колониальной армии. Метод «контригры» был применен также в операции «Бэр» («Медведь»). Одному немецкому агенту по имени Роберт Кёниг (по-французски Роберт звучит как Робэр: отсюда и наименование операции) удалось осенью 1941 г. выявить группу вражеских агентов с опорным пунктом в Бретани. С помощью одного своего друга-лотарингца он сумел войти в эту группу, выдав себя за офицера английской разведки. Пять дней, проведенных в этой группе, стали для него настоящей мукой, ибо он не должен был позволить себе уснуть: он имел обыкновение разговаривать во сне. Но он делал бы это не по-английски. Тем не менее он узнал все тайные явки группы и места хранения оружия и взрывчатки. После его возвращения опорный пункт абвера в Танжере легко арестовал 50 вражеских агентов и захватил немало средств английского производства для проведения своих диверсий.

Апогеем успеха немецкой контрразведки во время войны была «игра» под кодовым наименованием «Северный полюс», которую французы назвали сами. Началось все так. В августе 1941 г. начальником отделения абвера-III F в Нидерландах был назначен майор Германн Гискес, работавший до этого в парижском центре абвера. Перед ним была поставлена задача — выявить по возможности те связи с Лондоном, которые использовались вражескими агентами в Голландии. Уже вскоре в голландское подполье были внедрены доверенные лица, и в конце ноября Гискес получил данные о деятельности группы английских агентов в Гааге. Они держали связь с английским разведцентром в Лондоне. С помощью службы радионаблюдения удалось установить не только позывные ее радиопередатчика, но и точно определить технические параметры радиопередач — время сеансов, основные частоты и порядок их изменения, продолжительность сеансов связи и т. д. Гискес намеревался захватить эту группу и ее передатчик RLS, а затем начать «радиоконтригру». Этой задаче было подчинено все, потому что план Гискеса обещал успех. Уверенность в этом усиливалась еще и потому, что абверу удалось внедрить в группу своего агента. Наконец 6 марта 1942 г. был предпринят захват группы. Удалось арестовать сразу четырех человек. Захваченный при этом радист, работавший на RLS, оказался голландцем, имевшим чин английского первого лейтенанта. Он был сброшен в Голландию с парашютом. Находившиеся при нем коды и шифры позволили расшифровать радиограммы, которые были перехвачены абвером раньше. Стала ясна вся картина деятельности группы, ее планы и задачи. Группа должна была подыскивать и готовить в Голландии места для сброса оружия с воздуха, а также снаряжения для диверсионных актов и для работы агентов. Ставилась также задача вербовки лиц, пригодных для дальнейшего использования в качестве агентов и сотрудников.

Чтобы лишить Лондон всяких подозрений, следовало прежде всего сохранить непрерывность радиопереговоров, для чего нужно было добиться согласия захваченного агента-радиста. Его «почерк» при передаче радиограмм был в Лондоне, конечно, хорошо известен, и, если бы его кем-то подменили, это сразу стало бы известно. Гискес в своей книге сам подробно описал, как ему удалось перевербовать Луверса — так звали радиста. Цель операции «Северный полюс» состояла в том, чтобы выявить намерения вражеских тайных служб и нейтрализовать их планы в отношении голландского подполья.

С середины марта отдел абвер-III F в Голландии начал радиопереговоры с Лондоном, используя передатчик RLS и радиста Луверса. Эта радиоигра быстро дала желаемые результаты: англичане продолжили выброску материалов и агентов. Однако уже в апреле стало ясно, что британский центр (SOE — Special operations executive) проводит другие такие же мероприятия в Голландии, но уже избегает группу RLS (в Лондоне она именовалась под кодом «Эбенэзер»). Для Гискеса это означало скорый крах операции. Но ему повезло. Благодаря своей находчивости и удачному стечению обстоятельств он получил в свои руки все нити, с помощью которых Лондон руководил своими агентами в Голландии. Англичане сбросили еще три пары агентов (группа «Трампет»), которые приземлились неудачно. Лондон поручил группе RLS связаться с этой группой. В результате Гискес получил много дополнительных материалов, а к концу мая 1942 г. имел уже три самостоятельно действовавших канала связи с Лондоном и несколько условленных мест выброски. Вскоре был пойман агент Джемброуз, имевший при себе детальные планы диверсий совместно с голландской секретной организацией «Орднунгдинст» («Служба порядка»). До ноября было перехвачено еще 17 агентов, из них 5 радистов с рациями и рабочими частотами. К концу года немецкая контрразведка «доложила» Лондону, что «Орднунгдинст» уже насчитывает 1700 активистов, которые якобы проходят подготовку, и потому им срочно требуется одежда, белье, обувь, чай, табак, велосипедные шины и т. п. Груз общим весом до 5 тонн не заставил себя долго ждать. С января по апрель 1943 г. в места, подсказанные Лондону, спрыгнуло еще 17 агентов — прямо в руки «приемной комиссии» абвера. Они имели еще 7 независимых каналов связи. Перед Гискесом встала проблема передавать Лондону по 14 каналам связи информацию о деятельности целых 50 агентов. Обеспечить такой объем работы его 6 радистов-перевертышей не могли. Тогда он предложил Лондону «ради безопасности» законсервировать несколько раций, и с ним согласились.

В период наиболее активной фазы этой радиоигры (с марта 1942 г. до ноября 1943 г.) противнику внушали присутствие в Голландии исключительно боеспособной организации террористов. И это побудило Лондон и его тайные службы усилить эту организацию. Было произведено около 200 выбросок, в ходе которых немецкие ночные истребители сбили к тому же и 12 английских тяжелых бомбардировщиков после сброса ими материалов и агентов. В плен попали 54 хорошо обученных агента. Было захвачено 15 тонн взрывчатки и различных средств для диверсий, около 3000 автоматов, 5000 пистолетов, 300 легких пулеметов, 2000 гранат, 75 раций и до 500 тыс. патронов. Кроме того, через Испанию и Швейцарию были получены огромные денежные средства в валюте этих стран для «организации курьерской связи» в Брюссель и Париж. Были также переданы адреса явок и опорных пунктов в районах Парижа и Брюсселя. Эти адреса абвер взял под наблюдение исходя из того, что поступающая из Лондона обширная информация окажется еще более ценной, если эти пункты не будут уничтожены. Чтобы избежать подозрений у Лондона, Гискес сфабриковал убедительные доказательства действенности «голландского Сопротивления». Он сумел переправить обходными, кружными путями нескольких летчиков со сбитых английских самолетов в Испанию, а перед этим сообщил в Лондон по радио имена и звания этих летчиков. Это должно было убедить Лондон, что в Голландии «все в порядке». Показания этих летчиков по возвращении на родину были настолько «правдивы», что никаких подозрений возникнуть не могло. К тому же абвер организовал и провел на судах и железных дорогах в Голландии «настоящие» взрывы и диверсии, которые, конечно, тяжелого ущерба не причинили. Сообщения об этих «акциях» фабриковались абвером и подбрасывались Лондону через иностранную прессу, главным образом — швейцарскую и шведскую.

После войны государственные комиссии Англии и Голландии глубочайшим образом анализировали операцию «Северный полюс», пытаясь понять, как могла случиться подобная неудача у такой опытной тайной службы. В результате был сделан вывод, что всему виной была определенная беспечность со стороны Управления специальных операций. Никто не додумался хотя бы однажды направить в Голландию своих людей для контроля, не уведомляя об этом никого.

В проведении полицейских мероприятий — арестов, обысков, допросов и т. д. контрразведка абвера полностью полагалась на местные органы полиции безопасности. А ей не было никакого дела до выявления целей и задач пойманных агентов, лишь бы побольше схватить агентов и участников Сопротивления. Взаимная недоверчивость обеих служб часто приводила к недоразумениям, что не могло не вредить всему делу.

В конце августа 1943 г. двое агентов «Северного полюса» сбежали из плохо охранявшейся полицией тюрьмы. Был развернут широкий поиск, но успеха он не дал. Стало ясно, что радиоигра немецкой контрразведки может быстро закончиться, как только лондонский центр получит сообщение беглецов. На всякий случай Гискес отправил в Лондон радиограмму, предупреждавшую, что агенты Дурлейн и Аббинк являются предателями, перешедшими на сторону немцев. Но он понимал, что это только оттянет конец. И действительно, уже в начале декабря радиограммы из Лондона стали краткими и почти бессодержательными. Тогда Гискес запросил у Берлина разрешение прекратить эту вначале столь успешную игру, превратившуюся теперь в фарс. Он послал голландскому отделу Управления спецопераций прощальную радиограмму такого содержания: «Господа Блант, Бингхэм и Ко, Лондон. Как нам стало известно, Вы с некоторого времени пытаетесь вести свои дела в Голландии без нашего участия. Мы сожалеем об этом тем более, что мы здесь, в Нидерландах, столь долго работали в качестве Ваших единственных представителей и, кажется, к обоюдному удовлетворению. Однако можете быть уверены в том, что, если Вы замыслите нанести нам здесь, на материке, еще более масштабный визит, мы уделим Вашим представителям такое же внимание и окажем столь же радушный прием, как и прежним». Этот текст был передан открытым текстом десятью радиостанциями 1 апреля 1944 г., когда Гискес еще распоряжался ими. На том и завершилась операция «Северный полюс».

О радиоигре «Северный полюс» и всех ее обстоятельствах еще и сегодня выдвигаются самые разные версии, но они лишены всякого основания. Так, в одной из изданных в Англии книг утверждалось, ни много ни мало, будто германский абвер пал жертвой «гениально спланированного и тщательно проведенного маневра английских спецслужб»[188]. Благодаря этому якобы удалось укрепить Гитлера во мнении, что вторжение западных союзников произойдет на бельгийско-голландском побережье. Это сущая ерунда. Поскольку активная фаза радиоигры продолжалась с марта 1942 г. по ноябрь 1943 г., а в ту пору штаб-квартиры союзников еще не имели никаких даже приблизительных планов крупного вторжения на европейский континент. Много лучше, чем сенсационные фантазии англичан, действительное течение событий проясняет следующий послевоенный инцидент. Когда в 1953 г. в Англии вышла в переводе на английский книга подполковника в отставке Гискеса «Шпионы переигрывают шпионов» под английским заголовком «London Calling North-Pole», лейбористская фракция в парламенте потребовала от правительства свидетельство о соответствии описываемого в книге реальным фактам. Ответ правительства гласил, что описываемые в книге Гискеса события, «к сожалению, истинны»[189].

Подобные достижения были, конечно, редкостью. Тем не менее свою немалую лепту в работу военной разведки внесли все отделы и службы абвера и не в последнюю очередь созданные им ВО (военные организации). Нескольких примеров будет достаточно, чтобы осветить деятельность ВО, возникших только с началом войны.

В июне 1941 г. начальник ВО в Гааге майор (впоследствии — подполковник) Шульце-Бернетт был назначен начальником ВО на Ближнем Востоке с резиденцией в Анкаре. В Стамбуле тогда же была создана вспомогательная ВО во главе с капитаном (позже майором) Леверкюном, и к ней был прикомандирован ориенталист профессор Вальтер Хинц. К концу 1942 г. удалось создать временный передовой пункт, на котором также работал опытный востоковед. В связи с продвижением войск Роммеля в Северной Африке и с новым наступлением на Востоке разведка на Ближнем Востоке и в Персии приобретала особую важность. Поэтому управление «Абвер/Аусланд» организовало при германском посольстве в Тегеране еще одну ВО во главе с майором Шульце-Хольтусом, который до этого работал секретарем консульства в Табризе (Трабзоне) в исключительно трудных условиях. Когда же русские и англичане вступили в Иран в августе 1941 г., майора, его жену и остальных немцев интернировали в Ширване. К тому времени начальнику ВО уже удалось наладить связи с персидским освободительным движением «Милли мудафей». С его помощью Шульце-Хольтус и его жена вырвались из-под надзора и добрались с приключениями до области на юге Ирана. Там в то время правил всесильный Наср-хан Кашгай. Там майор стал шефом «германской миссии», а его жена в замаскированном виде сумела перейти через горы Курдистана в Турцию и тем самым восстановила связь с Германией. Сам Шульце-Хольтус оставался советником хана кашгайцев и благодаря своим дипломатическим способностям серьезно повлиял на кашгайцев и союзные с ними племена, подняв их дух сопротивления. Но Персия под нажимом англичан объявила войну Германии, и в 1944 г. майора выдали англичанам. Пока он был у кашгайцев, он связывал значительные силы британцев в Иране, но в начале 1945 г. был обменян на английского разведчика и возвратился в Берлин[190].

В июне 1941 г., незадолго до начала Восточной кампании, в Шанхае была создана ВО «Дальний Восток». Там уже активно работал представитель абвера, которого теперь сменил майор (позднее — подполковник) Айзентрегер. Главной задачей этой новой ВО было создание запасов такого важного для ведения войны сырья, как вольфрам, цинк, каучук, которые потом вывозились из восточноазиатских портов немецкими «прерывателями блокады» в Германию. Помимо этого, Айзентрегер, хорошо знавший Дальний Восток и аккредитованный при германском посольстве в Китае, должен был обследовать и весь Тихоокеанский регион, чтобы оказывать помощь оперировавшим там немецким вспомогательным крейсерам, сообщая им маршруты вражеских торговых судов и время их рейсов. Позднее к этому добавилась разведка американских и британских ВМС, действовавших против Японии, а также наблюдение за отношениями между Японией и Советским Союзом. Шанхай с его международным сеттльментом был для этого самым идеальным местом. Деятельность этой ВО была весьма успешной. В Пекине и Кантоне были развернуты немецкие пункты радиоподслушивания, которые в течение нескольких недель выявили русские, американские и британские тайные радиостанции. К сожалению, наибольшие успехи ВО «Дальний Восток» пришлись в основном на 1943–1944 гг., когда уже не могло быть и речи о каком-то влиянии абвера на стратегические решения Гитлера. Что же касается пресловутого «дела» о советском шпионе Зорге, то абвер не имел к этому никакого отношения. В Токио в качестве полицейского атташе в то время выступал представитель РСХА, известный по делу Фрича советник юстиции Мейзингер. Неправда, что Мейзингер был связан с ВО «Дальний Восток», хотя он и пытался выдавать себя за представителя абвера. Мейзингер информировал исключительно РСХА, да и то на свой, «особый» лад.

Несколько иные обстоятельства сложились тогда в довольно непрозрачном районе Балкан. В апреле 1941 г. абвер создал свою ВО в Софии. До этого вопросами разведки здесь занимался офицер связи абвера во 2 м бюро болгарского генерального штаба (управление военной разведки). Начальник ВО майор (впоследствии — полковник) Вагнер поддерживал с болгарскими властями вполне доверительные отношения, что было необходимо по причине активизации советского шпионажа в конце 1942 года. Вспомогательные пункты этой ВО располагались в Варне и Бургасе на Черном море, в Харманли и Свиленграде у южной границы, а после балканской кампании — в Кавале и Скопье. Все эти точки поддерживали связь с ВО по внутриболгарской радиосети. Их деятельность была направлена не только против русофильских групп в стране и активистов Сопротивления, которым не нравился союз Болгарии с рейхом. Не менее важной их задачей была охрана линий военной связи немецких частей, расквартированных в Болгарии. Условия работы в этой дружественной нам стране осложнялись тем, что Болгария и Советский Союз не были в состоянии войны, и поэтому русское посольство могло вести шпионаж, нанося этим вред Германии. Бороться с этим какими-то легальными методами и средствами было нельзя. Тем не менее ВО абвера с ее вспомогательными пунктами всегда находила способы серьезно затруднять радиопереговоры Советов, создавая периодически радиопомехи и другие трудности[191].

Мы не намерены описывать здесь историю всех ВО абвера, однако позволительно хотя бы кратко остановиться на деятельности ВО в Мадриде и Лиссабоне. В Испании ВО возглавлял капитан II ранга (позже — капитан I ранга) Ляйснер. Уже в первые месяцы после заключения перемирия с Францией группа диверсантов из ВО в Мадриде совершила при поддержке своих доверенных лиц среди испанцев несколько диверсионных актов в Гибралтаре. Применяя заряды взрывчатки с часовым механизмом, нашим агентам удавалось причинять значительный ущерб торговым судам союзников. Правда, стоит отметить, что точно контролировать результаты своих действий диверсантам было затруднительно. Они лишь случайно узнавали о тех или иных авариях или кораблекрушениях, причиной которых, однако, могло быть и торпедирование судна, на котором было установлено взрывное устройство, немецкой подводной лодкой или просто поломка механизмов. Поэтому абвер-II с трудом фиксировал позитивные результаты диверсий. Приходилось полагаться на донесения агентов о проведенных ими акциях. К осени 1941 г. ВО в Мадриде добилась успеха на судах общим тоннажем около 45 000 брутто-рег. тонн, и, если даже 10 % диверсий завершались потоплением судов, это можно было считать удовлетворительным. Позднее для диверсий против судов стали применяться магнитные и ввинчиваемые мины. Но и тогда получить достоверные сведения о результатах диверсий было трудно.

В Португалии ВО абвера руководил подполковник авиации Кенер фон Ауэнроде. Основным местом его работы был не кабинет атташе в здании германского посольства, а арендуемые для каждого вида деятельности виллы в Эсториле, т. к. совещания со своими агентами он проводил большей частью по ночам. В Португалии было много разных североамериканских консульств и представительств. Здесь также было немало симпатизировавших союзникам иностранцев. Поэтому в отличие от дружественной нам Испании здесь требовалась более изощренная конспирация. Нужно было и гораздо больше денег для вербовки достаточно надежных доверенных лиц из местного населения. Отсюда и успехи были небольшими, а неудачи — частыми. Вражеская контрразведка не раз раскрывала с трудом созданную сеть агентов-радистов, которые вели радионаблюдение за судоходством между США и Иберийским полуостровом[192]. В той же мере лишь слабыми уколами были и действия абвера-II в этом регионе. Однажды штаб оперативного руководства ВВС потребовал от абвера начать диверсии на гражданских самолетах авиалиний между США и Португалией. Получив соответствующий приказ, ВО начала готовить первый такой акт. Один агент-португалец, работавший с багажом в аэропорту, сумел заложить в самолет, готовившийся к вылету, взрывное устройство с часовым механизмом, он упаковал его в чемодан какого-то пассажира. И надо же было случиться, что в тот же день в Лиссабон приехал Канарис. Начальник местного опорного пункта абвер-II доложил ему о только что выполненном задании, выразив при этом сомнение в его целесообразности. Канарис приказал немедленно изъять взрывное устройство из самолета. До его отлета оставались считаные часы. На ноги был поднят весь личный состав ВО. Багажник-португалец снова пробрался на самолет незаметно для всех, вытащил устройство и выкинул его в море.

В деятельности тайной разведки успехи и провалы постоянно сменяют друг друга. У одного офицера португальской ВО были хорошие друзья в Англии, и он как-то умудрился сохранить связь с ними даже во время войны. Начиная с 1941 г. и до начала 1944 г. он получал от них через тайных курьеров регулярные сообщения о военных делах и о доверительных политических беседах влиятельных в Англии лиц. Затем содержание этих сообщений передавалось в зашифрованном виде по радио офицеру абвера, работавшему в ВО в Стокгольме. Он расшифровывал их и передавал открытым текстом радисту посольства. Тот вновь их зашифровывал и передавал в Берлин. У немцев никто не догадывался, что радист работает на Англию и открытый текст донесений передает Интеллидженс Сервис. Но этот радист отнюдь не думал сообщать английской разведке, каким путем сообщения, идущие из Англии, попадают к германскому посольству в Стокгольме. Таким образом, английская разведка могла постоянно читать эти тайные послания из Англии, поступавшие в Стокгольм, но выйти на лиц, участвовавших в их составлении, она так и не сумела. При всем этом Ай-си была абсолютно уверена, что сообщения в Швецию передавались непосредственно из Англии.

В особо сложных условиях ВО абвера работала в Швейцарии. Здесь действовало огромное количество вражеских агентур и шпионских центров; территория была, как известно, нейтральной, и для выявления вражеских агентов и их источников группе абвера-III F приходилось заниматься очень кропотливой работой, да и то больше полагаясь на случай. После оккупации Франции штаты германской разведслужбы как при посольстве в Берне, так и в других швейцарских городах — Женеве, Лозанне, Базеле и Сен-Галлене были увеличены. Начальником ВО здесь в конце марта 1942 г. стал капитан II ранга Майснер, работавший до этого в абверовском центре в Париже. Самым серьезным противником здесь была швейцарская контрразведка. Своими действиями она очень часто полностью разрушала с трудом созданные сети германской агентуры. К тому же, естественно, отсутствовало какое-либо взаимодействие между разведслужбой вермахта, т. е. абвером, и органами СД[193]. Так, абвер, по-видимому, ничего не знал о существовании в Люцерне шпионского центра немецкого эмигранта Рёсслера и, конечно, о деятельности англичанина Алекса Фута и венгра Александра Радо, которые после разгрома «Красной капеллы» образовали вместе с Рёсслером «Красную тройку»[194].

Таков общий баланс разведывательной, диверсионной и контрразведывательной деятельности ВО абвера. Офицерам абвера, работавшим за рубежом, было нелегко соответствовать тем ожиданиям и требованиям, которые возлагались на них; ведь им приходилось сталкиваться с политическими и иными проблемами тех стран, где они делали свое дело, и даже — с проблемами соседних стран и народов. А из этого следует, что абвер должен был заниматься политической разведкой вопреки всем «заповедям» и договоренностям.

Глава 11

«Дело Остера» и римские мирные переговоры

По сей день слышны голоса, обвиняющие шефа абвера и его начальника Центрального отдела Остера, якобы возглавлявших какую-то группу Сопротивления. Нередко и весь абвер осуждают за предательскую деятельность в отношении рейха. Однако их деятельность никак не соответствует понятию Сопротивления. Тем не менее, в качестве доказательства их причастности к этому приводятся так называемые «архивы Остера» — его личные записи как начальника отдела «Зет» (Z), конфискованные гестапо после покушения на Гитлера 20 июля 1944 г. Из этих записей делают вывод, будто Остер и его ближайший сотрудник фон Донаньи с ведома или, по крайней мере, при попустительстве Канариса комплектовали абвер в своих целях и использовали его недобросовестно; они якобы вели мирные переговоры с правительствами нейтральных стран и даже с враждебными государствами, их обо всем предупреждали и даже передавали им важные военные планы.

К этим обвинениям следует подходить весьма осторожно и серьезно. При этом вопрос стоит прежде всего о том, верно ли Остер совершил предательство, и если это на самом деле так, то какие были у него для этого мотивы и что можно сказать в его оправдание.

Генерал-майор Ганс Остер родился 9 августа 1888 г. в Дрездене в семье евангелического пастора. По окончании гимназии он решил стать офицером, участвовал в Первой мировой войне, дослужился до начальника штаба дивизии и был переведен в 100 тысячный рейхсвер. Он был и остался монархистом, ибо был глубочайше убежден в превосходстве такого строя, особенно применительно к Германии. Ему было трудно служить хрупкому партийному государству «первой (Веймарской) республики», и он не усмотрел ни в одной фазе ее существования никаких условий для примирения и согласия государства с армией. В начале 30 х гг. Остер близко сошелся с генералами фон Шлейхером и Хаммерштейн-Эквордом, а также с полковником фон Бредовым, считавшимися противниками Гитлера. Постоянное внимание к политическим вопросам обострило взгляды Остера, однако приход Гитлера к власти он воспринял, как и многие военные, отнюдь не как начало катастрофы. Но уже вскоре он распознал лживую демагогию и аморальность нацистского руководства. В конце 1932 г. он подал в отставку, но через 9 месяцев был приглашен в абвер вначале как вольнонаемный служащий, а с марта 1935 г. стал офицером разведки в чине майора. После кровавых событий 30 июля 1934 г. Остер увидел в возвышении гестапо и СС угрозу всему тому, что было основой его веры, его понятий чести и морали. Его неприятие «осквернителей рейха» скоро превратилось в полное отрицание нового режима.

С момента инсценированного «дела» против генерал-полковника фон Фрича Остер с растущей энергией начал вербовать среди друзей и единомышленников тех, кто мог понадобиться для устранения Гитлера каким-либо образом. Он совсем не скрывал своей ненависти к «этому Эмилю»[195], как он называл Гитлера, и настойчиво нажимал на скептиков и сомневающихся, призывая их к действию. Он говорил: «Война — это безумие. Без устранения Гитлера мира не будет. Вы с нами или нет? Риск? 90 процентов из нас кончат на виселице»[196]. Надо сказать, что Канарис и Остер выступали против тирана с совершенно разных позиций: первый — как предельно осторожный тактик, второй — как откровенный радикал. Поэтому и их поступки сегодня кажутся беспорядочными. Остер систематически нес тайную внутриполитическую предупредительную информационную «службу» с целью «подогрева» оппозиции и колеблющихся генералов. Тем самым он создавал базу для сопротивления и гражданским кругам. С помощью этой «службы» он мог в течение нескольких лет не только держать генералитет и гражданскую оппозицию в курсе всех закулисных процессов, но и вуалировать антидиктаторские настроения, скрывая их от гестапо.

Все это происходило как бы за пределами служебных отношений в управлении. Какую бы информацию ни имел Канарис о делах «службы» Остера, он всегда держался в стороне, сглаживая острые углы, иногда даже тормозя ретивых, но в конечном счете смотрел на это скептически. При этом следует помнить, что Остер как начальник «Централи» фактически не имел отношения ни к одной из служб абвера. Он нес ответственность за: 1) все личные дела сотрудников абвера[197] и за комплектование и обучение резерва; 2) за распределение финансов абвера; 3) за центральную картотеку, где собирались сведения о всех важных результатах деятельности абвера. В этой картотеке регистрировались все агенты, доверенные лица, подозреваемые и т. д. Здесь находилось свыше 300 000 карточек, что, однако, не шло ни в какое сравнение с картотекой, например французского Второго бюро, собравшей предположительно 2 млн имен.

Как бы ни важен был отдел «Z» для абвера в целом, он оставался все же только административно-хозяйственной единицей. Личные действия Остера не имели для абвера никаких последствий. Остер никогда не был «начальником штаба» абвера, каким его пытаются изобразить. Нельзя говорить и о какой-то «группе Канариса — Остера», которая якобы была «разведкой в разведке». Такие определения сбивают с толку.

Уже во время судетского кризиса Остер надеялся, что возникший при этом вооруженный конфликт вызовет в Германии государственный переворот по инициативе генералов. Поэтому было предусмотрено с помощью собранных Остером материалов осведомить общественность о преступлениях, совершенных нацистским режимом. Но «Мюнхенское соглашение» избавило Гитлера от военной акции, которая уже планировалась. Когда же Гитлер 1 сентября 1939 г. напал на Польшу, и Англия с Францией, выполняя взятые обязательства, вступили в войну, для Остера наступил, по его выражению, «великий час» игры ва-банк, концом которой он считал крах Германии. На исходе 1939 г., когда абверу стало ясно, что планируемое наступление на Западе будет связано с попранием нейтралитета Бельгии, Голландии и Люксембурга[198], это вызвало у Остера новые соображения. Они сводились к тому, что весной 1940 г. еще можно было не допустить превращения войны в мировую, поскольку на единственном тогда Западном фронте армии стояли друг против друга в относительном бездействии. Поэтому Бек, Гальдер, Канарис и Остер, как и другие ведущие фигуры Сопротивления, искали способа добиться замирения. Ожидать таких шагов от самого Гитлера было невозможно. Правда, после победоносной кампании в Польше он в своей речи в рейхстаге заявил о готовности к переговорам о мире, но сам же и разрушил все предпосылки для этого заключением договора о разделе Польши. И все же спокойствие на Западном фронте надо было как-то использовать. Шеф абвера в этот период объездил всех командующих армиями и группами армий на Западе, пытаясь убедить их в невероятных трудностях наступления. Но генералы не были готовы сделать выводы из его предупреждений.

Однако Остера не разочаровали неудачи шефа. Поздней осенью 1939 г. Остер узнал о связях мюнхенского адвоката Йозефа Мюллера с Ватиканом по внутрицерковным вопросам и обсудил с Беком и Канарисом возможность вмешательства церкви. В конечном счете по предложению Остера доктор Мюллер был приглашен на службу в абвер как обер-лейтенант запаса и прикомандирован к центру абвера в Мюнхене. Мюллер должен был поставить перед папой Пием XII вопрос, на каких условиях в случае переворота в Германии папа будет содействовать достижению соглашения о перемирии с западными союзниками и последующем прекращении войны. Снабженный соответствующими документами от абвера, доктор Мюллер предпринял зимой 1939/40 г. несколько поездок в Рим. Он разговаривал с прелатом Каасом, который с 1933 г. являлся секретарем церковного совета храма Св. Петра, с монсеньором Шёнхофером, генеральным аббатом Нутсом и с патером Лейбером, личным секретарем папы. Пий XII довел предложения Мюллера до сведения британского посла при Святом престоле сэра Д’Арси Осборна. Последний тут же связался со своим министерством иностранных дел. Переговоры обещали дать какие-то результаты. При условии смены режима в Германии и ненападении на западе британское правительство было готово начать переговоры, не нарушая при этом интересы Германии, какими они были в 1937 г.

В феврале 1940 г. Мюллер составил полный отчет о римских мирных переговорах, получивший условное наименование «Доклад Икс», т. к. имя Мюллера решено было не открывать[199]. Непонятно, по какой причине этот важный документ был вручен генералом Томасом начальнику ОКХ Гальдеру только в начале апреля. Тем не менее Гальдер пришел с этим докладом к главнокомандующему сухопутными войсками фон Браухичу и попросил спокойно прочитать его, а на следующее утро поговорить о нем. «На следующий день, — рассказывал потом Гальдер, — я нашел своего начальника в необычно мрачном настроении. Он вернул мне бумагу со словами: «Вам не следовало это мне приносить! То, о чем здесь идет речь, — настоящая измена отечеству! Ни о чем подобном у нас не может быть и речи!» Потом он приказал мне арестовать того, кто это писал. На что я ему ответил: «Если кто-то должен быть арестован, арестуйте меня!»[200]

Добиваться от Гитлера перемирия или хотя бы отсрочки наступления на Западе было, конечно, уже поздно. И сам Гитлер, и большая часть молодого офицерства, вдохновленного победой над Польшей, были целиком настроены на войну, а генералитет отнесся к угрожающим предупреждениям абвера равнодушно. Кульминационный момент на пути к перевороту и миру был пройден. И недаром Ульрих фон Хассель сделал в своем дневнике следующую запись от 3 апреля 1940 г.: «Эти генералы, желающие свергнуть правительство, ждут от него соответствующего приказа!»[201]

В эти месяцы надежд и тревог Остер думал не только о государственном перевороте и начале мирных переговоров. Ему представлялось, что если он сможет сообщить угрожаемым странам — Голландии и Бельгии — сроки германского наступления на западе, то не остановят ли Гитлера их немедленные и вполне заметные меры? Таковы были, бесспорно, те мотивы, которые заставили Остера передать 7 ноября 1939 г. своему другу голландскому военному атташе в Берлине полковнику Сасу сведения о готовящемся вторжении. Как известно, начало наступления несколько раз переносилось. И все же Остер верил, что своевременное предупреждение нейтральных стран заставит их подготовиться, чтобы отразить нападение. Однако во всех случаях, когда Остер сообщал им очередной срок, никакой реакции это у них не вызывало.

Десятого января 1940 г. на северном участке Западного фронта немецкий самолет, заблудившись в тумане, сделал вынужденную посадку на границе между бельгийской и голландской провинциями Лимбург (обе носят одно и то же название) близ Мешлена-на-Маасе. У одного из летчиков был портфель с оперативными планами, которые он вез в Кёльн на совещание в генеральном штабе. Он, правда, попытался их сжечь, но это ему удалось лишь частично. По полуобгоревшим листам бельгийские военные власти установили, что перед ними не что иное, как план предстоящего немецкого наступления. Эксперты Третьей секции (разведка) бельгийского генштаба в тот же день подтвердили подлинность документов. Король Леопольд III приказал немедленно принять необходимые оборонительные меры, но держать все в строжайшем секрете. Решили поставить в известность об этом только командующих союзными войсками генерала Гамелена (Франция) и лорда Горта (Англия), а также голландского командующего генерала Рёйндерса. Последний внимательно прочитал послание бельгийцев и заявил, что не верит этим сведениям и что, даже если они верны, немцы теперь все переиграют. Его скептицизм был вполне оправдан. Это было уже далеко не первое предупреждение, однако во всех случаях за этим ничего не следовало. Рёйндерсу казалось просто невероятным, чтобы немецкий офицер мог стать предателем. Короче, Рёйндерс счел, что здесь речь шла о широком обманном маневре в общей войне нервов, которую Гитлер умел вести мастерски.

Большинство тайных служб подвержено искушению оценивать достоверность поступающих к ним различных сообщений со всех сторон сообразно с теми представлениями, которые они составили себе. Против такого подхода вряд ли можно возражать. Но он опасен, если застывает как штамп и заглушает то обостренное чувство разведчика, которое позволяет всякий раз улавливать непрерывные перемены в обстановке. Тем не менее верховное командование в Брюсселе провело нужные приготовления. Отпускников вернули в части, ввели «фазу Д» — предпоследнюю ступень всеобщей мобилизации. Несколько дивизий выдвинулись к границе. Но все эти меры не выходили за рамки поведения нейтральной страны. В соседних же Нидерландах всего лишь повысили бдительность, так что германский военный атташе полковник фон Паппенхайм мог с чистой совестью доложить в Берлин, что в Голландии никаких передвижений войск не происходит.

