Роберт Ладлэм

Тайна личности Борна

Глинис, чьему несравненному свету мы все поклоняемся.

С любовью и глубоким уважением.

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Нью-Йорк таймс», первая полоса. Пятница, 11 июля. 1975 года.

ДИПЛОМАТЫ ПОДОЗРЕВАЮТСЯ

В ТЕСНОЙ СВЯЗИ С БЕГЛЫМ ТЕРРОРИСТОМ,

ИЗВЕСТНЫМ ПОД ИМЕНЕМ КАРЛОС

Париж, 10 июля. Сегодня из Франции высланы три высокопоставленных кубинских дипломата, что связано с всемирным розыском человека по имени Карлос, который, как полагают, является важным звеном в международной террористической системе.

Подозреваемый, чье настоящее имя, по всей видимости, Ильич Рамирес Санчес, подозревается в убийстве двух агентов французской контрразведки и осведомителя-ливанца, совершенном 27 июня в одном из домов Латинского квартала.

Во французской и английской полиции считают, что нащупан след разветвленной сети международного терроризма. Полицейские обнаружили большие склады оружия, которые объединяют Карлоса с террористическими группировками в Западной Германии и позволяют предположить связь между многими террористическими актами по всей Европе.

ЗАМЕЧЕН В ЛОНДОНЕ.

Карлоса видели в Лондоне и Бейруте (Ливан).

Ассошиэйтед Пресс, понедельник, 7 июля 1975 года, информационный обзор.

ЛОВУШКА ДЛЯ ТЕРРОРИСТА

Лондон. Оружие и женщины, взрывные устройства и роскошные костюмы, тугой бумажник, авиабилеты в самые романтические уголки земного шара и изысканные апартаменты в полудюжине столиц мира. Таким предстает перед нами современный убийца, находящийся в международном розыске.

Все началось с того, что этот человек застрелил двух французов — агентов контрразведки — и осведомителя из Ливана, позвонивших в дверь его номера в Латинском квартале Парижа. В связи с этим трагическим событием арестованы четыре женщины, предположительно связанные с преступником. Сам же он как сквозь землю провалился. Французская полиция рассчитывает обнаружить следы беглеца на территории Ливана.

Последние три дня дали некоторый результат — удалось установить внешность разыскиваемого. Привлекательный, любезный, образованный, богатый, элегантно одетый человек.

Однако связан он с опаснейшими людьми в мире. Установлены его контакты с «Японской Красной армией», с арабскими военными организациями, с западногерманской группировкой Баадера-Майнхофф, с Фронтом освобождения Квебека, Турецким народным фронтом, с сепаратистами Франции и Испании и, наконец, с Ирландской республиканской армией.

Где бы ни появлялся террорист — будь то Париж, Гаага или Западный Берлин, — всюду рвались бомбы, звучали выстрелы, похищались люди.

Попытка прервать цепь террористических актов и схватить Карлоса была предпринята в Париже 27 июля. Ливанец, сломавшийся на допросах французских секретных служб, привел двух агентов прямо к дверям убийцы. В результате все трое застрелены, а преступник скрылся. На месте преступления обнаружены револьвер, из которого стрелял убийца, а также его записные книжки с черными списками приговоренных к смерти видных общественных деятелей.

Лондонская «Обзервер» во вчерашнем номере сообщила, что полиция разыскивает сына одного венесуэльского адвоката-коммуниста, желая допросить его в связи с кровавым убийством. Скотленд-Ярд заявил, что конкретных претензий или обвинений против этого человека не существует, единственное, что нужно полиции, — задать ему несколько вопросов.

«Обзервер» отмечает, что имя разыскиваемого — Ильич Рамирес Санчес. Он из Каракаса, о чем свидетельствует один из четырех паспортов, обнаруженных французской полицией на месте происшествия, в номере одной из гостиниц Латинского квартала.

Любопытный факт: Ильич Рамирес Санчес назван так в честь Владимира Ильича Ленина, основателя советского государства. Разыскиваемый учился в Москве и свободно владеет русским языком.

В Каракасе представитель Коммунистической партии Венесуэлы заявил, что Ильич является сыном семидесятилетнего адвоката-марксиста, живущего в четырехстах пятидесяти милях к западу от Каракаса. Но «ни отец, ни сын никогда не принадлежали к нашей партии». Он также сообщил репортерам, что не располагает никакими сведениями относительно местонахождения Санчеса на данный момент.

КНИГА ПЕРВАЯ

Глава 1

Траулер нырял в злобные валы темного неистовствующего моря, словно неповоротливое животное, отчаянно пытающееся вырваться из непроходимой трясины. Гигантские волны с небывалой силой ударяли о корпус судна, разбиваясь и каскадами обрушиваясь на палубу под напором порывистого ветра. Неодушевленная тварь стонала от боли, дерево крушило дерево, корчились канаты, натянутые до предела. Животное умирало.

Внезапно сквозь гул грохочущего моря, ветра и страдальческие стоны корабля раздались два оглушительных хлопка. Они донеслись из скупо освещенной кабины, которая поднималась и опускалась вместе со всем судном. Из двери выскочил человек, судорожно хватаясь одной рукой за перекладины и поручни, другую прижимая к животу.

За ним появился второй, он крался следом, он намеревался убить. Остановился, вжавшись в дверь кабины, поднял пистолет и снова выстрелил. Потом еще раз.

Человек на палубе вскинул руки к голове, запрокидываясь назад. Внезапно нос траулера погрузился в гигантскую пропасть между волнами, и раненый упал, перекатился на левый бок, не в силах оторвать рук от головы. Корабль взмыл вверх, нос и палуба вынырнули из воды, человека с пистолетом швырнуло обратно в каюту. Пятый выстрел ушел в молоко. Раненый закричал, пытаясь за что-нибудь ухватиться, ничего не видя перед собой — глаза заливала кровь и морская вода. Удержаться было не за что, руки хватали пустоту. Судно резко развернулось в подветренную сторону, и человек с пробитым черепом полетел вниз, погружаясь в смертельную тьму.

Он чувствовал, как ледяная волна обволакивает его, крутит, как в воронке, затягивает вниз, затем выбрасывает на поверхность — он едва успевал глотнуть воздуха. Один глоток, и он снова погружается в пучину.

И был еще жар, странный влажный жар у виска, который жег и глодал его сквозь студеную воду, огонь там, где не мог гореть огонь. И был ледяной холод, леденящая пульсация в животе, в ногах, в груди, которые чудесным образом согревало мерзлое море. Он ощущал это и, ощущая, осознавал, что его охватывает паника. Он видел, как кружится и выворачивается его тело, как неистово работают руки и ноги, борясь с напором водоворота. Он чувствовал, мыслил, видел, осознавал панику, борьбу — и, однако, им владел покой. Это было спокойствие наблюдателя, стороннего наблюдателя, не участвующего в событиях, знающего о них, но остающегося в стороне.

Затем накатил новый приступ паники, пробившись сквозь жар, ледяной холод и равнодушие наблюдателя. Нельзя отдаваться покою! Еще рано! Теперь это должно произойти с минуты на минуту; он не знал, что именно, но что-то произойдет. Нужно быть наготове!

Он яростно забился, хватаясь за тяжелые водяные стены над ним; грудь его горела. Он всплыл на поверхность, молотя по воде руками и ногами, чтобы остаться на верхушке черной глыбы. Вверх! Вверх!

Чудовищная наступающая волна поддалась: он был на гребне, окруженный провалами пены и тьмы. Ничего. Обернись! Обернись!

И это произошло. Взрыв был огромной мощности; он услышал его сквозь ревущие волны и ветер, и этот грохот почему-то обещал покой. Небо вспыхнуло, как огненная диадема, и эта корона из пламени извергла из своих недр в окружающий мрак фонтан разнообразных предметов.

Он победил. Что бы ни было, он победил.

Внезапно он вновь стал проваливаться вниз, погружаться в пучину. Он ощутил, как нахлынувшая волна обрушилась на плечи, остужая белый жар у виска, согревая пронзенные ледяным холодом живот, ноги и…

Грудь. Грудь мучила жестокая боль! Его что-то ударило — удар был сокрушительным, столкновение — неожиданным и невыносимым.

Потом это произошло еще раз! Оставьте меня. Я хочу покоя.

И еще раз!

Он снова забился, снова стал хватать воду руками… пока не нащупал его. Толстый маслянистый предмет, который шевелился, лишь когда шевелилось море. Он не знал, что это, но предмет был рядом, до него можно было дотронуться, за него можно было ухватиться.

Держись! Он отнесет тебя в покой. В безмолвие тьмы… и покой.

Первые лучи восходящего солнца рассеивали мглу на востоке, придавая блеск спокойным водам Средиземного моря. Шкипер небольшой рыбацкой лодки, с налитыми кровью глазами и руками, обожженными сетями и канатами, сидел на корме и курил «Голуаз». Его младший брат вместе с третьим членом экипажа, переговариваясь, распутывали сеть. Они над чем-то смеялись, и слава Богу, прошлой ночью было совсем не до смеха. Откуда пришел этот шторм? В прогнозах погоды, регулярно передаваемых из Марселя, не было и намека на непогоду, а то они бы укрылись у береговой линии. Он хотел добраться до рыбных мест в восьмидесяти километрах южнее Ла-Сен-сюр-Мер к рассвету, но не ценой ремонта, который недешево станет, да и какой ремонт дешево станет в наши дни?

И не ценой собственной жизни, а ночью были мгновения, когда это казалось весьма вероятным.

— Tu es fatigué, hein, mon frère? — улыбаясь крикнул ему брат. — Va te coucher maintenant. Laisse-moi faire.[1]

— D’accord,[2] — ответил старший, выбрасывая сигарету за борт и пробираясь на палубу по разложенной сети. — Часок-другой соснуть не вредно.

Хорошо, что у штурвала брат.

Семейную шхуну всегда должен вести член семьи, глаза смотрят зорче. Даже если разговаривает он гладко, как грамотей, а не коряво, вроде него самого. Чокнутый! Всего год в университете и затевает compagnie.[3] С одной-единственной лодкой, которая знавала лучшие дни много лет назад. Чокнутый. Что пользы от его книг было вчера ночью? Когда его compagnie чуть не пошла ко дну. Шкипер закрыл глаза и опустил руки в перекатывающуюся по палубе воду. Морская соль заживит ссадины от тросов, полученные, когда он закреплял снасти, не желавшие стоять на месте во время шторма.

— Смотрите! Смотрите вон туда!

Это был голос брата, видно, зоркие глаза поспать не дадут.

— Что там? — откликнулся шкипер.

— Человек! Человек на воде! Держится за что-то! Какой-то обломок, балка.

Шкипер взялся за штурвал и развернул лодку по направлению к безжизненной фигуре на воде, сокращая на ходу обороты двигателя. Казалось, малейшее движение — и человек соскользнет с обломка древесины, за который держался; пальцы побелели, впившись в дерево, но тело безвольно обмякло — тело утопленника, навсегда простившегося с этим миром.

— Быстрее, петлю из каната! — крикнул шкипер брату и его напарнику. — Попробуйте набросить ему на ноги. Осторожней! Подтяните к талии! А теперь аккуратно тащите.

— Руки не отпускают доску!

— Постарайся отцепить его от деревяшки! Это хватка покойника.

— Да нет же! Он жив, правда, едва… Губы двигаются, только ничего не слышно… Смотрите, глаза раскрыты, но сомневаюсь, что он нас видит.

— Все, руки свободны!

— Поднимайте! Хватайте за плечи. Осторожней! — командовал шкипер.

— Боже милостивый! Взгляните на голову, она пробита! — ужаснулся рыбак.

— Видно, во время шторма угодил под сорвавшуюся балку, — предположил брат шкипера.

— Да нет, — возразил шкипер, разглядывая рану. — Чисто срезано, как бритвой. Это пуля, в него стреляли.

— Откуда ты знаешь?

— И попали не раз. — Шкипер не спеша осматривал тело. — Нужно срочно доставить его на Пор-Нуар, это ближайший отсюда остров. Там есть врач.

— Англичанин?

— Да. Он практикует.

— Ага, когда трезв, — усмехнулся брат. — Ему бы животных пользовать, а не людей.

— Да неважно. Он будет трупом, когда мы доберемся до берега. А если выживет, я с него слуплю за бензин да за то, что мы не поймали. Тащи аптечку, перевяжем ему голову на всякий случай.

— Смотрите! — закричал третий рыбак. — Смотрите на его глаза.

— Что еще? — спросил брат.

— Только что были серые-серые, как стальной трос. А сейчас — голубые!

— Солнце ярче! — усмехнулся шкипер. — Или оно с тобой шутки шутит. И потом, не все ли равно, какого цвета глаза у трупа.

Прерывистые шлепки пристающих к берегу рыбацких лодок сливались с пронзительными криками чаек, создавая характерный для береговой полосы гул. Перевалило за полдень, огненный шар солнца двигался к западу, было безветренно, влажно и очень жарко. Мощенная камнем улица с несколькими домиками спускалась прямо к берегу, к пирсам и дамбам. Буйно растущая трава, сухая земля и песок. От веранд остались залатанные решетки да крошащиеся потолки, укрепленные наспех сооруженными подпорами. Дома знали лучшие времена несколько десятилетий назад, когда их обитатели вообразили, что остров Пор-Нуар может стать новым средиземноморским курортом. Он им так и не стал.

К каждому из домиков вела тропинка, более или менее протоптанная. Дорожка к последнему дому по этой улице была исхожена больше остальных. Он принадлежал местному доктору, англичанину, появившемуся на Пор-Нуаре более восьми лет назад, при обстоятельствах, ныне мало кого интересующих. Он был врачом, а округе нужен был врач. Крючки, иглы, ножи были не только средствами существования, но и травмирующими инструментами. Если попасть к ie docteur в хороший день, швы накладывались неплохо. Когда же аромат вина или виски ощущался слишком явственно, приходилось рисковать.

Tant pis![4] Все лучше, чем ничего.

Но только не сегодня! В воскресенье никто не появлялся на тропинке, ведущей к его крыльцу. Каждый в поселке знал, что в субботние вечера доктор до беспамятства напивался в пивной, заканчивая ночь с первой попавшейся шлюхой. Конечно, известно было и то, что последние несколько суббот доктор не появлялся на улице.

Но это лишь внешне меняло дело — виски неизменно доставлялось ему на дом. Так было и на сей раз, когда к берегу причалила лодка с неизвестным на борту, скорее трупом, чем живым человеком.

Доктор Джеффри Уошберн очнулся от дремоты: подбородок упирался в ключицу, запах изо рта ударял в ноздри — не слишком приятно. Он поморгал, приходя в себя, и взглянул на открытую дверь спальни. Что вырвало его из сладостной дремоты? Бессвязные жалобы больного? Вроде бы нет. Тишина, ни звука. Даже чайки за окном молчат. Святой день на Пор-Нуаре — ни одна лодка не заходит в бухту, не будоражит прибрежных птиц, причаливая к пристани.

Уошберн посмотрел на пустой стакан и початую бутылку виски, стоящие перед ним на столе. Прогресс. Обычно в воскресенье к этому времени бутылка уже опорожнена; после бурной ночи он глушил себя виски. Доктор улыбнулся, благословляя старшую сестру из Ковентри, благодаря которой имел эту возможность. Каждый месяц она присылала ему деньги. Славная девочка, хотя, видит Бог, могла бы расщедриться и на большее, но Уошберн в любом случае был ей благодарен. Однажды деньги кончатся, и тогда придется искать забвения в самом дешевом вине. Пока совсем не забудется.

Он смирился с этой возможностью… и вдруг три с половиной недели тому назад из моря выловили едва живого человека и доставили в его дом рыбаки, которые не стали называться. Они проявили милосердие, но впутываться не захотели. Господь поймет: в раненого стреляли.

Единственное, чего рыбаки так и не узнали, — незнакомец был искалечен не только физически. Он потерял память.

Доктор тяжело поднялся со стула и направился к окну, выходящему на бухту. Он опустил жалюзи, зажмурившись от яркого солнца, потом раздвинул пластинки, чтобы посмотреть, что делается на улице и что это там громыхает. Запряженная одной кобылой повозка: рыбацкое семейство отправилось на воскресную прогулку. Где еще, черт побери, увидишь такое зрелище? И тут он вспомнил экипажи с холеными упряжными, катающие туристов по аллеям лондонского Риджент-парка в летние месяцы; он вслух засмеялся сравнению. Но смех быстро затих, на смену ему пришло нечто, немыслимое еще три недели назад. Он оставил всякую надежду вновь увидеть Англию. Быть может, теперь это удастся изменить. С помощью безвестного пациента.

Если прогнозы его оправдаются, раненый придет в себя со дня на день, в любую минуту. Раны ног, живота и грудной клетки были очень глубокими и тяжелыми, возможно, смертельными, если бы пули не засели там, куда первоначально попали, и если бы морская вода не прижгла и не продезинфицировала их. Теперь операция стала куда менее опасной, ткани были обработаны, простерилизованы, готовы к немедленному хирургическому вмешательству. Самой страшной оказалась черепная травма — были не только повреждены внешние покровы, обнаружились кровоизлияния в области зрительных бугров и гиппокампа; если бы пуля прошла миллиметрами ниже или выше, попади она чуть левее, функции мозга прекратились бы, но жизненно важные центры остались невредимы, и доктор Уошберн решился. В течение тридцати шести часов он не брал в рот ни капли спиртного, в нечеловеческих количествах поглощал крахмал и запивал его огромным количеством воды. А затем принялся за самую тонкую операцию с тех пор, как его выставили из лондонской больницы. Миллиметр за миллиметром он очищал фиброзные ткани, накладывал швы, зная, что малейшая ошибка иглы или зажима может стоить пациенту жизни.

Он не хотел, чтобы незнакомец умер, по тысяче причин. Но особенно важной была одна.

Когда все закончилось и жизненные показания остались стабильными, доктор Джеффри Уошберн вернулся к своему химическому и психологическому продолжению, к своей бутылке. Он напился и не стал выводить себя из этого состояния, но он не переступил черту. Он все время четко осознавал, где он и что собирается делать. Явный прогресс.

Теперь в любой день, в любой час незнакомец может очнуться от забытья: взгляд станет осмысленным, невнятное бормотание оживит застывшие губы.

В любую минуту.

Первыми пришли слова. Их поднял в воздух раннеутренний ветерок с моря, освеживший комнату.

— Кто здесь? Кто в комнате?

Уошберн сел на кровати, осторожно спустил ноги на пол и встал. Чрезвычайно важно сейчас не производить лишнего шума, любой звук или неосторожное движение может напугать незнакомца, повлечет за собой психологическую регрессию. Следующие несколько минут надо провести так же тонко, как и те хирургические манипуляции, которые он уже выполнил; врач в нем был готов.

— Ваш друг, — сказал он тихо.

— Друг?

— Вы говорите по-английски! Я так и думал. Американец или канадец, да? Во всяком случае, зубы вы лечили не в Англии и не в Париже. Как вы себя чувствуете?

— Не очень…

— Придется некоторое время потерпеть. Вам нужно опорожнить кишечник?

— Что?

— Сходить на горшок, старина. Затем здесь и стоит эта посудина. Слева от вас, белая. Конечно, когда мы успеваем вовремя.

— Простите.

— Не извиняйтесь. Совершенно нормальная функция. Я врач, ваш врач. Мое имя — Джеффри Уошберн. А ваше как?

— Что?

— Я говорю, как вас зовут?

Незнакомец повернул голову и уставился на белую стену, исчерченную солнечными лучами. Затем снова обернулся, голубые глаза остановились на докторе.

— Не знаю.

— Господи!

— Сколько можно повторять, это потребует массы времени! И чем дольше вы будете сопротивляться, чем больше себя мучить, тем хуже.

— Вы пьяны.

— Как обычно. Это к делу не относится. Если вы будете слушать, я смогу вам кое-что подсказать.

— Я вас слушаю.

— Нет, не слушаете. Вы прячетесь в свой кокон. Еще раз прошу, выслушайте меня.

— Я слушаю.

— Вы пребывали в коме достаточно долго и во время забытья говорили, вернее бредили, на трех языках — английском, французском и еще каком-то чертовом гнусавом наречии, скорее всего — восточном. Следовательно, вы — полиглот, а значит, в любой части света — как у себя дома. Какой язык для вас наиболее удобен, естествен?

— Наверное, английский…

— Так, это мы выяснили. А какой неудобен?

— Понятия не имею.

— У вас не раскосые глаза. Вероятно, тот восточный.

— Похоже на правду.

— Тогда возникает вопрос: почему вы говорите на нем? Откуда знаете? Постарайтесь вспомнить. Попробуйте на ассоциациях. Я записал несколько слов. Вслушайтесь в них. Воспроизвожу как услышал, фонетически. Ма-ква, там-куан, ки-сах. Ну-ка первое, что пришло на ум?

— Ничего.

— Отличный результат.

— Какого черта вы от меня хотите?

— Чего-то. Чего-нибудь.

— Вы пьяны.

— Это мы уже обсудили. И вынесли постановление. Кроме того, я спас вашу чертову жизнь. Пьян я или не пьян, я — врач. И когда-то очень хороший.

— А что случилось?

— Пациент задает вопросы?

— Почему бы и нет?

Уошберн помолчал, глядя в окно на залив.

— Я был пьян. Утверждали, что я погубил двух пациентов на операционном столе, потому что был пьян. Один еще сошел бы мне с рук. Два уже нет. Закономерность они видят 16 очень быстро, храни их Господь. Никогда не доверяйте нож такому человеку, как я, и прикройте это благопристойностью.

— Это было необходимо?

— Что именно?

— Напиваться.

— Да, черт побери! — тихо сказал Уошберн, поворачиваясь от окна. — Было и есть. А пациенту не пристало судить врача.

— Простите.

— И еще эта ваша дурацкая привычка все время извиняться. Это напыщенно и совсем не натурально. Никогда не поверю, что вы по натуре человек уступчивый.

— В таком случае, вы знаете обо мне нечто, о чем я понятия не имею.

— Совершенно верно. О вас я знаю предостаточно. Но почти все это лишено какого бы то ни было смысла.

Больной выпрямился в кресле, расстегнутая рубашка распахнулась, обнажая бинты на груди и животе. Сложил перед собой руки, так что проступили вены на худых мускулистых предплечьях, спросил:

— Вы имеете в виду что-то, о чем еще не шла речь?

— Да.

— То, что я говорил в коме?

— Да нет. Ваш бред мы уже обсудили. Языки; основательное знание географии — города, о которых я ничего или почти ничего не знаю; то, что вы упорно не называли никаких имен, вы хотели их назвать, но все же не назвали; ваша склонность к противоборству: атаки, отступления, засады, погони — всегда яростные и неистовые. Мне даже приходилось привязывать вас, что поделаешь, раны еще не затянулись. С, этим мы покончили. Есть еще кое-что.

— Что вы имеете в виду? Что еще? Почему вы мне раньше не говорили?

— Потому что речь о вашем теле. О внешней оболочке, так сказать. Не уверен, что вы готовы принять и переварить новую информацию.

Незнакомец откинулся на спинку кресла, раздраженно нахмурившись:

— А об этом не пристало судить врачу. Я готов. В чем дело?

— Хорошо, тогда начнем с внешности. К примеру, ваше лицо.

— А что с ним?

— Вы родились с другим лицом.

— То есть как?

— Под увеличительным стеклом всегда заметны мелкие шрамы на коже — следы хирургического вмешательства. Вас переделали, старина.

— Переделали?

— У вас крутой подбородок, берусь утверждать, что на нем была ямочка. Ее убрали. В верхней части левой скулы — у вас высокие скулы, вероятно, славянские предки несколько поколений назад — микроскопические следы хирургического рубца. Осмелюсь предположить, что была удалена родинка. У вас английский нос, когда-то чуть более выступающий, чем теперь. Его слегка утоньшили. Ваши очень резкие черты смягчили, характер скрыли. Понимаете меня?

— Нет.

— Вы привлекательный человек, но ваше лицо узнаваемо скорее по тому, к какой категории оно относится, а не само по себе.

— Категории?

— Да. Вы типичный белый англосакс, каких видишь каждый день на лучших крикетных полях или теннисных кортах. Или в баре у Мирабель. Эти лица почти неотличимы одно от другого, не правда ли? Все на своем месте, зубы ровные, уши не оттопыриваются — ничто не нарушает гармонии, все правильно и несколько пресно.

— Пресно?

— Пожалуй, более подходящее слово «испорчено». Определенно уверенный в себе, даже высокомерный, вы привыкли поступать своевольно.

— Я все еще не понимаю, к чему вы клоните.

— Тогда смотрите. Измените цвет волос, изменится и лицо. Да, есть следы выцвечивания, краски. А уж если надеть очки или усы отрастить, вы — другой человек. И с возрастом та же история: я полагаю, вам лет тридцать пять — тридцать восемь, но вы можете стать старше лет на десять, а можете — на пять моложе. — Уошберн замолчал, наблюдая за собеседником, словно раздумывая, стоит ли продолжать. — Теперь об очках. Неделю назад вы прошли несколько тестов на остроту зрения, помните?

— Конечно.

— У вас стопроцентное зрение, и в очках вы не нуждаетесь.

— Я и не думаю, что когда-нибудь носил очки.

— Тогда почему я обнаружил следы несомненного использования контактных линз?

— Не знаю, ерунда какая-то…

— Позвольте предложить объяснение?

— Рад буду услышать.

— Не ручаюсь. — Доктор вернулся к окну и отсутствующе взглянул во двор. — Существуют специальные контактные линзы, не влияющие на зрение, а только изменяющие цвет радужной оболочки. А некоторые глаза больше других подходят для таких приспособлений. Обычно серые или голубые: у вас нечто среднее. При одном освещении серо-карие, при другом — голубые. Тут природа вам благоволила: перемены были невозможны, но они и не потребовались.

— Не потребовались для чего?

— Для того, чтобы изменить вашу внешность. Очень профессионально, должен сказать. Визы, паспорта, водительские удостоверения — все переделывается, если нужно. Цвет волос — от блондина до шатена. Цвет глаз — можно подделать и цвет глаз — зеленые, серые, голубые? Возможности широчайшие, согласитесь. И все в пределах этой узнаваемой категории, в которой лица сливаются, повторяя друг друга.

Больной с трудом поднялся, опираясь на руки, задерживая дыхание.

— Возможно и то, что это большая натяжка, а вы глубоко заблуждаетесь.

— Но есть следы, отметины. Это свидетельства.

— Истолкованные вами — с большой дозой цинизма. Предположим, меня заштопали после аварии. Вот вам и объяснение операции.

— Только не той, которую сделали вам. Окраска волос, удаление ямочек и родинок не относятся к восстановительным процедурам.

— А вы почем знаете? — сердито сказал неизвестный. — Разные бывают аварии, разные процедуры, вас там не было, вы не можете знать наверняка.

— Хорошо! Рассердитесь на меня. Вы это слишком редко делаете. А пока будете злиться, подумайте. Кем вы были? Кто вы сейчас?

— Торговый представитель одной из международных компаний, специализирующийся на торговле с Востоком… Возможно… или преподаватель иностранных языков. В каком-нибудь университете. Тоже возможно.

— Прекрасно, остановимся на чем-нибудь одном. Выбирайте!

— Я… нет, не могу. — Он беспомощно смотрел на доктора.

— Потому что сами не верите ни одной из ваших версий.

Человек покачал головой.

— Нет. А вы?

— Нет, — ответил Уошберн. — И объясню почему. Те знания, что вы перечислили, предполагают сидячий образ жизни, вы же обладаете телом, привычным к сильным физическим нагрузкам. Нет, я не хочу сказать, что вы профессиональный спортсмен, вы и не солдат, но у вас высокий мышечный тонус, хорошо тренированные и довольно сильные руки. В иных обстоятельствах я решил бы, что вы — чернорабочий, вынужденный по роду деятельности таскать тяжести, или рыбак, весь день занятый сетями, канатами и тросами. Однако ваш объем знаний, осмелюсь сказать, ваш интеллект исключает подобные возможности.

— Почему мне кажется, что вы хотите меня к чему-то подготовить? К чему-то другому.

— Потому что мы работаем вместе, плотно и напряженно, уже несколько недель. Вы уловили мою манеру.

— Значит, я прав?

— Да. Я хотел проверить, как вы примете то, что я вам только что рассказал. Хирургические операции, волосы, контактные линзы.

— И как я справился?

— С вопиющим спокойствием. Пора, больше нет смысла откладывать. Откровенно говоря, мне самому не терпится. Пойдемте.

Уошберн провел пациента за собой через гостиную в небольшую комнату, оборудованную для приема посетителей. Достал древний проектор, с проржавленным, растрескавшимся корпусом.

— Мне прислали его из Марселя, — сказал он, устанавливая аппарат на тумбочку и всовывая вилку в розетку. — Не чудо техники, но сгодится. Задерните, пожалуйста, шторы.

Человек без имени и памяти подошел к окну и опустил жалюзи, в комнате стало темно. Уошберн включил проектор, на белой стене высветился квадрат. Доктор достал кусочек целлулоидной пленки, заправил его в проектор.

Квадрат мгновенно заполнили увеличенные буквы.

«ГЕМАЙНШАФТБАНК»

БАНХОФШТРАССЕ, ЦЮРИХ

НОЛЬ-СЕМЬ-СЕМНАДЦАТЬ-ДВЕНАДЦАТЬ-НОЛЬ-ЧЕТЫРНАДЦАТЬ-ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ-НОЛЬ

— Что это? — спросил человек без имени.

— Смотрите. Вспоминайте. Думайте.

— Похоже на банковский счет.

— Верно. Название банка и его адрес. Вписанные от руки цифры заменяют имя владельца и по всей видимости являются сигнатурой владельца счета. Обычная процедура.

— Где вы это взяли?

— Извлек из вас. В буквальном смысле слова. Этот негатив был трансплантирован вам под кожу бедра. Справа. Числа вписаны вашей рукой, это ваша сигнатура. Можно отправляться в Цюрих.

Глава 2

Они выбрали имя Жан-Пьер. Никого не удивит, никого не заденет. Обычное имя для такого местечка, как Пор-Нуар.

Из Марселя пришли наконец выписанные Уошберном книги, шесть томов, различные по формату и толщине: четыре на английском, два на французском, медицинские работы о поражениях головы и головного мозга. Сечения мозга, сотни незнакомых слов, которые нужно было усвоить и понять. Затылочная и височная доли, кора головного мозга и соединительные ткани мозолистого тела, лимбическая система, особенно гиппокамп и сосковидные тела — все это отвечало за память. В случае повреждения наступала амнезия, потеря памяти.

Там были описаны эмоциональные стрессы, вызывающие истерию и афазию, которые тоже могли привести к частичной или полной потере памяти. К амнезии.

Амнезия.

— Никаких правил, — сказал темноволосый человек, протирая глаза, уставшие в тусклом свете настольной лампы. — Прямо геометрическая шарада, можно собрать из разных элементов. Физических, психологических — или и того и другого понемножку. Может быть постоянной, может — временной, полной и частичной. Никаких правил!

— Согласен, — сказал Уошберн, потягивая виски в кресле напротив. — Но я думаю, мы приближаемся к тому, что произошло. К тому, что, как мне кажется, произошло.

— Что же? — опасливо спросил незнакомец.

— Вы сами сказали: и того и другого понемножку. Хотя слово «понемножку» плохо вяжется со словом «обширный». Обширный шок.

— Какой обширный шок?

— Физический и психологический. Они были связаны, переплетены — две стороны человеческого опыта, два раздражителя.

— Сколько вы приняли сегодня?

— Меньше, чем вы думаете. Это к делу не относится. — Уошберн взял со стола пачку скрепленных листов. — Это ваша история с того дня, как вас выловили в море и доставили в мой дом. Физические травмы свидетельствуют о том, что обстоятельства, в которых вы оказались, предполагали психологический стресс с последующей истерией, вызванной девятичасовым пребыванием в воде, что усугубило психологический ущерб. Темнота, легкие, которым не хватает воздуха, — это орудия истерии. Все, что ей предшествовало, должно было быть стерто из памяти, чтобы вы могли справиться, выжить. Я понятно излагаю?

— Как будто. Голова сама себя защитила?

— Не голова, а сознание. Заметьте, это важное различие. К голове мы еще вернемся, но назовем ее иначе — мозг.

— Хорошо. Сознание, а не голова… которая есть мозг.

Уошберн в задумчивости перелистал страницы.

— Здесь собрано все, что удалось о вас узнать. Обычные медицинские данные: дозировка, время, реакция — но в основном сведения другого рода. Слова, которые вы используете, слова, на которые вы реагируете; фразы, которые вы употребляете, — когда я могу их записать, — как сознательно, так и те, что вы произносили во сне и пока находились в коме. Даже то, как вы ходите, как говорите или напрягаетесь, когда испуганы или видите что-либо вас интересующее. Вы полны противоречий: вы почти всегда подавляете кипящую в вас глубинную ярость, но она продолжает бурлить. Время от времени вас терзают какие-то болезненные раздумья, но вы редко даете волю гневу, который должна вызвать боль.

— Сейчас вы этого дождетесь, — перебил собеседник. — Мы уже сто раз обсуждали слова и фразы…

— И еще будем, — подтвердил Уошберн, — раз это приносит плоды.

— Я не знал, что есть какие-то плоды.

— Не личность и не занятия. Но постепенно обнаруживается, с чем вам удобнее и естественнее иметь дело. Это слегка пугает.

— Почему?

— Могу продемонстрировать на примере. — Доктор отложил папку с историей болезни, подошел к допотопному комоду и достал большой автоматический пистолет. Пациент напрягся. Уошберн принял к сведению его реакцию.

— Я никогда не пользовался этой штукой, честно говоря, смутно представляю себе, как это делается, но раз уж я здесь живу, оружие мне необходимо. — Он улыбнулся, потом вдруг без предупреждения бросил пистолет собеседнику. Легко, точно, профессионально тот подхватил оружие.

— Разберите его. Прямо сейчас.

Человек без имени посмотрел на оружие. Затем молча приступил к работе. Руки двигались спокойно и уверенно: менее чем за тридцать секунд пистолет был полностью разобран. Закончив, он вопросительно поднял глаза.

— Поняли, что я имею в виду? Среди множества ваших талантов — несомненное знание армейского вооружения.

— Армия? — вновь со страхом спросил пациент.

— Маловероятно, — ответил Уошберн. — Когда вы пришли в себя, я говорил вам о зубах. В армии так не пломбируют, поверьте. И, разумеется, косметическая операция совершенно исключает подобную возможность.

— Тогда что же?

— Не стоит задерживаться на этом. Лучше вернемся к тому, что с вами случилось. Мы остановились на сознании, помните? Психологический стресс, истерия… Не физическая травма, а психологическая нагрузка. Я достаточно ясно выражаюсь?

— Продолжайте.

— Как только шок проходит, исчезают и нагрузки, поскольку нет угрозы психике. Когда это случится, ваши навыки и способности вернутся. Вы вспомните определенные поведенческие модели, возможно, это произойдет совершенно естественно, ваши реакции будут инстинктивными. Но всегда останется некий пробел, брешь в сознании, и это, по всей видимости, необратимо. — Доктор замолк, вернулся к креслу, сел, выпил и устало закрыл глаза.

— Продолжайте, — прошептал неизвестный.

Уошберн открыл глаза, остановив взгляд на пациенте.

— Вернемся к голове, которую мы назвали мозгом. Который, как физический орган, состоит из огромного количества клеток и взаимодействующих компонентов. Вы читали книги: лимбическая система, ткани гиппокампа и зрительных бугров, мозолистое тело, особенно технология лоботомии. Малейшее изменение может повлечь существеннейшие сдвиги. Это и случилось с вами. Вы перенесли физическую травму. Как будто поменялись местами элементы, физическая структура стала иной. — Уошберн снова замолчал.

— И… — настаивал пациент.

— Спад психологического напряжения позволит — уже позволяет — вашим способностям и навыкам вернуться к вам. Но не думаю, что вы когда-нибудь сумеете связать их со своим прошлым.

— Но почему? Почему нет?

— Потому что каналы, в которых жила информация о прошлом, претерпели изменения. Физически преобразовались настолько, что перестали функционировать как прежде.

Пациент не шевелился.

— Ответ в Цюрихе, — сказал он.

— Еще рано. Вы еще не готовы, не достаточно окрепли.

— Я окрепну.

— Обязательно.

Шли недели, продолжались словесные упражнения, росла стопка бумаг на столе, восстанавливались силы пациента.

Девятнадцатая неделя на исходе. Яркое солнечное утро, спокойное, сияющее Средиземное море. Пациент только что вернулся после часовой пробежки вдоль берега к холмам, он пробегал около двенадцати миль ежедневно, с каждым днем увеличивая скорость и сокращая число передышек. Он опустился в кресло у окна, тяжело дыша, весь взмокший. Он вошел в спальню через боковой вход, минуя гостиную. Так было легче, гостиная служила приемной, и там все еще оставалось несколько пациентов, дожидавшихся, когда их заштопают. И испуганно гадавших, в каком состоянии доктор будет сегодня утром. Собственно, все обстояло не так уже плохо, Джеффри Уошберн по-прежнему пил как буйный казак, но в седле держался. Словно в закромах его собственного разрушительного фатализма отыскались запасы надежды. И человек без памяти понял: эта надежда была связана с цюрихским банком на Банхофштрассе. Почему так легко вспомнилось название улицы?

Дверь в спальню резко отворилась, и в комнату ворвался сияющий Уошберн, в халате, заляпанном кровью больного.

— Получилось! — воскликнул он. В этом возгласе было больше ликования, чем ясности. — Открываю собственную биржу труда и живу на комиссионные. Это надежней.

— О чем вы?

— Это то, что вам нужно. Вам необходимо потрудиться на открытом воздухе, и две минуты назад господин Жан-Пьер Бесфамильный получил выгодную работу. По крайней мере на неделю.

— Как вам удалось? Я и не думал, что можно вскрыть такие возможности.

— Вскрыть пришлось гнойник на ноге Клода Лямуша. Я объяснил ему, что мои запасы средств для местной анестезии очень, очень ограничены. Мы поторговались, разменной монетой были вы.

— Значит, неделя?

— Если хорошо себя проявите, может, и больше. — Уошберн помолчал. — Но это ведь не так важно, правда?

— Сейчас я уже не знаю. Еще месяц назад — возможно, но не сейчас. Я говорил вам. Я готов отправляться в дорогу. Да и вы этого хотите. Меня ждет Цюрих.

— Более того: я хочу, чтобы в Цюрихе вы потрудились наилучшим образом. Мои побуждения сугубо эгоистичны, помилованию не подлежат.

— Я готов.

— Только по видимости. Поверьте, крайне важно, чтобы вы провели на воде более или менее продолжительное время, частично ночью. Не в управляемых условиях, не как пассажир, а подвергаясь суровым испытаниям — чем суровее, тем лучше.

— Очередное испытание?

— Я пользуюсь любой возможностью в этих скудных условиях. Если бы я мог устроить для вас крушение, устроил бы. Впрочем, Клод Лямуш сам в некотором роде стихийное бедствие — очень сложный человек. Нога его скоро заживет, и он отыграется на вас. Как и все остальные — ведь вы займете чье-то место.

— Очень вам обязан.

— Не стоит благодарности. Мы совместим сразу два стресса. Одна или две ночи на воде, если Лямуш не нарушит расписания, — это враждебная среда, которая способствовала развитию у вас истерии, — и неприязненное и подозрительное отношение окружающих — модель изначальной стрессовой ситуации.

— Еще раз спасибо. А если они решат выбросить меня за борт? Это, вероятно, будет самое лучшее испытание, но не знаю, какой от него будет толк, если я утону.

— До этого не дойдет, — усмехнулся Уошберн.

— Рад, что вы так уверены. Я — нет.

— Успокойтесь. Я — гарантия того, что с вами ничего не случится. Я, конечно, не Кристиан Барнард и не Майкл де Бейки,[5] но другого у этих людей нет. Я им нужен, они побоятся меня потерять.

— Но вы же хотите уехать. Я — ваша выездная виза.

— Неисповедимы пути Господни, дорогой мой пациент! Собирайтесь. Лямуш ждет вас в доке, он обучит управляться со снастями. Выходите в море завтра, в четыре утра. Представьте, как благотворна будет неделя в море. Думайте о ней как о круизе.

Подобного круиза еще не бывало. Шкипером этой грязной, промасленной рыбачьей шхуны был жалкий похабник, вообразивший себя капитаном Блаем,[6] матросами — четверка неудачников, без сомнения единственных на Пор-Нуаре, кто согласился работать с Клодом Лямушем. Пятым членом экипажа всегда был брат старшего из рыбаков, о чем тот не преминул напомнить человеку, который звался Жан-Пьером, едва шхуна вышла из бухты.

— Ты украл кусок хлеба у моего брата, — сердито шепнул рыбак между быстрыми затяжками. — Вырвал изо рта у детей!

— Только на неделю, — возразил Жан-Пьер. Было бы легче, значительно легче предложить компенсацию безработному рыбаку из денег Уошберна. Но доктор и его пациент решили воздержаться от подобных компромиссов.

— Надеюсь, ты умеешь управляться с сетями?

Конечно, он не умел.

В течение последующих семидесяти двух часов человеку, который звался Жан-Пьером, не раз приходило в голову, что стоило бы заплатить компенсацию. Издевательства не прекращались ни на минуту даже ночью — особенно ночью. Словно нарочно дожидались, когда он задремлет на провшивленном матрасе, чтобы окликнуть.

— Эй ты, заступай на вахту! Твой сменщик болен. Замени его!

— Вставай! Филипп пишет мемуары! Его нельзя беспокоить!

— Подъем! Днем ты порвал сети. Мы не желаем платить за твою глупость! Чини их!

Сети.

Если на одну сторону сети требовалось два человека, две его руки заменяли четыре. Если рядом был другой, основной вес все равно приходился на него, а то и доставался внезапный удар плечом, способный свалить с ног, чуть ли не скинуть за борт.

И Лямуш. Помешанный, меривший каждую пройденную милю рыбой, которую он потерял. Голос его походил на сиплый пароходный гудок. Он не обращался ни к кому, не предварив имени грязным ругательством, — привычка, чем дальше, тем больше бесившая пациента доктора Уошберна. Но его самого он трогать не решался, лишь послал доктору записку: «Только попробуйте еще раз такое проделать! Не суйтесь к моей лодке и моей рыбе!»

Лодка должна была вернуться на Пор-Нуар на исходе третьего для. Чтобы выгрузить рыбу, дать команде выспаться, пообщаться с женщинами или посидеть вдоволь в кабаке на берегу, а если посчастливится, совместить все три удовольствия. Это произошло, когда уже стал виден берег.

Сети были свернуты и уложены в средней части лодки. Незваный член команды, которого окрестили Жан-Пьер Пиявка, драил палубу шваброй с длинной ручкой. Двое других рыбаков опрокидывали ведра с морской водой под швабру, чаще окатывая Пиявку, чем палубу.

Полное ведро выплеснулось слишком высоко, и на мгновение пациент доктора Уошберна ослеп и потерял равновесие. Тяжелая щетка с металлической щетиной выпала из рук и ударила по ноге сидящего неподалеку рыбака.

— Черт побери!

— Простите, — спокойно сказал человек, который звался Жан-Пьером, протирая глаза.

— Что ты там болтаешь! — заорал рыбак.

— Я сказал: извините. И скажите своим друзьям, чтобы лили воду на палубу, а не на меня.

— Мои друзья не делают глупости!

— В глупости, которую совершил я, виноваты они.

Рыбак схватил щетку, вскочил и выставил ее как штык.

— Хочешь развлечься, Пиявка?!

— Полно, отдайте мне щетку.

— С удовольствием, Пиявка. Держи! — И он пихнул соперника щеткой прямо в грудь.

Произошло ли это потому, что швабра задела рубцы от ран, или прорвались унижение и гнев, скопившиеся за три дня издевательств, пациент доктора Уошберна не знал. Знал он одно: он должен ответить. И его ответ напугал его самого.

Он схватил правой рукой щетку и послал ее в живот обидчику. Одновременно левая нога взметнулась в воздух и ударила рыбака по шее.

— Тао! — Гортанный клич непроизвольно сорвался с его губ; он не знал, что это означает.

И не успев осознать, что происходит, он развернулся, и его правая нога стремительно протаранила левую почку рыбака.

— Че-сай!

Рыбак отлетел, затем бросился вперед, одержимый болью и яростью, раскинув руки, как клешни.

— Свинья!

Пациент присел, схватил противника за руку, дернул вниз, затем вскочил, рванул вверх, вывернув вправо, снова дернул, затем отпустил, одновременно нанеся каблуком сокрушительный удар по пояснице. Француз рухнул на груду сетей, ударившись головой о стенку планшира.

— Ми-сай! — И снова он не знал, что означает этот клич.

Другой рыбак схватил его сзади за шею. Пациент Уошберна обрушил левый кулак на бедро позади, затем нагнулся вперед, схватив локоть справа от своего горла. Резко нагнулся влево, напавший на него оказался в воздухе и, перелетев через палубу, напоролся на колесо лебедки.

Двое оставшихся членов команды налетели на него, молотя кулаками и ногами, не слушая призывов капитана:

— Le docteur! Rappelons le docteur! Va doucement![7]

Слова капитана так же не вязались со здравым смыслом, как и то, что он видел. Пациент Уошберна схватил одного из недругов за запястье, дернул вниз, одновременно вывернув влево. Человек взревел от боли — рука была сломана.

Пациент Уошберна сцепил пальцы, поднял над головой руки и опустил их, словно кувалду, на шею матроса со сломанным запястьем. Тот рухнул на палубу.

— Ква-сай! — отдался в ушах пациента Уошберна его собственный клич.

Четвертый рыбак бросился прочь, не сводя глаз с маньяка, который просто посмотрел на него.

Все кончено. Трое из пятерых лежат без сознания, жестоко наказанные за то, что сделали. Вряд ли кто-то из них будет в состоянии самостоятельно сойти на берег, когда шхуна причалит.

Слова Лямуша выражали одновременно два чувства, одинаково сильные: изумление и презрение.

— Откуда вы пришли, я не знаю, но с моей лодки вы уберетесь.

Человек без памяти оценил непреднамеренную иронию этих слов. Он тоже не знал, откуда пришел.

— Теперь вам нельзя здесь оставаться, — сказал Джеффри Уошберн, входя в полутемную спальню. — Я искренне верил, что могу предотвратить любое серьезное покушение на вас. Но я не могу защитить вас после того, что вы сделали.

— Меня спровоцировали.

— На то, что вы натворили? Сломанное запястье, раны на шее и лице, требующие наложения швов? Тяжелое сотрясение мозга и повреждение почки? Не говоря уже об ударе в пах, приведшем к опухоли? По-моему, это называется разделаться с противником.

— Иначе разделались бы со мной, и я уже был бы трупом. — Он замолчал, но продолжил, прежде чем Уошберн успел вмешаться: — Нам нужно поговорить. Кое-что произошло, ко мне пришли новые слова. Нам нужно поговорить.

— Нужно, но невозможно. Времени в обрез. Вам необходимо уехать. Я уже все подготовил.

— Прямо сейчас?

— Да. Я сказал им, что вы ушли в деревню, скорее всего за выпивкой. Родственники покалеченных рыбаков наверняка отправятся вас искать. Все: братья, зятья, кузены. У них будут ножи, колья, даже пара ружей. Не найдя вас в деревне, они вернутся. Они не успокоятся, пока в самом деле вас не найдут.

— Из-за драки, которую не я начал?

— Из-за того, что вы покалечили троих человек, которые лишатся по меньшей мере месячного заработка. И еще кое из-за чего, что гораздо важнее.

— Что это?

— Оскорбление. Чужак одолел не одного, троих уважаемых рыбаков Пор-Нуара.

— Уважаемых?

— В физическом отношении. Матросы Лямуша считаются самыми отпетыми в округе.

— Это же чушь!

— Не для них. Дело чести. Быстро соберите вещи. Здесь стоит бот из Марселя, капитан обещал спрятать вас и высадить в полумиле к северу от Ла-Сьота.

У человека без памяти перехватило дыхание.

— Значит, пора, — тихо сказал он.

— Пора! — ответил Уошберн. — Я понимаю, что сейчас владеет вашей душой. Чувство беспомощности, словно вы в открытом море без руля, чтобы поставить лодку на курс. Все это время я был вашим рулем, теперь меня не будет рядом, тут я ничего не могу поделать. Но поверьте мне, когда я говорю: вы не беспомощны. Вы найдете дорогу.

— В Цюрих, — добавил пациент.

— В Цюрих, — согласился Уошберн. — Я тут собрал кое-что для вас. Сложил в клеенчатый пояс. Обмотайте вокруг талии.

— Что это?

— Это все деньги, что у меня были, около двух тысяч франков. Не много, но на первое время хватит. И мой паспорт, вдруг пригодится. Мы приблизительно одного возраста, фотографии восемь лет; люди меняются. Но не позволяйте никому присматриваться. Это просто официальная бумага.

— А вы как без паспорта?

— Он мне не понадобится, если вы пропадете.

— Вы очень порядочный человек.

— Думаю, вы тоже… Насколько я вас знаю. Правда, того, кем вы были раньше, не знал, так что за него не поручусь. Хотел бы, да не могу.

Человек без памяти стоял на палубе и наблюдал, как удаляются огни Пор-Нуара. Рыбацкая лодка углублялась во тьму, как пять месяцев тому назад погрузился во тьму он сам.

Как погружался во тьму теперь.

Глава 3

На французском побережье ни огонька, только луна скупо освещает контуры прибрежных скал. Лодка мерно покачивалась на волнах метрах в двухстах от берега. Капитан кивнул в сторону побережья.

— Между этими двумя скалами — песчаный пляж. Не очень большой, но вы доберетесь до него, если поплывете вправо. Мы можем подойти еще на тридцать — сорок футов, это лишние минута-две.

— Вы и так сделали больше, чем я ожидал. Благодарю вас.

— Не стоит. Я плачу долги.

— И я один из них?

— Вроде того. Доктор с Пор-Нуара заштопал троих из моей команды пять месяцев назад, после того чудовищного шторма. Так что вы не единственный, кто пострадал.

— Шторм? Вы знаете меня?

— Вы лежали на операционном столе, белый как мел, но я вас не знаю и не хочу знать. У меня тогда не было ни денег, ни улова, доктор сказал, что я могу заплатить, когда дела будут обстоять лучше. Вот теперь я плачу.

— Мне нужны документы, — сказал беглец, почуяв, что может надеяться на помощь. — Мне необходимо переделать паспорт.

— При чем тут я? — спросил капитан. — Я лишь обещал высадить вас здесь, в этом местечке к северу от Ла-Сьота. И все.

— Вы бы этого не сказали, если бы не могли сделать еще что-нибудь.

— Я не повезу вас в Марсель. Не хочу нарываться на полицию. У берега полно патрульных лодок. Ищут наркотики и наркоманов. Платишь им либо расплачиваешься двадцатью годами за решеткой.

— Что означает, я могу добыть бумаги в Марселе. А вы мне поможете.

— Я этого не говорил.

— Говорили. Мне нужна некоторая услуга, и эту услугу мне могут оказать в городе, куда вы меня не отвезете, — тем не менее услуга возможна. Вы сами сказали.

— Что сказал?

— Что обсудите это со мной в Марселе, если я доберусь туда без вас. Теперь скажите где.

Шкипер вгляделся в лицо незнакомца; решиться было нелегко, но он все же решился.

— Кафе на улице Сарразен, к югу от старой гавани. Называется «Ле Бук де Мер». Сегодня вечером, между девятью и одиннадцатью часами. Имейте при себе деньги, хотя бы аванс.

— Сколько?

— Как договоритесь.

— Хотя бы приблизительно.

— Если у вас уже есть какой-нибудь паспорт, обойдется дешевле, если нет — придется украсть.

— Я же сказал, паспорт у меня есть.

Капитан пожал плечами.

— Полторы-две тысячи франков. Зряшный разговор?

Жан-Пьер подумал о непромокаемом поясе, обмотанном вокруг талии. В Марселе он лишится денег, но там же обретет паспорт, с которым можно двигаться в Цюрих.

— Я достану деньги, — объявил незнакомец, сам не зная, откуда взялась такая уверенность. — До вечера.

Капитан вгляделся в призрачную береговую линию.

— Все, теперь вы сами по себе. И запомните, если случится так, что в Марселе мы не встретимся, вы меня никогда не видели, я вас никогда не видел. И никто из моей команды вас никогда не видел.

— Я буду. Кафе «Ле Бук де Мер», улица Сарразен, к югу от старой гавани.

— Все в руках Божьих, — сказал шкипер, кивая рулевому лодки.

Заработали моторы.

— Кстати, — добавил капитан, — завсегдатаи «Ле Бук» не привыкли к парижскому выговору. На вашем месте я бы подстроился.

— Спасибо за совет, — сказал беглец, спуская с планшира ноги и погружаясь в воду. Рюкзак он поднял над водой, работая ногами, чтобы оставаться на плаву. — Увидимся вечером! — крикнул он и взглянул на черный корпус лодки.

На палубе не было никого, капитан ушел. Лишь волны плескались о дерево, и приглушенно тарахтел двигатель.

Теперь вы сами по себе.

Он поежился и поплыл в холодной воде, выворачивая к берегу, помня, что надо держать вправо, на скалы. Если капитан не ошибся, течение вынесет его на невидимый берег.

Капитан не ошибся: он чувствовал, как откатывающиеся волны затягивали его босые ноги в песок, поэтому последние ярдов тридцать были самыми трудными, но брезентовый рюкзак, который он держал над водой, остался сухим.

Несколько минут спустя он уже сидел на дюне, поросшей дикой травой. Высокий камыш мерно покачивался на свежем ветру, в ночном небе пробивались первые утренние лучи. Через час солнце будет высоко, и он отправится в путь.

Жан-Пьер открыл рюкзак и достал оттуда одежду: пару ботинок, толстые носки, брюки и грубую рубашку. Когда-то в прошлом он научился складывать вещи, экономя место: в рюкзаке помещалось гораздо больше, чем можно было подумать. Где он этому научился? Зачем? Вопросам не будет конца. Он встал, снял шорты, которые дал ему Уошберн, расстелил на дюне, чтобы высохли, — все пригодится, — снял майку и тоже расстелил.

Обнаженный, он стоял на дюне, ощущая разом возбуждение и тупую боль под ложечкой. Боль была страхом, он знал. Возбуждение ему тоже было понятно.

Он прошел первое испытание. Доверился интуиции и нашел нужные слова, сказал то, что нужно. Еще час назад он знал лишь, что у него есть цель — Цюрих, знал он и то, что придется пересекать границы, иметь дело с чиновниками. Паспорт восьмилетней давности столь очевидно принадлежал не ему, что даже самый бестолковый таможенник это определит. Даже если удастся каким-то образом попасть в Швейцарию, оттуда придется выбираться; с каждым шагом шансы быть задержанным повышались. Он не мог этого допустить. Пока не мог, пока не узнал больше. Ответы были в Цюрихе, у него должна быть возможность свободно передвигаться.

Вы не беспомощны. Вы найдете дорогу.

Прежде чем наступит новый день, его сведут с профессионалом, который переделает паспорт Уошберна, превратит его в пропуск через границы. Это первый конкретный шаг, но для него нужны деньги. И немалые. Двух тысяч франков, которые дал ему доктор, может не хватить даже на паспорт. А что толку в паспорте, когда нет средств на дорогу? Деньги. Нужно раздобыть денег. Следует это обдумать.

Человек, который звался Жан-Пьером, оделся и лег на песок, глядя в небо, светлеющее с каждой минутой. Рождался новый день, а с ним рождался и он.

Он бродил по узким мощенным камнем улочкам Ла-Сьота, заходил в магазинчики, попадающиеся на пути, скорее для того, чтобы поговорить с продавцами. Странно было ощущать себя частью людского потока, а не отщепенцем, выловленным из океана. Он помнил последний совет капитана и старался имитировать гортанный местный диалект. Так можно бродить по городу неприметным приезжим.

Деньги.

В Ла-Сьота был квартал, где, очевидно, обслуживали богатых клиентов. Магазины здесь были чище, товары значительно дороже и качественней, рыба свежее, мясо лучше, чем во всем городе. Даже овощи здесь блестели; многие, экзотические, прибыли из Северной Африки и Среднего Востока. Этот район чем-то напоминал Париж или Ниццу, помещенные в окружение, типичное для прибрежных городов среднего достатка. В конце мощеной дорожки, отделенное с обеих сторон от магазинов вылизанной лужайкой, стояло маленькое кафе.

Деньги.

Человек без памяти вошел в мясную лавку, отдавая себе отчет в том, что владелец не в восторге от него и взглянул отнюдь не доброжелательно. Продавец обслуживал какую-то пару средних лет, манера речи и все повадки которых не оставляли сомнения: это прислуга в одном из загородных имений. Они говорили коротко, четко и требовательно.

— Телятина на прошлой неделе никуда не годилась. На этот раз выберите получше, иначе я буду вынуждена заказывать в Марселе.

— А в другой раз, — добавил мужчина, — маркиз заметил, что бараньи отбивные очень тонкие. Повторяю, полный дюйм и еще четверть.

Владелец вздыхал и горестно пожимал плечами, извинялся, бормотал заверения. Женщина обернулась к спутнику, с ним она разговаривала тем же повелительным тоном.

— Подожди, пока упакуют продукты. Отнесешь их в машину, потом зайдешь за мной к бакалейщику.

— Хорошо, дорогая.

Женщина удалилась, голубь отправился клевать семена раздора в другом месте. Едва она скрылась, ее муж обернулся к хозяину, высокомерие сменила приветливая улыбка.

— Обычный день, а, Марсель? — спросил он, доставая из кармана пачку сигарет.

— Бывали лучше, бывали хуже. А отбивные действительно были тонкими?

— Боже, ну конечно нет! Маркиз не в состоянии определить разницу. Но ты ведь знаешь, она любит, когда я жалуюсь.

— А где ваш маркиз сейчас?

— Да в соседнем баре, ждет свою шлюшку из Тулона. После обеда заберу его и отвезу домой, по секрету от маркизы. Сам-то он к этому времени не сможет сесть за руль. Он встречается с ней в комнате Жан-Пьера, что над кухней.

— Слыхал.

При упоминании этого имени пациент доктора Уошберна обернулся от витрины. Сработал рефлекс, но движение неизвестного клиента не ускользнуло от продавца.

— Чего желаете? — спросил он.

Настало время отказаться от гортанного выговора.

— Мне вас рекомендовали друзья из Ниццы, — начал он, его произношение больше подошло бы для набережной Орсэ, чем для маленького городка.

— Неужели? — расплылся владелец, на ходу переоценивая посетителя. Среди его клиентов, особенно тех, что помоложе, встречались люди, любившие одеваться прямо противоположно своему положению и статусу. Простая рубашка даже вошла в моду. — Вероятно, вы у нас впервые?

— Моя яхта требует небольшого ремонта, и мы, к сожалению, никак не сможем добраться до Марселя сегодня днем.

— Я могу чем-нибудь помочь?

Незнакомец рассмеялся.

— Безусловно, можете, шеф-повару. Он придет позже, а я имею на него некоторое влияние.

Мясник и его приятель рассмеялись.

— Не сомневайтесь, мсье, — сказал владелец магазина.

— Мне понадобится дюжина утят и, скажем, полторы дюжины отбивных.

— К вашим услугам!

— Прекрасно, тогда я пошлю нашего повара прямо к вам. — Человек без памяти перевел взгляд на мужчину рядом. — Кстати, я не мог не слышать, вы упоминали маркиза. Случайно, не этот болван д’Амбуа? Кажется, мне кто-то говорил, что у него имение в этих краях.

— Нет, мсье, — ответил слуга. — Нашего хозяина зовут маркиз де Шамфор. Замечательный человек, мсье, но у него неприятности. Неудачная женитьба, мсье. Очень неудачная, это не секрет.

— Маркиз де Шамфор? Кажется, мы встречались… Он небольшого роста…

— Нет, нет. Наоборот, высокий, вроде вас.

— Неужели?