Хотя Остер действовал крайне осторожно, передавая голландцам устно сведения о сроках начала наступления, он не мог не учитывать, что его могут выследить в любой момент. Однако «Исследовательскому управлению» Геринга удалось подслушать телефонные разговоры Саса лишь в самые критические дни мая. Это «исследовательское» ведомство Геринга вовсе не было службой подслушивания ВВС. Скорее это была тайная техническая организация, которая в интересах Геринга вела наблюдение за всей проводной и радиосвязью как внутри Германии, так и за границей. В задачу этого ведомства, которое, как СД и абвер, было фактически третьей тайной службой, входили сбор и оценка политико-экономических сведений, интимных отношений сотрудников СД и гестапо. Известие о прослушивании телефонных разговоров голландского атташе Саса дошло и до ушей управления «Абвер/Аусланд». У Пикенброка и Бюркнера сразу возникло подозрение, что голландца проинформировал кто-то из сотрудников абвера. Пикенброк сразу предположил, что это дело Остера. Ситуация становилась критической и для Остера, и для Канариса после того, как один офицер из абвера-III в приватной обстановке услышал замечание некоего дипломата о том, что эти предупреждения исходят от Остера. Любопытно, что Канарис узнал об этих действиях Остера только в середине мая 1940 г. Об этом свидетельствуют настойчивые утверждения начальника разведцентра абвера в Анжере полковника Фрица Вебера. Канарис отнесся к этому крайне неодобрительно, но все-таки предпочел прикрыть своего подчиненного.

Каковы могут быть конкретные обвинения, выдвигаемые против Остера. если говорить о передаче сведений о сроках нападения, если они постоянно переносились? А за несколько дней до начала операции «Везерюбунг» (оккупация Дании и Норвегии) Остер сообщил своему приятелю Сасу, что Гитлер собрался напасть на Норвегию. Сас в ту же ночь (4 апреля) связался с датским военным атташе и предупредил его об угрозе немецкого вторжения. Но в Копенгагене к этому отнеслись несерьезно и в Осло это сообщение даже не передали[202]. А в конце апреля Остер с ведома и согласия генерал-полковника Бека поручил Мюллеру еще раз съездить в Рим и рассказать там своим доверенным лицам в Ватикане, что на государственный переворот рассчитывать уже нельзя и что наступление немецких войск вот-вот начнется.

В первых числах мая 1940 г. «исследовательское» ведомство Геринга перехватило две радиограммы бельгийского посланника в Ватикане своему правительству в Брюссель. Они были расшифрованы, и тут выяснилось, что бельгийский дипломат слышал о том, как какой-то прибывший в Рим немец говорил о предстоящем наступлении немецких войск. Канарис понял, что это был Йозеф Мюллер. Он вызвал его к себе и прямо спросил об этом. Мюллер ответил: «Я не знаю. Я должен еще раз выяснить в Риме, что там случилось»[203]. Адмирал поручил ему уладить это дело, и Мюллеру действительно удалось доказать, что сведения о намерениях немцев начать наступление исходили из окружения Риббентропа, стали известны итальянскому министру иностранных дел Чиано и распространились в итальянском высшем обществе. Доктор Мюллер составил подробный отчет об этом, и Канарис препроводил отчет в СД.

Сегодня мы знаем об этом больше. Сведения о предстоящем немецком наступлении на западе Чиано получил отчасти от рейхсляйтера Роберта Лея, а частично от самого Риббентропа. Эта неосмотрительная болтовня руководителя ГТФ (Германского трудового фронта) Лея была точнейшим образом передана итальянским МИДом англичанам[204]. В своем дневнике Чиано записал: «29.02.1940: Многие источники подтверждают, что Германия готовится к наступлению на Западном фронте. В окружении Геринга говорят о конце марта, т. е. о месяце, который в суевериях Гитлера играет большую роль». И еще одна запись: «10.03.1940: Риббентроп в Риме. Он довольно кичливо произносит следующее: «Через несколько месяцев французская армия будет уничтожена, а те англичане, что остались на континенте, попадут в плен».

Из дневника Йодля несомненно следует, что день начала наступления (10 мая) был окончательно назначен только вечером 7 мая. До этого ни в разговорах, ни в приказах высшего военного руководства никаких упоминаний о 10 мая не было. В этой связи заявление Жиля Перро в его книге «Секрет Дня G» о том, что доктор Мюллер информировал об этом дне бельгийского дипломата 1 мая 1940 г., не соответствует фактам[205].

И тем не менее приведенные аргументы не могут оправдать действия Остера. Даже с учетом того, что его предупреждения ни в малейшей степени не осложнили наступательные действия немцев и что вермахт не потерял ни на одного солдата больше тех потерь, которых и без того стоили кампании на севере и на западе. Но ведь он сознательно допускал излишние потери. И в его глазах это была жертва ради скорейшего окончания этой войны и спасения жизни миллионов людей. Для него война, которую Гитлер начинал против Норвегии, Дании, Бельгии, Голландии и Люксембурга, была несправедливой войной, нападением на мирные соседние народы, не давшие ему никакого повода для вступления в эту войну.

Восьмого апреля 1944 г. судьи полевого суда СС приговорили Остера за предательство к смертной казни. С формальной точки зрения совершенное им действительно выглядело как измена. Однако в действительности это было высшее проявление человеческого духа, который не может примириться с существующим строем.

Глава 12

«Бранденбуржцы»

О воинской части «Бранденбург» написано уже немало. Обычно ее именуют «Войсковой частью абвера для проведения диверсий и спецмероприятий». Однако столь же часты утверждения, будто Канарис под видом этого создал собственное «домашнее войско» в качестве зародыша «резервных формирований оппозиции». Но в таком виде «Бранденбург» не состоялся и в основном потому, что «отчаянные смельчаки и презирающие смерть сорвиголовы тогда еще в своем большинстве были прочно привязаны к гитлеровской идеологии»[206].

Первые задумки о формировании особой части в системе военной разведки, которая стала впоследствии столь знаменитой, относятся к 1938 г., а точнее — к периоду подготовки к оккупации Судетской области. Именно тогда один из активнейших офицеров абвера капитан Теодор фон Хиппель пришел к мысли создать небольшие подразделения из хорошо обученных разведчиков, которые в случае нужды могли бы, используя маскировку, забрасываться в тыл противника. Эту идею он вынес из опыта службы в германском экспедиционном корпусе генерала Леттова-Форбека в Африке в 1914–1918 гг. Такая боевая группа отважных и решительных «пропащих голов» должна была в гражданском платье или в форме войск противника просачиваться через линию фронта и, действуя впереди своих наступающих войск и сохраняя с ними тактическую связь, вести «свободную охоту», т. е. устраивать панику среди населения, проводить диверсионные акции, захватывать важные объекты и т. п.

Поначалу эта идея Канарису не понравилась. Он почувствовал в этом проявление каких-то «национал-большевистских тенденций». Это было явно несправедливо по отношению к Хиппелю, который исповедовал «социал-индивидуализм», считая это противовесом большевизму и полагая, что таким образом можно «из дуалистического мировоззрения выработать и усилить связующее религиозное начало»[207]. Канарис не хотел ничего и слышать об идеологической войне, но вместе с тем понимал, что Вторая мировая война потребует использования «невидимых бойцов». В конце концов он согласился проверить замысел Хиппеля на практике. По его приказу из судетских немцев были сформированы первые такие боевые группы. Эти люди сначала перешли через границу в Германию, были там обучены, вооружены стрелковым оружием и отосланы назад с заданием обеспечить захват важных промышленных и военных объектов перед самым началом военных действий. Сигналом для этого должен был послужить пароль, переданный одной из общегерманских радиостанций.

Это новое применение боевых диверсионных групп (К-группы) было в сравнении с последующими их действиями довольно несложным. Условия для этого были идеальны. Бойцы К-групп ходили в штатском, жили вблизи своих объектов и к тому же прекрасно знали местность. По примеру Хиппеля такие же боевые группы с согласия руководства абвера-II сформировали из судетских немцев капитаны Флек и Зелигер. Они были сведены в единое подразделение, которое в случае войны предстояло использовать частично как службу охраны, а частично для проведения диверсионных актов.

Анализ опыта в Судетском кризисе и позже в ходе оккупации всей Чехии показал, что тактику К-групп нужно совершенствовать. В частности, следовало придать им соответствующий «военный статус», укрепить их дисциплину, поскольку в их действиях наблюдалось много недопустимых моментов. Пока что они были в буквальном смысле слова франтирёрами. И их можно было использовать только для выполнения какого-то одного задания и ни для чего иного. Это следовало изменить, и адмирал Канарис установил в целях дальнейшего «нормального» развития этого «рода войск» следующие критерии правового характера:

1. Использование неприятельской формы одежды в ходе наступательных действий не должно входить в задачу новых подразделений, но может применяться для того, чтобы выброской вперед не допустить взрыва противником своих важных объектов — мостов, узостей, промышленных предприятий и т. п.

2. Неприятельская форма одежды должна применяться исключительно для просачивания без боя в тыл противника и подхода к объектам. При столкновении с противником они должны перед тем, как открыть огонь, выглядеть как немецкие солдаты.

3. Подразделения, придерживающиеся этих принципов, не нарушают положений международного и военного права[208].

Когда оперативные планы польской кампании уже почти созрели, генеральный штаб сухопутных войск поставил перед абвером задачу воспрепятствовать разрушению противником объектов Польско-Силезского промышленного района, чтобы как можно быстрее включить их в германскую экономику. Для этого подразделениям абвера-II предоставлялось несколько часов «свободы действий» перед «часом Икс», т. е. перед началом общего наступления. Поскольку на подготовку отрядов оставалось мало времени, абверу пришлось прибегнуть к импровизациям. Центр абвера в Бреслау (ныне Вроцлав) подготовил так называемые боевые организации (БО), сведя их в боевую часть. БО комплектовались в основном из польских немцев. Известно, что одна из таких БО численностью до 50 человек во главе с лейтенантом Герцнером получила задание захватить туннель на Яблунковском перевале, важную стратегическую позицию. По плану туннель следовало захватить, прежде чем противник будет встревожен общим развертыванием немецких войск. Чтобы выполнить эту задачу, Герцнер со своими людьми должны были выступить с исходной позиции в Словакии задолго до начала общего развертывания и пройти мимо вражеских пограничных постов и позиций незамеченными.

По иронии судьбы, случилось так, что Герцнер объявил полякам «собственную» войну за целых шесть дней до начала Второй мировой войны. А произошло это потому, что вторжение в Польшу, назначенное Гитлером поначалу на 25 августа, было по разным причинам перенесено на 1 сентября. Герцнеру же об этом ничего сказано не было. Он захватил туннель и польскую железнодорожную станцию Мосты после непродолжительной огневой стычки. Польские пограничники убежали. Лишь с большими трудностями Герцнеру удалось связаться со штабом 7 й пехотной дивизии генерала Отта. И ему приказали немедленно возвратиться на исходные позиции, а потом вторично овладевать уже подготовленным к взрыву туннелем, когда 1 сентября в 4.45 утра началась война с Польшей. В тот же час БО разведцентра абвера в Бреслау заняла Катовице. Однако такой же хорошо подготовленной БО из Кёнигсберга не удалось предотвратить взрыв важного для снабжения Восточной Пруссии железнодорожного моста через Вислу у Диршау.

Этими, хотя и довольно скромными, успехами новой модели разведывательно-диверсионных формирований удалось себя оправдать. Вместе с тем полученный опыт показал, что следует улучшить специальную и общую боевую подготовку, а также регламентировать командование этими частями и подразделениями. Шеф абвера в предвидении операций на Западном фронте приказал поэтому сформировать из этих разрозненных групп нормальную войсковую часть. Для этого необходимо было отобрать наиболее ценных из участников этих групп, а также добровольцев, пригодных для выполнения особых задач. Таким образом, отобранные становились необычными солдатами германского вермахта, предназначенными для особых операций. Требования, предъявлявшиеся к этим солдатам-добровольцам, были очень высоки. Они должны были обладать изворотливостью, быть изобретательными, уметь приспосабливаться к любым условиям, знать иностранные языки, обычаи и нравы тех стран, в которых им предстояло действовать. Одного только переодевания в форму противника было недостаточно. Если им предстояло решать свои задачи в СССР, они должны были выглядеть и вести себя как настоящие русские красноармейцы, во Франции им нужно было стать настоящими «пуалю»[209]. Такие качества чаще всего встречались у этнических немцев из разных стран — у тех, кто недавно вернулся в Германию из разных европейских стран, а также из Африки, Южной Америки и др. частей света. Здесь на помощь абверу приходил заграничный отдел военно-учетного управления, имевший сведения о всех этнических немцах по всему миру. Многие из пришедших в абвер добровольцев имели при себе оригинальные удостоверения, которые служили отделу «Ге» (гехайм) в абвере-I образцами для изготовления поддельных документов для агентов[210].

В начале октября 1939 г. Канарис поручил капитану Хиппелю сформировать «800 ю учебно-строительную роту особого назначения». Именно такое кодовое наименование получило это подразделение в целях маскировки. Спустя чуть больше месяца эта рота превратилась в «800 й учебно-строительный батальон особого назначения» с постоянным дислоцированием в Бранденбурге-на-Хавеле. Задачей абвера было подготовить эту часть для проведения особых операций. Для этого нужно было соответственно оснастить ее, обучить приемам ведения операций и взаимодействию с тайными агентами, работающими в странах противника. Командование батальоном поначалу принял капитан Хиппель, потом его сменил майор Кевиш. В 1 й роте были собраны только зарубежные немцы, и она использовалась не как боевая единица, а как «резервуар» для пополнения агентуры абвера за границей. Из нее впоследствии возник полк особого назначения «Курфюрст».

Остальные роты батальона проходили усиленную спецподготовку в местечке Квенцгут на Квенцзее. Главными «дисциплинами» были инженерно-подрывное дело и тактика «индивидуальных действий». В местечке Квенцгут, помимо казарм и учебного здания, были стрельбище и саперно-технический полигон, на котором были установлены части всевозможных настоящих объектов — мостов, переездов, участков шоссе и железной дороги со стрелками и т. п. Большое внимание уделялось практике незаметного, скрытного подхода к объекту, бесшумного снятия постов, а также установке подрывных устройств и минированию. Одна из рот, составленная преимущественно из румынских немцев, частично использовалась для охраны судоходства по Дунаю. 3 я рота под командованием сапера капитана из абвера-II Рудлефа предназначалась для использования на Западном фронте и была позднее передана 4 й армии.

Особый характер этой части придавало то, что в ее действиях решение военных задач сочеталось с методами тайных служб. Главная ее задача сводилась к тому, чтобы с помощью маскировки и введения противника в заблуждение добиться эффекта внезапности, который должен использоваться идущими за ней своими войсками. При этом внезапность носила тактический, а иногда и оперативно-стратегический характер[211].

Поскольку роты 800 го батальона особого назначения (БОН) были оснащены только легким стрелковым оружием, они не были пригодны для решения крупных боевых задач. Но если вначале их целью было недопущение взрыва важных объектов, таких, как мосты, транспортные сооружения, плотины и дамбы, то позднее применение этой спецчасти стало таким разнообразным, что охватывало все мыслимые формы и методы, присущие операциям разведывательно-штурмового характера при полной или частичной маскировке. При частичной маскировке использовались характерные части формы одежды противника и его вооружение. При открытии огня эти атрибуты должны были сбрасываться. Полная же маскировка была нужна для того, чтобы вызвать у противника панику стрельбой «своих войск» и за счет этого быстро выполнять поставленную задачу. Подобные боевые действия осуществляются вне законов и обычаев войны. Поэтому участие в столь опасных действиях в тылу противника или во фронтовой зоне, а равно как и просто принадлежность к 800 му батальону особого назначения могло иметь место только на добровольной основе. Это было возможно только до 1943–1944 гг., после чего об этом уже не могло быть и речи. После отчаянных оборонительных сражений обстановка на фронтах изменилась настолько, что за отсутствием добровольцев приходилось довольствоваться обычными солдатами. Но к этому времени «Бранденбург» превратился в обычную войсковую часть, которая лишь очень редко осуществляла спецзадания.

Решающим моментом всех спецопераций, использующих военную хитрость, является необходимость быстрейшего подхода передовых отрядов наступающих войск к месту проводимой спецоперации, чтобы тактически и даже оперативно закрепить достигнутый успех. Для этого роты 800 го БОН придавались армиям, командование которых и ставило перед ними соответствующие задачи. Так, 3 я рота была придана 4 й армии. За период подготовки к наступлению на Западном фронте численность ее возросла до 250 человек, и личный ее состав ежедневно проводил тактические занятия на местности и на ящике с песком, точно воспроизводящем районы предполагаемых действий. На каждый объект назначалось по необходимости от 3 до 15 человек, каждый из которых выполнял свою функцию при полной взаимозаменяемости членов группы.

Управлению «Абвер/Аусланд» было поручено, сообразуясь с общим планом оккупации Голландии, Бельгии и Люксембурга, подготовить мероприятия, которые позволили бы с помощью военных хитростей захватить важнейшие мосты через реку Маас у Маастрихта (два шоссейных и один железнодорожный) и у Геннепа (шоссейный и железнодорожный). Только при этом условии немецкие войска могли быстро достигнуть укрепленной линии Пеель в Голландии, а в дальнейшем деблокировать свои парашютные десанты, сброшенные у Роттердама. Но тут возникли трудности с приобретением образцов бельгийской форменной одежды, и бдительность бельгийских властей в этом вопросе чуть не поставила под угрозу всю эту затею.

Акцию с захватом мостов через Маас у Маастрихта провело подразделение добровольцев, подготовленное центром абвера в Бреслау. Ранним утром 10 мая 1940 г. передовой отряд, которому были приданы фальшивые «голландцы», покатил на велосипедах через Ситтард в направлении Маастрихта. Там поднялась дикая стрельба, в ходе которой погиб и сам командир «голландцев» лейтенант Хоке, а все три моста через Маас взлетели на воздух: наши диверсанты не успели разрядить подрывные заряды. И все мероприятие провалилось. Но, к счастью, акция близ Геннепа удалась. Силой одного разведдозора из 1 й роты 800 го батальона мост через Маас был захвачен еще до часа «Икс», и, пока ошеломленные голландцы приходили в себя, по мосту уже двигались немецкие танки. Хитрость же заключалась в том, что в составе дозора было несколько «военнопленных немцев», которых дозор «конвоировал» в штаб, а у каждого «пленного» под одеждой были автоматы и гранаты. Что же касается «конвоиров», то они были представлены агентами абвера, работавшими в Голландии. На них была форма голландских пограничников. Таким образом, именно здесь, у Геннепа, было впервые достигнуто тактическое взаимодействие солдат и агентов. Иными словами, здесь были связаны в едином действии чисто военная акция и мероприятие тайной службы. У 3 й роты 800 го БОН, получившей 9 мая приказ на марш, была задача не допустить подрыва 24 объектов в Бельгии и трассировать уже разведанные агентами минные поля, облегчая продвижение своих войск. Подразделения роты скрытно подошли к намеченным объектам и атаковали их. Противник был так ошеломлен, что абверовцам удалось сохранить 18 из 24 объектов.

Если на северном участке, где группой абверовцев 3 й роты командовал лейтенант Хюттен, погибший потом в России, все совершилось легко и без кровопролития, то на центральном абверовцы столкнулись с атакующим бельгийским мотоциклетным батальоном, который понес большие потери и был обращен в бегство. Серьезный бой завязался в районе Сен-Вит, где бельгийские горные стрелки оказали сопротивление, но потом сели на шедший на запад поезд. Сторожевая команда бельгийцев, услышав стрельбу на станции, успела взорвать свой мост, но три других моста в этом районе уцелели. В целом действия 3 й роты 800 го БОН были весьма успешными.

Во второй фазе Западной кампании один из взводов 1 й роты 800 го БОН был задействован 19 июня 1940 г. на «линии Мажино» в Верхнем Эльзасе. Взвод имел задачу после прорыва передовых отрядов немецких войск через укрепленные районы Маттсталь и Виндстейн выйти вперед к нефтепромыслам у Пешельброна и не допустить их подрыва. Благодаря быстрым действиям войск взводу удалось незаметно подобраться к объекту и внезапным ударом его захватить. Занятые последними приготовлениями к взрыву французские саперы были захвачены врасплох и взяты в плен. В этой акции участвовали два немецких сапера[212].

Непосредственно после французской военной кампании капитан Хиппель предложил шефу абвера отправить его с тремя ударными группами по воздуху в район Барка в Киренайке с заданием взорвать несколько шлюзов Суэцкого канала. Арабских добровольцев у него было для этого вполне достаточно. Если бы это удалось, можно было бы предпринять и дальнейшие наступательные акции в направлении Ближнего Востока, Ирана и далее. Канарис отклонил это предложение, т. к. его надо было согласовывать с итальянцами, да и у фюрера в данный момент были другие стратегические планы.

Успехи подразделений 800 го БОН в Западной кампании способствовали тому, что как в ОКВ, так и в ОКХ появился растущий интерес к развитию этого особого рода войск. Батальон был усилен и превращен в 800 й учебно-строительный полк особого назначения. 1 й батальон нового полка остался под командованием капитана Хиппеля в бывшей казарме артиллерийского полка рейхсвера на окраине Бранденбурга. Там же располагался и штаб полка, пока его не перевели в Берлин. 2 й батальон был расквартирован в Унтервальтерсдорфе под Веной во главе с капитаном Якоби, а 3 й батальон (командир — капитан Рудлеф) обосновался сначала в Ахене, а потом в Дюрене. Командовал полком майор Кевиш, а затем его сменил подполковник Хелинг фон Ланценауэр. Дислокация батальонов обуславливала и районы их действий. Так, 1 й батальон предназначался для тогда еще только планировавшейся кампании на востоке, 2 й — для юго-восточного театра военных действий, а 3 й — для действий на западе, в частности для операции «Зеелёве» («Морской лев»), которая предполагала вторжение в Англию, но так и не состоялась.

Уже зимой 1940/41 г. абвер-II стал привлекать к сотрудничеству молодых украинцев, и вскоре в лагере Нойхаммер близ Лигнице был сформирован целый батальон. Эти люди в большинстве служили в польской армии и в военном отношении были достаточно хорошо подготовлены. Командовать батальоном «Нахтигаль», как назвали эту часть, было поручено обер-лейтенанту Герцнеру. Его политическим советником был назначен обер-лейтенант доктор Оберлендер. Задача батальона заключалась не столько в ведении боевых действий, сколько в том, чтобы оказывать пропагандистское влияние на украинское население самим своим существованием. Но эту цель можно было достичь лишь в том случае, если бы в основе германской политики на востоке лежала разумная концепция, учитывающая политические и идеологические условия. Иными словами, если бы общим ее знаменателем было освобождение Украины и других областей от большевистского засилья, а не колонизация этих народов.

До начала Восточной кампании полк оставался «безработным». Исключением оказался только 2 й батальон, который силами своей 5 й роты под командованием обер-лейтенанта Книше охранял Дунай и румынские нефтепромыслы. В это время оба офицера абвера Хиппель и Рудлеф возвратились в абвер-II, где им нашли другое применение. Командование 1 м батальоном принял майор Хайнц, 3 м — капитан Якоби. В октябре 1942 г. 800 й полк особого назначения был переименован в полк особого назначения «Бранденбург».

Пополнение батальонов шло так быстро, что уровень спецподготовки офицеров и солдат постоянно снижался. Стали все чаще проявляться признаки того, что полк уже не может достаточно эффективно выполнять свои первоначальные задачи. Причина этого состоит, по-видимому, в том, что офицерский корпус все больше терял опыт агентурно-боевых действий и все очевиднее переходил на методы и тактику пехоты. Возникло небрежение к инженерно-саперной подготовке. Тем не менее полк «Бранденбург» смог добиться значительных успехов. В Греции, например, часть 2 го батальона во главе с капитаном Якоби первой вошла 27 апреля 1941 г. в Афины, обеспечила охрану важнейших объектов и подняла германские флаги над зданиями городской управы и полицейского управления.

Летом 1941 г., когда группа армий «Север» продвигалась в Латвии, одно из подразделений «Бранденбурга» захватило мост через Двину (Даугаву) и предотвратило его подрыв. Солдаты этой группы были замаскированы под раненых красноармейцев и подъехали к мосту вместе с арьергардом отступавших советских войск. Достигнув моста, они внезапно напали на его охрану и овладели им. Благодаря этому продвижение немецких войск к Риге было осуществлено быстро и без потерь.

При наступлении на Львов в ночь на 29 июня 1941 г. роль передового отряда выполнял упомянутый выше батальон украинских националистов «Нахтигаль». Он действовал в составе 2 го батальона полка «Бранденбург». Их задачей было пробиться к центру города и захватить «Цитадель» вместе с основными транспортными и хозяйственными объектами города (электростанция, вокзал, радиостанция и др.). После того как сопротивление советских войск было сломлено еще на подступах к городу, в самом Львове серьезных боев не было. К 10 часам утра все намеченные объекты оказались в руках немцев. Хорошо знавшие местность украинские унтер-офицеры батальона сразу же после занятия города провели своих немецких офицеров к тюрьмам НКВД. Потому что по всему городу распространились слухи об убийстве нескольких десятков тысяч заключенных. Конечно, цифры явно завышены, но Советы действительно истребляли арестованных ими украинских интеллигентов-националистов. Их трупы были частично замурованы в подвалах, а частично облиты бензином и сожжены[213]. Эта ужасающая находка тут же вызвала в городе и во всей Восточной Галиции кровавые акты возмездия, особенно со стороны тех украинцев, члены семей которых пали жертвами НКВД. Львов до позднего вечера 30 июня находился в полном распоряжении 1 го батальона полка «Бранденбург». «Акты мести, частично организованные, но большей частью носившие характер стихийных погромов, начались под вечер 30 июня, однако немецкие войска в них не участвовали. Возможно, кто-то из украинских солдат батальона «Нахтигаль» действительно участвовал в этом, но сейчас доказать это уже невозможно. Если это на самом деле имело место, то делалось вопреки строгому приказу. Как вышестоящий начальник я запретил всякие акты мести, а также — выполнение так называемого «приказа о комиссарах». Это сообщение подполковника Хайнца автору этих строк подтверждалось заявлениями и других свидетелей тех событий.

Когда подразделения батальона «Нахтигаль» овладели городской радиостанцией, молодые украинские унтер-офицеры в течение нескольких часов вещали из Львова от имени «Свободного украинского государства». Однако новое правительство во главе с Ярославом Стецько (официальный заместитель Бандеры) проработало всего одну неделю. Уже 5 июля оно было разогнано СД. Это был первый ущерб, причиненный добрым отношениям западноукраинских добровольцев и местного населения к немцам. Разочарование стало еще большим, когда части Западной Украины были включены в «Генерал-губернаторство Польша». 25 июля 1941 г. в Юзвин прибыл адмирал Канарис, чтобы вывести батальон с фронта. Лишь незначительная его часть продолжала еще некоторое время выполнять обязанности полицейской команды.

Начиная с 1942 г. под давлением обстановки на Восточном фронте батальоны полка «Бранденбург» все чаще использовались из тактических соображений как сугубо пехотные части. При этом они несли трудновосполнимые для таких войск потери. Но, когда они решали свойственные им задачи, они добивались больших успехов. Моторизованные разведдозоры полка покрывали сотни километров, ведя дальнюю разведку. Чтобы решать такие задачи, требовалась тщательная подготовка, которую осуществляли разведотделы штабов армий и групп армий. Некоторые операции планировались в самом полку. Иногда это были чистые импровизации. Так, на подступах к Кавказу одна из рот «Бранденбурга» присоединилась на захваченных ранее советских грузовиках к колонне отступающих советских войск, овладела важным мостом у Майкопа и обеспечила временный захват русских нефтепромыслов. Но такие вещи удавались далеко не всегда. «Однажды в ходе наступления на Кавказе нужно было предотвратить разрушение плотины русскими подрывниками. Одна из рот «Бранденбурга» подъехала к плотине на нескольких захваченных у русских грузовиках. Советский комиссар, осуществлявший контроль на шоссе, уже проверил первую машину, и сошедшие с нее люди, исполнявшие роль измученного боями русского арьергарда, стали снова залезать в свою машину, как вдруг комиссар заметил безучастно сидевшего на обочине «товарища» и что-то сказал ему по-русски. К сожалению, это был унтер-офицер из Гамбурга, ни слова не понимавший по-русски. Это увидел командир «бранденбуржцев» лейтенант барон Фёлькерзам, прибалтиец и потомок царского адмирала Фёлькерзама, погибшего в сражении при Цусиме… Собравшись с духом, он крикнул комиссару: «От него ничего не добьешься. Он армянин». И надо же было так случиться: комиссар заговорил с «армянином» на его «родном» языке. Ничего не оставалось, как нажать на спуск автомата по комиссару и этим дать сигнал к атаке. Несмотря на эту промашку, операция прошла успешно»[214]. В другой раз этому же подразделению удалось, переодевшись в русскую форму, осуществить рейд в глубокий тыл русских, разгромить штаб одной дивизии и возвратиться на свои позиции[215].

Начиная с зимы 1942/43 г. каждый офицер абвера-II (за исключением уже действующих на фронте), обучавшийся еще в мирное время, должен был пройти курс переподготовки в Квенцгуте, чтобы иметь более четкое представление о взаимодействии агентов-диверсантов и доверенных лиц в новых условиях. Но когда, например, индийцы, арабы или украинцы приходили в учебный центр Квенцгут, они обнаруживали там весьма немногочисленный персонал инструкторов. С офицерами абвера-II, присылаемыми сюда на курсы, они не встречались. Полк вел свою жизнь, независимую от руководства абвера-II, и поэтому командир полка неизбежно должен был добиваться того, чтобы освобождать своих офицеров-специалистов от чисто войсковых обязанностей. В конце концов это привело к созданию отдела агентурной разведки (VMA), который лишь значился в составе полка, а в оперативном плане подчинялся руководству абвера-II. Из этого «Фау-эм-а» в середине 1943 г. возник 1000 й полк особого назначения. В отличие от «Бранденбурга» он состоял практически только из агентов разведки в военной форме. Это облегчало референтурам абвера (во всех трех отделах) выбирать нужных людей для планируемых ими операций и, наоборот, давать своим агентам возможность отбывать службу в данной части, не боясь, что их могут передать в другие части.

С укрупнением полка «Бранденбург» и превращением его в дивизию в конце октября 1942 г. произошла и перегруппировка этого соединения на основе накопленного опыта и в силу серьезно увеличившейся численности. Было создано очень большое количество мелких и в основном легковооруженных боевых групп. Командиром дивизии был назначен полковник Хелинг фон Ланценауэр. Дивизия подчинялась напрямую управлению «Абвер/Аусланд». Во время действий на фронте части и подразделения дивизии подчинялись тем армиям и группам армий, в чьих полосах они действовали. После переформирования в дивизию теперь входили четыре полка, предназначенных для ведения спецопераций на фронте (это были 1 й, 2 й, 3 й и 4 й полки). Что касается 5 го полка, то он вскоре был назван «Курфюрст». Его задача состояла только в том, чтобы готовить и поставлять специалистов — офицеров и солдат — для планируемых абвером-II операций.

Недостатка в таких операциях не было даже в периоды тяжелых оперативных кризисов 1942 — начала 1943 г. Так, 5 декабря 1942 г. две полуроты 1 го батальона 4 го полка дивизии «Бранденбург» во главе с капитаном Кёненом направились в Тунис, а 26 декабря Кёнен с 30 солдатами вылетели на трех тяжелых планерах с аэродрома Бизерты. Они имели задачу разрушить железнодорожный мост через вади Эль-Кебир. Операция прошла успешно. В тот же день лейтенант Хагенауэр с 10 «бранденбуржцами» также на планерах совершили налет на мост севернее Кассерина, но операция не удалась: отряд был захвачен в плен французским разведбатальоном. 10 января группа лейтенанта Лухса выехала на грузовой автомашине из Кебили, чтобы взорвать мост через вади Меллег на юге Туниса, через который проходил важный путь снабжения войск западных союзников. Мост был разрушен. Здесь, на североафриканском ТВД (театре военных действий), использовались также немецко-арабские диверсионные группы, в частности — команда «бранденбуржцев» в составе 150 человек. Однако время для их более широкого и успешного применения уже ушло. В 1943 г. борьба в Северной Африке уже близилась к концу[216].

В начале 1943 г. из частей дивизии «Бранденбург», сильно потрепанных на Кавказе, на Балканах и в Северной Африке, была сформирована, по сути, новая дивизия. В это время умер полковник Ланценауэр, и Канарис искал ему в замену такого офицера, который имел бы богатый фронтовой опыт, был бы хорошим штабным офицером и политически «надежным» в плане оппозиции. По предложению Остера выбор пал на полковника (впоследствии — генерал-лейтенант) фон Пфульштайна, отличившегося в тяжелых боях под Демянском в России. Когда Пфульштайн прибыл в январе 1943 г. в штаб оперативного руководства вермахта (ОКВ) и представился генерал-полковнику Йодлю, тот ему сказал: «У штаба нет для театров ОКВ никаких собственных войск. Каждую дивизию приходится с трудом выпрашивать у возмущающихся штабников ОКХ. Всякая передача какой-либо дивизии из ОКХ в ОКВ — это повод для споров, решать которые приходится лично фюреру. Это недостойное и нетерпимое положение! Поэтому новая дивизия «Бранденбург» станет единственным соединением, подчиненным штабу ОКВ. А боевые задачи ей буду ставить я сам!»[217]. И с тех пор абвер и Канарис перестали оказывать какое-либо влияние на использование этой дивизии особого назначения.

В мае 1943 г. новая дивизия была расквартирована совсем по-новому: 1 й полк (командиры — сначала майор Хольманн, затем — майор Вальтер) дислоцировался теперь в районе Салоники — Афины; 2 й полк — на юге Франции; 3 й (командир — майор Якоби) — на востоке в полосе группы армий «Центр». Поскольку весной 1943 г. серьезно активизировалась борьба с партизанами на Балканах, 4 й полк был переведен в Югославию. Впервые этот полк (командир — подполковник Хайнц) был введен в действие против партизан Тито во время серьезного сражения в Национальном парке Сутьеска. Исход сражения долго не был ясен: стороны несли большие потери, и тогда Хайнц, ознакомившись с ситуацией в Сербии, принял самостоятельное решение воспользоваться междоусобицей среди югославских партизан. Он выбрал союз с генералом Дражей Михайловичем, который возглавлял движение четников, придерживавшихся националистическо-монархической ориентации. Полк действовал тогда на юге Сербии в районе Косовска-Митровица. Здесь к «бранденбуржцам» примкнул и будущий албанский министр внутренних дел Джавер Дева, который после войны эмигрировал в Соединенные Штаты[218]. Хайнцу удалось заключить с Михайловичем, враждовавшим с коммунистами, временный договор о взаимодействии. Он доложил об этом по команде в штаб ОКВ. Генерал-полковник Йодль возмутился таким самоуправством Хайнца и перевел его в другую часть. Командующий немецкими войсками на Юго-Востоке генерал-фельдмаршал барон фон унд цу Вейхсан дем Клон издал в связи с этим приказ, запрещающий всякое сотрудничество с Михайловичем.