Быстро и тщательно бывший пациент Уошберна изучил все входы и выходы из маленького двухэтажного кафе — разносчик заблудился в незнакомом месте. На второй этаж вели две лестницы, одна из кухни, другая — прямо от главного входа и небольшого фойе, ею пользовались постоянные клиенты, чтобы наведаться в уборные наверху. Было также окно, позволяющее любому заинтересованному лицу видеть всех, кто поднимается по этой лестнице. Пациент доктора Уошберна был уверен, что если подождет достаточно долго, то увидит двоих людей. Они, без сомнения, поднимутся по отдельности, направляясь не к ванным комнатам, а к спальне над кухней. Интересно, какой из дорогих автомобилей, припаркованных на тихой улочке, принадлежит маркизу де Шамфору, подумал он. Впрочем, все равно, он сегодня не понадобится владельцу.

Деньги.

Женщина появилась около часа дня. Блондинка. Длинные волосы слегка растрепал ветер, голубой шелк блузки туго обтягивал роскошную грудь, длинные загорелые ноги грациозно вышагивали в туфельках на шпильках, узкая белая юбка подчеркивала плавную, текучую линию бедра. У маркиза, возможно, имелись неприятности, но и вкус у него имелся.

Через двадцать минут девушка уже поднималась по лестнице. Меньше чем через минуту оконный проем заполнила другая фигура: темные брюки и блейзер. Человек без памяти отсчитывал минуты, надеясь, что у маркиза есть часы.

Неся брезентовый рюкзак в руках, как мог незаметно, пациент доктора Уошберна направился к главному входу. Войдя внутрь, повернул налево в фойе, извинившись, обогнал пожилого мужчину, тащившегося по лестнице, поднялся на второй этаж и снова повернул налево по длинному коридору в сторону спальни над кухней. Миновал ванные комнаты, остановился у закрытой двери в конце узкого прохода и замер, прижавшись спиной к стене. Пожилой мужчина скрылся за дверью уборной.

Машинально — не задумываясь — пациент доктора Уошберна поднял мягкий рюкзак и прижал к центру дверной панели. Крепко держа его вытянутыми руками, отступил назад и одним молниеносным движением врезал левым плечом по рюкзаку, правой рукой придержав дверь, чтобы не ударилась о стену. Внизу никто ничего не услышал.

— Боже! — завизжала женщина. — Кто?..

— Тихо!

Маркиз де Шамфор скатился с обнаженной блондинки, перевалившись через край кровати на пол. Вид у него был комический: крахмальная рубашка, безукоризненно повязанный галстук и длинные черные шелковые носки. Все. Женщина схватила покрывало, пытаясь хоть как-то смягчить щепетильность ситуации.

Человек без памяти быстро скомандовал:

— Не шуметь! Если будете слушаться, я не причиню вам вреда!

— Вас наняла моя жена! — закричал маркиз; у него с трудом ворочался язык, взгляд блуждал. — Я заплачу вам больше!

— Отличное начало, — отозвался неизвестный гость. — А теперь раздевайтесь. Рубашка, галстук, носки. — Он заметил золотой браслет, поблескивавший на запястье маркиза. — И часы.

Через несколько минут перевоплощение совершилось. Одежда маркиза оказалась не совсем по плечу, зато качество ее не оставляло сомнений. Часы были дорогими и изысканными, а в портмоне де Шамфора нашлось больше тридцати тысяч франков. Ключи от машины тоже выглядели неплохо — брелок с монограммой из чистого серебра.

— Ради всего святого, оставьте мне вашу одежду! — взмолился маркиз, сквозь туман алкоголя он начал осознавать, в какое чудовищное положение попал.

— К сожалению, не могу, — ответил налетчик, складывая в рюкзак свои вещи и одежду блондинки.

— Не смейте трогать мои вещи! — завизжала она.

— Кажется, я просил не повышать голос.

— Хорошо, хорошо, — согласилась она. — Но вы не можете…

— Могу. — Незнакомец оглядел комнату: на столике у окна стоял телефон. Он подошел и вырвал шнур из розетки. — Теперь вас никто не побеспокоит.

— Вы так просто не уйдете! — кипятился маркиз. — Все равно попадетесь в лапы полиции!

— Полиция? Вы полагаете, вам стоит позвать полицейских? Придется составлять протокол, описывать все обстоятельства дела. Не думаю, что это удачная идея. Гораздо разумнее дождаться того парня, что должен забрать вас отсюда после обеда. Я слышал, он собирался провести вас в конюшни, так, чтобы маркиза не видела. Принимая во внимание все эти соображения, я искренне полагаю, что так вам и следует поступить. Уверен, что вы сумеете придумать объяснение поприличнее, чем то, что здесь произошло. Я не стану опровергать вас. — Он взял свой рюкзак и вышел из комнаты, прикрыв за собой разбитую дверь.

Вы не беспомощны. Вы найдете дорогу.

Он ее находил, и это немного пугало. Что говорил Уошберн? Ваши навыки и способности вернутся… Но не думаю, что вы когда-нибудь сумеете связать их со своим прошлым. Прошлое. Каково это прошлое, если судить о нем по тем способностям, что он успел проявить за последние двадцать четыре часа? Где научился так драться, увечить людей, выбрасывая в ударе ногу и разя, как молотом, сцепленными руками? Откуда с точностью знал, куда наносить удары? Кто научил его использовать преступную сметку, принуждая людей сотрудничать против воли? Каким образом он так быстро составил план действий, основываясь на одних недомолвках, уверенный, однако, что интуиция его не подводит? Где научился в разговоре, случайно подслушанном в мясной лавке, распознавать возможность осуществить вымогательство? Естественнее, вероятно, было бы просто подумать об ограблении. Боже, как он мог?

Чем дольше вы будете сопротивляться, чем больше себя мучить, тем хуже.

Он сосредоточился на дороге и на красного дерева панели управления, которой был оснащен роскошный «ягуар» маркиза де Шамфора. Множество приборов были ему не знакомы, прошлое не содержало богатого опыта по обращению с подобными автомобилями. Уже кое-что.

Менее чем через час остался позади мост через широкий канал, начался Марсель. Маленькие каменные домики, вырастающие из воды, узкие улочки и стены — предместья старой гавани. Он знал эти места и в то же время не знал. Высоко вдали, на одном из окрестных холмов, возвышался кафедральный собор со статуей Святой Девы. Нотр-Дам-де-ла-Гард… Название само всплыло в мозгу, он видел его раньше — и, однако, не видел.

О Боже! Прекрати это!

Через несколько минут он уже был в пульсирующем центре города, мчался по людной Канебьер с множеством дорогих магазинов; по обе стороны улицы лучи дневного солнца отражались от затемненного стеклянного полотна, и по обе стороны размещались бесчисленные уличные кафе. Он свернул налево, к бухте, оставляя позади склады, маленькие фабрики и загоны для автомобилей, готовых к транспортировке на север — в Лион, Париж, Сент-Этьен. И на юг, через Средиземное море.

Интуиция. Доверяться интуиции. Ничем нельзя пренебрегать. Каждое средство должно быть немедленно применено: камень имеет ценность, если его можно бросить, автомобиль — если кому-нибудь нужен. Он выбрал стоянку, где новые автомобили соседствовали с подержанными, но и те и другие были дорогими. Припарковался у обочины и вышел. За оградой виднелся зев маленького гаража, сновали механики в спецодежде с инструментами. Человек без памяти побродил среди машин, пока не увидел мужчину в костюме в тоненькую полоску, к которому его подтолкнула интуиция.

На переговоры не ушло и десяти минут, объяснений почти не потребовалось, переправка машины с забитыми номерами на двигателе в Северную Африку была гарантирована.

Ключи с монограммой были обменяны на шесть тысяч франков, примерно пятую часть стоимости «ягуара». Затем пациент доктора Уошберна поймал такси и попросил отвезти его к ростовщику, не задающему лишних вопросов. Дополнительных разъяснений не потребовалось, Марсель есть Марсель. И через полчаса золотые часы с браслетом сменил на его запястье хронометр фирмы «Сейко», а в кармане прибавилось восемьсот франков. Ценность всякой вещи измеряется ее практичностью, хронометр был ударопрочным.

Следующим шагом стал магазинчик средних размеров в юго-западной части города. Одежда была выбрана, оплачена и надета там же в примерочной, вещи маркиза оставлены в магазине. Он купил также кожаный чемодан, сложил туда смену одежды и старый брезентовый рюкзак. Посмотрел на часы — около пяти, пора найти подходящий отель. Он почти не спал уже несколько дней; прежде чем отправиться на улицу Сарразен в кафе «Ле Бук де Мер», где предстояло подготовить поездку в Цюрих, нужно было отдохнуть.

Он лежал на спине, уставившись в потолок, на гладкой белоснежной поверхности которого плясали блики уличных фонарей. Ночь спустилась на Марсель стремительно, а вместе с ней явилось и некое чувство свободы. Словно тьма была огромным покрывалом, заслонившим резкий свет дня, который открывал слишком многое слишком быстро. Он узнал о себе еще кое-что: ночью он чувствовал себя уверенней. Как полуголодный кот, что отправляется за пропитанием после заката. Но тут было некое противоречие, и он это осознавал. В течение всех пяти месяцев, проведенных на Пор-Нуаре, он алкал, он жаждал солнечного света, ждал каждого рассвета, на закате мечтал лишь об одном — чтобы скорее настал день.

С ним что-то происходит; он меняется.

Уже произошло. То, что навело его на мысль о добыче пропитания по ночам. Двенадцать часов назад он был еще на борту рыбацкой лодки в открытом море, с двумя тысячами франков вокруг пояса. Две тысячи франков — это несколько меньше, чем пятьсот американских долларов, согласно курсу обмена в отеле. Теперь у него несколько смен приличной одежды, номер в достаточно дорогой гостинице, а в бумажнике от Луи Виттона, принадлежавшем маркизу де Шамфору, — двадцать три тысячи франков… почти шесть тысяч американских долларов.

Кто он такой, если способен на то, что произошло за последние сутки?

Господи, прекрати это!

Улица Сарразен была такой старинной, что в другом городе могла бы стать главной артерией — широкая аллея, соединяющая улицы, возникшие столетиями позже. Но это Марсель: старинное уживается со старым, и то и другое одинаково неуютно сосуществует с новым. В длину улица Сарразен не превышала двухсот футов, застывшая во времени между каменными стенами прибрежных домов, лишенная фонарей, скапливающая дымку, что накатывала с гавани. Удобное место для кратких встреч людей, не склонных беседовать при свидетелях.

Единственным источником шума и света было кафе «Ле Бук де Мер». Оно располагалось примерно посередине улицы в бывших конторах XIX века. Немало каморок было разрушено, чтобы разместить большой бар со столиками, столько же оставлено для более уединенных свиданий. Это был ответ побережья тем укромным кабинетам, которые можно найти в ресторанах фешенебельной улицы Канебьер, и, соответственно положению, их закрывали занавески, а не двери.

Человек, звавшийся Жан-Пьером, пробирался меж занятыми столиками, сквозь пелену табачного дыма, с извинениями протискиваясь мимо еле стоящих на ногах рыбаков, пьяных матросов и краснолицых проституток, присматривающих постель, в которой можно отдохнуть, а заодно и заработать несколько франков. Вглядывался в обитателей кабинок, словно капитан, разыскивающий загулявших членов команды, пока наконец не увидел недавнего знакомца. С ним был еще один человек. Худое, бледное лицо, узкие глазки, как у любопытного хорька.

— Садитесь, — сказал суровый шкипер. — Я думал, вы раньше объявитесь.

— Вы сказали, между девятью и одиннадцатью. Сейчас без четверти одиннадцать.

— Вы заставили нас ждать, вам и платить за виски.

— С удовольствием. Закажите что-нибудь поприличнее, если, конечно, здесь такое водится.

Приятель шкипера улыбнулся. Все идет как надо.

Конечно, переделать паспорт — штука сложная, но при определенном мастерстве, хорошем оборудовании и соответствующем навыке — вполне реальная.

— Сколько?

— Работа ювелирная, да и оборудование недешево. Короче, две с половиной тысячи франков.

— Когда я смогу его получить?

— Аккуратность, мастерство требуют времени. Три или четыре дня, да и то мастеру придется торопиться, он будет меня ругать.

— Даю еще тысячу франков, чтобы завтра паспорт был у меня.

— В десять утра, — сказал бледнолицый не раздумывая. — Все беру на себя.

— Что вывезли с Пор-Нуара? — вступил в разговор капитан. — Не алмазы ли?

— Талант, — ответил человек без памяти безотчетно, но искренне.

— Нужна фотография, — сказал посредник.

— Я сделал сегодня днем. — Клиент достал из кармана небольшую квадратную карточку. — С вашим оборудованием, я уверен, вы сможете сделать ее поконтрастней.

— Недурной костюмчик, — сказал капитан, передавая снимок бледнолицему.

— Неплохо сшит, — согласился пациент доктора Уошберна.

Место утренней встречи было согласовано, за выпивку заплачено, капитан успел свернуть свои пять сотен франков под столом. Переговоры закончились, клиент вышел из кабинки и направился к выходу, вновь пробираясь сквозь людный, шумный, задымленный зал.

Все произошло так стремительно и неожиданно, что раздумывать было некогда. Только действовать.

Столкновение произошло случайно, но этот взгляд задержался на нем явно не случайно: глаза чуть ли не вылезали из орбит, раскрывшись в изумлении, почти страхе.

— Нет! Боже! Не может быть! — Незнакомец бросился в толпу, но человек без памяти догнал его и схватил за плечо.

— Подождите!

Тот вновь вырвался.

— Ты!.. Ты умер! Ты не мог остаться в живых.

— Я остался в живых. Что ты знаешь?

Лицо незнакомца исказилось яростью: глаза сощурились, открытый рот хватал воздух, обнажая желтые зубы, похожие на звериные клыки. Внезапно он выхватил нож, щелчок выскакивающего лезвия был слышен даже сквозь гул переполненного зала. Рука с ножом рванулась вперед, целясь пациенту Уошберна прямо в живот.

— Все равно я уничтожу тебя! — просипел убийца.

Пациент Уошберна увернулся и выбросил в ударе левую ногу. Каблук угодил в тазовую кость противника.

— Че-сай! — Эхо оглушило его.

Человек рухнул на выпивающую троицу, нож упал на пол. Его увидели; раздались крики, сбежались люди, насилу растащили дерущихся.

— Убирайтесь отсюда!

— Проваливайте в другое место! Там разбирайтесь!

— Нам полиция не нужна! Пьяные ублюдки!

Грубый марсельский выговор перекрыл обычную какофонию звуков. Пациента Уошберна окружили; он смотрел, как пробирается сквозь толпу, держась за пах, тот, кто хотел его смерти.

Кто-то, думавший, что он умер, — хотевший, чтобы он умер, — знает, что он жив.

Глава 4

Салон «каравеллы», совершающей рейс в Цюрих, был забит до отказа; узкие кресла казались еще более неудобными оттого, что самолет болтало. На руках у матери заплакал грудной ребенок, следом захныкали другие дети, глотая восклицания страха, когда родители, улыбаясь, робко уговаривали их, что все хорошо, сами в это не веря. Большинство остальных пассажиров молчали, некоторые пили виски с очевидно большей поспешностью, чем обычно. Кое-кто шутил и смеялся, однако напускная бравада скорее подчеркивала неуверенность, чем скрывала. Ужасный полет означает разное для разных людей, но никому не миновать сердцевинного ужаса. Заключая себя в металлический цилиндр, поднимающийся на высоту в тридцать тысяч футов над землей, человек уязвим. В одном затянувшемся, душераздирающем пике он может рухнуть на землю. И к сердцевинному ужасу прибавлялись основополагающие вопросы. Какие мысли пронесутся в голове человека в такое время? Как он будет себя вести?

Пациент доктора Уошберна пытался угадать; для него это было важно. Он сидел у иллюминатора и не сводил глаз с крыла самолета, наблюдая, как широкое полотно металла прогибается и трепещет под ожесточенными ударами ветра. Воздушные потоки сталкивались друг с другом, вколачивая в сработанный человеком аппарат смирение, предупреждая крохотных наглецов, что им не дано тягаться с исполинскими недугами природы. Стоит слегка превысить предел упругости, и крыло надломится, конечность, отвечающая за подъемную силу, оторвется от цилиндрического тела, рассыплется по ветру; стоит отлететь заклепке, и произойдет взрыв, за которым последует душераздирающее падение.

Что он сделает? Что подумает? Кроме безотчетного страха смерти и забвения, испытает ли что-нибудь еще? Вот чем надо заняться: это то самое включение, о котором говорил Уошберн. Он вспомнил слова доктора. Если вы наблюдаете какую-нибудь стрессовую ситуацию — и располагаете временем, — изо всех сил постарайтесь мысленно в нее включиться. Ассоциируйте свободно, как только сможете; пусть ваше сознание наполняют слова и образы. Они могут содержать ключи к разгадке.

Он продолжал смотреть в окно, целеустремленно стараясь пробудить свое подсознание, не отводя взгляда от бушевания природы за стеклом, молча «изо всех сил стараясь» дать всплыть словам и образам.

Они возникли — медленно. Снова была темнота… свист ветра, оглушающий, бесконечный, постоянно увеличивающийся, ему даже показалось, что голова вот-вот лопнет. Голова… Воздушные потоки хлещут по левой стороне головы, обжигая кожу, заставляя поднимать левое плечо, чтобы прикрыться… Левое плечо. Левая рука. Рука поднята, ладонь в перчатке крепко сжимает какой-то гладкий металлический предмет; правая вцепилась в… в ремень; он вцепился в ремень, чего-то ожидая. Сигнала… вспышки света, или толчка в плечо, или и того и другого. Сигнал! Наконец. И он бросается вниз. В пустоту, в темноту, его тело кувыркается, кружится, уносится в ночное небо. Он прыгнул с парашютом!

— Etes-vous malade?[8]

Его безумные грезы прервались; нервный пассажир рядом тронул его левую руку — поднятую над головой, с растопыренными, словно для защиты, пальцами. Правая рука прижата к груди, пальцы стиснули ткань пальто. По лбу градом катился пот: получилось. Нечто — иное — возникло коротко — безумно — в его сознании.

— Pardon, — пробормотал он, опуская руки на колени. — Un mauvais rêve.[9]

Ветер утих, самолет выровнялся. Улыбки на измученных лицах стюардесс снова стали искренними, смущенные пассажиры переглядывались.

Пациент доктора Уошберна осмотрелся, но не пришел ни к какому выводу. Он был поглощен образами и звуками, столь явственно возникшими перед его мысленным взором и слухом: прыжок с самолета… вспышка… сигнал… стальной ремешок… Он прыгал с парашютом. Где? Зачем?

Перестань мучить себя!

Чтобы отвлечься, он вытащил из нагрудного кармана новый паспорт и раскрыл его. Как и следовало ожидать, фамилию сохранили, она была достаточно распространенной; имя Джеффри заменили на Джордж так искусно, что не подкопаешься. С фотографией тоже поработали на славу: теперь невозможно было сказать, что это просто моментальный снимок.

Номер, конечно, изменили — теперь можно не бояться иммиграционных служб с их компьютерами. По крайней мере до первой проверки — дальше все было на ответственности покупателя. За эту гарантию приходилось платить не меньше, чем он заплатил за аккуратность и мастерство, потому что она требовала связей с Интерполом и иммиграционными расчетными палатами. Таможенным служащим, компьютерщикам, чиновникам пограничных служб регулярно платили за эту жизненно важную информацию; они редко ошибались. А если когда и ошибались, могли лишиться глаза или руки — таковы были продавцы фальшивых паспортов.

Джордж П. Уошберн. Ему было неуютно с этим именем; владелец оригинала слишком хорошо научил его мысленно включаться и ассоциировать. Джордж  П. скрыло Джеффри Р., человека, которого поглотила необходимость бежать — бежать из подлинности под прикрытие личины. А к этому он стремился меньше всего; больше жизни хотел он знать, кто он.

Или не так?

Неважно. Ответ в Цюрихе. В Цюрихе…

— Дамы и господа! Через несколько минут наш самолет совершит посадку в аэропорту Цюриха…

Он знал название отеля — «Карийон дю Лак». Не раздумывая, назвал его таксисту. Где мог он слышать это название? Может, прочел в рекламном проспекте «Добро пожаловать в Цюрих» — в самолете в эластичных кармашках кресел было полно подобных брошюр.

Нет, не похоже. Он почему-то хорошо знал этот вестибюль: тяжелое, темное полированное дерево, огромные зеркальные окна, выходящие на озеро. Он бывал здесь раньше, стоял на том же самом месте, что и сейчас, — перед высокой мраморной стойкой. Слова дежурного подтвердили это, разорвавшись подобно бомбе:

— Рад снова видеть вас, сэр! Добро пожаловать! Давненько не заглядывали к нам.

Давненько? Сколько? Назови меня по имени! Ради Бога. Я не знаю тебя! Я не знаю себя! Помоги мне! Пожалуйста, помоги мне!

— Вы правы, я давно не был в Цюрихе, — ответил он. — Будьте любезны, помогите мне. Я вывихнул кисть, мне трудно писать. Не могли бы вы заполнить регистрационную карточку вместо меня? А я потом подпишу, как смогу.

Сказав это, бедняга затаил дыхание. А вдруг любезный человек за стойкой попросит его повторить фамилию, произнести по буквам?

— Извольте, — сказал клерк, развернул к себе бланк и спокойно начал заполнять его. — Может быть, желаете обратиться к врачу?

— Благодарю вас, позже.

Клерк все еще продолжал писать, затем перевернул листок, предлагая гостю поставить подпись.

Мистер Дж. Борн. Нью-Йорк, США.

Он уставился на бланк, завороженный, ошеломленный. Теперь он по крайней мере знает часть своего имени, страну и город, где жил. Дж. Борн. Джон? Джеймс? А может, Джозеф?

— Что-нибудь не так, мистер Борн? — спросил клерк.

— Нет-нет, все отлично. — Он взял ручку, имитируя вывих.

Что он должен написать? Свое имя? Нет, он подпишется так же, как написано на бланке: м-р Дж. Борн. Стараясь держаться как можно естественнее, пациент доктора Уошберна вывел имя, надеясь, что в сознании всплывут какие-нибудь мысли и образы. Увы. Ничего не произошло. Просто он подписывался незнакомым именем. Ничего при этом не чувствуя.

— Я уже начал нервничать, — сказал клерк. — Подумал, что допустил ошибку. Неделя была сложной, да и сегодня такой беспокойный день!

А что, если он и вправду ошибся? Нет, м-р Дж. Борн, американец из Нью-Йорка, не должен думать о плохом.

— Я никогда не сомневался в вашей памяти, господин Штоссель, — ответил гость, мельком взглянув на табличку с именем дежурного, как оказалось, помощника управляющего отелем.

— Вы очень добры. — Клерк склонился к нему и доверительно спросил: — Условия те же, мистер Борн?

— Кое-что могло измениться, — сказал Дж. Борн. — Как они определялись раньше?

— Если кто спросит вас или позвонит, отвечать, что вы вышли, и тут же информировать вас. Исключение составляет только ваша фирма в Нью-Йорке, корпорация «Тредстоун-71», если я не ошибаюсь.

Еще одно! Это название можно проверить, позвонив через океан. Фрагменты начинают составляться воедино. К нему возвращалось расположение духа.

— Отлично. Не забуду вашего профессионализма.

— Это Цюрих, — ответил вежливый дежурный, пожав плечами. — Вы всегда очень великодушны. Мальчик, сюда.

Следуя за мальчиком к лифту, Борн размышлял. Итак, теперь он знает свое имя и знает, почему помощник управляющего тотчас его вспомнил. Он знает город и фирму, на которую работает, вернее, работал. Приезжая в Цюрих и останавливаясь всегда в этом отеле, он неизменно принимал меры предосторожности, защищая себя от нежелательных встреч и незваных гостей. Тут была странность. Конспирация должна быть либо полной, либо ее не должно быть совсем. Какой смысл в ухищрениях, столь легко преодолимых? Словно ребенок играет в прятки. Где я? Найди меня. Я что-нибудь скажу, чтоб ты знал, где искать.

Это не профессионально. И противоречит тому, что удалось узнать в течение последних сорока восьми часов. Неизвестно пока в какой области, но американец Борн был профессионалом. В этом сомнений не оставалось.

Голос телефонистки из Нью-Йорка периодически исчезал. Но то, что она сообщила, прозвучало как приговор, не подлежащий обжалованию:

— Нет, сэр, совершенно точно, ни этой, ни подобной компании нет. Я все проверила по последним справочникам, даже частные номера. Компании или фирмы с таким названием не существует. Может, вспомните еще что-нибудь: род деятельности, какое-нибудь имя или фамилию…

— К сожалению, нет. Только это: «Тредстоун-71», Нью-Йорк.

— Странное название, сэр. Если бы она была в телефонных списках, найти ее не составило бы труда. Извините.

— Спасибо. Простите, что побеспокоил, — сказал Дж. Борн, опуская трубку на рычаг. Продолжать бесполезно. Имя фирмы — лишь пароль, называя который звонящий получал доступ к нему. И воспользоваться паролем мог любой, независимо от того, откуда звонил; указанное в названии местоположение, Нью-Йорк, вполне могло не означать ничего. Судя по тому, что сказала телефонистка за пять тысяч миль, так оно и было.

Борн подошел к бюро, где оставил роскошный бумажник от Луи Виттона и хронометр. Бумажник положил в карман, а часы надел на руку. Приблизился к зеркалу, внимательно посмотрел на свое отражение и тихо сказал:

— Ты — Дж. Борн, гражданин США, житель Нью-Йорка, и весьма вероятно, что комбинация цифр 0–7–17–12–0–14–26–0 — самая важная вещь в твоей жизни.

Яркое солнце пронизывало листву деревьев на изысканной Банхофштрассе, отражаясь от витрин магазинов, отбрасывая на тротуар целые кварталы тени там, где путь его лучам преграждали величественные банки. Это была улица, где соседствовали внушительность и богатство, надежность и надменность, решительность и налет легкомысленности, и Борну доводилось ходить по этим тротуарам прежде.

Он забрел на Берклиплац, площадь, выходящую на цюрихское озеро с многочисленными набережными, особенно красивыми летом, когда буйным цветом заходятся разбитые там цветники и газоны. Борн без труда мог представить себе это место; видения вновь возникали в его мозгу. Но не мысли, не воспоминания.

Он вернулся на Банхофштрассе, почему-то абсолютно уверенный, что «Гемайншафтбанк» — соседнее белокаменное здание на противоположной стороне улицы. Он намеренно прошел мимо. Приблизился к тяжелой стеклянной двери и легонько толкнул вперед центральную створку. Дверь с готовностью отворилась, и Борн ступил на пол коричневого мрамора; когда-то он уже бывал здесь, но эта картина не отличалась той же четкостью, что и другие. У него было неуютное ощущение, что «Гемайншафтбанк» нужно избегать.

Однако сейчас это невозможно.

— Bonjour, monsieur. Vous désirez?..[10] — Мужчина, задавший вопрос, был одет в визитку, красная бутоньерка указывала на его должность. Он заговорил по-французски из-за одежды посетителя; в Цюрихе даже самые мелкие служащие, гномы, наблюдательны.

— Мне хотелось бы обсудить личное и весьма конфиденциальное дело, — ответил Борн по-английски, опять слегка удивившись той непринужденности, с какой произнес эти слова. Решение говорить по-английски объяснялось двумя причинами: во-первых, хотелось посмотреть, как поведет себя гном, обнаружив ошибку, а во-вторых, сказанное в ближайший час не должно быть неверно истолковано.

— Извините, сэр! — сказал мужчина, слегка приподняв брови и оглядывая пальто посетителя. — Лифт налево. Третий этаж. Вас встретит секретарь.

Секретарем оказался мужчина средних лет, коротко стриженный, в черепаховых очках. Лицо его казалось застывшим, глаза смотрели жестко и с любопытством.

— У вас дело конфиденциального характера, сэр? — поинтересовался он.

— Да.

— Вашу подпись, пожалуйста. — Он протягивал бланк «Гемайншафтбанка» с двумя пустыми строками посередине страницы.

Клиент понял: имени не требуется. Вписанные от руки цифры заменяют имя владельца и, по всей видимости, являются сигнатурой счета. Обычная банковская процедура.

Борн вписал цифры, стараясь не напрягать руку, чтобы почерк казался естественным. Потом вручил заполненный листок секретарю.

Тот изучил его, а затем, поднявшись, указал на ряд стеклянных дверей с матовыми панелями.

— Будьте любезны подождать в четвертой комнате, к вам подойдут.

— В четвертой комнате?

— Да, четвертая дверь слева. Она закрывается автоматически.

— Это необходимо?

Секретарь был явно озадачен.

— Это в ваших интересах, — вежливо ответил он, однако за любезностью слышалось удивление. — Ваш счет с тремя нулями. Держатели подобных счетов обычно предупреждают по телефону, чтобы мы могли подготовить приватный визит.

— Я знаю, — соврал пациент доктора Уошберна с непринужденностью, которой не ощущал. — Я просто очень спешу.

— Я передам это службе удостоверения.

— Удостоверения? — Мистер Дж. Борн, Нью-Йорк, США, не сумел совладать с собой, в вопросе прозвучала тревога.

— Удостоверения сигнатур. — Секретарь поправил очки, это движение должно было отвлечь от того, что он шагнул к столу, опустив другую руку к ящикам. — Вам лучше всего подождать в четвертой комнате, — это уже была не просьба, это был приказ, требующий беспрекословного подчинения.

— Ну что же, пожалуйста. Только будьте любезны, поторопите их.

Борн подошел к стеклянной двери, открыл ее и ступил внутрь. Услышал за спиной щелчок замка. Оглянулся и внимательно посмотрел на матовую панель двери: стекло покрывала паутина проводов. Несомненно, если его разбить, тут же раздастся сигнал тревоги. Итак, он был заключен в камеру и ждал вызова.

В остальном комнатка была даже уютна. Два роскошных кожаных кресла рядом, напротив — такой же кожаный диван, по бокам небольшие старинные столики. В противоположном конце помещалась вторая дверь, удивительно выбивавшаяся из общего стиля: она была из серой стали. На столиках лежали свежие газеты и журналы на трех языках. Борн уселся в кресло и взял «Геральд трибьюн». Попытался читать, но не понимал ни слова. Вынужденное заточение могло прерваться в любую минуту. Он стал обдумывать возможные маневры. Маневры, основанные не на памяти, а лишь на интуиции.

Наконец стальная дверь отворилась, и в комнату вошел высокий стройный мужчина с орлиным профилем и тщательно уложенными седыми волосами. Аристократ, готовый услужить равному себе, нуждающемуся в его осведомленной помощи. Он протянул руку, заговорил на изысканном английском, которому акцент придавал медоточивость.

— Весьма рад видеть вас, сэр. Простите за заминку, право, довольно комическую.

— В каком смысле?

— Боюсь, вы несколько смутили нашего секретаря, господина Кёнига. Не часто владельцы счетов с тремя нулями являются без предупреждения. Он никогда не изменяет своим привычкам, любое отступление от правил выводит его из равновесия. Мне же, напротив, доставляет удовольствие. Разрешите представиться: Вальтер Апфель. Прошу! — И он указал на стальную дверь.

Они перешли в небольшое треугольное помещение. Панели темного дерева, дорогая удобная мебель, широкий письменный стол у огромного окна, выходящего на Банхофштрассе.

— Сожалею, что встревожил вашего секретаря, — сказал Борн. — Просто я очень спешу.

— Он предупредил меня. — Апфель обогнул письменный стол и указал клиенту на кресло. — Садитесь, пожалуйста. Одна-две формальности, и я к вашим услугам.

Оба сели. Апфель тут же достал бланк и подал его клиенту. Вместо двух пустых строчек здесь было десять, занимавшие почти всю страницу.

— Вашу сигнатуру, сэр. Пяти раз будет достаточно.

— Но я только что прошел проверку.

— И весьма успешно.

— Тогда зачем снова?

— Сигнатуру можно подделать, когда воспроизводишь ее однажды. Повторное воспроизведение, если роспись не подлинная, выявит огрехи. Графологический сканер мгновенно это определит, но вас, я уверен, это не должно тревожить. — Апфель улыбнулся и положил ручку на край стола. — Меня, откровенно говоря, тоже, но господин Кёниг настаивает.

— Весьма осмотрительный человек, — сказал Борн и взял ручку. Он принялся уже в четвертый раз выписывать цифровую комбинацию, когда Апфель остановил его.

— Достаточно, остальное — пустая трата времени. — Апфель протянул руку за бланком. — В службе удостоверения сказали, что вы даже подозрений не вызываете. Получив это, они составят отчет. — Он вставил бланк с сигнатурой в какую-то щель металлического прибора, встроенного в правую часть стола, и нажал кнопку. На мгновение там что-то вспыхнуло, затем погасло.

— Это передающее устройство. Отсюда изображение сигнатуры поступает непосредственно в сканер, — объяснял банкир. — Опять же, откровенно говоря, достаточно глупая процедура. Ни один самозванец, уведомленный о наших предосторожностях, не согласится на повторные подписи.

— Но он может попытать счастья, коли зашел так далеко.

— В это помещение только один вход и, соответственно, только один выход. Я уверен, вы слышали щелчок автоматического замка в комнате для ожидания.

— И видел сеть проводов на стеклянной двери, — добавил клиент.

— Тогда вам должно быть понятно: самозванец угодит в капкан.

— А если он вооружен?

— Но вы ведь не вооружены.

— Меня никто не обыскивал.

— Это сделал лифт. Со всех четырех сторон. Если бы у вас было оружие, кабина остановилась бы между вторым и третьим этажами.

— Как тщательно все продумано!

— Все для клиента — таков наш девиз!

Зазвонил телефон. Апфель снял трубку.

— Слушаю. Да, давайте… — Он перевел взгляд на Борна. — Ваши бумаги сейчас принесут.

— Лихо работаете!

— Господин Кёниг подписал их уже несколько минут назад, просто ждал заключения сканера. — Апфель открыл ящик и вынул связку ключей. — Думаю, он разочарован. Он был уверен: что-то неладно.

Стальная дверь открылась, и вошел секретарь с черным металлическим контейнером в руках. Подошел к столу и поставил его рядом с подносом, на котором стояла бутылка минеральной воды «Перье» и два бокала.

— Вы довольны пребыванием в Цюрихе? — спросил Апфель, видимо, чтобы заполнить паузу.

— Весьма. Номер выходит на озеро. Чудный вид, спокойный, умиротворяющий.

— Очень рад, — отозвался банкир, наполняя бокал клиента.

Секретарь молча вышел, дверь закрылась, и банкир вернулся к делу.

— Вот ваш счет, сэр. Мне отпереть замок или вы предпочтете сделать это сами?

— Откройте.

Апфель взглянул на него.

— Я сказал: отпереть, не открыть. Я не обладаю подобной прерогативой и не хотел бы брать на себя ответственность.

— Но почему?

— Если указано ваше имя, я не могу себе позволить его узнать.

— А если я хочу заключить сделку? Перевести деньги на другое лицо?

— Это возможно сделать с указанием вашей цифровой сигнатуры на расходном ордере.

— А если я желаю переслать деньги в другой банк, вне Швейцарии, себе самому?

— В этом случае потребуется имя. И тут узнать его будет моим долгом и прерогативой одновременно.

— Открывайте.

Банкир открыл контейнер. Человек по имени Дж. Борн затаил дыхание, под ложечкой засосало. Вальтер Апфель вынул пачку документов, скрепленных крупной канцелярской скрепкой. Привычный взгляд банкира скользнул по правой колонке на первой странице, привычное выражение лица банкира осталось прежним, но не совсем. Нижняя губа едва заметно растянулась, покривив уголок рта; подавшись вперед, он вручил бумаги владельцу.

Ниже названия банка — «Гемайншафтбанк» — шел текст, отпечатанный на машинке на английском, очевидно языке клиента.

Счет: ноль — семь — семнадцать — двенадцать — ноль — четырнадцать — двадцать шесть — ноль.

Имя владельца: не указано по требованию владельца и в согласии с юридическими нормами. Содержится в отдельном опломбированном конверте.

Вклад на текущем счету: 7 500 000 франков.

Пациент доктора Уошберна тихо перевел дух, глядя на число. Он был готов к чему угодно, только не к такому повороту дела. Сумма испугала его не меньше, чем то, что происходило с ним за последние пять месяцев. Даже грубый подсчет давал около пяти миллионов американских долларов.

Пять миллионов!

Как? За что?

Пытаясь унять дрожь в руках, он пролистал бумаги. Вклады были многочисленны, суммы огромны, не меньше 300 000 франков, поступления осуществлялись каждые пять-восемь недель, начавшись двадцать три месяца назад. Он дошел до первой записи. Перевод из сингапурского банка, крупнейший из всех, 2 700 000 малазийских долларов, конвертированные в 5 175 000 швейцарских франков.

Под бланками прощупывался небольшого размера конверт. Он был окаймлен черной полосой и надписан:

«Личность: доступ имеет владелец.

Законные ограничения: доступ — уполномоченный представитель корпорации „Тредстоун-71“. Должен предъявить указания владельца в письменной форме. Подлежат удостоверению».

— Я хотел бы проверить это, — сказал Борн.

— Это ваша собственность, — ответил Апфель. — Могу заверить, кроме вас никто никогда не дотрагивался до него.

Борн перевернул конверт. На обратной стороне стояла пломба «Гемайншафтбанка». Борн сорвал ее, открыл конверт и вынул карточку. Прочел:

«Владелец: Джейсон Чарлз Борн.

Адрес: не указан.

Гражданство: США».

Дж. означало Джейсон! Его звали Джейсон Борн. Просто Борн ничего ему не говорило, Дж. Борн не намного проясняло дело. Но в сочетании Джейсон Борн элементы сомкнулись. Он готов был признать его, он его уже признал. Он был Джейсон Чарльз Борн, американец. Однако сердце у него колотилось, в ушах стучало, под ложечкой сосало еще сильней, чем раньше. Что происходит? Почему он опять летит во мрак, в черную пучину вод?

— Что-нибудь не так? — спросил Апфель. — Что-нибудь не так, мистер Борн?

— Все отлично. Мое имя Джейсон Чарльз Борн.

Он выкрикнул это? Прошептал? Он не знал.

— Теперь моя прерогатива — знать ваше имя, мистер Борн, но, слово работника «Гемайншафтбанка», ваша личность останется строго конфиденциальной.

— Спасибо. Теперь я хотел бы перевести значительную часть суммы в другой банк, и мне нужна ваша помощь.

— И вновь это моя прерогатива. Готов помочь вам во всем.

Борн потянулся к бокалу.

Стальная дверь наконец закрылась за ним: через несколько секунд Борн покинет комнату ожидания, выйдет к секретарю, а оттуда — к лифту. Через минуту он будет идти по Банхофштрассе, обретя имя, огромную сумму денег и едва ли что еще, кроме страха и растерянности.

Он осуществил все, что хотел. Доктор Джеффри Уошберн получит гонорар, далеко превосходящий ценность жизни, которую он спас. Перевод на сумму 1500000 швейцарских франков уже отправлен в Марсель и положен на закодированный счет, который станет известен только доктору с Пор-Нуара. Ему осталось только обратиться в марсельский банк, предъявить номер счета и получить деньги. Борн улыбнулся, представив лицо доктора, когда тот получит счет. Чудак и пьяница, он был бы рад и десяти — пятнадцати тысячам фунтов; у него будет больше миллиона долларов. Деньги либо спасут его, либо погубят; выбирать ему, решать ему.

Другой перевод, на сумму 4500000 франков, был отправлен в Париж и положен в банк на имя Джейсона Ч. Борна. Господин Кёниг заверил шефа и клиента, что документы поступят в парижский банк через три дня.

Третье, последнее дело оказалось не столь масштабным, как предыдущие. Сто тысяч франков в крупных купюрах были доставлены в кабинет Апфеля и вручены владельцу. Теперь на депозите в «Гемайншафтбанке» оставалось 1400000 швейцарских франков, сумма, ни по каким меркам не скромная.

Как? За что? Откуда?

Все дело заняло менее полутора часов, его гладкое течение было нарушено лишь однажды. И сделал это Кёниг, на чьем лице смешались важность и едва заметное торжество. Он позвонил Апфелю, был впущен и принес шефу маленький конверт с черной каймой.

— Une fiche,[11] — сказал он по-французски.

Банкир открыл его, вынул карточку, прочел и вернул Кёнигу.

— Процедура должна быть исполнена, — сказал он.

Кёниг вышел.

— Это касалось меня? — спросил Борн.

— Только в связи с тем, что выносится такая крупная сумма. Так у нас заведено, — успокоил Апфель.

Щелкнул автоматический замок, и Борн оказался во владениях господина Кёнига. В приемной находились еще двое мужчин. Поскольку их не препроводили в камеры за стеклянными дверьми, Борн решил, что номера их счетов не содержат трех нулей. Интересно, полюбопытствовал он, эти тоже расписались цифровой комбинацией или именем, но перестал любопытствовать, подойдя к лифту и нажав кнопку.

Краем глаза он уловил легкое движение: Кёниг кивнул, указывая незнакомцам на него. Те вскочили, дверь лифта открылась. Борн резко обернулся. Человек справа достал из кармана миниатюрный радиопередатчик и что-то быстро и отрывисто проговорил.

Второй держал руку под плащом. А когда вынул, в ней оказался револьвер тридцать восьмого калибра с дырчатым цилиндром на стволе — глушитель.

Незнакомцы направились к нему, и Борн, пятясь, ступил в пустой лифт.

Началось.

Глава 5

Лифт начал закрываться, человек с передатчиком был уже внутри, плечи его вооруженного спутника втиснулись между сжимающимися створками, оружие было нацелено в голову Борна. Джейсон подался вправо — как бы в страхе отшатнулся, — затем резко, внезапно вскинул левую ногу и, развернувшись, ударил по руке врага, направив пистолет вверх и вытолкнув человека из кабины. Два приглушенных выстрела раздались прежде, чем закрылись двери, пули засели в толстом деревянном потолке. Борн завершил разворот, нанеся сокрушительный удар плечом в живот второго человека, одной рукой схватил его за лацканы, другой стиснул руку с передатчиком и с размаху впечатал в стену. Рация полетела на пол, из нее донеслись слова: «Henri? Ça va? Qu’est-ce qui ce passe?»[12]

Перед глазами Борна возник другой француз — его несостоявшийся убийца, который растворился во мраке улицы Сарразен меньше суток назад. Этот негодяй не терял времени даром, сообщил в Цюрих, что тот, кого вот уже пять месяцев считали трупом, жив. Еще как жив. Убить его!

Левой рукой Борн схватил за горло того француза, что был перед ним сейчас, правой вцепился в его левое ухо.

— Сколько? — прорычал он по-французски. — Сколько их там внизу? Где они?

— Сам узнавай, свинья!

Джейсон вывернул голову врага книзу, едва не оторвав ухо, и ударил об стену. Тот взвыл и сполз на пол. Борн уперся коленом ему в грудь, нащупав при этом кобуру. Распахнул пальто и вытащил короткоствольный пистолет. Кто-то попытался остановить лифт… Кёниг! Этого он запомнит, там, где дело коснется господина Кёнига, амнезии не будет.

Борн ткнул пистолет в рот противнику:

— Говори, не то я разнесу тебе череп!

Тот застонал; Борн передвинул ствол пистолета к щеке.

— Двое. Один у лифта, другой — на улице, у машины.

— Что за машина?

— «Пежо».

— Цвет?

Лифт начал замедлять ход.

— Коричневый.

— Человек в вестибюле, во что он одет?

— Не знаю…

Борн надавил пистолетом на висок француза.

— Вспоминай!

— Черное пальто…

Лифт остановился; Борн рывком поднял соперника на ноги; двери открылись. Человек в черном плаще и очках в золотой оправе шагнул вперед. Оценил положение: по щеке его напарника струилась кровь. Поднял руку, не вынимая ее из кармана. Еще один пистолет был направлен на прибывшего из Марселя.

Джейсон вытолкнул пленника перед собой. Послышались три коротких «плевка»; француз глухо крикнул, вскинул руки в последнем протесте и рухнул на мраморный пол. Завизжала какая-то женщина. К ней присоединились еще несколько голосов:

— На помощь! Полиция!

Борн понимал, что не может пустить в ход добытый в лифте револьвер. На нем не было глушителя, выстрелить — значит привлечь к себе внимание полиции. Быстро убрав пистолет во внутренний карман пальто, он обошел вопящую женщину и, схватив стоящего неподалеку лифтера, толкнул на человека в черном.

В вестибюле началась паника, когда Джейсон кинулся к стеклянным дверям, ведущим на улицу. Дежурный с бутоньеркой, что встретил Борна пару часов назад, кричал что-то в трубку настенного телефона, охранник, выхватив оружие, преградил выход. Стараясь не встретиться с ним взглядом, Джейсон обратился к его коллеге.

— Это — человек в черном плаще и очках в золотой оправе! — закричал он. — Я видел!

— Что? Кто вы?

— Я знакомый Вальтера Апфеля! Слушайте меня! Человек в черном плаще и очках в золотой оправе. Вот там!

Бюрократическое сознание не претерпело никаких изменений за несколько тысячелетий. Стоит упомянуть начальника, распоряжения немедленно выполняются.

— Господин Апфель! — Дежурный обернулся к охраннику. — Все слышали? Человек в очках. В очках с золотой оправой.

— Да, сэр! — Охранник сорвался с места.

Борн добрался до стеклянных дверей. Открыл правую створку, оглянулся назад, понимая, что нужно бежать, понимая также и то, что человек у коричневого «пежо» может его узнать и пустить пулю в лоб.

Охранник не обратил внимания на человека в черном плаще, который шел медленнее, чем перепуганные люди вокруг, на человеке не было никаких очков. Тот ускорил шаг, приближаясь к Борну, к выходу.

Сумятица на улице была Джейсону на руку. По Банхофштрассе с включенными сиренами мчались полицейские машины. Борн прошел несколько ярдов вправо, прикрытый пешеходами, затем побежал, пробрался сквозь толпу зевак, укрылся за витриной, высматривая коричневый «пежо». Вот он! Водитель стоял рядом, пряча руку в кармане пальто. Секунд через пятнадцать с ним поравнялся человек в черном плаще, надевая на ходу очки, привыкая ко вновь обретенному зрению. Они о чем-то посовещались, оглядывая улицу. Борн понимал их растерянность. Он вышел из «Гемайншафтбанка» спокойно, без паники. Он был готов бежать, но не побежал, боясь, что его остановят прежде, чем он удалится достаточно далеко. Больше никому не позволили этого сделать — и водитель «пежо» не обратил на него внимания. Не угадал в нем жертву, опознанную и приговоренную к смерти в Марселе.

Когда первая полицейская машина подкатила к дверям банка, человек в золотых очках быстро снял плащ, засунул его в машину и сделал знак водителю заводить мотор. А затем повел себя самым неожиданным для Джейсона образом: снял очки и быстро зашагал к банку, смешавшись с полицейскими, вбегавшими в здание.

Борн видел, как коричневый «пежо» сорвался с места и умчался прочь по Банхофштрассе. Толпа перед фасадом банка начала рассасываться, многие подходили вплотную к стеклянным дверям, тянули шеи, становились на цыпочки, чтобы заглянуть внутрь. Вышел полицейский и стал отгонять любопытствующих, требуя освободить проход к обочине тротуара. Тем временем из-за угла вынырнула машина «Скорой помощи», к пронзительному вою сирены прибавились гудки, призывающие уступить ей место; водитель вырулил в пространство, образовавшееся, когда уехал коричневый «пежо». Все, Джейсон Борн не мог больше ждать. Скорее в отель, собрать вещи и бежать из Цюриха, из Швейцарии. В Париж.

А почему, собственно, в Париж? Почему именно туда он перевел деньги? Париж пришел ему в голову лишь когда он сидел у Вальтера Апфеля, потрясенный невероятными цифрами — настолько, что действовал не раздумывая, по наитию. Оно подсказало Париж. Словно нечто жизненно важное. Почему?

Однако не до того… Из дверей банка вынесли носилки, тело на них было с головой покрыто простыней, что означало смерть. Джейсон не мог не подумать: если бы не навыки, происхождение которых оставалось загадкой, на этих носилках лежал бы он.

Заметив на углу свободное такси, Борн кинулся к нему. Необходимо срочно исчезнуть из Цюриха, из Марселя пришла весть, но мертвец остался жив. Джейсон Борн был жив. Убить его. Убить Джейсона Борна!

Боже Всемогущий, почему?

Борн надеялся увидеть за стойкой знакомого помощника управляющего, но того не оказалось. Он сообразил, что короткой записки для — как его зовут, Штоссель? Да — для Штосселя будет достаточно. Объяснений по поводу внезапного отъезда не потребуется, а пятьсот франков — вполне достаточная плата за несколько часов, проведенных в «Карийон дю Лак», и за услугу, о которой он попросит господина Штосселя.

Поднявшись в номер, Борн побросал вещи в чемодан, проверил пистолет, отобранный у француза, положил его в карман пальто и сел писать Штосселю послание, включив в него фразу, которая легко пришла ему в голову — почти слишком легко.

«…Вероятно, я в скором времени свяжусь с вами по поводу сообщений, которые рассчитываю получить. Надеюсь, вам не составит труда проследить за ними и принять от моего имени».

Чем черт не шутит, если объявится неуловимая «Тредстоун-71», он должен об этом знать. И узнает: это Цюрих.

Борн сложил листок вдвое, сунул внутрь пятисотфранковую банкноту и запечатал конверт. Взял чемодан, вышел из номера и направился к лифтам. Их было четыре, Борн нажал на кнопку и оглянулся, вспомнив «Гемайншафт». Никого не увидел. Открылись двери третьего лифта. Скорее, скорее в аэропорт, нужно уносить ноги из Цюриха, из Швейцарии. Весть получена.

В лифте оказались трое: двое мужчин и женщина с золотисто-каштановыми волосами. Они замолчали, кивнули Борну, заметив его чемодан, посторонились и возобновили разговор. Им было лет по тридцать пять, говорили они по-французски тихо и быстро, женщина взглядывала поочередно на своих собеседников, то улыбаясь, то принимая задумчивый вид. Речь шла о делах не слишком важных. Полусерьезные расспросы перемежались смехом.

— Ты собираешься завтра домой, прямо после итогового заседания? — спросил мужчина слева.

— Не уверена, жду вестей из Оттавы, — ответила женщина. — У меня родственники в Лионе, хотелось бы навестить их.

— Это вряд ли, — ответил второй мужчина, — вряд ли руководящему комитету удастся найти десяток человек, которые захотели бы подвести итоги этой несчастной конференции за один день. Мы проторчим здесь еще неделю.

— Брюссель не одобрит, — усмехнулся первый. — Этот отель — слишком дорогое удовольствие.

— Переедем в другой. — Второй хитро ухмыльнулся женщине. — Мы давно ждем, что ты именно это и сделаешь.

— Ты чокнутый, — сказала женщина. — Вы оба чокнутые, таковы итоги, которые я подвожу.

— Зато ты — нет, Мари, — воскликнул первый. — В смысле, не чокнутая. Твой вчерашний доклад был выше всяких похвал.

— Ничего подобного, — сказала она. — Рядовой и довольно занудный.

— Нет-нет! — возразил второй. — Великолепный доклад, наверняка великолепный. Я не понял ни слова. Ну так я другим беру.

— Чокнутый…

Лифт замедлял ход; снова заговорил первый:

— Давайте сядем в заднем ряду. Мы опоздали, и Бертинелли уже выступает — без особого толка, полагаю. Его теории осуществленных циклических флуктуаций испустили дух еще при Борджиа.

— Даже раньше, — засмеялась женщина. — При Цезаре, — и, помолчав, добавила: — Если не во времена пунических войн.

— Стало быть, в заднем ряду, — сказал второй мужчина, предлагая ей руку. — Можно вздремнуть. Он показывает слайды, будет темно.

— Нет, вы идите, я вас догоню через несколько минут. Нужно послать несколько телеграмм, а на телефонисток я не надеюсь.

Двери распахнулись, и троица вышла из лифта. Мужчины прошли через вестибюль, а женщина направилась к стойке. Борн по пятам следовал за ней, рассеянно прочитав объявление на треугольной стойке.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ

УЧАСТНИКАМ ШЕСТОЙ МЕЖДУНАРОДНОЙ

ЭКОНОМИЧЕСКОЙ КОНФЕРЕНЦИИ

Расписание на сегодня:

13.00: Дост. Джеймс Фрезьер,

Ч. П. СОЕДИНЕННОЕ КОРОЛЕВСТВО

аудитория 12

18.00: Д-Р ЭУГЕНИО БЕРТИНЕЛЛИ

МИЛАНСКИЙ УНИВ., ИТАЛИЯ

аудитория 7

21.00: ПРОЩАЛЬНЫЙ ОБЕД

гостевой зал

— Комната 507… На мое имя должна быть телеграмма. — Теперь женщина с каштановыми волосами говорила по-английски. «Жду вестей из Оттавы», вспомнил Борн. Канадка.

Служащий за стойкой проверил ячейки и протянул ей конверт.

— Доктор Сен-Жак? — уточнил он.

— Да, большое спасибо, — ответила женщина, взяла телеграмму и принялась читать.

— Чем могу служить? — обратился дежурный к Борну.

— Я хотел бы оставить записку господину Штосселю, — сказал тот и положил конверт на стойку.

— Но его не будет до шести утра, сэр. Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Нет, спасибо. Будьте добры, проследите, чтобы он обязательно ее получил. — Тут Борн вспомнил: это Цюрих — и добавил: — Никакой срочности, но мне нужен будет ответ. Я свяжусь с ним утром.

— Разумеется, сэр.

Борн поднял чемодан и направился через холл к выходу, к ряду зеркальных дверей, выходящих на круглую площадку для автомобилей. Он уже заметил несколько свободных такси Под освещенным навесом. Солнце садилось, на Цюрих опускалась ночь. Но самолеты в Европу, к счастью, летают далеко за полночь…

Борн застыл, у него перехватило дыхание. Он отказывался верить собственным глазам. Рядом с ближайшим такси, развернувшись у входа, встал коричневый «пежо». Дверца открылась, и вышел человек — убийца в черном плаще и золотых очках. Распахнулась другая дверца, и вышел еще один человек, не тот, что сидел за рулем на Банхофштрассе, поджидая жертву, которую не смог опознать. Это был другой убийца, тоже в плаще, карманы которого были отягощены оружием. Тот самый, что сидел в кабинете Кёнига, вооруженный револьвером тридцать восьмого калибра. Револьвером с дырчатым цилиндром на стволе, который приглушил два выстрела, предназначавшиеся приговоренному.

Но как? Как им удалось разыскать его? И вдруг он вспомнил, и его пробрал озноб. Такой легкий, ни к чему не обязывающий разговор.

«Вы довольны пребыванием в Цюрихе?» — «Вполне. Номер выходит на озеро. Чудный вид, спокойный, умиротворяющий».

Кёниг! Кёниг слышал, как он сказал, что номер выходит на озеро. Сколько отелей выходят на озеро? А сколько из них годятся клиенту, в чьем банковском счете три нуля? Два, три? Из непомнящихся воспоминаний всплыли названия: «Карийон дю Лак», «Бор о Лак», «Эдан о Лак», — вот, пожалуй, и все. Как легко их вычислить! Как легко он проболтался. Как глупо!

Времени нет. Поздно. Он видел их сквозь стекло входной двери. Второй убийца заметил его. Короткий разговор поверх капота, очки в золотой оправе, поправленные на переносице, руки, опущенные в карманы, стиснутое в ладонях невидимое оружие. У входа они разделились, направившись к разным концам стеклянного полотна дверей. Фланги перекрыты, ловушка захлопнулась, наружу ему не выбраться.

Неужели они смогут убить человека в переполненном холле?

Конечно, смогут. Шум и многолюдье им только на руку. Произвести несколько заглушенных выстрелов в упор на переполненной площади среди бела дня — все равно что стрелять из засады, а скрыться в возникшей суматохе не составит труда.

Нельзя подпускать их к себе! Борн отступил назад, он был вне себя от ярости. Как они посмели? Почему так уверены, что он не кинется за помощью и защитой в полицию? Ответ напрашивался сам собой. Его враги точно знали то, о чем он только догадывался: Джейсон Ч. Борн никогда не прибегнет к помощи официальных государственных служб. Почему? Они его разыскивали?

Господи Иисусе, почему?

Пара рук распахнула двери, другая пара рук пряталась, сжимая сталь. Борн обернулся: за ними лифты, коридоры, подвалы и люки, ведущие на крышу. Должен быть десяток способов выбраться из отеля. Или нет? Или убийцы, прокладывавшие себе путь сквозь толпу, знали еще что-то, о чем он мог только догадываться? Что, если у отеля «Карийон дю Лак» только два или три выхода? Которые легко обложить, легко устроить засаду и подстрелить одиноко бегущего человека.

Одиноко бегущий человек — это всегда отличная мишень. А если он будет не один? Если прихватит с собой кого-нибудь? Второй человек может послужить хорошим прикрытием, особенно в толпе ночью. А сейчас как раз ночь. Профессионалы не любят случайных убийств, и не из жалости, а из практических соображений: воспользовавшись возникшей паникой, основная жертва может ускользнуть.

Джейсон ощущал тяжесть пистолета в кармане, но это не придавало ему уверенности. Как и в банке, он не мог позволить себе даже вынуть оружие из кармана, чтобы не привлекать внимания. Он направился в центр холла, затем свернул направо, стараясь затеряться среди людей. На международной конференции был перерыв, строились планы на вечер, гости и куртизанки обменивались одобрительными и укоряющими взглядами, повсюду собирались группы.

У стены была мраморная стойка, дежурный просматривал желтые листки, телеграммы. Двое ждали. Тучный пожилой мужчина и женщина в темно-красном шелковом платье, на его фоне еще красивее выглядели длинные, тициановского оттенка волосы. Это была та самая женщина, что шутила в лифте о Цезаре и пунических войнах, та, что спрашивала у стойки телеграмму, которая, она знала, ее ждала.

Борн оглянулся. Убийцы чувствовали себя в толпе как рыба в воде, прокладывая себе путь вежливо, но твердо, один справа, другой слева, сходясь, как при захвате в клещи. Пока они держат его в поле зрения, они могут вынудить его бежать, слепо и безрассудно, не разбирая дороги, не думая, какой из поворотов окажется последним. А потом несколько приглушенных выстрелов, рваные карманы пальто и запах пороха…

В поле зрения?

Стало быть, в заднем ряду… Можно вздремнуть. Он показывает слайды, будет темно.

Джейсон снова взглянул на рыжеволосую женщину. Она благодарила дежурного. Она была совсем рядом.

Бертинелли выступает — без особого толка, полагаю.

Времени осталось лишь на то, чтобы действовать. Он перекинул чемодан в левую руку, стремительно подошел к женщине и коснулся ее локтя, мягко и осторожно, стараясь не напугать.

— Доктор?

— Простите?

— Вы доктор?..

— Сен-Жак. — Она произнесла фамилию по-французски. — А вы человек из лифта.

— Простите, я не узнал вас, — ответил Борн. — Мне сказали, вы знаете, где выступает Бертинелли.

— Это написано в объявлении. Комната номер семь.

— Боюсь, я не знаю, где это. Не могли бы вы мне показать? Я опоздал, а мне надо записать его выступление.

— Бертинелли? Зачем? Вы что, из марксистской газеты? — изумилась она.

— Нет, из нейтрального фонда, — сказал Борн, удивляясь, откуда он это берет. — Я выполняю заказ нескольких человек, которые, правда, не считают, что Бертинелли стоит того.

— Может и нет, но послушать следует. В том, что он говорит, есть несколько жестоких истин.

— Может, составите мне компанию?

— Вряд ли. Я покажу вам комнату, но мне нужно позвонить. — Она захлопнула сумочку.

— Пожалуйста. Скорее!

— Что? — Она взглянула на него отнюдь не приветливо.

— Простите, но я очень тороплюсь. — Он взглянул вправо: двое убийц были не дальше чем в двадцати шагах.

— Вы к тому же грубы, — холодно заметила женщина.

— Пожалуйста! — Он едва удержался, чтобы не подтолкнуть ее вперед, прочь от движущейся ловушки, которая вот-вот захлопнется.

— Сюда. — Она направилась к широкому коридору из холла в глубь здания. Людей здесь было меньше. Они вошли в некий обитый темно-красным бархатом туннель. По обе стороны двери и светящиеся таблички над ними: «Конференц-зал № 1», «Конференц-зал № 2». В конце коридора Борн увидел двустворчатые двери, золотые буквы справа уведомляли, что это «Аудитория № 7».