Однако весной 1943 г. Хайнц по поручению генерала Ольбрихта, начальника общего управления военного министерства, встретился в Лётцене с генерал-лейтенантом Хойзингером, шефом оперативного отдела ОКХ. Они обсудили становящуюся все более критической обстановку на фронтах. По мнению Хойзингера, катастрофа была неминуема и ждать ее оставалось недолго, однако — и он подчеркнул это — «на генералов надеяться нечего… Они способны лишь на то, чтобы хоть как то смягчить последствия ошибок Гитлера при руководстве войной. Все должно прийти к концу… без всяких переворотов, без надежды на спасение». Пфульштайн немедленно дал отчет об этом разговоре Ольбрихту, Канарису и Остеру[219].

15 апреля 1944 г. Пфульштайн был по доносу гестапо снят с должности командира дивизии «Бранденбург». Его назначили командиром 50 й пехотной дивизии на Восточном фронте, а после 20 июля арестовали и до начала декабря держали в подвалах дома на Принц-Альбрехтштрассе. Потом перевели в военно-карательное учреждение в Кюстрине. В начале февраля 1945 г. он был разжалован в капитаны и отправлен в штрафной батальон. А тем временем полки дивизии «Бранденбург» были разбросаны по Восточному фронту, Балканам, островам Эгейского моря, Сардинии и Италии.

Трагедией этого крупного организационно-оперативного мероприятия стало то, что основная масса «бранденбуржцев» в дальнейшем использовалась как обычная пехота для «затыкания дыр» на разных фронтах. Тем самым это формирование лишили его первоначальных задач — ведения смелых разведывательных рейдов, внезапных тайных вылазок, установления связи с этническими группами, ждавшими (как в СССР или в британских колониях) помощи в борьбе с советским или британским господством. Ну а действуя «по-пехотному», эти части разделили судьбу «войск, выдаваемых напрокат» и оказывающихся в топках самых тяжелых сражений. И речь об их использовании по прямому назначению заходила крайне редко.

Этот последний этап пути дивизии «Бранденбург» был поистине горьким. Начав с ярких и многообещавших успехов, она в руках штаба ОКВ стала поставщиком отдельных частей и закончила свой путь в составе танкового корпуса СС «Гроссдойчланд» («Великая Германия»). В какой-то момент «Бранденбург» оказался в довольно неясном, двойственном положении: с одной стороны, им руководили Канарис и отдел абвер-II, а с другой — он попадал в руки какого-то фронтового командира, на чьем участке действовали части или подразделения «Бранденбурга». Высшее командование на фронтах, как правило, испытывало к ним недоверие. Нередко части «Бранденбурга» путали со штрафными — 500 м и 999 м батальонами, и были случаи, когда высшее командование (в армиях и группах армий) смотрело на них как на выпущенных из тюрем уголовников. Такую ошибку, кстати, допустил даже такой опытный начштаба 14 й армии генерал-майор, а позднее — генерал-фельдмаршал Модель. Он случайно наблюдал за действиями «бранденбуржцев» на одном из учений и решил, что перед ним штрафная рота[220].

Действия отрядов типа «командос», или особых отрядов, столь же стары, как и сама история земли. В анналах египетских фараонов еще до династии Рамзесов записано, например, что во время покорения Сирии главному военачальнику фараона Тутмозиса III командиру Туту удалось, используя свои связи, зашить в мешки с мукой и погрузить на корабль 200 тяжеловооруженных воинов. Он сумел выгрузить их в уже осажденной египтянами Яффе. Оказавшись в городе, эти 200 воинов вылезли из своих мешков, перебили всю охрану города и обеспечили себе в качестве опорного пункта крупный порт. В последней мировой войне «команды» и «спецчасти» были не только у немцев в составе «Бранденбурга», но и у западных союзников. В США были «разведывательные спецбатальоны» и особенно прославившие себя отряды «рейнджерс», которые подчинялись непосредственно Управлению стратегических служб (УСС) во главе с генералом Доновеном. Они предназначались для проведения акций «командос». Все эти отряды «командос» работали в тесном взаимодействии со службами разведки сухопутных войск и авиации точно так же, как это делали полки «Бранденбурга» и части абвера. Не существовало ни малейшего различия между методами действий «командос», «рейнджерс» или «бранденбуржцев»[221].

Тем не менее Гитлер издал 17 октября 1942 г. пресловутый приказ о «командос». В нем говорилось: «С настоящего момента все участники операций так называемых «командос», взятые в плен немецкими войсками в Европе или в Африке, даже если они действуют в своей форме одежды и вооружены своим оружием, если они ведут бой или бегут и сдаются в плен, подлежат уничтожению до единого человека». Этот приказ Гитлера был его личным ответом на успешные рейды отрядов «командос» западных союзников. Когда Канарис узнал, что готовится такой приказ об отрядах «командос», он тут же направил в ОКВ радиограмму с ходатайством о том, чтобы уничтожать вражеских «командос» было позволено только в бою или при их попытке к бегству. Если же они попадали в руки немцев не в ходе боевых действий, их следовало передавать соответствующим органам для допроса, а уже затем поступать с ними согласно приказу.

Глава 13

Успехи и провалы абвера. 1942–1944 гг

1941 год был тем периодом, когда влияние на ход войны и престиж абвера достигли высшей точки. В связи с колоссальным расширением театров военных действий возникло множество новых задач. А это вызывало необходимость серьезно увеличивать его численность и возможности, сохраняя при этом прежние организационные рамки. С этой целью абвер начал привлекать к себе уже не только этнических немцев, знавших иностранные языки, но и далеких от военных дел коммерсантов, занимавшихся экспортом, промышленников, хозяйственников и журналистов, т. е. людей, много ездивших по свету и склонных к наблюдению за тем, что происходит вокруг них. Из-за отсутствия у большинства офицеров абвера юридических знаний приходилось использовать на соответствующих постах гражданских юристов — адвокатов и судей. Однако для работы в оперативных отделах они не годились: о них в шутку говорили, что там они «будут спотыкаться о собственные параграфы законов».

С началом Восточной кампании и ослаблением разведывательной деятельности на западе, особенно во Франции, Канарис начал часто наезжать в парижский центр абвера, чтобы непосредственно получать от своих руководителей ВО подробные сведения об их успехах и неудачах. В ходе этих поездок детально обсуждались результаты проделанной работы и возможные задачи на будущее с высшим командованием на западе — генерал-фельдмаршалом фон Рундштедтом и генералом фон Штюльпнагелем. Первого в основном интересовало то, что происходит в Англии. Как главнокомандующий войсками на западе он хотел, чтобы его постоянно информировали о численности и строительстве британских вооруженных сил, а также о планах военного и политического руководства противника. Он понимал, что рано или поздно следовало ожидать крупного вторжения союзников на западе. Для военной разведки (абвер-I) даже более или менее приближенные к реальности сведения играли большую роль, а между тем для абвера их добывание оказывалось все более и более трудным. Британские органы безопасности создали у себя превосходную систему контроля, так что немецким агентам, нелегально проникавшим в страну, было почти невозможно продержаться там необнаруженными долгое время и более или менее успешно выполнить свое задание.

Если в 1940–1941 гг. задачи контрразведки решались почти целиком за счет использования доверенных людей и агентов, то с 1942 г. всевозрастающую роль в раскрытии и подавлении вражеской агентуры стала играть радиоразведка. Ежедневно и почти ежечасно на территории противника и в нейтральных странах, сменяя друг друга, агенты-радисты обменивались секретной информацией. И задача состояла в том, чтобы эти сообщения перехватить и расшифровать. Сделать это было непросто, т. к. противник постоянно вводил новые системы кодирования, менял шифры и рабочие волны. К тому же часто менялись и часы приемо-передач (сеансы связи). Так постепенно и по нарастающей в эфире разворачивалась упорная «битва». Задачей радиоразведки было, используя территорию, подвластную Германии, с помощью ближней и дальней радиопеленгации обнаруживать вражеских агентов-радистов, устанавливать их точное местонахождение с тем, чтобы в дальнейшем их можно было в любое время ликвидировать, если возникала такая необходимость или это оказывалось целесообразным[222]. Кроме того, весьма ценным подспорьем при оценке общей обстановки органами контрразведки служили карты радиоразведки с указанием предполагаемых мест или районов работы вражеских агентов-радистов. Эти карты давали точное указание о местах проведения операций по зачистке вражеских агентурных групп. Немецкой радиоразведке неоднократно удавалось выявлять, какие из разведанных ею агентов-радистов передавали сообщения с территории, подвластной Германии, в Лондон и даже в Москву. Что же касается советской тайной службы, то она за истекшие годы сумела развернуть широкую шпионскую сеть. Обнаружение и частичная нейтрализация этой сети создавали для абвера и взаимодействовавшей с ним тайной полиции, гестапо, немалые трудности.

О шпионской сети «Красная капелла» написано много. Однако многие из этих рассказов не отличаются достаточной компетентностью и объективностью[223]. «Красная капелла» не была чисто немецкой организацией, как предпочтительно изображают ее многие авторы рассказов о ней, это была все-таки международная сеть агентов, созданная советской тайной службой. В ней были задействованы и немцы из разных слоев общества. Она начала свое существование еще в первые дни нацистской эпохи, и абверу было известно, что у русских в Германии давно есть доверенные лица и агенты-связники. Однако ни абвер, ни СД не были достаточно информированы об истинных масштабах советской агентурной сети.

Впервые и довольно внезапно «Красная капелла» объявилась как огромная радиосеть летом 1941 г. с началом Восточной кампании. Она охватывала собой почти всю территорию Европы, простершись от Норвегии через всю Германию, Швейцарию до Средиземного моря и от Атлантики до Балтики. Первыми радистами в этом шпионском круге были служащие советского посольства в Париже. Однако с приходом во Францию немецких войск они разъехались по разным странам, чтобы оттуда продолжать свою работу. И вот в декабре 1941 г. одно из подразделений немецкой радиоконтрразведки, работавшее в Брюсселе, засекло радиопереговоры, которые ранее не наблюдались. С помощью радиопеленгации удалось установить, что в Брюсселе периодически действует коротковолновый приемопередатчик.

Соответствующий разведцентр абвера доложил об этом в Берлин, но решил действовать немедленно, не дожидаясь приказа сверху, после того как с помощью нового очень точного радиопеленгатора удалось выявить дом на улице Рю-де-Атребат. После быстрой, но тщательной подготовки в ночь на 13 декабря 1941 г. дом был оцеплен военно-полевой полицией. Контрразведчики произвели внезапный налет с обыском. На втором этаже дома абверовцы обнаружили агента-радиста. Рядом с его аппаратом лежали зашифрованные сообщения и инструкции. В ходе допроса выяснилось, что этот человек — русский офицер. В том же доме была арестована женщина, по предъявленным ею документам — парижанка. Вначале она отказывалась отвечать на какие-либо вопросы. Тщательный обыск помещения позволил обнаружить потайную дверь, за которой полиция обнаружила хорошо оборудованную мастерскую по изготовлению фальшивых документов.

В этом доме была арестована еще одна женщина-еврейка по имени Вера (В. Шелленберг в своих мемуарах называет ее Софией). Она работала шифровальщицей. На допросе она заявила, что люди, посещавшие этот дом, говорили по-немецки. Она рассказала также о двух паспортах, изготовленных в «мастерской»; один из них был выдан «большому шефу», а другой «малому шефу». Но о своих тайных поручениях и рабочих директивах арестованные не сказали ни слова, и потому вначале не было ясно, как ведется шпионаж, как организуются диверсии и какие результаты все это уже дало. С точностью было установлено только то, что с этого агентурного передатчика передавались сообщения в Москву руководству русской тайной службы. Именно это позволило разведцентру абвера в Брюсселе дать этой группе шпионов название «Красная капелла».

Этот случай было поручено обработать офицеру абвера-III F капитану Пипе. День и ночь трудился он над раскрытием этой агентурной сети. И свою первую задачу он усматривал в том, чтобы разбить вражеский код. В процессе невероятно кропотливой и сложной работы ему удалось установить, что в основе кода лежит ключевое слово из какой-то французской книги. По найденному в камине дома на Рю-де-Атребат обгоревшему клочку бумаги специалисты реконструировали слово «Proctor». После трех месяцев такой работы аналитики наконец нашли эту книгу, и теперь дешифровальщики смогли разбить код. В конце мая — начале июня 1942 г. благодаря успехам абверовского центра в Брюсселе полиция сумела произвести новые аресты вражеских агентов, которых вела Москва. Среди них оказался радист одной из шпионских групп, носившей кодовое наименование «Германн», присвоенное Москвой. Как выяснилось позже, подобные кодовые наименования носили и другие советские группы. При этой второй облаве в Брюсселе среди прочих материалов было найдено несколько донесений исключительной важности, написанных открытым немецким текстом. Это были, в частности, сообщения о планируемом немецком наступлении в направлении Сталинграда и Кавказа, а также данные о германских ВВС, о производительности авиационной промышленности Германии и о запасах бензина и нефти. Такие материалы Германн мог получать только от предателей в среде высших германских военно-политических деятелей. Между Канарисом, шефом радиоразведывательной службы генералом Тиле, начальником гестапо Мюллером и начальником VI управления РСХА Шелленбергом состоялось несколько совещаний. На них разрабатывался способ окончательно выявить «Красную капеллу», используя уже имеющиеся сведения.

Подразделения радиоразведки, используя средства ближней и дальней пеленгации, предельно усилили поиски новых групп агентов-радистов, чьи имена стали частично известны. Наиболее важный из них работал под псевдонимом Гилберт, другой значился как Кент. В Германии действовали два главных агента под условными именами Коро и Арвид, чья информация имела для советской разведки, без сомнения, особо важное значение. В ходе дознания в руки абвера попало одно незашифрованное донесение, в котором был упомянут один берлинский адрес. Это позволило сделать решающий прорыв в огромную шпионскую сеть. Тщательно проверив материалы, Канарис немедленно довел их до сведения начальника штаба ОКВ. А берлинский адрес вел не куда-нибудь, а в квартиру офицера ВВС обер-лейтенанта Харро Шульце-Бойзена, скрывавшегося под именем Коро. Нужно было, не дожидаясь, когда в дело вмешается гестапо, выявить круг лиц, с кем общался этот Коро. А сделать это было совсем не трудно: он был широко известен в берлинском обществе. В круг его знакомых входили художники, писатели, студенты левой ориентации. Более того, он даже встречался с самим Герингом, который восхищался его способностями и манерами. С началом войны Шульце-Бойзен вместе с двумя близкими ему молодыми людьми создал тайную шифровальную группу и через нее стал передавать русским всю полезную для них информацию. Сначала он это делал лично, связывался с Москвой по радио, а затем стал передавать сведения в Бельгию, в «соседнюю» организацию, которая переправляла их в Москву. 31 августа Шульце-Бойзен, ставший уже капитаном[224], был арестован. В последующие месяцы были схвачены один за другим многие лица, имевшие связи с Коро. Только на территории рейха было арестовано в общей сложности около 400 мужчин и женщин. В ходе допросов и обысков стало ясно, что нити этого шпионского круга, или скорее — сети, ведут в министерство иностранных дел и министерство экономики. Среди арестованных в конце лета 1942 г. «информантов» Шульце-Бойзена и его группы были такие люди, как разработчик проектов немецких бомбардировщиков и истребителей инженер-полковник Беккер, консультант по планированию сырьевых ресурсов старший правительственный советник Арвид Харнак и советник министерства иностранных дел Шелиа. Мотивы, коими руководствовались эти люди, были отнюдь не деньги. Как выразился Шелленберг, «они настолько отошли внутренне от западного мировосприятия, которое сочли болезненным, что стали видеть путь к оздоровлению человечества только на Востоке»[225].

Хотя из допросов арестованных было ясно, что можно получить еще много сведений об организации, действовавшей в Германии тайно в интересах Советского Союза, гестапо, по мнению абвера, слишком поторопилось. Значительную часть арестованных пришлось освободить, поскольку им не могли вменить никаких уголовно наказуемых деяний. Аресты производились сразу после выявления радиоразведкой местонахождения вражеских коротковолновых передатчиков без учета того, выявлены уже или нет те агенты, от которых радисты получали материалы для передачи в Москву[226].

Много работы было у абвера и по выявленным в ходе следствия данным о вражеских агентах, действовавших за пределами рейха. Он настраивал своих людей на то, чтобы методами контрразведки выявить предполагаемые или реально действующие группы агентов в оккупированных нами областях. Один только разведцентр абвера во Франции выловил за несколько месяцев добрый десяток радистов, работавших в системе «Красной капеллы» — в Мезон-Лафит близ Парижа, на Монмартре в самом Париже, в Марселе, Лионе. Были еще и аресты агентов в Бельгии и Голландии. В этих акциях в общей сложности было арестовано почти столько же людей, сколько и в рейхе, так что в тюрьму село около 800 шпионов и радистов. Часть из них действительно принадлежала к «Красной капелле», а часть была просто на подозрении как подручные советской разведки. Это был необычайный успех. Наконец в ноябре 1942 г. был пойман и «малый шеф» (Кент), некто Винсенто Сьерра, бизнесмен-импортер. Обнаружилось, что он — советский капитан. Поиски же «большого шефа» были поначалу безуспешными. И лишь по наводке известного в преступном мире Парижа изготовителя фальшивых документов Гильберта удалось наконец схватить на приеме у зубного врача.[227]

Можно было понять и абвер и РСХА, когда они решили, что после декабря 1942 г. «Красная капелла» уже была не в состоянии регулярно передавать в Москву из самой Германии какие-либо важные сообщения. Радисты были практически выловлены, да и агентура настолько пострадала, что ее можно было считать уничтоженной. И все же можно было полагать, что по крайней мере часть из них продолжит свою работу — может быть, в Париже, Брюсселе, Копенгагене, Будапеште, Стокгольме, Вене, Белграде, Афинах, Риме и Барселоне, кто мог это сказать точно? Поэтому зондеркоманда из РСХА, принявшая от абвера борьбу с «Красной капеллой», попыталась «оживить» захваченные передатчики с их радистами, чтобы начать радиоигры с противником. Но ее надежды не оправдались. И хотя ей удалось перевербовать и Гильберта и Кента, советская разведка почувствовала неладное в поведении ее агентов, работавших под псевдонимами Бух, Танне, Линде и др., а возможно, даже извлекла для себя какую-то пользу. Каких-либо сведений об этих «радиоиграх» до сих пор не обнаружено.

По показаниям арестованных из группы «Красная капелла», сделанным зимой 1942/43 г., удалось установить, что немало «красных» агентов-радистов работает также в Швейцарии. В частности, наша радиоразведка подтвердила, что по крайней мере три передатчика работают в Женеве, Лозанне и Люцерне, непрерывно посылая сообщения в Москву. С помощью агентов, направленных туда РСХА, удалось выявить их имена и адреса. Это были венгр Александр Радо и англичанин Александер Фут. Как пишет последний в своей книге «История русского шпиона» (Story of a Russian Spy), он посылал донесения о войсках, военных операциях, намерениях германского руководства, а также о разных негласных событиях в Германии. По его словам, он получал эти материалы открытым текстом, а потом зашифровывал их и передавал в Москву. Любопытно, что до сих пор не вскрыты источники этой информации, и даже заинтересованные в этом западные разведслужбы с очевидностью не могут до них докопаться.

Фут был арестован швейцарской полицией и с ноября 1943 г. по сентябрь 1944 г. сидел в тюрьме. Когда же западные союзники освободили Францию, его выпустили на свободу. Вскоре он вместе с Радо поехал в Москву, где ему даже присвоили звание советского майора. Однако спустя некоторое время он вернулся на Запад. В описываемых им событиях правда очень часто оказывается перемешанной с вымыслом, и вообще складывается впечатление, что многие свои донесения он придумывал сам.

Число мужчин и женщин, казненных по факту участия в работе «Красной капеллы», согласно официальным данным, составило 78 человек. Весьма вероятно, что на самом деле их было гораздо больше. Адмирал вообще предполагал, что с «Красной капеллой» были связаны даже очень высокопоставленные нацистские функционеры, такие, как, например, Мартин Борман, но никаких доказательств этому до сих пор не найдено. В то же время многим казалось, что шеф гестапо Мюллер уже весной 1943 г. задумывал постепенно как можно дальше дистанцироваться от борьбы с советской тайной службой. И ведь действительно, в 1945 г. Мюллер перебежал к Советам. Один немецкий офицер, возвратившийся из советского плена в 1950 г., рассказывал, что видел Мюллера в Москве в 1948 г.[228]

Наиболее ясное представление о масштабах «тайного фронта», созданного противником, дают материалы радиоразведки. В январе 1944 г. радиоразведчики на основе полученных ими данных радиопеленгации, осуществлявшейся как стационарными, так и подвижными постами, пришли к следующим выводам. Всего в оккупированных областях (без учета тыловых районов Восточного фронта) действовало около 200 агентов-радистов, державших связь с лондонским центром. Примерно 150 из них располагались во Франции, Бельгии и Нидерландах; остальные действовали в Дании, Норвегии, Италии, Испании и Северной Африке[229].

Вместе с планомерной организацией все новых шпионско-диверсионных групп Сопротивления во Франции британцы предпринимали и налеты отрядов «командос» на объекты на побережье и на территории оккупированной Франции. 19 августа 1942 г. британско-канадские части предприняли налет с моря на участок побережья в районе Дьеппа. Это, конечно, было еще далеко не вторжение, а лишь хорошо подготовленная мощная операция с разведывательными целями. Одной из главных целей был захват радиоизмерительного прибора (прототип радара), другой — сбор сведений о немецкой обороне ввиду подготовки вторжения. Как отмечает Шелленберг, фюрер был возмущен тем, что абвер не сообщил о возможности такой «внезапной операции командос». При последующем анализе этих событий выяснилось, что еще за две недели до высадки союзников у Дьеппа центр абвера в Гамбурге получил сообщение агента о том, что англичане планируют налет на французское побережье Ла-Манша. Было названо и вероятное место высадки — Фекан — Абвилль. Хотя Дьепп при этом и не был назван, район был указан достаточно верно[230]. Помимо этого контрразведчики абвера во всех отделениях во Франции еще в 1940–1941 гг. предприняли серьезные меры безопасности на побережье Ла-Манша, установив там особую «запретную зону». А в том, что побережье у Дьеппа оказалось полностью не подготовленным к налету, вины абвера нет. Наоборот, своей описанной выше «Операцией «Северный полюс» абвер в немалой степени способствовал провалу этого мероприятия союзников.

В начале июля 1942 г. агент-радист Эбенэзер, которого перевербовал и вел теперь подполковник Гискес и которого голландский центр в Лондоне считал одним из самых надежных своих людей, получил задание выяснить, сможет ли группа диверсантов под командованием некоего Такониса подорвать антенные мачты радиостанции у Катвейк-ан-зе. Это была радиостанция, с помощью которой штаб руководства ВМФ управлял действиями немецких подводных лодок в Атлантике.

Гискес с помощью своих доверенных людей разведал подступы и наиболее выгодные места подрыва пяти 100 метровых мачт и мест их анкеровки и в точном соответствии с действительностью передал эти данные в Лондон. Он также уведомил Лондон, что все будет осуществлено действующими здесь агентами. Эбенэзер тут же получил задание подготовить все необходимое для подрыва. За 10 дней до высадки десанта в Дьеппе, т. е. 9 августа, лондонский центр дал сигнал о начале операции по радио. А через два дня подполковник Гискес сообщил через агента Эбенэзера в Лондон, что налет не удался. Часть людей якобы подорвалась на минах, а «уцелевшая охрана» завязала перестрелку. Чтобы сделать свою выдумку достовернее, Гискес еще через день сообщил Лондону, что противник усилил охрану радиостанции в Катвейк-ан-зе и других передатчиков. Безусловно, британская тайная служба пыталась тогда вывести из строя установку в Катвейк-ан-зе именно в предвидении уже запланированного налета на Дьепп[231].

Между тем упорные «бои» на тайном фронте в оккупированных западных областях продолжались. В течение лета 1942 г. разведцентр абвера во Франции выявил, что на юге неоккупированной части Франции не менее 12 коротковолновых раций ежедневно по нескольку часов передают радиограммы в Лондон. Это были, бесспорно, те опорные пункты вражеской разведки, которые, спасая себя, перебрались сюда с севера. Разумеется, пассивно наблюдать за деятельностью агентов противника в неоккупированной Франции мы не могли. После того как парижский разведцентр получил согласие командующего, он провел переговоры вначале через германское посольство с правительством Виши. Затем были проведены два совещания, на которых немецкую сторону представляли подполковник Райле и посланник Ран, а французскую — генерал и адмирал. В результате достигнутого тогда соглашения уже тем же летом на юге Франции была задействована радиоразведывательная часть абвера, поддержанная французской полицией. В течение нескольких недель были ликвидированы восемь агентов-радистов и несколько шпионских групп вместе с их штабами. При этом абверу удалось внедрить своих доверенных людей в тайные руководящие органы агентуры противника и даже перетянуть на свою сторону некоторых их сотрудников путем подкупа.

Эта зачистка на юге Франции была весьма своевременной, ибо уже через несколько недель, а именно 8 ноября 1942 г., англо-американцы, к удивлению мировой общественности, высадились в Северной Африке. К тому времени положение Германии на фронтах как на Востоке, так и в Африке стало критическим. Наступление Роммеля закончилось неудачей под Эль-Аламейном, под Сталинградом со дня на день ожидалось мощное контрнаступление Советов, которое и последовало через 11 дней после высадки союзников. Между тем 11 ноября 1942 г. немецкие соединения вступили в еще неоккупированную часть Франции. Абвер получил за счет этого некоторую выгоду, можно было начать борьбу с вражескими шпионами и диверсантами без всяких ограничений. В Лионе, Марселе, Тулузе и Лиможе были развернуты новые опорные пункты абвера. Однако в целом обстановка для борьбы с местным подпольем и вражеской агентурой создавала для немцев больше неудобств, чем выгоды, при складывающихся обстоятельствах Сопротивление получило новый мощный стимул, и, что самое важное, произошло объединение ранее разрозненных групп, таких, как «Комба», «Либерасьон», «Франтирер», «Франс д’Абор», «Дерньер Колонн», «Жён Репюблик» и др. Французы начали формировать «шестерки» и «тридцатки», которые готовились к действиям в тылу немецких войск. Для того чтобы регулярно прочесывать здешние труднопроходимые горные массивы Севенн, Альп и Веркора, богатые убежищами и покрытые густыми лесами, у немцев было уже явно недостаточно сил.

Между тем в германском верховном командовании гадали и спорили о том, какими будут стратегические планы западных союзников в отношении направления главного удара и места высадки основных сил вторжения. Оно хотело знать, сколько американских дивизий уже находятся в Англии, когда и где следует ожидать вторжения и какую подготовку ведут вражеские агенты и движение Сопротивления к вторжению. Соответственно, абверу было приказано активизировать все агентурные связи в странах противника, а также всех агентов, работавших на торговых судах и в ремонтных доках нейтральных и вражеских стран, чтобы получить ответы на эти важнейшие вопросы. Все связанные с этим сообщения тщательно проверялись. В феврале 1943 г. были получены некоторые подробности о совещаниях, состоявшихся несколькими неделями раньше в Касабланке между Черчиллем и Рузвельтом. Из докладов надежных агентов следовало, что Объединенный Комитет начальников штабов западных держав получил директиву о подготовке к вторжению на материк.

Было несколько вариантов нападения на «Крепость Европу», как гипертрофированно определял Гитлер находившийся под его властью континент. И абвер должен был, конечно, в первую очередь выяснить, где вообще и в каких масштабах западные союзники ведут подготовку к вторжению. Абвер смог дать главнокомандующему немецкими войсками на Западе некоторые наметки на этот счет, но в вопросе о том, где и когда, он так же, как и другие разведслужбы, блуждал в темноте. Результаты поиска были бы бесспорно лучшими, если бы местные органы полиции безопасности и СД во Франции не относились безразлично к собранным материалам. У шпионов и участников Сопротивления, арестованных СД и гестапо, изымалось очень много донесений, чертежей, схем и других документов, из которых можно было многое узнать. Но из-за нехватки квалифицированных специалистов у этих двух ведомств материалы оставались непроработанными. Вместе с тем сотрудники абвера к этим материалам не допускались.

Начальник отдела III «Вест» фронтовой разведки подполковник Райле и начальник отдела разведки штаба главнокомандующего войсками на западе полковник Майер-Детринг попытались договориться с местным начальником тайной полиции штандартенфюрером СС Кнохеном о том, чтобы разрешать военным специалистам оценку материалов вражеской агентуры. Кнохен вначале согласился с этим, и документы начали поступать в Абвер. Но это взаимодействие внезапно прекратилось. Райле попытался напомнить Кнохену об их договоренности, но тот без обиняков заявил, что он пришел «к другому мнению». А все это объяснялось тем, что военная тайная служба — абвер к тому времени (начало февраля 1944 г.) была уже списана со счетов, а адмирал Канарис снят со своего поста.

И если вопреки всему даже тогда военные разведчики сумели добиться значительных успехов, то это было всецело заслугой фронтовой разведкоманды III «Вест», упорно продолжавшей свое дело. В зимние месяцы 1943/44 гг. на основе довольно надежных сообщений своих агентов удалось установить, что вторжение на континент начнется из Англии. На это указывали усилившееся движение американских военно-транспортных судов с войсками в Англию, а также радиограммы нескольких наших агентов, работавших на Британских островах и сообщавших о большом скоплении войск и кораблей в портах Южной Англии. Нетрудно было догадаться, что вторжение будет осуществляться через Ла-Манш. Однако в начале 1944 г. абвер мог опираться только на сообщения, которые допускали определенные выводы, но не давали точного ответа на вопросы, поставленные военным руководством. Тем не менее, по сведениям нашей контрразведки, центры вражеских тайных служб, сосредоточенные в Лондоне, с некоторого времени серьезно активизировали деятельность своих шпионов в районах вокруг Парижа и оттуда к побережью в направлении на Канн и Шербур. Когда же в первой половине 1944 г. участились налеты вражеской авиации и планомерные бомбардировки железных дорог, мостов и важных транспортных узлов в указанном районе, то окончательно укрепилась уверенность в том, что попытка вторжения наиболее вероятно произойдет на побережье западнее устья Сены. Разумеется, следовало бы сделать аэрофотоснимки тех британских гаваней, где накапливались силы вторжения, но за западе у нас уже не было такой авиации, которая могла бы это осуществить. Поэтому приходилось ориентироваться на доклады доверенных лиц и агентов, а также не в последнюю очередь на службу радиоподслушивания.

Наши надежные агенты в начале 1944 г. докладывали, что между лондонской радиостанцией Би-би-си и формированиями французского Сопротивления существует договоренность о том, каким образом и с помощью каких условных фраз они будут оповещены о готовности к «дню Икс» и о времени начала вторжения. Для каждого формирования была установлена своя, только ему понятная условная фраза вполне безобидного содержания. Самыми главными фразами были две строки из поэмы Верлена «Осенняя песня» («Chanson d’automne»). Первая строка звучала так: «Les Sanglots longs des violons d’automne…» («Долгие всхлипы этих скрипок осенних…») и должна была быть передана 1-го или 15-го числа месяца вторжения. Вторая часть сообщения: «blessent mon сoeur d’une longeaer monotone» («Ранят сердце мое протяжным стоном») означала, что вторжение последует в течение 48 часов с момента ее передачи по радио.

Однако, когда эти данные были добыты абвером, адмирал Канарис был уже снят со своего поста, и разгон военной разведки с передачей ее функций в РСХА был делом двух-трех недель. В центре фронтовой разведки III «Вест» поначалу усомнились в правдивости сообщений наших агентов об этих «условных фразах», коих должно было быть около 20. Но, когда гестапо вскоре при аресте борцов Сопротивления обнаружило секретные материалы, в которых указывались эти «сигналы» Би-би-си на случай вторжения, никаких сомнений уже не оставалось. И действительно, 1 июня 1944 г. и в течение двух последующих дней пост радиоподслушивания 15 й немецкой армии принимал первую из упомянутых строк, а 5 июня в 21.15 была зафиксирована и вторая строка. Сразу после этого начальник разведки 15 й армии подполковник Гельмут Майер проинформировал об этом начальника штаба армии. Тот объявил по армии полную боевую готовность, а Майер, в свою очередь, передал это сообщение шифровкой в ОКВ и непосредственно генерал-полковнику Йодлю. Однако последний не предпринял ничего. На всем фронте вторжения в полную боеготовность была приведена только 15 я армия. Что же касается 7 й армии, дислоцированной на побережье Нормандии, то в ней никто ничего об этой новости не услышал, и боеготовность объявлена не была…[232]

Подытоживая, можно сказать: абвер почти безошибочно установил состав и численность сосредоточенных на юге Англии сил вторжения, и это было достигнуто почти исключительно постоянным наблюдением за радиопереговорами противника. Более того, абвер знал задачи, поставленные французскому Сопротивлению, и докладывал о них наверх. Абвер своевременно определил сроки получения сигналов предупреждения о вторжении через Би-би-си. Правда, абвер не мог дать точные сведения о том участке побережья, где должно было начаться вторжение. Однако на основе анализа всех поступавших разведданных абвер неоднократно указывал командованию немецких войск на западе, что вторжение, по всей вероятности, должно было начаться на побережье Ла-Манша в пределах департаментов Сомма, Нижняя Сена и Кальвадос.

Взглянем, однако, еще раз на ход событий в Северной Африке после высадки союзников здесь в ноябре 1942 г. Здесь офицер абвера, а затем член комиссии по перемирию подполковник Фидлер сумел создать в Тунисе некое подобие военной разведки. Он получил подкрепление из Германии, а потом из Триполи, где уже в течение нескольких недель действовала группа майора Рудлефа из абвера-III. Последний взял под свой контроль северную часть Туниса, расположившись в Бизерте, которую в то время еще занимали французские войска, верные правительству Виши. После переговоров с ними Рудлеф поначалу ограничился выявлением вражеских тайных опорных пунктов и агентуры противника, используя для этого завербованных местных жителей. Разумеется, это не осталось не замеченным для начальника французской разведки в Бизерте капитан-лейтенанта Марти. Более того, он даже предоставил себя и шестерых своих сотрудников в распоряжение германского абвера, используя свои полномочия начальника полиции Туниса.

Одерживая военные успехи на севере Африки, англо-американцы одновременно и расширяли здесь, в Тунисе, свою агентурную сеть. Весной 1943 г. майор Рудлеф сумел частично своими силами, а отчасти с помощью Марти арестовать очень многих вражеских агентов. Один из них, выслеженный людьми Марти англичанин, был перевербован. Используя свой тайный код, он начал под руководством абверовцев радиоигру с целью убедить противника, что у немцев здесь сил гораздо больше, чем это было в действительности. Противник поверил в эти сведения, и вскоре последовал запрос о возможности высадки отряда «командос» с моря незаметно для немцев. Было договорено, что этот отряд в условленное время подойдет с моря к намеченному пункту. Бойцы этого отряда, переодетые во французскую форму, высадились и двинулись в глубь страны. В одном из высохших вади их уже ждала рота «бранденбуржцев». В короткой схватке отряд был уничтожен.

Эта радиоигра продолжалась еще некоторое время, пока не произошла досадная ошибка. Было договорено, что вражеский самолет в назначенный час ночью сбросит с парашютом в условленном месте «затребованные для диверсантов» взрывчатку, гражданское платье и оружие. Выделенные для встречи самолета люди абвера по ошибке дали не те световые сигналы. Самолет улетел, ничего не сбросив, а позже выяснилось, что это была проверка: противник задолго до этого раскрыл обман радиоигры.

Когда поражение немецких войск в Африке стало фактом, все «старослужащие» и семейные сотрудники абвера-III были эвакуированы в начале апреля в Италию. С ними уехал и француз Марти. А в конце апреля за ними последовали и остатки «бранденбуржцев» абвера-III.

После оккупации Югославии и Греции державами «оси» весной 1941 г. многие старые австро-венгерские офицеры, попавшие в абвер и хорошо себя зарекомендовавшие, знавшие язык и местные обычаи, нашли для себя в этом полном политической напряженности регионе весьма интересное поле деятельности. Так, разведцентр абвера в Белграде вел поначалу ближнюю и дальнюю разведку вплоть до Турции и стран Ближнего Востока. Но с развертыванием партизанской борьбы в Сербии и Черногории основной упор пришлось делать на разведке центральных и западных районов Балкан, где четники генерала Дражи Михайловича, а позже и партизаны Тито создали свои опорные пункты.

Гитлер с весны 1941 г. не проявлял никакого интереса к Балканам и полностью передоверил решение всех здешних вопросов итальянцам. С развитием событий в этом регионе ему пришлось корректировать свое отношение. Уже в конце 1941 г. по инициативе начальника разведцентра абвера в Белграде капитана Матля, хорошо знавшего Балканы, были установлены контакты между штабом командующего немецкими войсками в Сербии и генералом Михайловичем. Переговоры состоялись в ночь на 15 ноября 1941 г. в селении Дивичи на реке Колобаре. Однако они закончились безрезультатно, т. к. представители штаба немецких войск в Сербии и немецкой полевой полиции выдвинули требование о безоговорочной капитуляции четников, хотя Михайлович предлагал им нести охрану важных для немцев путей сообщения, если они оставят в покое его отряды четников в горах, где они практически господствовали. После неудачи переговоров в Дивичах военная обстановка снова обострилась, а еще через некоторое время Михайлович перебрался из Сербии в Черногорию[233].

Капитан Матль тогда же завязал отношения с восточнобоснийским лидером четников майором Данжичем. Когда в ходе одной операции по зачистке Матль увидел своими глазами следы страшных преступлений хорватских усташей[234] в отношении сербского гражданского населения, он решил умиротворить Восточную Боснию. Эта область практически находилась в ведении немецкого командующего в Сербии, а политическое руководство там осуществлял по соизволению Гитлера лидер Усташи генерал Анте Павелич. Капитан Матль в своих начинаниях встретил полную поддержку у нового начальника штаба группы немецких войск полковника Кевиша. С его согласия Матль однажды ночью в конце 1941 г. пересек на лодке Дрину и в селении Кулине, контролируемом четниками, встретился с майором Данжичем. Они договорились о встрече генерала Недича[235] с полковником Кевишем в присутствии Данжича и Матля. Встреча состоялась в Белграде на квартире у Кевиша. Но и на этой встрече цель усмирения сербского сопротивления согласована не была. Тем не менее Матль и Кевиш совместно добились того, что около 1000 боснийских четников в лагере Бабач признали себя военнопленными и тем самым избежали нападения усташей.

В таком ненадежном и недостаточно контролируемом немецкими оккупационными войсками районе ни абвер, ни военные штабы не могли не касаться в своих докладах также и политических сторон балканской проблемы, столь неудачно решенной Гитлером и Муссолини. Не могли они и не делать соответствующих выводов из своих наблюдений и полученного опыта. И зимой 1942/43 г. Матль и его сотрудник капитан Бюргер изложили заехавшему в Белград германскому министру Нойбахеру всю обстановку в Югославии и Албании без всяких прикрас. Они особенно подчеркивали дикие, опустошительные карательные меры и «экспедиции» немецких полицейских частей против беззащитного гражданского населения. Все это только усиливало начинавшееся тогда сопротивление оккупантам. Министр Нойбахер, который должен был делать доклад Гитлеру о положении на Балканах, был серьезно удивлен всем, что ему рассказали. Но когда он в Берлине попытался передать Гитлеру доводы абвера, тот резко его оборвал. А почти ровно год спустя, 7 февраля 1944 г., в докладе об обстановке, составленном штабом службы связи ВМС в Хорватии за период с начала декабря 1943 г. до конца января 1944 г., указывалось следующее: «Тито полностью господствует в стране, а в Усташе народ видит только врага»[236]. Высказаться яснее было просто невозможно. Посевы насилия вызвали ответное насилие. А по мнению абвера, при своевременном учете интересов сторон вполне можно было, используя тайную службу, прийти к соглашению с Тито. В течение 1943 г. Тито сам пытался через генерала Велебита (он же доктор Петрович) заключить соглашение с командованием оккупационных войск. Однако Гитлер оставил без ответа присланную ему из Аграма реляцию командующего немецкими войсками в Хорватии генерала Глайзе-Хорстенау. А своим приближенным заявил: «Переговоров с партизанами я не веду!»

В начале 1943 г. капитан Матль совместно с капитаном Киршем из абвера-II создали в пограничной зоне между Югославией и Албанией склады оружия на случай капитуляции Италии, чтобы сразу же занять аэродромы и разоружить итальянские части. Это было крайне важно, т. к. существовала опасность, что англичане сумеют упредить немцев высадкой здесь воздушного десанта и тем самым создать угрозу немецким путям подвоза снабжения в Греции. Когда летом 1943 г. немецким войскам пришлось в течение суток занять этот приграничный район, быстрота этой операции была исключительно заслугой абвера.

Развернувшееся на Востоке в оккупированных областях мощное партизанское движение было далеко не спонтанным «восстанием свободолюбивого советского народа против немецких захватчиков», как это было представлено в СССР и закреплено «исторически». Скорее всего, оно подготавливалось властями чуть ли не с конца Гражданской войны в предвидении такой ситуации. Под контролем партийных организаций из невоенных и имевших бронь по работе еще в мирное время формировались взводы по 25 человек и отделения по 8 человек. Они проходили военное обучение и должны были в случае захвата противником их района немедленно начать диверсии за линией фронта. В первые недели, во время продвижения немецких войск в глубь страны, эти вначале мелкие группы уходили в леса. Значительную долю в них составляли специально остававшиеся в тылу немецких войск сотрудники НКВД, партийные функционеры и отбившиеся от своих частей красноармейцы. Поначалу население относилось к ним без симпатии: оно до конца 1941 г. надеялось, что немцы несут ему подлинное освобождение от большевизма. Когда же эти надежды не оправдались и когда бежавшие из немецких лагерей русские военнопленные рассказали о том, что они пережили в этих лагерях, и когда вдобавок к этому многие большевики проникли в местные немецкие органы управления, а политика рейхскомиссаров и СС заставила тысячи русских, украинцев и белорусов искать спасения в лесах, партизаны стали получать все больше и больше подкреплений.

Этому способствовал и искусный поворот советской пропаганды от «Интернационала» к «Отечественной войне» и от антирелигиозных лозунгов и гонений к свободе вероисповедания. Партизанское движение стало получать от населения все больше и больше помощи и поддержки. Отчасти это объяснялось подъемом патриотизма, но большей частью — ненавистью к немецким поработителям. Партизанское движение росло, а у немцев уже не было достаточно средств и сил для его подавления. Фронтовое управление абвера-III на Востоке с самого начала осознало всю серьезность деятельности партизанских отрядов в разведывательном и оперативном отношении. Уже в феврале 1942 г. об этом был составлен объемистый доклад, но высшие немецкие военные инстанции недооценили угрозу со стороны партизан, сочтя это движение попросту мародерством. Рейхскомиссар и гаулейтер Украины Кох[237] прореагировал на это предупреждение о партизанах таким образом: «Мои кёнигсбергские штурмовики хаймвера справятся с этим в мгновение ока». А через полтора года он отваживался ездить по своему «рейху» не иначе, как только в бронемашине[238]. К этому времени и в группах армий тоже поняли, насколько справедливы были выкладки и предупреждения абвера-III, но теперь уже сам фронт приковывал к себе столько сил и средств, что не было возможности эффективно противостоять этой угрозе в своем тылу.

Советы тем временем начали «тихое сражение» разведывательных служб и очень шумную войну диверсий и покушений, подготавливая почву и расчищая пути для последующего наступления Красной Армии и освобождения оккупированных немцами областей. Как на советской, так и на немецкой сторонах фронта уже давно шли широкомасштабные приготовления разведок. Принципы использования агентуры при этом были совершенно разными. У одной стороны это сводилось к массовой заброске в тыл плохо подготовленных агентов. Однако в этом случае даже при тяжелых потерях среди них назад возвращалось вполне достаточное их число, чтобы дать Советам исчерпывающее представление о положении противника, т. е. немецких войск. Другая сторона предполагала использование пары тысяч агентов, очень тщательная подготовка которых гарантировала успех их маскировки и тайной работы. Посылаемые через фронт плохо обученные элементы, вербуемые советской разведкой, почти тут же становились в своем большинстве «разведывательным пушечным мясом» для немецкой контрразведки. По данным разведцентра абвер-III «Ост», количество крупных разведшкол и курсов составляло у Советов не менее 800. Принимая 50 человек за минимальное число обучаемых в одной такой школе и 3 месяца за среднюю продолжительность обучения, можно полагать, что в советскую военную разведку каждый квартал вливалось до 10 000 подготовленных агентов[239]. Примерно с весны 1943 г. в партизанском движении уже возникли корпуса, полки и батальоны, рассредоточенные по всем тыловым районам. У каждой партизанской единицы были свои подразделения разведки и контрразведки. Массовая же клиентура у партизан была столь велика, что ее участие в операциях с весны 1943 и до весны 1944 г., по определению разведцентра абвер-III «Ост», достигало 82 %.

Хотя мы тогда и получили много фундаментальных представлений о советской военной разведке, упомянутых здесь лишь в общих чертах, это вряд ли имело тогда большое значение для дальнейшего развития нашей, немецкой фронтовой разведки. Ее относительно малые силы следовало использовать прежде всего на основных направлениях и по единому плану. Однако, чтобы хоть как-то контролировать огромные пространства за линией советского фронта, пришлось увеличить количество фронтовых разведгрупп сначала до 24, а позже и до 30. Тем не менее и этого было мало, и нередко уже сформированные группы делились пополам, и каждая «подгруппа» создавала у себя в полосе собственные посты сбора данных. При каждом фронтовом разведцентре развертывались новые разведшколы для повышения квалификации старого и обучения нового персонала, вербуемого для подготовки «фронтовых агентов» (ФА) в плане экстренных мероприятий. Однако лишь немногие из прошедших такую подготовку немецких агентов могли вливаться в русский менталитет, да и большинству немецких фронтовых командиров и начальников русский человек представлялся совершенно чужим и непонятным. Поэтому предпринимались попытки на примере подходящих профессионалов активизировать курсантов и прежде всего показать им, как можно сделать русского человека полезным инструментом немецкой разведки на русской земле, каким образом использовать его экономические, политические и национальные интересы[240].

Надеялись, что с помощью интенсивных и разнообразных радиоигр удастся достаточно полно выявлять намерения вражеской разведки и всячески срывать их, ликвидировать агентов-парашютистов и перехватывать материальное снабжение советских агентов. Еще одной важной задачей разведцентра абвер-III «Ост» было создание радиосети для передачи сведений и приказов (заданий). Используя захваченное русское техническое имущество, можно было протягивать эту сеть вплоть до самых передовых пунктов сбора донесений. Наконец, факторами, которые помогали разведцентру абвер-III «Ост» выслеживать и ликвидировать организации и подпольные группы советских агентов в их тайных убежищах, были своевременный инструктаж войск об опасности, которую представляет для них вражеская агентура, систематическое усиление постов и дозоров полевой жандармерии на путях движения войск подвоза снабжения, а также создание строго охраняемых запретных зон и полос. Инициатива каждого войскового командира и немедленная оценка достигнутого успеха позволили в течение немногих месяцев выявить около 11 000 советских агентов. Это был рекорд, сохранявшийся почти до самого расформирования фронтовых разведывательных команд и групп. И даже когда Советы многократно увеличили выброску агентов с парашютом, фронтовая разведка сумела нейтрализовать их, несмотря на труднопроходимую местность и другие сложности преследования, а некоторые из них даже были перевербованы, и с их помощью удавалось продолжать радиоигры. В частности, на Восточном фронте бывали периоды, когда одновременно велось до 35 радиоигр.

Что же касается анализа и оценки обстановки, то разведцентр III «Ост» весьма успешно работал в этом плане вплоть до самой последней минуты своего существования. Ему удавалось за счет быстрого сбора и анализа вражеских агентурных заданий разрабатывать и внедрять новый метод выявления оперативных намерений противника. С помощью «карты основных направлений разведки» наш центр III «Ост» мог раскрывать намерения противника зачастую задолго до их исполнения и заранее сообщать об этом в ОКХ. Стоит привести хотя бы по одному примеру таких действий в полосах трех групп армий. Так, в июле 1944 г. на «карте основных направлений вражеской разведки» в полосе группы армий «Центр» ясно обозначились наиболее угрожаемые районы, где особенно активизировалась разведка русских. Заброска сюда агентов противника позволила определить два направления главного удара — на Даугавпилс и на Минск. И действительно, 22 июня 1944 г. русские перешли на этих участках в наступление: 2 й Белорусский фронт — в направлении Даугавпилса, а 1 й Белорусский фронт — на Минск. Абвер вновь сумел вовремя предупредить командование, однако оно, к сожалению, оставило это предупреждение без внимания. В полосе группы армий «Юг» советский партизанский центр в Киеве издал 6 июля 1944 г. приказ всем своим группам в Словакии усилить разведку и активизировать диверсии. Вскоре на «карте основных направлений вражеской разведки» на самом деле появились признаки повышенной активизации вражеских агентов в этом районе. Здесь было сброшено с парашютом много агентов с поручениями киевского партизанского центра. А вскоре началось и массированное советское наступление через Карпаты в Словакию с целью быстрого выхода к Моравской долине. На фронте группы армий «Север» в начале 1945 г. (тогда абвер был уже передан в РСХА и в руках вермахта оставалась только фронтовая разведка) массовая заброска агентов позволила установить достаточно четко наступательные намерения Советов — удар в направлении Тухольской пустоши с выходом к Штеттину (Щецину). В марте действительно Советы развернули наступление именно в этом направлении[241].

Обобщая сказанное о борьбе абвера с советской разведкой, можно сделать следующие выводы. Советы целиком восприняли наследие царской тайной службы, наполнили его своим духом и превратили в огромный и мощный инструмент власти. Оказалось, что разведслужбы всех других государств серьезно уступают «красной разведке», и это превосходство сложилось еще задолго до войны. Русским удалось вплоть до первых военных лет сохранять свои силы в полной секретности. Более того, они сумели распространить «сведения» о недостатках в собственной армии и тайной службе и вместе с тем использовать многие каналы разведслужб других государств. Этим они хотели создать впечатление, будто Советы намного слабее, чем это было на самом деле. Германская тайная служба также пала жертвой этой систематической дезинформации. И только в ходе советско-германского конфликта обнаружилось, в какой мере Советам удался этот обман. Но к этому времени сделать что-то было уже слишком поздно.

Несмотря на это, несомненной заслугой фронтового разведцентра абвер-III «Ост» остается то, что он с первых часов войны сумел начать за «железным занавесом» на российской территории разведку советских тайных служб и методов их работы. В этом плане перед германским абвером начиная с 1942 г. встала крайне трудная задача охватить огромное пространство, представить себе которое западный европеец просто не в состоянии. В 1942 г. линия фронта протянулась почти на 3000 км, от края тундры до горных массивов Кавказа. Оперативное пространство для германских войск составило около 3 млн кв. км. Пути снабжения войск от родины до фронта вытянулись на 1000 км. Для обеспечения этих громадных оперативных районов в плане разведки и контрразведки, выявления структуры и инфраструктуры советских разведслужб и анализа их методов работы в разведгруппах центра III «Ост» было задействовано около 1000 человек. Им противостоял хорошо подготовленный противник, в распоряжении которого находилось около 3000 офицеров-разведчиков только в центральном аппарате службы. Кроме того, советская разведка бросала ежегодно против немецкой разведслужбы примерно 40 000 хорошо подготовленных агентов и еще больше так называемых «массовых агентов». Еще большие трудности для абвера возникали из-за того, что большевизированные круги населения в районах, куда забрасывались агенты, активно их поддерживали, поскольку многие из них были хорошо знакомы с конспиративной деятельностью революционеров. Поэтому вовсе не удивительно, что советской разведслужбе удавалось буквально начинять оперативные районы действий немецких войск тысячами хорошо «ведомых» наблюдателей. Через них советское руководство получало огромный поток донесений из тысяч мест. Это давало Советам возможность невероятно быстро составлять ясное представление о положении и намерениях противника.

Однако советской военной разведке приходилось платить за это очень высокую плату. Действие и противодействие, тысячи отдельных жертвенных актов — таков был ход поистине драматической борьбы обеих разведок. И наш противник нес в ней тяжелые потери. Подразделения немецкой фронтовой разведки умели вовремя расстроить широко задуманные диверсионные планы русских и перечеркнуть долго подготавливавшиеся планы и акции по разложению наших войск. Кроме того, им удавалось не только вводить русских в заблуждение относительно наших разведывательных и оперативных мероприятий, но и своевременно выявлять их оперативные намерения.

В лице немецкой фронтовой разведки и контрразведки русские имели вполне достойного противника. В ходе Восточной кампании она смогла выявить примерно 50 000 из общего числа советских агентов, приближавшегося к 150 000, и уничтожить почти 20 000. Этот успех можно полностью отнести за счет высокой боеспособности и профессиональной выучки личного состава немецкой фронтовой разведки и контрразведки. Эта борьба человека с человеком — один на один, причем в условиях все сильнее разгоравшейся партизанской войны отличалась исключительной сложностью и жестокостью. И свидетельством этого является весьма высокий процент потерь в личном составе абвера. В результате противодействия со стороны противника немецкая фронтовая разведка потеряла до 30 % своих офицеров и солдат.

Глава 14

Канарис и его критики

Адмирал Вильгельм Канарис — одна из самых трагических фигур новейшей германской истории. Он был официально обвинен в выдаче противнику военных тайн и в саботировании директив и приказов фюрера[242]. Поэтому неудивительно, что писатели-новеллисты почти повсюду в мире изображают этого человека как «паука в своей жуткой паутине», как «искусного шпиона и мастера двойной игры», который якобы всегда был там, где принимались судьбоносные решения. Один англичанин, некто Джон Колвин, работавший в 1935–1939 и в 1946–1950 гг. корреспондентом «Ньюс кроникл» в Берлине, пишет в своей книге «Канарис — шеф разведки» со ссылкой на некоего помощника британского госсекретаря, что адмирал Канарис «был козырной картой английской тайной службы». Имя этого британского чиновника при этом не названо, равно как и других цитируемых автором «источников», коих Колвин будто бы опрашивал после войны и в Австрии, и в Польше, и в Испании, и в Германии, и в Ирландии, и в Швейцарии. Правда, в одном из интервью в Мюнхене в 1952 г. он сам назвал свою книгу «тенденциозной» и пояснил это так: «Мне нужна была какая-то ключевая фигура для моего рассказа о немецком Cопротивлении, и я выбрал именно Канариса»[243].

В таком же духе, но несколько осторожнее выражается британский «специалист по проблемам тайной службы» Бернард Ньюмен в своем сочинении «Шпионаж — миф и действительность». «Хорошо осведомленные люди, — пишет он, — доходят в своих предположениях до того, что объявляют Канариса британским шпионом. Утверждают даже, что он передал планы вторжения нацистов в Норвегию и Голландию правительствам этих стран, что он предотвратил вступление в войну франкистской Испании и проигнорировал приказ Гитлера убить Черчилля. По-моему, никаких доказательств о его шпионской деятельности нет, однако Канарис, без сомнения, был явным врагом Гитлера»[244].

Эмигрировавший в США немецкий журналист и «крестный отец» самых диких шпионских историй Курт Зингер представляет адмирала в своей книге «Шпионы и предатели во Второй мировой войне» самым влиятельным в Германии человеком после Гитлера[245]. Вот из таких «источников» и черпают всякие прочие «знатоки» свои небылицы, дополняя их все новыми измышлениями. Когда, например, генерал Франко пригласил вдову адмирала, которого он очень ценил, в Испанию, это стало поводом для «новых сообщений из самых надежных источников», будто шеф абвера вовсе не умер, а создает новую шпионскую сеть и потому-де вызвал в Испанию свою жену и нескольких доверенных лиц. Отсюда уже недалеко было и до басни о том, что Канарис создал некую «6 ю колонну», которая уже «шурует» во всех странах и разжигает Третью мировую войну. Эта «6 я колонна», описываемая французским писателем Блош-Моранжем в своей книге «Les fabricants de guerre» («Делающие войну»), будто бы является новым «подпольным убежищем» Канариса, и ее нити тянутся по всему свету. Ложь и глупость таких писаний очевидны. Одним хочется, конечно заслуженно, опорочить Германию, а поскольку фигура адмирала загадочна, они и пытаются представить его и «поджигателем» войны, и чуть ли не движителем захватнической политики Германии. Удивляет только то, что эта точка зрения никак не вяжется с мнениями оставшихся непоколебимыми нацистов. Ведь они напрямую обвиняют Канариса и его абвер во многих поражениях вермахта.

А вот что пишет бывший германский военный атташе в Белграде генерал в отставке Мориц Фабер Дюфор: «Когда абвер вошел в силу и поднял свою мрачную голову, то он из черного вдруг начал делать белое, а из белого — черное в полной зависимости от ситуации. Доклады адмирала Канариса, который был его начальником, воспринимались наверху с гораздо большим вниманием, нежели мои, и служили целям, которые остаются неясными и по сей день. Ясно только, что своими докладами он поддерживал политику Гитлера, тогда как мои рапорты считались абсурдными. На кого он работал, он, наверно, не знал и сам, ибо он был человеком, не знавшим меры ни в вещах, ни во времени, а лишь добивался успеха сегодня и завтра»[246]. Ну что можно сказать о подобной болтовне? Нас не удивляет, когда такие же упреки исходят от советских авторов. Так, недавно их высказали Даниил Мельников и Людмила Черная. Для них удобным поводом стали антикоммунистические убеждения адмирала. Это позволило им объявить адмирала преданнейшим Гитлеру фашистом. Согласно примитивной идеологии советских доктринеров, просто немыслимо было представить себе, что в Германии и других западных странах есть немало людей, отвергающих одинаково и коммунизм и фашизм просто на том основании, что обе системы являются системами террора.

Эта целенаправленная дискриминация адмирала служит средством доказать, что и он, и немецкое движение Сопротивления не добивались ничего другого, как соглашения с британской и американской реакцией, направленного против СССР и всех демократических сил. Именно от шефа германского абвера протянулась после состоявшейся в 1942 г. встречи Канариса с генералом Геленом в местечке Воронине под Винницей прямая линия будущей антикоммунистической борьбы, которая действительно, мол, возымела влияние на нынешнюю Федеральную разведывательную службу, что якобы подтверждается ее очевидным фашистским настроем[247].

В целом литература об абвере создает именно такой образ адмирала. За рубежом он предстает как всенемецкий империалист, беззастенчиво прокладывавший путь к Третьей мировой войне и раздувавший политическую пропаганду ненависти. В то же время определенные круги в Германии называют его «гнусным предателем» и «закулисным интриганом». Таким образом, мы видим, с одной стороны, явное увлечение жанром «плаща и кинжала», а с другой — ядовитый психоз дискриминации. Отсюда перед историками-документалистами встает задача сделать этот полностью искаженный образ соответствующим реальным фактам жизни Канариса, а деятельность абвера представить в том виде, в каком она осуществлялась, привлекая подлинные документы и свидетельства очевидцев.

Вильгельм Канарис был офицером, для которого служебный долг и любовь к родине превышали все остальное. Это был человек, считавший делом совести служить Германии, добиваться для нее мира и свободы, глубоко сознавая при этом возложенную на него ответственность. В действительности Канарис категорически отвергал даже саму возможность передачи военных секретов враждебным или нейтральным государствам. Однажды на пути в Мадрид весной 1942 г. Канарис, полковник Пикенброк и майор Рудлеф летели в одном спецсамолете «Люфтганзы». Они разговаривали о служебных делах, и адмирал по какому-то поводу заметил: «Измена родине в любом случае — это преступление, и дискутировать по этому вопросу нельзя. Я вам скажу так: ни от меня, ни от моего ведомства никому в этом деле помощи не будет»[248]. И тем не менее он был убежден и всегда об этом говорил своим самым ближайшим сотрудникам, что победа террористического нацистского режима означала бы большое несчастье и для Германии, и для всей Европы. И наоборот, он считал поражение Германии ужасным уже только потому, что тогда коричневую диктатуру в Европе заменит большевистская.

Из многих публикаций послевоенного времени сложилось представление, будто Канарис сознательно и систематически утаивал или преподносил руководству вермахта сведения от своих агентов в совершенно искаженном виде. Это утверждение совершенно ошибочно. Наоборот, донесения, направлявшиеся в ОКХ и ОКВ, как и в штабы видов вооруженных сил, неизменно снабжались указаниями о характере и степени надежности их источников[249].

Что же касается отношения адмирала к Гитлеру и нацизму, то в кругу близких к нему людей он отнюдь не скрывал, что считает фюрера и его партию «величайшим несчастьем», постигшим Германию. Несмотря на то, что он внутренне был готов сделать все, чтобы свергнуть «осквернителя рейха», ни в каких тайных предательских приготовлениях или действиях он не участвовал. Однако, сообразуясь со своими гуманными убеждениями, он считал своим долгом саботировать откровенно зверские приказы о расстрелах и ущемляющие престиж Германии планы и директивы диктатора.

В декабре 1940 г. Гитлер в связи с поражением итальянцев в Киренайке и угрозой, созданной англичанами для Ливии, писал в письме к дуче, что он «недоволен назначением генерала Вейгана с поручением восстановить порядок в Африке». При этом никто не смог бы упрекнуть Вейгана в некорректном отношении к немцам или в каких-то агрессивных намерениях. Гитлер просто боялся, что Вейган может повернуть подчиненные ему войска против немцев и передать французские владения в распоряжение формирующихся сил «Свободной Франции». Поэтому Гитлер намекнул абверу о необходимости при случае убрать Вейгана. Канарис не стал торопиться, надеясь, что развертывающиеся события оттеснят преступное намерение диктатора и он о нем забудет. И верно, вскоре после этого обстановка в Киренайке стабилизировалась благодаря вводу немецких войск генерал-лейтенанта (впоследствии — фельдмаршала) Эрвина Роммеля, и дело Вейгана было положено в архив.

Весной 1942 г. находившийся в плену у немцев французский генерал Анри Оноре Жиро сбежал из крепости-тюрьмы Кёнигштайн в неоккупированную часть Франции. Гитлер приказал Кейтелю принять меры и возвратить генерала в тюрьму. С представителем вишистского правительства была достигнута договоренность, что германский посланник фон Абетц встретится с генералом в отеле «Энглетер» в небольшом городке Мулен-сюр-Айе на демаркационной линии. Абетц хотел уговорить Жиро добровольно вернуться в Германию в качестве «уполномоченного» правительства Виши и там взять на себя заботу о французских военнопленных. Жиро отклонил предложение немцев и возвратился в неоккупированную часть Франции. Но на этом дело не кончилось. Гитлер потребовал от абвера доставить генерала живым или мертвым.

Канарис опять-таки оставил это требование поначалу без внимания. Когда же Кейтель через некоторое время настойчиво потребовал исполнения приказа, дело дошло до резкого разговора, в ходе которого адмирал попросил освободить его от этого задания. После этого в узком кругу абверовцев вошла в обиход классическая фраза полковника Пикенброка о том, что давно пора бы посоветовать г-ну Кейтелю довести до сознания фюрера, что «мы — военная разведка, а не кровожадные псы из СС или СД». А когда в сентябре 1942 г. Кейтель в отсутствие Канариса вновь поднял вопрос о Жиро, Лахузен, не знавший о разговоре Кейтеля с Канарисом, сказал, что адмирал оставил это дело лично для себя. Тогда Кейтель захотел узнать, не станут ли «соседи» (т. е. СД или гестапо) предпринимать что-либо в этой связи. И Лахузен наобум ответил «да». Тем самым он оказался в крайне неприятном положении: нужно было срочно доложить об этом разговоре Канарису, который к этому часу вылетел из Испании в Париж. К счастью, Мюллера тоже не было в Берлине. Лахузен немедленно вылетел в Париж и встретился с Канарисом в отеле «Лютеция», где располагалась резиденция разведцентра абвера. И тут адмирал показал один из своих «фокусов» с памятью. Он задал Лахузену три вопроса: когда Жиро совершил побег, когда было совещание в Праге о разделении компетенции между абвером и СД и когда был убит Гейдрих? Получив ответы на все три вопроса, Канарис рассмеялся: теперь он мог совершенно спокойно доложить, что он именно тогда договорился с Гейдрихом, что дальнейшее ведение дела Жиро СД берет на себя. Такой довод был бы невозможен, если бы Жиро сбежал после убийства Гейдриха.

По убеждению шефа тайной службы, тот, кто принимает хоть какое-то участие в убийствах, также является виновником преступления, пусть даже если это ему приказано сделать, а то, что предосудительно в моральном плане, не может быть оправдано и в политическом. Этого правила Канарис придерживался и тогда, когда в начале февраля 1943 г. «генеральный штаб сухопутных войск высказал абверу пожелание провести диверсионный налет на русскую ставку верховного главнокомандования». В «Журнале боевых действий» абвера-II от 2 февраля 1943 г. сделана такая запись: «Шеф управления отклонил предложение, сделанное ему во время краткого визита в генеральный штаб и состоявшее в том, чтобы силами абвера-II провести операцию против русской ставки. В этой связи шеф категорически запретил диверсионные акты против отдельных лиц»[250]. Именно так следует понимать упрек в адрес Канариса о «саботаже приказов германского военного руководства»; ведь именно благодаря этому ОКВ, генеральный штаб и другие командные инстанции не были признаны преступными организациями.

Среди конкретных упреков, бросаемых адмиралу Канарису, выделяется часто высказываемое утверждение, будто бы он был тайным вдохновителем немецкого Сопротивления. Следует оговориться, что причастность Канариса к Сопротивлению необходимо рассматривать сугубо независимо от деятельности абвера. Дело в том, что управление «Абвер/Аусланд» в ОКВ как таковое и его руководство (начальники отделов абвер-I, II и III) были фактически вынужденными противниками гестапо и СД, но это отнюдь не превратило их в группу Сопротивления. Канарис не обладал способностью ненавидеть, чем отличался, например, генерал Остер, и он никогда не был в первых рядах оппозиции. Он, конечно, воодушевлял на это тех или иных людей и многих (и многое) покрывал, однако метод насильственного устранения человека был для него неприемлем.

Сопротивление тому или иному виду правления существовало во все времена и повсюду. А в тоталитарном режиме «сопротивление» и те, кто в нем участвует, должны всячески избегать «стукачей», упражняться в молчании и скрытности, искать непрямые пути к цели и четко определять границы между официальным разговором и действием, с одной стороны, и частными беседами и обменом мыслями — с другой. Канарис все это делал великолепно. Он «терпел» движение Сопротивления в рядах абвера и подпитывал информацией планы «бунтарей» относительно государственного переворота, подготавливавшегося генерал-полковниками Беком и Гальдером (а они готовы были свергнуть режим еще осенью 1938 г.). Он поддерживал также по мере возможностей мирные переговоры доктора Йозефа Мюллера зимой 1939/40 г., хотя и понимал, что предпосылкой этого должно было стать непременное свержение Гитлера. Но сам он при этом всегда оставался в тени, причем не потому, что это был его стиль или что он любил интригу или игру, как считает английский историк Тревор-Роупер, а просто из нерешительности и, как ни странно, присущей ему сентиментальности. Инициативу он всегда предоставлял другим. Однажды он был в штаб-квартире Гитлера с одним из своих начальников отделов. Они прохаживались по дорожке перед бункером в ожидании приема, и вдруг он увидел Гитлера, разговаривавшего совсем рядом с одним из своих адъютантов. «Промаха бы не было!» — вырвалось у сопровождавшего Канариса абверовца. Канарис взглянул на него и сказал: «Ну что ж, давайте!»[251] Но мысль сделать это самому никогда не пришла бы ему в голову.