— Пришли, — сказала Мари Сен-Жак. — Будьте осторожны: Бертинелли читает в темноте, демонстрируя слайды.

— Как в кино, — сострил Борн, оглядываясь на конец коридора. Конечно, он был там. Человек в черном плаще и очках в золотой оправе, извинившись, протискивался мимо оживленной троицы в холле. Он уже входил в коридор, его напарник не отставал.

— …огромная разница. Он сидит у подиума и вещает. — Она договорила и собиралась отойти.

— Что вы сказали? Подиум?

— Ну, возвышение. Обычно для экспонатов.

— Их нужно внести, — сказал он.

— Что?

— Экспонаты. Там есть выход? Другая дверь?

— Понятия не имею, и мне в самом деле нужно позвонить. Желаю вам насладиться лекцией professore. — Она повернулась.

Он бросил чемодан и схватил ее за руку. Она сверкнула на него глазами:

— Отпустите меня сейчас же.

— Я не хочу пугать вас, но, поверьте, у меня нет другого выхода, — прошептал Борн. Глаза его следили поверх ее головы за коридором. Убийцы замедлили шаг, уверенные, что ловушка вот-вот захлопнется. — Вам придется пойти со мной!

— Это смешно!

Борн стиснул ее руку, толкая перед собой. Затем вытащил пистолет, стараясь, чтобы убийцы его не увидели.

— Я не хочу стрелять. Не хочу причинять вам вред, но сделаю и то и другое, если меня вынудят.

— Господи…

— Тихо. Слушайтесь меня, и все обойдется. Мне нужно выбраться из этого чертова отеля, и вы мне поможете. Как только буду в безопасности, сразу же вас отпущу. Но не раньше. И без глупостей! Вперед.

— Вы не смеете…

— Смею! — Дуло пистолета уперлось ей в бок. Ужас заставил ее замолчать, подчиниться.

Борн встал слева, его пальцы все еще стискивали ее руку, пистолет, прижатый к груди, был нацелен на нее. Она не сводила глаз с оружия, дыхание у нее сбилось, рот приоткрылся. Борн отворил дверь и подтолкнул заложницу вперед.

— Schnell![13] — услышал он из коридора.

Они оказались в темноте, но ненадолго. Луч яркого света из проектора прорезал темноту аудитории, осветив головы слушателей. В противоположном конце зала на экране высветился график: координатная сетка размечена цифрами, жирная черная линия, начинаясь у левого края, изломами тянулась к правой границе сетки. Комментировал голос с сильным акцентом, усугубленным громкоговорителем:

— Таким образом, когда в 1970–71 годах данные промышленные лидеры ввели определенные самоограничения — повторяю, самоограничения — в области производства, экономический спад был куда менее резким, чем — двенадцатый слайд, пожалуйста, — при так называемом патерналистском регулировании рынка правительственными интервенционистами. Следующий слайд, пожалуйста.

Аудитория погрузилась во мрак. В проекторе что-то заело, новая вспышка света никак не желала сменить предыдущую.

— Двенадцатый слайд, пожалуйста!

Джейсон подтолкнул женщину вперед, мимо фигур, стоящих у задней стены, за последним рядом стульев. Окинул взглядом лекционный зал, стараясь определить его размеры и отыскать спасительную надпись над выходом. Вот она! Тусклое красноватое свечение над кафедрой, позади экрана. Других выходов из зала нет. Остается пробираться туда. За подиум, за экран.

— Marie, par ici![14] — послышался шепот из последнего ряда.

— Non, chérie. Reste avec moi, — это предложение исходило от темной фигуры человека, стоявшего прямо перед Мари Сен-Жак. Разглядев ее, он шагнул от стены. — On nous a séparé. Il n’y a plus de chaises.[15]

Джейсон вжал дуло пистолета ей под ребра, намерения его не оставляли сомнений.

— Пожалуйста, позвольте нам пройти, — не дыша прошептала она, и Джейсон поблагодарил Бога, что в темноте молодые люди не могли разглядеть ее лица. — Пожалуйста, пропустите!

— Это что, и есть твоя телеграмма, Мари?

— Старый друг, — прошептал Борн.

Перекрывая нарастающий гул в аудитории, оратор крикнул:

— Я прошу поставить двенадцатый слайд! Per favore![16]

Джейсон оглянулся на дверь. Правая створка отворилась, очки в золотой оправе блеснули в тусклом свете коридора. Подтолкнул Мари вперед, оттесняя к стене ее изумленного знакомого, шепча извинения:

— Простите, но мы очень спешим!

— Да вы грубиян!

— Знаю.

Наконец луч света вырвался из проектора, дрожа под рукой нервничающего оператора. Новая диаграмма появилась на экране, когда Джейсон и Мари были уже у противоположной стены, возле узкого прохода, который через весь зал вел к сцене. Джейсон толкнул Мари в угол, навалившись на нее всем телом.

— Я закричу, — прошептала она.

— А я выстрелю.

Оба убийцы уже были в зале; стоя у стены, они вертели головами, как встревоженные грызуны, оглядывая зал в поисках своей жертвы.

Голос лектора возвысился, зазвенев, как надтреснутый колокол, в короткой, но пламенной речи:

— К вам, скептики, обращаюсь я сегодня вечером — а таковых большинство среди вас, — вот оно, статистическое доказательство! Идентичное по существу результатам сотни других исследований, которые я проделал. Предоставьте рынок его обитателям. Разумеется, всегда возможны некоторые перегибы. Но это малая цена за всеобщее благо.

Раздались аплодисменты, одобрение явного меньшинства. Бертинелли вернулся к обычному тону и забубнил дальше, тыча длинной указкой в экран, выделяя очевидное — для него очевидное.

Джейсон снова оглянулся назад: очки блеснули в свете диапроектора, мужчина дотронулся до руки спутника и кивнул налево, приказывая продолжить поиски в левой части зала, сам же двинулся направо. Очки заблестели ярче, когда он стал перемещаться по залу, вглядываясь в лицо каждого стоящего у стены. Через несколько секунд он доберется и до них. Единственный выход — остановить убийцу выстрелом. Но если кто-то из стоящих шевельнется, или женщина, которую он прижимал к стене, запаникует и толкнет его, или он промахнется, капкан захлопнется. И даже если он попадет, останется второй убийца, без сомнения, снайпер.

— Тринадцатый слайд, пожалуйста!

Какая удача! Свет снова погас. Джейсон рванул Мари к себе и прошептал:

— Один звук, и я убью вас!

— Не сомневаюсь! — ответила она. — Вы маньяк!

— Пошли! — Борн подтолкнул ее в узкий проход к сцене. Снова зажегся проектор; Джейсон схватил девушку за шею сзади, принуждая опуститься на колени, и сам опустился рядом. Плотные ряды слушателей заслоняли их. Немного погодя он легонько подтолкнул Мари, давая ей понять, что нужно двигаться вперед, на четвереньках, медленно, ползком, но двигаться. Она поняла и подчинилась.

— Выводы неопровержимы! — воскликнул лектор. — Мотив выгоды неотделим от стимула производительности, но противоположные роли никогда не уравняются. Как говорил Сократ, неравенство ценностей постоянно. Золото просто не есть медь или железо, кто из вас может это оспорить? Четырнадцатый слайд, пожалуйста.

Снова темнота. Пора.

Он рывком поднял женщину, подталкивая ее вперед к подиуму.

— Cosa succede?[17] В чем дело? Четырнадцатый слайд, пожалуйста!

Проектор опять заклинило, зал снова погрузился в темноту. А там, впереди, над ними, светящаяся красная надпись. Джейсон стиснул руку девушки:

— Влезайте на подиум и бегите к выходу! Я следом. Остановитесь или закричите — стреляю.

— Ради Бога, отпустите меня!

— Пока не могу. — Он не шутил; где-то дальше еще один выход и люди, поджидающие жертву. — Вперед!

Мари Сен-Жак поднялась и бросилась к подиуму. Борн подсадил ее на подиум, вспрыгнул сам и рывком поставил на ноги.

Вспыхнул слепящий луч проектора, залив экран, осветив подиум. При виде двух фигур в аудитории послышались удивленные возгласы, смешки, гул перекрыли негодующие вопли Бертинелли:

— É insoffribile! Ci sono communisti qui![18]

A затем раздались другие звуки — страшные, резкие, внезапные. Хлопнули приглушенные выстрелы пистолета — пистолетов, брызнули деревянные щепки. Джейсон бросился к узким затененным кулисам, таща девушку за собой.

— Da ist ег! Da oben![19]

— Schnell! Der Projector![20]

В зале закричали, когда свет проектора метнулся вправо, залив кулисы — но не полностью. Луч разбивался о вертикальные щиты, прикрывающие пространство за сценой: свет — тень — свет — тень. А за щитами, в задней части подиума, был выход. Высокая, широкая металлическая дверь с щеколдой.

Разлетелось стекло, лопнула красная надпись, снайпер расстрелял табличку над дверью. Но это уже было неважно, Джейсон хорошо видел поблескивающую медь засова.

В зале началось столпотворение. Борн потащил Мари к двери. На мгновение она уперлась, он хлестнул ее по лицу и поволок за собой, пока засов не оказался у них над головой.

Пули вонзились в стену справа от них, убийцы бежали по проходу. Еще несколько секунд, и они догонят беглецов, еще несколько секунд, и пули — или пуля — попадут в цель. Патронов у них хватит, это он знал. Не представлял, откуда и почему, но знал. По звуку он мог вообразить оружие, определить, когда меняют обойму, подсчитать количество патронов.

Джейсон ударил рукой по щеколде. Дверь раскрылась, и он бросился в проем, волоча за собой упирающуюся Мари.

— Дальше я не пойду! — закричала она. — Вы сумасшедший! В нас стреляли!

Джейсон захлопнул ногой тяжелую металлическую дверь.

— Вставайте!

— Нет!

Он снова ударил ее по лицу.

— Простите, но вы пойдете со мной. Вставайте! Даю слово, как только мы выберемся отсюда, я отпущу вас.

Но что теперь? Они оказались в другом коридоре, тут не было ковров, полированных дверей с блестящими табличками. Они находились в каком-то подсобном помещении с цементным полом, у стены стояли две грузовые тележки. Он был прав: экспонаты, которые демонстрировались в аудитории № 7, нужно было ввозить на тележках, дверь была достаточно высока и широка.

Дверь! Нужно заблокировать дверь! Не отпуская Мари, Борн схватил тележку и подкатил ее вплотную к двери, помогая себе коленями и плечами, пока колеса не уперлись в металл. Он взглянул вниз, на колесах стояли запоры. Он нажал ногой на передние, затем на задние.

Женщина попыталась вывернуться из его железной хватки, пока он тянулся ногой к задним колесам тележки; он ухватил ее за запястье и выкрутил. Она вскрикнула, глаза ее налились слезами, губы задрожали. Он потянул ее за собой, подтолкнул влево и побежал, надеясь обнаружить служебный выход из отеля «Карийон дю Лак». Там и только там ему понадобится эта женщина, на несколько секунд, когда на улице появится пара, а не одиноко бегущий человек.

Послышались удары — убийцы пытались открыть дверь, но тележку было не так легко сдвинуть.

Борн дернул Мари за собой. Она попыталась вырваться: брыкалась, извивалась, у нее начиналась истерика. Выбирать ему не приходилось; схватив ее за локоть, он с силой сдавил его. Она задохнулась от внезапной резкой боли, зарыдала и подчинилась.

Они добрались до бетонной лестницы в четыре ступеньки, которая вела в грузовой склад отеля. А за ним — автостоянка «Карийон дю Лак». Они почти у цели. Теперь нужно было только не привлечь к себе внимания.

— Слушайте меня, — сказал он испуганной женщине, — вы хотите, чтобы я отпустил вас?

— Боже, да! Пожалуйста!

— Тогда делайте, как я скажу. Сейчас мы спустимся по этим ступенькам, откроем эту дверь и выйдем на улицу как двое обычных служащих отеля после рабочего дня. Вы возьмете меня под руку, мы, тихо разговаривая, медленно направимся к машинам. Мы будем смеяться — негромко, непринужденно, — словно вспомнили что-то смешное. Поняли?

— За последние четверть часа со мной ничего смешного не произошло, — едва слышно ответила Мари.

— А вы представьте, что произошло. Меня может поджидать засада; если я попадусь, мне все равно. Понятно?

— У меня сломано запястье.

— Не сломано.

— Левая рука, плечо. Я не могу ими шевельнуть.

— Нервное окончание задето, через несколько минут пройдет.

— Вы — мерзавец!

— Я хочу жить! — сказал Борн. — Пошли. Я открою дверь, взгляните на меня и улыбнитесь, слегка откиньте голову и засмейтесь.

— Это будет трудно, как никогда в жизни.

— Это легче, чем умереть.

Мари взяла его под руку, и они спустились по лесенке к двери. От открыл ее, и они вышли на улицу. Рука его в кармане пальто крепко сжимала пистолет, изъятый у француза, глаза обшаривали местность. Над дверью в проволочной сетке горела единственная лампочка, высвечивая бетонные ступеньки, сходившие на мостовую; он повел заложницу к ним.

Мари сделала все, как он велел, но результат получился ужасающим. На повернутом к нему лице был написан ужас. Полные красивые губы приоткрылись в искусственной, напряженной улыбке, глаза расширились от страха, на бледном заплаканном лице — красные следы от удара. Перед ним было словно высеченное из мрамора лицо, маска, обрамленная роскошными темно-рыжими волосами, которые шевелил ветерок, лишь они и казались живыми рядом с неподвижным лицом.

Мари сдавленно засмеялась, вены на длинной шее вздулись. Она была близка к обмороку, но Борн не мог думать об этом. Нельзя упустить даже самое незначительное движение. Очевидно, что этой темной стоянкой на задворках пользовался персонал; было около половины седьмого, ночная смена давно заступила на пост. Все было тихо, ровную черную площадку занимали ряды молчащих автомобилей, шеренги гигантских насекомых, глядящих в никуда тусклыми глазами фар.

Раздался скрежет. Металл заскреб о металл. Звук донесся справа, от одной из машин, от которой? Борн откинул голову, будто смеясь шутке спутницы, и быстро оглядел стоящие близ машины. Ничего.

Что это? Такое маленькое, едва различимое… такое пугающее. Крошечный зеленый кружочек, миниатюрный зеленый огонек. Он следовал за ними по пятам!

Зеленый. Маленький… огонек? Откуда-то из забытого прошлого вдруг явилась картина: окуляр, пара тонких пересекающихся линий… Оптический прицел! Инфракрасный оптический прицел!

Но откуда они узнали? Может быть тысяча ответов. В банке они пользовались рацией, могли и сегодня сделать то же самое. Борн был по-прежнему в пальто, а спутница его — в красном шелковом платье. Ни одна женщина по доброй воле не выйдет так на улицу, еще прохладно.

Он резко развернулся влево, пригнулся, ударив Мари Сен-Жак плечом так, что она отлетела к лестнице. Зачастили приглушенные выстрелы, во все стороны брызнули осколки асфальта и камня. Борн нырнул вправо и покатился, выхватив пистолет из кармана. Затем вскочил, левой рукой поддерживая правую с пистолетом, целясь в окно, где виднелось оружие. Он выстрелил трижды.

Из темноты донесся вопль, затем стон, хрип, и наконец все стихло. Борн лежал неподвижно, вслушиваясь, всматриваясь, готовый в любую секунду стрелять снова. Тишина. Он попытался подняться… но не смог. Что-то случилось. Он едва мог шевельнуться. Грудь пронзила боль, такая сильная, что он согнулся, опираясь на руки, затряс головой, пытаясь вновь обрести зрение, пытаясь совладать с мукой. Левое плечо, грудная клетка — под ребрами… левое бедро — до колена, там, где были раны, там, откуда чуть больше месяца назад сняли десятки швов. Он повредил слабые места, растянул сухожилия и мышцы, еще полностью не восстановившиеся. Боже! Нужно встать, нужно дойти до машины, где сидел его потенциальный убийца, вышвырнуть подонка прочь и уехать отсюда.

Джейсон вскинул голову, морщась от боли, и посмотрел на Мари. Она медленно поднималась. Сначала на одно колено, потом на другое, потом — на одну ногу, держась за стену отеля. Еще мгновение, и она убежит.

Он не мог этого допустить. Она с криком ворвется в «Карийон дю Лак», выбегут люди, одни — чтобы его арестовать, другие — чтобы убить. Он должен остановить эту женщину!

Он упал на землю и покатился, переворачиваясь, словно кукла, пока не оказался в нескольких шагах от нее. Тогда он поднял пистолет, целясь ей в голову.

— Помогите мне встать, — услышал он свой напряженный голос.

— Что?

— Вы слышали! Помогите мне встать!

— Но вы сказали, что отпустите меня! Вы дали слово!

— Вынужден его забрать.

— Нет, прошу вас!

— Пистолет нацелен вам в лицо, доктор. Подойдите и помогите мне, иначе я выстрелю.

Джейсон Борн выкинул из машины мертвеца и велел Мари сесть за руль. Сам он с трудом влез на заднее сиденье.

— Трогайте! — приказал он. — Поедем, куда я скажу!

Глава 6

Если в стрессовую ситуацию попали вы сами — и если, конечно, позволяет время, — ведите себя так, словно мысленно включаетесь в обстоятельства, которые наблюдаете со стороны. Отпустите свой рассудок на свободу, не препятствуйте никаким мыслям и образам, которые будут подниматься на поверхность. Постарайтесь не применять никакой умственной дисциплины. Превратитесь в губку, сосредоточьтесь на всем сразу и ни на чем конкретно. Могут всплыть важные воспоминания, получив импульс, могут ожить некоторые каналы, до сих пор подавленные.

Борн вспоминал наставления Уошберна, устраиваясь на заднем сиденье, пытаясь восстановить самообладание. Осторожно массировал грудь, мягко растирая поврежденные мышцы; боль еще не ушла, но была уже не такой острой.

— Нельзя же просто так сказать: «Трогайте»! — закричала Мари. — Я не знаю, куда ехать.

— Я тоже, — ответил Джейсон.

Он велел остановить машину на одной из аллей у озера; здесь было темно, а он хотел подумать. «Превратиться в губку».

— Меня будут искать, — прервала молчание женщина.

— Меня тоже.

— Но вы захватили меня против моей воли. Вы ударили меня, и не раз. — Сейчас она уже говорила спокойнее, держа себя в руках. — Это похищение, разбойное нападение… серьезное преступление. Вам удалось выбраться из отеля, вы просили только об этом. Отпустите меня, и я буду молчать. Обещаю!

— Вы хотите дать мне честное слово?

— Да.

— Я тоже давал вам честное слово, а потом забрал его. И вы так можете.

— Это совсем другое. Меня никто не пытается убить! Господи! Прошу вас!

— Поехали.

Очевидно было одно. Его преследователи видели, как он бросил чемодан, мечась в поисках выхода. Чемодан означал, что он собирался покинуть Цюрих и вообще Швейцарию. Теперь аэропорт и железнодорожный вокзал возьмут под наблюдение. И будут разыскивать эту машину — из которой в него стреляли.

Ни в аэропорт, ни на вокзал ехать нельзя. И нужно сменить машину. Благо, есть деньги. Более ста тысяч швейцарских франков заложены в паспорт, а французская валюта, шестнадцать тысяч франков, покоится в бумажнике маркиза де Шамфора. Этого более чем достаточно, чтобы тайно добраться до Парижа.

Почему Париж? По каким-то необъяснимым причинам город притягивает его словно магнит.

Вы не беспомощны. Вы найдете дорогу… Доверяйтесь интуиции, в пределах разумного, конечно.

В Париж.

— Вы бывали в Цюрихе раньше? — спросил Борн заложницу.

— Нет.

— Надеюсь, вы понимаете, что врать ни к чему?

— Зачем мне врать? Пожалуйста, позвольте мне остановиться! Отпустите меня.

— Сколько вы уже в Цюрихе?

— Неделю. Конференция продолжалась неделю.

— Значит, с городом уже знакомы?

— Я почти не выходила из отеля. Не было времени.

— Расписание, что вывешено на стенде в холле гостиницы, не показалось мне таким уж насыщенным. Всего две лекции в день.

— Это приглашенные лекторы, их было не больше двух в день. Основная работа проходила на коллоквиумах… маленьких коллоквиумах. Десять — пятнадцать человек, разные страны, разные интересы.

— Вы из Канады?

— Да. Я работаю в Казначейском совете при канадском правительстве, в департаменте национального дохода.

— Значит, вы не медик?

— Я экономист. Университет Макгилл, Пембрук-колледж, Оксфорд.

— Потрясающе!

Внезапно она сказала довольно резко:

— Я обещала позвонить сегодня вечером в Канаду. Мое руководство ждет вестей. И если я не объявлюсь, они встревожатся и могут обратиться в полицию.

— Понятно. Об этом стоит подумать.

Борн вдруг сообразил, что все это время Мари не выпускала из рук сумочку. Он наклонился вперед и поморщился: боль снова напомнила о себе.

— Дайте мне вашу сумочку.

— Что? — Одной рукой она схватила сумку, тщетно надеясь ее удержать.

Борн протянул руку, его пальцы стиснули мягкую кожу.

— Следите за дорогой, доктор, — сказал он, вновь откидываясь на сиденье.

— Вы не имеете права… — Она замолчала, сознавая нелепость подобного замечания.

— Знаю. — Он открыл замочек и поднес сумку к маленькой лампочке. Как и следовало ожидать, все было в полном порядке: паспорт, бумажник, кошелек для мелочи, ключи, множество записок и бумаг аккуратно сложены в двух отделениях: Борн искал телеграмму, которую Мари вручил клерк. Вот она, в желтом фирменном конверте «Карийон дю Лак». Телеграмма из Оттавы. «Ежедневные отчеты превосходны. Отпуск предоставлен. Буду встречать в аэропорту среду, 26. Позвони или телеграфируй номер рейса. В Лионе не пропусти „Прекрасную мельничиху“. Кухня отменная. Целую. Питер».

Джейсон положил телеграмму обратно в сумочку. И вдруг увидел спички в белой глянцевой обложке. Взял в руки и поднес к глазам. Ресторан. Ресторан… Что-то беспокоило Джейсона, что именно, он понять не мог, но что-то связанное с рестораном. Он взял себе спички, закрыл сумочку и бросил на переднее сиденье.

— Я увидел то, что хотел, — сказал он. — Помнится, вы говорили, что ждете сообщения из Оттавы. Вы его получили; до двадцать шестого больше недели.

— Умоляю вас… — Это была мольба о пощаде.

Джейсон понял это, но ответить не мог. В ближайшее время он не сможет обойтись без нее. Мари необходима ему как костыль безногому, вернее, как необходим шофер человеку, который не может сам сесть за руль. Только за руль другой машины.

— Разворачивайтесь, — приказал Борн. — Едем назад, в «Карийон дю Лак».

— Обратно?

— Да, — ответил он, не сводя глаз с глянцевой коробочки, поворачивая ее так и эдак, поднося то и дело к бледной лампочке на потолке. — Нам нужна другая машина.

— Нам?! Нет, вы не посмеете! Я никуда… — Она снова замолчала, не договорив. Что-то неожиданно пришло ей в голову, не проронив больше ни слова, она выкрутила руль и нажала на акселератор с такой силой, что машина сорвалась с места, колеса бешено завертелись. Но тут же отпустила педаль и вцепилась в руль, стараясь успокоиться.

Борн оторвался от спичек, посмотрел на Мари, на длинные рыже-каштановые волосы, рассыпавшиеся по плечам. Вынул пистолет, наклонился и приставил дуло к ее щеке.

— Хочу, чтобы вы поняли. Вы должны исполнять точно то, что я скажу. Пойдете рядом со мной, пистолет будет лежать у меня в кармане. И будет нацелен вам в живот, как сейчас нацелен в голову. Как видите, я борюсь за свою жизнь и не колеблясь нажму на курок. Ясно?

— Ясно, — выдохнула она, ужас охватил ее.

Борн убрал пистолет, он ощутил удовлетворение.

Удовлетворение и отвращение.

Отпустите свой рассудок на свободу… Спички! Что же неладно с этими спичками? Нет, дело не в спичках, а в ресторане… Тяжелые балки, свечи, черные… треугольники снаружи. Белый камень и черные треугольники. Три? Три черных треугольника.

Кто-то был там… в ресторане с тремя черными треугольниками на фасаде. Видение было таким четким, таким ярким… таким тревожным. Существует ли это место?

Могут всплыть важные воспоминания… могут ожить некоторые каналы, до сих пор подавленные.

Что происходит? Боже, я больше не могу!

Огни отеля были уже видны впереди. Борн еще не решил, что предпринять, но исходил из двух соображений. С одной стороны, убийцы вряд ли остались в отеле, с другой — в лицо он знает только двоих и не сможёт опознать прочих, если те где-то поблизости. Не хотелось бы угодить в ловушку собственного изготовления.

— Сбавьте скорость, — сказал Борн женщине. — Сворачивайте налево.

— Но там же выход, — возразила Мари. — Мы подъедем не с той стороны.

— Никто не собирается выходить. Проезжайте на стоянку.

Перед входом в отель стояли четыре полицейские машины, мигалки работали, создавая атмосферу чрезвычайности. Полицейские в форме, клерки в смокингах, возбужденные постояльцы, вопросы и ответы. Никто и не заметил автомобиля, въехавшего на стоянку.

Мари остановилась на свободном месте, выключила мотор и застыла, глядя перед собой.

— Осторожно и медленно откройте дверцу и выходите, — сказал Борн, опустив стекло. — Потом поможете мне. Помните, окно открыто, а пистолет у меня в руке. Вы в двух шагах, и я не промахнусь.

Запуганная до смерти Мари Сен-Жак повиновалась, словно автомат. Борн оперся на дверцу и выбрался на тротуар. Переступил с ноги на ногу, способность двигаться возвращалась. Он мог идти. Не очень твердо, прихрамывая, но самостоятельно.

— Что вы собираетесь делать? — спросила женщина, словно боясь услышать ответ.

— Ждать. Рано или поздно кто-то подъедет и припаркует здесь машину. Что бы там ни стряслось, все еще обеденное время. Столики заказаны, встречи назначены, в том числе и деловые, эти люди не станут менять планов.

— А когда машина появится, как мы возьмем ее? — Она помолчала и сама ответила на свой вопрос: — Господи, вы собираетесь убить того несчастного, что окажется за рулем!

Джейсон схватил ее за руку, белое как мел, испуганное лицо было совсем рядом. Нужно держать ее в страхе, но не стоит перегибать палку, она близка к истерике.

— Если другого выхода не будет, то убью, но не думаю, что это понадобится. Машины обычно паркуют дежурные, а ключи оставляют на приборной доске или под сиденьем. Так проще.

Вспыхнули фары подъезжающего автомобиля. За рулем — служащий отеля. Машина шла прямо на них, Борн встревожился, но тут же заметил свободное место рядом. Но они попали в полосу света фар, их видели.

Столик, заказанный на обеденное время… Ресторан. Джейсон решился, нужно воспользоваться случаем.

Молодой человек в униформе дежурного вышел из маленького двухместного автомобиля и бросил ключи под сиденье. Обходя машину, кивнул им не без любопытства.

Борн заговорил по-французски:

— Молодой человек, не будете ли так любезны помочь нам?

— Да, мсье? — Помня о событиях в отеле, дежурный подходил с опаской.

— Я неважно себя чувствую, перебрал вашего отличного швейцарского вина.

— Бывает, мсье! — Парень широко улыбнулся, явно успокаиваясь.

— Моя жена считает, что хорошо бы подышать свежим воздухом, прежде чем отправиться в город.

— Прекрасная мысль, мсье.

— Внутри все еще не угомонились? Я уж было думал, полицейские не выпустят нас, однако этот офицер вовремя понял, что еще минута — и меня стошнит прямо на его форму.

— Не угомонились, мсье. Они заполонили отель. Но мы не должны об этом распространяться.

— Разумеется. Но у нас проблема: сегодня прилетает мой коллега, и мы договорились встретиться в ресторане. А я забыл название. Помню только, что на фасаде какие-то странные фигуры… украшение, что ли. Вроде трех пирамид.

— Это «Три альпийские хижины», мсье. В переулке от Фалькенштрассе.

— Точно! А чтобы отсюда доехать туда… — Борн тянул: пьяный человек пытается сосредоточиться.

— После стоянки налево, потом метров сто прямо от большой дамбы, затем направо. Выедете на Фалькенштрассе, а потом уже не пропустите переулок. Там на углу указатель.

— Огромное спасибо. А через несколько часов, когда мы вернемся, вы еще будете в отеле?

— Да, я дежурю до двух часов, мсье.

— Прекрасно. Я найду вас и поблагодарю более конкретно.

— Спасибо, мсье. Вам нужна машина?

— Нет, благодарю. Я еще немного прогуляюсь.

Молодой человек попрощался и подошел к отелю. Джейсон, прихрамывая, повел Мари к двухместному автомобилю.

— Поторопитесь, ключ под сиденьем.

— А что мы будем делать, если нас остановят? Дежурный увидит, что автомобиль выезжает, и поймет, что вы его украли.

— Сомневаюсь. Если мы уедем не мешкая, пока он не вышел из толпы.

— А если все же увидит?

— Тогда остается надеяться, что вы быстро ездите, — сказал Борн, подталкивая ее к дверце. — Садитесь.

Служащий обогнул отель и внезапно ускорил шаг. Джейсон вытащил пистолет и захромал вокруг машины, опираясь на капот и не сводя дула с лобового стекла. Распахнул дверцу, залез на сиденье рядом с Мари.

— Черт побери, я сказал: ключи!

— Хорошо… Я ничего не соображаю.

— Напрягитесь!

— О Боже!

Она полезла под сиденье, пошарила там рукой, пока не наткнулась на небольшой кожаный футляр.

— Заводите мотор, но не двигайтесь с места, пока я не скажу.

Борн посмотрел, не, видно ли света от фар подъезжающей машины, это могло бы объяснить, почему дежурный перешел на быстрый шаг, почти побежал: новый клиент. Света не было, значит, могло быть другое объяснение. Двое незнакомцев на стоянке.

— Поехали. Быстро. Надо отсюда выбираться.

Через несколько секунд они были уже у выезда со стоянки «Карийон дю Лак».

— Притормозите, — приказал Борн.

На дорожку выворачивало такси.

Борн затаил дыхание и оглянулся на отель; происходящее под навесом объяснило, почему служащий прибавил шагу. Между полицией и несколькими постояльцами вспыхнула перебранка. У покидающих отель проверяли документы, образовалась очередь, ни в чем не повинные люди злились, что их заставляют ждать.

— Поехали, — сказал Джейсон, скривившись от нового приступа боли. — Дорога свободна.

Это было цепенящее чувство, жуткое и страшное. Три черных треугольника оказались в точности такими, какими ему представлялись: барельеф из темного дерева на белом камне. Три равнобедренных треугольника, символические изображения шале в альпийской долине, занесенных снегом почти по самую крышу. Над верхушками треугольников готическим шрифтом выведено название ресторана «Drei Alpenhauser».[21] Под эмблемой — двойные двери, соединенные сводом, достойным собора, с массивными железными кольцами вместо ручек, как в альпийских замках.

Здания по обе стороны узкой мощеной улицы воссоздавали облик Цюриха, Европы давно прошедших дней. Этой улочке не пристали автомобили, воображение рисовало экипажи, запряженные лошадьми, кучеров в кашне и цилиндрах на высоких козлах и газовые фонари. Это была улица, полная картин и звуков из забытых воспоминаний, подумал человек, у которого не было воспоминаний, которые можно забыть.

Впрочем, одно было, яркое и тревожное. Три темных треугольника, тяжелые балки и свет свечей. Он не ошибся: это было цюрихское воспоминание. Но из другой жизни.

— Приехали, — сказала Мари.

— Знаю.

— Что теперь? Говорите, — закричала женщина. — Проезжаем!

— Езжайте до следующего угла, затем поворачивайте налево. Объедем квартал и вернемся сюда.

— Почему?

— Хотел бы я знать.

— Что?

— Делайте, как я сказал!

Кто-то был здесь… в этом ресторане. Почему не возникают новые образы? Образ. Имя.

Они дважды объехали ресторан. Вошли две парочки и веселая компания из четырех человек, вышел один и пешком направился к Фалькенштрассе. Судя по количеству автомобилей у входа, ресторан заполнен примерно наполовину. Свободных столиков не останется часа через два: в Цюрихе ужинают поздно, ближе к одиннадцати. Тянуть не имело смысла, больше ничего не вспоминалось. Можно было только войти в зал, сесть за столик и ждать: вдруг всплывет еще что-нибудь. Ведь так уже было: маленькая глянцевая книжечка спичек вызвала реальный образ. Где-то в этой реальности таится истина, которую он должен отыскать.

— Поворачивайте направо и остановитесь перед последней машиной. Вернемся пешком.

Молча, не возражая и не сопротивляясь, Мари Сен-Жак сделала, что велели. Джейсон взглянул на нее; она подчинилась слишком покорно, это не вязалось с тем, как она вела себя раньше. Он понял. Придется ее проучить. Что бы ни случилось в «Трех хижинах», она еще была ему нужна. Она должна вывезти его из Цюриха.

Машина остановилась, задев покрышками тротуар. Мари выключила зажигание, стала вытаскивать ключи, медленно, слишком медленно. Он протянул руку и взял ее за запястье; она смотрела на него из темноты не дыша. Он скользнул пальцами по ее ладони и нащупал ключи.

— Это мне, — сказал он.

— Естественно, — ответила она, неестественным движением положив левую руку на дверцу.

— Теперь выходите и ждите меня у машины. И без глупостей!

— Какие глупости? Вы же убьете меня.

— Хорошо. — Борн дотянулся до дверной ручки с ее стороны с преувеличенным трудом. Его затылок был у самой ее головы, он нажал на ручку.

Шуршание ткани было внезапно, движение воздуха — еще более внезапно: дверца распахнулась, женщине едва не удалось выскочить на улицу. Но Борн был готов: ее придется проучить. Он мгновенно развернулся, левая рука выстрелила, как пружина, пальцы цепко ухватили шелковое платье у воротника. Он втянул ее обратно и, схватив за волосы, дернул так, что ее лицо оказалось рядом с его.

— Я больше этого не сделаю! — закричала Мари, ее глаза налились слезами. — Клянусь, никогда больше не сделаю!

Борн захлопнул распахнутую дверцу и внимательно посмотрел на пленницу, пытаясь осмыслить что-то в себе самом. Полчаса назад, в другой машине, ему самому стало тошно, когда он ткнул ей в лицо пистолет, угрожая убить, если она не подчинится. Теперь он не испытывал никакого отвращения; один явный поступок перевел ее в другой лагерь. Она стала врагом, угрозой; он убьет ее, если придется, убьет без сожалений, потому что это будет целесообразно.

— Скажите что-нибудь, — прошептала она. Ее тело свело короткой судорогой, грудь под темным шелком платья вздымалась и опадала. Она схватила себя за запястье, пытаясь успокоиться, отчасти ей это удалось. Она снова заговорила, уже не шепотом, в полный голос, но монотонно:

— Я сказала, что больше этого не сделаю, и не сделаю.

— Вы попытаетесь, — спокойно ответил он. — Наступит мгновение, когда вы решите, что теперь получится, и попытаетесь. Поверьте мне, когда я говорю: это невозможно, но если вы попытаетесь еще раз, мне придется вас убить. Я не хочу этого делать, в убийстве нет необходимости, никакой необходимости. Если вы не станете угрозой для меня, а убежав прежде, чем я отпущу вас, вы ею станете. Я не могу этого допустить.

Это была правда, такая, какой она ему представлялась. Легкость, с которой он принял решение, ошеломила его не меньше, чем само решение. Убить было целесообразно — и все.

— Вы обещали, что отпустите меня, — сказала она. — Когда?

— Когда буду в безопасности, — ответил он. — Когда будет все равно, что вы говорите и делаете.

— Когда это будет?

— Через час или два. Когда мы выберемся из Цюриха и я буду на пути куда-нибудь еще. Вы не будете знать куда.

— Почему я должна вам верить?

— Мне безразлично, верите вы мне или нет. — Он отпустил ее. — Приведите себя в порядок. Вытрите глаза и причешитесь. Мы идем в ресторан.

— А что там?

— Хотел бы я знать, — сказал он, взглянув на вход в «Три хижины».

— Вы это уже говорили.

Он посмотрел на нее, посмотрел в распахнутые карие глаза, которые искали его взгляда. Искали в страхе, в смятении.

— Знаю. Поторопитесь.

Толстые потолочные балки, пересекающие высокий, в альпийском стиле, свод, столы и стулья массивного дерева, глубокие кабинки, свечи. По залу ходил аккордеонист, слышались приглушенные звуки баварских мелодий.

Он уже видел этот зал, балки и подсвечники отпечатались где-то в памяти, отложились звуки. Он приходил сюда в другой жизни. Они остановились в фойе; метрдотель в смокинге не заставил себя долго ждать.

— Haben Sie einen Tisch schon reserviert, mein Herr?[22]

— Если вы имеете в виду предварительный заказ, к сожалению, нет. Но нам вас очень рекомендовали. Надеюсь, вы сможете нас посадить. В кабинке, если возможно.

— Непременно, сэр. Еще рано, свободных мест много. Сюда, пожалуйста! — Метрдотель проводил их в кабинку по соседству со входом, на середине стола мерцала свеча. То, что Борн хромал и опирался на женщину, подсказало: нужно предоставить ближайшее свободное место. Джейсон кивнул Мари Сен-Жак, она села, он опустился за стол напротив нее.

— Придвиньтесь к стене, — сказал он, когда метрдотель ушел. — И помните, пистолет в моем кармане, мне довольно лишь поднять ногу, и вы в ловушке.

— Я же сказала вам, что не стану пытаться.

— Надеюсь. Закажите что-нибудь выпить, на еду нет времени.

— Я и не смогла бы есть. — Она снова схватила себя за запястье, ее руки заметно дрожали. — А почему нет времени? Чего вы ожидаете?

— Не знаю.

— Почему вы все время твердите: «Я не знаю», «Хотел бы я знать»? Зачем вы сюда пришли?

— Потому что я бывал тут раньше.

— Это не ответ!

— Я и не собираюсь отвечать вам.

Подошел официант. Мари попросила вина, Борн заказал виски — ему требовалось что-нибудь покрепче. Он оглядел ресторан, стараясь сосредоточиться на всем сразу и ни на чем конкретно. Превратиться в губку. Но ничего не произошло. Ни один образ не всплыл в его сознании, ни одна мысль не потревожила безмыслие. Ничего.

И тут Борн увидел лицо в противоположном конце зала. Массивное лицо, массивная голова над тучным телом, прижатым к стене кабинки, рядом с закрытой дверью. Толстяк не покидал полутьмы своего наблюдательного пункта, словно неосвещенная часть зала служила ему убежищем. Его взгляд был прикован к Джейсону, равно испуганный и недоверчивый. Борн не знал этого человека, зато человек его знал. Поднеся пальцы ко рту, он вытер уголки губ, затем отвел глаза, оглядев каждого обедающего за каждым столиком. И лишь затем пустился в очевидно мучительный переход через зал по направлению к их кабинке.

— К нам приближается человек, — предупредил Джейсон Мари. — Какой-то толстяк, и он очень напуган. Не произносите ни слова. Что бы он ни говорил, молчите. И не смотрите на него, небрежно обопритесь локтем о стол и положите на руку голову. Смотрите на стену, а не на него.

Мари нахмурилась, поднесла правую руку к лицу, пальцы ее дрожали. Губы шевельнулись, но слов не последовало. Борн ответил на невысказанный вопрос.

— Для вашего же блага, — сказал он. — Зачем вам нужно, чтобы он потом мог вас узнать?

Толстяк остановился возле их столика. Борн задул свечу, кабинка погрузилась в полумрак. Незнакомец заговорил низким, срывающимся голосом:

— Боже мой! Зачем вы сюда пришли? В чем я провинился, что вы так поступаете со мной?

— Мне нравится здешняя кухня, вы же знаете.

— Неужели вы совершенно бесчувственны? У меня семья, жена и дети. Я сделал только то, что мне приказали. Я передал вам конверт, но не заглядывал внутрь и ничего не знаю!

— Но вам ведь заплатили за услугу, не так ли? — Борн задал вопрос по наитию.

— Да, но я никому ничего не сказал! Мы никогда не встречались, я не описывал вас. Я ни с кем не разговаривал!

— Тогда почему вы так напуганы? Я самый обычный посетитель, желающий поужинать с дамой.

— Умоляю вас, уходите!

— Я начинаю сердиться. Объясните почему.

Толстяк поднес руку к лицу, вытер испарину. Покосился на дверь, потом снова обернулся к Борну.

— Другие могли проболтаться, другие могли вас узнать. Я в полиции на заметке, они придут прямо ко мне.

Мари не совладала с собой, обернулась к Джейсону.

— Полиция… Так это была полиция! — вырвалось у нее.

Борн сердито взглянул на нее, затем снова обратился к перепуганному толстяку.

— Вы хотите сказать, что полиция причинит вред вашей жене и детям?

— Не сама полиция — вы же знаете. Но их интерес приведет ко мне других. К моей семье. Сколько их, тех, кто охотятся на вас? И каковы они, эти охотники? Вы это знаете не хуже меня; они не остановятся ни перед чем: смерть женщины или ребенка для них — ничто! Заклинаю. Своей жизнью. Я ничего не говорил. Уходите.

— Вы преувеличиваете. — Борн поднес бокал к губам, давая понять, что разговор окончен.

— Ради Бога! — Толстяк наклонился к Борну, схватившись за край стола. — Вы хотите доказательств моего молчания? Пожалуйста! Информация о вас была опубликована в газете. Любой человек, располагающий какими-то сведениями о вас, должен был позвонить в полицию. Конфиденциальность гарантировалась. Вознаграждение было щедрым, полиции нескольких стран перевели деньги по линии Интерпола. На былые неурядицы можно было взглянуть в ином свете. — Толстяк выпрямился, снова вытер лицо. — Такому человеку, как я, пригодились бы более теплые отношения с полицией. Однако я ничего не сделал. Несмотря на гарантии конфиденциальности, я ничего не сделал!

— Вы нет. А другие? Говорите правду, я пойму, если вы солжете.

— Я знаю только Черняка. Он один из всех, с кем я говорил, признает, что встречал вас. Но вы это и сами знаете. Ведь конверт попал ко мне от него. Он никогда не проговорится.

— Где он сейчас?

— Где и всегда. В своей квартире на Лёвенштрассе.

— Где это? Я никогда там не был.

— Не были? — Толстяк запнулся. Губы сжались, в глазах тревога. — Вы что, меня проверяете?

— Отвечайте на вопрос.

— Лёвенштрассе, 37. Вы это знаете не хуже меня.

— Значит, я вас проверяю. А кто передал конверт Черняку?

Толстяк замер, его сомнительной честности был брошен вызов.

— Понятия не имею. И никогда не пытался узнать.

— Вам даже не было интересно?

— Конечно нет. Коза никогда не пойдет в волчье логово.

— Козы не ошибаются, они наделены отличным нюхом.

— И осторожностью, mein Herr. Потому что волк проворнее и куда агрессивнее. Будет только одна погоня. Последняя для козы.

— Что было в конверте?

— Я сказал вам, я его не открывал.

— Но вы знаете, что в нем.

— Полагаю, деньги.

— Полагаете?

— Хорошо. Деньги. Очень много денег. Если что-то не сходится, я ни при чем. А теперь, прошу вас, умоляю. Уходите!

— Последний вопрос.

— Все что угодно. Только уходите!

— За что заплатили эти деньги?

Толстяк уставился на Борна, шумно дыша, его подбородок блестел от пота.

— Вы истязаете меня, mein Herr, но я не отвернусь от вас. Можете считать это мужеством жалкой козы, которой удалось выжить. Каждый день я читаю газеты. На трех языках. Полгода назад был убит человек. О его смерти сообщалось на первых страницах всех этих газет.

Глава 7

Они обогнули квартал, проехали по Фалькенштрассе, затем повернули направо к Гроссмюнстерскому собору. Лёвенштрассе находилась в западной части города, за рекой. Самый короткий путь — через Мюнстерский мост, по Банхофштрассе, затем по Нюшелерштрассе; улицы пересекались, как объяснил человек на стоянке у ресторана «Три хижины».

Мари Сен-Жак молчала, вцепившись в руль, сжимая его с той же одержимостью, с какой стискивала свою сумочку в отеле; это каким-то образом поддерживало ее. Борн взглянул на нее и понял.

Полгода назад был убит человек. О его смерти сообщалось на первых страницах всех этих газет.

Джейсону заплатили за убийство. Полиция нескольких стран объединила средства, чтобы соблазнить колеблющихся информаторов, чтобы шире раскинуть сети. Значит, был убит не один человек.

Сколько их, тех, что охотятся на вас, mein Herr? И каковы они, эти охотники?.. Они не остановятся ни перед чем: смерть женщины или ребенка для них ничто!

Не полицейские. Другие.

В ночном небе вырисовывались колокольни Гроссмюнстерского собора, в свете прожекторов рождались зловещие тени. Джейсон глядел на это древнее сооружение; как и многое другое, он знал его и не знал. Он видел его раньше и, однако, видит сейчас впервые.

Я знаю только Черняка… Конверт попал ко мне от него… Лёвенштрассе, 37. Вы знаете это не хуже меня.

Знает? Откуда?

Они проехали по мосту и окунулись в оживленное движение новой части города. Улицы были загружены, пешеходы и автомобили боролись за каждый перекресток, красный и зеленый огни без конца сменяли друг друга. Борн попытался сосредоточиться ни на чем… и на всем сразу. Контуры истины начинали проступать, одно загадочное очертание за другим, каждое поразительнее предыдущего. Он не был уверен, что в состоянии — умственно в состоянии — усвоить многим больше.

— Halt! Die Dame da! Die Scheinwerfer sind aus, und Sie haben links signalisiert. Das ist eine Einbahnstrasse![23]

Джейсон посмотрел в окно, и резкая боль вновь пронзила грудь. Патрульная машина поравнялась с ними, и полицейский кричал в открытое окно. Джейсон вдруг все понял… понял и рассвирепел. Мари увидела патрульную машину в боковое зеркальце, погасила фары и включила сигнал левого поворота. На улице с односторонним движением, где все стрелки указывают направо. А левый поворот перед носом у полицейской машины это сразу несколько нарушений: выключенные фары, возможно, даже умышленное столкновение; их остановят, и Мари закричит.

Борн включил фары, затем нагнулся к женщине, одной рукой выключил сигнал поворота, другой — стиснул ей руку.

— Я убью вас, доктор, — сказал он тихо, а затем крикнул полицейскому: — Извините! Мы немного запутались! Мы — туристы! Нам нужен следующий квартал!

Офицер был в двух шагах от Мари и не сводил с нее глаз, явно озадаченный тем, как она себя вела.

Свет сменился.

— Поезжайте. И не делайте глупостей, — сказал Джейсон. Он помахал полицейскому. — Еще раз извините! — прокричал он.

Полицейский пожал плечами и повернулся к напарнику, продолжая прерванную беседу.

— Я перепутала, — сказала Мари, ее тихий голос дрожал.

— Здесь такое движение… Боже, вы сломали мне руку… Подонок!

Борн отпустил ее. Злость в голосе насторожила. Он предпочел бы страх.

— Уж не думаете ли вы, что я поверю?

— Тому, что рука сломана?

— Тому, что вы перепутали.

— Вы сказали, что скоро надо будет повернуть налево. Я только об этом и думала.

— Впредь внимательней следите за дорогой! — Он отодвинулся, но взгляда не отвел.

— Вы чудовище! — прошептала она, на мгновенье прикрыв глаза, а когда открыла их, Борн снова увидел страх.

Наконец они добрались до Лёвенштрассе, широкой улицы, где низенькие домики из кирпича и массивного дерева были с обеих сторон стиснуты современными зданиями из стекла и бетона. Характерные сооружения прошлого столетия соперничали с утилитаризмом современной безликости — и не уступали. Джейсон посмотрел на номера, они уменьшались от середины восьмидесятых, и с каждым кварталом старые дома постепенно вытесняли высокие многоквартирные, пока улица наконец не вернулась в ту эпоху. Бок о бок стояли аккуратные четырехэтажные домики с крышами и окнами, отделанными деревом, каменными ступеньками с перилами, ведущими на крыльцо, освещенное фонарем. Борн узнал непомнимое; само по себе это не было удивительно, удивительно было другое. Череда домов вызвала в памяти иную, очень ясную картину другой череды домов, схожей, но странно отличной. Обветшавшие, одряхлевшие постройки, несравнимо менее аккуратные или ухоженные… Треснувшие стекла, сломанные ступеньки, щербатые перила — зазубренные концы ржавых железок. Дальше, в другой части… Цюриха, да, это в Цюрихе. В маленьком квартале, где едва ли бывают те, кто там не живет, в городском районе, который словно застыл, но совсем не грациозно.

— Штепдекштрассе, — пробормотал Борн, сосредоточиваясь на мысленной картине. Он видел дверь линяло-красного цвета, такого же темного, как шелковое платье женщины рядом. — Меблированные комнаты на Штепдекштрассе.

— Что? — Мари вздрогнула. Бормотание встревожило ее, она, очевидно, подумала, что эти слова относятся к ней, и испугалась.

— Ничего. — Борн отвел глаза от платья и выглянул в окно. — Вот и дом тридцать семь, — сказал он, показывая на пятый в череде дом. — Остановите машину.

Борн вылез первым, велев ей передвинуться на сиденье и выйти за ним. Проверил, как слушаются ноги, и забрал у нее ключи.

— Вы можете ходить, — сказала она. — А значит, и машину вести.

— Вероятно.

— Тогда отпустите меня! Я сделала все, что вы хотели.

— Еще не все.

— Я ничего никому не скажу, неужели вы не понимаете? Меньше всего на свете я хочу снова встретиться с вами… или быть как-то связанной. Не хочу быть свидетелем, не хочу отвечать на расспросы полиции, делать заявления, ничего не хочу! Не желаю иметь отношение к тому, к чему имеете отношение вы! Я напугана до смерти… Неужели это не гарантия моего молчания? Отпустите меня, пожалуйста.

— Не могу.

— Вы мне не доверяете.

— Дело не в том. Вы все еще нужны мне.

— Зачем?

— Глупо, конечно, но у меня нет водительского удостоверения. А без него невозможно взять напрокат автомобиль.

— Но у вас ведь уже есть машина.

— Есть, но только на час, не больше. В «Карийон дю Лак» скоро хватятся пропажи, и тогда описание нашего автомобиля будет у каждой патрульной машины, у каждого полицейского.

Мари смотрела на него со смертельным ужасом в глазах.

— Я не хочу идти туда с вами. Я слышала, что сказал тот человек в ресторане. Если я услышу еще что-нибудь, вы меня убьете.

— То, что вы слышали, для меня так же бессмысленно, как и для вас. А может, даже и больше. Пойдемте. — Он взял Мари за руку, другой оперся о перила, чтобы не так больно было подниматься. Женщина смотрела на него со страхом и смятением.

Имя «М. Черняк» значилось на втором почтовом ящике. Под ящиком — звонок. Борн не стал нажимать на эту кнопку, зато позвонил в четыре соседних звонка. В считанные секунды дом наполнился какофонией голосов и звуков, доносящихся из домофона. Но кто-то не стал спрашивать, а просто нажал на кнопку и отомкнул замок. Борн открыл дверь и протолкнул Мари перед собой. Прижал ее к стене и стал ждать. Наверху отворились запоры, послышались шаги.

— Wer ist da?[24]

— Йоханн?

— Wo bist du denn?[25]

Тишина. Затем раздраженное ворчание. Снова шаги, двери захлопнулись.

М. Черняк занимал комнату 2С на втором этаже. Борн взял Мари под руку и захромал по лестнице. Она, конечно, права, лучше бы ему идти одному. Но ничего не поделаешь, она ему нужна.

Еще на Пор-Нуаре он изучал дорожные карты. Люцерн не более чем в часе езды отсюда, Берн — часах в трех. Можно отправиться в любом из этих направлений, а потом, высадив ее в каком-нибудь пустынном месте, исчезнуть. Теперь это уже вопрос времени. Деньги у него есть. Нужен только проводник, чтобы выехать из Цюриха. Им и послужит Мари Сен-Жак.

Но прежде Борн хотел кое-что прояснить. И поможет ему человек по имени… «М. Черняк», — прочел Борн на двери. Отошел в сторону, потянув за собой Мари.

— Вы говорите по-немецки?

— Нет.

— Не лгите.

— Я и не лгу.

Борн подумал, оглядел коридор. Потом сказал:

— Звоните! Если дверь откроют, просто стойте на месте. Если кто-нибудь откликнется изнутри, скажите, что у вас сообщение от друга из «Трех альпийских хижин».

— А если попросят просунуть бумажку под дверь?

Джейсон посмотрел на нее.

— Очень хорошо.

— Я просто хочу, чтоб больше не было насилия. Не хочу ничего знать, ничего видеть! Хочу только…

— Знаю, знаю, — прервал ее Борн. — Вернуться к Цезарю и пуническим войнам. Если предложат просунуть записку под дверь, скажите, что сообщение устное и может быть передано только человеку, которого вам описали.

— А если они потребуют повторить это описание? — холодно спросила Мари, логика на мгновение возобладала над страхом.

— Вы хорошо мыслите, доктор, — сказал Борн.

— Я педантична. Я боюсь, я же вам говорила. Так что же мне делать?

— Пошлите их к черту, скажите, что тогда пусть ждут кого-нибудь другого. И отходите.

Мари приблизилась к двери и позвонила. Мужской голос ответил:

— Ja?[26]

— Извините, я не говорю по-немецки…

— Говорите по-английски. Кто вы? В чем дело?

— У меня для вас срочное сообщение от друга из «Трех альпийских хижин».

— Суньте под дверь!

— Это невозможно, оно устное. Я должна передать его человеку, которого мне описали.

— Это будет нетрудно, — ответил голос.

Щелкнул замок, дверь открылась. Борн шагнул от стены.

— Вы с ума сошли! — закричал мужчина в инвалидном кресле, у него не было обеих ног. — Убирайтесь! Убирайтесь отсюда!

— Мне надоело это слышать, — сказал Борн, втащил за собой женщину и захлопнул дверь.

Мари охотно согласилась подождать в крошечной спальне без окон, пока они разговаривали.

Безногий Черняк был близок к панике. Вид у него был жалкий: изуродованное лицо белее мела, нечесаные седые волосы, сбившиеся в колтун.

— Что вам от меня надо? — спросил он. — Вы обещали, что прошлая сделка будет последней! Я не могу больше рисковать! Курьеры уже были здесь, и неважно теперь, насколько все мы будем соблюдать осторожность. Они здесь уже были! Если один из них оставит где-нибудь мой адрес, все — конец Черняку!

— Вам заплатили за риск, — сказал Борн. Мозг его лихорадочно работал, искал слово или фразу, которая повлечет за собой поток новой информации. И тут он вспомнил о конверте. Если что-то не сходится, я ни при чем. Толстяк в ресторане.

— Ерунда по сравнению с тем, как я рисковал. — Черняк покачал головой, грудь его вздымалась, обрубки ног непристойно дергались. — Я был доволен жизнью, пока не появились вы, потому что я был пешкой. Старый солдат, кое-как добравшийся до Цюриха, калека, у которого ничего не было за душой, кроме нескольких припасенных фактиков да скудного вознаграждения от бывших товарищей, которые платили, чтобы эти фактики не вышли наружу. Вполне сносная жизнь, не много, но достаточно. И тут появились вы…

— Очень трогательно! — прервал его Джейсон. — Поговорим лучше о конверте, что вы передали нашему общему другу из «Трех альпийских хижин». Кто вам его дал?

— Курьер, кто же еще?

— Откуда он?

— Почем я знаю? Я вынул его из почтового ящика, как и все другое. И переправил дальше. Вы же сказали, что не сможете больше приходить сюда.

— Но вы открывали его, — это был не вопрос.

— Упаси меня Бог!

— А если я скажу, что денег недоставало?

— Значит, их там и не было! — Калека повысил голос. — Но я вам не верю. Если бы так и было, вы бы не взялись за работу. А вы за нее взялись. Так что зачем вы пришли сюда?

Потому что я хочу знать. Потому что я схожу с ума. Я вижу и слышу вещи, которых не понимаю. Я умный, изобретательный… хвощ! Помогите мне!

Борн отвернулся от инвалидного кресла, подошел к книжному шкафу, где стояло несколько фотографий. Они кое-то объясняли о человеке за его спиной. Группы немецких солдат со сторожевыми собаками позировали на фоне бараков и ограждений, перед воротами, на которых виднелись буквы: «ДАХ…»

Дахау.

Человек за его спиной. Он пошевелился! Джейсон обернулся: Черняк запустил руку в холщовую сумку, привязанную к креслу; глаза его горели, изуродованное лицо перекосилось. Рука вынырнула из сумки, в ней был зажат короткоствольный револьвер, и, прежде чем Борн успел выхватить свой, Черняк выстрелил. Леденящая боль пронзила плечо, затем голову… Господи! Борн бросился на пол, покатился по ковру, опрокинул на калеку тяжелый торшер, подкатился к инвалидному креслу сзади. Привстал и правым неповрежденным плечом вышиб безногого из кресла, выхватив свой пистолет.

— Они заплатят за твой труп! — кричал калека, корчась на полу, пытаясь найти устойчивое положение, чтобы прицелиться. — Ты не уложишь меня в гроб! Сам в нем будешь! Карлос заплатит! Еще как заплатит!

Джейсон метнулся влево и выстрелил. Голова старика откинулась назад, из горла хлынула кровь. Мертв.

Из соседней комнаты донесся крик. Глубокий, протяжный вопль отвращения и страха. Женский крик… конечно, это женщина! Его заложница, та, что вывезет его из Цюриха! Господи, у него все плыло перед глазами! Висок разламывала дикая боль!

Он обрел зрение, усилием воли игнорируя боль. Увидел ванную с открытой дверью, полотенца, раковину и… шкафчик с зеркалом на дверцах. Он вбежал в ванную и распахнул зеркальную дверцу с такой силой, что она сорвалась с петель, упала на пол и разбилась. Полки. Рулоны марли, пластырь… больше он ничего не сумел забрать. Надо уходить… выстрелы; выстрелы должны были привлечь внимание. Надо уходить, забрать заложницу и уходить! Спальня, спальня. Где она?

Женский плач… Следовать на звуки голоса! Он нашел дверь и ногой распахнул ее. Женщина… его заложница — как ее, черт побери, зовут? — стояла прижавшись к стене, слезы текли по лицу, губы дрожали. Борн схватил ее за руку, потащил за собой.

— Вы убили его! — закричала она. — Старика без…

— Заткнитесь! — Борн толкнул ее к двери и потащил за собой вниз. Он смутно видел фигуры на площадках, у перил, в комнатах. Они побежали, исчезли, он слышал, как хлопали дверями, кричали. Борн стиснул плечо Мари левой рукой, движение отдалось болью. Подтолкнул ее к лестнице и заставил спуститься вместе с собой, опираясь на нее, в правой руке держа пистолет.

Они добрались до выхода.

— Откройте дверь, — приказал Джейсон.

Мари повиновалась. Они прошли мимо почтовых ящиков к выходу. Борн на мгновение отпустил ее, сам распахнул дверь и выглянул на улицу, прислушиваясь, не воют ли сирены. Было тихо.

— Пошли! — сказал он, выталкивая ее на каменные ступеньки. Морщась, вытащил из кармана ключи от машины. — Вылезайте!

В машине он развернул бинт и промокнул кровь. Из глубины сознания поднялось странное чувство облегчения. Рана была поверхностная, просто царапина; он запаниковал, потому что повреждена голова, но пуля не задела череп, мучения Пор-Нуара не повторятся.

— Черт, заводите машину! Нужно убираться отсюда!

— Куда? Вы не сказали куда! — Мари не кричала, она была совершенно спокойна. Слишком спокойна. Смотрела на него… Смотрела ли она на него?

У Борна снова закружилась голова, все поплыло перед глазами.

— Штепдекштрассе. — Он услышал это слово, но не был уверен, что произнес его. Зато представил дверь. Выцветшая темно-красная краска, треснувшее стекло… ржавое железо. — Штепдекштрассе, — повторил он.

В чем дело? Почему не заводится мотор?.. Почему машина стоит? Разве Мари не слышала его?

Его глаза были закрыты. Борн открыл глаза. Пистолет… Он положил его на колени, чтобы забинтовать голову. Она ударила по нему, ударила по нему! Пистолет упал на пол, Джейсон нагнулся, и Мари оттолкнула его, стукнув головой о дверь… Дверца с ее стороны распахнулась, Мари выскочила на улицу и бросилась бежать. Она убегала! Его заложница, его единственный шанс спастись, бежала по Лёвенштрассе!

Нельзя оставаться в машине, он не решался сесть за руль. Машина превратилась в ловушку, его отыщут по ней. Борн сунул пистолет в карман рядом с катушкой пластыря и, вытащив марлю, сжал ее в левой руке, чтобы была наготове, если рана вновь закровоточит. Он вылез из машины и, как мог быстро, захромал по улице.

Где-то неподалеку перекресток, такси. Штепдекштрассе.

Мари Сен-Жак бежала посередине широкой пустынной улицы, то скрываясь в темноте, то выныривая на свет фонарей, маша руками проезжающим автомобилям. Они проносились мимо. Она обернулась, освещенная фарами сзади, подняла руки, взывая о помощи: машины прибавили скорость и промчались мимо. Это был Цюрих, а Лёвенштрассе ночью была слишком широка, слишком темна, слишком близка к пустынному парку и реке Зиль.

Однако двое мужчин в одной из машин следили за ней. Они потушили фары — водитель увидел ее издали. Он заговорил со своим спутником по-немецки:

— Наверняка она. Черняк живет всего в квартале отсюда.

— Остановись, дай ей подойти. На ней должно быть шелковое… Она!

— Давай убедимся, прежде чем сообщать остальным.

Мужчины вышли из машины. Строгие деловые костюмы, приветливые, хоть и серьезные лица. Испуганная женщина подбежала к ним.

— Что случилось? Вам нужна помощь?

— Помогите! — закричала Мари. — Только… Я не говорю по-немецки!.. Вызовите полицию!

— Мы и есть полиция, — веско сказал один из них. — Мы не были уверены, мисс. Вы ведь женщина из «Карийон дю Лак»?

— Да! — закричала она. — Он не отпускал меня! Бил, угрожал пистолетом! Это было ужасно!

— Где он сейчас?

— Он ранен. В него стреляли. Я убежала из машины… Он был в машине, когда я убежала. — Мари показала рукой вниз по Лёвенштрассе. — Там. Чуть ниже… Серая машина, двухместная. У него оружие.

— У нас тоже оружие, мисс, — сказал водитель. — Садитесь. Вы будете в полной безопасности, мы будем очень осторожны. Быстрее.

Серый двухместный автомобиль стоял у тротуара с выключенными фарами. Внутри никого не было. У дома № 37 уже собралась толпа. Один из мужчин обернулся к перепуганной женщине, вжавшейся в угол, и спросил:

— Здесь живет некий Черняк. Он его упоминал? Не собирался ли зайти?

— Уже заходил! И меня заставил! Он убил его! Убил несчастного старика калеку!

— Der Sender — schnell, — сказал мужчина и схватил микрофон с приборной доски. — Wir sind zwei Strassen von da.[27]

Машина рванулась вперед. Мари вцепилась в переднее сиденье.

— Что вы делаете? Ведь тут убит человек!

— И мы должны найти убийцу! — сказал водитель. — Вы говорите, он был ранен. Может, он бродит где-то поблизости. Наша машина без опознавательных знаков, так что мы можем его найти. Дождемся, конечно, когда появятся оперативники, но у нас разные задачи.

Они проехали несколько сот ярдов и остановились. Пока водитель объяснялся с Мари, его напарник говорил в микрофон. «Wir kommen binner zwanzig Minuten. Wartet»,[28] — послышалось из передатчика.

— Скоро здесь будет наш босс. Необходимо дождаться его. Он хочет поговорить с вами.

Мари откинулась на спинку сиденья, прикрыла глаза и вздохнула:

— Господи, выпить бы сейчас чего-нибудь!

Водитель рассмеялся, кивнул напарнику. Тот достал из «бардачка» небольшую бутылку и улыбаясь протянул женщине.

— Не слишком шикарно, мисс. Ни стаканов, ни рюмок у нас нет, зато есть бренди. Разумеется, для экстренных медицинских случаев. Вот как сейчас. Пожалуйста! Ваше здоровье!

Мари улыбнулась в ответ и взяла бутылку.

— Вы замечательные люди, и вы не представляете, как я вам благодарна. Если когда-нибудь будете в Канаде, я приготовлю вам лучший в Онтарио обед по-французски!

— Спасибо, мисс, — сказал водитель.

Борн разглядывал повязку на плече, щурясь всматривался в мутное отражение в грязном, с подтеками зеркале, привыкая к тусклому свету грязной комнатенки.

Он не ошибся. Все было точно как ему представлялось: выцветшая красная дверь, разбитые окна, ржавые перила. Несмотря на то, что он явно был ранен, никто не задал ни единого вопроса. Пересчитав деньги, управляющий как бы между прочим бросил:

— Если есть деньги и нужен будет доктор, можно подыскать такого, что держит язык за зубами.

— Буду иметь в виду.

К счастью, рана была легкой. Пока он не найдет лучшего доктора, чем тот, что практикует тайком на Штепдекштрассе, хватит и пластыря.

Если стрессовая ситуация заканчивается телесным повреждением, нужно учитывать, что ущерб может быть как физическим, так и психологическим. Может возникнуть отвращение к боли, телесным травмам. Не пытайтесь рисковать, но, если есть время, дайте себе возможность приспособиться. Не паникуйте…

А он запаниковал; некоторые участки тела словно онемели. И хотя раны на плече и на виске были настоящими и болели, ни та, ни другая не могли повлечь неподвижности. Он не мог перемещаться с такой скоростью, с какой хотел бы, или с такой силой, какой, он знал, он обладает, но перемещался осознанно. Команды отправлялись и получались, мозг руководил мышцами; он мог действовать.

А после небольшого отдыха сможет действовать лучше. Надо уходить, надо встать задолго до рассвета и найти другой способ выбраться из Цюриха. Управляющий с первого этажа любит деньги, через час-полтора он разбудит неряху хозяина.

Джейсон опустился на продавленную кровать и откинулся на подушку, глядя на голую лампочку под потолком, стараясь избавиться от слов, звучавших в мозгу, чтобы отдохнуть. Но они не исчезали, заполняя уши, как гром литавр.

Полгода назад был убит человек…

А вы взялись за работу…

Он повернулся к стене, закрыл глаза. И вдруг возникли другие слова, и он сел, лоб покрылся испариной.

Они заплатят за твой труп!.. Карлос заплатит! Еще как заплатит!

Карлос.

Большой седан остановился возле серого двухместного автомобиля и припарковался на обочине. Патрульные машины полицейских появились пятнадцать минут назад, «скорая помощь» — минут пять. Любопытные по-прежнему толпились на тротуаре, но возбуждение стало спадать. В тишайшем квартале Лёвенштрассе посреди ночи убили человека. Волнение владело всеми: то, что случилось в доме 37, может случиться в 32-м, или в 40-м, или в 53-м. Мир сходил с ума, и Цюрих вместе с ним.

— А вот и наш босс, мисс. Не могли бы вы пройти к нему? — Один из мужчин вышел из машины и открыл перед Мари дверцу.

— Конечно. — Она ступила на тротуар и с благодарностью ощутила мужскую руку, поддерживающую ее под локоть. Это прикосновение было куда мягче, чем железная хватка чудовища, которое тыкало дулом пистолета ей в лицо. Мари содрогнулась. Они подошли к седану, она забралась внутрь. Огляделась. И вдруг окаменела, с трудом переводя дыхание. Перед ней сидел человек в длинном черном плаще, а на носу у него поблескивали очки в тонкой золотой оправе.

— Вы!.. Вы были в отеле! Вы — один из них!

Он устало кивнул.

— Верно. Я представляю особое отделение цюрихской полиции. И прежде, чем продолжить наш разговор, хочу заверить, что во время событий в «Карийон дю Лак» вам не угрожала никакая опасность с нашей стороны. Мы — люди тренированные, ни один выстрел не мог поразить вас. Иногда мы не стреляли, потому что вы были слишком близко от него.

Мари потихоньку приходила в себя. Спокойный, уверенный тон человека напротив успокаивал.

— Спасибо вам за это.

— Невелика премудрость. Итак, насколько я понимаю, в последний раз вы видели преступника на переднем сиденье вот того серого автомобиля, не так ли?

— Да. Он был ранен.

— Серьезно ранен?

— Достаточно, чтобы его речь стала бессвязной. Он прижимал бинт к голове, и на плече была кровь — то есть на пальто. А кто он?

— Имена не имеют значения, у него их масса. Но, как вы убедились, он убийца. Жестокий убийца, и его нужно обезвредить, прежде чем он успеет снова пролить кровь. Мы охотимся за ним несколько лет. Полиция многих стран. И вот наконец появилась возможность, которой раньше не было. Мы знаем, что он в Цюрихе и ранен. Конечно, здесь он не останется, но далеко ли сможет уйти? Он говорил, как собирался выбраться из города?

— Хотел взять напрокат автомобиль на мое имя. У него нет водительского удостоверения.

— Лжет. У него всегда под рукой фальшивые документы. Вы были заложницей, и я не верю, что он добровольно отпустил бы вас. Вспомните, пожалуйста, все, что он говорил вам. Где вы были, с кем встречались, все, что приходит в голову.

— Мы были в ресторане «Три альпийские хижины» на Фалькенштрассе, а там напуганный до смерти толстяк… — Мари Сен-Жак рассказала все, что смогла вспомнить. Время от времени полицейский прерывал ее, подробнее расспрашивая о том или ином поступке, реакции или внезапном решении убийцы. То и дело он снимал свои очки, протирал их, стискивал в руках, словно это помогало справиться с раздражением. Допрос длился около получаса, затем он принял решение.

— «Три альпийские хижины», быстро! — сказал он водителю и снова повернулся к Мари. — Мы должны устроить очную ставку. Уж его бессвязное бормотание — чистой воды притворство. Он знает куда больше, чем сказал.

— Бессвязное… — тихо повторила Мари и вспомнила, как сама употребила это слово. — Штепдекштрассе. Разбитые окна, меблированные комнаты.

— Что?

— Меблированные комнаты на Штепдекштрассе. Вот что он сказал. Все происходило очень быстро, но он это произнес. И как раз перед тем, как я выскочила из машины, произнес еще раз. Штепдекштрассе.

Вмешался водитель:

— Ich kenne diese Strasse. Früher gab es Textilfabriken da.[29]

— Не понимаю, — сказала Мари.

— Это заброшенный квартал, который не сумел угнаться за временем, — объяснил человек в золотых очках. — Там раньше была прядильная фабрика. Пристанище для неудачников… и всяких других. Los!2 — приказал он.

Машина сорвалась с места.

Глава 8

Скрип. Где-то снаружи. Похожий на визг, повторившийся в резкой коде пронзительный звук, ослабленный расстоянием. Борн открыл глаза.

Лестница. Грязная коридорная лестница. Кто-то поднимался по ступенькам и остановился, услышав, как скрежещет под его тяжестью покоробленное, растрескавшееся дерево. Обычный обитатель Штепдекштрассе не стал бы об этом заботиться.

Тишина.

Снова скрип. Теперь уже ближе. Некто решился: главное — не медлить, стремительность — прикрытие. Джейсон скатился с кровати, схватив пистолет, который лежал в изголовье, и бросился к стене у двери. Присел на корточки, вслушиваясь в шаги человека — он был один, — который теперь бежал, не заботясь о шуме, а лишь о том, как быстрее добраться до цели. Борн был уверен, что знает ее; он не ошибся.

Дверь распахнулась; Борн захлопнул ее и навалился всем своим весом, прижав непрошеного гостя к косяку, вмяв животом, грудью, плечом в угол стены.

Потом рванул дверь на себя и ударил незнакомца носком правого ботинка по шее, левой рукой схватил за волосы и втащил в комнату. Рука блондина обмякла, оружие выпало из нее, длинноствольный револьвер с глушителем.

Джейсон закрыл дверь и прислушался к звукам на лестнице. Тихо. Он взглянул на бесчувственного человека. Вор? Убийца? Кто он?

Полицейский? Неужели управляющий нарушил кодекс Штепдекштрассе в стремлении заработать? Борн перевернул блондина на спину и вытащил бумажник. Вторая натура заставила его прикарманить деньги, хотя он понимал, что это нелепо: при нем была немалая сумма. Пролистал кредитные карточки и водительское удостоверение. Улыбнулся, но затем улыбка погасла. Веселиться было не с чего, имена на всех карточках были разные, и ни одно не совпадало с именем на удостоверении. Человек не был полицейским.

Он был профессионалом, который пришел затем, чтобы убить Борна. Кто-то его нанял. Кто? Кто знал, что Джейсон Борн скрывается здесь?

Женщина в красном платье? Он попытался вспомнить, произносил ли он слово «Штепдекштрассе». Нет, едва ли это она. Даже если он и говорил что-то, она бы не поняла. А если бы и поняла, к нему не пришел бы наемный убийца, зато дом давно был бы окружен полицейскими.

Борн вспомнил толстяка из «Трех альпийских хижин». Он вытирал пот над губой и говорил о мужестве жалкой козы — которой удалось выжить. Таким образом и удалось? Что знал он о Штепдекштрассе? Ожидал ли, что Борн спрячется именно здесь? А может, когда-то сам доставлял сюда очередной конверт с деньгами?

Джейсон прижал ладонь ко лбу и закрыл глаза. Почему я не могу вспомнить? Когда рассеется туман? И рассеется ли вообще?

Не мучайте себя…

Джейсон открыл глаза и стал смотреть на блондина. И чуть было не расхохотался: получил в подарок выездную визу из Цюриха и, вместо того чтобы действовать, сидит и терзается. Он положил бумажник в карман, рядом с портмоне маркиза де Шамфора, взял револьвер и сунул за пояс. Поднял безжизненное тело и перетащил его на кровать.

Через минуту блондин лежал, прикрученный к кровати, с клочком простыни, засунутым в рот. Он проваляется здесь не один час, а за это время Борн выберется из Цюриха, спасибо толстяку из ресторана.

Спал он не снимая костюма, так что собираться не пришлось. Борн надел пальто и проверил ноги — несколько запоздало, подумал он. В пылу драки он не осознавал боли; она не прошла, как не прошла и хромота, но ни то, ни другое не помешало. Плечо было в неважном состоянии. Понемногу распространялось онемение, нужно найти врача. Голова… он не хотел об этом думать.

Борн вышел в длинный, тускло освещенный коридор, прислушался. Сверху доносились взрывы хохота. Борн прижался к стене, держа оружие наготове. Смех повторился. Пьяный смех, дурацкий, беспричинный.

Джейсон подошел к лестнице и, опираясь на перила, стал спускаться. Он ночевал на третьем этаже четырехэтажного дома, настояв, чтобы ему дали комнату как можно выше, потому что в голову ему пришло слово «возвышенность». Почему оно пришло ему в голову? Что оно означает в применении к грязной каморке, снятой на ночь? Убежище?

Прекрати!

Он спустился на второй этаж, каждый его шаг сопровождался скрипом деревянных ступенек. Если управляющий выйдет из своей квартиры внизу удовлетворить любопытство, несколько следующих часов ему не придется больше ничего удовлетворять.

Шорох. Мягкая материя задела шершавую поверхность. Ткань — дерево. Кто-то притаился в коридоре между двумя пролетами лестницы. Не замедляя шага, Борн пристально вгляделся в полумрак: три дверных проема, как и этажом выше. И в одном из них…

Джейсон спустился ниже. Не в первом, он пуст. И не в последнем, там тупик, не сделаешь лишнего движения. Значит, вторая дверь. Оттуда можно броситься вперед, вправо, влево, напасть на ничего не подозревающую жертву и столкнуть ее с лестницы.

Борн перекинул пистолет в левую руку и вытащил из-за пояса револьвер с глушителем. В двух шагах от двери навел пистолет слева на затененную нишу.

— В чем дело?

Появилась рука; Джейсон спустил курок, выстрелом оторвало кисть.

— А-а! — Согнувшись пополам от боли, человек выступил из тени. Борн выстрелил еще раз, попав в бедро. Человек рухнул на пол, корчась и извиваясь. Борн шагнул к нему, уперся коленом в грудь, а револьвер приставил к виску.

— Кто еще внизу? — спросил он шепотом.

— Никого, — просипел человек, гримасничая от боли. — Нас только двое. Нам заплатили.

— Кто?

— Вы знаете.

— Человек по имени Карлос?

— Не скажу. Можете убить меня.

— Откуда вы узнали, что я здесь?

— Черняк.

— Черняк мертв.

— Сейчас. Не вчера. В Цюрихе прошел слух: вы живы. Мы прочесали все… всех. Черняк знал.

Борн решил рискнуть:

— Вы лжете! — Он прижал пистолет к горлу врага. — Я не говорил Черняку о Штепдекштрассе.

Человек снова скривился, выгнув шею.

— Может, и не требовалось. У этой нацистской свиньи везде свои шпионы. Так почему не здесь? Он мог описать вас. Кто еще мог?

— Толстяк из «Трех альпийских хижин».

— Мы о таком не знаем.

— Кто это «мы»?

Человек сглотнул, его лицо было искажено от боли.

— Деловые люди… просто деловые люди!

— И ваша работа — убивать?

— Вы странный. Но нет. Вас было велено доставить живым.

— Куда?

— Нам должны были сообщить по рации. Автомобильная связь.

— Отлично, — ровно сказал Джейсон. — Вы не просто бездарность, а сговорчивая бездарность. Где ваша машина?

— На улице, перед входом.

— Дайте мне ключи. — Он узнает ее по антенне.

Человек попытался сопротивляться, оттолкнул колено Борна и стал отползать к стене.

— У вас нет выбора! — Джейсон ударил его рукояткой револьвера по голове. Швейцарец потерял сознание.

Борн нашел ключи — в кожаном футляре — и сунул в карман оружие врага. Это было куда менее громоздкое оружие, чем то, что он отобрал раньше, и без глушителя; отчасти подтверждалось уверение, что его собирались лишь захватить, не убить. Блондин наверху был дозорным, потому прикрутил к дулу глушитель, на случай если придется стрелять. Швейцарец на втором этаже его прикрывал, ему оружие требовалось скорее для устрашения.

Тогда почему он остался на втором этаже? Почему не последовал за напарником? Странно… Но времени на раздумья и анализ ситуации не было. У входа стоит машина, а в руках у Борна — ключи.

Ничего не упустить. Третий ствол.

Борн с трудом встал и отыскал револьвер, отнятый у француза в банке. Подтянул левую штанину и сунул его в эластичный носок. Надежное место.

На мгновение остановился, перевел дыхание и захромал к лестнице. Боль в плече усилилась, онемение распространялось еще быстрее. Мозг отдавал команды конечностям менее четко. Дай Бог, чтобы он сумел вести машину.

Он добрался до пятой ступеньки и замер, прислушиваясь, как прислушивался около минуты назад, нет ли засады. Тишина; может, — раненый и был никудышным тактиком, но он не соврал. Джейсон заспешил вниз по лестнице. Он уедет из Цюриха — как-нибудь — и найдет врача — где-нибудь.

Он легко узнал машину. Она отличалась от тех развалюх, что стояли вокруг. Огромный, ухоженный седан с радиоантенной на багажнике. Борн подошел со стороны водительской двери, провел рукой по стеклу и левому переднему крылу — сигнализации не было. Осторожно отпер дверь, затем открыл, затаив дыхание: а вдруг ошибся насчет сигнализации. Не ошибся. Он сел за руль, устраиваясь поудобнее. Хорошо еще, у этой машины автоматическое переключение скоростей. Револьвер за поясом мешал. Борн положил его рядом на сиденье. Попытался включить зажигание, полагая, что нужный ключ тот, что отпер дверь.

Нет. Он попробовал следующий, но и следующий не подошел. Наверное, от багажника, решил он. Значит, третий.

Или нет? Он тыкал ключом в отверстие. Ключ не входил; он снова попробовал второй — не поворачивается. Первый. Ни один из ключей не годился! Или искажаются команды мозга рукам, пальцам, нарушается координация? Проклятье! Ну-ка, еще раз!

Мощный свет ударил слева, ожег глаза, ослепил. Борн схватил револьвер, но справа вспыхнул второй луч, дверцы распахнулись, по руке ударили фонариком, забрали револьвер.

— Выходи! — приказали слева, Борн ощутил холодное дуло пистолета у шеи.

Борн вылез, в глазах плясали тысячи сверкающих кругов. Зрение начало возвращаться к нему, и первое, что он увидел, — два золотых колесика, очки убийцы, который охотился за ним всю ночь.

Тот заговорил:

— По законам физики, каждое действие рождает противодействие. Поведение определенного человека в определенных условиях легко прогнозируется. Такого, как вы, вовлекают в игру, каждый участник получает указания, как вести себя, если провалится. Если он не провалится, вы схвачены. Если да, вы введены в заблуждение, убаюканы ложным чувством успеха.

— Риск очень велик, — сказал Джейсон. — Для тех, кто играет.

— Им хорошо платят. И существует еще кое-что — никаких гарантий, конечно, но существует. Загадочный Борн не убивает без разбора. Не из гуманности, естественно, а из гораздо более практических соображений. Люди не забывают, что их пощадили; он проникает в армии присягнувших. Отточенная партизанская тактика, примененная в сложнейших условиях арены боевых действий. Мои поздравления.

— Идите к черту, — только и мог ответить Джейсон. — Оба ваших человека живы, если вас это интересует.

Показалась еще одна фигура, ее вывел из тени приземистый, коренастый мужчина. Это была знакомая женщина, это была Мари Сен-Жак.

— Да, это он, — тихо произнесла она, не отводя взгляда.

— Боже… — Борн не верил своим глазам. — Как это вам удалось, доктор? За моим номером в «Карийон» следили? Вас нарочно подсунули мне в лифте? Вы были очень убедительны. А я-то думал, вы кинетесь в полицию.

— Как оказалось, — ответила она, — в этом не было необходимости. Это и есть полиция.

Борн перевел взгляд на убийцу рядом с ним, тот поправил очки.

— Мои поздравления, — сказал он.

— Не велика заслуга, — ответил убийца. — Вы сами постарались. Создали нам все условия.

— И что теперь? Тот тип внутри сказал, что меня должны захватить, но не убивать.

— Вы забываете. Ему было приказано это говорить. — Швейцарец помолчал. — Так вот вы какой, Джейсон Борн. Многие из нас этим интересовались последние года два-три Сколько споров было! Сколько предположений! Он высокий, вы знаете, нет, он среднего роста. Он блондин, нет, у него волосы как вороново крыло. Светло-голубые глаза, нет, определенно карие. Резкие черты лица, да нет, совершенно обычные, его не узнаешь в толпе. Но ничего обычного в нем не было. Все было необычным.

Ваши черты смягчили, характер скрыли… Измените цвет волос, изменится и лицо… Существуют специальные контактные линзы, изменяющие цвет радужной оболочки… А уж если надеть очки, вы — другой человек… Визы, паспорта… все переделывается, если нужно.

Ну вот, все сходится. Это еще не все ответы, но большая часть правды, которую он жаждал узнать.

— Мне хотелось бы покончить с этим, — сказала Мари, шагнув вперед. — Я подпишу все, что положено, в вашем отделении полиции. А потом вернусь в отель. Думаю, не нужно вам объяснять, что мне пришлось пережить.

Швейцарец в золотых очках взглянул на Мари. Коренастый человек, который вывел ее из темноты, крепко взял ее за руку. Мари ошеломленно посмотрела на обоих мужчин, затем на руку, которая держала ее.

Затем на Борна. И похолодела, осознав страшную истину. Ее глаза расширились от ужаса.

— Отпустите ее, — сказал Борн. — Она вернется к себе в Канаду и никогда больше не появится.

— Борн, будьте благоразумны! Она же нас видела. Мы с вами профессионалы, существуют же правила. — Он ткнул пистолетом Борну под подбородок, пошарил рукой по одежде и вынул из кармана второй пистолет.

— Я так и думал, — кивнул он и обернулся к коренастому. — Уведи ее. В другую машину. Лиммат.

Борн похолодел. Они убьют эту рыжеволосую женщину, бросят тело в реку Лиммат.

— Подождите. — Джейсон шагнул вперед. Ствол пистолета уперся ему в горло, заставив вернуться. — Вы делаете глупость. Она работает на канадское правительство. Они весь Цюрих вверх дном перевернут!

— А вас-то почему это беспокоит? К тому времени вас здесь уже не будет.

— Потому что это напрасная жертва! — закричал Борн. — Вы же сами сказали, мы профессионалы!

— Вы мне надоели. — Убийца обернулся к коренастому. — Geh! Schnell. Guisan Quai![30]

— А вы что застыли, идиотка несчастная! — заорал Борн. — Визжите, кричите, делайте что-нибудь!

Мари закричала, но тут же получила мощный удар по шее. Она упала на тротуар, а палач, подхватив ее, поволок к небольшой черной машине, стоящей неподалеку.

— Это было глупо, — сказал убийца в очках. — Вы ускоряете неизбежное. С другой стороны, теперь будет проще. Я могу освободить человека, который позаботится о наших раненых. Все так по-военному, не правда ли? И в самом деле, поле боя. — Он обернулся к человеку с фонариком. — Посигналь Йоханну, чтобы шел в дом. Мы за ними вернемся.

Фонарик дважды зажгли и выключили. Четвертый человек, который возился с дверцей черного седана, кивнул. Открыл машину, впихнул Мари Сен-Жак на заднее сиденье и захлопнул дверцу. Тот, кого звали Йоханн, направился к бетонным ступенькам, кивнув палачу.

Маленький седан сорвался с места, покривившийся хромированный бампер исчез в полумраке Штепдекштрассе. Борну стало тошно. В машине была женщина, которую он не знал… до одного мгновения три часа назад. И он убил ее.

— Вы не испытываете недостатка в солдатах, — сказал он.

— Если бы нашлась сотня человек, которым я мог бы доверять, я охотно бы им заплатил. Как говорится, твоя репутация тебя опережает.

— А если я вам заплачу? Вы были в банке, вы знаете, у меня есть средства.

— Вероятно, миллионы, но я и франка не трону.

— Почему? Боитесь?

— Безусловно. Богатство нужно соотносить с временем, отведенным на то, чтобы им наслаждаться. У меня и пяти минут не будет. — Он обернулся к подчиненным. — В машину его. Разденьте. Я хочу, чтобы его сфотографировали голым — теперь и когда он нас покинет. При нем большие деньги, пусть держит их в руках. Я сяду за руль. — Он снова взглянул на Борна. — Первый отпечаток получит Карлос. И я не сомневаюсь, что остальные сумеют продать достаточно выгодно. Журналы платят фантастические цены.

— Почему Карлос должен вам верить? Почему кто-то вообще должен верить вам? Вы сами сказали, никто не знает, как я выгляжу.

— У меня есть прикрытие, — сказал швейцарец. — На сегодня этого достаточно. Два банкира цюрихского банка опознают вас как Джейсона Борна. Того самого Джейсона Борна, который выдержал строжайшую проверку швейцарского банка, чтобы получить деньги с номерного счета. Уверяю вас, этого будет достаточно. — Он обернулся к подручному. — Поживее! Мне нужно отправить телеграммы. Собрать долги.

Сильная рука обхватила Борна, сжав горло тисками. Дуло пистолета ткнулось в спину; боль пронзила грудь, когда его поволокли к машине. Человек, державший его, был профессионалом, даже не будь Джейсон ранен, он не вырвался бы из его мертвой хватки. Но убийца в очках не был удовлетворен сноровкой своего подручного.

— Перебей ему пальцы, — скомандовал он.

Тиски на шее сжались, почти задушив Борна, рукоятка пистолета стала молотить по кисти — кистям. Джейсон инстинктивно прикрыл левой ладонью правую, пытаясь ее защитить. Когда из левой руки хлынула кровь, Борн сжал пальцы так, чтобы она залила и правую. Он замычал, хватка ослабла, он закричал:

— Мои руки! Вы перебили мне руки!

— Gut![31]

Но руки не были перебиты, левая действительно вышла из строя, но не правая. Он пошевелил в темноте пальцами: цела.

Машина мчалась вниз по Штепдекштрассе, потом свернула в переулок, ведущий в южную часть города. Джейсон обмяк на сиденье, хватая ртом воздух. Бандит стал рвать с него рубашку, дергать ремень. Еще немного, и у него отберут паспорт, документы, деньги, то, без чего невозможно выбраться из Цюриха. Теперь или никогда.

Он закричал:

— Нога! Чертова нога! — Он нырнул вниз, правой рукой шаря в темноте под штаниной. Вот она. Рукоятка пистолета.

— Нет! — заорал швейцарец за рулем. — Смотри за ним! — Он знал. Это было интуитивное знание.

Но было уже поздно. Борн держал пистолет внизу, бандит толкнул его. Борн упал, направив дуло револьвера прямо в грудь врага.

Он выстрелил дважды, бандита отбросило назад. Джейсон выстрелил еще раз, теперь наверняка, в сердце; тот рухнул на сиденье.

— Бросайте оружие! — закричал Борн, развернувшись и приставив пистолет к виску водителя. — Бросайте на пол.

Прерывисто дыша, убийца уронил пистолет на пол.

— Давайте все обсудим, — сказал он, стискивая руль. — Мы профессионалы, давайте все обсудим.

Машина неслась вперед, набирая скорость. Водитель жал на акселератор.

— Не гоните!

— Каков ваш ответ?

Машина прибавила скорость. Впереди замаячили фары, они выезжали со Штепдекштрассе на более оживленные улицы.

— Вы хотите выбраться из Цюриха, я могу вам помочь. Без меня вам это не удастся. Один поворот руля, и мы врежемся в тротуар. Мне нечего терять, герр Борн. Там, дальше, полицейские на каждом шагу. Не думаю, что вы жаждете встретиться с полицией.

— Обсудим, — солгал Джейсон. Главное — опередить соперника, опередить на долю секунды. Двое убийц в замкнутом пространстве, которое само по себе — ловушка. Ни одному из убийц нельзя доверять, оба знали это. Один воспользуется долей секунды, которую упустит другой. Профессионалы.

— Тормозите, — сказал Борн.

— Положите свой пистолет на сиденье рядом с моим.

Борн бросил пистолет. Он ударился о револьвер убийцы, лязг металла послужил доказательством.

Швейцарец убрал ногу с акселератора и перенес на тормоз. Медленно надавил, затем стал попеременно нажимать и отпускать, так, что огромный автомобиль задергался. Потом он начнет задерживать ногу дольше, Борн понимал его. Продуманная тактика, верный расчет — фактор жизни и смерти.

Стрелка спидометра метнулась влево: 30… 18… 9 километров в час. Они почти остановились, теперь все решит доля секунды: верный расчет — решающий фактор, на чаше весов — жизнь.

Борн схватил швейцарца за шею, стиснул горло и дернул вверх. Затем просунул вперед искалеченную левую руку и измазал кровью очки врага. Отпустил горло, протянул правую руку к сиденью. Схватил револьвер, оттолкнув руку убийцы; тот закричал, лишившись обзора, утратив оружие; Джейсон ударил его в грудь, прижал к дверце и, упираясь локтем левой руки в горло, окровавленными пальцами сжал руль. Взглянул сквозь стекло и свернул направо к груде мусора на тротуаре.

Автомобиль пропахал мусорный навал — сонное насекомое, вползающее в кучу отбросов, — по виду не скажешь, что внутри происходит сражение. Человек под ним рванулся, перекатился по сиденью. Джейсон нашаривал пальцем спусковой крючок. Нашел. Согнул руку и выстрелил.

Его несостоявшийся палач рухнул на сиденье с багровым пятном на лбу.

К машине сбегались люди, приняв произошедшее за опасную неосторожность. Джейсон отпихнул тело и перебрался за руль. Дал задний ход: седан неуклюже выбрался из свалки на улицу. Опустил стекло и крикнул спешащим на помощь:

— Извините! Все хорошо! Просто слегка перебрали!

Группа озабоченных граждан быстро рассосалась, некоторые укоризненно качали головами, другие поспешили к своим попутчикам. Борн глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь во всем теле. Нажал на газ; машина тронулась с места. Он попытался вообразить улицы Цюриха, но память отказала.

Он примерно представлял, где находится — находился, — и, что важнее, довольно четко соотносил набережную Гизан с рекой Лиммат. Быстро. Набережная Гизан!

Мари Сен-Жак убьют на набережной Гизан, чтобы бросить тело в реку. Есть только одно возможное место: устье реки Лиммат у Цюрихского озера, западный берег. Где-нибудь там, на пустой автостоянке или в безлюдном саду у воды, коренастый коротышка и выполнит приказ своего мертвого босса. Быть может, выстрел уже прогремел, нож уже вонзился в тело жертвы. Так или иначе, Джейсон должен был убедиться. Кем бы он ни был, он не мог просто развернуться и уехать.

Профессионал в нем, однако, требовал свернуть в темный переулок. В машине было два трупа, обуза и риск, на который он не мог решиться. Драгоценные секунды, которые уйдут на то, чтобы от них избавиться, уберегут от серьезной опасности: уличный регулировщик заглянет в машину и увидит в ней смерть.

Тридцать две секунды, по его прикидке: меньше минуты потребовалось ему, чтобы вытащить своих несостоявшихся палачей из машины. Он оглянулся на них, подходя к дверце. Непотребно свалены возле грязной стены. В темноте.

Борн сел за руль и выехал на улицу. Быстро. Набережная Гизан!

Глава 9

Борн остановился на перекрестке — горел красный свет. Огни! В нескольких кварталах, на востоке, виднелись огни, изгибающиеся плавной дугой в черном ночном небе. Мост! Лиммат! Зажегся зеленый свет, и Борн повернул налево.

Он снова ехал по Банхофштрассе, до набережной Гизан оставалось несколько минут. Широкая улица огибала озеро, начинаясь у самой кромки воды. Через несколько мгновений слева показались очертания парка, летом наполненного гуляющими, теперь же темного, безлюдного. Борн миновал въезд для машин. Поперек белой мостовой протянулась металлическая цепь, закрепленная на двух каменных столбах. Он подъехал к другой цепи, запрещающей въезд. Но здесь что-то было иначе, что-то не так, что-то странное. Он остановил машину и вгляделся, протянул руку через сиденье и взял фонарик. Включил и направил луч на тяжелую цепь. В чем дело? Что не так?

Дело не в цепи. Дело в том, что под цепью. В белой мостовой, которую служащие содержали в образцовом порядке. На ней остались следы от шин, не вяжущиеся с окружающей чистотой. Летом они были бы незаметны, сейчас бросались в глаза. Словно грязь со Штепдекштрассе переместилась сюда.

Борн выключил фонарик и бросил его на сиденье. Боль в поврежденной левой кисти вдруг отдалась в плече и руке; ее нужно вытеснить из сознания; нужно остановить кровотечение. Он оторвал от рубашки лоскут и обернул кисть, затянув узел зубами и правой рукой. Сделал, что мог.

Борн вынул оружие — оружие его несостоявшегося убийцы — и проверил обойму: полная. Подождал, пока проедут две случайные машины, выключил фары, развернулся и припарковал свой автомобиль у металлической цепи. Вышел из машины, привычно проверил ногу, щадя ее, дохромал до ближайшего столба и вынул крюк из кольца, вделанного в камень. Опустил цепь на землю, стараясь производить как можно меньше шума, и вернулся к машине.

Сел за руль, мягко нажал на акселератор, затем отпустил. Он двигался по огромной неосвещенной стоянке, ставшей еще темнее, оттого что внезапно кончилась белая въездная дорога и началось поле черного асфальта. Вдали, ярдах в двухстах, угадывались очертания дамбы, сдерживающей не морскую стихию, а воды Лиммата, впадающего в Цюрихское озеро. Еще дальше величаво колыхались огни катеров. За ними — огни старого города, размытый свет прожекторов на затемненном пирсе. Глаза Борна вобрали все, этот вид был словно театральный задник, он вглядывался в смутную картину на, переднем плане.

Правее. Справа. Темнее, чем стена, черное пятно на не совсем черном фоне — нечеткое, слабое, едва различимое. В ста ярдах… теперь в девяноста, в восьмидесяти пяти; он выключил мотор и остановился. Замер, вглядываясь сквозь открытое окно в темноту, пытаясь разглядеть. Было слышно, как налетает ветер с озера, он перекрывал все прочие звуки.

Шум. Крик. Низкий, гортанный… исполненный ужаса. Послышался звук удара, затем еще один и еще. Снова зародился вопль, но захлебнулся, оборвался, эхом повторившись в тишине.

Борн беззвучно вылез из машины, держа пистолет в правой руке, а фонарик — неловко в окровавленных пальцах левой. Двинулся в сторону неясного черного силуэта, с каждым шагом вслушиваясь, всматриваясь.

Первым он увидел то, что видел последним, когда маленький седан исчез в сумерках Штепдекштрассе. Сверкающий металл искривленного бампера; сейчас он поблескивал в ночном свете.

Четыре удара один за другим, плоть о плоть, нанесенные с остервенением, принятые с подавленным воплем ужаса. Крики прекратились, слышались лишь всхлипывания и звуки избиения.

Пригнувшись, Джейсон обошел машину и подобрался к правому заднему окну. Медленно выпрямился и неожиданно заорал, включив мощный фонарь:

— Двинешься — убью!

То, что он увидел, наполнило его отвращением и яростью. Одежда Мари Сен-Жак была разорвана в клочья. По ее полуобнаженному телу шарили руки, тиская груди, раздвигая ноги. Из расстегнутых брюк палача торчал его член, он совершал последнее надругательство, прежде чем привести в исполнение смертный приговор.

— Вылезай, сукин сын!

Стекло разлетелось вдребезги, насильник понял очевидное: Борн не мог выстрелить, опасаясь попасть в Мари; он скатился с нее и двинул каблуком в окно машины. Стекло вылетело, острые осколки посыпались в лицо Джейсона. Он зажмурился и шагнул назад.

Дверца распахнулась, ослепительная вспышка света предварила выстрел. Горячая боль пронзила правый бок Борна. На пальто образовалась рваная дыра, лохмотья рубашки намокли от крови. Он спустил курок, едва различая фигуру на земле, выстрелил еще раз — пуля ударилась в асфальт. Палач отполз, откатился… в еще более черную тьму, исчез.

Джейсон знал, что ему нельзя оставаться там, где он стоял, так он был обречен. Он метнулся, волоча ногу, под прикрытие распахнутой дверцы.

— Оставайтесь внутри! — заорал он Мари Сен-Жак, она принялась было в панике вылезать. — Черт побери! Оставайтесь на месте!

Выстрел; пуля ударилась в дверцу. На фоне стены вырисовался силуэт бегущего человека. Борн дважды выстрелил и обрадовался, услышав, как сбилось дыхание у его врага. Он ранил его, не убил. Но теперь палачу придется труднее, чем минуту назад.

Огни. Тусклые огни… квадратики, рама. Что это? Откуда? Он взглянул влево и увидел то, чего не мог увидеть раньше. Маленькое коричневое строение, какая-то хибарка возле волнолома. Внутри зажегся свет. Сторожка, там услышали выстрелы.

— Was ist los? Wer ist da?[32] — кричал человек — согбенный старик, — стоявший в освещенном дверном проеме. Затем луч фонарика прорезал густую тьму. Борн следил за ним взглядом, надеясь, что он осветит палача.

Так и случилось. Тот скорчился у стены. Джейсон поднялся и выстрелил; при звуке выстрела луч переметнулся к нему. Теперь он стал мишенью; из темноты дважды выстрелили; пуля срикошетила от дверцы. Сталь вонзилась ему в шею, хлынула кровь.

Быстрые шаги. Палач бежал в сторону источника света.

— Nein![33]

Добежал; человека в дверях схватила рука. Фонарь потух; в свете из окон Джейсон увидел, как убийца волочит сторожа с собой, прикрываясь стариком, утягивая его в темноту.

Борн смотрел ему вслед, пока было видно, с пистолетом, беспомощно вскинутым поверх капота. Он был беспомощен, тело его истекало кровью.

Раздался последний выстрел, за ним последовал глухой вскрик и снова звук шагов убегающего человека. Убийца бежал, ему удалось уйти.

Борн бежать не мог; боль наконец сковала его, перед глазами все поплыло, инстинкт самосохранения истощился. Он опустился на мостовую. Все кончилось, ему все было безразлично.

Кто бы я ни был, оставьте меня. Оставьте.

Мари Сен-Жак выбралась из машины, придерживая лохмотья одежды, двигаясь в шоке. Уставилась на Джейсона: недоверие, ужас и смущение смешались в ее взгляде.

— Уходите, — прошептал он, надеясь, что она его услышит. — Там стоит машина, ключи в замке зажигания. Торопитесь. Он может вернуться не один, кто знает.

— Вы вернулись из-за меня, — проговорила она глухо.

— Убирайтесь! Садитесь в машину и гоните что есть мочи, доктор. Если кто-нибудь попытается вас остановить, сбейте его. Найдите полицейских… настоящих, в форме, дуреха. — Горло у него горело, живот сводило холодом. Огонь и лед, когда-то он это уже чувствовал. Одновременно. Где это было?

— Вы спасли мне жизнь, — продолжала она тем же глухим голосом. — Вы вернулись за мной. Вы вернулись за мной и спасли… мне… жизнь.

— Не воображайте то, чего не было.

Вы — случайность, доктор. Рефлекс, инстинкт, порожденный забытыми воспоминаниями, каналами, возбужденными стрессом. Видите, я тоже знаю ученые слова… Теперь мне все безразлично. Мне больно — Господи, мне больно.

— Вы были свободны, вы могли скрыться, но вы этого не сделали. Вы вернулись за мной.

Он услышал ее сквозь пелену боли. Он видел ее, и то, что он видел, было чрезмерно — как чрезмерна была боль. Она опустилась рядом с ним на колени, коснулась лица, головы.

Прекратите! Не трогайте мою голову! Оставьте меня!

Что она делает? Она оторвала кусок материи и обернула вокруг его шеи… а теперь еще один, большой кусок платья.

Распустила ему ремень и проталкивает мягкую гладкую ткань по горящей коже правого бедра.

— Не из-за вас. — Он нашел слова и быстро их произнес. Он хотел покоя тьмы — как хотел когда-то прежде, он не мог вспомнить когда. Покой придет, если она оставит его. — Этот человек… он видел меня. Он мог меня опознать. Из-за него. Я вернулся из-за него. А теперь убирайтесь!

— Вас видела еще дюжина людей, — ответила она, в ее голосе появилась новая нотка. — Я вам не верю.

— Поверьте.

Она стояла над ним. А потом исчезла. Ушла. Оставила его. Теперь покой придет быстро, его поглотят темные рокочущие волны и унесут боль. Он откинулся назад и отдался на волю потоков своего сознания.

Покой нарушил шум. Мотор, грохочущий и дребезжащий. Он не понравился Джейсону, он вторгся в его размышления. Потом на его руку легла ладонь. Потом другая, осторожно поднимая его на ноги.

— Ну-ка, — раздался голос, — помоги мне.

— Пустите меня! — Приказание кто-то прокричал, это он его прокричал. Но приказанию не подчинились. Он был потрясен: приказаниям обязаны подчиняться. Хотя что-то ему подсказывало, не всегда. Снова был ветер, но это был не цюрихский ветер. Какой-то другой, высоко в ночном небе. А затем последовал сигнал, вспышка света, и он подскочил, подброшенный остервенелыми новыми потоками.

— Все хорошо. Все будет хорошо, — произнес голос, сводивший его с ума, не обращавший внимания на его приказание. — Поднимите ногу. Поднимите!.. Вот так. Молодец. Теперь — в машину. Откиньтесь назад… медленно. Вот так.

Он падал… падал в черном как смоль небе. А затем падение прекратилось, все прекратилось, была только тишина: он слышал собственное дыхание. И шаги, он услышал шаги… и звук закрывающейся двери, а затем грохот и дребезжание где-то внизу, впереди, в стороне.

Движение, вращение по кругу. Он потерял равновесие и снова стал падать, и снова его остановили, чье-то тело рядом с его телом, чья-то рука поддержала, опустила его. Он почувствовал прохладу на лице, а потом перестал чувствовать вообще. Он снова колыхался на воде, потоки усмирились, тьма сгустилась.

Где-то над ним слышались голоса, не близкие, но и не очень отдаленные. Постепенно приобретали ясность очертания предметов, освещенных настольной лампой. Он лежал в просторной комнате, на кровати, на узкой кровати, накрытый одеялом. В другом конце комнаты были двое: мужчина в пальто и женщина… в темно-красной юбке и белой блузке. Темно-красная юбка и волосы цвета красного дерева…

Мари Сен-Жак? Да, это была она, разговаривала у двери с мужчиной, державшим в левой руке кожаный саквояж. Говорили по-французски.

— Главным образом — покой, — объяснял мужчина. — Если вы будете далеко от меня, швы снимет любой. Думаю, через неделю можно снимать.

— Спасибо, доктор.

— Спасибо вам. Вы были очень щедры. Мне пора. Может, еще встретимся, а может, и нет.

Врач открыл дверь и вышел. Мари задвинула щеколду. Обернулась и увидела, что Борн смотрит на нее. Медленно, осторожно подошла к кровати.

— Вы меня слышите? — спросила она.

Борн кивнул.

— Вы ранены, — сказала она, — довольно серьезно, но если будете слушаться, не придется ложиться в больницу. Это был доктор… Очевидно. Я заплатила ему из тех денег, что были при вас. Больше, чем принято, но мне сказали, что ему можно доверять. Между прочим, это ваша идея. Всю дорогу твердили, что необходимо найти доктора, который держал бы язык за зубами. Вы были правы, это оказалось не трудно.

— Где мы? — Борн услышал свой голос, слабый, но различимый.

— В двадцати милях от Цюриха. Деревня Ленцбург. Доктор из Волена, это ближайший городок. Он приедет через неделю, если вы еще будете здесь.

— Как?

Джейсон попытался подняться, но сил не было. Мари дотронулась до его плеча: это был приказ лежать.

— Я расскажу вам все, что случилось, быть может, это будет ответом на ваши вопросы. По крайней мере, надеюсь на это, потому что я ответить на них не смогу. — Мари глядела на него не шевелясь, говорила сдержанно. — Этот скот насиловал меня, прежде чем убить. Я не должна была остаться в живых. На Штепдекштрассе вы пытались остановить их, а не сумев, велели мне кричать. Большего вы сделать не могли и рисковали сами быть убитым в ту же секунду. Потом вы как-то сумели освободиться — не знаю как, но знаю, что вы были серьезно ранены, — и вернулись за мной.

— За ним, — перебил Борн. — Мне нужен был он.

— Это вы уже говорили, а я скажу то, что сказала тогда. Я вам не верю. И не потому, что вы неубедительно лжете, а потому, что это противоречит фактам. Я имею дело со статистикой, мистер Уошберн, или мистер Борн, или как вас еще зовут. Я уважаю видимые факты и умею выявить неточность, я этому обучена. Двое людей напали на вас в доме, а я слышала, как вы сказали, что они живы. Они могли опознать вас. Толстяк из ресторана, он тоже мог. Таковы факты, и вы это знаете не хуже меня. Нет, вы вернулись из-за меня. Вернулись и спасли мне жизнь.

— Продолжайте, — сказал Борн окрепшим голосом. — Что было потом?

— Я приняла решение. Самое трудное решение в моей жизни. Я думаю, такое решение может принять только человек, едва не погибший от рук насильника и спасенный другим человеком. Я решила помочь вам. Ненадолго — может быть, на несколько часов, — но я останусь с вами.

— Почему вы не обратились в полицию?

— Я была готова и не уверена, что смогу вам объяснить, почему не сделала этого. Может быть, из-за изнасилования. Я честна с вами. Мне всегда говорили, что для женщины нет чудовищнее испытания. Теперь я в этом убедилась. И я не забуду ярости и отвращения в вашем голосе, когда вы закричали на него. Сколько буду жить, столько буду помнить, даже если захочу забыть.

— А полиция?

— Человек из «Трех альпийских хижин» сказал, что за вами охотится полиция. Что в Цюрихе объявлен номер телефона. — Она помолчала. — Я не могла сдать вас полиции. После того, что вы сделали.

— Знаете, кто я?

— Я знаю лишь то, что слышала. Но то, что я слышала, не мог бы сделать раненый человек, который вернулся из-за меня и рисковал своей жизнью ради моей.

— Не слишком толково.

— Вот этого у меня не отнять, мистер Борн, — полагаю, все-таки Борн, так он вас называл. Я очень толковая.

— Я бил вас. Угрожал вас убить.

— Если бы я была на вашем месте и мне грозила смертельная опасность, не исключено, что я поступила бы так же — если была бы способна.

— И вы уехали из Цюриха?

— Не сразу. Мне нужно было успокоиться, принять решение. Я методична.

— Начинаю это понимать.

— Я была в кошмарном виде; мне нужно было переодеться, причесаться, подкраситься. Выйти в таком виде я не могла. Нашла телефонную будку на берегу и позвонила коллеге в отель.

— Французу? Бельгийцу? — перебил Джейсон.

— Нет, они были на лекции Бертинелли, и я думала, что если они разглядели меня с вами на подиуме, то сообщили полиции мое имя. Я позвонила одной женщине из нашей делегации, она не выносит Бертинелли и была у себя в номере. Мы несколько лет работали вместе и подружились. Я сказала ей, что, если она услышит что-нибудь обо мне, пусть не обращает внимания, у меня все хорошо. Если бы обо мне спрашивали, она должна была отвечать, что я провожу вечер с другом — ночь, если будут настаивать. Что я рано ушла с лекции Бертинелли.

— Методично, — заметил Борн.

— Да. — Мари позволила себе слегка улыбнуться. — Я попросила ее зайти в мой номер — это рядом, и горничная знает, что мы подруги. И если там никого не будет, положить кое-какую одежду и косметику в мой чемодан и вернуться к себе. Я позвоню через пять минут.

— И она вам поверила?.

— Я же говорила вам, мы подруги. Она поняла, что я в порядке. — Мари снова помолчала. — Видимо, она решила, что я говорю правду.

— Продолжайте…

— Я перезвонила, мои вещи были уже у нее.

— Из чего следует, что двое делегатов не сообщили ваше имя полиции. Иначе ваш номер был бы опечатан, за ним бы следили.

— Не знаю, сообщили или нет. Но если и сообщили, мою подругу уже давно допросили. И она просто сказала то, что я просила ее сказать.

— Она была в отеле, а вы — у реки. Как вы получили свои вещи?

— Очень просто. Несколько пошло, но просто. Подруга сказала горничной, что я прячусь от одного мужчины в отеле, встречаясь с другим в городе. Мне нужны мои вещи, не придумает ли она, как их мне переправить. К автомобилю… у реки. Официант, отработавший смену, привез их мне.

— А он удивился, что вы так выглядите?

— А он меня не видел. Я открыла заранее багажник, положила на запаску десятифранковую бумажку и попросила уложить вещи в машину.

— Вы не методичная, вы потрясающая.

— Методичная, этого довольно.

— А как вы нашли врача?

— Уже здесь. Через консьержа, или как он называется в Швейцарии. Я перевязала вас, как могла, остановила кровотечение. Как и большинство людей, я умею оказывать первую помощь, мне пришлось снять с вас часть одежды. Я обнаружила деньги и поняла, что вы имели в виду, прося найти доктора, которому можно заплатить. У вас десятки тысяч долларов, я знаю обменные курсы.

— То ли еще будет.

— Что?

— Ничего. — Он снова попытался встать, но не смог. — А вы меня не боитесь? И того, что сделали?

— Конечно, боюсь. Но знаю и то, что вы сделали для меня.

— Вы более доверчивы, чем был бы я в таких обстоятельствах.

— Значит, вы неверно оцениваете эти обстоятельства. Вы все еще очень слабы, а у меня пистолет. К тому же вы остались без одежды.

— Совсем?

— Даже без белья. Я все выбросила. Забавно бы вы выглядели, бегая по улицам в одном пластиковом поясе для денег.

Борн рассмеялся, вспомнив Ла-Сьота и маркиза де Шамфора.

— Методично, — сказал он.

— Очень.

— А что теперь?

— Я записала имя врача и заплатила за квартиру на неделю вперед. Договорилась с консьержем: с сегодняшнего полудня он будет приносить вам еду. Я пробуду здесь еще немного. Сейчас шесть часов, скоро рассветет. Потом вернусь в отель за вещами и билетами на самолет и постараюсь избегать всяких разговоров о вас.

— А если не сумеете? А если вас опознают?

— Буду все отрицать. Было темно. И поднялся страшный переполох.

— А теперь вы не методичны. Во всяком случае не так методичны, как будет цюрихская полиция. Я предлагаю другой выход. Позвоните подруге и попросите собрать оставшиеся ваши вещи и оплатить счет. Потом возьмите из моих денег любую сумму и садитесь в первый же самолет в Канаду. Все отрицать лучше с большого расстояния.

Она молча поглядела на него, потом кивнула.

— Очень заманчиво.

— Очень логично.

Она продолжала смотреть на него, ее взгляд выражал растущее напряжение. Потом отвернулась и подошла к окну, глядя на первые лучи утреннего солнца. Он наблюдал за ней, чувствуя эту напряженность, угадывая ее истоки, видя лицо Мари в бледно-оранжевом свете зари. Он ничего не мог сделать; она поступила так, как подсказало ей чувство, потому что освободилась от ужаса. От ужасного унижения, которое не способен осмыслить ни один человек. От смерти. И, поступая так, как поступила, она нарушила все законы. Она резко обернулась к нему, ее глаза пылали.

— Кто вы?

— Вы слышали, что они говорили.

— Я знаю, что я видела! Что я чувствую!

— Не пытайтесь оправдать то, что сделали. Вы просто сделали это — и все. Оставьте.

Оставьте. О Господи, ты мог меня оставить. И пришел бы покой. Но ты вернул мне часть жизни, и мне снова нужно бороться, снова выносить все это.

Неожиданно Мари оказалась возле кровати с пистолетом в руках. Она целилась в Борна, голос ее дрожал:

— Так что же, мне стрелять? Позвонить в полицию и попросить, чтобы они приехали и вас забрали?

— Несколько часов назад я бы сказал: валяйте. Теперь не могу себя заставить.

— Так кто же вы?

— Говорят, меня зовут Борн. Джейсон Чарльз Борн.

— Что значит «говорят»?

Он смотрел на пистолет, на темный кружочек дула. Оставалась только правда — такая, какой он ее знал.

— Что это значит? — повторил он. — Вы знаете почти столько же, сколько и я, доктор.

— Что?

— Ладно, слушайте. Может, вам станет лучше. А может, хуже, не знаю. Но слушайте, потому что больше мне нечего вам рассказать.

Она опустила пистолет.

— Рассказывайте.

— Моя жизнь началась пять месяцев назад на маленьком средиземноморском островке Пор-Нуар…

Солнце поднялось до середины растущих вокруг деревьев, его лучи сквозили сквозь раскачиваемые ветром ветки, пятная стены комнаты бликами. Борн изможденно откинулся на подушку. Он закончил, больше рассказывать было нечего.

Мари сидела в кресле напротив, поджав под себя ноги, сигареты и пистолет лежали рядом на столике.

Все это время она просидела не шевелясь, не сводя глаз с его лица; даже закуривая, она не отрывала от него взгляда. Она анализировала, оценивала услышанное, процеживала факты, как ветви деревьев процеживали солнечный свет.

— Вы все время твердили, — проговорила она тихо, — «не знаю», «хотел бы я знать». Ваш взгляд застывал на чем-то, и я пугалась. Я спрашивала вас: что это? Что вы собираетесь делать? А вы снова отвечали: «Хотел бы я знать». Боже, что вам пришлось вынести… Что приходится выносить.

— После того, что я с вами сделал, вы еще можете думать о том, что случилось со мной?

— Две разные цепи событий. — Мари задумчиво хмурилась.

— Разные…

— Общее начало, независимое развитие, с точки зрения экономики — чушь!.. Там на Лёвенштрассе, прежде чем мы поднялись к Черняку, я умоляла вас не заставлять меня идти вместе с вами. Я была уверена, что, если еще что-нибудь услышу, вы меня убьете. Тогда вы и произнесли самую странную фразу. Вы сказали: «То, что вы слышали, для меня так же бессмысленно, как и для вас. А может, даже больше». Я подумала, что вы сумасшедший.

— А я и есть в некотором смысле сумасшедший. Нормальный человек не теряет память.

— Почему вы мне не сказали, что Черняк пытался убить вас?

— Времени не было, да я и не думал, что это важно.

— Для вас нет. А для меня важно.

— Почему?

— Потому что я надеялась, что вы не станете стрелять в человека, который не попытается первым убить вас.

— Но он попытался. Я был ранен.

— Я не знала последовательности, вы мне не сказали.

— Не понимаю.

Мари закурила.

— Трудно объяснить, но все то время, что вы держали меня заложницей, даже когда вы били меня, тащили и тыкали револьвером то в живот, то в голову — видит Бог, я умирала от страха, — мне казалось, что я вижу в ваших глазах нечто. Ну, скажем, неохота. Не знаю, как это еще определить.

— Сойдет. К чему вы клоните?

— Не знаю. Возможно, дело в том, что вы сказали в «Трех хижинах». Когда к нам подходил этот толстяк, вы велели мне отвернуться к стене и прикрыть лицо рукой. «Для вашего же блага, — сказали вы. — Зачем вам нужно, чтобы он потом мог вас узнать?»

— Действительно не нужно.

— «Для вашего же блага». Патологический убийца не станет прибегать к таким аргументам. Думаю, я ухватилась за это, — чтобы самой не сойти с ума, быть может, — за это и за выражение ваших глаз.

— Я все еще не понимаю, к чему вы клоните.

— Человек в золотых очках, который убедил меня, что он полицейский, сказал, что вы убийца-зверь, которого нужно остановить, прежде чем он снова прольет кровь. Если бы не Черняк, я бы ему не поверила. Ни за что бы не поверила. Полицейские так себя не ведут: не стреляют в темных людных местах. А вы спасали свою жизнь — спасаете свою жизнь, — но вы не убийца.

Борн вытянул руку.

— Прошу прощения, но вы исходите из ложной благодарности. Вы говорите, что уважаете факты, так взгляните на них. Повторяю: вы слышали, что они говорили, — независимо от того, что вы видели и чувствовали, — вы слышали слова. Конверты, набитые деньгами, которые передавались мне в качестве гонорара за некую работу. Работу, я бы сказал, совершенно определенного свойства, и я их принимал. У меня номерной счет в «Гемайншафтбанке», на котором около пяти миллионов долларов. Откуда они? Откуда у человека со столь ярко выраженными способностями такие деньги? — Джейсон уставился в потолок. Боль возвращалась, ощущение тщетности тоже. — Таковы факты, доктор Сен-Жак. Вам пора ехать.

Мари поднялась и раздавила сигарету в пепельнице. Взяла пистолет и подошла к кровати.

— Вы торопитесь себя обвинить, не так ли?

— Я уважаю факты.

— Тогда, если то, что вы говорите, правда, у меня тоже есть обязанности, верно? Как законопослушный член общества я должна позвонить в цюрихскую полицию и сообщить им, где вы. — Она подняла пистолет.

Борн взглянул на нее.

— Я думал…

— А почему нет? — перебила она. — Вы обреченный человек, который хочет поскорей покончить со всем, да? Вы лежите тут и рассуждаете с такой категоричностью, с такой — извините меня — немалой жалостью к себе, надеясь затронуть мою… как вы это сказали? Ложную благодарность? Что ж, думаю, вам следует понять: я не дура, если бы я хоть на минуту поверила, что вы такой, как говорите, меня бы здесь не было, да и вас тоже. Факты, которые нельзя документально подтвердить, не факты. То, что вы мне предлагаете, не факты, а умозаключения, ваши собственные умозаключения на основе утверждений, сделанных людьми, о которых вам известно, что они негодяи.