Для Канариса и людей его сорта тайная деятельность была одинаково службой отечеству и средством достижения более высокой цели, которую он видел в подготовке к акту спасения страны, недопущения чего-то еще худшего. Уже только поэтому шеф абвера не мог быть движущей силой всех этих запутанных и многосложных, да к тому же постоянно меняющихся планов переворота. А если Канарису приходилось действовать непрямым путем, используя порой очень сложные обходные маневры, он все равно понимал, что делает вещи, которые юридически квалифицируются как государственная измена.

Летом 1940 г. Гитлеру вдруг пришла мысль закрыть англичанам западные ворота в Средиземное море и тем самым обеспечить державам «оси» полное господство над Северной Африкой, т. е. захватить Гибралтар и направить в Марокко соединения вермахта. Для осуществления такого плана необходимо было заручиться поддержкой и даже участием Испании. Так вот, после войны люди стали говорить, что это адмирал Канарис отговорил генералиссимуса Франко от подобной авантюры и добился того, что планы фюрера разбились о твердую позицию испанского правительства. Этот оговор дает мне повод детально разбираться в этом вопросе, обратившись к имеющимся документам и свидетельствам.

Идея «запереть» Средиземное море была выдвинута еще в начале июля 1940 г. штабом оперативного руководства войной на море, но анализ показал, что нападение на Гибралтар ввиду явного превосходства Англии на море можно осуществить только с суши. Примером того, как была настроена общественность в отношении этой крепости на скале, может служить предложение, сделанное неким геттингенским профессором, полагавшим, что Гибралтар капитулирует, если отравить его водоснабжение[252]. Предложение было отклонено ОКХ на том основании, что для этого нет технических предпосылок. Через несколько дней, в конце июня, начальник отдела абвер-II полковник Лахузен сделал заявление о том, что «инфицирование воды с немецкой стороны могло бы быть оправдано только в качестве возмездия, но не как первоначальная акция»[253].

Проблема Гибралтара, конечно, интересовала и Канариса, причем не только как морского офицера, но и как знатока Испании. В одной из памятных записок начальника группы «Заграница» вице-адмирала Бюркнера сказано: «Вскоре после кампании во Франции адмирал Канарис задался идеей внезапного нападения на крепость. Время для этого было выбрано психологически верно, т. к. англичане все еще пребывали в состоянии шока после Дюнкерка, в страхе перед вторжением немцев и под непрекращающимися налетами немецкой авиации»[254]. Нападение предполагалось осуществить силами 3 го батальона 800 го учебно-строительного полка особого назначения, находившегося в распоряжении абвера. Он прошел обучение по высадке десанта на побережье Северного моря. Кроме него, в операции против Гибралтара должен был участвовать 51 й саперный батальон подполковника Микоша, отличившийся при захвате бельгийской крепости Эбен-Эмаель.

Подготовленная абвером операция по захвату Гибралтара имела кодовое наименование «Фельзеннест» («Гнездо на скале»). Для рекогносцировки местности и условий Канарис, Пикенброк, Микош и Рудлеф вылетели в Испанию. В Мадриде к ним присоединился начальник местной ВО капитан II ранга Ляйснер, и все они проследовали дальше, в Альхесирас и Ла-Линеа. Кроме рекогносцировки, офицеры хотели также составить себе общее представление о ситуации в Испании. Но сначала были детально изучены исходные районы атаки и уточнены возможности проведения операции с использованием быстроходных катеров. Однако у группы возникли серьезные сомнения в успехе такой операции. Оба войсковых командира — Микош и Рудлеф — посчитали, что подобную операцию нельзя осуществить без тяжелого оружия, даже если люфтваффе сумеет бомбовым ударом ослабить укрепления для штурма. Но применение тяжелого оружия было немыслимо уже хотя бы потому, что его пришлось бы тащить через всю Испанию, что, конечно, не укрылось бы от глаз британской разведки.

Немалую проблему создало бы и подтягивание обоих батальонов численностью по 800 человек каждый к месту действий. Одному пришлось бы проделать путь морем из Южной Франции, другой должен был перейти границу у Ируна «практически нелегально», частично в гражданском платье, частично — в военной форме, поскольку тогда немецкие солдаты могли из Франции свободно посещать Испанию.

Благодаря этой рекогносцировке ВО в Мадриде получила хорошую основу для дальнейшего планирования гибралтарской операции, позже получившей кодовое наименование «Феликс». Пока Канарис с подчиненными были в Испании, Гитлер вызвал к себе 24 июля генерала авиации Рихтгофена и объявил ему, что он (Гитлер) с согласия Франко намерен овладеть Гибралтаром. Он поручил ему составить план с учетом участия Испании и передать его испанскому генералу Вигону, соратнику Рихтгофена по гражданской войне в Испании, чтобы тот «соответствующим образом преподнес его генералиссимусу»[255]. А через несколько дней Канарис, возвратившийся из Испании, доложил Кейтелю и Варлимонту свои соображения об операции. Говорил ли он при этом о тяжелом экономическом положении Испании, неизвестно. Но позже он сказал начальнику генштаба Гальдеру, что Испания сама ничего против Гибралтара предпринимать не сможет и что желание Гитлера втащить Испанию в войну будет очень трудно выполнить по многим причинам. В частности, захват Гибралтара ставил не только военные, но и политические вопросы международного характера.

Когда 20 августа 1940 г. начальник оперативного отдела ОКВ генерал Варлимонт представил своему начальнику Йодлю разработанный план операции «Феликс», тот заметил, что на всех имевших место совещаниях с испанскими военными они давали понять, что дело выглядит так, будто Германия вынуждает их вступить в войну. Тем не менее 24 августа фюрер утвердил план «Феликс». Однако начальник генштаба Гальдер смотрел на это «спланированное» мероприятие с большим скепсисом. После еще одной беседы с Канарисом он записал в своем дневнике: «Внутреннее положение Испании весьма тяжелое. Плохо с продовольствием. Нет угля. Генералитет и духовенство настроены против Франко… Мы получим союзника, за которого придется дорого платить»[256].

23 октября 1940 г. на испанско-французской границе, в Эндайо, состоялась встреча Гитлера с Франко. К этому времени Гитлер уже осознал, насколько проблематична его идея вовлечь Испанию в войну с Англией. Как он сам тогда выразился: «Урегулировать противоречивые интересы Франции, Италии и Испании в Средиземноморье можно только с помощью какого-то грандиозного бесчинства»[257]. В конце концов ни Франко, ни Петэн не согласились запрягаться в телегу германского диктатора. К тому же разочарование Гитлера усугубилось и тем, что воздушная «битва за Англию» не достигла своей цели и замерла на полдороге. И все же Гитлер долго не оставлял план захвата Скалы. Он считал, что после поражения итальянцев в Северной Африке стратегическая необходимость проведения операции «Феликс» только возросла. И военная подготовка теперь уже к одностороннему ее осуществлению продолжалась.

Предусмотренное массированное нападение с суши и с воздуха должен был осуществить 49 й армейский корпус генерал-фельдмаршала Райхенау. В нем должны были участвовать также подразделения 800 го полка особого назначения. Как отмечено в «Журнале боевых действий» абвера-II 7 ноября 1940 г., эта часть операции получила наименование «Баста»[258] вместо первоначального «Фельзеннест». В середине ноября майора Рудлефа, временно руководившего ВО абвера в Мадриде, вызвали в Берлин. Там он получил задание определить цели налета диверсантов и произвести расчет сил и средств, выделяемых из 800 го полка.

Уже к 15 ноября половина штурмового отряда абвера в составе 25 человек под командой обер-лейтенанта Айзеле была готова выступить через Париж в Байонну[259]. Кроме того, одна из рот полка во главе с обер-лейтенантом графом фон Туном заняла исходную позицию в районе Биаррица, составляя резерв. На случай каких-то затруднений предусматривались диверсии силами отдельных агентов. Той же осенью были вновь проведены учения по высадке на побережье Северного моря в районе Бюзума (Шлезвиг), в которых участвовало несколько рот. Результаты этих учений, как и других, — на участке в районе Остенде (Бельгия) предельно ясно показали всем здравомыслящим, что операция, в которой не будет ни моряков, ни мореходных плавучих средств да еще в условиях бомбежки и обстрела английской авиацией, шансов на успех практически иметь не будет[260].

Тем не менее абвер продолжал вести разведку в Испании. Канарис подавал высшему военному руководству все новые и новые донесения о политической и экономической обстановке на Иберийском полуострове. После того как Гитлер встретился 4 октября 1940 г. с Муссолини у перевала Бреннер и выяснил его отношение к «испанской перспективе», которое никак не могло быть положительным, военная операция против Гибралтара перестала быть актуальной. Кроме того, Гитлер понял, что с началом войны на Востоке Средиземноморье может стать источником серьезных военных кризисов для Германии.

Правда, в декабре 1940 г. Гитлер предпринял последнюю попытку получить от Франко согласие на ввод немецких войск в Испанию в начале 1941 г. Он поручил это лично адмиралу Канарису. На состоявшейся 7 декабря встрече с Франко в его резиденции последний сказал адмиралу, что Испания не сможет решиться на это. Канарис сразу же известил об этом Берлин. В «Журнале боевых действий» ОКВ от 8 декабря 1940 г. записано: «Начальник управления «Абвер/Аусланд» адмирал Канарис докладывает, что по указанию от 4.12. в 7.12 вечера он изложил генералиссимусу Франко вопрос о необходимости скорейшего вступления Испании в войну. Франко ответил, что Испания не может вступить в войну в требуемый фюрером срок, т. к. она к этому не готова… В дополнение отмечено, что при вступлении в войну Испания потеряет Канарские острова и прочие заморские владения… В заключение Франко подчеркнул, что его отказ в интересах обеих стран. Следует опасаться, что Испания после овладения Гибралтаром окажется слишком тяжелой ношей для держав «оси». Но он просит, как и раньше, продолжать подготовку при условии достаточной ее маскировки»[261].

Эти высказывания полностью опровергают лживые заявления, будто бы именно Канарис воспрепятствовал вступлению Испании в войну, что стало бы «решающим» моментом для держав «оси». То, что шеф германской военной разведки в полном единстве взглядов с бывшим начальником генштаба Беком еще в начале осени 1940 г. считал вступление Испании в войну «несчастьем для всех ее участников», никак не делает его виноватым в этом. Когда адмирал согласился поехать в Мадрид и говорить с Франко, он уже знал, что порученное ему он не выполнит, да и любой другой на его месте возвратился бы ни с чем. Канарису не нужно было отговаривать Франко от вступления в войну, и «весьма маловероятно, чтобы он столь неосторожно и опрометчиво скомпрометировал себя прямым отговором, ибо тогда Франко в случае сильного нажима со стороны Гитлера, конечно, привел бы ему аргументы его собственного шефа разведки»[262]. Да и вообще к этому времени Гитлер уже повернул внимание на Восток, т. е. туда, где за 130 лет до этого Наполеон, не сумев разбить Англию, искал решение всей войны.

В дальнейшем в ходе войны шефу абвера делались упреки и Гитлером, и ОКВ, и РСХА в том, что его абвер «отказывал» в критических ситуациях, например в связи с высадкой западных союзников в Северной Африке в ноябре 1942 года. Тогда Канарис и правда несвоевременно доложил о целях и сроках высадки, а раз так, то он и виноват в том, что англосаксы не встретили серьезного отпора[263].

Адмирал решительно протестовал против этих упреков. И его действительно оправдывало огромное количество донесений, из которых явствовало, что противник готовит акцию большого размаха. Среди них были и доклады о широкой скупке в Лиссабоне карт Северной Африки, сообщения с указанием предполагаемых мест высадки на побережье Орана и Алжира[264]. В последнюю неделю октября в разведцентр в Гамбурге поступило четкое донесение о непосредственной угрозе высадки и о концентрации огромного не виданного доселе соединения кораблей противника. Это донесение было немедленно передано в Берлин[265]. Точные сроки высадки абвер получил от Великого Муфтия Иерусалимского Амина Эль-Хуссейни. Тот попросил майора Зойберта из абвера-I поехать в Рим и показать там письмо одного высокопоставленного чиновника, которое он получил через своих агентов в Марокко. В нем в качестве районов высадки указывались Дакар, Касабланка, Оран и Алжир. Зойберт при этом поклялся, что не назовет имени человека, написавшего это письмо. Но все попытки абвера убедить верховное командование в надежности источника успеха не имели. Это сообщение было расценено в ОКВ как «игровой материал»[266].

Почти в то же время испанская разведка установила, что целями западных союзников будут Оран и Алжир. По словам британского посла в Мадриде сэра Сэмюэля Хора, «за два дня до высадки германский посол барон фон Шторер давал вечерний прием. На нем был офицер-моряк испанских ВМС, который утверждал, что экспедиция союзников в Африку — дело решенное. Британский посол с негодованием отверг это, заявив, что располагает «точной информацией», согласно которой целью операции будет Восточное Средиземноморье и Италия. Испанский моряк стоял на своем, и барон фон Шторер посчитал нужным направить в Берлин доклад об «исключительности» сообщения испанцев, тогда как все немецкие шпионские организации в Испании единогласно отрицают возможность вторжения в Африку. Под этими органами подразумевались исключительно СД, тогда как абвер утверждал обратное. Буквально накануне высадки немецкий генерал Ринтелен, прикомандированный к итальянскому верховному командованию, имел разговор по телефону с Йодлем, который попросил передать «дуче» точку зрения Гитлера, считавшего, что высадка произойдет в Триполи или в Бенгази, чтобы отрезать Роммелю пути отступления. Но Муссолини не дал себя обмануть. Ему было ясно, что союзники войдут во французские владения. И он оказался прав: англо-американцы высадились в Оране и Алжире. После недолгих боев к ним присоединились и французские колониальные войска.

Убедившись в своей правоте, Муссолини, опираясь на солидные аргументы, пытался убедить фюрера, что следующий удар союзники нанесут по Италии, как только разгромят в Африке войска держав «оси». Поэтому он настоятельно попросил генерала Ринтелена убедить ОКВ перейти на Восточном фронте к обороне, чтобы высвободить силы, особенно авиации, необходимые для обороны Южной и Западной Европы. Гитлер на это даже не прореагировал. Когда же немецко-итальянские войска предприняли контрнаступление в районе Туниса, он стал считать невероятным, что союзники станут атаковать полуостров. За это же время абвер получил 40–50 донесений, указывавших на Сицилию как на следующий объект западных союзников, причем даже с указанием конкретных пунктов высадки. Правда, часть указанных пунктов оказалась неверными, и это не замедлили поставить Канарису в вину.

События между тем разворачивались очень быстро. Сильно укрепленный остров Пантеллерия сдался союзникам без боя. И вскоре началась высадка на Сицилии. Но, прежде чем поговорить о развитии военных событий в Италии, нужно остановиться на особенностях разведки в этом регионе. Дело в том, что, считаясь с интересами своего союзника, Гитлер запретил как военной, так и политической разведке вести какую-либо работу в Италии. Но это не мешало ни Канарису, ни Шелленбергу продолжать сбор информации. Уже довольно рано пункт сбора донесений ОКВ начал получать доклады о пессимистических настроениях и растущем пораженчестве в Италии. Так, 18 и 24 ноября 1942 г. через атташе ВВС, а 14 декабря — через атташе ВМС в Риме были получены донесения о растущих в итальянском народе «усталости от войны, симпатиях к англичанам и недовольстве режимом». Капитан I ранга Лёвиш в докладе от 22 декабря подробно описал, как плохо воспринял высший совет речь Муссолини, в которой он в завуалированной форме дал понять, что «спасение держав «оси» следует искать в каком-либо соглашении с Советским Союзом».

Разведывательный центр в Гамбурге, в свою очередь, подчеркнул в своем донесении от 26 апреля 1943 г. необходимость для итальянцев быстрее закончить войну. В том же духе высказывались и иностранные военные атташе в Риме при встречах с немецким генералом — представителем при «Команде супремо» Италии, о чем он неоднократно докладывал в Берлин. В начале лета 1943 г. шеф абвера и Шелленберг получили донесения, сообщавшие, что в некоторых оппозиционных кругах возникли планы устранения «дуче», чье здоровье, окончательно подорванное, вызывало у всех тревогу. Но Гитлер оставался безучастным к этим тревожным докладам, хотя каждому, кто видел и слышал, что происходит в Италии, делалось ясно, что в стране затевается что-то против Германии.

Ожидаемое началось во второй половине июля. «Нелегальные» радиостанции, которые Канарис и Шелленберг содержали в Риме, сообщили о близком созыве Большого фашистского совета. В угрозе переворота в Италии уже почти не было сомнений. Тем не менее фон Риббентроп продолжал опираться на успокоительные доклады своего ничего не ведающего посла в Риме.

24 июля Большой фашистский совет обратился с просьбой к королю взять на себя верховное командование вооруженными силами. Муссолини явился на доклад к монарху 25 июля в 16.00. Когда он немного спустя покинул Квиринальский дворец, его арестовали и увезли в неизвестном направлении. В тот же день были изданы и распространены прокламации, подписанные королем и новым главой правительства маршалом Бадольо. Через 4 дня после свержения Муссолини отдел военных атташе генштаба сухопутных войск и группа «Аусланд» в управлении «Абвер/Аусланд» получили шифровку из Берна (№ 523) следующего содержания: «Швейцарский генеральный штаб выражает мнение, что Италия более не в состоянии вести войну, т. к. ее боевой дух безвозвратно утрачен»[267].

После получения первых сообщений об итальянских событиях у Гитлера начался дикий приступ бешенства. Он не хотел и слышать о существовании какого-то нового правительства Италии и тут же отдал приказ освободить «дуче» и арестовать всех участников «государственного переворота» — короля и кронпринца, Бадольо и всех фашистских лидеров, голосовавших против Муссолини. Эта «операция» получила наименование «Аларих». Гитлер даже задумал было похитить папу Пия XII и насильно привезти его в Германию. О том, что это не была мимолетная вспышка фюрера, свидетельствует тот факт, что Гиммлер пытался всерьез отговорить его от этого, тогда как Геббельс и Борман убеждали его в обратном.

И вот тут, узнав об этой «задумке» Гитлера, Канарис решил предупредить итальянцев, что не составило для него никакого труда, ибо у него сохранились дружественные отношения с шефом итальянской тайной службы генералом Аме. В письме к нему он писал: «Распространение гангстерских методов на обращение с коронованными особами и высшими предстоятелями католической церкви лишит Германию последних остатков уважения в мире». Понимал он и то, что капитуляция итальянского союзника уже близка. Вероятно, ему вспомнились слова Бисмарка из его «Мыслей и воспоминаний» о прочности договоров между великими державами, высказанные по поводу прусско-австрийского союза: «Ни одну нацию нельзя заставить принести свое благополучие и существование на алтарь верности договору, если она стоит перед таким выбором».

Одновременно с этим Гитлер приказал ввести крупные немецкие соединения в Северную Италию вдоль Ривьеры, через перевалы Мон-Сени, Бреннер и Тарвизио. Через несколько дней здесь уже было около 8 дивизий, сведенных в группу армий с командованием в Мюнхене. Кроме того, без согласования с главнокомандующим немецкими войсками на юге Европы фельдмаршалом Кессельрингом на аэродроме Патрисиади-Маре южнее Рима высадилась парашютно-десантная дивизия, которая как раз и получила приказ арестовать короля со свитой и правительство Бадольо.

На начальной стадии итальянского кризиса Канарис получил от Кейтеля задание вылететь в Италию и через своего коллегу Аме выяснить на месте характер поведения союзника в будущем. Они встретились в самом начале августа в Венеции. Канариса сопровождали Лахузен и Фрайтаг-Лорингхофен, которому вскоре предстояло принять руководство абвером-II. Можно только гадать, о чем говорили шефы разведок с глазу на глаз во время продолжительной прогулки в Лидо. Но на официальном совещании Аме подчеркнул, что у него нет никаких подозрений в каких-то недобрых намерениях нового итальянского правительства. Так как в тот момент правительство Бадольо было заинтересовано лишь в том, как обеим державам вместе закончить войну. Возвратившись в Берлин, Канарис немедленно доложил лично Кейтелю в ОКВ и Кальтенбруннеру в РСХА обо всем, что услышал от генерала Аме[268].

Когда же через месяц Италия перешла на сторону западных союзников, между Канарисом и Шелленбергом на одном из званых ужинов произошел нелицеприятный разговор. Шеф разведки СД критически отозвался о замечаниях адмирала, касавшихся переговоров с Аме. Канарис возразил, сославшись на то, что он уже до этого долгое время передавал Кейтелю донесения, где четко говорилось, что итальянцы планомерно идут в направлении сепаратного мира. «Фельдмаршал Кейтель, — добавил Канарис, — отказался показать эти донесения на том основании, что они противоречат докладам германского посла в Риме и только зря вызовут раздражение у фюрера». Точно так же Гитлер относился к докладам главнокомандующего группой армий «Б» Роммеля, в которых тот беспощадно обнажал ошибки и просчеты фашистской партии Италии и «легкомысленное правление» Муссолини. Но Гитлер и его окружение не делали из этих докладов никаких выводов.

В точности то же самое повторилось и незадолго до катастрофы в Румынии в августе 1944 года. В те дни послом в Бухаресте был Манфред фон Киллингер, выходец из СА, и он наперекор донесениям от управления МИЛ (абвер к тому времени был переведен в РСХА) докладывал, что не может быть и речи о каком-либо ослаблении позиций маршала Антонеску, что «фронт прочен» и эвакуация румынских немцев не нужна. В то же время информация из разведцентра в Бухаресте позволила бы немецкому командованию и руководству спланировать заранее широкие оборонительные мероприятия. Но эти донесения и предупреждения выбрасывались на ветер[269].

В марте 1943 г. Канарис дал понять правительству Швейцарии, что Гитлер собирается подчинить эту традиционно нейтральную страну своей власти. Не в первый раз нависал над конфедерацией дамоклов меч войны. Уже осенью 1940 г. командование сухопутных войск задумало и в деталях проработало оперативные планы войны с Швейцарией. Независимо от этого летом 1940 г. офицер штаба 1 й армии генерала фон Витцлебена некто майор Бодо Циммерманн разработал оперативный план, который был случайно найден в 1960 г. в Национальном архиве США и в 1961 г. опубликован в швейцарском журнале «Альгемайне милитерцайтшрифт». По этому плану немецкие войска должны были нанести главный удар через северо-западную границу, через Берн в тыл и центр второй швейцарской оборонительной системы южнее реки Аре, по линии Цюрхерзее — Цюрих — Баден. Однако от этих планов вскоре отказались, поскольку основные немецкие штабы уже были заняты развертыванием войск против Советского Союза. Два года спустя, осенью 1942 г., Риббентроп запросил у германского посольства в Берне, на какой срок Швейцария может быть обеспечена продовольствием и сырьем. Посланник доложил, опираясь на сведения абвера, что благодаря предусмотрительной экономической политике Швейцария накопила столько продовольственных и сырьевых ресурсов, что она способна оборонять свой так называемый Национальный редут в течение двух лет. Тогда же советник нашего посольства в Берне Теодор Кордт поведал шефу абвера о готовности швейцарцев к сопротивлению, а тот подчеркнул все это очень настойчиво в своем докладе ОКВ. Многие считают, что именно объединенные усилия посольства и абвера помогли отвлечь Гитлера от планов покорения Швейцарской Конфедерации. Незадолго до своего ухода из абвера Канарис в последний приезд в Берн выразил Кордту свое удовлетворение их совместным успехом.

Гитлер отказался от нападения на Швейцарию, конечно, и по другим соображениям. С тех пор, как главнокомандующий армией Конфедерации генерал Гисан создал и укрепил так называемый «Альпийский редут», превратив его в «устрашающую» систему обороны, молниеносный удар немцев становился невозможным без тяжелых потерь. И Гитлер должен был признаться самому себе, что захват разгромленной и потому бесполезной Швейцарии не оправдывал серьезных потерь, которые пришлось бы понести для достижения этой цели.

Что же касается предупреждения, которое Канарис сделал швейцарскому правительству в марте 1943 г., то следует думать, что это дало определенным кругам повод считать предательское поведение «сумеречного» шефа абвера доказанным уже хотя бы потому, что он утаил предательство генерала (тогда еще полковника) Остера, сообщившего Голландии о предстоящем вторжении немецких войск. Об этом предательстве Остера мы уже говорили, и здесь мы лишь повторим: «Канарис не отвечает лично за этот проступок Остера, он о нем не знал и впоследствии не одобрял»[270]. На самом же деле действия адмирала были направлены на то, чтобы удержать фюрера от новых неудач.

После всех наших выкладок вряд ли у кого-либо, кто хочет быть серьезно воспринятым, сложится убеждение, будто шеф германской военной разведки адмирал Канарис предал своих сражающихся товарищей. «Он отнюдь не принадлежал к числу тех крупных предателей, к каким его сегодня причисляют; он никогда не передавал врагам какой-либо информации о военных планах и намерениях Германии»[271]. Эти слова, сказанные «человеком из другого лагеря», а именно сотрудником СД Вильгельмом Хагеном (он же д-р Вилли Хёттль), заставляют задуматься. Сам ход событий не дает вчерашним непоколебимым приверженцам и последователям Гитлера возможности списать итоги войны на «предательство».

Глава 15

Конец военной разведки

В одном из писем (от 17 декабря 1949 г.) полковнику в отставке Отто Вагнеру уполномоченный рейха в Дании в годы войны доктор Вернер Бест пишет: «Канарис никогда не выдвигал каких-либо политических целей против авторитарного государства. Он мог бы и в этом государстве (даже при Гитлере), по крайней мере до 1941 г., обрести обширные властные полномочия, чтобы использовать их так, как считал правильным. Его борьба «на две стороны» — против Гиммлера и Гейдриха — была борьбой за национал-социалистическое государство, но не борьбой против него. Когда Канариса изображают как человека, который-де все знал заранее, который «всегда был против» и который вообще «сидел в центре паутины огромного заговора», то это — обычная струя западной сенсационной литературы, но только с обратным знаком. Действительность же была намного проще и приличнее. Способный, верный долгу и любящий родину офицер оказался на важном посту, старался выполнять свою работу как можно лучше, вступил в обусловленную системой конкурентную борьбу с другой могущественной организацией, и, вынужденный во все большей мере выступать против серьезных ошибок высшего руководства, он считал, однако, своим долгом оставаться на своем посту, чтобы, как выражается Абсхаген, «предотвратить несправедливость и глупость в отдельных случаях». В таком качестве Канарис был полностью на стороне тех многочисленных немцев, кто хотел лучшего и выполнял свой долг так, как его понимал. Особенность и уникальность судьбы Канариса в том, что он стоял «на грани заговорщической деятельности» его же собственных сотрудников, которую он отчасти из чувства превосходства, а потом с позиций фатализма не принимал всерьез и в силу личной порядочности прикрывал от посторонних взглядов. И самое трагичное в том, что именно Канарис должен был из-за этой «позиции на грани» пасть вместе с дилетантами жертвой событий 20 июля. Подлинная трагедия Канариса была в нашей общей трагедии, в том, что мы по воле нашего народа создали режим, который после хорошего старта и значительных начальных успехов по непредвиденным причинам (из-за бредовых идей, внушенных Гитлером) привел нас к катастрофе. И в ходе этой трагедии умный и остро чувствовавший вещи Канарис, знавший гораздо больше других, должен был страдать куда сильнее тех, кто знал меньше»[272].

Как бы ни были точны эти высказывания, их следует дополнить ссылкой на ту постоянно не затихавшую борьбу, которую Канарис и весь его абвер должен был вести с гестапо и СД. И если адмирал за столь немногие годы создал тайную службу, которой предстояло сравниться с уже легендарными службами других государств, то рейхсфюрер СС с помощью Гейдриха сосредоточил в огромной РСХА неограниченную власть над этим «государством в государстве», имевшим к тому же многочисленные дивизии СС.

Последовательная настойчивость, с которой Канарис противился опасным устремлениям РСХА, причем не только ради самоутверждения, но еще более во имя Германии, должна была рано или поздно восстановить против него оппортунистов всех мастей, конечно во главе с начальником ОКВ. Разумеется, все высшие военные чины в окружении Гитлера должны были понимать, что источник всех ошибочных решений лежит именно в этом ненужном и вредном сопряжении и противостоянии тайных служб — абвера и СД. Тем не менее они соглашались с фюрером в его оценках поступавших донесений — кто добровольно, а кто, не зная другого выхода, нехотя и скрепя сердце. Между тем шеф абвера и его офицеры уже по роду своей деятельности знали и понимали вещи больше других (в том числе и ближайших военных «советников» Гитлера), и, чем успешнее функционировали внешние связи абвера, тем отчетливее вырисовывалась перед адмиралом истинная обстановка с близящейся катастрофой. Ибо абвер не знал запрета на работу с «запрещенной» иностранной прессой и с вражеским радио; поэтому в абвере никогда не фабриковались «щадящие» донесения. Здесь все проверялось, взвешивалось и обсуждалось без всяких предубеждений и оглядки наверх. Поэтому и аппарат тайной военной разведки, предназначенный обслуживать военную машину Гитлера, оказывался фактически также и главным свидетелем обвинения против него. Офицеры управления «Абвер/Аусланд» выполняли свой долг как солдаты. Но ввиду полного безумия внутри режима и безостановочно растущего превосходства противника выполнение этого долга теряло всякий смысл. Ведущие офицеры абвера уже по своему положению и своей осведомленности не могли верить в чудо и в «чудодейственное оружие», обещанное фюрером. Война была проиграна давно, когда Гиммлер и «партайгеноссе» начали систематически подрывать профессиональную компетентность абвера и всячески ограничивать влияние его донесений и выводов.

Поначалу Канарис не искал личных контактов с преемником Гейдриха Кальтенбруннером. Эти два абсолютных антипода, какие только можно себе представить, встретились впервые 22 февраля 1943 г. в отеле «Регина» в Мюнхене. Именно в тот день были казнены руководители студенческого заговора брат и сестра Шолль. Канарис был глубоко потрясен судьбой этих отважных молодых людей и в начале беседы держался весьма отчужденно. Уже один только неинтеллигентный, грубый вид Кальтенбруннера с его «тягучей тяжеловесной речью, указывавшей на столь же трудно работающий мозг»[273], действовал ему на нервы. Поэтому Канарис ограничился несколькими малозначащими фразами, пока его собеседник не начал критиковать начальника венского центра абвера полковника графа Маронья-Редвица за связи с консервативной оппозицией и англофильскими кругами венгерской разведслужбы. Тут адмирал отбросил все предосторожности. Понимая, что это начало угрозы всему абверу, он включил все регистры своего незаурядного интеллекта. Кальтенбруннеру пришлось умолкнуть, но про себя он, вероятно, удивился откровенной, по его мнению, «наивности», с которой разведчик пытался защитить достоверность своей информации. А после этой встречи он спросил у сопровождавшего его абверовца: «Вы видели руки этого парня? Это же лапы убийцы!» Однако тогда, в обстановке заметно обострявшейся напряженности между абвером и РСХА, адмирала беспокоил не столько Кальтенбруннер, сколько шеф гестапо Мюллер, человек жесткий, бесцеремонный и полный холодного цинизма. В нем Канарис видел после смерти Гейдриха самого опасного врага и инстинктивно ощущал, что Мюллер собирает на него материал и только ждет случая, чтобы сделать свой ход.

И все же шеф абвера упорно продолжал свою оборонительную борьбу с РСХА. В разговоре со своим соседом по улице известным пианистом Гельмутом Маурером он как-то признался, что «решил не уходить со своего поста, чтобы спасти то, что еще можно спасти, и как можно дольше не давать своему противнику занять его место»[274]. По этой же причине он пытался сохранять хотя бы видимость добрых отношений с РСХА. Он часто приглашал Кальтенбруннера, Шелленберга, Мюллера и Хуппенкотена на обед в Цоссен, куда в середине апреля 1943 г. переехало большинство подразделений абвера. Эти встречи были для Канариса, по его словам, истинным мучением.

Но наложить свою лапу на абвер было для РСХА не так-то просто. Для этого нужны были профессиональные доказательства ошибок, просчетов и таких неудач, в которых абвер мог бы повиниться. И в защиту абвера говорит тот факт, что РСХА не смогло представить фюреру вплоть до начала 1944 г. никаких компрометирующих материалов чисто разведывательного характера. Тем не менее в вину Канарису и Остеру ставились любые подмеченные СД «промашки»; но они не давали оснований для начала каких-то серьезных акций против абвера[275].

То, что все-таки дало РСХА повод сделать весной 1943 г. вожделенный выпад против абвера, вовсе не было какой-либо уликой в предательстве или государственной измене. Это был поначалу чисто технический инцидент. Почетный консул в Португалии и внешнеторговый делец доктор Шмидхубер, который по представлению Остера был оформлен как «сверхштатный» агент абвера, был заподозрен в начале 1943 г. в совершении частных сделок с валютой. Он надеялся, что абвер даст ему прикрытие. Но Канарис, тщательно все проверив, категорически отказался это сделать. Шмидхубер был арестован. Его показания привели следствие к отделу «Зет» управления «Абвер/Аусланд». При этом обнаружился еще один факт «скандальной коррупции». Дело в том, что в ходе одной из акций помощи преследуемым евреям некоторые из них были не только тайно переправлены абвером в Швейцарию в качестве мнимых агентов, но и получили значительные суммы в валюте. Инициатором этой акции был друг Остера зондерфюрер фон Донаньи, сотрудник отдела «Зет». Такие переброски людей осуществлялись по распоряжению адмирала несколько раз. Например, разведцентр абвера в Голландии делал это даже с согласия высших инстанций СС и полиции. Там тоже евреев выдавали за «агентов», снабжали деньгами и переводили через французско-испанскую границу[276]. Допросив Донаньи, гестапо решило глубже заглянуть за кулисы абвера. Это желание усилилось после того, как Шмидхубер на допросе намекнул о тайных переговорах Йозефа Мюллера о мире в Риме. При подтверждении этих фактов следствие следовало распространить и на Канариса. Но шеф гестапо, по крайней мере временно, воздержался от этого, ограничившись обвинениями в коррупции в связи с валютными «махинациями».