— А необъяснимый банковский счет с пятью миллионами? Не забывайте о нем.

— Как я могу забыть? Считается, что я в этом деле собаку съела. Возможно, объяснение окажется не очень для вас приятно, но существует условие, которое придает вашему счету значительную степень законности. Он может быть проверен — вероятно, даже арестован — любым полномочным директором корпорации «что-то-там-71». Едва ли наемный убийца пойдет на это.

— У корпорации может быть название, но нет телефонного номера.

— В телефонном справочнике? Вы и в самом деле наивны. Но вернемся к вам. Так мне вызвать полицию?

— Вы знаете мой ответ. Я не могу остановить вас, но не хочу, чтобы вы это делали.

Мари опустила пистолет.

— Я и не стану. По той же причине, по какой вы этого не хотите. Я верю тому, что они о вас говорили, не больше вашего.

— Тогда чему вы верите?

— Я говорила вам, я не знаю. Знаю только, что семь часов назад была во власти скота, его мерзкий рот, руки шарили по мне… и я понимала, что скоро умру. А потом за мной пришел человек, — который мог сбежать, — но он вернулся за мной, готовый умереть вместо меня. Думаю, я верю ему.

— А если вы ошибаетесь?

— Значит, я совершила ужасную ошибку.

— Спасибо. Где деньги?

— На письменном столе. В паспорте и в бумажнике. Там же имя доктора и расписка за комнату.

— Вы не могли бы дать мне паспорт? Там швейцарская валюта.

— Я знаю. — Мари протянула ему паспорт. — Я заплатила консьержу триста франков за комнату и двести за имя врача. Он оценил свои услуги в четыреста пятьдесят, к которым я добавила сто пятьдесят за участие. Всего я заплатила тысячу сто франков.

— Вы не обязаны передо мной отчитываться, — сказал он.

— Вы должны знать. Что вы собираетесь делать?

— Дать вам денег на дорогу до Канады.

— Я имею в виду — потом.

— Смотря как буду себя чувствовать. Может, заплачу консьержу, чтобы он купил мне одежду. Задам ему несколько вопросов. Не пропаду. — Он достал несколько купюр и протянул Мари.

— Здесь больше пятидесяти тысяч.

— Вам пришлось от меня натерпеться.

Мари Сен-Жак посмотрела на деньги, потом на пистолет в левой руке.

— Не нужны мне ваши деньги, — сказала она, кладя пистолет на тумбочку.

— То есть?

Она повернулась, пошла обратно к креслу и, опустившись в него, вновь взглянула на Борна.

— Я хочу вам помочь.

— Подождите…

— Пожалуйста, — перебила она, — пожалуйста, не спрашивайте меня ни о чем. И не говорите пока ничего.

КНИГА ВТОРАЯ

Глава 10

Они оба не знали, когда это случилось, да и случилось ли. А если случилось, то как далеко готов пойти каждый, чтобы сохранить или углубить это. Не было ни изначальной драмы, ни конфликтов, которые приходилось бы улаживать, ни препятствий, чтоб их преодолевать. Единственное, в чем они нуждались, — это общение с помощью слов и взглядов и, быть может не меньше, тихий смех, которым часто сопровождались слова и взгляды.

Они устроили свой быт в номере деревенской гостиницы, как если бы Борн лежал в больничной палате. Днем Мари занималась разными житейскими делами — покупкой одежды, провизии, карт и газет. Она сама отогнала украденный автомобиль за десять миль к югу, в городок Рейнах и оставила его там, вернувшись в Ленцбург на такси. Когда ее не было, Борн сосредоточивался на отдыхе и движении. Откуда-то из своего забытого прошлого он извлек убеждение, что поправка зависит от того и другого, и занимался тем и другим со строгим усердием. У него уже было что-то такое до… до Пор-Нуара.

Оставаясь вдвоем, они разговаривали, поначалу неловко, прощупывая друг друга, как незнакомцы, сведенные вместе обстоятельствами и переживающие последствия катастрофы. Они пытались установить норму там, где ее заведомо быть не могло, но становилось легче, когда оба признавали изначальную ненормальность: помимо того, что с ними случилось, говорить было не о чем. А если и было что-то другое, то оно появлялось лишь в те минуты, когда сюжет «что произошло» временно исчерпывался, паузы подталкивали к другим словам и мыслям.

Именно в такие минуты Джейсон узнавал самое важное о женщине, спасшей ему жизнь. Она знает о нем ровно столько же, сколько и он сам, заявил Борн, а о ней он не знает ничего. Откуда она взялась? Почему привлекательная женщина с темно-рыжими волосами и кожей, явно свидетельствующей о том, что выросла она на ферме, выдает себя за доктора экономики?

— Потому что ферма ей опротивела, — отвечала Мари.

— Серьезно? В самом деле ферма?

— Ну, вернее, небольшое ранчо. Небольшое в сравнении с колоссальными имениями в Альберте. Во времена юности моего отца, когда франко-канадцы начали скупать земли на западе, существовали неписаные ограничения. Не пытайтесь перещеголять старших. Он часто говорил, что будь его имя Сент-Джеймс, а не Сен-Жак,[34] он был бы сегодня намного богаче.

— Он был владельцем ранчо?

Мари засмеялась:

— Нет, он был бухгалтером, который стал владельцем ранчо благодаря бомбардировщику «викерс». Во время войны он служил пилотом в королевских военно-воздушных силах Канады. Думаю, раз побывав в небесных просторах, он счел бухгалтерию несколько пресноватым занятием.

— Для этого нужен крепкий характер.

— Даже крепче, чем вы думаете. Прежде чем купить ранчо, он продавал чужой скот, пасшийся на чужой земле. Француз до мозга костей — так про него говорили.

— Я думаю, он бы мне понравился.

— Непременно.

Она жила с родителями и двумя братьями в Калгари, пока ей не исполнилось восемнадцать. Тогда она поступила в университет Макгилл в Монреале, и началась жизнь, о какой прежде она ничего не ведала. Нерадивая ученица, предпочитавшая упорядоченной скуке монастырской школы в Альберте скачку верхом, открыла для себя увлекательную работу ума.

— Все было очень просто: прежде я смотрела на книги как на своих естественных врагов, и вдруг оказалась среди людей, которые ими увлекались и наслаждались. Мы говорили без конца. Говорили днем и ночью, в классах и аудиториях, в шумных забегаловках за кружкой пива. Я думаю, именно эти разговоры так меня изменили. Вам это знакомо?

— Я не помню, но понимаю. У меня не осталось памяти о колледже или таких друзьях-студентах, но я уверен, что они у меня были. — Джейсон улыбнулся. — Разговоры за кружкой пива — это довольно сильное впечатление.

Она улыбнулась в ответ.

— И я производила не меньшее. Здоровая девица из Калгари, привыкшая тягаться с двумя старшими братьями, могла выпить пива больше, чем половина ребят в университете Монреаля.

— На вас, должно быть, обижались.

— Нет, просто завидовали.

Новый мир открылся Мари Сен-Жак, в старый она больше не вернулась. Если не считать запрещенных отлучек посреди семестра, продолжительные поездки в Калгари становились все реже. Ее окружение в Монреале расширялось, летние месяцы были заполнены работой в университете и вне его. Вначале она тяготела к истории, потом рассудила, что история формируется в основном экономическими силами — власть и влияние оплачиваются, — и занялась экономическими теориями. И ушла в них с головой.

В университете Макгилл она проучилась пять лет, получила там степень магистра и правительственную стипендию для занятий в Оксфорде.

— Это был денек, скажу я вам. Я думала, отца удар хватит. Он бросил свой драгоценный скот на моих братьев и полетел на восток, чтобы отговорить меня.

— Отговорить вас? Почему? Он когда-то был бухгалтером, вы собирались стать доктором экономики.

— Не путайте. Бухгалтеры и доктора экономики — естественные враги: одни видит деревья, другие — лес, и их точки зрения обычно не сходятся. К тому же отец у меня не просто канадец, а франко-канадец. Я думаю, он счел, что я предала Версаль. Но он смягчился, когда я сказала ему, что одно из условий этой стипендии — контракт на работу для правительства сроком минимум на три года… Он сказал, что я могу «изнутри лучше послужить делу». «Vive Quebec libre — vive la France!»[35]

Они оба рассмеялись.

Трехлетний срок службы в Оттаве продлевался естественным образом: только она собиралась уехать, как ее повышали в должности, давали больший кабинет и расширяли штат подчиненных.

— Конечно, власть развращает, — улыбнулась она, — и никто не знает это лучше, чем высокопоставленный бюрократ, к которому обращаются за рекомендациями банки и корпорации. Но, кажется, Наполеон сказал об этом лучше: «Дайте мне достаточное количество медалей, и я вам выиграю любую войну». В общем, я осталась. Мне страшно нравится моя работа. И потом, я с ней хорошо справляюсь, а это помогает.

Джейсон смотрел на нее, пока она говорила. За внешней сдержанностью в ней угадывалась какая-то ребяческая удаль. Она была человеком увлеченным, но обуздывала свою увлеченность всякий раз, когда чувствовала, что она становится слишком заметной. Конечно, Мари превосходно справляется со своей работой, Джейсон подумал, что она, вероятно, любое дело выполняет с полнейшей отдачей.

— Не сомневаюсь — я имею в виду, что вы хорошо справляетесь, — но у вас, наверное, не остается времени на другие вещи?

— Какие?

— Ну, обычные. Муж, семья, домик с садиком.

— Когда-нибудь они будут, я их не исключаю.

— Но еще нет.

— Нет. Пару раз дело шло к тому, но обошлось без обручальных колец.

— Кто такой Питер?

Улыбка исчезла.

— Я забыла: вы прочли телеграмму.

— Простите.

— Ничего, дело прошлое… Питер? Я его обожаю. Мы прожили вместе около двух лет, но из этого ничего не получилось.

— Похоже, он не таит на вас зла.

— Попробовал бы только! — Она снова засмеялась. — Он заведующий отделом и ожидает назначения в кабинет. Если он будет плохо себя вести, я скажу в казначействе, чего он не знает, и он окажется там, откуда начал.

— Он собирается встречать вас в аэропорту двадцать шестого. Вам надо бы послать ему телеграмму.

— Да, я знаю.

О ее отъезде они раньше не говорили, обходя эту тему, словно отъезд был просто некой отдаленной перспективой. Он не имел отношения к «тому, что произошло», он был неизбежен, и все. Мари сказала, что хочет ему помочь, он согласился, полагая, что ложная благодарность вынуждает ее остаться с ним на день-два, — и был ей признателен. Это все, что ему было нужно.

Поэтому они и не говорили на эту тему. Они обменивались словами и взглядами, смеялись; неловкость прошла. Иногда на них накатывали первые волны приязни, оба угадывали ее и отступали. О большем они не помышляли.

И потому они снова и снова возвращались к изначальной ненормальности «того, что произошло». И прежде всего — произошло с ним, поскольку он был неумышленной причиной того, что они оказались вместе… вместе в номере маленькой провинциальной гостиницы. Ненормальность. Она не вписывалась в разумный, упорядоченный мир Мари Сен-Жак и дразнила ее строгий, аналитический ум. Иррациональные вещи должны быть проверены, разгаданы, объяснены. Мари была неутомима в захвативших ее поисках, настойчива, как Джеффри Уошберн на острове Пор-Нуар, но без его терпения. У нее не было времени, она знала это и иногда бывала настойчива до жестокости.

— Когда вы читаете газеты, что вам бросается в глаза?

— Бардак. Похоже, повсеместный.

— Серьезно. Что вам кажется знакомым?

— Почти все, но не могу сказать почему.

— Например.

— Сегодня в утренних газетах была заметка про американские военные поставки в Грецию и последующие дебаты в Объединенных Нациях. Советы выразили протест. Я понимаю, что это вещи важные: соперничество держав в Средиземноморье, вспышка на Среднем Востоке.

— Еще пример.

— Была статья про восточногерманское вмешательство в деятельность Центра связи боннского правительства в Варшаве. Восточный блок, западный блок — это я тоже понял.

— Вы видите связь, не так ли? Вы политически, геополитически восприимчивы.

— Или же у меня совершенно обычная профессиональная осведомленность о текущих событиях. Я не думаю, что когда-нибудь был дипломатом. Деньги в «Гемайншафтбанке» исключают любую государственную службу.

— Согласна. И все же вы осведомлены в политике. А как насчет карт? Вы просили меня купить карты. Что вам приходит в голову, когда вы в них смотрите?

— В некоторых случаях названия вызывают определенные образы, как это было в Цюрихе. Здания, гостиницы, улицы… иногда лица. Но имена — никогда. Лица без имен.

— И все же вы много путешествовали.

— Думаю, да.

— Вы это знаете.

— Хорошо, я путешествовал.

— Как вы это делали?

— Что вы имеете в виду?

— Самолетом или на автомобиле — не в такси, а за рулем?

— И так и так. А что?

— Если самолетом, то скорее всего — на большие расстояния. Вас кто-нибудь встречал? Вспоминаете какие-нибудь лица в аэропортах, в гостиницах?

— На улицах, — ответил он непроизвольно.

— На улицах? Почему на улицах?

— Не знаю. Лица вспоминаются на улицах… и в тихих местах. Темных.

— Рестораны, кафе?

— Да. И комнаты.

— Гостиничные номера?

— Да.

— А кабинеты? Служебные кабинеты?

— Иногда. Изредка.

— Отлично. Вас встречали. Вы вспоминаете лица. Женщины? Мужчины? Те и другие?

— Чаще мужчины. Иногда женщины, но чаще мужчины.

— О чем они говорили?

— Не знаю.

— Постарайтесь вспомнить.

— Не могу. Не помню голосов, не помню слов.

— Встречи назначались? Вы встречались с людьми, стало быть, договаривались. Они ждали вас, а вы их. Кто назначал эти встречи? Кто-то должен был это делать.

— Телеграммы. Телефонные звонки.

— От кого? Откуда?

— Не знаю. Они как-то ко мне попадали.

— В гостиницы?

— Кажется, да. По большей части.

— Вы говорили, помощник управляющего в «Карийон» сказал, что вы получали извещения. Значит, они доставлялись в гостиницы.

— «Что-то-там-такое-семьдесят один»?

— «Тредстоун». Это, должно быть, ваша компания?

— Не знаю, что это значит. Не могу вспомнить.

— Сосредоточьтесь.

— Стараюсь. В телефонной книге этой корпорации нет. Я звонил в Нью-Йорк.

— Вы думаете, это такой уж необычный случай. Ошибаетесь.

— Почему?

— Это может быть самостоятельное подразделение внутри какой-нибудь компании или же «слепая» дочерняя компания, то есть корпорация, делающая закупки для родственной компании, имя которой могло бы повлиять на обсуждаемые цены в сторону повышения. Так делают сплошь и рядом.

— Кого вы стараетесь убедить?

— Вас. Вполне возможно, что вы разъездной агент американских финансовых интересов. Все указывает на это: фонды, специально созданные для распоряжения наличным капиталом, тайный вклад для корпоративного использования, который так и не был востребован. Эти факты, плюс ваш собственный интерес к политическим событиям, указывают на доверенного агента-покупателя и, вполне вероятно, крупного пайщика или совладельца родственной компании.

— Вы страшно торопитесь с заключениями.

— Я не сказала ничего такого, что противоречило бы логике.

— Есть одно-два слабых места.

— Где?

— Этот счет не показывает никаких убавлений. Только вложения. Я не покупал, я продавал.

— Этого вы не знаете, не помните. Выплаты могли производиться по краткосрочным депозитам.

— Я даже не знаю, что это такое.

— Казначей, осведомленный об известных приемах налоговой политики, должен бы знать. Где другое слабое место?

— Не принято убивать человека, который пытается подешевле купить. Агента можно вывести на чистую воду, но убивать незачем.

— Такое возможно, если произошла колоссальная ошибка. Или если кого-то приняли за другого. Я стараюсь убедить вас в одном: вы не можете быть тем, кем не являетесь. Кто бы там что ни говорил.

— Вы так в этом убеждены?

— Так убеждена. Я провела с вами три дня. Мы разговаривали, я вас внимательно слушала. Чудовищная ошибка действительно произошла. Или же тут что-то вроде заговора.

— С какой целью? Против кого?

— Это вам и предстоит выяснить.

— Благодарю.

— Скажите мне одну вещь. Что вам приходит на ум, когда вы думаете о деньгах?

Стойте! Не надо! Неужели непонятно? Вы не правы. Когда я думаю о деньгах, то думаю об убийстве.

— Не знаю, — ответил он, — я устал. Хочу спать. Посылайте утром вашу телеграмму. Передайте Питеру, что вы возвращаетесь.

Было далеко за полночь, начинался четвертый день, а сон все не приходил. Борн смотрел на потолок, на темное дерево, отражавшее свет настольной лампы. По ночам свет продолжал гореть. Мари просто не выключала его, Джейсон не спрашивал, а она не объясняла — почему.

Утром она уедет, ему предстояло решить, что делать дальше. Он пробудет в гостинице еще несколько дней, позвонит в Волен врачу, чтобы снять швы. После этого — Париж. Деньги были в Париже, и было что-то еще — он это знал, чувствовал. Какой-то окончательный ответ. Он был в Париже.

Вы не беспомощны. Вы найдете дорогу.

Что ему предстояло найти? Человека по имени Карлос? Кто такой Карлос и какое он имеет отношение к Джейсону Борну?

На кушетке у стены послышался шелест простынь. Он взглянул туда и с удивлением увидел, что Мари не спит. Она смотрела на него, смотрела не отрываясь.

— Знаете, вы не правы, — сказала она.

— Насчет чего?

— Насчет того, о чем вы думаете.

— Вы не знаете, о чем я думаю.

— Нет, знаю. Я замечала это выражение ваших глаз, когда вы видите то, чего, возможно, и нет на самом деле, и боитесь, что это может быть.

— Но это было. Объясните мне, откуда взялась Штепдекштрассе. Откуда толстяк в «Трех альпийских хижинах?»

— Я не могу, но и вы не можете.

— Они были. Я видел их, и они были.

— Выясните почему. Вы не можете быть тем, кем не являетесь, Джейсон. Ищите.

— Париж, — сказал он.

— Да, Париж. — Мари встала с кушетки. Она была в легкой ночной рубашке светло-желтого, почти белого цвета с жемчужными пуговицами у шеи. Ткань струилась на ней, когда она босиком шла к нему. Она остановилась около него, глядя на него сверху, потом подняла руки и стала расстегивать пуговки на рубашке. Дав ей соскользнуть, она села на постель и склонилась над ним. Потянулась к нему и осторожно коснулась лица. Ее глаза, как это часто бывало за прошедшие несколько дней, смотрели в его глаза пристально и твердо.

— Спасибо за мою жизнь, — прошептала она.

— А вам — за мою, — ответил он, чувствуя желание и зная, что она испытывает то же. Ему хотелось знать, чувствует ли она при этом какую-то боль, как это было с ним. Он ничего не помнил о женщинах, и, возможно, поэтому в ней заключалось теперь все, что он только мог себе представить. Все и даже больше, гораздо больше. Она рассеяла для него темноту, остановила боль.

Он не решился сказать ей об этом. А она говорила ему теперь, что все будет в порядке, хотя бы на какое-то время, на какой-нибудь час, на остаток этой ночи. Она дарила ему память, потому что сама хотела высвободиться из тисков насилия. Напряжение отступило, теперь, хотя бы на час, их ждала безмятежность. Большего он не просил, но Бог свидетель, как же она была ему нужна!

Он коснулся ее груди и нашел губами ее губы. Влага ее поцелуя возбудила его, прогнав все сомнения.

Она приподняла одеяло и прильнула к нему.

Она лежала в его объятиях, положив голову ему на грудь, стараясь не задевать раненое плечо. Потом осторожно приподнялась, опершись на локти. Он посмотрел на нее, взгляды их встретились, и они улыбнулись друг другу. Она прижала палец к его губам и тихо заговорила:

— Я хочу кое-что тебе сказать, только ты меня не перебивай. Я не буду посылать телеграмму Питеру. Пока.

— Постой, минутку. — Он снял ее руку со своего лица.

— Пожалуйста, не прерывай меня. Я сказала «пока». Это не значит, что я ее не пошлю совсем. Но только не теперь. Я остаюсь с тобой. Поеду с тобой в Париж.

Он заставил себя произнести:

— А если я не захочу этого?

Она склонилась к нему, коснувшись губами щеки.

— Чепуха. Компьютер этого просто не принял.

— На твоем месте я не был бы так в этом уверен.

— Но ты не на моем месте. Я сама на своем месте и знаю, как ты обнимал меня и пытался столько сказать и не мог. Такого, что, я думаю, мы оба хотели сказать друг другу в последние несколько дней. Я не могу объяснить, что произошло. О, наверняка на этот счет есть какая-нибудь туманная психологическая теория: два более или менее умных человека вместе попадают в страшную передрягу и выбираются из нее… вместе. И, может быть, то, что произошло, лишь тем и объясняется. Но это произошло, и я не могу от этого убежать. И не могу убежать от тебя. Потому что я тебе нужна и я обязана тебе жизнью.

— Почему ты думаешь, что нужна мне?

— Я могу то, чего сам ты не можешь. Последние два часа я только об этом и думала. Ты каким-то образом замешан в большую денежную операцию, но сомневаюсь, что ты отличишь дебет от активов. Может быть, раньше и отличил бы, но теперь нет. И еще одно: у меня заметное положение в канадских правительственных службах. Есть доступ ко всякого рода информации. И есть покровительство. Мировые финансы — дело грязное. Канаду ограбили. Мы приняли предохранительные меры, и я в этом участвую. Для этого я и приехала в Цюрих. Чтобы наблюдать за происходящим и сообщать, а не обсуждать абстрактные теории.

— И твой доступ к информации может мне помочь?

— Полагаю, может. И покровительство посольства тоже, оно может оказаться важнее всего. Но даю тебе слово, что при первом же признаке угрозы насилия я пошлю телеграмму и отчалю. Помимо моих собственных страхов, я не хочу в таких условиях быть тебе обузой.

— При первых же признаках, — повторил Борн, глядя на нее изучающе. — Где и когда такие признаки появятся, определять буду я.

— Хорошо. Мой опыт в этом невелик. Спорить я не стану.

Он все смотрел ей в глаза, молчание делало его взгляд еще более долгим. Наконец он спросил:

— Зачем ты это делаешь? Ты только что сказала: мы — два более или менее умных человека, которые выбрались из страшной передряги. И все. Стоит ли тогда?

Она спокойно ответила:

— Я сказала еще кое-что, ты, кажется, забыл. Четыре дня тому назад человек, который мог бы спастись бегством, вернулся, готовый умереть вместо меня. Я верю в этого человека. Думаю, больше, чем он сам. Вот единственное объяснение, которое я могу предложить.

— Я согласен, — ответил он, обнимая ее, — я не должен бы этого делать, но делаю. Мне страшно нужна такая вера.

— Теперь можешь меня прервать, — прошептала она, прижимаясь в нему. — Люби меня, мне тоже кое-что нужно.

Прошло еще три дня и три ночи, заполненные теплом безмятежности и трепетом совершенного открытия. Они жили наполненно, как люди, знающие, что все изменится. И изменится скоро. И потому нужно было говорить о том, разговора о чем уже нельзя было избежать.

Поднимавшийся над столом сигаретный дым смешивался с паром от горячего горького кофе. Консьерж, кипучий швейцарец, чьи глаза говорили больше, чем он выражал словами, ушел несколько минут тому назад, доставив le petit déjeuner[36] и цюрихские газеты на английском и французском языках. Джейсон и Мари, сидя за столом друг против друга, просматривали новости.

— У тебя есть что-нибудь? — спросил Борн.

— Этого старика, сторожа с набережной Гизан, позавчера похоронили. У полиции пока нет ничего конкретного. Они говорят «следствие продолжается».

— Здесь немного подробнее, — сказал Джейсон, неловко отложив газету забинтованной рукой.

— Как рука? — спросила Мари.

— Лучше. Пальцами владею уже свободнее.

— Это я заметила.

— Каждый понимает в меру своей испорченности. — Он свернул газету. — Вот здесь. Они повторяют то, что говорили тогда. Чешуйки, следы крови были подвергнуты анализу. Но появилось нечто новое. Остатки одежды — раньше о них не упоминалось.

— Могут возникнуть сложности?

— Для меня нет. Моя одежда была куплена в каком-то универмаге. А как насчет твоего платья? Какой-нибудь особый покрой или ткань?

— Ты вогнал меня в краску: нет. Вся моя одежда была сшита одной оттавской портнихой.

— Стало быть, происхождение ее установить нельзя?

— Не вижу, как это можно сделать. Шелк отрезан от одного рулона в нашем отделении. Он поступил из Гонконга.

— Ты ничего не покупала в магазине гостиницы? Что-нибудь такое, что могло быть на тебе. Платок, булавка, в этом роде?

— Нет, такие покупки я делаю редко.

— Хорошо. А твоей подруге не задавали вопросов, когда она уезжала из гостиницы?

— У стойки — нет, я же тебе говорила. Только двое мужчин, с которыми ты видел меня в лифте.

— Из французской и бельгийской делегаций.

— Да. Все было отлично.

— Давай еще раз проверим.

— Да нечего проверять. Поль — тот, что из Брюсселя, — ничего не видел. Его свалили с кресла на пол, там он и лежал. Клоду — помнишь, он пытался нас остановить, — показалось, что это я была на сцене. Но он не успел поговорить с полицией, был ранен в толпе, и его забрали в лазарет.

— Но за это время он мог что-нибудь сказать, — перебил ее Джейсон, вспомнив ее слова о том, что «он не был уверен».

— Да. Но я думаю, он знал о главной цели моего присутствия на конференции, и то, как я представилась, его не обмануло. Если так, это должно было подкрепить его решение остаться в стороне от событий.

Борн взял кофе и сказал:

— Объясни-ка мне еще раз. Вы искали… союзников?

— Ну, скажем, прощупывали почву, так вернее. Никто не выйдет и не скажет прямо, что у его страны есть финансовые интересы, совпадающие с интересами вашей страны, и они готовы заплатить за доступ сырья на канадский рынок или какой-нибудь другой. Но можно приметить, кто с кем встречается за выпивкой или обедает. А иногда какой-нибудь тупица, вроде делегата из Рима, о котором известно, что ему платит Аньели,[37] подходит и спрашивает тебя, насколько серьезно смотрят в Оттаве на законодательство о декларациях.

— Я опять не уверен, что понимаю.

— А надо бы. Как раз твою страну этот предмет очень заботит. Кто чем владеет? Сколько американских банков контролируется деньгами ОПЭК?[38] Сколько предприятий принадлежит европейским или японским корпорациям? Сколько сот тысяч акров земли куплено капиталом, переведенным из Англии, Италии, Франции? Мы все этим озабочены.

— Правда?

Мари рассмеялась:

— Ну как же! Ни от чего человек так не впадает в национализм, как от мысли, что его страной владеют иностранцы. Со временем он может привыкнуть к тому, что проиграл войну — это означает только, что враг был сильнее. Но если он проиграл экономику своей страны, это значит, что враг оказался ловчее. В этом случае оккупация длится дольше, рубцы заживают медленнее.

— Ты, должно быть, много думала об этих вещах?

На какой-то миг взгляд Мари утратил всякий налет юмора, и она ответил серьезно:

— Да. Я думаю, это очень важные вещи.

— В Цюрихе ты что-нибудь разузнала?

— Ничего особенного. Деньги летают из страны в страну. Профсоюзы стараются изыскать внутренние источники инвестиций, а бюрократический аппарат ищет другие пути.

— В телеграмме от Питера сказано, что твои ежедневные отчеты превосходны. Что он имел в виду?

— Я нашла нескольких экономических прилипал, которые, полагаю, могли использовать важных лиц в Канаде для покупки канадской собственности. Я не называю тебе их имена просто потому, что они тебе ничего не скажут.

— А я и не собирался их выпытывать, — возразил Джейсон, — но думаю, что ты и меня причисляешь к таким прилипалам. Не в отношении Канады, а вообще.

— Я тебя не исключаю. Схема тут такая: ты можешь быть участником финансового картеля, созданного для всевозможных незаконных закупок. Это я могу легко проверить, но не хочу делать это по телефону. Или по телеграфу.

— А вот теперь я хотел бы знать поподробнее. Что ты имеешь в виду?

— Если за дверью какой-нибудь транснациональной корпорации есть некая «Тредстоун-71», то можно узнать, какая это компания и за какой дверью. Я хочу позвонить Питеру из Парижа по телефону-автомату. Скажу ему, что в Цюрихе мне попалось название «Тредстоун-71» и что оно меня беспокоит. Попрошу его провести ТР — тайное расследование — и скажу, что перезвоню.

— И если он найдет?

— Если она существует, он ее найдет.

— Тогда я войду в контакт с кем-нибудь, кто у них числится в «уполномоченных директорах», и всплыву на поверхность.

— Но очень осторожно, — добавила Мари, — через посредников. Через меня, если угодно.

— Почему?

— Принимая во внимание то, как они действовали. Или, вернее, бездействовали.

— То есть?

— Они не пытались связаться с тобой почти полгода.

— Ты этого не знаешь. Я не знаю.

— Это знает банк. Миллионы долларов лежат нетронутыми, неучтенными, и никто не потрудился узнать — почему. Этого я не могу понять. Словно тебя бросили. Именно здесь могла произойти ошибка.

Борн откинулся в кресле, взглянул на левую руку, вспомнив, как рукоять пистолета снова и снова обрушивалась на его пальцы в темной машине, несущейся по Штепдекштрассе. Он поднял глаза на Мари:

— Ты имеешь в виду, что если меня оставили в покое, то потому, что управляющие в «Тредстоун» приняли ошибку за настоящую операцию?

— Возможно. Они могли подумать, что ты втянул их в незаконные трансакции — с криминальными элементами, — которые могут им обойтись еще во много миллионов, к тому же не исключено, что эти миллионы может экспроприировать разгневанное правительство. Или же — что ты действуешь заодно с каким-нибудь преступным международным синдикатом, вероятно, сам того не зная. Да что угодно. Может, поэтому они не объявляются в банке. Чтобы не оказаться соучастниками.

— Стало быть, независимо от того, что узнает твой друг Питер, я все равно остаюсь на первой ступеньке.

— Мы остаемся, и не на первой, а на четвертой или пятой, и их всего десять.

— Пусть даже на девятой, это ничего не меняет. Меня хотят убить, а я не знаю — почему. Другие могли бы остановить убийц, но не остановят. Этот человек из «Трех альпийских хижин» сказал, что на меня расставил сети Интерпол, и если я попаду в одну из них, то уже никакого ответа не получу. Я виновен в тех преступлениях, в которых меня обвиняют, потому что не знаю, в чем виновен. Когда ничего не помнишь, защищаться трудно, и, возможно, мне нечем защищаться. Точка.

— Я отказываюсь в это верить, и ты не должен.

— Благодарю.

— Я действительно так думаю, Джейсон. Перестань.

Перестань. Сколько раз я себе это говорил. Ты — моя любовь, единственная женщина, которую я знал, и ты не веришь. Почему я сам себе не верю?

Борн встал, как всегда пробуя свои ноги. Подвижность возвращалась, раны были менее серьезны, чем допускало его воображение. На этот вечер он договорился встретиться с врачом в Болене, чтобы снять швы. Завтра все изменится.

— Париж, — сказал Джейсон, — ответ в Париже. Для меня это так же ясно, как ясно я видел те треугольники в Цюрихе. Просто я не знаю, с чего начать. Это какое-то помешательство. Я жду какого-нибудь образа, слова, фразы — или упаковки спичек, — которые бы мне что-то подсказали. Куда-нибудь меня бы направили.

— Почему не подождать, пока я не узнаю что-нибудь от Питера? Я могу позвонить ему завтра. Завтра мы можем быть в Париже.

— Потому что это ничего не изменит, разве ты не, понимаешь? Что бы он ни сообщил, того, что мне нужно, он не скажет. По той же самой причине «Тредстоун» не обращалась в банк. Эта причина — я. Я должен узнать, почему меня хотели убить, почему некто по имени Карлос готов заплатить… как он там сказал… целое состояние за мой труп.

Больше Борн сказать не успел, его прервал звон разбившейся чашки. Мари уронила на пол свой кофе и смотрела на Джейсона, побелев, словно от головы отхлынула вся кровь.

— Что ты сказал только что? — спросила она.

— Что сказал? Сказал, что мне надо узнать…

— Имя. Ты только что назвал имя Карлос.

— Верно.

— Все эти дни в наших разговорах ты его ни разу не упоминал.

Борн смотрел на нее, стараясь припомнить. Она была права: он рассказывал ей обо всем, но как-то упустил Карлоса… почти намеренно, словно отступая перед этим.

— Наверное. Ты, похоже, что-то про него знаешь. Кто такой этот Карлос?

— Ты что, шутишь? Если да, то шутка не из самых удачных.

— Я и не думал шутить. Я не вижу здесь повода для шуток. Кто такой Карлос?

— Бог ты мой, ты не знаешь! — воскликнула она, всматриваясь в его глаза. — Это часть того, чего тебя лишили.

— Кто такой Карлос?

— Убийца. Его прозвали убийцей Европы. На него уже двадцать лет идет охота. Считается, что он убил от пятидесяти до шестидесяти политических и военных деятелей. Никто не знает, как он выглядит… но говорят, что действует он из Парижа.

Борн почувствовал, как его окатила волна холода.

Такси на Волен оказалось английским «фордом», принадлежавшим зятю консьержа. Джейсон и Мари сидели на заднем сиденье. За окном быстро проносился темный сельский ландшафт. Швы были сняты, заменены мягкими повязками, закрепленными с помощью клейкой ленты.

— Возвращайся в Канаду, — тихо сказал Джейсон, прерывая молчание.

— Вернусь, я тебе говорила. Но у меня есть еще несколько свободных дней. Хочу посмотреть Париж.

— В Париже ты мне не нужна. Я позвоню тебе в Оттаву. Ты можешь заняться поисками «Тредстоун» сама и передать мне информацию по телефону.

— Кажется, ты сказал, что это ничего не изменит. Тебе надо узнать — почему. А кто — не будет иметь значения, пока не узнаешь причины.

— Я найду какой-нибудь способ. Просто мне нужен один человек. Я его найду.

— Но ты не знаешь, с чего начать. Ты ждешь какого-нибудь образа, фразы, упаковки спичек. Можешь не дождаться.

— Чего-нибудь дождусь.

— Уже дождался, но не видишь. А я вижу. Поэтому я тебе нужна. Я знаю слова, подходы. Ты не знаешь.

Борн взглянул на нее.

— Не говори загадками.

— Банки, Джейсон. «Тредстоун» связана с банками. Но не так, как ты можешь предположить.

Сутулый старик в потертом пальто и с черным беретом в руках шел по крайнему левому проходу между скамьями в сельской церкви городка Арпажон, в десяти милях к югу от Парижа. Колокольный звон утреннего «Ангелюса»[39] отдавался эхом под сводами из камня и дерева. Человек занял место в пятом ряду и ждал, когда перестанут звонить. Это был условный сигнал. Он знал, что, пока колокола звонят, другой человек, помоложе, — самый безжалостный из живущих, — обходит небольшую церковь кругом, изучая каждого входящего и выходящего. Стоило этому человеку заметить что-нибудь, чего он не ожидал увидеть, кого-нибудь, кого он счел бы угрозой, никаких вопросов не последовало бы — сразу расправа.

Так поступал Карлос, и только те, кто понимал, что их жизнь будет всегда висеть на волоске, потому что с них не спускали глаз, становились платными посланниками убийцы. Они все были похожи на него: старые люди из старых времен, жизнь которых была на исходе, считанные месяцы оставляли им возраст, или болезнь, или то и другое.

Карлос не допускал никакого риска, и единственным утешением было то, что, если кто-то погибал, выполняя его задание — или от его руки, — деньги доставались старухам, или детям старух, или их детям. Надо признать, что в службе у Карлоса можно было найти известное достоинство. И его нельзя было упрекнуть в недостатке щедрости. Немногочисленная армия немощных стариков понимала: он придавал смысл концу их жизни.

Посланник смял берет и пошел дальше к ряду кабинок для исповеди, расположенных вдоль левой стены. Он подошел к пятой кабинке, раздвинул занавески и, зайдя внутрь, увидел свет одинокой свечи, сочившийся через прозрачную портьеру, которая отделяла священника от исповедующегося. Он сел на небольшую деревянную скамейку и взглянул на силуэт святого отца. Как обычно, то была фигура в монашеском одеянии с капюшоном. Посланник старался не думать о том, как выглядит этот человек без церковного облачения. На его месте о подобных вещах не рассуждают.

— Ангелюс Домини, — произнес он.

— Ангелюс Домини, сын Божий, — прошептал человек в капюшоне, — благостны ли дни твои?

— Они близятся к концу, — ответил старик как положено, — но они стали благостны.

— Хорошо. В твоем возрасте важно иметь чувство уверенности, — сказал Карлос. — Но к делу. Есть что-нибудь из Цюриха?

— Филин мертв, двое других тоже, возможно, и третий. Еще у одного серьезно ранена рука, он не может работать. Каин пропал. Они думают, что женщина с ним.

— Страшный поворот событий, — сказал Карлос.

— Есть еще кое-что. О том, кто приказал ее убить, ничего не слышно. Он должен был доставить ее на набережную Гизан. Никто не знает, что там произошло.

— Если не считать того, что вместо нее убили сторожа. Возможно, она была вовсе не заложником, а просто приманкой в капкане. В капкане, который захлопнул Каина. Я над этим подумаю. А пока — вот мои инструкции. Ты готов?

Старик вынул из кармана огрызок карандаша и клочок бумаги:

— Слушаю.

— Позвони в Цюрих. Мне к завтрашнему дню нужен в Париже человек, видевший Каина, способный его опознать. Кроме того, пусть в Цюрихе найдут Кёнига из «Гемайншафтбанка» и скажут ему, чтоб он послал свою пленку в Нью-Йорк. Он должен использовать почтовый ящик на Виллидж-Стейшн.

— Пожалуйста, — прервал его пожилой посланник, — эти старые пальцы уже не могут писать, как когда-то.

— Прости, — прошептал Карлос, — я поглощен своими мыслями и невнимателен. Сожалею.

— Ничего, ничего. Продолжайте.

— И последнее. Я хочу, чтобы наши люди сняли помещение рядом с банком на улице Мадлен. На сей раз банк погубит Каина. Комедианта возьмут прямо у источника его неуместной гордыни. По сходной цене, такой же жалкой, как и он сам… если только он тот, за кого мы его принимаем.

Глава 11

Борн наблюдал издали, как Мари прошла таможенный и иммиграционный контроль в бернском аэропорту, стараясь заметить признаки интереса или узнавания у кого-нибудь из толпы, стоявшей вокруг зоны отправления компании «Эр Франс». Было четыре часа дня, самый напряженный час для рейсов на Париж — время, когда преуспевающие бизнесмены спешат вернуться в Город Света после скучной обыденной работы в банках Берна. Мари оглянулась, проходя через ворота. Он кивнул ей, подождал, пока она скроется из вида, потом повернулся и пошел к отделению «Суисэйр». На имя Джорджа Б. Уошберна был заказан билет на рейс 16.30 в Орли.

Они должны встретиться в кафе, которое Мари запомнила со времен своих посещений Парижа в оксфордские годы. Называлось оно «На углу Клюни» и было расположено на бульваре Сен-Мишель, недалеко от Сорбонны. Если же окажется, что его там уже нет, Джейсон сможет найти ее около девяти часов на ступеньках музея Клюни.

Борн опоздает, будет рядом, но опоздает. Сорбонна располагает одной из самых крупных библиотек Европы, и где-то в этой библиотеке есть подшивки старых газет. Университетские библиотеки не относятся к местам, посещаемым государственными служащими в рабочее время, студенты пользуются ими по вечерам. Так же поступит и он. Ему предстоит там кое-что узнать.

Каждый день я читаю газеты. На трех языках. Полгода назад был убит человек. О его смерти сообщалось на первых страницах всех этих газет. Так сказал толстяк в Цюрихе.

Он оставил свой чемодан в камере хранения библиотеки и поднялся на третий этаж. Повернув налево, прошел через арку в большой читальный зал, расположенный в этом крыле здания. На стеллажах лежали прикрепленные к держателям выпуски газет ровно за год до сего дня.

Он прошел вдоль стеллажей, отсчитав шесть месяцев назад, и взял номера за первые десять недель до этой даты. Перенес их на ближайший незанятый стол и, не садясь, пробежал глазами номер за номером первые страницы.

Большие люди умирали в своих постелях, другие в это время делали разные заявления. Доллар падал в цене, золото повышалось, забастовки приносили урон, правительства колебались между деятельностью и параличом. Но не был убит ни один человек, который заслужил бы заголовка новостей. Не было такого происшествия, такого убийства.

Джейсон вернулся к стеллажам и стал проглядывать более ранние номера. Две недели, двенадцать недель, двадцать недель, около восьми месяцев. Ничего.

Потом он спохватился, что идет только назад, а не вперед от этой даты полугодовой давности. Ошибиться на несколько дней, неделю, даже на две можно было в обоих направлениях. Он вернул подшивки на стеллажи и отобрал газеты четырех и пятимесячной давности.

Происходили авиакатастрофы и кровавые революции. Святые люди высказывались только ради того, чтобы заслужить порицание от других святых людей. Нищета и болезни обнаруживались там, где каждый ожидал их обнаружить. Но ни одна заметная личность не была убита.

Он начал последнюю подшивку, и с каждым поворотом страницы рассеивалась дымка сомнения и вины. Может, потный толстяк из Цюриха солгал? Может, все было ложью? И он переживает какой-то кошмар, который уйдет с…

В МАРСЕЛЕ УБИТ ПОСОЛ ЛЕЛАНД!

Огромные буквы заголовка на газетной странице ударили по глазам. То была не воображаемая, придуманная, а настоящая острая боль, пронзившая голову. У него прервалось дыхание, взгляд застыл на имени Леланд. Борн знал его. Мог представить его лицо, описать. Густые брови, широкий лоб, грубоватый нос между высокими скулами, под ним — удивительно тонкие губы, прикрытые ухоженными седыми усами. Он знал это лицо и этого человека. И человек этот был убит одним выстрелом из мощного ружья, произведенным из окна какого-то строения вдоль набережной. Посол Говард Леланд прогуливался по марсельскому пирсу в пять часов пополудни. Ему разнесло голову.

Борну не надо было читать второй столбец сообщения, чтобы узнать, что Говард Леланд служил адмиралом во флоте Соединенных Штатов вплоть до временного назначения на должность начальника морской разведки, предшествовавшего его посольскому посту на набережной Орсэ в Париже. Не надо было читать и того раздела статьи, где рассматривались мотивы убийства, ибо он их знал. Основная миссия Леланда в Париже состояла в том, чтобы отговорить французское правительство от выдачи разрешения на продажу крупных партий оружия, в частности истребителей «Мираж», в Африку и на Ближний Восток. Он на удивление удачно сумел рассорить заинтересованные стороны в Средиземноморье по всем пунктам. Предполагалось, что его убили именно за это вмешательство, и такое наказание должно было послужить предупреждением и для других. Покупателям и продавцам смерти мешать опасно.

И продавец смерти, убивший его, вероятно, получил большие деньги, оставшись в тени и упрятав все концы в воду.

Цюрих. Посланец к безногому. Еще один — к толстяку в многолюдном ресторане на Фалькенштрассе.

Цюрих.

Марсель.

Джейсон зажмурился, боль стала нестерпимой. Его подобрали в море пять месяцев тому назад, предполагалось, что он плыл из Марселя. И если так, то набережная была местом, откуда он собирался бежать в просторы Средиземноморья на специально нанятом для этого судне. Все сходилось, одна часть головоломки складывалась с другой. Как он мог бы знать все эти вещи, если бы не был тем самым продавцом смерти в окне дома на марсельской набережной?

Он открыл глаза. Боль мешала думать, но одна мысль, одно решение было совершенно ясным, как ясным было то, что хранила его куцая память. Он не встретится с Мари Сен-Жак в Париже.

Возможно, когда-нибудь он напишет ей письмо, где скажет то, о чем теперь сказать не может. Не может быть никаких письменных изъявлений благодарности или любви, никаких объяснений. Она будет его ждать, а он не придет. Он не смеет приближаться — нельзя, чтобы она была связана с продавцом смерти. Она ошиблась, а его худшие опасения подтвердились.

О Боже! Он явственно представлял лицо Говарда Леланда, а на газетной полосе не было фотографии! Первая полоса с жутким заголовком, так много ему сказавшим, так многое подтвердившим.

Четверг, 26 августа. Марсель. Этот день он запомнит до конца своей исковерканной жизни.

Четверг, 26 августа…

Что-то здесь не так. Что? Что именно? Четверг?.. Четверг ничего ему не говорил. Двадцать шестое августа? Двадцать шестое? Невозможно! Это не могло быть двадцать шестого! Сколько раз он это слышал! Дневник Уошберна — его история болезни. Как часто возвращался Уошберн к каждому факту, каждой фразе, каждому дню, к каждому признаку улучшения! Не счесть. И не припомнить.

Вас принесли к моей двери утром во вторник двадцать четвертого августа, ровно ell часов 20 минут. Ваше состояние было…

Вторник, 24 августа.

24 августа.

Его не было в Марселе двадцать шестого! Он не мог стрелять из окна на набережной. Он не был продавцом смерти в Марселе. Он не убивал Говарда Леланда!

Полгода назад был убит один человек… Но это было не полгода назад, почти, но не полгода. И он не убивал этого человека. Он, полумертвый, находился в доме врача-пьяницы на острове Пор-Нуар.

Дымка рассеивалась, боль отступала. Он почувствовал прилив сил: ему удалось разоблачить одну вполне определенную ложь! Если есть одна, могут быть и другие.

Борн посмотрел на часы, было четверть десятого. Мари уже ушла из кафе и ждала его на ступеньках музея Клюни. Он вернул подшивки на стеллажи и спешно направился к выходу через большие, как в соборе, двери читального зала.

Он шел по бульвару Сен-Мишель, прибавляя и прибавляя шаг. У него было отчетливое ощущение: теперь он знает, что такое получить отсрочку от казни через повешение, и ему хотелось поделиться этим ощущением. На какое-то время он вырвался из гнетущей тьмы, рокочущих волн, увидел свет, как в те мгновения, когда солнце заполняло комнату в деревенской гостинице, и ему захотелось коснуться той, что дала ему эти мгновения. Коснуться, обнять и сказать ей, что есть надежда.

Он увидел ее на ступеньках. Скрестив на груди руки, она стояла против ветра, дувшего с бульвара. Сперва она его не заметила, всматриваясь в обсаженную деревьями улицу. Встревоженная и нетерпеливая женщина, которая боится не увидеть того, что хотела бы увидеть, страшится, что оно не появится.

Десять минут назад он не появился бы.

Она увидела его. Лицо ее просияло, она улыбнулась ему. Он побежал по ступеням, она бросилась навстречу. Встретившись, они какое-то время стояли молча, словно были одни посреди бульвара Сен-Мишель.

— Я ждала, ждала, — наконец выдохнула она. — Я так боялась, так беспокоилась. Что-нибудь случилось? Как ты себя чувствуешь?

— Отлично. Лучше, чем все последнее время.

— Что?

Он взял ее за плечи:

— Полгода назад был убит один человек? Помнишь?

Радость потухла в ее глазах.

— Да, помню.

— Я его не убивал, — сказал Борн, — я не мог этого сделать.

Они нашли небольшую гостиницу в стороне от многолюдного бульвара Монпарнас. Холл и номера знавали лучшие дни, но претензия на некоторую забытую элегантность создавала впечатление чего-то вневременного. Это было тихое пристанище посреди шумного карнавала, не потерявшее лица, потому что принимало время, не устремляясь вслед за ним.

Джейсон закрыл дверь, кивнув седовласому коридорному, чье безразличие превратилось в благожелательность при виде двадцатифранковой бумажки.

— Он думает, что ты провинциальный священник, предвкушающий приятную ночь, — сказала Мари. — Надеюсь, ты заметил, что я прошла прямо к кровати.

— Его зовут Эрве, и он будет очень внимателен к нашим нуждам.

Он подошел к ней и обнял:

— Спасибо за мою жизнь.

— Всегда к вашим услугам. — Она взяла в ладони его лицо. — Только больше не заставляй меня так ждать. Я чуть с ума не сошла. Думала только об одном: не узнал ли тебя кто-нибудь… не случилось ли что-нибудь ужасное.

— Ты забыла: никто не знает, как я выгляжу.

— На это не рассчитывай, это неправда. На Штепдекштрассе было четверо, включая этого ублюдка на набережной Гизан. Они живы, Джейсон, они тебя видели.

— Не совсем так. Они запомнили хромающего темноволосого человека с забинтованной шеей и головой. Вблизи меня видели только двое: человек на третьем этаже и эта свинья на набережной. Первый задержится в Цюрихе, он не может ходить, и от руки у него мало что осталось. Второму глаза слепил свет, мне — нет.

Она нахмурилась, ее пытливый ум не успокаивался:

— Невозможно ручаться. Они были там и видели тебя.

Измените цвет волос, изменится и лицо. Джеффри Уошберн, остров Пор-Нуар.

— Я повторяю: они видели темноволосого человека в сумерках. Ты со слабым раствором перекиси обращаться умеешь?

— Никогда не пользовалась.

— Тогда утром я найду, где это можно сделать. Монпарнас — место самое подходящее. Блондины всегда в моде — так, кажется, говорят?

Она поглядела на него изучающе:

— Я стараюсь представить себе, как ты будешь выглядеть.

— Изменюсь. Не слишком, но достаточно.

— Может быть, ты прав. Дай Бог, чтобы это было так.

Она поцеловала его в щеку, это была у нее прелюдия к серьезному разговору.

— А теперь расскажи, что случилось. Куда ты ходил? Что узнал об этом… происшествии шестимесячной давности.

— Оно произошло не шесть месяцев назад, а раз так, то я не мог быть убийцей.

Он рассказал ей обо всем, кроме тех недолгих минут, когда думал, что больше не увидит ее. Но в этом не было необходимости, она сама спросила:

— Если бы эта дата так твердо тебе не запомнилась, ты бы ко мне не пришел, ведь так?

Он кивнул:

— Вероятно.

— Я это знала, почувствовала. Когда я шла от кафе к музею, то вдруг задохнулась, словно меня что-то душило. Можешь поверить?

— Я не хочу в это верить.

— Я тоже, но так было.

Она сидела на кровати, он рядом в кресле. Он взял ее за руку.

— Я до сих пор не уверен, что мне надо быть здесь. Я знал этого человека, видел его лицо. Я был в Марселе за двое суток до того, как его убили!

— Но ты его не убивал.

— Тогда зачем я там был? Почему думают, будто это моя работа? Господи, это же помешательство! — Он вскочил, вновь чувствуя боль в глазах. — А потом я все забыл. Я, наверное, ненормальный. Потому что забыл… Годы, целую жизнь.

Мари отвечала сдержанно, буднично:

— Ответы придут. Из того ли, из другого ли источника, наконец, от тебя самого.

— А если ничего не получится? Уошберн говорил, это будто дом разобрали и собрали заново, иначе: другие комнаты… другие окна. — Джейсон подошел к окну, облокотился о подоконник и стал вглядываться в огни Монпарнаса. — И вид из этих окон другой и никогда не будет прежним. Где-то есть люди, которых я знаю и которые меня знают. Тысячи за две миль отсюда есть другие, которых я люблю, и такие, которые мне безразличны. Или, о Господи, может быть, жена и дети — я не знаю. Меня оторвало ветром от земли и все крутит и крутит, и я никак не могу опять встать на ноги. Как только я пытаюсь это сделать, меня снова уносит.

— В небо? — спросила Мари.

— Да.

— Ты выпал из самолета, — заключила она.

Борн обернулся.

— Я тебе никогда такого не говорил.

— Говорил, во сне прошлой ночью. Ты весь вспотел, лицо пылало, мне пришлось обтереть тебя полотенцем.

— Почему ты раньше не сказала?

— Сказала. Я у тебя спросила, не был ли ты летчиком, не беспокоят ли тебя полеты. Особенно по ночам.

— Я не понял, о чем ты. Почему ты не объяснила?

— Побоялась. Ты был близок к истерике, а у меня в таких делах опыта нет. Я могу помочь тебе что-нибудь вспомнить, но не решаюсь заниматься твоим подсознанием. Думаю, кроме врача, этого никто не должен делать.

— Врач? Да врач от меня не отходил почти полгода.

— После всего, что ты о нем рассказывал, хорошо бы тебе посоветоваться еще с кем-нибудь.

— Не нужно! — ответил он, смущенный собственным раздражением.

— Почему не попробовать? — Мари встала с кровати. — Тебе нужна помощь, мой дорогой. Психиатр мог бы…

— Нет! — Он невольно закричал и рассердился на самого себя. — Я не буду этого делать, не хочу.

— Пожалуйста, скажи — почему? — спокойно спросила она, стоя перед ним.

— Я… я… не могу этого сделать.

— Просто скажи почему, и все.

Борн посмотрел на нее, потом снова повернулся к окну.

— Потому что я боюсь. Кто-то солгал, и я был ему за это неописуемо благодарен. Но допустим, больше в этом деле никакого вранья нет, допустим, все остальное — правда. Тогда что мне делать?

— Значит ли это, что ты не хочешь ничего знать?

— Не в этом дело. — Он прислонился к окну, снова устремив взгляд на огни внизу. — Постарайся понять. Мне надо узнать кое-что… чтобы принять решение, но, может быть, узнать не все. Какая-то часть меня должна иметь возможность отдалиться, исчезнуть. Я должен быть способен сказать себе: что было, того больше нет… и не исключено, что этого вовсе не было, раз я ничего не помню. Того, чего человек не помнит, не существовало… для него. — Он вновь обернулся к ней. — Я стараюсь тебе объяснить, что так, может быть, лучше.

— Тебе нужны свидетельства, но не доказательства — это ты хочешь сказать?

— Мне нужны стрелки, указывающие направление, чтобы понять — бежать или не бежать.

— Бежать — тебе. А как насчет нас?

— Найдем стрелки, будет и это. Ты сама знаешь.

— Тогда давай их искать, — ответила она.

— Будь осторожна. Может быть, ты не сумеешь жить с тем, что там откроется. Я не шучу.

— Я сумею жить с тобой. И я тоже не шучу. — Она встала и дотронулась до его лица. — Послушай. В Онтарио теперь еще нет пяти часов, и я могу застать Питера на работе. Он начнет поиск «Тредстоун» и назовет кого-нибудь здесь в посольстве, кто сумеет нам помочь, если понадобится.

— Ты собираешься сказать Питеру, что ты в Париже?

— Он в любом случае узнает это от оператора на линии, но установить, что звонят именно из этой гостиницы, невозможно. И не беспокойся. Я обставлю все как «домашнее» дело, даже как случайность. Приехала в Париж на несколько дней, потому что мои родственники в Лионе слишком мне наскучили. Он поверит.

— Он знаком с кем-нибудь в здешнем посольстве?

— Питер ставит себе целью заводить знакомства повсюду. Это одна из его полезных, хоть и не слишком привлекательных черт.

— Значит, скорее всего знаком. Пообедаем после того, как ты позвонишь ему. Думаю, мы оба могли бы чего-нибудь выпить.

— Пойдем мимо банка по улице Мадлен. Я хочу там кое-что посмотреть.

— Что ты увидишь ночью?

— Телефонную будку. Надеюсь, она окажется где-нибудь поблизости.

Будка оказалась поблизости. Наискосок через улицу против входа.

На улице Мадлен высокий блондин в черепаховых очках взглянул на свои часы. Тротуары были забиты до отказа, машины запрудили мостовые, как почти везде в Париже. Блондин вошел в телефонную будку и взял трубку, которая висела не на рычаге, а на проводе, завязанном узлом. Деликатный знак возможному следующему клиенту, что телефон не работает, так было больше надежды, что будку не займут. Сработало.

Он еще раз взглянул на часы: отсчет времени начался. Мари была в банке. Она позвонит с минуты на минуту. Он вынул из кармана несколько монеток, положил их на полочку и, прислонившись к стеклянной панели, посмотрел на банк через улицу. Облако пригасило солнечный свет, и блондин увидел свое отражение в стекле. Он остался им доволен, вспомнив удивление парикмахера на Монпарнасе, который поместил его в зашторенную кабинку, чтобы превратить в блондина. Облако ушло, солнце вернулось, и зазвонил телефон.

— Это ты? — спросила Мари Сен-Жак.

— Я, — ответил Борн.

— Узнай имя и местоположение кабинета. Усиль акцент. Искази несколько слов, чтобы он понял, что ты американец. Скажи, что не привык к парижским телефонам. Дальше делай все по порядку. Перезвоню ровно через пять минут.

— Часы пущены.

— Что?

— Ничего, я хотел сказать — поехали.

— Отлично. Часы пущены. Желаю удачи.

— Спасибо.

Джейсон нажал на рычаг, отпустил и набрал номер, который знал наизусть.

— La Banque de Valois. Bonjour.[40]

— Мне нужна помощь, — сказал Борн и продолжал примерно так, как научила его Мари. — Я недавно перевел значительные фонды из Швейцарии через курьера-инкассатора. Я хотел бы знать, получены ли они.

— Это в нашем отделе иностранных служб, сэр. Я вас соединю.

Щелчок, затем другой женский голос:

— Иностранные службы.

Джейсон повторил свою просьбу.

— Могу ли я узнать ваше имя?

— Прежде чем назвать его, я хотел бы переговорить со служащим банка.

На том конце помолчали.

— Хорошо, сэр, я соединю вас с кабинетом вице-президента д’Амакура.

Секретарша д’Амакура оказалась менее сговорчивой. Как и предсказывала Мари, банковский процесс проверок набирал силу. И Борн еще раз воспользовался ее наставлениями:

— Речь идет о переводе из Цюриха, из «Гемайншафтбанка» на Банхофштрассе, о сумме, выраженной семизначной цифрой. Будьте любезны, мсье д’Амакура, у меня очень мало времени.

Тут уже секретарша не могла дальше оттягивать разговор. Послышался голос озадаченного первого вице-президента:

— Чем могу быть полезен?

— Вы д’Амакур? — спросил Джейсон.

— Да, я Антуан д’Амакур. Позвольте узнать, с кем я говорю?

— Понятно. Мне должны были бы назвать ваше имя в Цюрихе. В следующий раз я непременно не премину это выяснить, — сказал Борн, нарочно повторяясь и утрируя американский акцент.

— Прошу прощения, мсье, быть может, вам будет удобнее говорить по-английски?

— Да, — ответил Джейсон, переходя на английский, — я замучился с этим проклятым телефоном. — Он взглянул на часы: оставалось меньше двух минут. — Меня зовут Борн, Джейсон Борн. Восемь дней назад я перевел четыре с половиной миллиона франков из «Гемайншафтбанка» в Цюрихе. Меня заверили, что трансакция будет конфиденциальной.

— Все трансакции конфиденциальны, сэр.

— Превосходно. Я хотел бы знать, все ли получено.

— Должен вам сказать, — продолжал банковский чиновник, — что конфиденциальность исключает полное подтверждение подобных трансакций по телефону неизвестным лицам.

Мари была права, Джейсон начинал понимать, что она задумала.

— Я на это надеюсь, но, как я уже сказал вашему секретарю, я тороплюсь. Я отбываю из Парижа через пару часов, и мне надо привести в порядок все дела.

— Тогда я бы предложил вам прийти в банк.

— Это я знаю, — сказал Борн, довольный тем, что разговор шел точно в том направлении, какое предвидела Мари. — Просто я хотел бы, чтобы все было готово, когда я приду. Где ваш кабинет?

— На первом этаже, сэр, в глубине напротив входа, средняя дверь. Там приемная.

— И я буду иметь дело только с вами, не так ли?

— Если вам угодно, хотя любой служащий…

— Послушайте, мистер, — воскликнул вздорный американец, — мы говорим о четырех с лишним миллионах франков!

— Только со мной, мсье Борн.

— Отлично. — Джейсон положил палец на рычаг. У него в запасе было пятнадцать секунд. — Итак, сейчас два тридцать пять. — Он дважды нажал на рычаг, прервав разговор, но не отключаясь от линии. — Алло, алло!

— Я вас слушаю, мсье.

— Чертов телефон! Слушайте, я буду… — Он снова нажал на рычаг, потом еще трижды подряд. — Алло, алло!

— Мсье, пожалуйста, не могли бы вы назвать номер вашего телефона? !

— Оператор! Оператор!

— Мсье Борн, пожалуйста…

— Я вас не слышу! — Четыре секунды, три секунды, две секунды. — Подождите минутку. Я вам перезвоню.

Он нажал рычаг, прервав разговор. Прошло еще три секунды, и телефон зазвонил. Он поднял трубку.

— Его зовут д’Амакур. Кабинет на первом этаже, в глубине, средняя дверь.

— Поняла, — сказала Мари и повесила трубку.

Борн вновь набрал номер банка:

— Je parlais avec monsieur d’Amacour quand on m’a coupé…[41]

— Je regrette, monsier.[42]

— Мсье Борн?

— Д’Амакур?

— Да. Весьма сожалею, что у вас столько хлопот. Что вы говорили? Насчет времени.

— Да. Сейчас два тридцать с небольшим. Я буду у вас в три часа.

— С нетерпением вас ожидаю, мсье.

Джейсон снова завязал провод узлом и, выйдя из будки, протиснулся сквозь толпу в тень навеса над магазинной витриной. Обернулся к банку на противоположной стороне улицы, вспоминая другой банк, в Цюрихе, и звуки сирен на Банхофштрассе. Следующие двадцать минут покажут, права была Мари или нет. Если права, то на улице Мадлен сирен не будет.

Стройная женщина в широкополой шляпе, прикрывавшей пол-лица, повесила трубку телефона-автомата на стене справа от входа в банк. Открыла сумочку, вынула пудреницу и стала демонстративно проверять макияж, повернув зеркальце вначале налево, потом направо. Удовлетворившись увиденным, положила пудреницу на место, закрыла сумочку и прошла мимо кассовых кабин в глубь зала. Остановилась у стойки в центре, взяла шариковую ручку на цепочке и стала писать ничего не значащие цифры на бланке, лежавшем на мраморе стойки. Менее чем в десяти футах от нее была небольшая, обрамленная медью дверь, по обе стороны от которой шла невысокая деревянная ограда во всю ширину холла. За дверью и оградой были расположены столы младших служащих, за ними — столы старших секретарей (всего их было пять) перед пятью дверями. На средней двери Мари прочла надпись золотыми буквами:

г-н А.Р. Д’АМАКУР

Вице-президент

Зарубежные счета и валюты.

Теперь это могло произойти в любой момент — если вообще произойдет, если она оказалась права. И если так, то ей надо было узнать, как выглядит господин А.Р. д’Амакур, человек, с которым Джейсон мог бы встретиться. Встретиться, но только не в банке.

Все произошло так, как она ожидала. Началась сдержанная суматоха. Секретарша из-за стола перед дверью д’Амакура вбежала в кабинет с блокнотом, через полминуты вернулась и сняла телефонную трубку. Набрала трехзначный номер — по внутренней линии — и стала что-то диктовать с блокнота.

Прошло две минуты. Дверь кабинета д’Амакура открылась, и в проеме показался вице-президент, чиновник, озабоченный непозволительной задержкой. Это был мужчина среднего возраста, выглядевший старше своих лет, но пытавшийся выглядеть моложе. Его темные редеющие волосы были зачесаны так, чтобы прикрыть лысину. Маленькие мешковатые веки свидетельствовали о пристрастии к хорошему вину. Глаза холодные и колючие, как у человека придирчивого и подозрительного к окружающим. Он рявкнул что-то своей секретарше, та повернулась в кресле, стараясь сохранить при этом самообладание.

Д’Амакур вернулся к себе в кабинет, не закрыв двери: клетка с разъяренным котом осталась открытой. Прошла еще минута. Секретарша посматривала вправо, явно чего-то ожидая. Увидев это что-то, вздохнула, с облегчением закрыв глаза.

От крайней левой стены над двумя панелями темного дерева вдруг побежал зеленый огонек: заработал лифт. Через несколько секунд его дверь открылась и вышел пожилой элегантный мужчина с маленьким черным чемоданчиком. Мари всматривалась в чемоданчик, испытывая одновременно и удовлетворение и страх: она угадала.

Черный чемоданчик вынесли из отделений тайных вкладов, находящихся в охраняемом помещении, и доверили человеку вне подозрений или соблазнов — пожилому господину, проходившему вдоль столов к кабинету д’Амакура.

Секретарша встала, поздоровалась с высокопоставленным служащим и проводила его в кабинет д’Амакура. Затем вышла и закрыла за собой дверь.

Мари посмотрела на свои часы. Ей нужно было еще одно небольшое подтверждение, и она его вскоре получит, если сможет войти и рассмотреть стол секретарши. Если это получится, то все произойдет очень быстро, в несколько мгновений.

Она направилась к дверям, открыв сумочку и простодушно улыбнувшись служащей в приемной, которая разговаривала по телефону. Одними губами прошептала опешившей служащей имя д’Амакура и распахнула дверь. Быстро вошла — решительный, хоть и не слишком сообразительный клиент банка Валуа.

— Pardon, madame,[43] — служащая держала руку на телефоне, — чем могу служить?

Мари вновь прошептала то же имя — теперь как вежливый клиент, опоздавший на деловую встречу и не желающий обременять занятого человека:

— К мсье д’Амакуру, пожалуйста. Боюсь, я опоздала. Я только переговорю с его секретаршей.

Не замедляя шага, она приблизилась к столу секретарши.

— Мадам, будьте добры, — попыталась остановить ее служащая, — я должна предупредить…

Ее слова заглушил стук электрических пишущих машинок и гул голосов. Мари подошла к сердитой с виду секретарше, которая посмотрела на нее с таким же недоумением, что и служащая в приемной:

— Слушаю. Чем могу служить?

— Пожалуйста, к мсье д’Амакуру.

— Боюсь, он на совещании, мадам. У вас назначена встреча?

— О да, разумеется, — ответила Мари, снова открывая сумочку.

Секретарша заглянула в отпечатанное расписание на столе.

— Боюсь, у меня на это время никто не записан.

— О Господи, — воскликнула смутившаяся клиентка банка Валуа, — я вижу. Это завтра, а не сегодня. О, простите!

Она повернулась и заторопилась к выходу. Она увидела то, что хотела увидеть, — последнее подтверждение. Единственная кнопка горела на телефоне д’Амакура.

Он звонил в город, минуя секретаршу. Счет, принадлежащий Джейсону Борну, сопровождался особыми конфиденциальными инструкциями, которые хранились в тайне от держателя счета.

В тени навеса Борн посмотрел на часы, было два часа сорок девять минут. Мари, должно быть, вернулась к телефону-автомату в банке, ведя наблюдение изнутри. Через несколько минут они будут знать ответ. Возможно, она его уже знает.

Он прошел к левому краю витрины, продолжая наблюдать за входом в банк. Какой-то продавец улыбнулся ему через стекло и тем напомнил, что не следует привлекать к себе внимание. Борн вынул пачку сигарет, закурил и снова взглянул на часы. Без восьми три.

И тут он увидел их. Его. Трое хорошо одетых мужчин быстро шли по улице Мадлен, о чем-то разговаривая, хотя глаза у всех были устремлены вперед. Обходя медлительных пешеходов, они извинялись с вежливостью, не вполне парижской. Джейсон вгляделся в того, что шел посередине. Это был он. Человек по имени Йоханн.

Посигналь Йоханну, чтобы шел в дом. Мы за ними вернемся.

Эти слова сказал на Штепдекштрассе высокий сухопарый мужчина в очках с золоченой оправой. Йоханн. Они прислали его сюда из Цюриха, он видел Джейсона Борна. И это кое о чем говорило: у них не было фотографии.

Троица подошла к входу. Йоханн и человек, что был справа от него, вошли в здание, третий остался у дверей… Борн поспешил к телефонной будке. Выждав четыре минуты, он в последний раз позвонит Антуану д’Амакуру.

Он бросил сигарету около будки, придавил ее ногой и открыл дверь.

— Monsieur, — послышалось снаружи.

Джейсон быстро обернулся затаив дыхание. Невзрачный человек со щетинистой бородкой указывал ему на будку:

— Le téléphone — il ne marche pas. Regardez la corde.[44]

— Merci bien. Je vais essayer quand même.[45]

Человек пожал плечами и отошел. Борн вошел внутрь. Четыре минуты прошли. Он вынул из кармана монеты — на два звонка хватит — и набрал первый номер.

— Банк Валуа слушает. Добрый день.

Спустя десять секунд д’Амакур был у аппарата, в его голосе звучало напряжение.

— Это вы, мсье Борн? Кажется, вы сказали, что идете к нам.

— Планы изменились, к сожалению. Я позвоню вам завтра.

Вдруг Джейсон увидел через стекло будки, как через улицу на площадку перед банком завернул автомобиль. Третий мужчина, тот, что стоял у входа, кивнул водителю.

— …могу быть полезен? — спрашивал д’Амакур.

— Прошу прощения?

— Я хотел узнать, могу ли я быть чем-то полезен. Ваш счет у меня, для вас все приготовлено.

Еще бы, подумал Борн, игра стоила свеч.

— Послушайте. Сегодня после обеда мне надо лететь в Лондон. Я сяду на один из этих челночных рейсов, но завтра вернусь. Держите все при себе наготове, хорошо?

— В Лондон, мсье?

— Я позвоню вам завтра. Мне еще надо найти такси до Орли.

Он повесил трубку и посмотрел на вход в банк. Не прошло и полминуты, как Йоханн со своим коллегой выбежали оттуда, сказали что-то третьему, потом все трое сели в поджидавший их автомобиль.

Машина убийц продолжала охоту, направляясь теперь в аэропорт Орли. Джейсон запомнил ее номер, потом позвонил еще раз. Если платный телефон в банке теперь не занят, Мари поднимет трубку, как только он начнет звонить.

Она ответила:

— Да?

— Что-нибудь видела?

— И немало. Тебе придется заняться д’Амакуром.

Глава 12

Они ходили по магазину от прилавка к прилавку. Мари держалась, однако, вблизи большого окна с фасада, ни на минуту не спуская глаз с ворот банка на той стороне улицы Мадлен.

— Я выбрал для тебя два шарфа, — сказал Борн.

— Не стоило. Тут все слишком дорого.

— Теперь около четырех. Если он еще не ушел, то не уйдет до конца рабочего дня.

— Вероятно. Если ему надо было с кем-нибудь встретиться, он бы к этому времени уже это сделал. Но мы должны были в этом убедиться.

— Ручаюсь, что его друзья теперь в Орли, мечутся от секции к секции. Они не могут определить, каким рейсом я лечу, потому что не знают, каким именем я назвался.

— Они рассчитывают, что тебя опознает человек из Цюриха.

— Он высматривает темноволосого прихрамывающего мужчину, а не меня. Послушай, идем в банк, и ты мне покажешь д’Амакура.

— Нам туда нельзя, — сказала Мари, покачав головой. — У камер на потолках широкоугольные объективы. Если они посматривали пленки, то узнают тебя.

— Блондина в очках?

— Или меня. Я там была. Служащая в приемной или секретарша смогут меня опознать.

— Это если у них регулярно проверяют пленки, в чем я сомневаюсь.

— У них для этого может в любой момент появиться повод…

Мари вдруг замолчала и схватила Джейсона за руку, она смотрела в сторону банка.

— Вон он! Тот, что в пальто с черным бархатным воротником, — д’Амакур.

— Тот, что рукава поддергивает?

— Да.

— Я его засек. Увидимся в гостинице.

— Только осторожно. Очень осторожно.

— Заплати за шарфы, они там на прилавке.

Джейсон вышел из магазина, щурясь от яркого солнца, высматривая в потоке машин щель, чтобы перейти улицу. Щели не было. Д’Амакур повернул направо. Он шел неторопливо, так не ходит человек, спешащий на встречу. Он чем-то напоминал слегка помятого павлина.

Борн дошел до угла и, перейдя улицу на зеленый свет, догнал банкира. Д’Амакур остановился у газетного киоска, чтобы купить вечернюю газету. Джейсон встал напротив магазина спортивных товаров, а потом вновь последовал за банкиром.

Впереди было кафе: темные витрины, двери массивного дерева с тяжелыми ручками. Не требовалось большого воображения, чтобы представить себе, что там внутри. Это было питейное заведение для мужчин и для приходящих с мужчинами женщин, которых другие мужчины не станут обсуждать. Самое подходящее место для спокойного разговора с Антуаном д’Амакуром. Ускорив шаг, Джейсон поравнялся с банкиром. Он заговорил на неуклюжем, англизированном французском, на каком изъяснялся по телефону.

— Здравствуйте, мсье… Я думаю… что вы… мсье д’Амакур… Кажется, я не ошибаюсь?

Банкир остановился. В его холодных глазах появился испуг, он узнал этот голос. Павлин поежился в своем пальто и прошептал:

— Борн?

— Ваши друзья теперь, должно быть, очень озадачены. Я полагаю, они носятся по всему Орли, гадая, почему вы дали им ложную информацию. Быть может, преднамеренно?

— Что? — От испуга он вытаращил глаза.

— Давайте зайдем сюда, — сказал Джейсон, крепко взяв д’Амакура за руку. — Я думаю, нам надо поговорить.

— Я абсолютно ничего не знаю. Я только выполнял инструкции. Я тут ни при чем.

— Сожалею. Когда я разговаривал с вами в первый раз, вы сказали, что не можете подтвердить по телефону совершение трансакции. Что вы не хотели бы говорить о делах с незнакомым лицом. А уже через двадцать минут сообщили, что все для меня приготовлено. Разве это не подтверждение? Давайте войдем.

Кафе было в каком-то смысле миниатюрным подобием цюрихского ресторана «Три альпийские хижины». Глубокие кабины, высокие перегородки между ними, неяркий свет. На этом, однако, сходство кончалось: кафе на улице Мадлен было вполне французским, вместо пивных кружек тут стояли графины с вином. Борн попросил кабину в углу. Официант провел их.

— Выпейте чего-нибудь, — предложил Джейсон, — вам это понадобится.

— Вы полагаете? — холодно ответил банкир. — Я выпью виски.

Напитки не заставили себя ждать, тем временем д’Амакур нервно вытащил пачку сигарет из кармана своего ладного пальто. Борн зажег спичку и поднес ее к лицу банкира. К самому лицу.

— Merci. — Д’Амакур затянулся, отложил сигарету и проглотил половину стаканчика виски. — Я не тот, с кем вам надо говорить.

— А кто тот?

— Возможно, владелец банка. Не знаю, но наверняка не я.

— Объясните.

— Были даны распоряжения. У частного банка более гибкие правила, чем у акционерного учреждения.

— В чем?

— Более широкий, скажем так, маневр в отношении запросов некоторых клиентов и родственных банков. Менее строгий контроль, чем тот, что применяется в отношении банков, зарегистрированных на бирже. «Гемайншафтбанк» в Цюрихе — тоже частное учреждение.

— Требования исходили от «Гемайншафтбанка»?

— Запросы… требования… да.

— Кто владеет банком Валуа?

— Кто? Многие — консорциум. Десять — двенадцать человек и их семьи.

— Тогда мне надо поговорить с вами. Согласитесь, глупо было бы бегать по всему Парижу, разыскивая владельцев.

— Я только служащий. Чиновник. — Д’Амакур проглотил оставшееся виски, смял сигарету, достал другую и спички.

— Какие были распоряжения?

— Мсье, я могу лишиться места!

— Вы можете лишиться жизни, — сказал Джейсон и тут же испугался того, что эти слова так легко пришли ему на ум.

— Я не так информирован, как вы думаете.

— Но и не так несведущи, как хотели бы представиться, — сказал Борн, внимательно разглядывая банкира через стол. — Я вижу вас насквозь, д’Амакур. По вашей одежде, по прическе, даже по походке. Вы слишком пыжитесь. Человек вроде вас не становится вице-президентом банка Валуа, не задавая вопросов. Вы себя прикрываете. Вы не сделаете ни одного сомнительного шага, если не придется спасать свою шкуру. А теперь говорите, какие были распоряжения. Вы сами меня не интересуете, я ясно выразился?

Д’Амакур зажег спичку и поднес ее к сигарете, не сводя глаз с Джейсона.

— Не стоит запугивать меня, мсье. Вы очень богатый человек. Почему бы не заплатить мне? — Банкир нервно улыбнулся. — Случайно вы оказались правы. Я задал один-два вопроса. Париж не Цюрих. Человек моего положения должен услышать если не ответы, то хоть намеки.

Борн откинулся на спинку кресла, вертя в руках стакан. Постукивание кубиков льда явно раздражало д’Амакура. Наконец он сказал:

— Назовите разумную цену, и мы ее обсудим.

— Я человек разумный. Пусть решение будет основано на ценности информации, и примете его вы. Банкиры по всему миру получают от благодарных клиентов вознаграждение за свои советы. Мне бы хотелось думать о вас как о клиенте.

— Не сомневаюсь, — улыбнулся Борн, — так мы переходим от подкупа к благодарности. Вознаграждение за совет и услуги.

— Я принимаю ваше определение, — сказал д’Амакур, пожав плечами, — итак, повторите, что бы вы хотели знать.

— Распоряжения.

— Перевод фондов из Цюриха сопровождался une fiche confidentielle.[46]

— Une fiche? — перебил его Джейсон, вспомнив разговор Апфеля и Кёнига в «Гемайншафтбанке». — Где-то слышал это прежде. Что это такое?

— Вообще говоря, отмеченный срок. Практикуется с середины прошлого века. Тогда это использовали все крупные банкирские дома, прежде всего Ротшильды, чтобы можно было следить за движением денег между странами.

— Благодарю. А что это значит в данном случае?

— Отдельно запечатанные инструкции, которые надлежит вскрыть и выполнить, когда данный счет будет востребован.

— Востребован?

— Фонды сняты или переведены.

— А если я просто подойду к кассиру, предъявлю свою банковскую книжку и запрошу деньги?

— На банковском компьютере появятся две звездочки. Вас направят ко мне.

— Меня и так к вам направили. Оператор соединил меня с вашим кабинетом.

— Чистая случайность. В отделе иностранных служб еще двое служащих. Если бы вас соединили с одним из них, согласно карточке, вас все равно направили бы ко мне. Я старший служащий.

— Ясно. — Но Борн не был уверен, что ему ясно. Тут оставался какой-то пробел, его надлежало заполнить. — Минутку. Вы ничего не знали об этой карточке, когда счет принесли к вам в кабинет.

— Почему я его запросил? — перебил его д’Амакур, предупреждая вопрос. — Мсье, рассудите сами. Поставьте себя на мое место. Человек звонит и называется, потом говорит, что дело касается четырех с лишним миллионов франков. Четыре миллиона. Как тут не озаботиться, чтобы оказать услугу? Слегка обойти правила?

Глядя на элегантного банкира, Джейсон понял, что тот сказал ему нечто вполне само собой разумеющееся.

— Инструкции. В чем они состоят?

— Начнем с номера телефона, в справочнике, разумеется, не записанного. Надо было позвонить и передать всю информацию.

— Вы помните этот номер?

— Я поставил себе за правило запоминать такие вещи.

— Не сомневаюсь. Так что это за номер?

— Я должен подстраховаться, мсье. Где еще могли бы вы его узнать? Я ставлю такой вопрос… как бы это сказать… риторически.

— Из чего следует, что у вас есть ответ. Так где я его узнал? Если до этого когда-нибудь дойдет дело.

— В Цюрихе. Вы заплатили очень высокую цену кому-то, чтобы он нарушил не только строжайшие правила, действующие на Банхофштрассе, но и законы Швейцарии.

— У меня есть подходящий человек, — сказал Борн, вспомнив лицо Кёнига, — он уже совершил это преступление.

— В «Гемайншафтбанке»? Вы шутите?

— Нисколько. Его зовут Кёниг, он сидит на третьем этаже.

— Я это запомню.

— Не сомневаюсь. Номер.

Д’Амакур назвал номер, и Джейсон записал его на салфетке.

— Как я могу быть уверенным, что тут нет ошибки?

— У вас есть неплохая гарантия. Мне пока что не заплачено.

— Этого достаточно.

— А поскольку существо нашего разговора имеет свою цену, я должен сказать вам, что это второй телефонный номер. Первый был отменен.

— Объясните.

Д’Амакур наклонился вперед:

— Фотостат оригинала карточки прибыл вместе с курьерским переводом. Он был запечатан в черный кейс, зарегистрирован и подписан старшим регистратором. Карта была завизирована одним из партнеров «Гемайншафтбанка» и заверена у обычного швейцарского нотариуса. Инструкция проста и совершенно ясна. По любому вопросу, касающемуся счета Джейсона Борна, следовало немедленно позвонить в Соединенные Штаты и сообщить все подробности… Здесь карта была изменена, номер в Нью-Йорке устранен, а вместо него вписан парижский.

— Нью-Йорк? — перебил его Борн. — Откуда вы знаете, что это Нью-Йорк?

— Телефонный код был помещен в скобках перед номером, он остался нетронутым. Код 212. Как вице-президент, ведающий иностранными службами, я набираю его каждый день.

— Довольно небрежно поработали.

— Возможно. Замену могли сделать в спешке или недостаточно внимательно. С другой стороны, невозможно изъять что-либо из инструкций без повторного обращения к нотариусу. Принимая во внимание число телефонов в Нью-Йорке, рисковали не сильно. Во всяком случае, я получил возможность задать один-два вопроса. Всякое изменение для банкира — проклятье. — Д’Амакур допил свой стакан.

— Хотите повторить? — спросил Джейсон.

— Нет, спасибо. Это затянуло бы наш разговор.

— Но вы замолчали.

— Я думаю, мсье. Быть может, прежде чем я продолжу, вам следует вообразить некую приблизительную цифру.

Борн посмотрел на него изучающе.

— Допустим, пять, — сказал он.

— Пять чего?

— Пятизначное число.

— Продолжаю. Я разговаривал с женщиной…

— С женщиной? С чего вы начали?

— С правды. Я вице-президент банка Валуа и следую инструкциям, полученным из банка «Гемайншафт» в Цюрихе. Что еще тут было говорить?

— Продолжайте.

— Я сказал, что у меня был разговор с человеком, назвавшимся Джейсоном Борном. Она спросила меня, как давно это было, и я ответил, что несколько минут тому назад. Тогда ей очень захотелось узнать о сути нашего разговора. Именно по этому поводу я высказал свои сомнения. Карта прямо указывала, что звонить надо было в Нью-Йорк, а не в Париж. Естественно, она сказала, что это не моя забота и что замена подтверждена подписью и не хочу ли я, чтобы в Цюрихе узнали, что служащий банка Валуа отказывается следовать инструкциям банка «Гемайншафт».

— Ладно, — перебил его Джейсон, — кто она такая?

— Не имею понятия.

— Вы хотите сказать, что вы с ней разговаривали и она вам этого не сказала? И вы не спросили?

— Такова особенность карты. Если имя называется — отлично. Если нет, его не спрашивают.

— Но про номер телефона вы спросили.

— Это просто уловка: мне нужна была информация. Вы перевели четыре с половиной миллиона, сумма значительная, и, стало быть, вы влиятельный клиент, за которым, возможно, стоят еще более мощные силы… Тут артачишься, потом соглашаешься, потом опять артачишься, чтобы опять согласиться. Так кое-что и узнаешь. Особенно если в разговоре с тобой проявляют беспокойство. А она проявляла, я вас уверяю.

— Что вы узнали?

— Что вас считают человеком опасным.

— В каком смысле?

— Никаких уточнений не последовало. Но то, что был использован такой термин, побудило меня спросить, отчего этим не занялась Сюрте.[47] Ответ был чрезвычайно интересным: «Он вне пределов компетенции Сюрте и Интерпола».

— Что вы из этого заключили?

— Что это крайне сложное дело, где открывается масса возможностей. Однако после начала нашего с вами разговора я пришел к другому заключению.

— К какому же?

— Что вам следует хорошо заплатить мне, поскольку я должен быть крайне осторожен. Те, что вас ищут, тоже могут оказаться вне пределов компетенции Сюрте и Интерпола.

— Об этом мы еще поговорим. Вы сказали той женщине, что я собираюсь к вам?

— Сказал, что вы будете через четверть часа. Она попросила меня немного подождать у аппарата, сказав, что скоро вернется к телефону. Она явно звонила куда-то еще. Вернулась она с окончательными инструкциями. Вас следовало задержать в моем кабинете, пока к моему секретарю не подойдет человек, который спросит о цюрихском деле. А когда вы выйдете, на вас надо будет указать кивком или жестом. Ошибки быть не должно. Конечно, тот человек явился, а вы, конечно, не пришли, и он вместе с помощником ждал вас около кассовых кабин. Когда вы позвонили и сказали, что летите в Лондон, я вышел из кабинета, чтобы найти этого человека. Моя секретарша указала мне на него, и я ему все про вас сказал. Остальное вы знаете.

— Вам не показалось странным, что меня нужно было опознать?

— Не столько странным, сколько чрезмерным. Карта — это одно дело, телефонные звонки, заочные разговоры, но чтобы так прямо и открыто ввязываться — это уже совсем другое. Я так и сказал той женщине.

— Что она вам на это ответила?

Д’ Амакур прокашлялся:

— Она дала понять, что сторона, которую она представляет, — а ее возможности по сути подтверждались самой картой, — не забудет моей помощи. Видите, я ничего не утаиваю от вас… Похоже, что они не знают, как вы выглядите.

— В банке был человек, который меня видел в Цюрихе.

— Тогда его компаньоны не доверяют тому, что он видел. Или, возможно, тому, что он думает, что видел.

— Почему вы это говорите?

— Одно простое наблюдение, мсье. Женщина настаивала. Поймите, я усиленно возражал против открытого участия. Это не предусматривается картой. Она сказала, что у них нет вашей фотографии. Конечно, очевидная ложь.

— Вы полагаете?

— Разумеется. На всех паспортах есть фотографии. Где это вы видели такого иммиграционного служащего, которого нельзя было бы подкупить или одурачить? Десять секунд в помещении паспортного контроля, снимок с фотографии — все это можно устроить. Нет, они допустили серьезный промах.

— Думаю, да.

— А вы, — продолжал д’Амакур, — только что сказали мне еще кое-что. Да, вы действительно должны мне очень хорошо заплатить.

— Что я вам сказал только что?

— Что у вас паспорт не на имя Джейсона Борна. Кто вы, мсье?

Сначала Джейсон ничего не ответил, вновь повертев стакан, он сказал:

— Тот, кто может вам немало заплатить.

— Вполне достаточно. Вы просто клиент по имени Борн. А мне надо быть осторожным.

— Мне нужен номер телефона в Нью-Йорке. Вы можете его для меня раздобыть? Тут можно рассчитывать на крупную премию.

— Я бы с радостью. Но не представляю, как это сделать.

— Это можно выудить из карты. С помощью мощной лупы.

— Когда я сказал, что номер был устранен, я не имел в виду — зачеркнут. Он был вырезан.

— Тогда кто-то в Цюрихе им владеет.

— Или он был уничтожен.

— Последний вопрос, — сказал Джейсон, теперь он хотел поскорее закончить разговор, — он, кстати, касается вас. Только так вам может быть заплачено.

— Вопрос, разумеется, будет принят во внимание. В чем дело?

— Если я покажусь в банке Валуа, не позвонив вам, не предупредив вас, должны ли вы снова позвонить по тому телефону?

— Да. С картой не считаться нельзя, она исходит из мощных учреждений. Может последовать увольнение.

— Тогда как же мы получим наши деньги?

Д’Амакур поджал губы.

— Есть один способ. Снятие со счета in absentia.[48] Заполненные бланки, инструкции в письме, личность удостоверяется и заверяется официально зарегистрированной юридической фирмой. Я буду не в силах вмешаться.

— Но все равно должны будете позвонить.

— Тут все зависит от времени. Скажем, юрист, с которым банк Валуа имел многочисленные сделки, звонит мне с просьбой приготовить, например, какое-то количество чеков, выписанных на основании иностранных переводов, которые были им заверены. Я это для него сделаю. Он может сообщить, что высылает заполненные бланки, чеки, выписанные «на предъявителя», — практика, нередкая в наше время чрезмерных налогов. Курьер от него может прибыть с письмом в часы самой лихорадочной работы, и моя секретарша — уважаемый, пользующийся многолетним доверием сотрудник — может просто принести бланки мне на подпись и письмо для пометки.

— Без сомнения, — перебил его Борн, — вместе со многими другими бумагами, которые вы должны подписать.

— Совершенно верно. Потом я позвоню, вероятно, проследив, как курьер ушел со своим портфелем.

— Не придет ли вам, случайно, на память название какой-нибудь юридической фирмы в Париже? Или же имя какого-нибудь известного вам юриста?

— Признаюсь, одного я как раз припоминаю.

— Сколько он будет стоить?

— Десять тысяч франков.

— Это дорого.

— Отнюдь нет. Он был судьей, уважаемый человек.

— А как насчет вас? Давайте уточним.

— Как я сказал, я человек разумный, и решать вам. Поскольку вы упомянули пятизначное число, давайте основываться на ваших словах. Пятизначная цифра, начинающаяся с пятерки. Пятьдесят тысяч франков.

— Это неслыханно!

— Равно как и то, что вы сделали, мсье Борн.

— Une fiche confidentielle, — произнесла Мари, сидя в кресле у окна, за которым предвечернее солнце отражалось от вычурных домов бульвара Монпарнас. — Значит, вот какой прием они использовали.

— Я могу произвести на тебя впечатление: я знаю, с каких времен им пользуются. — Джейсон налил воды и подошел со стаканом к постели. Он сел напротив нее. — Хочешь послушать?

— Да нет, — ответила она, озабоченно глядя за окно. — Я прекрасно знаю, с каких времен и что это значит. Это настоящий удар.

— Почему? Я думал, ты ожидала чего-то в этом роде.

— В результатах — да, но не в механике. Карта — это архаическое нарушение закона, к которому прибегают лишь частные банки на континенте. Американские, канадские и английские законы ее запрещают.

Борн вспомнил слова д’Амакура и повторил их:

— Это исходит из мощных учреждений — так он сказал.

— Он был прав. — Мари посмотрела на него. — Разве ты не видишь? Я знала, что твой счет как-то отмечен. Я полагала, что кого-то подкупили, чтобы он поставлял информацию. Тут нет ничего необычного: банкиры не числятся в первых рядах кандидатов в святые. Но здесь другое. Этот счет в Цюрихе был заведен — с самого начала — с картой как частью всей операции. Предположительно, с твоего ведома.

— «Тредстоун-71», — сказал Джейсон.

— Да. Владельцы банка должны были действовать заодно с «Тредстоун». А принимая во внимание широту твоих полномочий, возможно, что ты был осведомлен об их действиях.

— Но кто-то был подкуплен. Кёниг. Он заменил один телефонный номер на другой.

— Ему хорошо заплатили, можешь мне поверить. Он мог бы получить десять лет отсидки в швейцарской тюрьме.

— Десять лет? Не слабо.

— Таковы швейцарские законы. Ему, должно быть, заплатили небольшое состояние.

— Карлос, — произнес Борн, — Карлос… Почему? Какое я имею к нему отношение? Вот что я хотел бы знать. Я все время повторяю это имя! И ничего не понимаю, ничего. Просто… не знаю. Ничего.

— Но ты что-то хотел сказать. Что, Джейсон? О чем ты думаешь?

— Я не думаю… Я не знаю.

— Значит, что-то чувствуешь. Что?

— Не знаю. Может быть, страх… Злость, раздражение. Не знаю.

— Сосредоточься.

— Проклятье, думаешь, я не делаю этого? Не делал раньше? Ты хоть представляешь себе, что это такое? — Борн остановился, досадуя на себя за вспышку. — Прости.

— Не за что. Тут есть какие-то намеки, улики, которые ты должен отыскать — мы должны. Твой друг доктор на Пор-Нуаре был прав: у тебя в памяти одни образы вызываются другими. Ты сам говорил: упаковка спичек, какое-нибудь лицо, фасад ресторана. Так было. А теперь это имя, имя, которого ты избегал, пока рассказывал мне все, что с тобой приключилось за последние пять месяцев, все до мельчайших деталей. Но Карлоса ты ни разу не упомянул. Должен был бы, но не упомянул. Это имя что-то для тебя значит, понимаешь? Оно что-то будит в тебе, и это что-то рвется наружу.

— Я знаю. — Джейсон отхлебнул из стакана.

— Дорогой, на бульваре Сен-Жермен есть знаменитый книжный магазин, его владелец помешан на журналах. У него целый этаж завален старыми изданиями, их там груды. Он даже завел каталог, систематизирует статьи по темам, как в библиотеке. Я хочу выяснить, значится ли Карлос в его картотеке. А ты?

У Борна закололо в груди. Боль не имела никакого отношения к ранам. Это был страх. Она это увидела и поняла, он же чувствовал и не мог понять.

— Есть подшивки старых газет в Сорбонне, — сказал он, — одна из них на какое-то время вознесла меня на седьмое небо. Пока я не подумал как следует.

— Была обнаружена ложь. Это очень важно.

— Но теперь-то мы не ложь ищем?

— Нет, мы ищем правду. И ты ее не бойся, родной. Я не боюсь.

Джейсон поднялся.

— Ладно. На очереди — бульвар Сен-Жермен. А пока позвони этому приятелю в посольство. — Борн вынул из кармана клочок бумаги с номером телефона, там же был записан номер машины, отъехавшей от банка на улице Мадлен. — Поглядим, что с этим можно сделать.

— Отлично. — Мари взяла клочок и подошла к телефону, рядом с которым лежал небольшой блокнот. Она перелистала его. — Вот. Его зовут Денни Корбелье. Питер сказал, что позвонит ему сегодня в середине дня по парижскому времени. На него я могу положиться, он один из атташе посольства и очень хорошо осведомлен.

— Питер с ним знаком? Знает его не по списку служащих?

— Они вместе учились в университете Торонто. Я позвоню ему отсюда, можно?

— Конечно. Только не говори, где ты.

— Я скажу ему то же, что сказала Питеру. Что переезжаю из одной гостиницы в другую и пока не знаю, где остановлюсь. — Она набрала код города, потом номер канадского посольства на авеню Монтеня. Через пятнадцать секунд она разговаривала с атташе Денни Корбелье.

Мари почти сразу же перешла к делу:

— Я полагаю, Питер сказал вам, что мне может понадобиться помощь.

— Больше того, — ответил Корбелье, — он объяснил, что вы в Цюрихе. Не скажу, что понял все из того, что он говорил, но общую идею ухватил. Похоже, в наше время в мире больших финансов много манипулируют.

— Больше обычного. Беда в том, что никто не хочет сказать, кто кем манипулирует. Вот что я хотела бы узнать.

— Как я могу помочь?

— У меня есть номер автомобиля и один телефон, оба здешние, парижские. Телефон в справочнике не значится. Мне было бы неловко по нему позвонить.

— Продиктуйте мне его.

Мари продиктовала.

— «А mari usque ad mari»,[49] — сказал Корбелье, процитировав национальный девиз их страны. — У нас есть несколько друзей в нужных местах. Мы часто торгуем благосклонностью, обычно в том, что касается наркотиков, зато мы гибкие политики. А что, если нам завтра вдвоем пообедать? Я принесу что смогу.

— Я бы с удовольствием, но завтра не получится. Провожу день со старым приятелем. Может быть, в другой раз.

— Питер сказал, что я буду идиотом, если не стану настаивать. Он говорит, что вы потрясающая женщина.

— Он очень мил, и вы тоже. Позвоню вам завтра днем.

— Хорошо. Пойду поработаю над этим.

— До завтра и еще раз спасибо. — Мари положила трубку и посмотрела на часы. — Мне надо позвонить Питеру через три часа. Напомни мне.

— Ты и в самом деле думаешь, что у него так скоро уже что-нибудь будет?

— Уже есть. Прошлой ночью он начал с того, что позвонил в Вашингтон. Как сказал Корбелье: мы все чем-нибудь торгуем. Какая-нибудь информация здесь, информация там. Какое-нибудь имя с нашей стороны против имени с вашей.

— Отдаленно напоминает измену.

— Как раз наоборот. Мы имеем дело с деньгами, а не ракетами. Деньгами, которые нелегально обращаются, обходя законы, оберегающие наши интересы. Ты же не захочешь, чтобы арабские шейхи завладели корпорацией «Грумман эйркрафт». Вот тогда пришлось бы говорить о ракетах… Но уже после того, как они вылетят из пусковых шахт.

— Снимаю свое возражение.

— Утром первым делом надо встретиться с человеком д’Амакура. Прикинь, сколько ты хочешь снять.

— Все.

— Все?

— Именно. На месте управляющих «Тредстоун» что бы ты сделала, узнав, что на счету корпорации не хватает шести миллионов франков?

— Понятно.

— Д’Амакур предложил серию банковских чеков на предъявителя.

— Он так сказал? Чеков?

— Да. Что-нибудь не так?

— Разумеется. Номера этих чеков могут быть зарегистрированы и разосланы во все банки. Чтобы получить по ним, надо обращаться в банк, а выплата может быть приостановлена.

— Ловкач. Собирает и с тех и с других. Что будем делать?

— Примем половину из того, что он предлагает: «на предъявителя». Но не чеки. Боны на предъявителя разного достоинства. Они гораздо труднее учитываются.

— Ты только что заслужила свой обед, — сказал Джейсон, коснувшись ее лица.

— Я стараюсь зарабатывать себе на хлеб, сэр, — ответила она, удержав его ладонь на щеке, — сначала обед, потом Питер… потом книжный магазин на бульваре Сен-Жермен.

— Книжный магазин на бульваре Сен-Жермен, — повторил Борн, снова почувствовав боль в груди.

Что это? Почему он так боится?

Они вышли из ресторана на бульваре Распай и направились к переговорному пункту на улице Вожирар. Вдоль стен стояли телефонные будки, а в центре зала располагалась большая круглая стойка, за которой служащие направляли клиентов в будки.

— Нагрузка сейчас совсем небольшая, мадам, — сказал Мари один из клерков, — вы сможете позвонить через несколько минут. Номер двенадцатый, пожалуйста.

— Спасибо. Двенадцатая кабина?

— Да, мадам. Вон туда, прямо.

Когда они шли через толпу в зале, Джейсон держал Мари под руку.

— Я знаю, почему люди пользуются такими станциями, — сказал он, — это в сто раз быстрее, чем из гостиничного номера.

— Это только одна из причин.

Едва они подошли к будке и зажгли по сигарете, как услышали два коротких звонка внутри. Мари открыла дверь и вошла со своим блокнотом. Сняла трубку.

Несколько мгновений спустя Борн с изумлением увидел, как кровь отлила у нее от лица, и оно стало белым как мел.

Она закричала и выронила сумочку, ее содержимое рассыпалось по полу будки. Блокнот упал на полочку, карандаш переломился, с такой силой она его стиснула. Борн кинулся в кабинку; Мари почти теряла сознание.

— Лиза, это говорит Мари Сен-Жак из Парижа. Питер ждет моего звонка.

— Мари? О Господи… — Голос секретарши пропал, сменившись другими голосами в помещении. Возбужденные голоса, приглушенные ладонью, которая прикрыла микрофон. Послышался какой-то шелест, трубка перешла в другие руки.

— Мари, это Элан, — сказал первый помощник заведующего отделом, — мы тут все в кабинете Питера.

— В чем дело, Элан? У меня мало времени. Пожалуйста, могу я с ним поговорить?

Тот некоторое время помолчал.

— Я хотел бы это как-то тебе облегчить, но не знаю как. Мари, Питер умер.

— Он… что?

— Несколько минут назад позвонили из полиции. Они теперь этим занимаются.

— Полиция? Что случилось? О Господи, умер? Что случилось?

— Мы пытаемся разобраться, но, по-видимому, нам нельзя ничего трогать у него на столе.

— У него на столе?..

— Записи, пометки и тому подобное.

— Элан! Расскажи мне, что случилось.

— Да мы сами ничего не знаем. Он никому из нас не сказал, какие у него дела. Знаем только, что сегодня утром ему дважды звонили из Штатов — один раз из Вашингтона, второй из Нью-Йорка. Около полудня он сказал Лизе, что едет в аэропорт кого-то встречать. Кого — не сказал. Час назад полиция нашла его в одном из погрузочных туннелей. Ужасно, его застрелили. Попали в горло… Мари? Мари?

Старик с пустыми глазами и седой щетиной взгромоздился в темную будку для исповеди и, щурясь и моргая, стал вглядываться в фигуру в капюшоне за темной занавеской.

Зрение у восьмидесятилетнего посланца было слабое. Но ум сохранялся ясным, только это и имело значение.

— Ангелюс Домини, — произнес он.

— Ангелюс Домини, сын Божий, — прошептал человек в капюшоне, — благостны ли дни твои?

— Они близятся к концу, но они стали благостны.

— Хорошо… Что из Цюриха?

— Нашли человека с набережной Гизан. Он был ранен. Его проследили через доктора, известного Фербрехервельту. На крепком допросе он признался в нападении на женщину. Каин вернулся за ней. Это Каин его ранил.

— Значит, у них был уговор, у женщины и Каина.

— Человек с набережной Гизан так не думает. Он один из тех двоих, что подобрали ее на Лёвенштрассе.

— Он еще и дурак. Он убил сторожа?

— Он признает это и оправдывается. Чтобы спастись, у него не было выбора.

— Может не оправдываться. Это самое умное, что он сделал. Пистолет у него?

— У ваших людей.

— Хорошо. В цюрихской полиции есть один префект. Пистолет надо передать ему. Каин трудноуловим, с женщиной намного легче. У нее есть сообщники в Оттаве, она с ними будет поддерживать связь. Мы ее выследим и заманим в ловушку. Готов записывать?

— Да, Карлос.

Глава 13

Борн подхватил ее в тесном пространстве стеклянной будки, осторожно опустив на сиденье. Ее трясло, дыхание прерывалось спазмами, остекленевший взгляд стал осмысленным, когда она посмотрела на него.

— Они убили его! Они его убили! Господи, что я наделала. Питер!

— Ты здесь ни при чем! Если кто и виноват, то я. Ты ни при чем. Запомни.

— Джейсон, я боюсь. Он был на другом полушарии… а они его убили!

— «Тредстоун»?

— Кто же еще? Ему два раза звонили, из Вашингтона… Нью-Йорка. Он поехал в аэропорт кого-то встречать и был убит.

— Как?

— О Господи… — Глаза ее наполнились слезами. — Застрелили, в горло, — прошептала она.

Борн ощутил тупую боль. Он не мог определить, где именно, но она душила его.

— Карлос, — сказал он, сам не зная почему.

— Что? — Мари впилась в него глазами. — Что ты сказал?

— Карлос, — тихо ответил он. — Пуля в горло. Карлос.

— Что ты хочешь сказать?

— Я не знаю. — Он взял ее за руку. — Пойдем отсюда. Как ты? Идти можешь?

— Да, — ответила она, закрыв на мгновенье глаза и глубоко вздохнув.

— Зайдем выпить чего-нибудь. Нам это сейчас обоим необходимо. Потом пойдем туда.

— Куда?

— В книжный магазин на бульваре Сен-Жермен.

Там было три старых журнала под индексом «Карлос». Трехлетней давности номер международного издания «Потомак Куотерли» и два парижских выпуска «Ле Глоб». Они не стали читать статьи в магазине, а купили все три выпуска и на такси вернулись в гостиницу на Монпарнасе. Мари устроилась на кровати, Джейсон в кресле у окна. Прошло несколько минут, и вдруг Мари вскочила.

— Вот здесь. — В ее глазах и в голосе был страх.

— Читай.

— «Сообщается, что Карлосом и (или) его небольшой армией солдат практикуются чрезвычайно жестокие формы наказания. Это умерщвление выстрелом в горло, причем часто жертву оставляют умирать мучительной смертью. Это наказание применяется к тем, кто нарушил обет молчания или послушания убийце, а также к тем, кто отказался передать ему информацию…» — Мари остановилась, не в силах читать дальше. Она снова легла и закрыла глаза. — Он не захотел им ничего говорить, и они его убили. О Боже!..

— Он не мог выдать им того, чего сам не знал.

— Но ты знал! — Мари вновь села. — Ты знал про выстрелы в горло! Ты сам сказал!

— Сказал. Я знал про это. Это все, что я могу тебе ответить.

— Как?

— Я бы хотел объяснить, но не могу.

— Можно мне выпить?

— Конечно. — Джейсон встал и подошел к столу. Он налил виски в два стакана и посмотрел на нее. — Хочешь, я пошлю за льдом? Эрве на месте, это недолго.

— Не надо. — Она бросила журнал на постель и повернулась к нему: — Я схожу с ума.

— Составишь мне компанию.

— Я хочу тебе верить. Я верю тебе. Но я… я…

— Ты не уверена, — закончил Борн. — Как и я. — Он принес ей стакан. — Что ты хочешь, чтобы я сказал? Что я могу сказать? Не солдат ли я Карлоса? Не нарушил ли я обет молчания или послушания? Не поэтому ли я знаю способ казни?

— Прекрати!

— Я сам себе это твержу. Прекрати. Не думай. Старайся вспомнить, но где-то по пути нажимай на тормоза. Не забирайся слишком далеко, слишком глубоко. Можно обнаружить одну ложь, но она поднимет десять вопросов, в этой лжи запрятанных. Словно очнулся после долгого запоя, когда не помнишь, с кем дрался, с кем спал или… проклятье!.. кого убил.

— Нет, — с трудом выговорила Мари, — ты есть ты, не отбирай у меня этого.

— Я и не хочу. Я не хочу отбирать это у самого себя. — Джейсон снова сел в кресло лицом к окну. — Ты нашла… способ казни. Я нашел кое-что еще. Я знал это, так же как знал про Говарда Леланда. Даже не было необходимости читать.

Борн наклонился и взял трехлетней давности выпуск «Потомак Куотерли». Журнал был открыл на странице с портретом бородатого мужчины. Неотделанный рисунок-черновик, как бы набросанный по невразумительному описанию. Он передал ей журнал.

— Читай. Начинается наверху слева, под заголовком «Миф или чудовище». А потом я хочу сыграть в одну игру.

— Игру?

— Да. Я прочитал первые два абзаца, даю слово.

— Хорошо. — Мари озадаченно смотрела на него. Она поднесла журнал ближе к свету и прочитала:

МИФ ИЛИ ЧУДОВИЩЕ

Более десяти лет имя «Карлос» произносится шепотом в закоулках таких разных городов, как Париж, Тегеран, Бейрут, Лондон, Каир и Амстердам. Его считают террористом высшей категории, в том смысле, что он совершает убийства ради убийств без видимой политико-идеологической мотивации. Впрочем, имеются конкретные свидетельства того, что он убивал по заказу таких радикально экстремистских групп, как ООП[50] и группировка Баадера—Майнхофф. Именно благодаря изредка выказываемому им тяготению к подобным террористическим организациям, а также их внутренним конфликтам начинает вырисовываться более ясный портрет Карлоса. Информаторы, покончившие с кровавым кошмаром, сообщают подробности.

Хотя рассказы о его подвигах рисуют мир, полный насилия, заговоров, мощных взрывов и хитроумных интриг, стремительных автомобилей и еще более стремительных женщин, факты, похоже, указывают на то, что там Адам Смит присутствует, во всяком случае, не меньше, чем Ян Флеминг. Карлос сжимается до обычных человеческих размеров, и нашему взору предстает человек поистине устрашающий. Герой садо-романтического мифа превращается в поразительного монстра-кровопийцу, который оценивает убийство с профессионализмом рыночного эксперта, широко осведомленного о ставках, издержках и разделении труда на социальном дне. Это сложный бизнес, и Карлос контролирует его оценку в долларах.

Портрет начинается с имени, широко известного и столь же необычного, как и профессия его носителя. Ильич Рамирес Санчес. Говорят, что он венесуэлец, сын фанатичного, но ничем не примечательного адвоката-марксиста (Ильич — дань отца Владимиру Ильичу Ленину и отчасти объясняет пристрастие Карлоса к крайним формам терроризма), который послал его еще юношей в Россию, где он в основном и получил образование, включавшее шпионскую подготовку в особой школе в Новгороде.

Здесь портрет несколько бледнеет, и усиливаются слухи и домыслы. Согласно последним, какой-то комитет в Советах, занимающийся регулярной подготовкой иностранных студентов с целью будущей инфильтрации, установил, что именно представляет собой Ильич Санчес, и не пожелал иметь с ним дела. Параноидальный тип, который решение любой проблемы видел в пуле или бомбе. Было рекомендовано выслать молодого человека обратно в Каракас и прекратить какие бы то ни было контакты советских представителей с этой семьей. Отвергнутый таким образом Москвой и глубоко враждебный западному обществу, Санчес решил построить свой собственный мир, где он был бы верховным лидером. Что могло быть лучше, чем стать аполитичным убийцей, чьими услугами мог бы пользоваться широкий круг клиентов разных политических и философских убеждений?

Портрет вновь проясняется. Свободно владеющий многими языками включая, наряду с его родным испанским, русский, французский и английский, Санчес использует свою советскую подготовку как трамплин для достижения более совершенной техники. После его высылки из Москвы он в течение нескольких месяцев напряженно занимался повышением квалификации, по некоторым сведениям, под руководством кубинца Че Гевары. Он усвоил науку обращения со всеми видами оружия и взрывчатых материалов. Не было такого пистолета, которого он не сумел бы разобрать и вновь собрать с закрытыми глазами. Не было такого взрывчатого вещества, которое он не определил бы по запаху и на ощупь и не знал бы, как его взорвать дюжиной разных способов. Он был готов к делу и выбрал Париж в качестве базы своих операций. Стало известно, что есть человек, которого можно нанять для убийства там, где другие отказались.

Вновь портрет тускнеет из-за отсутствия документов, фиксирующих дату рождения, равно как других данных… Сколько же Карлосу лет? Сколько пораженных мишеней можно приписать ему и сколько следует считать мифом? Корреспонденты, аккредитованные в Каракасе, не сумели раскопать где бы то ни было в стране какой бы то ни было документ о рождении некоего Ильича Рамиреса Санчеса. С другой стороны, в Венесуэле десятки тысяч Санчесов, сотни из них носят имя Рамирес, но нет ни одного, который при этом был бы еще Ильичом. Появилось ли это имя позднее или намеренно опущено Карлосом, что еще раз доказывает его осторожность? Все сходятся на том, что убийце от тридцати пяти до сорока лет. В точности никто не знает.

ТРАВЯНИСТЫЙ ХОЛМ В ДАЛЛАСЕ?

Неоспоримым, однако, остается тот факт, что прибыль, полученная убийцей от нескольких первых дел, позволила ему создать организацию, которой могли бы позавидовать аналитики по оперативным вопросам из «Дженерал моторс». Это капитализм в его самом эффективном варианте, когда преданность и службу в равной мере стимулируют страх и вознаграждение. Последствия непослушания наступают незамедлительно — смерть, — но так же скоро приходит и награда за службу — щедрая премия и крупные суммы на расходы. Похоже, что организация выискивает исполнителей повсюду. И этот весьма обоснованный слух порождает очевидный вопрос. Откуда поступила первоначальная прибыль? Кто были первые жертвы?

Одна из тех, что стала предметом самых многочисленных толков, имела место тринадцать лет тому назад в Далласе. Сколько бы версий убийства Джона Ф. Кеннеди ни обсуждалось, ни одна из них не дала удовлетворительного объяснения облачку дыма, поднявшемуся над травянистым холмом в трехстах ярдах от президентского кортежа. Дым попал на пленку, два полицейских радиопередатчика зафиксировали звук (или звуки). Но ни стреляных гильз, ни следов найдено не было. Фактически единственная информация относительно пресловутого травянистого холма была признана к делу не относящейся, похоронена в недрах проводимого ФБР в Далласе расследования и не включена в отчет комиссии Уоррена. Информация эта исходила от свидетеля К. М. Райта из Северной Каролины, который на поставленный вопрос ответил следующее:

— Черт, там поблизости был только один сукин сын, старый тряпичник Билли, он стоял оттуда в двух сотнях ярдов.

Билли, о котором идет речь, был пожилым далласским бродягой; который часто попрошайничал в местах, посещаемых туристами. Тряпичником его прозвали за обыкновение обматывать свои башмаки лохмотьями, чтобы вызвать сочувствие простаков. Согласно сообщению наших корреспондентов, свидетельство Райта так и не было обнародовано.

Но вот полтора месяца назад один арестованный ливанский террорист раскололся на допросе в Тель-Авиве. Стремясь избежать казни, он заявил, что располагает информацией об убийце Карлосе. Израильская разведка направила отчет об этом в Вашингтон. Наши корреспонденты в Капитолии располагают фрагментами из него.

«Ответ: Карлос был в Далласе в ноябре 1963 года. Он выдавал себя за кубинца и готовил Освальда. Он стоял за этим. Это была его операция.

Вопрос: Какие у вас доказательства?

Ответ: Я слышал, как он говорил об этом. Он был на небольшом возвышении за бордюром. К ружью у него была прикреплена ловушка для стреляных гильз.

Вопрос: Об этом ничего не сообщалось. Почему его не заметили?

Ответ: Его могли видеть, но никто его не узнал. Он был одет как старик, в потертое пальто, а ботинки у него были обернуты холстиной, чтобы не оставлять следов».

Конечно, информация этого террориста не является доказательством, но и пренебрегать ею не следует. Особенно когда дело касается мастера убийств, знатока искусных трюков, который сделал признание, столь удивительно подтверждающее одно неизвестное и неопубликованное свидетельство об эпизоде национального кризиса, который не был расследован. К этому следует отнестись серьезно. Как и многие другие лица, причастные — даже весьма отдаленно — к трагическим событиям в Далласе, тряпичник Билли несколько дней спустя был найден мертвым. Причина смерти — чрезмерная доза наркотиков. Он был известен как старый пьяница, потреблявший дешевое вино, но никогда не пользовался наркотиками. Он не мог себе этого позволить.

Был ли Карлос человеком с травянистого холма? Какое необыкновенное начало необыкновенной карьеры! Если Даллас был его операцией, то сколько же миллионов долларов он мог за нее получить? Наверняка более чем достаточно для того, чтобы создать сеть информаторов и солдат, составляющую целый мир.

Миф чересчур материален. Карлос вполне может быть чудовищем из плоти и огромного количества крови.

Мари положила журнал:

— Так что за игра?

— Ты закончила? — Джейсон обернулся от окна.

— Да.

— Похоже, было много всяких свидетельств. Теорий, предположений, уравнений.

— Уравнений?

— Если что-нибудь произошло здесь, а результат проявился в другом месте, значит, одно с другим связано.

— Ты имеешь в виду соотношение, — сказала Мари.

— Хорошо, пусть будет соотношение. Там ведь все это есть?

— В известной мере да. Вряд ли это официальная сводка. Тут много гипотез, слухов, информации из вторых рук.

— Но все же есть факты.

— Данные.

— Ладно, данные. Это вернее.

— Что за игра? — повторила Мари.

— Название простое: ловушка.

— Ловушка на кого?

— На меня. Я хочу, чтоб ты задавала мне вопросы. Про то, что здесь сказано. Какая-нибудь фраза, название города, слух, фрагмент… данные. Что угодно. Послушаем мои ответы. Ответы вслепую.

— Дорогой, это не доказывает…

— Начинай! — скомандовал Джейсон.

— Хорошо. — Мари подняла номер «Потомак Куотерли». — Бейрут.

— Посольство, — ответил он, — глава отделения ЦРУ выдает себя за атташе. Застрелен на улице. Триста тысяч долларов.

Мари посмотрела на него.

— Я припоминаю, — начала было она.

— Я — нет, — перебил ее Джейсон, — продолжай.

Она опять заглянула в журнал.

— Баадер — Майнхофф.

— Штутгарт, Регенсбург, Мюнхен. Два убийства и одно похищение, ответственность взял на себя Баадер. Гонорар от… — Борн остановился, потом с удивлением прошептал: — Источник в Соединенных Штатах. Детройт… Уилмингтон, Делавэр.

— Джейсон, что такое…

— Дальше. Пожалуйста.

— Имя. Санчес.

— Имя Ильич Рамирес Санчес, — повторил он, — это Карлос.

— Почему Ильич?

Борн задумался.

— Не знаю.

— Это русское имя, не испанское. Мать его была русской?

— Нет… да. Его мать. Это должна быть его мать… я думаю. Не уверен.

— Новгород.

— Шпионская школа. Связи, шифры, радиоволны. Санчес ее закончил.

— Джейсон, ты это прочитал!

— Я этого не читал! Пожалуйста, пойдем дальше.

Мари вернулась к началу статьи:

— Тегеран.

— Восемь убийств. Ответственность поделена — Хомейни и ООП. Гонорар два миллиона. Источник: советский юго-западный сектор.

— Париж, — быстро сказала Мари.

— Все контракты проходят через Париж. Контракты… Убийства.

— Чьи убийства? Чьи контракты?

— Санчес… Карлос.

— Карлос. Значит, это его контракты, его убийства. К тебе они никакого отношения не имеют.

— Контракты Карлоса, — сказал Борн как бы в изумлении, — ко мне… никакого отношения… — едва слышно повторил он.

— Ты же сказал это, Джейсон. Все это не имеет к тебе никакого отношения!

— Нет! Неправда! — вскричал Борн, резко приподнявшись в кресле и глядя на нее в упор. — Наши контракты, — добавил он спокойно.

— Ты сам не знаешь, что говоришь!

— Я просто отвечаю! Наугад! Вот зачем мне надо было в Париж! — Он повернулся, подошел к окну. — В этом и состоит вся игра. Мы же договорились, что нам не нужна ложь, мы ищем правду, так ведь? Может быть, мы ее нашли, может быть, игра ее раскрыла.

— Это не чистый опыт! Просто болезненное упражнение на воспоминания по ассоциации. Если это было напечатано в каком-нибудь журнале вроде «Потомак Куотерли», то перепечатать могла половина газет всего мира. Ты мог прочитать это где угодно.

— Главное, что я это помню.

— Не все. Ты не знаешь, откуда взялся «Ильич», не знаешь, что отец Карлоса был адвокатом-коммунистом в Венесуэле. А это все яркие детали. Ты ни слова не сказал про кубинцев. Если бы сказал, это бы привело к самой поразительной гипотезе из тех, что здесь рассмотрены. А ты об этом ни слова не сказал.

— О чем ты?

— Даллас, — бросила она, — ноябрь 1963 года.

— Кеннеди, — ответил Борн.

— Что Кеннеди?

— Это случилось тогда. — Джейсон застыл.

— Да, верно, но я спрашиваю о другом.

— Я знаю. — Борн вновь заговорил ровным, бесцветным голосом. — Травянистый холм… Тряпичник Билли.

— Ты это прочел!

— Нет.

— Значит, слышал где-то раньше или читал раньше.

— Возможно, но неубедительно, не так ли?

— Прекрати, Джейсон!

— Опять это слово. Если бы я мог.

— Что ты пытаешься сказать? Что ты Карлос?

— Господи, нет. Карлос хочет меня убить, да и по-русски я не говорю, это-то я знаю.

— Тогда что?

— То, что я сказал вначале. Игра. Игра называется «ловушка для солдата».

— Солдата?

— Да. Того, что дезертировал от Карлоса. Вот единственное объяснение, единственная причина, почему я знаю то, что знаю. И знаю именно это.

— Почему ты сказал «дезертировал»?

— Потому что он хочет меня убить. Должен: он думает, что я знаю о нем больше, чем кто-либо.

Мари лежала на кровати свернувшись, теперь она села, спустив ноги на пол.

— Это последствия дезертирства. А каковы его причины? Если это правда и ты это сделал… — Она остановилась.

— Судя по всему, теперь поздно искать нравственное оправдание, — сказал Борн, видя, с какой болью признает это женщина, которую он любит. — Я могу предположить несколько причин, стандартных. Как тебе разборки среди воров… убийц?

— Ерунда! — вскричала Мари. — Нет и намека на улики.

— Их уйма, и ты это знаешь. Я мог продаться какому-нибудь более крупному покупателю или утаить большие суммы из гонораров. Иначе как объяснить счет в Цюрихе? — Он на мгновение запнулся, глядя на стену над кроватью. — Как объяснить Говарда Леланда, Марсель, Бейрут, Штутгарт… Мюнхен? Да все. Все непомнящееся, что рвется наружу. И особенно одно. Почему я избегал этого имени, никогда его не упоминал? Я был напуган. Боялся его.