И вот 5 апреля 1943 г. член высшего военного суда Рёдер, которому имперский военный суд поручил вести это дело, явился вначале к Канарису, чтобы еще до начала следствия поставить его в известность об этом. Ордер на арест зондерфюрера Донаньи уже был выписан. Когда Рёдер в сопровождении Канариса появился в кабинете Остера и потребовал его присутствия при аресте его подчиненного, Остер взял на себя ответственность за все, в чем обвиняли Донаньи. По-человечески это был благородный поступок, но с юридической точки зрения — совершенно абсурдный: ведь ордер на арест был связан с крайне неясным частным делом[277]. Когда Рёдер стал обыскивать сейф зондерфюрера, зондерфюрер прошептал стоявшему рядом с его столом Остеру: «Записка! Записка!» Он имел в виду лежавшую на столе бумагу. Остер попытался незаметно взять ее, но за ним наблюдал помогавший Рёдеру чиновник гестапо. А из этой записки следовало, что пастор Дитрих Бонхёффер просил освободить от военной службы семерых пасторов, исповедовавших католицизм. И надо же случиться, что это был тот самый Бонхёффер, которому гестапо запретило проповедовать и путешествовать[278].

Вслед за этим Донаньи, Йозеф Мюллер и Бонхёффер были арестованы. Остера поначалу отправили в отпуск, затем — в июне 1943 г. — перевели в резерв фюрера и, наконец, в марте 1944 г. уволили в запас. Однако он оставался под пристальным наблюдением гестапо и для оппозиции был фактически потерян. Ульрих фон Хассель сделал в октябре 1943 г. такую горькую запись в дневнике: «Вся эта Канарисова конюшня оказалась никчемной и не сумела устоять. A мы так на нее надеялись. Если наши «хорошие» не будут мудры как змеи и честны как голуби, у нас ничего не выйдет». Связи и без того очень слабого круга оппозиционеров внутри абвера с генерал-полковником Беком ослабли, и Канарису приходилось тратить много усилий на то, чтобы уберечь абвер. Ему еще раз удалось избежать окончательного разрыва с РСХА. В этом ему бессознательно помог сам Рёдер. Он проявил себя в ходе следствия столь неуклюже и бестактно, что Канарис вошел к Кейтелю с представлением о превышении Рёдером своих полномочий. И на самом деле здесь имел место выпад РСХА уже против вермахта и его верхушки, в частности против начальника ОКВ. Возможно, однако, что на Кейтеля подействовало не представление Канариса, а довольно странное поведение Гиммлера. Тот заявил начальнику ОКВ, что не питает ко всей этой истории никакого интереса, но что Канарису надо освободиться от ненадежных людей. В связи с делом Донаньи Канарис, предчувствуя недоброе, заручился поддержкой своего приятеля главного судьи доктора Зака, и потому в судебное преследование не были вовлечены новые круги и процесс тянулся медленно вплоть до 20 июля 1944 г.

После смерти Гейдриха основным стимулятором разногласий между абвером и СД стал начальник VI управления РСХА оберфюрер СС Вальтер Шелленберг. Выдвинувшийся после инцидента в Венло в ноябре 1939 г.[279] 29 летний сотрудник Гейдриха отличался непомерными амбициями и острым умом. На первый взгляд казалось, что личные отношения Канариса со своим партнером не были сильно отягчены какими-либо профессиональными и служебными противоречиями. Адмирал проявлял полное расположение к этому очень любезному и предупредительному офицеру СС как старший товарищ, и Шелленберг, со своей стороны, питал известную симпатию к скрытному Канарису. На адмирала производило большое впечатление особо обостренное восприятие Шелленбергом реалий складывающейся обстановки и соотношения сил. Так, например, он собирал материалы в доказательство исключительной серьезности военного и политического положения рейха. Эти так называемые «доклады в духе Эгмонта»[280] он клал на стол Гитлеру в его ставке, для чего, бесспорно, требовалось немалое мужество. Однако его усилия оставались тщетными. После Сталинграда Шелленберг уверился в том, что война проиграна. Единственное средство спасения он видел в переговорах, но лишь в самый последний год войны предпринял то же самое, что было поставлено в вину Остеру и Канарису на Флоссенбергском «процессе», т. е. нарушение присяги. Зондаж о перемирии он начал на свой страх и риск. Следует думать, что он ради этого встречался с американцами в Швейцарии, и, по-видимому, это объясняет, почему суд в Нюрнберге приговорил его только к 6 годам тюрьмы, коих он избежал, поскольку был признан для этого недостаточно здоровым. Бывший посол в Анкаре фон Папен подтвердил, что Шелленберг уже летом 1943 г. «проявил серьезное внимание к решению судьбоносного вопроса об окончании войны». Фон Папен имел с ним на этот счет продолжительную беседу во время встречи в Тарапии. Но было уже слишком поздно!

Канарис не дал себя обмануть проявленной Шелленбергом искренностью. В целях шефа СД и его покровителя Гиммлера ничего не изменилось: они по-прежнему хотели разрушить абвер, а его остатки включить в РСХА. Перед выездом в Тунис в начале 1943 г. Канарис сказал подполковнику Рудлефу: «Я целиком полагаюсь на тебя!» Это необычное и, казалось бы, немотивированное замечание Рудлеф поначалу не понял. И, только когда друживший с Канарисом подполковник Фидлер оказался наедине с Рудлефом, он поведал ему об огромных трудностях адмирала и о том, что «мы обязательно должны помогать ему, что бы он ни делал»[281]. Помехи абверу шли от СД во всех его инициативах, поэтому таких успехов, как прежде, быть уже не могло. СД в своей борьбе с Сопротивлением во Франции и с вражескими разведками использовала совсем не те методы, что абвер, и действовала, не учитывая последствий своих жестокостей.

Разумно предвидя надвигающиеся события, адмирал начал летом 1943 г. постепенно преобразовывать свои органы разведки и контрразведки, дотоле «привязанные» к постоянным местам дислокации, в подвижные фронтовые разведывательные команды. По поручению Канариса этим делом лично занимался тогдашний начальник отдела абвер-III полковник Хайнрих. Это преобразование, особенно военной контрразведки, строилось целиком на опыте, приобретенном фронтовыми разведгруппами на Восточном фронте. Как сообщает бывший подполковник Гискес, командир 307 й фронтовой разведгруппы, разочарование инстанций полиции безопасности и СД на западе, получивших приказ о создании фронтовых войск разведки III-Запад в декабре 1943 г., было колоссальным. Всемогущее РСХА уже совсем было нацелилось поглотить весь абвер и даже подготовилось к этому. Но этого не получилось. Правда, РСХА удалось сохранить за собой право издавать директивы, «касающиеся профессиональной деятельности фронтовых разведгрупп». На практике же, конечно, задачи им ставил в первую очередь командующий войсками. И тот факт, что эти подразделения стали частью вермахта, позволил офицерам разведгрупп продолжать свою деятельность неизменно и согласно устоявшимся принципам. Впрочем, те немногие директивы, которые отдавало РСХА, шли не отдельным командам, а через полковника Бунтрока, прикомандированного VI управлением РСХА к разведцентру III-Запад фронтовой разведки. Ни одно подразделение РСХА не имело права отдавать прямые приказы и вмешиваться в руководство этими войсками.

К 1 января 1944 г. из годных к строевой службе сотрудников военной контрразведки, центры которой располагались во Франции, Бельгии и Голландии, были сформированы следующие части и подразделения: 306 я команда (майор Фельдманн), 307 я команда (подполковник Гискес), 313 я команда (полковник Энигер), 314 я команда (подполковник Дернбах). Каждая из этих команд имела по 4–6 разведвзводов. В каждом взводе было по 2–3 офицера и до 20 унтер-офицеров и рядовых. Штатный состав штаба фронтового разведцентра III-Запад насчитывал до 35 человек. Кроме этого, на западе действовала еще одна «секция» абвера, активно боровшаяся с вражескими тайными службами и их агентурой. В этой «секции» действовало несколько сотен человек.

Сотрудникам подразделений абвера-I на западе также пришлось объединиться к 1 января 1944 г. во фронтовые разведывательные группы, функциональные задачи которых остались больше связанными с внешней разведкой. Фронтовые разведкоманды (ФРК) хорошо зарекомендовали себя и в 1944 г. во время тяжелых боев в борьбе с серьезно превосходящими силами вражеских тайных служб. Одним из таких примеров было дело Кинг-Конга. В марте 1944 г. командиру 307 й ФРК (она находилась тогда в Брюсселе) предложил свои услуги в качестве доверенного лица один голландец, который утверждал, что работает в Бельгии, Голландии и Франции на английскую тайную службу, имеет широкие подпольные связи и пользуется абсолютным доверием у основных групп Сопротивления в этих странах. Причиной, заставившей его поменять фронты на этом этапе войны, было то, что его младший брат, завербованный для нелегальной работы, был схвачен немецкой полицией и приговорен военно-полевым судом к смертной казни. Новый агент не требовал никаких вознаграждений за свое сотрудничество, кроме освобождения своего брата. После тщательного разбирательства командир 307 й ФРК вступил с ним в сделку. И, когда осужденный на смерть брат этого человека был освобожден, агент Кинг-Конг (известный также по кличке Це-це) оказался исключительно надежным и преданным в работе. В течение лета 1944 г. он оказал абверу много ценных услуг. Когда в начале сентября 307 я ФРК покидала Брюссель, подполковник Гискес оставил Це-це в городе с заданием войти в контакт с тайной службой вторгающихся в страну западных союзников и в случае получения им важных сведений извещать указанную ему инстанцию абвера в Дрибергене. Никто серьезно не ожидал получить от него новые полезные сведения, поскольку положение Германии становилось все безнадежнее с каждым днем. Но этот человек в середине сентября перешел линию фронта и доложил, что в Англии стоят наготове три воздушно-десантные дивизии. Это случилось за три дня до мощного налета англичан с воздуха на Арнем. В результате под Арнемом англичане потерпели серьезное поражение. Трудно сказать, насколько этому способствовали донесения Кинг-Конга[282].

Много перемен произошло в управлении «Абвер/Аусланд» ОКВ в течение 1943 г. в кадровом и в организационном плане. Уже весной ближайший сотрудник Канариса полковник Пикенброк принял фронтовую разведывательную команду. Несколько месяцев спустя начальник ОКВ провел еще одну «смену постов… якобы для того, чтобы отвлечь внимание Гитлера»[283]. Начальник отдела абвер-II полковник Лахузен ушел из военной разведки и принял полк на Восточном фронте. Предстояло заменить и начальника абвера-III полковника Бентивеньи, однако ему пришлось руководить своим отделом до весны 1944 г., т. к. его преемник полковник Хайнрих почти сразу после назначения попал в автомобильную катастрофу и был надолго отправлен в отпуск для поправки здоровья. В кругах разведчиков, конечно, никто тогда не сомневался в том, что во всех этих кадровых перестановках главную роль играли политические причины или же вообще нажим со стороны РСХА.

Канарису было очень неприятно терять своих многолетних сотрудников именно теперь, когда он чувствовал, как все теснее и теснее сжимается созданное вокруг него кольцо вражды и подозрений, и тем не менее ему удалось подобрать взамен уходящих начальников отделов достойных преемников из числа войсковых командиров разведывательных групп. Так, начальником абвера-I стал полковник Георг Хансен, ранее возглавлявший отдел «Иностранные армии — Запад» в генеральном штабе сухопутных войск и имевший почти такие же взгляды, как Канарис. Наряду с большими профессиональными навыками и знаниями разведывательного дела он обладал искусством вводить в заблуждение мнительных противников в РСХА относительно своих истинных взглядов, что позволило ему после падения шефа абвера занять пост начальника отдела МИЛ в РСХА. Новым начальником абвера-II был назначен полковник Фрайтаг-Лорингхофен, балтиец, выросший в Петербурге еще до Первой мировой войны и в 1919 г. воевавший с большевиками. Прослужив недолгое время в латвийской армии, он вступил в 1922 г. в рейхсвер. Канарис хорошо понимал этого очень чуткого человека, который в силу своего горького жизненного опыта тяжело страдал от разлада между совестью и долгом. Они оба — Хансен и Фрайтаг-Лорингхофен пали жертвой мести Гитлера после 20 июля 1944 г.

В течение 1943 г. централизованный комплекс отделов и подразделений абвера, располагавшихся в зданиях ОКВ, разрушился. На Тирпицуфер, 80, и в обоих соседних зданиях уже давно не хватало места для слишком разросшегося аппарата абвера. И часть управления была переведена в резервную «Заградзону Майбах-II» в районе Цоссена, где еще в мирное время были оборудованы бункеры для ОКВ на случай вынужденного перебазирования. Это местечко близ Берлина было известно еще и под наименованием «Цеппелин». Несколько групп абвера-III перебрались на Принц-Генрихштрассе в берлинском районе Тиргартена. После того как старое здание на Тирпицуфер было разбомблено, значительная часть управления вместе с шефом тоже оказалась в Цоссене. Основные подразделения абвера-III, временно дислоцированные в полицейской школе «Айхе» близ Потсдама, и группа абвер-I «Ви» (экономика) переехали на запасные квартиры у Бург-Лауэнштайна в Тюрингии.

Несмотря на тревожные события, связанные с арестом Донаньи и Мюллера и снятием с поста генерала Остера, Канарис продолжал свои поиски мира, какими бы безнадежными они ему ни казались, со свойственной ему последовательностью. И, как оказалось, он не был одинок в этих попытках. Вопреки всей их «верности» своему фюреру Шелленберг и несколько позже сам Кальтенбруннер тоже пошли по этому пути[284].

Поздней осенью 1943 г. Канарис вместе с германским послом в Анкаре фон Папеном и бароном фон Леснером обратились к военно-морскому атташе США в Стамбуле Джорджу Эрлу. В своих воспоминаниях фон Папен отмечает, что Эрл передал одобренное Канарисом предложение президенту Рузвельту. Согласно этому предложению, оппозиция в случае совершения государственного переворота должна была обратиться к западным союзникам с предложением о капитуляции. Единственным условием оппозиции было недопущение прорыва Советов в Центральную Европу объединенными усилиями немцев, британцев и американцев. Следовало добиться быстрого прекращения кровопролития на Западе и рассчитанным ударом оттеснить коммунизм от Центральной Европы. Ответ Рузвельта пришел после долгого молчания. В нем говорилось: «Все подобные просьбы о мирных переговорах следует направлять союзному главнокомандующему генералу Эйзенхауэру»[285].

Джордж Эрл уже после войны в одном интервью откровенно заявил, что, если бы предложение фон Папена было принято, война, по-видимому, закончилась бы уже в 1943 г. «По всей вероятности, это спасло бы бесчисленное количество жизней и, что важнее всего, одна опасная идеология не была бы заменена такой же другой. Советские орды были бы остановлены у польской границы. И вся карта Европы выглядела бы не так, если бы территориальная целостность основных стран была бы сохранена на базе нормальных (западных) экономических, как и традиционных исторических условий»[286].

Хотя персона Канариса не была упомянута в этой интимной беседе, однако будущий историк, а тогда начальник ВО абвера в Стамбуле полковник Леверкюн, которого фон Папен тоже пригласил на беседу, вызвал подозрения у гестапо. Да и в целом в РСХА усиливалось недоверие к абверу тем более, что некоторые события и признаки свидетельствовали о том, что, несмотря на уход Остера в отставку, в Абвере все еще велась скрытая борьба против СД и гестапо. В январе 1944 г. был арестован по доносу бывший генеральный консул в Нью-Йорке Отто-Карл Кип из круга людей, группировавшихся вокруг вдовы бывшего германского посла в США Зольфа. Одновременно гестапо получило сигнал, что члены «кружка» фрау Зольф были проинформированы о прослушивании их телефонных разговоров. Этими информаторами, как стало известно, были государственный военный советник граф Гельмут фон Мольтке, сотрудник управления «Абвер/Аусланд», и капитан Гере из отдела абвер-II. Но и тут ответственные лица в РСХА не начали фронтальную атаку на Канариса и абвер. Лишь несколько недель спустя, в феврале 1944 г., произошел некий вовсе не примечательный случай, но именно он и дал повод к решительной атаке.

Упомянутый выше Леверкюн добился, чтобы к его ВО в Стамбуле прикомандировали сына его друга и коллеги Вермерена, который тогда был солдатом. Через некоторое время выяснилось, что молодой Вермерен вращается в обществе англичан. Но прежде чем Леверкюн попытался отправить его в Германию, Вермерен исчез вместе со своей гостившей в Стамбуле женой, родственницей фон Папена графиней фон Плеттенберг. Они улетели на английском самолете в Каир[287]. Там эта пара объявила, что по соображениям религиозного характера она отказывается от службы гитлеровскому режиму. Примерно в то же время секретарша уполномоченного СД в Анкаре Мойзиша некая Ниле Капп перебежала к американцам.

Разумеется, это был тот самый случай, который доставил РСХА наибольшие неприятности, поскольку речь шла о сотруднице СД. Гиммлер нарочно раздул дело Вермерена и использовал его для расправы с начальником ненавистного ему абвера. При этом следует заметить, что подобные происшествия, свойственные любой войне, а тем более носящей откровенно идеологический характер, просто неизбежны. Не было никакой причины поднимать большой шум. Но Гитлер в припадке необычного бешенства набросился вначале на Леверкюна как начальника сбежавшего солдата, а затем и на адмирала Канариса. Доктор Геббельс придал этому случаю значение, «решающее исход войны», а Шелленберг, чуя поживу, назвал Вермерена «важным сотрудником германской тайной военной службы». Короче говоря, РСХА получило возможность добиться реализации своего давнего плана — разгрома абвера. Гиммлер направился к Гитлеру и поведал ему, что «профессиональные и кадровые просчеты в управлении «Абвер/Аусланд» стали при Канарисе совершенно нетерпимыми». Вслед за этим фельдмаршал Кейтель издал от имени фюрера приказ, по которому адмирал Канарис немедленно освобождался от своей должности, а его преемником назначался полковник Хансен. По указанию Гитлера адмирал был подвергнут домашнему аресту в крепости Лауэнштайн. Так была сломлена последняя преграда на пути к полному уничтожению абвера. Теперь РСХА могло свободно взять на себя выполнение его задач.

Еще весной 1944 г. Гитлер поручил начальнику ОКВ и рейхсфюреру СС принять меры для перевода абвера в тайную службу РСХА, чтобы создать наконец единую разведывательную систему. Приказ был оформлен официально несколько позже специальным указом. Его подготовил Кальтенбруннер, а визировали Кейтель и Йодль. Если верить материалам СД, он звучал примерно так: «1. Приказываю создать единую германскую разведывательную службу. 2. Руководство тайной службой поручаю рейхсфюреру СС. Он вместе с начальником ОКБ должен договориться о том, на каких условиях военная разведка передается в тайную разведывательную службу». Председателем на переговорах ОКВ и РСХА Кейтель назначил начальника центрального управления вермахта генерал-лейтенанта Винтера.

Абвер-I и абвер-II были сведены вместе в отдел МИЛ и включены в состав VI управления РСХА. Этот отдел МИЛ со всеми его группами и референтурами не зависел от соответствующей политической структуры VI управления. Лишь при самом Шелленберге существовала координирующая группа. Начальником МИЛ стал полковник Хансен. Разведцентры абвера внутри страны были реорганизованы и сведены в группы I и II, но сохранили прежние районы и сферы деятельности. Они стали называться «командными районами сбора донесений». Разведцентры в оккупированных областях свертывались ввиду предстоящей эвакуации. Их районами теперь оказывались фронтовые районы. Но фронтовым разведкомандам удалось сохранить за собой решение задач войсковой контрразведки (бывшая функция абвера-III) лишь после долгих и трудных переговоров с вермахтом. В конечном счете ФРК были выведены из подчинения РСХА и переданы группам армий. Начальником отдела фронтовой разведки и войсковой контрразведки в ОКХ стал полковник Бунтрок, а в ОКВ — полковник Зюскинд.

За остатки органов абвера-III и особенно абвера-III F (контршпионаж) спорили два соперника в РСХА — начальники IV и VI управлений, т. е. Мюллер и Шелленберг. Последний обосновывал свои претензии тем, что абвер-III F занимается внешней контрразведкой. Мюллер же ссылался на то, что у него уже есть свой аналог — группа IV-E (контршпионаж и исполнение приговора), но рассчитывал главным образом на передачу ему внешних опорных пунктов абвера-III F и его значительных валютных средств. В итоге Мюллер получил все группы абвера-III F, но от III F ему достались только тыловые органы внутренней слежки и ближней тайной связи. Шелленберг же забрал себе всю дальнюю связь (кроме фронтовых районов).

Жестокая борьба разгорелась и за бывшую группу «Аусланд» («Заграница») в ОКВ. В результате искусных переговоров ее шефа вице-адмирала Бюркнера ее удалось отстоять и передать штабу оперативного руководства войной. Та же судьба постигла и дивизию особого назначения «Бранденбург», которую с весны 1943 г. стали использовать на фронте как рядовое соединение.

Официальная передача абвера в РСХА состоялась в начале мая 1944 г. на специальном заседании военной верхушки в одном дворце близ Зальцбурга. Заседанием руководил лично Гиммлер. Наряду с фельдмаршалом Кейтелем присутствовали почти все высшие офицеры СС. Гиммлер выступил с речью, в которой подчеркнул «выдающиеся заслуги военной разведки»[288].

Отныне германские вооруженные силы оказались единственными в мире, у кого больше не было своей разведывательной службы. Целенаправленными интригами Гиммлеру и его присным удалось наконец разрушить абвер и присвоить себе его остатки. Однако этот «успех» принес «победителям» лишь недолгую отсрочку конца, дав им всего лишь менее года, чтобы насладиться вожделенной властью. Между тем борьба РСХА против группы «Аусланд» («Заграница») в штабе оперативного руководства войной продолжалась с прежним ожесточением. СД отказала ей в праве объективно информировать командование вермахта о внешнеполитической обстановке и общественном мнении в зарубежных странах. Ей перекрыли прием всяких внешнеполитических новостей от бывших подразделений абвера и выписку иностранной прессы. В РСХА царило убеждение, что объективные новости из-за рубежа только усиливают пораженчество в кругах политически не подготовленного офицерства, особенно в высших эшелонах. И теперь ОКВ и ОКХ дозволено было получать только такие сведения из-за границы, которые перед тем обрабатывались в РСХА и дополнялись «инъекциями мужества». Запрещалось включать в ежедневные сводки какие-либо критические замечания о германском руководстве. Для контроля за этим в группу вводился офицер СД из VI управления РСХА. Только при поддержке Геринга и Деница удалось тогда спасти группу «Аусланд» от прямого вмешательства Гиммлера. После событий 20 июля 1944 г., которые явились для РСХА полной неожиданностью, в течение нескольких месяцев ему были переподчинены и все ФРК. У штаба оперативного руководства войной остались, помимо группы «Аусланд», только войсковая контрразведка с подразделениями бывшего абвера-III, а в штабах у командующих группами армий и командующих войсками на оккупированных территориях — только офицеры войсковой разведки и контрразведки. Все остальные подразделения управления «Абвер/Аусланд» были переподчинены РСХА. Чисто административное управление «Зет» было распущено, а частично распределено между отдельными «преемниками».

С передачей управления в РСХА адмирал Канарис оказался без дел. В его советах никто более не нуждался. Новый шеф разведслужбы Шелленберг, по слухам, имел продолжительный разговор с Канарисом весной 1944 г. в крепости Лауэнштайн. О его содержании ничего не известно. Однако в конце июля адмирал выехал из крепости на своей машине и со своим шофером Людеке. Он возвратился в Берлин и там будто бы принял 1 июля от адмирала Грооса руководство «Особым штабом по вопросам ведения экономической войны» при ОКВ. Это назначение звучало высокопарно, но в условиях ставшей уже почти непробиваемой блокады Германии практическое значение этого штаба было не более чем в нарочитом представлении несуществующих возможностей. То, что ему все же доверили хоть какое-то руководство, следовало отнести за счет его популярности у союзников Германии и дружественных стран, а также уважения у противника. А может быть, тогда у режима еще не было достаточных улик, чтобы начать следствие и с помощью судебного процесса как-то нейтрализовать неизбежную в этом случае потерю престижа в глазах своих союзников и общественности[289].

О строительстве новой тайной разведслужбы с широкими связями в мире под руководством РСХА на этой стадии войны уже не могло быть и речи, тем более что не хватало подготовленных кадров, и достаточных средств для этого тоже не было, не говоря уже о времени. Ввиду катастрофической обстановки на Востоке и на Западе Шелленбергу и его сотрудникам ничего не оставалось, как искать способы спасти себя с помощью еще сохранившихся контактов с заграницей в водовороте событий, неминуемо ведущих к катастрофе. Именно теперь Канарис мог бы стать тем человеком, который благодаря своим связям и знаниям смог бы войти в контакт с ответственными лицами в западных странах и даже в последний момент найти какой-то выход из самого худшего. Но его отодвинули в сторону и разрушили то, что он создал.

Часто утверждают, будто Шелленберг вовсе не стремился к большой власти, когда прибирал к рукам военную разведку. Вероятно, к этой инициативе его подтолкнуло обретенное на практике убеждение в том, что параллелизм в работе двух тайных служб чреват серьезными недостатками. Без всякого сомнения, политическая составляющая в руководстве войной в нынешнюю эпоху совершенно неотделима от военной, как и военная разведка нерасторжима с политической, тем более что все большее значение приобретает военно-техническая и экономическая разведка. Однако идеальным сведение всех тайных служб в единую централизованную может стать лишь при условии, что главенствующую роль в ней будет играть военная тайная служба. Если же тон будет задавать политическое руководство, то вся тайная служба окажется в крайне ненадежном фарватере, безопасность которого определяют неконтролируемые политические и даже партийно-политические факторы. И эксперимент РСХА с принятием на себя задач военной разведки как раз и доказал, что за этим следует полное фиаско. Партийная идеология не может быть достаточным ориентиром для деятельности, которая требует, чтобы руководителями были исключительно дисциплинированные и квалифицированные люди, лишенные каких-либо предубеждений.

Само собой разумеется, соединение разных ветвей тайных служб в некоем централизованном аппарате под руководством военных таит в себе известные недостатки. И вообще чрезмерная концентрация власти в одних руках может стать очень опасным фактором, особенно в условиях демократии. Все зависит от того, возможно ли и в какой мере добиться позитивного сотрудничества тайной службы и правительства. При этом последнее должно проявлять постоянную готовность к принятию рекомендаций и аналитических выводов разведки, а тайная служба должна стремиться сохранить лояльность и, служа ему, как обязывает ее название, уметь встраиваться в его деятельность, не переходя границ дозволенного.

Глава 16

Арест и смерть адмирала

Летом 1944 г. Канарис уже не поддерживал связь с участниками Сопротивления. Для этого было несколько причин: во-первых, хотя как патриот Канарис и желал свержения тирана, но он в то же время боялся и поражения Германии; во-вторых, он отвергал покушение как метод, исходя из религиозных соображений; и, наконец, его новое служебное положение не позволяло ему сделать что-либо существенное для оппозиции. Это было тем более трудно, что за ним неусыпно следило гестапо. А ко всему прочему, сам Канарис был искренне убежден в том, что немецкий народ сам совершил оплошность, взяв на себя огромную вину, и что Гитлеру придется испытать гнев божий до последнего горького конца.

О намерениях полковника фон Штауффенберга, связанных с покушением на Гитлера, Канарис узнал в первой половине июля от подполковников Фрайтаг-Лорингхофена и Шрадера. О конкретных планах он ничего не ведал, но в целом был весьма скептически настроен в отношении успеха заговорщиков.

Весь день 20 июля (это был четверг) Канарис провел у себя дома на Шлахтензее. Вероятно, туда и позвонил ему полковник Штауффенберг, сообщив, что фюрер мертв, что взрыв бомбы оборвал его жизнь. Канарис в ответ спросил: «Мертв? Бог мой! Кто же это сделал, русские?» Вряд ли можно предположить, что Штауффенберг нашел время в бурной атмосфере событий, чтобы сообщить бывшему шефу абвера о случившемся. Как бы то ни было, но к 17.00 адмирал уже знал, что покушение не удалось. После этого он поехал к себе на службу в Потсдам-Айхе. Он пробыл там и два последующих дня, чтобы быть в курсе происходящего и следить за реакцией гестапо. Через день, 22 июля, он случайно встретил одного из своих бывших подчиненных в абвере, который кое-что знал о роли Канариса в Сопротивлении. Адмирал поприветствовал его, но, не желая вступать в разговор, заметил: «Да, милый мой, так дела, конечно, не делаются. Позвони мне, однако, в ближайшее время». Но до этого дело не дошло.

В воскресенье, 23 июля, Вильгельм Канарис был арестован в своем доме самим Шелленбергом «по прямому указанию начальника гестапо Мюллера», оправдался он. Нарушить приказ, как объяснил Шелленберг, он не мог. Адмирала взяли под стражу и отвезли в школу пограничной полиции в Фюрстенберге «до выяснения обстоятельств». Вскоре после покушения гестапо, проводя обыск, нашло в кабинете бывшего начальника абвера в Потсдаме-Айхе папку номер VI его дневника. Эта рукопись охватывала период с марта 1943 по июнь 1944 года. Поскольку первые подозрения против Канариса возникли у гестапо еще весной 1943 г. в связи с арестом фон Донаньи, адмирал с той поры стал очень осторожен. Отпечатанные его секретаршей на машинке материалы этой папки содержали так мало компрометирующих данных, что их было недостаточно, чтобы изобличить адмирала в государственной измене. Гестапо усиленно продолжало искать папки I–V, в которых, как полагали, должны были содержаться записи 1938–1942 гг., а может быть, и более ранние. Но Канарис передал их на хранение подполковнику Шрадеру. Канарис открыто заявил об этом на допросе. Ему не нужно было опасаться за судьбу Шрадера: тот уже покончил жизнь самоубийством.

Вместе с Канарисом на Принц-Альбрехтштрассе сидело множество участников оппозиции. Среди них были Гёрделер, генералы Гальдер, Томас, Остер, бывший министр Попитц, главный судья Зак и доктор Мюллер, а также Лидиг, Штрюнк, Гере, Небе и пастор Бонхёффер. С Канарисом обращались с особенной жестокостью. Он был в наручниках и в течение долгого времени получал лишь треть нормального рациона заключенных.

Расследование дела о попытке государственного переворота Гитлер сразу после покушения поручил лично рейхсфюреру СС Гиммлеру, а исполнение приговора — высшему суду по политическим преступлениям (Фольксгерихтсхоф).[290] Для ведения дознания в РСХА была создана особая комиссия в составе нескольких групп следователей из IV управления (гестапо). Одну из них возглавлял правительственный уполномоченный в РСХА Вальтер Хуппенкотен. Он вначале расследовал дела графов фон Штауффенберга, фон Шверина и фон дер Шуленбурга, затем — генерал-лейтенанта Пфульштайна, последнего командира дивизии «Бранденбург» и подполковника Хайнца. Далее последовали дела Остера и Донаньи и, наконец, — дознание по делу Канариса. На допросах обвиняемых, кроме Хуппенкотена, присутствовали также штандартенфюрер СС Патцингер и комиссары криминальной полиции Зондерэггер, Ланге и Шрай. Хуппенкотен в основном опирался на материалы из архивов управления «Абвер/Аусланд» за период с конца 1942 до конца 1943 г. Эти материалы позволили установить, что в абвере уже несколько лет существовала группа Сопротивления, имевшая связи с другими группами. Одним из связных был служивший в абвере до февраля 1944 г. капитан Гере, арестованный за несколько месяцев до этого по подозрению в государственной измене. Однако вскоре он бежал из-под ареста и скрылся в берлинском подполье. Но в августе 1944 г. он был снова пойман.

В связи с обнаружением на складе учебного лагеря «Майбах-II» в Цоссене запасов взрывчатки гестапо в конце августа предприняло тщательный обыск всех сейфов бывшего управления. При этом оно, конечно, наткнулось на обширные материалы из офиса Канариса, которые в 1942 г. по соображениям безопасности были помещены в сейф Прусского государственного банка. В связи с усилением угрозы в конце 1943 г. подполковник Хайнц переложил эти документы, бегло их просмотрев, в недоступный бункер «Цеппелин» на запасных квартирах ОКХ. Здесь, в особой заградзоне «Майбах-II», располагались во время войны управление общих дел ОКХ и несколько подразделений абвера. Подполковник Шрадер должен был еще раз их просмотреть и в случае серьезной опасности уничтожить[291].

Среди найденных в Цоссене материалов оказались записи, касавшиеся подготовки государственного переворота в 1938 г., установления контактов с Ватиканом с целью подготовки мирных переговоров с Англией, далее — обобщенный обзор обстановки после польской кампании, сделанный генерал-полковником Беком, рукопись карандашом о проведении переворота, написанная рукой Остера, дневник на 20 страницах, который Канарис вел в 1939 г. и где были записи о поездках на фронт с целью склонить командующих к участию в перевороте и, наконец, корреспонденция об усилиях пастора Бонхёффера, устанавливавшего связи для подготовки мирных переговоров после устранения Гитлера. Однако среди всех этих материалов не было пяти папок с дневниками Канариса.

Просмотр и оценка материалов впервые позволили увидеть связь между событиями 20 июля и давно действовавшим Сопротивлением. Подробно изучив документы, Хуппенкотен подготовил свое заключение на 160 страницах с приложением фотокопий некоторых материалов. Копии этого заключения получили Гиммлер, Кальтенбруннер и Мюллер. Разумеется, все это держалось в полном секрете. Гитлер оставил принятие всех решений строго за собой и приказал провести самое тщательное расследование всех обстоятельств и связей, чтобы точно установить виновность арестованных. О ходе расследования ему должны были докладывать постоянно[292].