Какое-то время они молчали. Мари кивнула.

— Я не сомневаюсь, что ты сам в это веришь. И в некотором смысле хотела бы, чтоб так оно и было. Но не думаю, что это правда. Ты хочешь верить, потому что подтверждаются твои слова. Находится хоть какой-то ответ… объяснение, кто ты. Быть может, не то, что ты хотел бы услышать, но Бог знает, все лучше, чем изо дня в день вслепую бродить по жуткому лабиринту. Да что угодно было бы лучше, наверное. — Она помолчала. — И я бы хотела, чтобы так оно и было на самом деле, потому что тогда мы бы сюда не приехали.

— Что?

— В этом и заключается противоречие, мой дорогой. Твое уравнение не сходится. Если ты был тем, кто ты есть, как тебе кажется, и боялся Карлоса, — а Бог свидетель, его стоит бояться, — меньше всего тебе захотелось бы в Париж. Ты бежал бы от него подальше. Взял бы в Цюрихе деньги и пропал. Но ты этого не делаешь, наоборот, идешь прямо к Карлосу в логово. Человек напуганный или виновный так не поступает.

— Тут одна-единственная цель: я приехал в Париж, чтобы узнать — и все.

— Тогда беги. Утром у нас будут деньги, ничто тебя — нас — не остановит. — Мари не сводила с него глаз.

Джейсон взглянул на нее и отвернулся. Подошел к столу, налил себе в стакан.

— Остается еще «Тредстоун», — сказал он.

— Почему она значит больше, чем Карлос? Вот тут у тебя настоящее уравнение. Карлос и «Тредстоун». Человек, которого я когда-то очень любила, убит «Тредстоун». Еще одна причина, чтоб нам бежать, спасаться.

— Я думал, ты хочешь, чтобы его убийц нашли. Чтобы они заплатили за то, что сделали.

— Хочу. Очень. Но их могут найти другие. Для меня есть вещи более или менее важные, и месть — среди них не главное. Главное — мы. Ты и я. Или — это только мое мнение? Мое чувство?

— Ты же знаешь, — он крепче сжал в руке стакан и посмотрел на нее, — я люблю тебя.

— Тогда бежим! — сказала она, повысив голос почти непроизвольно, и шагнула к нему. — Забудем все, забудем по-настоящему и бежим как можно скорее, как можно дальше! Давай!

— Я… я. — Джейсон запинался, наплывала какая-то пелена, мешала говорить, бесила. — Есть… вещи.

— Какие вещи? Мы любим друг друга, мы нашли друг друга! Мы можем уехать куда угодно, быть кем угодно. Ведь нас ничто не останавливает?

— Только ты и я, — повторил он тихо, пелена окутывала его, душила. — Я знаю. Я знаю. Но мне надо подумать. Так много надо узнать, так много выяснить.

— Почему это для тебя так важно?

— Просто… важно.

— И ты не знаешь почему?

— Да… Нет, я не уверен. Не спрашивай меня теперь.

— Если не теперь, то когда? Когда я могу тебя спросить? Когда это у тебя пройдет? И пройдет ли когда-нибудь?!

— Прекрати! — вдруг взревел он, швырнув стакан на деревянный поднос. — Я не могу бежать! Не хочу! Мне надо быть здесь! Надо узнать!

Мари кинулась к нему, положила руки на плечи, погладила по лицу, утерла пот.

— Вот ты и сказал это. Ты себя слышал, дорогой? Ты не можешь бежать, потому что чем ближе ты к разгадке, тем больше она сводит тебя с ума. И если бы ты убежал, стало бы только хуже. Ты бы не жил, а боролся с кошмаром. Я это знаю.

Он коснулся ее лица и посмотрел в глаза:

— Знаешь?

— Конечно. Но ты должен был сам это сказать, не я. — Она обнимала его, прижавшись щекой к груди. — Мне надо было вырвать у тебя эти слова. Как ни странно, я бы могла убежать. Сегодня же вечером села бы с тобой в самолет и полетела бы, куда скажешь, все бросила бы, ни разу не оглянувшись, и была бы счастлива как никогда в жизни. Но ты так не можешь. То, что таится — или не таится — в Париже, глодало бы тебя изнутри, и ты бы этого не вынес. Вот в чем дикая ирония, дорогой. Я бы смогла с этим жить, а ты нет.

— И ты бы просто все бросила? — спросил Джейсон. — А как же твоя семья, работа, все твои знакомые?

— Я не ребенок и не дурочка, — быстро ответила она, — как-нибудь устроилась бы, но не думаю, что это было бы совсем всерьез. Попросила бы длительный отпуск по состоянию здоровья и по личным причинам. Эмоциональный стресс, срыв. Всегда могла бы вернуться, в департаменте бы поняли.

— Питер?

— Да. — Она помолчала. — Мы перешли от одних отношений к другим, я думаю, более важным для нас обоих. Он был мне вроде непутевого брата, которому желаешь успеха, несмотря на его недостатки, потому что за ними скрывалась настоящая порядочность.

— Мне жаль. Мне в самом деле жаль.

Она посмотрела на него:

— Ты обладаешь такой же порядочностью. Когда занимаешься такой работой, как моя, порядочность очень много значит. Не кроткие наследуют землю, Джейсон, а продажные. И я полагаю, что расстояние между продажностью и убийством составляет один очень небольшой шаг.

— «Тредстоун-71»?

— Да. Мы были оба правы. Я хочу, чтоб их нашли. Хочу, чтоб они заплатили за то, что сделали. И ты не можешь бежать.

Он коснулся губами ее щек, волос и обнял ее.

— Мне надо бы прогнать тебя. Выставить вон из моей жизни. А я не могу этого сделать, хотя и знаю, что должен.

— Даже если бы ты это сделал, ничего бы не изменилось. Я бы не ушла, родной мой.

Юридические конторы располагались на бульваре Шапель. Зал для заседаний с рядами книжных полок напоминал скорее театральную декорацию, чем учреждение. Все было тщательно подобрано, каждая вещь на своем месте. Здесь заключались сделки, а не договоры. Что касается самого юриста, то седая эспаньолка и серебряное пенсне на орлином носу не могли скрыть натуры хапуги. Он даже настаивал на том, чтобы беседа велась на английском, которым он владел скверно, чтобы потом иметь возможность заявить, что его неверно поняли.

Разговор вела большей частью Мари, Борн доверил это ей как клиент своему финансовому советнику. Она кратко изложила суть поручения: перевести банковские чеки в боны на предъявителя с выплатой в долларах, деноминацией в пределах от двадцати до пяти тысяч долларов. Юрист должен был затребовать в банке, чтобы каждую серию разбили На тройки со сменой международных поручителей в каждом пятом лоте сертификатов. Юрист понял: Мари так усложняла набор выпусков этих бонов, что проследить их становилось невозможно для большинства банков или брокеров. С другой стороны, эти банки или брокеры не имели бы никаких дополнительных трудностей или издержек: выплаты гарантировались.

Когда раздраженный бородач готов был завершить телефонный разговор со столь же раздосадованным Антуаном д’Амакуром, Мари остановила его жестом:

— Простите, но мсье Борн настаивает на том, чтобы мсье д’Амакур включил сюда также двести тысяч франков наличными, из них сто тысяч должны быть приобщены к бонам и сто тысяч получит мсье д’Амакур. Он полагает, что эта вторая сотня тысяч будет разделена следующим образом: семьдесят пять тысяч — мсье д’Амакуру и двадцать пять тысяч — вам. Он понимает, что остается в большом долгу перед вами обоими за ваши советы и дополнительные неудобства, которые он вам причинил. Нет необходимости говорить, что особой записи о разделе суммы не требуется.

Раздражение и беспокойство юриста при этих словах сменились подобострастием, какого свет не видывал со времен существования версальского двора. Все было исполнено в соответствии с необычными — хотя и вполне понятными — требования мсье Борна и его уважаемого консультанта.

Для бонов и денег мсье Борн передал кожаный чемоданчик. Его доставит вооруженный курьер, который покинет банк в 2.30 пополудни и встретит мсье Борна в три часа ровно на мосту. Высокочтимый клиент удостоверит свою личность небольшим кусочком кожи, вырезанным из обшивки чемоданчика; будучи приложен к этому месту, он должен совпасть с недостающим фрагментом. В дополнение к этому будет произнесен пароль: «Господин Кёниг шлет привет из Цюриха».

Так были оговорены детали операции. Впрочем, одна из них была разъяснена консультантом мсье Борна.

— Мы признаем, что требования карты должны быть соблюдены буквально, и предполагаем, что мсье д’Амакур так и поступит, — заявила Мари Сен-Жак. — Однако мы признаем также, что расчет времени может быть благоприятным для господина Борна, и склонны ожидать, что по меньшей мере это преимущество будет ему обеспечено. Если же он его не получит, то боюсь, что я как полномочный — хотя в данный момент и анонимный — член Международной банковской комиссии буду принуждена доложить о некоторых нарушениях банковских и юридических процедур, лично мною засвидетельствованных. Я убеждена, что этого не потребуется, всем нам хорошо платят, — n’estce pas, monsieur?[51]

— C’est vrai, madame!2 В банковском деле… действительно, как в самой жизни… время решает все. Вам нечего опасаться.

— Я знаю, — сказала Мари.

Борн почистил канал глушителя. Потом осмотрел магазин и обойму. Оставалось шесть патронов. Он был готов. Запихнув оружие за пояс, он застегнул пиджак.

Мари не видела, что он взял пистолет. Она сидела спиной к нему на кровати и разговаривала по телефону с атташе канадского посольства Денни Корбелье. Над пепельницей поднимался сигаретный дым. Мари дописывала в блокнот полученную от Корбелье информацию. Закончив, она поблагодарила его и повесила трубку. Две-три секунды она сидела неподвижно, все еще держа в руке карандаш.

— Он не знает про Питера, — сказала она, повернувшись к Джейсону, — это странно.

— Очень, — согласился Борн. — Я думал, ему станет известно одним из первых. Ты сказала, что они там проверяли, с кем Питер говорил по телефону. Он заказал разговор с Парижем, с Корбелье. Казалось бы, это должны были проследить.

— Это я даже не принимаю во внимание. Я думаю про газеты, про телеграф. Питера… его нашли восемнадцать часов назад, и что ни говори, а он был заметным человеком в канадском правительстве. Его смерть уже сама по себе была бы событием, насильственная — тем более… Но о ней не сообщили.

— Позвони сегодня вечером в Оттаву. Узнай почему.

— Позвоню.

— Что тебе сказал Корбелье?

— Ах да. — Мари заглянула в свой блокнот. — Номер машины, что была на улице Мадлен, ничего нам не дает — ее взял напрокат в аэропорту де Голля некий Жан-Пьер Лярусс.

— Джон Смит, — перебил ее Джейсон.

— Вот именно. Больше повезло с телефонным номером, что дал тебе д’Амакур, но он не видит, какое это может иметь отношение к чему бы то ни было. Да и я, по правде сказать, не вижу.

— Настолько странно?

— Думаю, да. Это частная линия, принадлежит дому моделей на Сент-Оноре, «Ле Классик», «Классики».

— Дом моделей? Ты имеешь в виду студию?

— Наверняка там есть и студия. Но в основном это магазин элегантной одежды. Вроде дома Диора или Живанши. В торговле, по словам Корбелье, он известен как дом Рене. Это Бержерон.

— Кто?.

— Рене Бержерон, модельер. Этим бизнесом он занимается уже многие годы, все время на пороге решительного успеха. Я про него знаю потому, что моя портниха копирует его модели.

— Ты записала адрес?

Мари кивнула.

— Почему Корбелье не знает про Питера? Почему никто не знает?

— Может быть, выяснишь, когда позвонишь. Вероятно, все объясняется просто разницей во времени. Не успели поместить в здешние парижские утренние выпуски. Я посмотрю в вечерних газетах.

Вспомнив про тяжелый предмет у себя за поясом, Борн решил надеть пальто.

— Я иду к банку. Послежу за курьером до Нового моста.

Надевая пальто, он понял, что Мари его не слушала.

— Хотел тебя спросить: эти парни носят униформу?

— Кто?

— Банковские курьеры.

— Это относится к газетам, но не к телеграфным агентствам.

— Прошу прощения?

— Разница во времени. Газеты могли не успеть, но телеграфные службы должны бы уже все знать. А в посольствах есть телетайпы, там тоже должны знать. Джейсон, об этом не сообщили.

— Вечером позвонишь. Я пошел.

— Ты спрашивал про курьеров. Носят ли они униформу?

— Хотелось бы знать.

— Обычно носят. И еще они водят бронированные грузовички, но это я оговорила особо. Если будет использован грузовичок, то его должны поставить за квартал от моста, куда курьер пойдет пешком.

— Я слышал, но не вполне понял, зачем все это.

— Курьер при бонах — для нас не самое лучшее, но без него нельзя — банковские правила безопасности. А фургон просто слишком заметен, его легко проследить. Ты не передумал, может быть, возьмешь меня с собой?

— Нет.

— Поверь мне, все будет как надо. Эти двое ворюг не могут допустить сюрпризов.

— Значит, тебе незачем быть там.

— С тобой с ума можно сойти.

— Я спешу.

— Знаю. Без меня ты управишься быстрее. — Мари встала и подошла к нему. — Я понимаю. — Она потянулась к нему, поцеловала в губы и вдруг поняла, что у него за поясом оружие. — Ты чего-то опасаешься?

— Простая предосторожность. — Он взял ее за подбородок и улыбнулся. — Это ведь куча денег. Нам может хватить их надолго.

— Это хорошо звучит.

— Куча денег?

— Нет. Нам. — Мари нахмурилась. — Депозитный ящик с гарантией.

— Ты разговариваешь в non sequiturs.[52]

— Нельзя держать ценные бумаги на сумму больше миллиона долларов в номере парижской гостиницы. Нужен депозитный ящик.

— Мы можем сделать это завтра. — Он направился к двери. — Пока меня нет, поищи этот салон в телефонном справочнике и позвони туда по обычному номеру. Узнай, до которого часа он открыт.

С заднего сиденья такси Борн через ветровое стекло наблюдал за входом в банк. Водитель мурлыкал себе под нос и читал газету, довольный авансом в пятьдесят франков.

Мотор такси работал, на этом настоял пассажир. В правом заднем окне появился бронированный фургон. Его радиоантенна поднималась над центром крыши, как заостренный бушприт. Фургон остановился на площадке для служебных машин, прямо напротив такси, в котором сидел Джейсон. Над пуленепробиваемым стеклом двери правого крыла зажглись два красных огонька. Включили сигнальную систему.

Борн подался вперед, не сводя глаз с человека в униформе, который, выйдя из боковой двери, пробирался через толпу на тротуаре ко входу в банк. Он перевел дух: человек в униформе был не из тех троих хорошо одетых мужчин, что приходили вчера в банк Валуа.

Через пятнадцать минут курьер вышел из банка с кожаным чемоданчиком в левой руке, правая лежала на незастегнутой кобуре. На боковой обшивке чемоданчика была ясно видна вырезанная прореха. Джейсон нащупал кусочек кожи в кармане сорочки. Эта примитивная комбинация могла бы сделать возможной жизнь вдали от Парижа, вдали от Карлоса. Если бы такая жизнь существовала и он мог бы принять ее, забыв о жутком лабиринте, из которого не находил выхода.

По рукотворному лабиринту можно бежать, ощупывать стены, само прикосновение означает какое-то движение, пусть и вслепую. А в его лабиринте нет ни стен, ни проходов. Только воздух и клубящийся во тьме туман, который он видел по ночам, открывая глаза и чувствуя, как пот струится по лицу. Почему это всегда воздух, и тьма, и небесные потоки? Почему он куда-то падает по ночам? Парашют. Почему? Потом явились и другие слова. Он не знал, откуда они, но они были, он их слышал:

Что остается, когда теряешь память? Лицо или личина, мистер Смит?

Прекрати!

Бронированный фургон вошел в поток машин на улице Мадлен. Борн тронул водителя за плечо:

— Едем за этим грузовичком, но чтобы между нами было две машины, — сказал он по-французски.

Водитель встревоженно обернулся:

— Мне кажется, вы сели не в то такси, мсье. Берите назад ваши деньги.

— Болван, я из компании бронированных автомобилей. Это спецзадание.

— Простите, мсье. Мы его не упустим. — И водитель устремился вперед, в единоборство за место в потоке.

Фургон выбрал ближайшую дорогу к Сене по переулкам. На набережной Рапе он повернул влево к Новому мосту. Потом, примерно, как определил Джейсон, в трех или четырех кварталах от моста, снизил скорость, словно курьер увидел, что прибудет навстречу раньше назначенного времени. Но, подумал Борн, он и так опаздывает. Было без шести минут три, и времени едва хватало на то, чтобы припарковать машину и пройти пешком оговоренный квартал до моста. Почему же тогда фургон замедлил ход? Замедлил? Нет, он остановился! Почему?

Пробка? Бог ты мой, конечно, пробка!

— Остановитесь здесь, — сказал Борн водителю. — Скорее тормозите!

— В чем дело, мсье?

— Вы везучий человек, — сказал Джейсон, — моя компания заплатит вам дополнительно сотню франков, если вы просто подойдете к кабине этого фургона и скажете несколько слов водителю.

— Что, мсье?

— Скажу откровенно, мы его испытываем. Он новичок.

Хотите сотню?

— Просто подойти к кабине и сказать несколько слов?

— И все. От силы пять секунд, потом возвращаетесь и едете по своим делам.

— А тут ничего такого нет? Мне лишние неприятности ни к чему.

— Моя фирма одна из самых уважаемых во Франции. Вы видели наши фургоны повсюду.

— Я не знаю…

— Все, забудьте. — Борн взял за ручку дверцы.

— Какие слова?

Джейсон вынул купюру.

— «Господин Кёниг. Привет из Цюриха». Сможете запомнить?

— Кёниг. Привет из Цюриха. Что тут такого? А вы? За мной?

— Верно.

Они быстро пошли к фургону по правой стороне узкого прохода в потоке, а слева от них машины то трогались с места, но останавливались. Фургон — это ловушка Карлоса, подумал Борн. Убийца купил себе людей среди курьеров — водителей бронированных фургонов. Одно-единственное имя и место встречи, переданные по рации, могли принести недовольному своим жалованьем водителю большие деньги. Борн. Новый мост. Только и всего. Этот курьер заботился не столько о том, чтобы скорее прибыть на место, сколько о том, чтобы дать солдатам Карлоса время добраться до Нового моста. Движение в Париже известно какое, опоздать может каждый. Джейсон остановил таксиста, держа в руках еще четыре двухсотфранковые банкноты, шофер так и прилип к ним взглядом.

— Мсье?

— Моя компания готова проявить щедрость. Этого человека, допустившего грубые нарушения, следует призвать к порядку.

— Что, мсье?

— После того как скажете «Господин Кёниг. Привет из Цюриха», просто добавьте: «План изменился, у меня в такси человек, который должен с вами увидеться». Поняли?

Взгляд водителя вновь обратился к банкнотам.

— Какие проблемы? — И он взял деньги.

Они дошли до фургона. Спиной Джейсон прижался к стальному борту машины, правая рука под пальто сжала пистолет. Таксист подошел к кабине и постучал по стеклу.

— Эй, кто там! Господин Кёниг. Привет из Цюриха! — прокричал он.

Стекло опустилось на один-два дюйма, не больше.

— В чем дело? — проорали в ответ. — Вас надо было встретить у Нового моста.

Таксист был не дурак, к тому же ему не терпелось смыться.

— Не меня, осел! — рявкнул он, перекрывая гул окружающего, опасно близкого потока машин. — Я тебе сказал то, что мне велели сказать! План изменился. Тут один человек говорит, что ему надо тебя видеть!

— Скажи ему, чтоб поторопился, — сказал Джейсон, показав последнюю пятидесятифранковую бумажку водителю.

Таксист взглянул на купюру и обернулся к курьеру:

— И, поторопись! Если не вылезешь немедленно, потеряешь работу.

— Теперь ступай отсюда! — велел Борн.

Таксист повернулся и, ухватив банкноту, побежал к своей машине.

Борн остался на месте, внезапно встревоженный тем, что расслышал сквозь какофонию гудков и стреляющих моторов на перегруженной мостовой. Из фургона доносились голоса, но не одного человека, кричащего по рации, а двоих, орущих друг на друга. Курьер в фургоне оказался не один, с ним был еще кто-то.

— Он так сказал. Вы же слышали.

— Он должен был подойти к вам сам. Должен был показать себя.

— Что он и сделает. И предъявит клочок кожи, который должен точно совпасть с дыркой! Вы что, думаете, он станет все это проделывать посреди мостовой, забитой машинами?

— Мне это не нравится!

— Вы заплатили мне за то, чтоб я помог вашим людям найти кого-то, а не для того, чтоб я потерял работу. Я пошел!

— Вы должны встретиться на Новом мосту!

— Пошел на фиг!

Послышались тяжелые шаги по металлическому полу фургона.

— Я тоже иду!

Дверь открылась, Джейсон встал за ней, по-прежнему держа руку под пальто. Напротив него детское лицо прижалось к стеклу машины: глаза сощурены в щелочки. Юные черты перекошены в безобразную маску в явном намерении подразнить и напугать. Все усиливающийся звук сердитых сигналов, сопровождаемый ревом моторов, заполнил улицу. Движение окончательно остановилось.

Курьер вышел из-за металлического борта, держа чемоданчик в левой руке. Борн был готов: едва курьер ступил на мостовую, он с размаху захлопнул дверь, обрушив тяжелую сталь на колено и вытянутую руку второго. Человек взвыл и рухнул обратно. Джейсон заорал курьеру, протянув ему свободной рукой кожаный клочок:

— Я — Борн! Вот все, что тебе требуется! И держи свою пушку в кобуре, иначе потеряешь не только работу, но и жизнь, сукин сын!

— Мсье, я никакого зла вам не желал! Они хотели вас найти. Их не интересовали ваши деньги, даю вам слово!

Дверь резко распахнулась. Джейсон опять захлопнул ее плечом, потом открыл, чтобы увидеть лицо солдата, посланного Карлосом. Рука его все время оставалась на пистолете за поясом.

Он увидел дуло пистолета, черное отверстие смотрело ему прямо в глаза. Он отпрянул, осознав, что выстрел запоздал на долю секунды, потому что из бронированного фургона внезапно вырвался пронзительный звон. Включился сигнал тревоги, оглушая и перекрывая все звуки улицы. В сравнении с ним выстрел показался тихим хлопком, а треск лопнувшего асфальта и вовсе пропал.

Джейсон еще раз захлопнул дверь. Послышался звук столкновения металла с металлом — панели с пистолетом солдата Карлоса. Борн выхватил из-за пояса свой, упал на колени и дернул дверь.

Он увидел человека из Цюриха, убийцу, которого они называли Йоханном и которого привезли в Париж, чтобы опознать его. Борн выстрелил дважды, тот попятился, кровь потекла у него по лбу.

Курьер! Чемоданчик!

Джейсон увидел его. Тот нырнул под машину сзади и, держа оружие в руках, звал на помощь. Борн вскочил на ноги, метнулся вперед, вцепился в ствол пистолета и вывернул его из руки курьера. Выхватывая чемоданчик, он крикнул:

— Не желал зла, верно? А ну давай сюда, ублюдок!

Швырнул пистолет курьера под фургон и бросился сквозь охваченную паникой толпу.

Бежал он исступленно, слепо, тела прохожих представали перед ним движущейся стеной лабиринта. Но между принятым теперь вызовом и тем, что ежедневно его преследовало, было одно существенное различие. Здесь не было тьмы, было яркое послеполуденное солнце, слепящее, как его гонка по лабиринту.

Глава 14

— Все на месте, — сказала Мари, проверив сумму, обозначенную на ценных бумагах, и пачки франков, разложенные на столе, — я же тебе говорила, что все будет как надо.

— Почти.

— Что?

— Тот, кого они звали Йоханном, из Цюриха. Он мертв. Я его убил.

— Джейсон, что произошло?

Он рассказал ей.

— Они рассчитывали на Новый мост. Я думаю, что еще одна машина застряла в пробке, и из нее курьеру сообщили по рации, чтоб он задержался. Наверняка так оно и было.

— О Боже, они повсюду!

— Но они не знают, где я, — сказал Борн, глядя в зеркало на свои светлые волосы и надевая очки в черепаховой оправе. — И меньше всего они рассчитывают найти меня в доме моделей на Сент-Оноре, если даже им и пришло бы в голову, что я о нем знаю.

— «Классики»? — изумилась Мари.

— Вот именно. Ты туда звонила?

— Да. Но это же невероятно!

— Почему? — Джейсон отвернулся от зеркала. — Ну подумай. Двадцать минут назад их ловушка не сработала. Теперь они должны быть в замешательстве: взаимные упреки, обвинения в некомпетентности, а то и хуже. Теперь, в это самое время, они друг другом заняты больше, чем мной. Кому охота получить пулю в горло? Но это продлится недолго, они быстро очухаются — Карлос об этом позаботится. Однако еще примерно час, пока они будут разбираться, что же произошло, в своем связном пункте они искать меня никак не будут, ведь у них нет ни малейшего подозрения о том, что я про него знаю.

— Кто-нибудь может тебя опознать!

— Кто? Для этого они привезли из Цюриха человека, а теперь его нет в живых. Они не знают, как я выгляжу.

— Курьер. Они за него возьмутся. Он тебя видел.

— Ближайшие несколько часов им будет заниматься полиция.

— Д’Амакур. Юрист.

— Подозреваю, что они теперь на полпути в Нормандию или в Марсель или, если повезло, уже где-нибудь за границей.

— А если их остановили и взяли?

— Если взяли? Думаешь, Карлос станет раскрывать точку, откуда он получает сообщения? Да ни за что.

— Джейсон, мне страшно.

— Мне тоже. Но не из-за того, что меня могут опознать. — Борн повернулся к зеркалу. — Я мог бы прочитать тебе целую диссертацию о типах лица, об изменении черт, но не буду.

— Ты подразумеваешь следы операции. Пор-Нуар. Ты мне говорил.

— Говорил, но не все. Какого цвета у меня глаза?

— Что?

— Нет, не смотри на меня. Скажи, какого цвета у меня глаза? У тебя карие в зеленую крапинку. А у меня?

— Голубые… голубоватые. Или серые… — Мари остановилась. — В общем, точно сказать не могу. Наверное, с моей стороны это свинство.

— Это совершенно естественно. Обычно они светло-карие, но не всегда. Я даже сам это заметил. Когда я надеваю голубую сорочку или синий галстук, они делаются голубоватыми. Если на мне коричневый пиджак или куртка, они серые. А когда на мне ничего нет, то просто нельзя сказать, какого они цвета.

— Ничего особенного. У миллионов людей то же самое.

— Конечно. Но многие ли из них носят контактные линзы при нормальном зрении?

— Контактные…

— Вот именно, — перебил ее Джейсон, — некоторые типы контактных линз предназначены для изменения цвета глаз. Они наиболее эффективны, если глаза светло-карие. Когда Уошберн в первый раз осмотрел меня, он обнаружил признаки продолжительного использования линз. Это ведь о чем-то говорит?

— Это может говорить о чем угодно, — сказала Мари. — Если это правда.

— А почему нет?

— Потому что доктор был чаще пьян, чем трезв. Ты мне сам говорил. Он нагромождал одно предположение на другое, Бог знает в какой мере рожденное алкоголем. Он ни разу не сказал ничего определенного. Да и не мог.

— Об одном сказал. Я хамелеон, способный принимать разные обличья. Я хочу узнать, на какое меня запрограммировали. Может быть, я смогу узнать это теперь. Благодаря тебе у меня есть адрес. Кто-то должен знать правду. Кто-то один — вот все, что мне нужно. Человек, с которым я смогу поговорить, расколоть его, если понадобится…

— Я не могу тебя остановить, но Бога ради, будь осторожнее. Если они тебя опознают, то убьют.

— Там они этого делать не станут: нехорошо для бизнеса. Это же Париж.

— Не вижу тут ничего смешного.

— И я не вижу. Я рассчитываю на это вполне серьезно.

— Что ты собираешься делать? Я имею в виду — как?

— На месте будет видно. Посмотрю, нет ли кого, кто суетится, нервничает, беспокоится или ждет телефонного звонка так, словно от этого зависит его жизнь.

— А потом?

— Сделаю так же, как с д’Амакуром. Подожду снаружи и прослежу. Не упущу. И все время буду начеку.

— Ты мне позвонишь?

— Постараюсь.

— Я тут с ума сойду в ожидании. В неизвестности.

— А ты не жди. Можешь куда-нибудь пристроить наши боны?

— Банки закрыты.

— Попробуй в большом отеле. В отелях есть камеры хранения.

— Для этого придется снять номер.

— Сними. В «Мерисе» или в «Георге Пятом». Оставь чемоданчик у портье и возвращайся сюда.

Мари кивнула:

— Это меня займет на время.

— Потом позвони в Оттаву. Узнай, что произошло.

— Ладно.

Борн подошел к ночному столику и взял несколько купюр по пять тысяч франков.

— Подкупить легче. Не думаю, что до этого дойдет, но все возможно.

— Возможно, — согласилась Мари и не переводя дух спросила: — Ты слышал, что ты только что сказал? Ты выпалил названия двух отелей.

— Слышал. Я бывал здесь раньше. Много раз. Жил здесь, но не в таких отелях. Думаю, на каких-нибудь укромных улочках. Которые трудно найти.

Они немного помолчали.

— Я люблю тебя, Джейсон.

— Я тебя тоже.

— Возвращайся. Что бы ни случилось, возвращайся.

Освещение было мягким и выразительным. С темно-коричневого потолка на манекены и дорого одетых клиентов лились потоки льстивого желтого света. Витрины с драгоценностями и аксессуарами были выстланы черным бархатом. Мягкими волнами струились яркие красные и зеленые шелка. Золото и серебро вспыхивали в направленном свете спрятанных в рамах ламп. Проходы замыкались в элегантные полукружия, создавая иллюзию простора, тогда как салон «Классики» был невелик. Но этот прекрасно оборудованный магазин размещался в одном из самых дорогих кварталов Парижа. Примерочные с дверями из цветного стекла располагались под антресолями, где были кабинеты администрации. Справа наверх вела покрытая ковром лестница, рядом с которой стоял пульт управления. За пультом сидел странно неуместный здесь мужчина средних лет, одетый в строгий деловой костюм. Он нажимал кнопки и говорил в микрофон, соединенный с его единственным наушником.

Продавщицы были по большей части женщины, высокие, подтянутые, сухие и лицом и телом, ходячая память о манекенщицах прошлых лет, чей вкус и ум возвысили их над сестрами по ремеслу, когда прежние обязанности выполнять уже стало невозможно. Немногие мужчины были тоже стройны как на подбор. Тонкие, как тростинка, фигуры, подчеркнутые хорошо подогнанными туалетами, быстрые жесты, по-балетному дерзкие позы.

Легкая романтическая музыка выплывала из-под темного потолка. Спокойные крещендо отмечались миганьем крошечных огоньков. Джейсон бродил по проходам, изучая манекены, щупая ткани, оценивая увиденное. И в этой оценке преобладало удивление. Где тут замешательство, беспокойство, которые он ожидал найти в самом сердце информационного центра Карлоса? Он взглянул на раскрытые двери кабинетов, на единственный коридор, деливший небольшой комплекс надвое. Мужчины и женщины ходили так же непринужденно, как и в главном зале, останавливая то здесь, то там один другого, обмениваясь шутками или обрывками уместной своей неуместностью информации. Сплетни. Нигде не чувствовалось ни малейшего намека на какую-нибудь безотлагательность, никакого признака того, что роковая западня взорвалась прямо у них под носом, импортированный убийца, единственный человек в Париже из тех, кто работал на Карлоса и мог опознать мишень, — застрелен, и труп его лежит в бронированном фургоне на набережной Рапе.

Это было непостижимо, хотя бы даже оттого, что вся атмосфера противоречила его ожиданиям. Не то чтобы он предполагал застать сумятицу, нет, для этого солдаты Карлоса были слишком вышколены. И все же он ожидал чего-то. А тут ни напряженных лиц, ни быстрых взглядов, ни резких движений, выдающих тревогу. Ничего из ряда вон выходящего. Элегантный мир высокой моды продолжал вращаться по своей элегантной орбите, не заметив событий, которые должны были нарушить его равновесие.

И все же где-то здесь был частный телефон и некто, кто не только собирал сведения для Карлоса, но и был полномочен пустить в погоню трех убийц. Женщина…

Он увидел ее; это наверняка она. Посредине покрытой ковром лестницы стояла высокая, царственного вида дама с лицом, которое годы и косметические средства превратили в маску, безжизненный слепок с него самого. Ее задержал гибкий как тростинка продавец, протянувший блокнот, чтобы она одобрила какую-то продажу. Она заглянула туда, потом бросила взгляд в зал на средних лет мужчину с нервным лицом возле прилавка с драгоценностями. Взгляд был кратким, но выразительным, в нем ясно читалось: «Хорошо, mon ami,[53] забирайте вашу безделушку, но не слишком задерживайтесь с оплатой счета. Иначе в другой раз у вас могут возникнуть затруднения. Или того хуже, я могу позвонить вашей жене». Нагоняй продолжался какие-то доли секунды. Маску разломила улыбка, столь же фальшивая, сколь и широкая.

Кивнув и взяв у клерка карандаш, дама росчерком завизировала квитанцию. Она пошла дальше вниз по лестнице, сопровождаемая клерком, который продолжал что-то говорить ей вслед. Было очевидно, что он ей льстит. На нижней ступени лестницы она обернулась, тронула корону своих темных с проседью волос и похлопала его по запястью в знак благодарности.

В глазах этой женщины недоставало спокойствия. То были самые осведомленные глаза, какие только доводилось видеть Борну, не считая, быть может, глаз за очками в золотой оправе в Цюрихе.

Инстинкт. Она была целью его поисков, оставалось только решить, как ее приманить. Первые фигуры паваны должны быть деликатными, без дерзости, но привлекающими внимание. Она должна к нему подойти.

Следующие несколько минут удивили Джейсона, вернее сказать, он удивился сам себе. Он понимал суть выражения «играть роль», но его поразила легкость, с какой он перевоплотился в персонаж, вовсе на него — насколько он себя знал — не похожий. Если несколько минут тому назад он просто оценивал то, что видел, то теперь производил настоящую инспекцию, снимая одежду с вешалок, разглядывая ткань на свет. Он внимательно осматривал швы, проверял пуговицы и петли для пуговиц, оглаживал ладонью меховые воротники, встряхивал их, а потом давал им осесть. Он был экспертом по классной одежде, опытным покупателем, который знает, что ему надо, и сразу оставляет без внимания то, что не отвечает его вкусам. Единственное, на что он не обращал внимания, так это на бирки с ценами. Они его явно не интересовали.

Это обстоятельство привлекло внимание царственной женщины, которая все чаще на него поглядывала. Вогнутое женское тело проплыло над ковром, к нему приблизилась одна из продавщиц. Он учтиво улыбнулся, но сказал, что предпочитает сам изучить товар. Не прошло и тридцати секунд, как он уже стоял позади трех манекенов, каждый из которых был одет в самые дорогие модели из всех, что были в «Классиках». Он поднял брови, губы его выражали беззвучное одобрение, когда он, прищурившись, перевел взгляд от трех пластиковых фигур к женщине за прилавком. Она шепнула что-то продавщице, что подходила к нему. Бывшая манекенщица в ответ покачала головой и пожала плечами.

Борн стоял подбоченившись и, отдуваясь, переводил взгляд с одного манекена на другой. То был человек, который никак не мог решиться. Потенциальный клиент в подобной ситуации, да еще такой, что не смотрит на цены, нуждается в содействии самого компетентного лица из всех, что находятся поблизости. Он был неотразим. Царственная дама поправила прическу и грациозно проследовала к нему. Первая часть паваны подошла к концу, танцоры раскланялись в преддверии гавота.

— Я вижу, мсье, вы тяготеете к нашим лучшим образцам, — произнесла женщина по-английски, выказав тем самым опыт и наметанный глаз.

— Надеюсь, что да, — ответил Джейсон, — у вас тут интересная коллекция, но ведь надо и осмотреться, не так ли?

— Вездесущая и неизбежная шкала ценностей, мсье. Как бы то ни было, все наши модели первоклассны.

— Cela va sans dire, madame.[54]

— Ah, vous parlez français?[55]

— Un peu.[56] Сносно.

— Вы из Америки?

— Я там редко бываю. Вы говорите, эти сделаны только для вас?

— О да. Наш модельер работает по специальному контракту. Я уверена, что вы о нем слышали. Рене Бержерон.

Джейсон нахмурился:

— Да, я слышал. Имя уважаемое. Но у него пока что не было настоящих прорывов, не так ли?

— Они у него будут, мсье. Его репутация растет с каждым сезоном. Несколько лет тому назад он работал у Сен-Лорана, потом у Живанши. Говорят, он занимался там далеко не изготовлением выкроек, если вы догадываетесь, что я хочу этим сказать.

— Догадаться нетрудно.

— И как эти коты стараются отодвинуть его в тень! Безобразие! Из-за того, что он обожает женщин. Он льстит им и не делает из них мальчишек, vous comprenez?[57]

— Je vous comprends parfaitement.[58]

— Скоро он получит мировую известность, и тогда они не посмеют коснуться подола его творений. Относитесь к этим вещам, мсье, как к произведениям перспективного мастера.

— Ваши слова очень убедительны. Я возьму эти три. Полагаю, они близки к двенадцатому размеру.

— Четырнадцатый, мсье. Они, конечно, будут подогнаны под нужный размер.

— Боюсь, что не здесь, но я уверен, что в Кап-Феррате есть приличные портные.

— Naturellement,[59] — быстро согласилась женщина.

— Итак… — Борн, колеблясь, вновь нахмурился. — Пока я здесь, чтобы сэкономить время, подберите мне еще кое-что подобного фасона. Разных расцветок и покроя, но родственных, если сочтете это разумным.

— Весьма разумным, мсье.

— Благодарю вас. Я после долгого перелета с Багам, он меня вымотал.

— Не соблаговолит ли мсье присесть?

— Откровенно говоря, мсье соблаговолил бы чего-нибудь выпить.

— Разумеется, это можно устроить. Что касается оплаты, то мсье…

— Я думаю, je paierai cash,[60] — сказал Джейсон, знавший, что обмен товара на твердую валюту понравится надзирательнице «Классиков», — чеки и счета — все равно что следы зверя в лесу, не так ли?

— Вы столь же мудры, сколь разборчивы. — Жесткая улыбка вновь сломала маску, совершенно не затронув глаз. — А насчет того, чтобы выпить, — почему бы не в моем кабинете? Обстановка там совершенно неофициальная. Вы сможете расслабиться, а я бы принесла подборку моделей на ваше одобрение.

— Великолепно.

— Относительно цен, мсье в каких пределах?

— Les meilleurs, madame.[61]

— Naturellement. — Протянута тонкая белая рука. — Я Жаклин Лавье, совладелец и администратор «Классиков».

— Благодарю. — Борн взял руку, не назвав в ответ никакого имени. Представиться можно, как он выражался, в более интимной обстановке, но не теперь. Теперь его рекомендацией были деньги. — В вашем кабинете? А мой в нескольких тысячах миль отсюда.

— Прошу сюда, мсье. — Вновь появилась жесткая улыбка, сломавшая маску — так раскалывается на части льдина. Мадам Лавье жестом пригласила на лестницу. Мир высокой моды продолжал вращаться по своей орбите, невзирая на провал операции и смерть на набережной Рапе.

Эта безмятежность одновременно и беспокоила, и сбивала с толку. Джейсон был убежден, что женщина, которая шла рядом с ним, передала распоряжения, несущие смерть, распоряжения, исполнение которых час тому назад было сорвано пистолетными выстрелами. Исходили же эти приказы от человека без лица, который требовал повиновения или смерти. И все же не было ни малейшего указания на то, чтобы хоть одна прядь ее безупречно уложенных волос была потревожена нервным движением, ни малейшего основания приписать бледность этой словно выточенной маски испугу. А между тем в «Классиках» не было никого старше ее по положению, никого, кто располагал бы частным телефоном в частном кабинете. Какого-то элемента уравнения недоставало… зато другой пугающе подтвердился.

Он сам. Хамелеон. Находясь в лагере врага, он нисколько не сомневался в том, что его не опознали. Во всей этой сцене было нечто в духе дежавю. Он проделывал такие вещи раньше, испытывал подобные ощущения. Он продирался сквозь незнакомые джунгли, но каким-то образом инстинктивно знал дорогу, знал, где его подстерегают капканы и как их избежать. Хамелеон был специалистом своего дела.

Они вступили на лестницу и пошли наверх. Внизу оператор, средних лет человек в строгом костюме, спокойно говорил что-то в микрофон, почти устало покачивая седеющей головой, как бы уверяя собеседника в том, что в их мире все идет как положено.

Борн невольно остановился. Затылок этого человека, очертания его скул, вид редеющих седых волос, то, как они прикрывали уши, — все это показалось ему знакомым. Он видел раньше этого человека! Где-то видел. В прошлом, в забытом прошлом, вспоминающемся сейчас: темнота… и вспышка света. Взрывы, туманы, шквалы ветра, сменяемые тишиной, полной напряжения. Что это было? Где это было? Почему у него опять заболели глаза? Седовласый стал поворачиваться в своем вертящемся кресле в его сторону. Джейсон отвел глаза, чтобы не встретиться с ним взглядом.

— Я вижу, мсье обратил внимание на наш единственный в своем роде пульт управления, — заметила мадам Лавье. — Это наша особенность, отличающая «Классиков» от других магазинов на Сент-Оноре.

— Чем именно? — спросил Борн, следуя выше по лестнице. От боли в глазах он зажмурился.

— Когда нам кто-нибудь звонит по телефону, то отвечает не легкомысленная девица, а воспитанный джентльмен, у которого вся наша информация на кончиках пальцев.

— Отличный прием.

— Так считают и другие джентльмены, — добавила она, — особенно когда, заказывая покупки по телефону, предпочитают сохранить их конфиденциальность. В нашем лесу, мсье, следов зверя не остается.

Они вошли в просторный кабинет Жаклин Лавье. То было логово делового служащего. На столе стопки бумаг, у стены мольберт с акварельными эскизами, одни смело подписаны, другие нет — очевидно, не были приняты. Стены сплошь увешаны фотографиями Красивых Людей, чью красоту слишком часто увечили безбрежные улыбки, такие же фальшивые, как та, что разламывала маску обитательницы кабинета. В воздухе, пропитанном духами, чувствовалось что-то стервозное. То было обиталище стареющей тигрицы, готовой напасть на всякого, кто станет угрожать ее владениям или удовлетворению ее аппетитов. При этом она была крайне дисциплинированна, словом, неоценимая союзница для Карлоса.

Кто был этот человек за пультом? Где он видел его раньше?

Борну было предложено выбрать из батареи бутылок. Он остановился на коньяке.

— Садитесь, мсье. Я могла бы привлечь на помощь самого Рене, если найду его.

— Это очень любезно, но я уверен, что все, что вы выберете, меня устроит. Я инстинктивно чувствую в человеке вкус. Ваш заметен по этому кабинету. Я его вполне принимаю.

— Вы слишком великодушны.

— Тогда только, когда это оправданно, — сказал Джейсон, вставая. — Мне бы хотелось взглянуть на эти фотографии. Я вижу здесь немало знакомых, почти друзей. Многие из этих лиц довольно часто можно встретить в багамских банках.

— Я в этом не сомневалась, — поддержала его Лавье с выражением почтения к столь торным финансовым дорогам. — Я скоро вернусь, мсье.

Надо полагать, подумал Борн, когда администратор «Классиков» выскользнула из кабинета. Лавье не была расположена оставлять усталой и богатой добыче слишком много времени на размышление. Она вернется с самыми дорогими моделями, какие только сможет набрать в самое короткое время. Следовательно, если в кабинете есть хоть что-нибудь, способное пролить свет на роль посредницы Карлоса или на детали его смертоносной операции, то найти это надо быстро. И если это что-нибудь есть, то скорее всего на столе или где-нибудь поблизости.

Джейсон кружил около царственного кресла у стены, изображая живой интерес к фотографиям, но сосредоточившись на столе. Там лежали квитанции, накладные, просроченные счета вместе с письмами, содержащими настойчивые напоминания об уплате долгов и представленные на подпись Лавье. На раскрытой странице адресной книги значилось четыре имени. Он подошел поближе, чтобы разглядеть их яснее. Все четыре были именами компаний с упоминанием личных контактов и обозначением положения каждого лица. Он подумал, не следует ли запомнить каждую компанию и каждое имя. Он уже собирался это сделать, когда взгляд его упал на край списка телефонных номеров. Почти весь лист со списком был закрыт телефонным аппаратом. И было еще кое-что, одна еле различимая деталь. По краю листа шла прозрачная полоса клейкой ленты, удерживающей его на месте. Сама лента была относительно новой, недавно наложенной на плотную бумагу и поблескивающее дерево. Она была чистой, без пятен, или загнувшихся краев, или других признаков долгого использования.

Инстинкт.

Борн поднял аппарат, чтобы отставить его в сторону. И тут он зазвонил. Вибрация звонка ощущалась рукой, пронзительный звук действовал на нервы. Он поставил телефон на место и отошел, и тут из коридора через распахнутую дверь в кабинет вбежал мужчина в рубашке без пиджака. Он остановился, уставившись на Борна, встревоженно, но не настойчиво. Телефон зазвонил снова. Мужчина быстро подошел к столу и снял трубку.

— Алло?

Затем стал молча и внимательно слушать. То был загорелый мускулистый человек неопределенного возраста: прокаленная солнцем кожа скрадывала годы. Лицо было сухое, губы тонкие; густые, темные, коротко подстриженные волосы аккуратно причесаны. Мышцы на его оголенных по локоть руках заиграли, когда он перекладывал телефонную трубку из одной руки в другую. Он резко сказал:

— Pas ici. Sais pas. Téléphonez plus tard…[62]

Повесил трубку и посмотрел на Джейсона:

— Où est Jaqueline?[63]

— Пожалуйста, помедленнее, — сказал Борн по-английски, — я не силен во французском.

— Прошу прощения, — ответил загорелый, — я искал мадам Лавье.

— Хозяйку?

— Можно сказать и так. Где она?

— Истощает мои средства, — улыбнулся Джейсон, поднося стакан ко рту.

— О? А кто вы, мсье?

— А кто вы?

Тот внимательно посмотрел на Борна.

— Рене Бержерон.

— Господи! — воскликнул Джейсон. — Она ищет вас. Очень хорошая работа, мсье Бержерон. Она сказала, чтобы я смотрел на ваши модели как на произведения перспективного мастера. — Борн снова улыбнулся. — Из-за вас мне, быть может, придется телеграфировать на Багамы, чтобы выслали изрядную сумму денег.

— Вы очень любезны, мсье. Прошу простить меня за вторжение.

— Хорошо, что вы ответили на этот звонок, а не я.

— Покупатели, поставщики, все крикливые идиоты. С кем, мсье, имею честь разговаривать?

— Бригс, — назвался Джейсон, не представляя, откуда взялось это имя, ошеломленный тем, как быстро и естественно это произошло. — Чарльз Бригс.

— Приятно познакомиться. — Бержерон протянул руку, пожатие было крепким. — Вы говорите, Жаклин ищет меня?

— Боюсь, что по моему поручению.

— Я сам ее найду. — И модельер быстро удалился.

Борн шагнул к столу и, не спуская глаз с двери, отодвинул телефон, открыв лист с номерами. Их было два: в первом он узнал номер цюрихского коммутатора, второй был, очевидно, парижским.

Инстинкт. Он был прав. Кусок прозрачной клейкой ленты — единственная примета, которая была ему нужна. Он вгляделся в номера, чтоб запомнить их, потом передвинул аппарат на прежнее место и отошел от стола.

Едва он успел это сделать, как вернулась мадам Лавье с полудюжиной платьев, переброшенных через руку.

— Я встретила Рене на лестнице. Он горячо одобряет мой выбор. Он также сказал, мсье, что вас зовут Бригс.

— Я и сам бы вам это сказал, — улыбнулся в ответ Борн, заметив в голосе Лавье обиду, — но, по-моему, вы не спрашивали.

— Следы зверя в лесу. Мсье, я принесла вам праздник! — Она бережно развесила платья по креслам. — Я убеждена, что это несколько из самых прекрасных творений, которые нам принес Рене.

— Принес? Значит, он работает не здесь?

— Фигура речи. Его студия в конце коридора, но это как священная ризница. Даже я при входе в нее трепещу.

— Они великолепны, — одобрил увиденное Борн, переходя от одного платья к другому. — Но я не хочу ее поразить, всего лишь умиротворить, — добавил он, указав на три модели. — Я возьму эти.

— Прекрасный выбор, мсье Бригс.

— Упакуйте их вместе с теми.

— Разумеется. Воистину, она счастливая леди.

— Хорошая подруга, но ребенок. Балованный ребенок, увы. Однако я долго отсутствовал и не уделял ей достаточно внимания, поэтому думаю, что надо мириться. Это одна из причин, почему я послал ее в Кап-Феррат. — Он улыбнулся, вынув свой бумажник от Луи Виттона: — La facture, s’il vous plaot.[64]

— Сейчас одна из девушек все доставит. — Мадам Лавье нажала кнопку стоящего рядом с телефоном селектора.

Джейсон внимательно наблюдал, готовый сказать про звонок, на который ответил Бержерон, — в том случае, если бы хозяйка заметила, что аппарат слегка сдвинут с прежнего места.

— Пришли Жанин — с платьями. И со счетом. — Она встала. — Еще коньяку, мсье Бригс?

— Спасибо. — Борн протянул стакан, она взяла его и подошла к бару. Джейсон знал, что еще не наступило время для того, что он задумал. Но скоро наступит — как только он расстанется с деньгами. Пока же можно продолжать закладывать фундамент отношений с управляющей «Классиками».

— Этот парень, Бержерон, вы говорите, у него с вами особый контракт?

Мадам Лавье повернулась, протягивая ему стакан.

— О да, мы здесь как одна семья.

Борн принял коньяк, поблагодарил кивком и сел в кресло напротив стола.

— Порядок конструктивный, — заметил он как бы между прочим.

В кабинет вошла высокая подтянутая продавщица, та, что заговорила с ним в зале. В руках она держала книжку квитанций. Тотчас же были даны указания, подсчитаны цифры, платья собраны. Расчетная книжка передана хозяйке. Лавье протянула ее Джейсону.

— Вот счет, мсье.

Борн кивнул, отказываясь от проверки:

— Сколько?

— Двадцать тысяч шестьдесят франков, мсье, — ответила совладелица «Классиков», наблюдая за реакцией, как огромная настороженная птица.

Реакции не последовало. Джейсон просто вынул пять купюр по пять тысяч франков и протянул ей. Лавье кивнула и передала их стройной продавщице, которая вышла с платьями из кабинета чуть живая.

— Все будет упаковано и доставлено сюда вместе со сдачей. — Лавье села за свой стол. — Итак, вы направляетесь в Феррат. Там должно быть теперь прелестно.

Он заплатил, время пришло.

— Последняя ночь в Париже перед возвращением в детский сад, — сказал Джейсон, поднимая стакан в шутливом тосте.

— Да, вы упомянули, что ваша подруга совсем юна.

— Я сказал, что она ребенок, и она действительно ребенок. С ней хорошо, но, кажется, я предпочитаю более зрелых женщин.

— Вы, должно быть, к ней очень привязаны, — возразила Лавье, коснувшись своей безупречной прически в знак того, что лестный намек понят, — вы покупаете ей такие прелестные и, прямо скажем, дорогие вещи.

— Если бы она выбирала сама, это обошлось бы еще дороже.

— В самом деле?

— Это моя жена, моя третья жена, если быть точным, а на Багамах требуется соблюдать известные приличия. Но тут нет проблемы, у меня пока все в порядке.

— Я в этом не сомневаюсь, мсье.

— Когда мы упомянули о Багамах, у меня мелькнула одна мысль. Поэтому я и спросил у вас про Бержерона.

— А в чем дело?

— Вам может показаться, что я слишком импульсивен. Уверяю вас, это не так. Но когда что-нибудь останавливает мое внимание, я стараюсь выяснить, какие тут возможности. Исходя из того, что Бержерон работает исключительно на вас, не было ли у вас мысли открыть отделение на островах?

— На Багамах?

— И южнее. Скажем, в Карибском районе.

— Мсье, мы не всегда управляемся с тем, что у нас здесь, на Сент-Оноре. Как говорится, невозделанная земля зарастает сорняком.

— Ничего возделывать и не придется, это не то, что вы думаете. Концессия здесь, другая там, авторские права на модели, совладение на паях с правом голоса. Просто один-два магазинчика, расширение, разумеется, осторожное.

— Это требует значительного капитала, мсье Бригс.

— Поначалу это можно назвать вступительными взносами. Они высоки, но не запредельны. В лучших отелях и клубах их размер обычно зависит от того, насколько хорошо вы знакомы с администрацией.

— А вы знакомы?

— И превосходно. Как я уже сказал, это только предположение, но мысль, кажется, неплоха. Ваши ярлыки приобретут дополнительную известность: «Классики». Париж, Большие Багамы, Канил-Бей, что-нибудь в этом роде. — Борн проглотил остатки коньяка. — Но вы, вероятно, думаете, что я несу вздор. Считайте, что мы просто так поговорили… Хотя мне доводилось выигрывать доллар-другой, рискуя просто под настроением момента.

— Рискуя? — Жаклин Лавье вновь коснулась своей прически.

— Мадам, я не разбрасываюсь идеями, я обычно их субсидирую.

— Да, понимаю. Как вы выразились, идея неплоха.

— Я думаю. Конечно, мне бы хотелось посмотреть, какого рода контракт у вас с Бержероном.

— Это можно сделать.

— Вот что я вам скажу. Если вы сегодня не заняты, давайте потолкуем об этом за ужином с напитками. У меня осталась всего одна ночь в Париже.

— И вы предпочитаете компанию более зрелых женщин, — заключила Жаклин Лавье, маска вновь прорезалась улыбкой, которой на сей раз больше соответствовал треснувший под глазами белый лед.

— Верно, мадам.

— Это можно устроить, — сказала она, потянувшись к телефону.

Телефон. Карлос.

Он расколет ее, подумал Борн. Убьет ее, если потребуется. Он узнает правду.

Мари шла сквозь толпу к будке на телефонной станции на улице Вожирар. Она сняла номер в «Мерисе», оставила чемоданчик у администратора и просидела одна в номере ровно двадцать две минуты. Больше не смогла выдержать. Она сидела в кресле и смотрела на пустую стену, думая о Джейсоне, о сумасшествии последней недели, которая втянула ее в какой-то не поддающийся осмыслению бред. Джейсон. Уравновешенный, пугающий, сбитый с толку Джейсон Борн. Человек, в котором так много жестокости и, странным образом, так много сострадания. И слишком явное умение существовать в мире, о котором обычные мужчины ничего не знают. Откуда он взялся, ее возлюбленный? Кто научил его так ориентироваться в темных закоулках Парижа, Марселя, Цюриха… возможно, и Востока? Какое отношение имеет он к Дальнему Востоку? Как он выучил языки? Какие это языки? Или язык?

Тао.

Че-сай.

Там-куан.

Другой мир, о котором она ничего не знает. Но она знает Джейсона Борна, или человека, которого зовут Джейсоном Борном, и верит в его порядочность. О Боже, как она его любит!

Ильич Рамирес Санчес. Карлос. Как он связан с Джейсоном Борном?

Прекрати! — крикнула она себе, сидя в пустой комнате. А потом сделала то, что так часто делал Джейсон: резко поднялась, как если бы это физическое движение могло разогнать туман или позволить ей вырваться из него.

Канада. Ей надо связаться с Оттавой и узнать, почему смерть Питера, его убийство так возмутительно замалчивается. Она не понимала, она противилась этому всем сердцем. Ведь Питер тоже был порядочным человеком, и убили его люди бесчестные. Пусть ей скажут почему, — или она сама обнародует факт этой смерти, этого убийства. Она громко крикнет миру, что знает о нем, и скажет: «Сделайте же что-нибудь!»

И вот она вышла из «Мериса», взяла такси до улицы Вожирар и заказала разговор с Оттавой. Теперь она ждала его рядом с будкой. Гнев ее усиливался, незажженная сигарета разломилась между пальцами. Когда раздался звонок, она не стала терять время на то, чтобы ее выбросить.

Распахнула стеклянную дверь, сняла трубку.

— Это ты, Элан?

— Да, — последовал краткий ответ.

— Элан, что происходит? Питера убили, и ни единого слова об этом ни в одной газете или радиопередаче! Я даже не уверена, что в посольстве об этом знают! Как будто всем все равно. Что вы там делаете?

— То, что нам велели. Это относится и к тебе.

— Что? Это же Питер! Он был твоим другом! Послушай меня, Элан…

— Нет! — резко оборвал он. — Это ты послушай. Уезжай из Парижа. Сейчас же! Лети первым рейсом. Если у тебя какие-нибудь проблемы, их уладит посольство, но говорить тебе надо только с послом. Понятно?

— Нет! — закричала Мари. — Я не понимаю! Питера убили и всем наплевать! А ты несешь какую-то бюрократическую чушь! Не ввязывайся, ради Бога, только не ввязывайся в это!

— Мари, держись от этого подальше!

— Подальше от чего? Этого ты мне и не говоришь! Тебе бы лучше…

— Я не могу! — Элан понизил голос. — Я не знаю. Я говорю тебе только то, что мне велели сказать.

— Кто велел?

— Об этом ты не должна спрашивать.

— А я спрашиваю.

— Послушай, Мари. Я уже двадцать четыре часа как не был дома. Последние двенадцать я ждал твоего звонка. Постарайся меня понять — это не я советую тебе вернуться. Это распоряжение правительства.

— Распоряжение? Без всяких объяснений?

— Так обстоят дела. Я тебе могу сказать только одно. Они хотят, чтобы ты оттуда уехала. Они хотят его изолировать… Вот как обстоят дела.

— Прости, Элан, дела обстоят не так. Прощай.

Она резко повесила трубку и стиснула руки, стараясь унять дрожь… О Боже, она так его любит, а они хотят его убить. Джейсон, мой Джейсон. Они все хотят тебя убить. Почему?

Сидящий за пультом человек в строгом костюме нажал на красную кнопку, блокирующую линии, и перевел все поступающие звонки на сигнал «занято». Он это делал один-два раза в час хотя бы только для того, чтобы проветрить голову от того вздора, что приходилось произносить. Потребность прервать все разговоры появлялась обычно после какого-нибудь особенно утомительного, как это было теперь. Жена одного депутата старалась скрыть от мужа скандальную цену какой-то покупки, разбив ее на несколько. Хватит! Надо передохнуть.

Он вдруг подумал об иронии судьбы. Не так много лет тому назад другие сидели за пультом, работая на него. В его компаниях в Сайгоне и в пункте связи его обширной плантации в дельте Меконга. А теперь он жмет на кнопки чужого пульта среди надушенной публики бульвара Сент-Оноре. Об этом хорошо сказал один английский поэт: «В жизни больше нелепых превратностей, чем может придумать любая философия».

Он услышал смех на лестнице и посмотрел туда. Жаклин уходила рано, наверняка с одним из своих знаменитых и денежных знакомых. Спору нет, у нее талант уносить золото с хорошо охраняемых приисков, даже алмазы у «Де Бирса».[65] Мужчину, который был с ней, он видеть не мог, тот шел с другой стороны от Жаклин, странно отвернувшись.

Потом на какое-то мгновение он его увидел, их глаза встретились. Седеющий оператор почувствовал, как у него, словно от удара, перехватило дыхание. Он не мог поверить своим глазам, всматриваясь в лицо, в голову, которую видел в последний раз много лет тому назад. Да и тогда только в темноте, потому что они работали ночью… погибли ночью.

О Боже, это был он! Из претворившихся в жизнь — смерть — кошмаров за тысячи миль отсюда. Это был он!