В последующие месяцы расследование велось под личным наблюдением Хуппенкотена. Выяснилось, что круг причастных к заговору значительно шире, чем предполагалось. Бывший шеф абвера в ходе допросов, чувствуя свое духовное и душевное превосходство, вернул себе прежнюю твердость духа и поэтому мог легче переносить физические и моральные неудобства тюрьмы. К своему удивлению, он в дальнейшем, видя примитивность мышления гестаповской следственной машины, убедился в том, что до сих пор сильно преувеличивал интеллектуальные способности и деловые качества своих противников. Все РСХА уже давно бюрократизировалось сверх всяких мер и было наводнено многочисленными выдвинувшимися благодаря режиму «полицейскими фюрерами», являвшимися кем угодно, но не профессионалами. Начался 1945 г., а расследование под руководством Хуппенкотена все более затягивалось, чему немало способствовало ухудшение обстановки на фронтах. А это, в свою очередь, затрудняло поиск улик не только за рубежом, но и на постоянно сокращавшейся территории, подвластной рейху.

Так проходили недели и месяцы в страшных и мрачных подвалах здания на Принц-Альбрехтштрассе. Канарис сидел в камере № 16, фон Пфульштайн — в камере № 13. Доктор Йозеф Мюллер, один из немногих оставшихся в живых, рассказывал, что имел с Канарисом короткий разговор о ходе учиненного РСХА «расследования». Это случилось, как рассказывал автору сам доктор Мюллер, «между 2 февраля, когда во время налета вражеской авиации были серьезно повреждены бункер и часть тюрьмы, и нашим переездом 7 февраля 1945 г. В общем разговор должен был происходить 5 или 6 февраля, когда один из надзирателей потребовал, чтобы мы с Канарисом и Гере вымели коридор, замусоренный в результате бомбежки. Когда мы прибирались, надзиратель сказал, обращаясь к Канарису: «Эй, ты, матросик! Ты, наверно, никогда не думал, что тебя однажды заставят драить коридор?»[293].

За время долгого ареста в душе Канариса окончательно утвердились все те страхи, жуткие опасения и кошмарные представления о крахе этой системы, достойной только проклятий. Он всегда предчувствовал, что Гитлер приведет рейх к полному уничтожению, к погружению в ад. Так почему же этот умный человек не обеспечил себе своевременного побега за рубеж, где у него было столько надежных связей? Ответ лежит на поверхности. Вспомним об Ульрихе фон Хасселе, который сразу после неудачного покушения отправился в свою берлинскую квартиру и спокойно дожидался сыщиков гестапо, сидя гордо за своим письменным столом. В жизни, нацеленной на исполнение какого-то обета, есть такие моменты, и именно они в конечном счете определяют цену жертвы.

7 февраля 1945 г. арестованные, обвинявшиеся в причастности к событиям 20 июля, были вывезены из Берлина. По неизвестной причине, они были сведены в две группы, одну из которых, включавшую Канариса, Остера и Штрюнка, доставили в концентрационный лагерь Флоссенбург, а вторую, в которой были доктор Йозеф Мюллер, Лидиг и другие, сначала отвезли в Бухенвальд. Этот перевод заключенных диктовало близящееся к катастрофе положение на фронтах, и, конечно, никаких надежд арестованным это не давало.

Концентрационный лагерь Флоссенбург располагался в мрачной, покрытой густыми лесами гористой местности неподалеку от Вайдена в Верхнепфальцском лесу. Почти весь год напролет здесь дуют резкие холодные ветры, бушуют бури. Это место и сегодня вызывает неприятную дрожь при воспоминании о тех актах тирании, что были совершены здесь. Когда Канариса привезли сюда и поместили в камеру № 22 в этом «бункере», кирпичном одноэтажном строении, надзиратель сообщил арестованному, сидевшему в камере № 21, что привезли «какую-то высокую птицу», причем сказал он это с презрением. А в этой камере сидел бывший шеф датской разведки полковник Ханс Матисен Лундинг. Он, конечно, хорошо знал, кто такой Канарис, хотя никогда с ним не встречался. Но когда он еще был на свободе, то из надежных источников узнал, что Канарис старался обеспечить защиту датскому генеральному штабу от происков гестапо. Лундинг все же видел Канариса однажды в фойе отеля «Англетер» в Копенгагене и узнал его по белым волосам и большим голубым глазам, когда в один из следующих дней увидел его в коридоре бункера. Дверь камеры № 21 перекосилась от времени, отчего образовалась узкая щель, позволявшая заглядывать в коридор, прижимаясь к ней вплотную. Лундинг смог убедиться, что Канарис был не в арестантской одежде, а в сером гражданском костюме, в котором и оставался до последнего допроса. Но он был постоянно в наручниках и с кандалами на ногах днем и ночью даже в своей камере. Полковнику было хорошо слышно, как побрякивают, волочась за ним, его цепи, когда сосед начинал ходить по камере взад и вперед. Оковы с него снимали только, когда вели на допрос или на время непродолжительных прогулок во дворе. К сожалению, соседи смогли только один раз поговорить с глазу на глаз в течение двух минут в подъезде бункера, когда Лундинг возвращался с прогулки во дворе, а Канарис ждал допроса в коридоре. Надзирателя в этот момент куда-то отозвали, и узники смогли переброситься парой слов. Зато в своих камерах они пользовались для общения обычным тюремным перестуком[294].

Примерно 7 или 8 апреля в лагерь Флоссенбург в сопровождении своих подручных прибыл Хуппенкотен, чтобы выполнить личное поручение Кальтенбруннера. В это время Германия уже почти вся стала фронтовым районом. Красная Армия стояла на Одере, западные союзники глубоко вклинились на западе и уже продвигались по территории Германии. Подготовка обвинения и слушание дел узников Флоссенбурга (сюда незадолго до этого привезли также Йозефа Мюллера и Зака), проводившиеся высшим имперским военным судом, оказались более невозможными: находившийся в начале 1945 г. в Торгау имперский суд вынужден был эвакуироваться из-за наступления русских. Поэтому был создан наспех полевой суд СС, хотя обвиняемые не были официально исключены или уволены из вооруженных сил (вермахта) и, следовательно, не были подсудны судебным инстанциям СС. Также и содержание в концентрационном лагере не могло быть оправдано юрисдикцией органов СС и полиции, так как она распространялась только на сотрудников СС и полиции[295]. Состав полевого суда СС в Флоссенбурге был набран из сотрудников главного суда СС в Прине близ Мюнхена. Председательствовал на этом суде доктор Отто Торбек, в качестве обвинителя выступил сам Хуппенкотен. Заседателем взяли коменданта лагеря Кёгля. Имя второго заседателя осталось неизвестным: Хуппенкотен отказался назвать его даже на судебном процессе, состоявшемся над ним после войны (1956) по обвинению в незаконном убийстве Канариса и др. Скорее всего этим вторым заседателем был комиссар полиции Ставицки. Секретаря не было вообще, как и защитников. Все свелось к обязательному правовому предписанию.

Многочасовые заседания начались 8 апреля около 16.00, в Белое Воскресенье, через неделю после Пасхи. Сначала было заслушано дело Остера, а вслед за ним — Канариса. Разбирательство по делу Канариса приняло очень бурный характер после выступления Хуппенкотена, который заявил, что Канарис и Остер сами обвиняли друг друга в измене и что бывший шеф абвера якобы доказывал, будто он только для виду участвовал в подготовке к государственному перевороту. Разумеется, бывший шеф абвера уже в силу своей натуры не мог признать себя виновным. Но очень может быть, что он действительно пытался до конца изображать свое «участие» в заговоре как «игру разведки», но делал это отнюдь не потому, что всерьез верил, будто ему удастся запутать суд, а всего лишь из-за того, что хотел и надеялся выиграть время, пока войска западных союзников не подойдут к концентрационному лагерю Флоссенбург.

Приговор, вынесенный в ночь на 9 апреля всем обвиняемым, гласил — смертная казнь через повешение. Приговор опирался на обвинительное заключение, содержавшее 160 страниц (по сути, это было «представление фюрера», которое обычно писалось на так называемой «машинке фюрера» с чрезмерно крупными буквами). Доказательный материал был взят из того, что было найдено в Цоссене. До сих пор не установлено, спрятал ли подполковник Шрадер в сейфе государственного банка Пруссии вместе с материалами Остера также и первые пять папок дневников Канариса, а затем оттуда перевез их в запасной лагерь у Цоссена, и каким образом они попали туда. Но, как мы говорили, среди найденных в Цоссене 22 сентября 1944 г. материалов этих дневников не было. Тем не менее в начале апреля квартировавший в Цоссене генерал Буле обнаружил в одном из сейфов эти пять папок и еще шесть тетрадей с «имперскими докладами» и передал их командиру охранного полка фюрера штандартенфюреру СС Раттенхуберу[296]. После возвращения Раттенхубера из русского плена в Мюнхен он отыскал доктора Йозефа Мюллера, которого знал раньше, и сообщил ему, что Кальтенбруннер тогда по приказу Гитлера организовал немедленное уничтожение заговорщиков»[297].

После того как в полночь Канариса привели из зала суда в свою камеру, он сообщил своему соседу «перестуком» следующее: «На последнем допросе сломаны кости носа. Мое время истекло. Если выживете, передайте привет моей жене». Будучи свидетелем на процессе по делу Хуппенкотена после войны, полковник Лундинг подтвердил это заявление Канариса. Без сомнения, адмирал и до того неоднократно подвергался истязаниям.

Ранним утром 9 апреля, около 6.00, в бункере возникло оживление. Мощные электролампы осветили двор очень ярким светом. Сквозь щель в двери Лундинг увидел, как эсэсовец снял с Канариса все оковы и приказал раздеться догола, а потом вывел его в таком виде во двор. Через несколько секунд он услышал крик из канцелярии: «Пошел!» И словно тень прошмыгнула в ярком свете через двор фигура человека с копной белых волос навстречу смерти. Спустя 4–5 минут с места казни раздался новый крик: «Следующий!» И снова из-за, вероятно, открытой двери канцелярии прозвучал приказ: «Пошел!» Утром 9 апреля это повторялось несколько раз.

Доктор Йозеф Мюллер, ожидавший в этот час такого же решения своей судьбы, рассказывал об этой ночи следующее: «Часа в четыре утра я услышал шум и чей-то детский голос. Это была дочь бывшего федерального канцлера Австрии Шушнига. В шесть часов были выкрикнуты номера двух камер. И тут я услышал голос Канариса в последний раз. Я ждал в своей камере, но мой номер не выкликали. В 8.00 пришел какой-то эсэсовец и снял с меня наручники с кандалами. Через некоторое время в мою дверь снова постучали, лязгнул засов, дверь начала открываться, и тут чей-то мужской голос спросил меня по-английски, понимаю ли я английский и могу ли на нем говорить. Это был пленный офицер-англичанин. Он спросил: «Вы, должно быть, из тех высокопоставленных офицеров, которых казнят?» — «Вроде бы так», — ответил я. «Больше этого делать не будут. А тела ваших друзей уже сжигают за нашим бараком»[298].

Так оно и было. Трупы казненных, продолжал Мюллер, «сжигались прямо у нас за спиной. И самое ужасное было в том, что подувший вдруг ветер стал заносить в маленькое зарешеченное окно камеры не полностью сгоревшие остатки человеческих волос и кожи. Вынести это не было сил. Меня трясло в страшной душевной муке, и я плакал»[299]. А еще раньше, когда лагерный врач закрывал глаза казненным, он заметил, что все тело адмирала покрыто многочисленными кровоподтеками и ранами.

Здесь встает вопрос, почему приговор Канарису и его товарищам по несчастью был приведен в исполнение без обычного утверждения председателем суда. По всем процессуальным положениям приговор при любых обстоятельствах должен визироваться судебным исполнителем. Неправомочным было здесь и так называемое «постановление об исполнении приговора». Короче говоря, это не была чья-то ошибка: просто высшее руководство поняло, что бывший шеф абвера не должен пережить разгром и падение Германии, потому что он знал слишком много. И никто другой не смог бы дать мировой общественности более правдивую оценку гитлеровского правления и его злодеяний, чем этот честнейший и неподкупный свидетель.

С того дня прошло много лет. Место казни пришло в полное запустение. Стены «бункера» все в трещинах. Сквозь пустые окна гуляет ветер. Напротив высится часовня, и здесь, над «долиной смерти», 9 апреля 1965 г. собрались многие бывшие офицеры абвера из всех частей Германии, из Австрии и Южного Тироля, чтобы провести здесь «час памяти». Речь, посвященную памяти Канариса, произнес один из ближайших его сотрудников, полковник в отставке Отто Вагнер: «B этот день 20 лет назад в этом заброшенном углу земли, за колючей проволокой и сторожевыми вышками над Вильгельмом Канарисом и его товарищами свершилась безжалостная судьба. Здесь нет ни могил, ни надгробий. Их телесную оболочку приняла сама земля, и природные стихии играли свои прихотливые игры над этой скрытой от взоров обителью ужаса. Став свидетелями этих десятилетий германской истории, мы до сего дня все еще не можем ни четко осознать ушедшие далеко от нас события, ни объяснить самим себе смысл происходившего тогда. Мы стоим окаменевшие и растерянные перед вопросом, как вообще могло случиться, что в наших германских землях возникло такое невероятное варварство. К великому сожалению, человечество не учит уроки как из судеб отдельных людей, так и из общемировой истории. По своей природе человек стремится не замечать могил — как видимых, так и невидимых — и довольствуется тем, что ему преподносит настоящее, сиюминутное. В этом и состоит одна из причин того, что делает возможными скачки назад в состояние дикости, когда сердце и совесть оказываются спящими… Вильгельм Канарис сразу распознал еще только-только начавшееся развитие, увидев в нем не только надвигающуюся катастрофу для своего народа, его истязал внутренне все яснее обозначавшийся облик очумевших и одержимых властителей, жаждущих властных игрищ. Его натура, чуждая всякого насилия, сделала его защитником преследуемых, примером для нерешительных и покрывателем всех сопротивлявшихся. Но не каждый человек способен сопротивляться до конца. Не мог этого сделать и Канарис, который в силу своей внутренней мягкости и уступчивости божьему промыслу согнулся, чтобы в конечном счете умереть ради своих идеалов. Очень трогательное свидетельство в пользу Канариса содержится в письме датского полковника Лундинга, делившего с ним заточение в лагере СС, отрывки из которого я намерен вам зачитать: «Я знал, что Канарис был честным офицером, безупречным джентльменом. Я давно уже чувствовал высокое внутреннее его достоинство и глубокое понимание вещей, всегда свойственное старым офицерам-разведчикам и проявляющееся в их отношении к своему долгу и друг к другу… Канарис проявил ко мне, своему фактически врагу, большую чуткость, и потому мы чувствовали себя в заточении скорее друзьями, чем врагами… Несмотря на ужасное обращение с ним эсэсовцев, он всегда вел себя как истинный офицер. Скованный по рукам и ногам и оскорбляемый самым гнусным образом, он не переставал быть офицером. И на смерть он пошел не как трус. Я слышал его слова, я видел его. Я видел, как тащили его труп. И пусть это письмо послужит выражением того, что даже иностранец смог побороть в себе ненависть и начал думать как западный европеец, готовый охотно подать руку офицерам-единомышленникам в других странах…»

Этими словами датского полковника Лундинга, бывшего некогда противником Вильгельма Канариса, мы и закончим наше повествование.

Примечания

1

Erasmus J. Der geheime Nachrichtendienst. Goettingst Beitraege fuer Gegenwartsfragen, Goettingen 1952. Эта весьма фундированная работа содержит 6 глав: 1) Политическая основа тайной разведывательной службы; 2) Сущность тайной разведслужбы; 3) Условия ведения разведки; 4) Правовое обеспечение тайной разведслужбы; 5) Положение тайной разведслужбы в государстве; 6) Отношение субъектов разведки к международному праву и уголовному праву.

2

Seid A.: Der englische Geheimdienst, Berlin 1940, S. 7ff.

3

Die Weiltkriegsspionage, Muenchen 1931, S. 528ff; Routier: L’espionage et la trahison en temps de paix et en temps de guerre, Poitiers 1913, 36ff.

4

Leverkuehen P. Der geheime Nachrichtendienst der deutschen Wehrmacht im Kriege, Frankfurt 1960, S. 31.

5

Leverkuehen P. Der geheime Nachrichtendienst der deutschen Wehrmacht im Kriege, Frankfurt 1960, S. 31.

6

Рукопись Гемпа автору удалось получить и просмотреть в Службе национальных архивов в Вашингтоне, в отделе архивов 2 й мировой войны. Она насчитывает 14 частей.

7

Die Weltkriegsspionage, Muenchen 1931, S. 558ff.

8

Nicolai W.: Geheime Maechte, Leipzig 1923.

9

Nicolai W.: Nachrichtendienst, Presse und Volksstimmung im Weltkrieg, Berlin o. J.

10

Частные сообщения автору.

11

Из неопубликованных материалов подполковника в отставке Горачека.

12

Generalmaior d. R. Kerschnawe in: Die Weltkriegsspionage, S. 264ff.

13

Oberst a. D. Freiherr won der Goltz, in: Die Weltkriegsspionage, S. 501.

14

Die Weltkriegsspionage, S. 346ff.

15

Nicolai a. a. O. S. 155f.

16

Рассказ подполковника в отставке Шумахера автору.

17

Полковник В. Николаи был секретно вывезен в Москву и вскоре умер, живя под арестом на подмосковной даче. (Примеч. ред.)

18

текст сноски отсутствует

19

Reile O. Geheime Ostfront, Muenchen — Wels 1963, S. 42.

20

Carsten F. Reichswehr und Politik 1918/1933, Koeln — Berlin 1964, S. 266, 313ff., 317f. В Финляндии в интересах германского военного флота действовал капитан II ранга в отставке Бартенбах (на финских верфях строились 4 подводные лодки); в Турции работал вице-адмирал в отставке барон фон Гагерн, у которого были советники по вопросам навигации, артиллерии, торпедного оружия и др. В Испании капитану II ранга Канарису удалось добиться закладки подводной лодки тоннажем 700 т на верфи Кадикса и постройки завода по производству торпед для испанского флота, для которого все оборудование поступало по договору из Германии.

21

Vgl. Foertsch Н. Sсhuld und Verhaengnis, Stuttgart 1951, S. 31f; und 40.

22

Абверштелле — территориальные органы абвера при военных округах и военно-морских базах, а также на оккупированных территориях. (Прим. ред.)

23

Сообщение адмирала Патцига, сделанное автору 10 апреля 1965 г.

24

Имеются в виду события 30 июня 1934 г., когда по приказу Гитлера были разгромлены так называемые штурмовые отряды (СА), а их начальник штаба Эрнст Рём был убит. — Прим. перев.

25

Следует особо сослаться на работу: Mau H. Die «zweite Revolution» — Der 30. Juni 1934, in: Vierteljahreshefte fьr Zeitgeschichte, I, 1935, S. 121ff; Buchheit G. Soldatentum und Revolution, Rastat 1961, S. 19ff. Там указана и другая литература.

26

Здесь в основу положены сообщения адмирала Патцига и секретарши отдела Абвер-III F г-жи фон Юхтритц (10 апреля 1965 г. и 7 июля 1965 г.) непосредственно автору книги; кроме того: Наблюдатель (= Dr. Will Grosse): Geheimdienst, Fahneneid und Hakenkreuz. Ein kritischer Tatsachenbericht aus der militaerischer Abwehr, in: Eсho der Woche, 3. Maerz 1950, S. 5.

27

Newmann В.: Spionage, Mythos und Wirklichkeit, Muenchen 1964, S. 36f.

28

Сообщение адмирала Патцига автору.

29

Из личного дела адмирала, хранящегося в Центральном архиве документов Института военно-исторических исследований во Фрайбурге, частично опубликовано в: Vierteljahreshefte fьr Zeitgeschichte, II, 1963, S. 283ff.

30

Там же.

31

3. Leverkuehan P. Der geheime Nachrichtendienst der deutschen Wehrmacht im Kriege, Frankfurt 1960, S. 185.

32

Там же.

33

Из личного дела адмирала (см. прим. 1).

34

См. прим. 1.

35

Личное устное сообщение адмирала Патцига автору 9 апреля 1965 г.

36

Из сообщения генерал-майора в отставке Хенке автору.

37

См. прим. 8.

38

См. прим. 7.

39

См. Протоколы Международного военного трибунала (МВТ). Том XIII, стр. 48.

40

Boveri M. Der Verrat im XX Jahrhundert, Bd. 2, Hamburg 1956, S. 45.

41

Из письма Тревор-Рупера графу Фюльке Бернадотту, в: Sсhellenberg W. Memoiren; Koeln 1959, Anhang. S. 401ff.

42

Leverkuehn, а. а. О. S. 188.

43

Сообщение подполковника в отставке Райле автору.

44

Sсhulze-Holthus: Fruehrot im Iran, Abenteuer im deutschen Geheimdienst, Esslingen 1952, S. 34.

45

Сообщение подполковника в отставке Зойберта автору.

46

Из рассказа подполковника в отставке Райле автору книги.

47

Сообщения, полученные автором от полковников в отставке Лутце и Лундинга.

48

Bartz К. Die Tragoedie der Deutschen Abwehr, Salzburg 1955, S. 105ff. Книга Бартца подробно проанализирована в работе: Buchheit G. Soldatentum und Rebellion, Rastatt 1961, S. 481ff. Anm. 72.

49

Bartz, a. a. O. S. 105ff.

50

Из письма полковника в отставке Мартини Карлу Бартцу. Фотокопия в распоряжении автора.

51

Сообщение полковника в отставке Мартини автору.

52

По записям доктора Вилли Гроссе, переданным автору.

53

Сообщение генерал-полковника в отставке Хеньей автору.

54

Skorzeny J. Geheimkommando Skorzeny, Hamburg 1950, S. 91f.

55

Из неопубликованного манускрипта доктора Вернера Беста.

56

Pruck E. Der Abwehrchef. Versuch einer Entmythologisierung, in: Notweg 7, 1954.

57

Сообщение полковника в отставке Отто Вагнера автору.

58

Из письма полковника О. Вагнера автору.

59

Wehrmacht und Partei, Hrsg. von R. Donnerwest, Leipzig 1938, S. 44ff.

60

Ebenda, S. 47.

61

Дельбрюк, Ганс Готлиб (1848 — 1929) — германский военный историк. Автор «Истории военного искусства в рамках политической истории» (в 7 томах), написанной в духе воинствующего национализма и эклектической по содержанию. — Прим. перев.

62

Wehrmacht und Partei, a. a. O. S. 55.

63

Из доклада доктора Краусника в Вене на Международном конгрессе по проблемам современной истории, состоявшемся 27–28.11.1959 г.; in: Stationen der deutschen Geschichte 1919–1945, Stuttgart 1962.

64

Abshagen K. H. Canaris: Patriot und Weltbuerger, Stuttgart 1949.

65

Из неопубликованного манускрипта вице-адмирала в отставке Бюркнера, стр. 4.

66

«Малая Антанта» — в 1920–1938 гг., блок Чехословакии, Румынии и Югославии, являвшийся основным звеном в системе военно-политических союзов, поддерживаемых Францией как против Германии, так и против Советской России. — Прим. ред.

67

Неточность. ГУГБ было выведено из состава НКВД и преобразовано в НКГБ 3 февраля 1941 г. НКГБ был объединен с НКВД после начала войны 20 июля 1941 г. НКГБ вновь образован 14 апреля 1943 г. Органы «СМЕРШ» созданы в апреле 1943 г. (Прим. ред.)

68

Erasmus. Der geheime Nachrichtendienst, Goettingen 1952, S. 17f; об этом же говорят и отчеты офицеров абвера, действовавших в России.

69

Из записок доктора Вилли Гросса.

70

Reile О. Geheime Westfront, Muenchen — Wels 1961, S. 174.

71

См. прим. 1, S. 22. Важнейшими источниками (помимо донесений агентов), которые с самого начала использовались в сводках об обстановке и соответствующим образом кодировались, были: а) «Chi» — донесения от ОКВ/ВНФау (управление связи вермахта) (это были важнейшие ежедневные сообщения нейтральных и вражеских радиостанций, а также дешифрованные донесения, перехваченные службой подслушивания); б) «DNB» — секретные материалы от Германского информационного бюро, особенно из вражеской зарубежной прессы; в) «Внутренняя морская служба» МИДа (перехваченные и проанализированные открытые сообщения и комментарии всемирного радио); г) «Доверительная информация» МИД о внешнеполитической обстановке; д) надежные секретные сообщения «отдела разведки» торговых палат Гамбурга и Бремена (так наз. «Служба Иоганнеса») в Гамбурге; е) секретная информация Института мировой экономики в Гамбурге об экономическом положении за рубежом; ж) «Коричневые листы» исследовательского института ВВС («Институт Геринга», который в конечном счете был переподчинен РСХА); ж) службы тайного перехвата и дешифровки телефонных, телеграфных и радиосообщений, которые следили не только за зарубежными (в том числе и германскими) военными атташе, но и за инстанциями ОКВ; з) иностранная пресса; и) доклады и донесения германских военных атташе; к) случайные сообщения отделов абвера (I, II и III F в той мере, в какой они оказывались под компетенцией отдела «Аусланд-IV».

72

Weltkriegsspionage, Muenchen 1931, S. 572.

73

Reile O. Geheime Westfront, Muenchen — Wels 1962, S. 21f.

74

Reile O. Kalter Krieg heisses Europa. Die psychologische Kriegfuehrung, Muenchen — Wels 1965.

75

Leverkuehn P. Der geheime Nachrichtendienst der deutschen Wehrmacht im Kriege, Frankfurt 1960, S. 32.

76

Истинную полноту этой структуры мог бы дать хотя бы один экземпляр списка домашних телефонов с кодовыми наименованиями и позывными. Однако составить подобный перечень на сегодняшний день не представляется возможным.

77

Вначале это была рота, затем батальон. (Прим. ред.)

78

«Антифа» — так сокращенно называли немецкие военнопленные созданный в Советском Союзе во время войны «Комитет борьбы с фашизмом в Германии», в котором приняли участие многие тысячи военнопленных. — Прим. ред.

79

Дневник Гроскурта в архиве Института современной истории в Мюнхене.

80

Сообщение бывшего начальника отдела анализа радиосообщений в управлении связи военного министерства В. Ф. Флике доктору Вилли Гроссе.

81

Там же.

82

Vuillemin Je suis йcrasй Paris o. D.; Heinkel-Memoiren in: «Quick» vom 5.7.1953.

83

Капитан I ранга в отставке Вихманн сообщил автору.

84

Reile O. а. а. O. S. 300f.

85

«Стальной пакт» — германо-итальянский договор 1939 г., подписан в Берлине, чем было завершено образование агрессивного военно-политического блока двух стран.

86

Rintelen E. von. Mussolini als Bundesgenosse, Tuebingen — Stuttgart 1951, S. 55.

87

Geyr von Sсhveppenburg. Erinnerungen eines Militaerattachйs, London 1933–1937, Stuttgart 1949, S. 69.

88

По сведениям бывших офицеров абвера, упоминавших об этом в своих устных и письменных донесениях. Литература: Dahms H. G. Der spanische Buergerkrieg 1936–1939, Tuebingen 1962; Merkes H. Die deutsche Politik gegenueber dem spanischen Buergerkrieg 1936–1939, in: Bonner historische Forschungen, Bonn 1961.

89

Статья 175 Уголовного кодекса содержит квалификацию преступлений на почве гомосексуализма. — Прим. ред.

90

Сообщение некоего бывшего офицера абвера автору.

91

Abshagen, а. а. О. S. 182.

92

Roennefarth H. Die Sudetenkriese in der internationalen Politik. Entstehung — Verlauf — Auswirkung. Публикации Института европейской истории в Майнце. Т. 21, Висбаден 1961. Ср.: Обсуждение этого вопроса Андреасом Хильгрубером, в: Wehrvissenschaftliche Rundschau Jhrg. 1961, S. 410.

93

Сообщение подполковника в отставке Хайнца автору. «Участвовал ли в этом бывший брауншвейгский главарь «Стального шлема» капитан (впоследствии подполковник) Шрадер, сказать с уверенностью я не могу, тем не менее он все-таки по меньшей мере принадлежал к числу посвященных». Ср.: Zeller Е. Geist der Freiheit, Muenchen 1954, 3. Aufl. 1956, S. 36.

94

См. прим. 7.

95

Сообщил автору бывший обер-лейтенант Хайнц.

96

См. прим. 9, далее: Ritter G. Carl Goerdeier und die deutsche Widerstandsbewegung, Stuttgart 1954 (подтверждено также принцессой Прусской).

97

Сообщил автору полковник в отставке Отто Вагнер.

98

Со слов капитана I ранга в отставке Вихманна автору.

99

Kriegstagebuch von Abwehr II, Institut fuer Zeitgeschichte, S. 4.

100

Kriegstagebuch von Abwehr II, S. 67.

101

Sсhellenberg W. Memoiren, Koeln 1959, S. 69f.

102

Kriegstagebuch von Abwehr II, S. 2.

103

Там же, с. 48.

104

Sir Samuel Hoare. Gesandter in besonderer Mission, Hamburg 1949, S. 261.

105

Неточно. В 1936 г. гестапо и крипо были собраны в т. н. «полицию безопасности» — Зипо. Зипо не было объединено с СД, но лишь подчинено Гейдриху, теперь уже шефу не только службы безопасности (СД), но и шефу Зипо. (Прим. ред.)

106

Еврейское происхождение Гейдриха — легенда. (Прим. ред.)

107

Fest J. Das Gesicht des Dritten Reiches. Profile einer totalitaeren Herrschaft, Muenchen 1963, S. 142. По данным Хагена, отец Гейдриха, преподаватель музыки, был сыном полной еврейки. См: Hagen а. а. О. S. 20221; Abshagen a. a. O. S. 158; Kersten, а. а. О. S. 128.

108

Так, например, учителями Тухачевского были генерал-фельдмаршал фон Бломберг и другие генштабисты.

109

Это мнение высказал Канарис во время разбора конфиденциального сообщения доктора Вилли Гросса из Лондона. См. также: Abshagen, а. а. O. S. 168f.: «Канарис имел вполне надежные сведения о том, что Тухачевский во время пребывания в Лондоне в качестве представителя советского правительства в связи с похоронами короля Георга V имел негласные переговоры с бывшим царским посланником, стоявшим во главе русской эмиграции в Париже, генералом Миллером, который бесследно исчез из Парижа примерно в одно время с казнью Тухачевского».

110

Sсhellenberg, а. а. О. S. 49.

111

Koestring E.: Der militaerische Mittler zwischen Deutschland und der Sowietunion 1921 bis 1941. Hrag. vom Bundesarchiv/Militaerarchiv, bearb. v. Hermann Neske, Frankfurt 1966, S. 94ff.

112

Никаких доказательств причастности германских спецслужб к «делу Тухачевского» не существует. Это «утка», пущенная Гейдрихом после суда над советскими военачальниками для повышения своего авторитета. Не было и «трех миллионов рублей»… Маршал Советского Союза В. Блюхер был членом этого судилища, но расстреливали осужденных профессиональные исполнители НКВД. (Прим. ред.)

113

Целый ряд моментов позволяет сделать вывод, что работа Пфайфера «Inside the Gestapo» («Гестапо изнутри») была предварительной «заготовкой» для последующей книги «13 Janre Machtrauch» («Тринадцать лет всевластия») и что Пфайфер, он же Штейн, одно и то же лицо с Хайнрихом Орбом. См.: Orb H. Die deutsche Spionage, in: 13 Jahre Machtrauch, Olten 1945, S. 357ff.

114

Текст этого соглашения звучит согласно «Служебному наставлению гестапо о борьбе с государственной изменой» так: «Основы взаимодействия между Государственной тайной полицией и инстанциями абвера Вооруженных сил от 21.12.1936: Функции службы тайной связи, т. е. разведка военных объектов и фактов, являются прерогативой инстанций Военной разведки (абвера) вермахта. — Государственная тайная полиция передает сообщения подобного рода, поступившие к ней, незамедлительно соответствующим инстанциям военной разведки вермахта. — Инстанции гестапо оказывают органам абвера в рамках своих служебных возможностей любую желательную помощь. — Задачи сыска, т. е. расследование действий, наказуемых согласно § 163 УПК, и проведение требуемых для этого мероприятий являются прерогативой гестапо. — Органы военной разведки вермахта обязаны передавать свои находки, связанные с уголовно наказуемыми действиями, незамедлительно органам гестапо. — Органы военной разведки вермахта должны извещать гестапо о всех случаях, требующих уголовного расследования. — Органы гестапо обязаны извещать соответствующие инстанции военной разведки вермахта постоянно при обнаружении фактов и действий, относящихся к сфере тайной службы связи и к задачам контршпионажа. — Органы военной разведки вермахта оповещают соответствующие инстанции гестапо постоянно при обнаружении фактов, касающихся необходимости расследования уголовно наказуемых деяний. — При обработке отдельных случаев интересы тайной службы связи и контрразведки превалируют над интересами полиции. Если полное расследование уголовного преступления и при передаче дела прокурору согласно § 163 УПК эти действия гестапо в чем-то мешают получению сведений тайной службе связи и ведению контрразведки, то инстанция гестапо, ведущая это дело, обязана по просьбе соответствующего органа военной разведки приостановить ведение дела до тех пор, пока по оценке органов военной разведки и контрразведки дело не потеряет для них интерес. — Органы гестапо при производстве дознания разрешают по желанию соответствующих инстанций военной разведки их представителям допрашивать обвиняемых и других причастных лиц, находящихся под арестом или под наблюдением, на предмет выявления фактов, важных для военной разведки и контрразведки вермахта. Однако допросы как полицейское мероприятие являются согласно § 163 УПК единственно задачей и функцией гестапо. — Если арестованный органами юстиции обвиняемый допрашивается уполномоченным военной разведки, то в принципе в этом должен участвовать и уполномоченный гестапо, чтобы выявить важные сведения для обвинения и расследования уголовно наказуемых деяний. — Органы гестапо и абвера постоянно информируют друг друга о доверенных лицах, действующих в интересах как полицейского расследования, так и контрразведки. — Недопустимо, чтобы один и тот же агент был занят полицейской слежкой и выполнением задач контрразведки. Он должен действовать исключительно в интересах той инстанции, от которой он получил свое первое задание. В случае, если он проявляет большую склонность решать задачи других органов, его следует окончательно передать им. — Чиновники и служащие гестапо могут быть использованы для работы в узлах связи военной разведки и контрразведки только с разрешения соответствующей инстанции гестапо. В этом качестве они действуют вне рамок их полицейской службы, если при этом не возникает необходимости оказания помощи со стороны органов гестапо. — В духе указанных принципов органами военной разведки вермахта являются управление военной разведки (абвер) имперского военного министерства (ныне — отдел «Абвер/Аусланд» ОКВ) и разведцентры корпусных штабов и командования военно-морских станций. — Органами гестапо в этом смысле являются управление тайной полиции (ныне — центральное имперское управление безопасности), окружные и районные отделы гестапо». Текст воспроизведен по манускрипту доктора Вернера Беста. Из перечисленных «10 заповедей» только часть была включена в «Служебное наставление гестапо по борьбе с государственной изменой», и поэтому они не рассматривались как аутентичные формулировки договора между абвером и гестапо.

115

Мельников Д., Черная Л. Двуликий адмирал. Организаторы фашистского шпионажа Канарис и его хозяева. Москва, 1965, с. 2.

116

De Jong L. Die deutsche fuenfte Kolonne im zweiten Weltkrieg. Quellen und Darstellungen zur Zeitgeschichte, Stuttgart 1959 (книга содержит обширную библиографию).

117

Reile, a. a. O. S. 389…

118

Kriegstagebuch von Abwehr II, S. 201. Копия и фотокопия находятся в Институте современной истории в Мюнхене. Речь здесь идет о том, как генерал Лахузен примерно 12 ноября 1953 г. заявил институту, что в его распоряжении имеются некоторые «выдержки, скопированные по моему поручению из оригинала «Журнала боевых действий» абвера-II моим адъютантом майором Вольфгангом Абсхагеном. Цель этих выписок из «Журнала…», ведшихся вплоть до моего ухода из ОКВ (август 1943), заключалась в том, чтобы иметь законченный обзор чисто разведывательно-диверсионной деятельности моего ведомства, ибо в оригинале было много нарушавших целостность административных и личных записей. Находящиеся в вашем институте частичные материалы содержат многие, но не все мероприятия, которые планировались или проводились отделом абвер-II с 12.8.1939 по 12.4.1941 г. Выборочные выписки, продолженные до августа 1943 г., в этих бумагах отсутствуют».

О том, как эти выписки оказались в 1945 г. в Нюрнберге, Лахузен рассказал в своем упомянутом выше письме: «Перед отправкой моей полковой команды на Восточный фронт я, как помнится, передал где-то осенью 1943 г. эти выписки из «Журнала…» вместе с так называемой «раритетной папкой» (с выдержками из документов, собранных Остером и Донаньи, а также с выписками из дневников Канариса) своему другу полковнику графу Маронья-Редвицу, в то время начальнику разведцентра абвера в Вене с просьбой надежно сохранять их». Далее Лахузен описывает свои отношения с Маронья-Редвицем и продолжает: «После того как в 1945 г. я попал в плен, я узнал через Си-ай-си (Объединенный разведывательный центр), что офицеры разведцентра в Вене навели американцев на то место, где были спрятаны эти бумаги (предположительно это случилось в русском секторе Вены, где они хранились в сейфе человека, связанного с австрийским движением Сопротивления, но не полного арийца, по профессии адвоката). Как мне позднее рассказали американские офицеры, изъятие этих документов произошло без ведома Советов. В ходе бесконечных допросов в Нюрнберге и позже (1946) в следственном отделе американской тайной службы в Бад-Ненндорфе мне все же показывали фотокопии этих выписок из «Журнала…» и из «раритетной папки» (Institut f. Zeitg. Muenchen, Archiv Nr. 154/51). - B своей книге «Тайное задание — Ирландия» Энно Штефан утверждает, что в «Журнале боевых действий» абвера-II просматривается тенденция «докладывать высшему военному руководству то, что создавало бы благоприятное впечатление о деятельности и успехах абвера-II». См.: Enno Stephen Geheimauftrag Irland, Oldenburg 1961. Он основывает свое заявление на высказывании некоего зондерфюрера Халлера, который был временно прикомандирован к абверу-II. При внимательном чтении убеждаешься, что наряду с многими успехами приводятся и неудачи планированных или уже начатых операций абвера-II.

119

«Орден крови» — высшая партийная награда НСДАП в виде крупной серебряной медали на изумрудной ленте. Учреждена в честь т. н. «Пивного путча» нацистов 9 ноября 1923 г. (Прим. ред.)

120

Kriegstagebuch Abvehr II, а. а. O. S. 202.

121

Вильгельм Кубе к этому времени уже давно не был гаулейтером. В данный момент он являлся генеральным комиссаром Белоруссии рейхскомиссариата «Остланд», в который также входили Латвия, Литва и Эстония. Убит партизанами в Минске. (Прим. ред.)

122

Об этом рассказал автору капитан I ранга в отставке Либеншютц.

123

Sсhellenberg, а. а. О. S. 138ff.

124

Мюллер был не обергруппенфюрером, а группенфюрером СС и генерал-лейтенантом полиции. (Прим. ред.)

125

Гейдрих был смертельно ранен в Праге чешским боевиком 27 мая 1942 г. Скончался он 4 июня. (Прим. ред.)

126

Boveri M.: Der Verrat im XX Jahrhundert, II Teil, S. 46; Abshagen, a. a. O. S. 149.

127

Заявление адмирала Патцига автору.

128

Из сообщения полковника в отставке Лутце автору.

129

Серьезная ошибка: Кальтенбруннер был назначен не в январе 1942 г., а в январе 1943 г. (Прим. ред.)

130

Документы, не отраженные в актах расследования по делу Канариса, в: Dokumentenzentrale der Militaergeschichtlichen Forschungsamtes, Freiburg, II M 65/2.

131

Там же.

132

Vizeadmiral a. D. Buerkner: Bemerkungen auf dem Gebiet des Feindnachrichtendienstes (unveroeff. Manuskript), S. 14.

133

Abshagen, a. a. O. S. 142.

134

Raschhofer H. Der Fall Oberlaender. Eine vergleichende Rechtsanalyse der Verfahren in Pankow und Bonn, Tuebingen 1962.

135

Buendnis oder Aufbeutung? Denkschrift vom 22.6.1943, Fotokopie.

136

КTB von Abwehr II, S. 256f.

137

Заявление под присягой полковника в отставке Ганса Вагнера от 2.9.1946; к тому же заявление под присягой подполковника в отставке Джона фон Фрайенда от 2.9.1946; оба заявления удостоверены.

138

По данным Лахузена, доктора Гроссе и полковника в отставке Гарте.

139

Сообщение бывшей секретарши адмирала г-жи Веры Шварте доктору Крауснику, директору Мюнхенского института современной истории от 24.11.1964 г.

140

Запись, сделанная в поезде фюрера. Документы Международного военного трибунала № 3047. Фотокопия в архиве Мюнхенского института современной истории.

141

Hitler und die Morde in Polen. Dokumentation a. a. O. S. 204.

142

Избранные письма генерал-майора Штиффа, в: Vierteljahreshefte fьr Zeitgeschichte 3, 1954, S. 291ff.

143

Raeder E. Mein Leben, Tuebingen 1957, Bd. 2, S. 200ff.

144

Pruck E.: Abvehraussenstelle Norwegen in: Marine-Rundschau, Zeitschrift fuer Seewesen, 53. Jhrg. Heft 4, S. 197ff; Sverre Hartmann. Kappell#pp on Norge, Oslo, und in: Dagbladet vom 12.14.16.19.22. Dezember; Die deutsche Besetzubg von Daenemark und Norwegen in 1940, а также сообщение обер-лейтенанта Германна Кемпфа автору. О случае с пароходом «Альтмарк» есть документ в архиве Военно-исторического исследовательского заведения во Фрайбурге: WO 1–7/224.

145

Речь идет об оставшихся там подразделениях союзных войск, направленных в Финляндию в качестве «советников» зимой 1939/40 г. — Прим. ред.

146

Видкун Квислинг (1887 — 1945) — лидер фашистской партии Норвегии. Сотрудничал с немецкими оккупантами, являясь премьер-министром профашистского правительства. Казнен как военный преступник. — Прим. ред.

147

Pruck, a. a. O. S. 113ff; кроме того, сообщение капитана I ранга Вихманна автору.

148

Pruck, а. а. O. S. 113ff. Далее, капитан I ранга Вихманн рассказал автору, что «вплоть до 15.00 разведцентр Гамбурга передал наверх свыше 120 донесений, а в утренние часы продолжительность одной радиопередачи из Осло в Берлин составляла в среднем более семи минут».

149

КТВ A-II, первая часть — машиноп. копия, вторая часть — фотокопия; обе в архиве Института современной истории, стр. 54.

150

«Манчестер Гардиан» от 2.12.1949 г. Эти данные привел журналист Хелге Кнудсен, который при этом сослался на высказывания бывшего абверовца капитана II ранга Франца Лидига. Последний опроверг в свое время выкладки Кнудсена. Текст этого опровержения находится у автора книги.

151

Генерал-полковнику фон Браухичу удалось добиться того, чтобы в Западной кампании не вводились в действие полицейские «айнзатцкоманды». См.: Документы Нюрнбергского военного трибунала, т. 40, с. 376 и далее.

152

Начальником военно-полевой полиции был с 1.5.1940 г. полковник Кирхбаум. См. также: Leverkuehn, а. а. О. S. 15; Hitler und die Morde in Polen, a. a. O. S. 199 u. Anm. 21.

153

Сообщил автору капитан I ранга Вихманн.

154

«Организация Тодта» — полувоенная инженерно-строительная организация, которую возглавлял уполномоченный по строительству военных объектов и позже ставший министром вооружений Фриц Тодт. — Прим. ред.

155

Об этом сообщил автору подполковник в отставке Зойберт.

156

Данные об Эпплере, изложенные в работе: Carell. Wuestenfuechse, 1957 (Карелл. Лисы пустыни, 1957), не вполне соответствуют истине. Благодаря вмешательству подполковника Зойберта эти фантастические «отчеты» Эпплера перестали приниматься во внимание.

157

Рассказано автору вице-адмиралом Л. Бюркнером.

158

Сообщение подполковника Зойберта автору.

159

Это сообщил автору капитан I ранга Вихманн.

160

КТВ А-II, a. а. O. S. 23.

161

«Тройственный пакт» — военно-политическое соглашение между Германией, Италией и Японией; было подписано 27 сентября 1940 г. Позднее к нему присоединились Венгрия, Румыния и Болгария. Сейчас он больше известен как Берлинский пакт 1940 г. — Прим. ред.

162

Abshagen, а. а. О. S. 270f.

163

Рукопись полковника в отставке Шмальшлегера о деятельности фронтовой разведгруппы III «Ост», с. 12.

164

См. прим. 20.

165

Сообщил автору подполковник в отставке Горачек.

166

Koestring Е., а. а. O. S. 937.

167

Письмо полковника в отставке фон Нотцни-Гащински подполковнику Райле от 25.1.1965 г.

168

Leverkuehn, а. а. O. S. 129. Он подтверждает это на основе более точных данных полковника Горачека.

169

Доводы генерала Матцки подтвердил автору присутствовавший при этом разговоре полковник в отставке Кип.

170

Die Vernehmung der Generalobersten Jodl durch die Sowjets, in: Wehrwissenschaftliche Rundschau II, 1961, S. 534. Допрос Йодля проводился 18.6.1945 г. в лагере Бад-Мондорф.

171

Nazi Conspiracy and Aggression, Ed. by Barrett and Jackson, Washington 1946, S. 320, 327, 335, 340, 347.

172

Cit. nach Rossi A.: Zwei Jahre deutsch-sowjetisches Buendnis, Koeln 1954, S. 82.

173

The national-socialist Germany and the Sowjetunion 1939–1941, Department of State 1048, p. 370ff.

174

Sсhellenberg, a. a. O. S. 177.

175

Vollmacht des Gevissens, Der militaerische Widerstand gegen Hitler im Kriege, Bd. II, Frankfurt 1965; Uhlig H. Der versrecherische Befehl, S. 287ff; Dokument Nr. 2, S. 351ff.

176

Документы МВТ в Нюрнберге, т. IV, Показания Олендорфа, док. № 3716; далее: Crankshaw E. Die Gestapo, Berlin 1959, S. 147, 161.

177

Vollmacht des Gevissens, a. a. O. S. 400.

178

Рукопись полковника Шмальшлегера, стр. 28.

179

Там же, стр. 36.

180

Там же, стр. 70.

181

Blaetter der deutschen Gildenschaft, Folge 4, Okt. 1965, S. 34. Безусловно, главный политик СССР Суслов не забыл тогдашнюю потерю 1600 перебежчиков и связанные с этим для него неприятности как для политического комиссара. Это объясняет его резкие выпады против профессора Оберлендера в журнале «Новое время» № 35 август 1959 г.

182

Об этом рассказал автору сам профессор Оберлендер.

183

КТВ A-II, S. 227.

184

Там же, стр. 203.

185

Там же, стр. 196f.

186

Из личных наблюдений и переживаний автора в штабе главнокомандующего немецких войск во Франции в 1940–1942 гг.

187

Сообщение подполковника Райле автору. Более подробно об этом см.: Reile О., а. а. О. S. 175.

188

Perrault G. The Secrets of D-Day, London 1965.

189

Сообщил автору подполковник в отставке Гискес.

190

Sсhulze-Holthus. Fruehrot in Iran, Esslingen 1952.

191

Сообщил автору полковник в отставке Вагнер.

192

Рассказал автору капитан I ранга в отставке Вихманн.

193

Автор опирается здесь на официальные швейцарские документы.

194

См, также: Aссoce P. und Quet P. La Guerre a ete gagne en Suisse, Paris 1966. Достаточно обстоятельное опровержение утверждений обоих французских авторов дано в моей работе: Buchheit G. Freiheit und Recht. Juli 1966. Из этого однозначно следует, что названные «поставщиками сведений» для Рёсслера пятеро немецких генералов (Хельмут Штиф, Германн Фёртч, Фриц Тиле, Георг Томас и Рудольф Герке) не имели никакой связи с этим делом о шпионаже. Бесспорно, имевшуюся утечку секретной информации следовало искать в штаб-квартире Гитлера и его ближайшем окружении.

195

«Эмиль» — имя, нередко употребляемое для обозначения недалекого, глупого человека.

196

Dr. Will Grosse. Geheimdienst, Fahneneid und Hakenkreuz, in: Eсho der Woche, Jhrg. 4, 1950, 28.4.1950.

197

Численность служащих абвера колеблется между 1600 и 4000 офицеров и вольнонаемных служащих. По данным бывших сотрудников управлений личного состава сухопутных войск и ВМС, наиболее вероятной цифрой является 3000.

198

Когда Гитлер в середине октября назначил начало наступления на Западе на 12 ноября, Гальдер дал абверовцу подполковнику Гроскурту поручение быстро разработать генеральный план путча. См.: Sendtner К. Die deutsche Militaeropposition im ersten Kriegsjahr, in: Die Vollmacht des Gewissens, a. a. O. S. 390. — Затем 4 ноября 1940 г. Остер получил от начальника генерального штаба задание «подготовительные мероприятия, разработанные в 1938 г., привести в соответствие с сегодняшней обстановкой». См.: Sendtner, а. а. О. S. 409.

199

По словам Мюллера, доклад следовало в надлежащее время изготовить в 4 экземплярах. Один из них позже был найден в Цоссене, другой может находиться в Англии.

200

Sendtner, а. а. О. S. 473.

201

Hassel U. von.: Das andere Deutschland, Zuerich 1946, S. 119.

202

Sendtner, a. a. O. S. 499ff; Abshagen, a. a. O. S. 261. — Уже 4 апреля 1940 г., т. е. за 5 дней до начала вторжения, в лондонской прессе появилось сообщение из Стокгольма о якобы полностью законченной подготовке к высадке немецких войск в Норвегии в самые ближайшие дни.

203

Это заявление доктор Мюллер сделал автору 7 апреля 1965 г.

204

Ciano G.: Tagebuch, Bern 1947.

205

Perrault G.: Le Secret du Jour J, Paris 1964, S. 4.

206

Boveri M. Der Verrat im XX Jahrhundert, Hamburg 1956, Bd. 2. S. 50.

207

Доктор фон Хиппель исповедовал «социально-индивидуалистскую» идеологию в противовес коммунизму.

208

Это стоит сравнить с тем, что говорилось в не очень надежной компиляции о действиях «Бранденбурга» в начале войны, опубликованной в Восточной Германии: Getarnt, getaeuscht und doch getreu. Dit geheimnis vollen Brandenburger, Berlin 1958.

209

«Poilue» (фр.) — так называли в народе «сильных и храбрых солдат» Первой мировой войны. — Прим. ред.

210

Leverkuehn, a. a. O. S. 25f.

211

Leverkuehn, a. a. O. S. 73. Кроме того, в распоряжении автора есть много свидетельств бывших «бранденбуржцев».

212

Автор участвовал в этой операции в качестве офицера для поручений при «командире группы С».

213

Взято из докладов командира 2 го батальона полка «Бранденбург» подполковника Хайнца и профессора Оберлендера, а также некоего лейтенанта Х. непосредственно автору. См. также: Raschhofer Н. Der Fall Oberlaender. a. a. O.; Joop Zwart. Lemberg 1941, und Oberlaender, Amatelveen 1960, S. 28ff; KTB Abwehr-II, S. 159.

214

Leverkuehn a. a. O. S. 135.

215

Leverkuehn a. a. O. S. 138.

216

По рассказам бывших «бранденбуржцев» и участников этих операций автору.

217

Сообщение генерал-лейтенанта в отставке Пфульштайна автору, письмо генерала в отставке фон Буттлара генералу в отставке Пфульштайну от 7.2.1966 г. и письмо генерала в отставке Варлимонта автору от 29.3.1965 г.

218

Заявление ордин. профессора славистики университета Граца д-ра Матля автору, а также сообщения подполковника Хайнца.

219

Сообщение генерала Пфульштайна автору: «Многие фразы следует рассматривать как дословное воспроизведение».

220

Рассказы бывших «бранденбуржцев» автору.

221

IMT Fall XII Doc. 1264; Foley Ch. Kommando «Sonderauftrag», Muenchen — Wels o. J.

222

Reile, а. а. O. S. 273.

223

Литература о «Красной капелле»: Foot A.: Story of a Russian Spy, London o. J.; Foote A.: Handbuch fьr Spione, Darmstadt 1954; Flicke F. W.: Agenten funken nach Moskau, Kreuzlingen 1954; Lewis F. Bauer im roten Spiel, Berlin 1965; Boveri M. Der Verrat im XX Jahrhundert, Hamburg 1956, S. 63ff.

224

Он был не капитаном, а обер-лейтенантом. (Прим. ред.)

225

Sсhellenberg, a. a. O. S. 252.

226

Reile, a. a. O. S. 220.

227

«Малый шеф», он же Кент, — советский военный разведчик Анатолий Гуревич, действовавший под именем гражданина Уругвая Винсенто Сьерра. «Большой шеф» — он же Отто, Гильберт — советский военный разведчик Леопольд Треппер. (Прим. ред.)

228

Очередной «миф». Ни Борман, ни Мюллер советскими агентами не были и быть не могли. Оба погибли в ходе последних боев в Берлине. (Прим. ред.)

229

Reile, a. a. O. S. 400ff.

230

Сообщение капитана 1 ранга Вихманна автору.

231

Ср.: Reile, a. a. O. S. 436f.

232

Цит. по: Ryan С. Der laengste Tag — Normandie 6. Juni 1944, Guetersloh 1959, S. 143.

233

Письменное сообщение профессора д-ра Матль-Граца (на 7 страницах).

234

«Усташб» — фашистская организация хорватских националистов во главе с А. Павеличем. В 1934 г. усташи убили югославского короля, а после оккупации немцами Югославии создали под их эгидой марионеточное «Независимое государство Хорватия». Усташи были организаторами массовых убийств сербов и боснийцев. — Прим. ред.

235

Недич, Милан (1877 — 1946) — глава созданного фашистскими оккупантами марионеточного правительства Сербии. Военные формирования генерала Недича участвовали в борьбе с югославскими партизанами. Объявлен военным преступником. Покончил жизнь самоубийством. — Прим. ред.

236

Dokumentenzentrale Freiburg Akte WO 1–7/261.

237

Эрих Кох был не гаулейтером Украины, а рейхскомиссаром Украины. При этом он оставался гаулейтором Восточной Пруссии. (Прим. ред.)

238

Отчет полковника Шмальшлегера.

239

См. прим. 13.

240

Там же.

241

Там же.

242

Эти и подобные им заявления основаны на докладе, составленном вице-адмиралом Арпсом в 1945 г. (вскоре после этого он скончался), один из экземпляров которого находится в архиве Мюнхенского института современной истории. В то время в лагере для военнопленных в Ной-Ульме сидело много генералов, судей в генеральском ранге и адмиралов. Это обвинение было основано главным образом на диких слухах, циркулировавших в лагере. Их разделяли буквально все, но никто не мог конкретно и документально подтвердить обвинения Канариса в предательстве и государственной измене. Это было никому не понятное представление о шефе абвера, призванном охранять и защищать государство. В конце своего доклада Арпс призвал к тщательному исследованию и проверке всех материалов «в более спокойные времена»! Однако этого до сих пор не случилось. И даже среди бывших сотрудников адмирала господствует убеждение, что Канарис знал о предательстве Остера и его планах, и они тоже обвиняют его в измене, но до сих пор никто из них даже не пытается во всем этом ответственно разобраться.

243

Colvin Jan. Canaris, Chief of Intelligence, London 1951.

244

Newman Bernard. Spionage — Mythos und Wirklichkeit, Muenchen 1964, S. 117.

245

Singer К. Spies and Traitors of World War II, New York 1945.

246

Faber du Faur. Macht und Ohnmacht — Erinnerubgeb eines alten Soldaten, Stuttgart 1953, S. 132.

247

«Речь шла о дискуссии между подполковником Бауном, начальником «Валли-I», и полковником Шмальшлегером, начальником «Валли-III» (фронтовая разведгруппа III-«Ост») в присутствии Канариса и Пикенброка. Рассматривался вопрос о компетенциях и разных сложностях в их разделении в случае наступательных и оборонительных действий разведки. Этот же вопрос Канарис ставил тогда перед Варлимонтом». Как сообщил автору полковник в отставке Шмальшлегер, иногда они с адмиралом совершали небольшие прогулки около местечка Воронине, во время которых последний много говорил о вещах конфиденциального характера. «Конечно, он однажды проговорился, что его тревожит мысль о том, кто будет его преемником». Вопрос о преемнике тогда еще не был актуальным, и Канарис был слишком реалистичен в своих наблюдениях за внутриполитической обстановкой, чтобы питать какую-то иллюзию, что его преемником будет генерал, а не офицер СС или функционер РСХА.

248

Сообщено автору.

249

В центральном архиве военно-исторического исследовательского управления во Фрайбурге находятся документы абвера, из которых этот факт становится очевидным.

250

КТВ A-II, S. 241.

251

Abshagen, a. a. O. S. 312.

252

Центральный архив документов военно-исторического исследовательского управления во Фрайбурге: OK W-1060: ОК AHA № 218/40 g. Kdos II/L 2 vom 27.7.1040.

253

Фотокопия в распоряжении автора.

254

Detwiler Donald S. Hitler, Franco und Gibraltar. Die Frage der spanischen Eintritts in den zweiten Weltkrieg, in: Veroeffentlichungen des Institute fьr Europaeische Geschichte Mainz, Bd. 27, Wiesbaden 1963, S. 31. Эта основополагающая работа опирается на частично до сих пор не найденные или не исследованные материалы, а также не отраженные в актах расследования, на записи переговоров, письма и справочные данные и содержит обширную библиографию. В частности, в ней собраны дневник генерал-фельдмаршала фон Рихтгофена, который вел полковник Дайхманн, а также архив ВВС Академии бундесвера в Гамбург-Бланкензе. Запись от 24.7.1940 г.

255

Tagebuch Richthofen, Eintragung vpm 28.7. 1940.

256

Detweiler, a. a. O. S. 32.

257

Tagebuch Halder: Eintragung vom 27.8.1940.

258

Tagebuch Halder, a. a. O. - Detweiler, a. a. O. S. 53.

259

Выдержки из дневника начальника отдела абвера-II. Фотокопии на 5 страницах в распоряжении автора, далее: Секретный документ командования № 35051/40 от 2.11.1940; подписано «Лахузен» (две страницы) об участии абвера-II в нападении на Гибралтар.

260

См. также секр. док. абвера-II № 1530/40 от 18.11.1940. Фотокопия в распоряжении автора.

261

Сообщение капитана I ранга Фетцера капитану I ранга Беннингхофу. Копия текста в распоряжении автора.

262

Detweiler, а. а. О. S. 14, Anm. 11.

263

Так пишет Карл Бартц в своей книге «Трагедия абвера» (Bartz К.: Die Tragoedie der Abwehr Salzburg 1955, S. 181f. Гитлер и ОКВ якобы абсолютно ничего не знали о надвигающихся событиях; Абвер предоставил-де командованию совершенно противоречивые и поразительные данные.

264

Это мое личное свидетельство как офицера разведотдела штаба главнокомандующего. В первых числах ноября я имел беседу с тогда уже не находившимся у власти премьер-министром Франции Лавалем, который рассказал мне о готовящейся высадке западных союзников в Оране и Алжире.

265

Сообщил автору капитан I ранга Вихманн.

266

Рассказал автору подполковник Зойберт.

267

Центральный архив документов военно-исторического исследовательского управления во Фрайбурге. Досье WO 01-7/285.

268

Abshagen a. a. O. S. 140.

269

Hillgruber A.: Hitler, Koenig Karol und Marschall Antonesku, Wiesbaden 1954. О ненадежном положении Румынии начальнику белградского разведцентра абвера полковнику Кохоутеку было известно уже давно; еще в начале 1944 г. ему обстоятельно доложил об этом капитан Матль.

270

Письмо К. Г. Абсхагена капитану I ранга Бентингхофу от 4.5.1950 г.

271

Hagen, a. a. O. S. 110. Даже самый прилежный собиратель всевозможных «дел о предательстве» во Второй мировой войне Эрих Керн не смог сказать о Канарисе ничего, кроме: «Его фигура неустойчива в истории». См. Kern В. Spione und Saboteure gegen das eigene Vaterland, Goettingen 1963, S. 337.

272

Письмо доктора Вернера Беста полковнику Отто Вагнеру от 17.12.1949 г.

273

Abshagen K. H. Canaris, Patriot und Weltbuerger, Stuttgart 1949, S. 355f.

274

Abshagen, a. a. O. S. 365.

275

Hagen W. Die geheime Front, Linz 1950, S. 111f.

276

Об этом автору рассказал подполковник в отставке Шульце-Бернет.

277

Gisevius H. B. Bis zum bitteren Ende. Sonderausgabe, Hamburg o. J. S. 445f. Когда Гизевиус утверждает, будто Шелленберг выявил информационную деятельность неких «особоуполномоченных», снабженных остеровскими документами, которые вели в Швеции, Испании, Швейцарии и Ватикане «враждебные государству тайные разговоры», то это как с профессиональной точки зрения, так и учитывая изобретательство Шелленберга, представляется большой передержкой. В то время речь шла о гораздо более важных вещах, а именно — об устранении Гитлера.

278

Эти заявления основаны частично на докладе Гизевиуса, а частично на неопубликованных заметках бывшего офицера абвера Билля Гроссе и на выкладках доктора Йозефа Мюллера в Мюнхене.

279

Об инциденте у Венло, на границе Германии с Нидерландами 8–9 ноября 1939 г., когда в ходе «операции», организованной Шелленбергом, группой его сотрудников были захвачены два английских офицера на территории нейтральной Голландии, рассказано выше, в главе 10. — Прим. ред.

280

Эти доклады, получившие такое название в высших военно-политических кругах Германии, производили то же впечатление, что и полная мрачных картин трагедия Гёте «Эгмонт». — Прим. ред.

281

Личное сообщение автору.

282

Рассказано автору подполковником в отставке Гискесом.

283

Личное сообщение автору.

284

Кальтенбруннер с помощью Хагена (действовавшего под псевдонимом «Доктор Вилли Хёттль») установил связь с Алленом Даллесом в Швейцарии. См.: Crankshaw В.: Die Gestapo, Brl. 1959, S. 222.

285

Wedemayer A. Der verwaltete Krieg, Gueterslohl 1959, S. 470; Papen P. von Der Wahrheit eine Gasse, Muenchen 1952, S. 594f.

286

Цит. по: Wedemayer, а. а. O. S. 471.

287

Это сообщил автору Ханс Хусль, бывший тогда руководителем вспомогательной ВО в Свиленграде, 2 июля 1965 г.

288

Этот сбор почти всех высших офицеров СС в Зальцбурге был упущен участниками Сопротивления, т. к. при соответствующей подготовке было бы не слишком трудно одним ударом ликвидировать всю верхушку СС. Разумеется, военных предпосылок для этого не было.

289

Согласно предписанию Гитлера от 10.6.1944 г. Канарис был освобожден от активной военной службы, а 1.7.1944 г. по распоряжению управления кадров главного командования ВМС за № 1445 снова зачислен на действительную службу в должности адмирала для особых поручений.

290

Сразу несколько неточностей. Расследовал дело о заговоре 20 июля не лично Гиммлер, а целая зондеркомиссия. Фольксгерихтсхоф не исполнял приговор, а выносил. И назывался он Народный трибунал. (Прим. ред.)

291

Эти заявления основаны на высказываниях Хуппенкотена в той мере, в какой суд присяжных 1 й инстанции в Мюнхене ориентировался на них в ходе процесса, который велся против Хуппенкотена, — на показаниях свидетелей — государственного министра в отставке Йозефа Мюллера, генерал-полковника в отставке Гальдера, пастора Бетге, старшего имперского военного адвоката Крэлля, подполковника в отставке Хайнца и др. По приговору суда 1 й инстанции Хуппенкотен получил 16.2.1953 г. наказание в виде 3,5 года тюрьмы. Однако федеральный суд по апелляции приговорил его за участие в пятикратном убийстве людей к 6 годам лишения свободы.

292

Высказывания Хуппенкотена.

293

Сообщение доктора Йозефа Мюллера автору. Есть магнитофонная запись этих признаний.

294

Письмо полковника Лундинга автору от 15.9.1965 г. Что касается системы перестука, которой пользовались Канарис и Лундинг, то она строится на разделении алфавита на 5 групп по 5 букв в каждой (буква «йот» исключается). При «разговоре» сначала отбивается порядковый номер группы, а затем порядковый номер буквы в ней.

295

Согласно итогам экспертизы, проведенной доктором Крэллем, Гитлер мог как высший судья вермахта, на основе предоставленной ему рейхстагом прерогативы 26.4.1942 г. отступать от существующих положений закона о военных преступлениях как в отношении судебных инстанций СС, так и полиции. Мюнхенский суд присяжных в деле Хуппенкотена признал правомочность состоявшегося в Флоссенбурге полевого суда СС.

296

Ritter G. Carl Goerdeler und die deutsche Widerstandsbewegung, Stuttgart 1954, S. 546 Anm. 22. Непосредственным поводом для казни всех еще остававшихся в живых во Флоссенбурге заговорщиков (группы Канариса и Бонхёффера) был по заявлению Зондерэггера на процессе Хуппенкотена найденный в начале апреля 1945 г. полный дневник Канариса, вызвавший у Гитлера бешеный приступ гнева. Дневники были микрофильмированы в имперском уголовном управлении. Пленки лежали в двух кассетах, из которых в суматохе последних дней войны и падения Берлина проявлена была только одна. Затем весь материал по приказу Кальтенбруннера перевезен Хуппенкотеном во дворец Миттерзилль в Австрии и там сожжен. Ничего из написанного Канарисом не могло появиться на свет.

297

Заявление доктора Мюллера автору.

298

Из рассказа доктора Мюллера в Вайдене 9 апреля 1965 г.; см. также статью Хорста Хомберга в журнале «Дер нойе таг» от 10 апреля 1965 г. Вскоре после казни Канариса доктор Мюллер и другие видные узники были перевезены в Дахау, оттуда в Инсбрук и, наконец, в Пустерталь, где группа заключенных была освобождена немецкой пехотной ротой под командованием капитана Альвенслебена. Затем шефство над ними взяли американцы. По этой причине избежали плена и суда полковник Лундинг, генерал-полковник Гальдер и принц Филипп Гессенский.

299

Рассказано доктором Мюллером.

Content

Герд Бухгайт
Абвер — «щит и меч» III Рейха

Предисловие автора

Глава 1 Тайная служба — сущность, задачи, своеобразие

Глава 2 Германская тайная разведывательная служба. 1912–1918 гг

Глава 3 Военная разведка в тени Версаля

Глава 4 Абвер при капитане I ранга Конраде Патциге

Глава 5 Новый шеф — адмирал Вильгельм Канарис

Глава 6 Строительство и деятельность абвера. 1935–1939 гг

Глава 7 Абвер во время политических кризисов

Глава 8 Разногласия между Абвером и СД вплоть до смерти Гейдриха

Глава 9 Канарис и политика

Глава 10 Абвер во Второй мировой войне 1939–1942 гг

Глава 11 «Дело Остера» и римские мирные переговоры

Глава 12 «Бранденбуржцы»

Глава 13 Успехи и провалы абвера. 1942–1944 гг

Глава 14 Канарис и его критики

Глава 15 Конец военной разведки

Глава 16 Арест и смерть адмирала

Примечания