Оператор поднялся из-за пульта словно в трансе. Снял свой наушник-микрофон и уронил. Едва наушник стукнулся об пол, пульт зажегся сигналами вызовов, ответом на которые был лишь неразборчивый гул. Оператор сошел с площадки пульта и заторопился по проходу, чтобы получше рассмотреть Жаклин Лавье и сопровождавшего ее человека-призрака. Призрак этот был убийцей — страшнейшим из всех, кого ему довелось знать, — и вот он появился. Ему говорили, что это может произойти, но он не верил. Теперь пришлось поверить. Это был тот самый человек.

Он отчетливо видел обоих. Видел его. Они дошли до середины прохода, направляясь к выходу. Он должен остановить их. Остановить ее! Но выскочить и закричать означало бы смерть. Мгновенную, с пулей в голове.

Они подошли к дверям. Тот раскрыл их и вывел ее на мостовую. Седовласый выбежал из своего укрытия и через поперечный проход добежал до витрины. На улице тот остановил такси, открыл дверцу и пригласил Жаклин в машину. О Боже, она уехала!

Оператор повернулся и со всех ног бросился к лестнице. Он столкнулся с двумя удивленными клиентами и продавцом, взбежал по лестнице, кинулся через антресоли в коридор к открытой двери студии.

— Рене, Рене! — закричал он, врываясь туда.

Бержерон с удивлением выглянул из-за мольберта:

— Что такое?

— Этот человек с Жаклин! Кто он? Сколько он здесь пробыл?

— А? Вероятно, американец. Его зовут Бригс. Жирный телок, сегодня он неплохо поработал на ваш валовой доход.

— Куда они направились?

— Я не знал, что они куда-то пошли.

— Она ушла с ним.

— Наша Жаклин сохранила хватку, не так ли? И здравый смысл.

— Найди их! Уведи ее!

— Зачем?

— Он знает! Он убьет ее!

— Что?

— Это он! Могу поклясться! Этот человек — Каин!

Глава 15

— Этот человек — Каин, — решительно заявил полковник Джек Маннинг, словно ожидая, что по меньшей мере трое из четырех сидящих за столом заседаний в Пентагоне штатских будут ему возражать.

Каждый из них был старше его по возрасту, и каждый считал себя более опытным. Ни один не был готов признать, что армия раздобыла информацию там, где их собственная организация потерпела неудачу. Был и четвертый штатский, но его мнение в расчет не бралось. Он был членом Комитета конгресса по надзору, его привечали, но всерьёз не принимали.

— Если мы теперь не начнем действовать, — продолжал Маннинг, — даже с риском раскрыть все, что узнали, он снова выскользнет из сети. Одиннадцать дней тому назад он был в Цюрихе. Мы убеждены, что он и теперь там. И это Каин, джентльмены.

— Сильно сказано, — заметил лысеющий, похожий на птицу специалист из Совета национальной безопасности, прочитав справку об операциях в Цюрихе, которая была роздана всем сидящим за столом. Его звали Альфред Джиллет, это был эксперт по проверке и оценке кадров. Он считался в Пентагоне человеком способным, мстительным и со связями.

— Я нахожу это странным, — добавил Питер Ноултон, один из заместителей директора Центрального разведывательного управления, мужчина на середине шестого десятка, сохранивший стиль, внешность и манеры члена «Лиги плюща»[66] тридцатилетней давности. — По нашим источникам, в это самое время — одиннадцать дней тому назад — Каин находился в Брюсселе, а не в Цюрихе. Наши источники ошибаются редко.

— Вот что сильно сказано, — вмешался третий штатский, единственный из сидящих за столом, кого Маннинг действительно уважал. Он был старше всех, бывший олимпийский чемпион по плаванию Дэвид Эббот, чей интеллект равнялся его физическим достоинствам. Он приближался к семидесяти, но по-прежнему сохранял прямую осанку, остроту ума, хотя лицо, изборожденное жизненными превратностями, которых он никогда бы не открыл другим, это лицо выдавало его возраст. Он знает, о чем говорит, подумал полковник. Хотя теперь он был членом всесильного Комитета сорока, в ЦРУ он работал со времени его возникновения. Его коллеги по разведывательной работе дали ему кличку «Молчаливый Монах тайных операций».

— В мое время в Управлении, — продолжал Эббот, усмехнувшись, — источники чаще подтверждали друг друга, нежели вступали в противоречие.

— У нас разные методы проверки, — настаивал заместитель директора. — Простите, мистер Эббот, но наша система передачи информации действует практически мгновенно.

— Это передача, а не проверка. Но я не буду спорить, похоже, что у нас расхождения налицо. Брюссель или Цюрих.

— Данные насчет Брюсселя бесспорны, — настаивал Ноултон.

— Давайте послушаем, — сказал Джиллет, поправляя очки. — Мы можем вернуться к цюрихскому заключению, оно перед нами. Наши источники также имеют что предложить, хотя их сведения не опровергают сообщения о Брюсселе и Цюрихе. Это случилось около полугода тому назад.

Седовласый Эббот посмотрел на Джиллета:

— Полгода тому назад? Я не помню, чтобы СНБ сообщал что-либо о Каине полгода тому назад.

— Это не получило полного подтверждения, — отвечал Джиллет. — Мы стараемся не обременять Комитет непроверенными данными.

— Снова сильно сказано, — вставил Эббот.

— Конгрессмен Уолтерс, — обратился полковник к человеку из Надзора, — есть у вас какие-нибудь вопросы, прежде чем мы пойдем дальше?

— Да, черт возьми, — протянул сторожевой пес конгресса от штата Теннесси, переводя умный взгляд с одного присутствующего на другого, — но поскольку я тут новичок, продолжайте беседу, а я решу, когда мне вступить.

— Отлично, сэр, — сказал Маннинг, кивнув представителю ЦРУ Ноултону. — Так что там насчет Брюсселя одиннадцать дней тому назад?

— На площади Фонтанов был убит человек, тайный посредник в торговле бриллиантами между Москвой и Западом. Он действовал через одно из отделений «Русалмаза», советской фирмы в Женеве, осуществляющей все подобные сделки. Мы знаем, что это один из способов, каким Каин переводил свои фонды.

— Что связывает это убийство с Каином? — с сомнением спросил Джиллет.

— Первое: способ. Орудием послужила длинная игла, с хирургической точностью всаженная в жертву на многолюдной площади. Каин применял это орудие раньше.

— Это верно, — согласился Эббот. — Примерно год тому назад один румын в Лондоне и еще один всего за неделю до него. В обоих случаях подозрения сходились на Каине.

— Подозрения, но не доказательства, — возразил полковник Маннинг. — То были высокопоставленные политики-невозвращенцы. Ими мог заняться КГБ.

— Или Каин с гораздо меньшим для Советов риском, — возразил человек из ЦРУ.

— Или Карлос, — повысил голос Джиллет, — ни Карлос, ни Каин политикой не занимаются. Оба работают по найму. Почему всякий раз, когда совершается убийство с заметными последствиями, мы приписываем его Каину?

— Потому что всякий раз, — отвечал Ноултон, не скрывая снисходительности, — информированные источники независимо друг от друга сообщали одну и ту же информацию. Поскольку информаторы между собой не знакомы, вряд ли тут может быть совпадение.

— Все это слишком ладно сходится, — упорствовал Джиллет.

— Вернемся к Брюсселю, — вмешался полковник. — Если это был Каин, то зачем ему убивать брокера из «Русалмаза»? Он же его использовал?

— Тайного брокера, — поправил начальник из ЦРУ. — По разным причинам, согласно нашим информаторам. Он был вор, а почему бы и нет? Большинство его клиентов воры, они не очень исправно платят налоги. Он мог в чем-то обмануть Каина, и если так, то это стало последней его операцией. Или он мог оказаться настолько глупым, чтобы спекулировать тем, что знает, кто такой Каин. Одного подобного намека было бы достаточно, чтобы схлопотать иглу. Или же, возможно, Каин просто хотел замести следы. Как бы там ни было, но обстоятельства плюс источники оставляют мало сомнений в том, что это был Каин.

— Их будет куда больше, когда я поясню насчет Цюриха, — сказал Маннинг. — Можно приступать к отчету?

— Минутку, пожалуйста, — бросил Дэвид Эббот, разжигая трубку. — Кажется, наш коллега из Совета безопасности упомянул о происшествии, связанном с Каином, которое имело место шесть месяцев тому назад. Может быть, нам стоит послушать про это?

— Зачем? — спросил Джиллет, поводя совиными глазами в очках без оправы. — Фактор времени исключает всякую связь этого случая с Брюсселем или Цюрихом. Об этом я тоже упоминал.

— Да, упоминали, — согласился некогда великолепный Монах тайных операций. — Я полагал, что любые дополнительные сведения могли быть полезны. Как вы сказали, мы всегда можем вернуться к отчету, он здесь, перед нами. Однако если вы считаете это неуместным, продолжим с Цюрихом.

— Благодарю, мистер Эббот, — сказал полковник. — Как видите, одиннадцать дней тому назад в Цюрихе были убиты четыре человека. Один из них — сторож при автостоянке у реки Лиммат. Можно предположить, что он не замешан в делах Каина, а оказался там случайно. Двое других были найдены на одной из аллей на левом берегу. На первый взгляд, ничем не связанные между собой убийства, если не считать четвертой жертвы. Она имеет отношение к двум убитым в аллее — все трое были из городских низов Цюриха и Мюнхена — и, без всякого сомнения, к Каину.

— Это Черняк, — сказал Джиллет, глядя в отчет. — По крайней мере, я полагаю, что это Черняк. Мне это имя знакомо и ассоциируется с одним из досье на Каина.

— И не случайно, — ответил Маннинг, — впервые оно появилось в докладе Джи-два восемнадцать месяцев тому назад и вновь всплыло год спустя.

— Иначе говоря, шесть месяцев тому назад, — мягко вставил Эббот.

— Да, сэр, — продолжал полковник, — если кого и можно назвать настоящим отребьем, так это Черняка. Во время войны он был завербован в Чехословакии, работал в Дахау как специалист по допросам со знанием трех языков и проявил там крайнюю жестокость. Он посылал поляков, словаков и евреев на расстрел, вырвав у них путем пыток и подлогов признания во всевозможных преступлениях, как требовало командование лагеря. Он шел на все, чтобы снискать расположение своих хозяев, и самым страшным садистам не снились его подвиги. Но о чем они не догадывались, так это о том, что он собирал и систематизировал сведения об их подвигах. После войны он бежал, лишился обеих ног, подорвавшись на мине, после чего весьма благополучно существовал за счет вымогательств у коллег по Дахау. Каин нашел его и использовал как посредника для получения платы за убийства.

— Позвольте! — энергично возразил Ноултон. — Мы раньше занимались делом этого Черняка. Если помните, первым его раскрыло наше Управление. Мы бы давно это сделали, если бы не вмешался государственный департамент, действуя в интересах некоторых влиятельных антисоветски настроенных лиц в Бонне. Вы полагаете, что Каин использовал Черняка, но вы в этом не можете быть уверены, так же как и мы.

— Мы знаем это наверняка, — отрезал Маннинг. — Семь с половиной месяцев назад поступило сообщение о человеке, который держит ресторан под названием «Три альпийские хижины». Стало известно, что он служит связным между Каином и Черняком. Несколько недель мы держали его под наблюдением, но ничего не нашли. Мелкая пешка в уголовном мире Цюриха — и все. Мы не долго с ним возились. — Полковник сделал паузу, довольный тем, что все глаза были обращены на него. — Узнав про убийство Черняка, мы предприняли рискованный ход. Пять дней тому назад двое наших людей спрятались в «Трех хижинах», когда ресторан закрылся. Они прижали владельца и обвинили его в сделках с Черняком и работе на Каина. Они разыграли целое представление. И представьте себе, как они поразились, когда тот раскололся, буквально рухнул перед ними на колени и стал просить защиты. Он признал, что Каин был в Цюрихе в ту ночь, когда убили Черняка, что, собственно, он в ту ночь видел Каина и речь шла о Черняке. В крайне негативном смысле.

Военный вновь сделал паузу, тишину нарушил лишь Дэвид Эббот, который присвистнул, не выпуская изо рта свою трубку.

— А вот это действительно сильно сказано, — заметил Монах.

— Почему Управление не получило сведений о донесении, полученном вами семь месяцев назад? — жестко спросил Ноултон из ЦРУ.

— Они не подтвердились.

— В ваших руках. В наших могло быть иначе.

— Возможно. Я признал, что мы недостаточно долго им занимались. Не хватает персонала. Кто из нас может себе позволить бесконечно вести непродуктивную слежку?

— Мы бы разделили с вами эту заботу, если бы знали.

— А мы бы избавили вас от хлопот о брюссельском досье, если бы нам про него сказали.

— Откуда была наводка? — нетерпеливо спросил Маннинга Джиллет.

— Она поступила анонимно.

— И вы этим удовлетворились? — Птичье выражение лица Джиллета передавало его удивление.

— Это одна из причин, почему первоначальное наблюдение было ограниченным.

— Да, разумеется, но вы хотите сказать, что потом к этому не возвращались?

— Естественно, мы это сделали, — раздраженно ответил полковник.

— Как видно, без особого рвения, — сердито продолжал Джиллет. — Вам не пришло в голову, что кто-нибудь в Лэнгли[67] или в СНБ мог бы помочь? Мог бы заполнить тот или иной пробел? Я согласен с Питером. Нас следовало информировать.

— Есть причина, по которой это не было сделано. — Маннинг перевел дух. В окружении менее военизированном это могло бы быть истолковано как вздох.

— Информатор дал нам понять, что, если в дело вмешаются другие ведомства, он больше не выйдет на контакт. Мы решили, что это условие придется выполнить. Так мы делали и прежде.

— Что вы говорите? — Ноултон отложил листок с отчетом и уставился на пентагоновского офицера.

— Тут нет ничего нового, Питер. У каждого из нас свои источники, и мы их бережем.

— Это мне известно. Именно потому вам не было сказано про Брюссель.

Установившееся на некоторое время молчание было прервано жестким голосом Альфреда Джиллета из Совета безопасности:

— Как часто «мы делали это прежде», полковник?

— Что? — Маннинг посмотрел на Джиллета, зная, что Дэвид Эббот следит за ними обоими.

— Я хотел бы знать, сколько раз вас просили держать ваши секреты при себе. Я имею в виду то, что относится к Каину, разумеется.

— Полагаю, немало.

— Вы полагаете?

— По большей части.

— А вы, Питер? Как насчет ЦРУ?

— Мы жестко ограничены условиями глубинного рассеивания.

— Ради Бога, что это значит? — Вопрос последовал от того из участников совещания, от которого его меньше всего ожидали: его задал конгрессмен из Надзора. — Поймите меня правильно, я еще не вступил в обсуждение. Просто я хочу понять, о чем идет речь. — Он обратился к человеку из ЦРУ: — Что это такое вы только что сказали? Глубинное что?

— Рассеивание, конгрессмен Уолтерс. По досье Каина. Мы бы рисковали потерей информаторов, если бы привлекли к ним внимание других разведывательных органов. Уверяю вас, это обычная практика.

— Звучит так, словно речь идет об искусственном осеменении телки.

— И результаты примерно те же. Гарантия от перекрестного оплодотворения, которое способно испортить породу. И соответственно — отсутствие перекрестной проверки для выявления неточности в данных.

— Красиво сказано, — заметил Эббот, одобрительно сморщив свое шишковатое лицо, — но я не уверен, что понял вас.

— Я бы сказал, что все яснее ясного, — ответил человек из СНБ, глядя на полковника Маннинга и Питера Ноултона. — Два наиболее активных разведывательных органа страны получали информацию о Каине последние три года и не взаимодействовали на предмет выявления ложных данных. Мы просто принимали всю информацию за достоверные сведения, накапливали ее и хранили.

— Мы тут уже долго ходим вокруг да около — я бы сказал, слишком долго, — но ничего нового для себя я здесь не услышал, — сказал Монах. — Доносчики народ хитрый и осторожный, они ревниво оберегают свои контакты. Из благородных побуждений этим делом никто не занимается, только ради выгоды.

— Боюсь, вы не придали значения тому, что я имел в виду. — Джиллет снял очки. — Я уже сказал, что меня встревожило то обстоятельство, что так много убийств приписываются Каину — приписываются ему здесь, — тогда как мне представляется, что самый изощренный убийца нашего времени, а может быть и вообще в истории, отходит на задний план. Я думаю, это неправильно. Я думаю, что именно Карлос — тот человек, на котором нам следует сосредоточиться. Что произошло с Карлосом?

— Я не согласен с вашим мнением, Альфред, — сказал Монах. — Время Карлоса прошло, наступило время Каина. Старые порядки меняются, приходят новые, и я подозреваю, в море плавают куда более кровожадные акулы.

— Не могу с вами согласиться. — Представитель Совета национальной безопасности сверлил своим совиным взглядом пожилого деятеля разведывательной службы. — Простите меня, Дэвид, но мне вдруг пришло в голову, что сам Карлос манипулирует этим Комитетом. Уводит от себя внимание, заставляя нас сосредоточиться на предмете гораздо меньшей важности. Мы тратим всю нашу энергию, гоняясь за беззубой песочной акулой, в то время как молот-рыба разгуливает на свободе.

— Никто не забывает про Карлоса, — возразил Маннинг, — просто он теперь не так активен, как Каин.

— Возможно, — холодно сказал Джиллет, — именно в это Карлос и хочет заставить нас поверить. И, видит Бог, мы в это поверили.

— А вы сомневаетесь? — спросил Эббот. — Список Каиновых деяний просто ошеломляет.

— Сомневаюсь ли я? — переспросил Джиллет. — Вот в чем вопрос, не так ли? Но кто из нас может знать наверняка? Это тоже уместный вопрос. Сейчас мы установили, что Пентагон и Центральное разведывательное управление действовали в буквальном смысле независимо друг от друга, даже не совещаясь относительно достоверности своих источников.

— Традиция, редко нарушаемая в этом городе, — усмехнулся Эббот.

Вновь вмешался конгрессмен из Надзора:

— К чему вы клоните, мистер Джиллет?

— Я бы хотел иметь больше информации о некоем Ильиче Рамиресе Санчесе. Это…

— Карлос, — сказал конгрессмен. — Помню, читал где-то. Ясно. Благодарю. Продолжим, джентльмены.

Маннинг быстро заговорил:

— Давайте вернемся к Цюриху. Мы рекомендуем заняться Каином. Мы можем дать знать людям из Verbrecherwelt,[68] мобилизовать всех наших информаторов, запросить содействия у цюрихской полиции. Нельзя больше терять ни одного дня. Человек в Цюрихе — это Каин.

— Тогда как же Брюссель? — Ноултон из ЦРУ спрашивал и каждого сидящего за столом, и самого себя. — Метод Каинов, информаторы твердили в один голос. С какой целью?

— Очевидно, с целью скормить вам фальшивую информацию, — сказал Джиллет. — Прежде чем предпринять какие-либо решительные меры в Цюрихе, я полагаю, каждому из вас стоит еще раз просмотреть досье Каина и перепроверить все поступившие данные. Пусть все ваши европейские отделения займутся каждым информатором, который столь чудесным образом явился, чтобы предложить вам сведения. Подозреваю, что вы можете найти здесь нечто для вас неожиданное: искусную руку Рамиреса Санчеса.

— Раз уж вы так настаиваете на разъяснениях, Альфред, — перебил его Эббот, — почему бы не рассказать нам о неподтвержденном происшествии, имевшем место полгода тому назад? Похоже, мы завязли. Это могло бы нам помочь.

Впервые за время совещания решительный посланец Совета национальной безопасности, казалось, заколебался.

— В середине августа из надежного источника в Эксан-Провансе нам дали знать, что Каин направляется в Марсель.

— В августе? — воскликнул полковник. — В Марсель? Леланд! Посол Леланд был убит в Марселе. В августе!

— Но из этого ружья стрелял не Каин. Это была работа Карлоса, как установлено. Калибр оружия тот же, что и в предыдущих случаях. Есть три описания неизвестного темноволосого мужчины, замеченного на четвертом и пятом этажах дома на набережной с сумкой в руках. Никаких сомнений, что Леланд был убит Карлосом.

— Бога ради, — взревел офицер. — И это — после всего, после убийства! На Леланде был один важный контракт — это вам не приходило в голову? Он был военным достоянием! Проклятье, он мог бы сегодня быть в живых! Если бы мы знали про Каина, мы могли бы прикрыть Леланда.

— Маловероятно, — спокойно ответил Джиллет, — Леланд был не из тех, кто согласен жить в бункере. И принимая во внимание его стиль жизни, туманное предупреждение вряд ли достигло бы цели. Кроме того, если бы наш замысел удался, предупреждение Леланда было бы контрпродуктивным.

— Каким образом? — резко спросил Монах.

— Объясню. Наш источник должен был выйти на контакт с Каином от полуночи до трех часов ночи на улице Сарразен 23 августа. Леланд не ожидался раньше 25-го. Как я уже сказал, если бы наш замысел удался, то мы бы взяли Каина. Но не получилось, Каин не появился.

— И ваш источник настоял на сотрудничестве исключительно с вами, — добавил Эббот, — исключая всех остальных.

— Да, — кивнул Джиллет, безуспешно пытаясь скрыть смущение. — По нашим расчетам, Леланд ничем не рисковал, — что и подтвердилось в отношении Каина, — а шансы для захвата были выше, чем когда-либо. Мы наконец нашли человека, готового опознать Каина. Кто-нибудь из вас действовал бы иначе?

Молчание. На сей раз его прервал проницательный конгрессмен из Теннесси, протянув:

— Господь Всемогущий… Что за пустозвоны!

Тишину нарушил задумчивый голос Дэвида Эббота:

— Поздравляю вас, сэр, вы первый честный человек, присланный с холма.[69] То, что вы не поддались воздействию разреженной атмосферы этого невероятно секретного собрания, не ускользнуло ни от одного из нас. Это отрезвляет.

— Боюсь, что конгрессмен не уловил всей деликатности…

— Помолчали бы лучше, Питер, — оборвал Монах. — Полагаю, конгрессмен хочет что-то сказать.

— Совсем немного, — подтвердил Уолтерс. — Я думаю, всем вам больше двадцати одного года, то есть на вид больше, и можно ожидать, что вы кое-что понимаете. Можно ожидать, что вы способны вести осмысленный разговор, обмениваться информацией, соблюдая при этом доверительность, и искать общих решений. Вместо этого вы собачитесь, как кучка подростков из-за дешевого латунного колечка. Это очень скверный способ расходовать деньги налогоплательщиков.

— Вы излишне упрощаете, конгрессмен, — перебил его Джиллет. — Вы говорите о каком-то утопическом механизме выявления фактов. Такого не бывает.

— Я говорю о разумных людях, сэр. Я юрист и, прежде чем пришел в этот Богом забытый балаган, постоянно имел дело с конфиденциальной информацией. Что нового я могу тут узнать?

— И какова же ваша точка зрения? — спросил Монах.

— Мне требуются объяснения. Больше полутора лет я заседал в подкомитете палаты представителей по убийствам. Перепахал там тысячи страниц с сотнями имен и вдвое большим числом версий. Думаю, нет такого предполагаемого заговора или подозреваемого в убийстве, о котором я бы не знал. Я жил с этими именами и версиями почти два года, пока не решил, что больше там учиться нечему.

— Я бы сказал, ваша компетентность впечатляет, — вставил Эббот.

— Я тоже так полагал и потому принял кресло в Надзоре. Я думал, что смогу внести реальный вклад в дело, но теперь в этом не уверен. Я вдруг стал думать: а что я действительно знаю?

— Почему? — с тревогой спросил Маннинг.

— Потому что я сижу тут и слушаю, как вы, четверо специалистов, описываете операцию, продолжающуюся уже три года, в которой задействованы сети сотрудников и информаторов, основные разведывательные центры по всей Европе — и все сосредоточено на человеке, чей «список деяний» ошеломляет. Я правильно выражаю суть?

— Продолжайте, — тихо сказал Эббот. — Что вы хотите спросить?

— Кто он такой? Кто, черт побери, этот Каин?

Глава 16

Молчание длилось ровно пять секунд, в продолжение которых каждый из присутствующих обводил взглядом остальных, кто-то откашлялся и ни один не шевельнулся в кресле. Словно одно решение было принято без всякого обсуждения: увертки исключались. От конгрессмена Уолтерса нельзя было отделаться уклончивыми рассуждениями о секретности тайных операций. Пустозвонство кончилось.

Дэвид Эббот положил свою трубку на стол, дав сигнал к началу:

— Чем меньше человек, подобный Каину, будет известен публике, тем лучше для всех.

— Это не ответ, — заявил Уолтерс, — но полагаю, это начало ответа.

— Верно. Он профессиональный убийца, то есть опытный специалист, владеющий большим количеством приемов умерщвления. Это умение он продает без каких бы то ни было политических или личных мотивов. Это бизнес, приносящий ему доход, а доход повышается в прямой пропорции к росту его репутации.

Конгрессмен кивнул:

— Стало быть, держа как можно крепче колпак над этой репутацией, вы не даете хода бесплатной рекламе.

— Точно. В этом мире немало маньяков, имеющих слишком много настоящих или воображаемых врагов, которых бы легко потянуло к Каину, знай они о нем. К сожалению, многие, больше чем нам бы хотелось допустить, уже о нем знают. На сегодня ему смело можно приписать тридцать восемь убийств и от двенадцати до пятнадцати — с известной долей вероятности.

— Этот самый его «список деяний»?

— Да. И мы проигрываем сражение. С каждым новым убийством репутация его растет.

— Какое-то время о нем не было слышно, — сказал Ноултон из ЦРУ. — Еще недавно в течение нескольких месяцев мы думали, что его самого убрали. Было несколько случаев, в которых сами убийцы были ликвидированы. Мы полагали, что он мог быть одним из них.

— Например? — спросил Уолтерс.

— Один мадридский банкир, который финансировал взятки для корпорации «Европолитен» по правительственным закупкам в Африке. Он был застрелен из машины на Пасео-де-ла-Кастелана. Шофер-телохранитель пристрелил и водителя и убийцу. Одно время мы думали, что убийцей был Каин.

— Я вспоминаю этот случай. Кто мог за это заплатить?

— Сколько угодно компаний, желавших поставлять недолговечным диктаторам автомобили с позолотой и роскошные клозеты, — ответил Джиллет.

— Кто еще?

— Шейх Мустафа Халик в Омане, — сказал полковник Маннинг.

— Сообщалось, что он был убит в неудавшейся попытке переворота.

— Там было по-другому, — пояснил офицер. — Попытки переворота не было, это подтвердили информаторы Джи-два. Халик был непопулярен, но другие шейхи не дураки. История с переворотом была придумана как прикрытие для убийства, которое могло соблазнить профессиональных убийц. Казнили трех беспокойных пешек из офицерского корпуса, чтобы придать достоверность выдумке. Какое-то время мы думали, что одним из них мог быть Каин. По времени это совпадало с приостановкой его активности.

— Кто мог заплатить Каину за убийство Халика?

— Мы сами постоянно задавали себе этот вопрос, — сказал Маннинг. — Единственное объяснение поступило от информатора, которого невозможно было проверить. Он утверждал: Каин сделал это, чтобы доказать, что ему подобная задача по плечу. Нефтяные шейхи путешествуют с самой надежной в мире охраной.

— Есть еще несколько десятков случаев, — добавил Ноултон, — когда по той же схеме были убиты весьма строго охраняемые лица, и поступили сведения, уличавшие Каина.

— Понятно. — Конгрессмен взял в руки листок с отчетом о цюрихском случае. — Но, как я догадываюсь, вы не знаете, кто он такой.

— Нет и двух одинаковых его описаний, — вмешался Эббот. — Каин, по-видимому, виртуоз перевоплощения.

— Между тем его видели, с ним разговаривали. Ваши источники, информаторы, этот человек в Цюрихе. Никто из них не может открыто выступить свидетелем, но вы наверняка их допросили. У вас должен быть словесный портрет, должно быть хоть что-нибудь.

— У нас немало «чего-нибудь», — ответил Эббот, — но только не надежное описание. Каин никогда не показывается при дневном свете. Встречи он назначает по ночам, в темных помещениях или аллеях. Если когда-нибудь он и встречался одновременно больше чем с одним человеком, то мы об этом не знаем. Нам говорили, что его никогда не видели стоящим, он всегда сидит — в тускло освещенном ресторане, или в угловом кресле, или в машине. Иногда он носит крупные очки, иногда нет. На одной встрече волосы у него могут быть темными, на другой светлыми или рыжими, или он может надеть шляпу.

— Язык?

— Здесь мы ближе, — сказал представитель ЦРУ, торопясь похвастать результатами работы своего ведомства, — беглый английский и французский и некоторые восточные диалекты.

— Диалекты? Какие диалекты? Какого языка?

— Вьетнамского.

— Вьет… — Уолтерс подался вперед. — Почему у меня такое ощущение, что мы подходим к чему-то, о чем вы не хотели бы мне сообщать?

— Потому что вы, вероятно, сильны в перекрестных допросах, советник. — Эббот чиркнул спичкой и разжег свою трубку.

— Более или менее, — согласился конгрессмен. — Так в чем дело?

— Каин, — сказал Джиллет, быстро и с непонятным выражением взглянув на Дэвида Эббота, — мы знаем, откуда он.

— Откуда?

— Из Юго-Восточной Азии, — ответил Маннинг с таким видом, словно сдерживал боль от ножевого ранения. — Как мы полагаем, он овладел диалектами, благодаря которым может общаться с населением горных районов вдоль камбоджийско-лаосской границы, а также в сельской местности Северного Вьетнама. В этих данных мы уверены, все совпадает.

— Совпадает с чем?

— Операция «Медуза». — Полковник взял большой плотный конверт слева от него. Открыл, вынул одну брошюрку из нескольких других и положил перед собой. — Это досье Каина, — указал он кивком на конверт. — А здесь материалы о «Медузе», некоторые из них во всяком случае могут иметь отношение к Каину.

Конгрессмен откинулся в кресле, чуть язвительная усмешка покривила его губы:

— Знаете, джентльмены, вы меня поражаете своими впечатляющими названиями. Вот это — просто находка: нечто страшное и отвратительное. Вы, наверное, таким вещам обучаетесь. Продолжайте, полковник. Что это за «Медуза»?

Маннинг взглянул на Дэвида Эббота и заговорил:

— Это тайное формирование на основе принципа «найти и уничтожить», предназначавшееся для операций в тылу врага во время вьетнамской войны. В конце шестидесятых — начале семидесятых были сформированы команды из американских, французских, британских, австралийских и туземных добровольцев для действий на территории, занятой северными вьетнамцами. Их основными задачами были нарушение вражеских линий коммуникаций и снабжения, выявление местоположения лагерей для пленных и не в последнюю очередь убийство сельских руководителей, известных своим сотрудничеством с коммунистами, равно как и командного состава противника, когда это возможно.

— Это была война на войне, — перебил Ноултон. — К сожалению, расовые различия во внешнем облике и языках делали участие в ней несравнимо более опасным, чем, скажем, в германском или датском подполье или во французском Сопротивлении во время Второй мировой войны. Поэтому вербовка на Восток не всегда сопровождалась таким тщательным отбором, как это могло бы быть.

— Таких команд было несколько десятков, — продолжал полковник, — а состояли они из кого угодно, начиная с бывших морских офицеров, хорошо знавших береговые линии, до французских плантаторов, для которых единственной надеждой на возможность компенсации потерь была победа американцев. Там были британские и австралийские бродяги, жившие в Индокитае по многу лет, а рядом американские армейские офицеры и штатские кадровые разведчики. Кроме того, там неизбежно присутствовала значительная доля уголовников. В основном контрабандисты — те, что занимались переброской оружия, наркотиков, золота и бриллиантов по всему району Южно-Китайского моря. Когда дело касалось ночных посадок и троп в джунглях, они были ходячими справочниками. Многие из тех, кого мы нанимали, были дезертирами и беглыми из Соединенных Штатов, встречались и образованные, но все как один весьма расторопные. Мы нуждались в их опыте.

— Да это полный срез добровольчества, — перебил его конгрессмен. — Закоснелые вояки, британские и австралийские бродяги, французские колонисты, полицейские и воры. Как вам удавалось с ними работать?

— С каждым — в меру его аппетитов, — ответил Джиллет.

— Посулы, — уточнил полковник, — обещания чинов, продвижения по службе, прощения, прямые наличные выплаты, а во многих случаях возможность что-то украсть в ходе самой операции. Знаете, все они были слегка не в себе, мы это понимали. Обучали их секретно, применяя шифры, методам перемещения, организации ловушек, умерщвления. Даже армейское командование в Сайгоне об этом не знало. Как упомянул Питер, рисковали они невероятно: пленение означало пытки и казнь. Цена была высокой, и они ее платили. Обычные люди сказали бы о них, что это сборище сумасшедших, но, когда дело касалось подрывных операций и убийств, то были настоящие гении. Особенно в убийствах.

— Какова же была цена?

— С операции «Медуза» не вернулись около девяноста процентов участников. Но тут один подвох: среди невернувшихся были и такие, что и не собирались возвращаться.

— Из категории воров и беглых?

— Да. Некоторые украли у «Медузы» кругленькие суммы. Мы полагаем, что Каин был одним из таких.

— Почему?

— Судя по его modus operandi.[70] Он использует шифры, ловушки, методы убийства и передвижения, разработанные и усовершенствованные при подготовке «Медузы».

— Тогда, Бога ради, — воскликнул Уолтерс, — у вас же есть прямой способ его идентифицировать. Меня не интересует, где они у вас зарыты — и я вполне уверен, что вы не хотите предавать их гласности, — но я догадываюсь, что записи велись.

— Да, велись, и мы их извлекли из секретных архивов, включая вот эти материалы. — Офицер положил руку на лежащую перед ним папку. — Мы изучили все, просмотрели списки чуть ли не под микроскопом, заложили данные в компьютеры, словом, все, что только могло прийти в голову. Но остались там же, где начали.

— Невероятно, — сказал конгрессмен, — или невероятная некомпетентность.

— Ни в коем случае, — возразил Маннинг, — посмотрите, что это за человек, посмотрите, с кем мы имеем дело. После войны Каин приобрел известность почти по всей Восточной Азии, от Токио на севере через Филиппины, Малайзию и Сингапур с заходами в Гонконг, Камбоджу и Калькутту. Примерно два с половиной года тому назад в наши азиатские отделения и посольства стали поступать сообщения о том, что действует наемный убийца. Что зовут его Каин. Что он — высокопрофессионален, безжалостен. Эти сообщения стали повторяться с тревожной частотой. Казалось, что Каин замешан в каждом заметном убийстве. Информаторы могли позвонить в посольство среди ночи или остановить атташе на улице — и всегда с одним сообщением. Всюду был Каин, только он. Убийства в Токио, взрыв автомобиля в Гонконге, караван наркотиков, попавший в засаду в Золотом треугольнике, банкир, застреленный в Калькутте, посол, убитый в Моулмейне, русский инженер или американский бизнесмен, нашедшие смерть прямо на улицах Шанхая. Каин был повсюду, его имя шепотом произносили десятки проверенных информаторов в каждом жизненно важном секторе разведки. Но ни один из них, никто во всем Восточнотихоокеанском районе не мог помочь нам установить его личность. С чего нам было начинать?

— Но ведь теперь вы убедились, что он причастен к «Медузе»? — спросил конгрессмен из Теннесси.

— Да. Твердо.

— Так с персональных досье «Медузы», черт возьми!

Полковник раскрыл брошюрку, вынутую им из дела Каина:

— Вот список потерь. Среди пропавших без вести белых участников операции «Медуза» — когда я говорю «пропавших без вести», то имею в виду исчезнувших бесследно, — так вот, среди них семьдесят три американца, сорок шесть французов, тридцать девять австралийцев, двадцать четыре британца и около пятидесяти белых мужчин, завербованных в Ханое из нейтралов и подготовленных в полевых условиях. Из этих большинство так и остались нам неизвестны. Больше двухсот тридцати вариантов. Сколько здесь тупиков? Кто остался в живых? Кто убит? Если бы мы даже установили имена всех, кто действительно выжил, то кто они теперь? Мы даже не знаем наверняка, какой Каин национальности. Мы думаем, что он американец, но доказательств нет.

— Каин — один из побочных мотивов нашего постоянного давления на Ханой с целью проследить судьбу пропавших без вести, — объяснил Ноултон. — Мы сверяем эти имена со списками личного состава подразделений.

— Но здесь опять подвох, — добавил армейский офицер, — среди личного состава участников «Медузы» были агенты ханойской контрразведки. Они знали об операции, и мы никогда не исключали возможность такого проникновения. Форму они не носили. Отчетность не требовалась.

Уолтерс протянул руку.

— Можно взглянуть? — спросил он, указывая на сшитые страницы.

— Разумеется. — Офицер передал досье конгрессмену. — Вы, конечно, понимаете, что эти имена продолжают оставаться засекреченными, как и сама операция «Медуза».

— Кто принял такое решение?

— Это распоряжение череды президентов, основанное на рекомендации Объединенного комитета начальников штабов. Оно было поддержано Комитетом по вооруженным силам сената.

— Значительная огневая мощь, не так ли?

— Было сочтено, что это в национальных интересах, — сказал представитель ЦРУ.

— В таком случае не буду спорить, — согласился Уолтерс, — отголосок подобной операции вряд ли послужил бы к славе отечества. Мы не готовим убийц и тем более не используем их на поле боя. — Он пробежал глазами страницы. — А где-то здесь затесался убийца, которого мы обучили, использовали в бою и теперь не можем найти.

— Полагаем, что так, — согласился полковник.

— Вы говорите, он сделал себе репутацию в Азии, но перебрался в Европу. Когда?

— Около года тому назад.

— Почему? Есть какие-нибудь предположения?

— Есть одно, я считаю, очевидное, — сказал Питер Ноултон. — Он стал слишком разбрасываться. Что-то у него пошло не так, как надо, и он почувствовал опасность. Он был белым убийцей среди азиатов — положение не слишком надежное, пришла пора уносить ноги. О репутации беспокоиться не приходилось, работы на европейском континенте хватит с избытком.

Дэвид Эббот откашлялся.

— Я бы предложил иную версию, основанную на том, что Альфред сказал несколько минут назад. — Монах сделал паузу и почтительно кивнул в сторону Джиллета. — Он заметил, что мы вынуждены сосредоточиться на «беззубой песочной акуле, когда молот-рыба разгуливает на свободе». Кажется, так, хотя я, возможно, повторяю не дословно.

— Да, — согласился Джиллет. — Я, конечно, имел в виду Карлоса. Не Каином нам следует заниматься, а Карлосом.

— Безусловно, Карлосом. Это самый неуловимый убийца в современной истории, человек, которого многие из нас считают ответственным — в той или иной мере — за самые трагические убийства нашего времени. Вы, Альфред, были совершенно правы, а я в известном смысле заблуждался. Мы не можем себе позволить забыть о Карлосе.

— Благодарю, — сказал Джиллет. — Я рад, что сумел в этом убедить.

— Сумели. Во всяком случае, меня. Но тем самым навели на следующее соображение. Представьте себе искушение для такого человека, как Каин, вынужденного действовать в краях с климатом парной, кишащих бродягами и беглыми преступниками, где правящие режимы погрязли в коррупции. Как он должен завидовать Карлосу, как должен ревновать к более стремительному, яркому и роскошному миру Европы! Как часто говорил он себе: «Я лучше Карлоса». При всем хладнокровии эти молодцы чудовищно самолюбивы. Я полагаю, что он перебрался в Европу, чтобы обрести этот лучший мир и… сместить Карлоса с престола. Претендент, сэр, желает завладеть титулом. Он хочет быть первым.

Джиллет внимательно смотрел на Монаха.

— Интересная теория.

— И если я верно вас понял, — вставил конгрессмен из Надзора, — взяв Каина, мы можем выйти на Карлоса.

— Точно.

— Я не уверен, что понял, — недовольно сказал разведчик. — Почему?

— Два жеребца в одном загоне, — ответил Уолтерс, — не поладят.

— Первый своего титула по доброй воле не уступит. — Эббот потянулся к трубке. — Он сражается с остервенением, только чтобы его удержать. Как сказал конгрессмен, мы продолжаем выслеживать Каина, но при этом не должны упускать из вида и другие звериные следы в лесу. А когда и если мы найдем Каина, возможно, нам надо будет повременить. Подождать, пока Карлос сам им не займется.

— Тогда и брать обоих, — добавил полковник.

— Чрезвычайно ясный план действий, — подвел итог Джиллет.

Встреча закончилась, ее участники стали расходиться. Дэвид Эббот стоял рядом с пентагоновским полковником, который собирал страницы досье «Медузы». Он взял листы со списками потерь, собираясь приобщить их к делу.

— Можно взглянуть? — спросил Эббот. — У нас в Сороковом нет копии.

— Таковы были инструкции, — ответил офицер, протягивая скрепленные листы собеседнику. — Я думал, они поступили от вас. Всего три копии. Здесь, в Управлении и в СНБ.

— Они поступили от меня. — Молчаливый Монах добродушно улыбнулся. — Слишком много штатских в моем районе города.

Полковник отвернулся, чтобы ответить на вопрос конгрессмена из Теннесси. Дэвид Эббот не слышал разговора, быстро пробегая глазами колонки имен. Он был встревожен. Некоторые вычеркнутые имена сопровождались объяснениями. Этого допускать нельзя. Никогда. Где оно? Он был единственным человеком в комнате, который знал имя, и почувствовал, как застучало в груди, когда осталась последняя страница. Имя было в списке.

Борн, Джейсон Ч. Последнее известное местопребывание: Тамкуан. Что же произошло?

Рене Бержерон швырнул телефонную трубку. Голос он контролировал не намного лучше, чем жесты:

— Мы проверили все кафе, все рестораны и бистро, в которых она когда-либо бывала.

— Ни в одном парижском отеле он не зарегистрирован, — откликнулся оператор пульта, сидевший у второго телефона. — Прошло уже два часа, ее, возможно, нет в живых. А если еще жива, то может позавидовать мертвым.

— Что она может ему рассказать? — задумчиво проговорил Бержерон. — Меньше нас; она ничего не знает про старика.

— Достаточно. Она звонила на Парк Монсо.

— Она передавала сообщения, но кому — точно не знает.

— Зато знает зачем.

— Это знает и Каин, можешь быть уверен. И с Парк Монсо он может крепко просчитаться. — Модельер подался вперед, его мощные мускулы напряглись, когда он, глядя на седовласого оператора, сплел пальцы. — Расскажи еще раз все, что запомнил. Почему ты так уверен, что он — Борн?

— Этого я не утверждаю. Я сказал, что он — Каин. Если ты верно описал его почерк, это он.

— Борн и есть Каин. Мы нашли его по материалам «Медузы». Поэтому и наняли тебя.

— Тогда это Борн, но он использовал другое имя. Конечно, в «Медузе» было немало таких, кто не мог позволить себе назваться настоящим именем. Псевдонимы им гарантировались, у них было уголовное прошлое. Он явно из таких.

— Почему? И другие исчезали. Ты исчез.

— Я бы мог сказать — потому, что он был здесь, на Сент-Оноре, и этого было бы достаточно. Но тут больше, гораздо больше. Я видел, как он работает. Я был назначен в одну операцию, которой он командовал, такое не забудешь, как и его самого. Этот человек может — должен — быть вашим Каином.

— Расскажи.

— Мы спустились ночью на парашютах в секторе под названием Тамкуан. Нам предстояло вызволить одного американца по имени Уэбб из рук Вьетконга. Мы этого не знали, но шансы выжить были мизерными. Даже полет из Сайгона был жуткий: штормовой ветер на высоте тысячи футов и такая вибрация, что казалось, самолет на части развалится. И все-таки он велел нам прыгать.

— И вы прыгнули?

— Под дулом пистолета. Каждый под прицелом подходил к люку. Можно было как-то спастись от стихии, но не от пули в черепе.

— Сколько вас было?

— Десятеро.

— Вы могли бы с ним справиться.

— Ты его не знаешь.

— Продолжай, — сказал Бержерон, сосредоточиваясь; он не шелохнулся за столом.

— Восемь человек собрались после приземления. Двое, как мы подумали, прыжка не пережили. Удивительно, что выжил я. Я был старше всех и не так чтобы богатырь, но я знал местность, поэтому меня и послали. — Седовласый помолчал, качая головой при воспоминании. — Не прошло и часа, как мы поняли, что это была ловушка. Мы удирали сквозь джунгли, как ящерицы. А по ночам он уходил через разрывы мин и гранат. Убивать. Возвращался всегда перед рассветом, подгонять нас все ближе и ближе к базовому лагерю. Тогда я думал, что это настоящее самоубийство.

— Почему вы соглашались? Он как-то вас убедил, вы же были из «Медузы», не солдаты.

— Он сказал, что это единственный способ выбраться живыми, и тут он был прав. Мы оказались далеко за линией фронта. Требовались припасы, которые можно было найти только в базовом лагере, если нам удастся его взять. Он сказал, что мы должны его взять, что выбора у нас нет. Если бы кто-нибудь вздумал возразить, он бы пустил ему пулю в лоб — мы это знали. На третью ночь мы взяли лагерь и нашли там человека по имени Уэбб. Он был еле жив, но еще дышал. Еще мы нашли двух пропавших из нашей команды. Эти были вполне живы и ошалели от того, что произошло. Один белый и один вьетнамец. Вьетконг заплатил им, чтобы они заманили нас в ловушку — его, как я понимаю.

— Каина?

— Да. Вьетнамец увидел нас первым и удрал. Белого Каин тут же пристрелил. Просто подошел к нему и разнес ему башку.

— Он привел вас обратно? Через линию фронта?

— Да, четверых и того, Уэбба. Пятеро погибли. Я тогда подумал, что, должно быть, разговоры о том, что он самый высокооплачиваемый наемник в «Медузе», не выдумка.

— В каком смысле?

— Он самый хладнокровный человек из всех, кого я видел, самый опасный и крайне непредсказуемый. Тогда я подумал, что для него это странная война. Он был Савонарола, но без религиозных убеждений, лишь со своей причудливой моралью, полностью сосредоточенный на себе. Все люди были его враги, особенно лидеры — и он ни в грош не ставил ни одну из воюющих сторон.

Рассказчик опять помолчал. Глаза его смотрели на пульт, а память явно была обращена куда-то за тысячи миль, в прошлое.

— Не забывай, что в «Медузе» собрались люди разные и отчаявшиеся. У некоторых ненависть к коммунистам была близка к паранойе. Убей коммуниста, и Христос тебе улыбнется — странный образчик христианского вероучения. Другие, вроде меня, лишились всего при Вьетмине. Единственной надеждой вернуть свое была победа американцев в этой войне. Франция покинула нас после Дьенбьенфу. Но существовали десятки таких, которые думали, что в «Медузе» можно нажить состояние. В сумках часто лежало по пятьдесят — семьдесят пять тысяч американских долларов. Курьер, прикарманивший половину, после десяти — пятнадцати переходов мог удалиться на покой в Сингапур или Куала-Лумпур или наладить собственную сеть по сбыту наркотиков в Золотом треугольнике. Но и помимо непомерной оплаты, — а часто и отпущения прежних грехов — возможности представлялись неограниченные. Именно к такой категории людей я относил этого диковинного человека. Он был современным пиратом в полном смысле слова.

Бержерон разнял руки:

— Подожди. Ты употребил выражение «операция, которой он командовал». В «Медузе» были люди военные. Ты уверен, что он не был американским офицером?

— Наверняка американец, но не военный.

— Почему?

— Он ненавидел все военное. Его презрение к сайгонскому командованию сквозило в каждом его решении. Он считал армию сборищем дураков и невежд. Как-то в Тамкуане мы получили по рации приказ. Он оборвал прием и, не стесняясь в выражениях, сказал генералу, командовавшему полком, что подчиняться ему не станет. Армейский офицер навряд ли на такое решился бы.

— Если только он не собирался поставить крест на профессии, — сказал модельер. — Как, например, Париж: поставил крест на тебе, и ты ударился во все тяжкие в «Медузе», обделывая свои собственные, не слишком патриотические делишки.

— Моя страна предала меня раньше, чем я продал ее, Рене.

— Вернемся к Каину. Ты говоришь, он не называл себя Борном? Как его тогда звали?

— Не помню. Я уже говорил, что у многих имена были ненастоящие. Для меня он был просто Дельтой.

— Дельтой Меконга?

— Нет, я думаю, это буква алфавита.

— Альфа, Браво, Чарли… Дельта, — задумчиво произнес Бержерон. — Но во многих операциях кодовое слово «Чарли» заменялось на «Каин», потому что «Чарли» стало синонимом слова «Конг». «Чарли» стало «Каином».[71]

— Совершенно верно. Так Борн передвинулся назад на одну букву и сделался Каином. Он мог бы выбрать себе «Эхо», или «Фокстрот», или «Зулус». Двадцать с чем-то других имен. Какая разница? Что ты имеешь в виду?

— Он выбрал «Каин» намеренно. Тут символика. Он хотел, чтобы сразу все было ясно.

— Ясно что?

— Что Каин заменит Карлоса. Подумай. Карлос по-испански то же, что по-английски Чарли. Кодовое слово «Каин» было заменой «Чарли» — Карлоса. Таково было его намерение с самого начала. Каин должен заменить Карлоса. И он хотел, чтобы Карлос знал это.

— И Карлос знает?

— Разумеется. Про него говорят в Амстердаме и Берлине, Женеве и Лиссабоне, Лондоне и здесь, в Париже. Каин доступен: можно заключить сделку, цены у него ниже, чем у Карлоса. Он подрывает, он постоянно подрывает положение Карлоса.

— Два матадора на одной арене. А может быть только один.

— Это будет Карлос. Кичливый воробей попался в наши силки. Он где-нибудь в двух часах езды от Сент-Оноре.

— Но где?

— Неважно. Мы его найдем. Он же нас нашел. Он вернется к нам, этого потребует его самолюбие. И тогда камнем упадет орел и схватит воробья. Карлос убьет его.

Старик поправил костыль под левой рукой, раздвинул черную портьеру и зашел в кабину для исповеди. Выглядел он плохо: на лице лежала смертная бледность, и он был доволен, что человек в облачении священника, сидящий за прозрачной занавеской, не может его разглядеть. Убийца мог не дать ему новой работы, если бы решил, что он слишком слаб, чтобы с нею справиться. Счет его жизни шел уже на недели, и надо было позаботиться о близких. Он заговорил:

— Ангелюс Домини.

— Ангелюс Домини, сын Божий, — донесся шепот, — благополучны ли дни твои?

— Они на исходе, но они стали благополучными.

— Да. Я думаю, это задание станет последним. Однако оно настолько важное, что твой гонорар будет впятеро больше обычного. Я думаю, он тебе пригодится.

— Спасибо, Карлос. Стало быть, ты знаешь.

— Знаю. Вот что ты должен сделать, и то, что ты услышишь, покинет этот мир вместе с тобой. Ошибке места быть не должно.

— Я всегда был точен и останусь таким до конца.

— Опочиешь с миром, старый друг. Это легче… Ты пойдешь во вьетнамское посольство и спросишь атташе по имени Фан Лок. Когда окажешься с ним один на один, скажи ему следующие слова: «Конец марта 1968 года. „Медуза“, сектор Тамкуан. Там был Каин. Другой тоже». Запомнил?

— Конец марта 1968 года, «Медуза», сектор Тамкуан. Там был Каин. Другой тоже.

— Он скажет тебе, когда прийти снова. Дело решится за несколько часов.

Глава 17

— Я думаю, теперь настала пора поговорить об одной fiche confidentielle из Цюриха.

— О Боже!

— Я не тот человек, которого вы ищете.

Борн схватил женщину за руку, удержал на месте, не позволил выбежать в многолюдный зал элегантного ресторана в Аржантей, неподалеку от Парижа. Павана завершилась, гавот закончился. Они были вдвоем в обитой бархатом кабинке — как в клетке.

— Кто вы? — Мадам Лавье с гримасой боли пыталась высвободить руку. На ее загримированной шее обозначились вены.

— Богатый американец, который живет на Багамах. Вы не верите?

— Мне следовало догадаться: ни расписок, ни чеков — одни наличные. Вы даже не посмотрели в счет.

— Равно как и на цены перед этим. Потому вы ко мне и подошли.

— Какая же я дура. Богачи всегда смотрят на цены, хотя бы ради удовольствия ими пренебречь.

Говоря это, Лавье оглядывалась по сторонам, высматривая свободный проход или официанта, которого можно было бы подозвать. И спастись бегством.

— Не надо, — сказал Джейсон, следивший за ее глазами, — это было бы глупо. Для нас обоих лучше поговорить.

Лавье смотрела на него. Посреди гула большого, тускло освещенного канделябрами помещения и доносившихся от соседних столов взрывов беззаботного смеха между ними повисло враждебное молчание.

— Я еще раз спрашиваю: кто вы такой?

— Мое имя значения не имеет. Пусть будет то, что я вам назвал.

— Бригс? Оно фальшивое.

— Как и Лярусс — имя того, кто взял напрокат машину и посадил в нее трех убийц у банка Валуа. Там у них ничего не вышло. Не вышло у них и сегодня на Новом мосту. Он от них ушел.

— О Боже, — воскликнула она, пытаясь вырваться.

— Я же сказал, не надо! — Борн крепче сжал ее руку и заставил опуститься на место.

— А если я закричу, мсье? — На этот раз напудренная маска исказилась злобой. Ярко-красная помада очертила оскал стареющего, загнанного в угол грызуна.

— Я закричу громче, — ответил Джейсон, — нас обоих выставят, и я не думаю, что на улице вы станете проявлять непокорность. Почему бы не поговорить? Мы можем кое-что узнать друг от друга. В конце концов, мы служащие, а не наниматели.

— Мне нечего вам сказать.

— Тогда начну я. Может быть, вы перемените свое решение. — Он осторожно ослабил хватку. Напряжение сохранялось на ее белом напудренном лице, но оно тоже несколько смягчилось. Она была готова слушать. — В Цюрихе вы заплатили свою цену. Мы тоже заплатили. По-видимому, больше вашего. Мы на хвосте у одного и того же человека. Мы знаем, зачем он нам нужен. — Он отпустил ее. — А вам зачем?

Она молчала примерно полминуты, испытующе рассматривая его сердитыми и все еще испуганными глазами. Борн знал, что поставил вопрос верно. Для Жаклин Лавье отказаться от разговора с ним было бы опасной ошибкой. Если впоследствии возникнут вопросы, это может стоить ей жизни.

— Кто это «мы»? — спросила она.

— Компания, которая желает получить свои деньги. Немалые деньги. Они у него.

— Значит, он овладел ими незаконно?

Джейсон знал, что надо быть начеку. Предполагалось, что он знает гораздо больше того, что знал на самом деле.

— Допустим, что дело спорное.

— Какой тут может быть спор? Деньги или его, или не его, вряд ли может быть какая-то середина.

— Теперь моя очередь, — сказал Борн. — Вы ответили вопросом на вопрос, а я от ответов не уклонялся. Итак, вернемся назад. Зачем он вам нужен? Почему частный телефон в одном из лучших магазинов на Сент-Оноре обслуживает какую-то карту из Цюриха?

— Это было сделано по заказу, мсье.

— Для кого?

— Вы в своем уме?

— Хорошо, пока оставлю это в стороне. Мы полагаем, что это нам и так известно.

— Невозможно!

— Может, да, а может, и нет. Стало быть, это был заказ… на убийство человека?

— Мне нечего вам сказать.

— А между тем минуту назад, когда я упомянул про машину, вы пытались сбежать. Это о чем-то говорит.

— Совершенно естественная реакция. — Жаклин Лавье дотронулась до ножки своего бокала. — Я устроила аренду машины. Я готова вам это сказать, потому что нет доказательств того, что я это сделала. Кроме этого, мне ничего не известно о случившемся. — Она вдруг схватила бокал, и на ее лице, похожем на маску, отразились едва сдерживаемые ярость и страх. — Что вы за люди?

— Я вам уже сказал. Компания, которая хочет вернуть свои деньги.

— Вы вмешиваетесь не в свое дело! Убирайтесь из Парижа! Не ввязывайтесь!

— С какой стати? Мы пострадавшая сторона и хотим выправить баланс. Мы имеем на это право.

— Никакого права вы не имеете! — фыркнула мадам Лавье. — Ошибка была ваша, и вы за нее заплатите!

— Ошибка? — Нужно быть очень осторожным. Вот оно, прямо под этой твердой оболочкой — сквозь лед проглядывали глаза правды. — Бросьте вы это. Кража — не ошибка, допущенная пострадавшим.

— Ошибка была в вашем выборе, мсье. Вы выбрали не того человека.

— Он украл миллионы в Цюрихе. Но это вы знаете. Он украл миллионы, и если вы думаете, что отберете их у него, — а это все равно что отобрать их у нас, — то вы очень сильно ошибаетесь.

— Деньги нам не нужны!

— Приятно узнать. Кто это «мы»?

— Кажется, вы сказали, что знаете.

— Я сказал, что у меня есть соображения на сей счет. Этого достаточно, чтобы засветить некоего Кёнига из Цюриха, д’Амакура здесь, в Париже. Если мы решим это сделать, то могут возникнуть большие затруднения, не правда ли?

— Деньги? Затруднения? О чем разговор? Все вы законченные идиоты, все! Я повторяю. Убирайтесь из Парижа! Не ввязывайтесь. Это уже не ваша забота.

— А мы не думаем, что ваша. Откровенно говоря, мы не считаем, что вы компетентны.

— Компетентны? — повторила Лавье, словно не веря своим ушам.

— Именно.

— Да имеете ли вы понятие о том, что говорите? О ком вы говорите?

— Это не важно. Если вы не отступитесь, то я порекомендую начать игру в открытую. Мы фальсифицируем улики, которыми, конечно, располагаем. Расскажем все про Цюрих, про банк Валуа. Обратимся в Сюрте, в Интерпол… ко всем и каждому, чтобы организовать на него охоту — большую охоту.

— Вы сумасшедший. И болван.

— Как бы не так. У нас есть друзья в очень важных инстанциях. Для начала мы раздобудем информацию. Мы будем ждать его в нужном месте и в нужное время. Мы его возьмем.

— Вы его не возьмете. Он опять исчезнет. Можете вы это понять? Он в Париже, и его ищет целый отряд людей, которых он не может знать. Ему удалось ускользнуть один раз, два раза, но на третий не выйдет! Теперь он в ловушке. Мы его туда заманили!

— Мы не хотим, чтобы вы заманивали его в ловушку. Это не в наших интересах. — Момент почти наступил, подумал Борн. Почти, но не совсем: надо, чтобы ее страх сравнялся с ее гневом. Чтобы она взорвалась и выдала правду. — Вот наш ультиматум, и вы будете отвечать за его передачу, в противном случае вас постигнет та же участь, что Кёнига и д’Амакура. Отмените этой же ночью вашу охоту. Если вы этого не сделаете, утром вступим в игру мы — поднимем шум. «Классики» станут самым популярным магазином на Сент-Оноре, но я не думаю, что такая популярность пойдет ему на пользу.

Напудренное лицо исказилось от возмущения:

— Вы не посмеете! Как вы смеете это говорить? Кто вы такие?

Чуть помолчав, он нанес удар:

— Группа лиц, которым не по душе ваш Карлос.

Мадам Лавье застыла, глаза ее расширились, растянув жесткую кожу на лице. Она прошептала:

— Вы знаете. И вы думаете, что сможете ему противостоять, что вы ему ровня?

— В каком-то смысле — да.

— Вы с ума сошли. Не вам ставить ультиматумы Карлосу.

— Я только что это сделал.

— Тогда вы труп. Если скажете кому-нибудь хоть слово, то и суток не проживете. У него повсюду свои люди. Они прикончат вас на улице.

— Они могли бы это сделать, если бы знали, кого им надо прикончить. Вы забываете: никто не знает. Зато они знают вас. И Кёниг знает, и д’Амакур. Как только мы вас засветим, они вас устранят. Карлос вас больше не потерпит. А меня никто не знает.

— Вы забываете, мсье. Я знаю.

— Это меня беспокоит меньше всего. Найдите меня… после того, что произойдет, и прежде, чем решится ваша собственная участь. У вас будет не много времени.

— Это безумие. Вы появились ниоткуда и ведете себя как безумец. Вы не должны этого делать!

— Вы предлагаете компромисс?

— Это допустимо. Вполне возможно.

— Вы вправе обсудить это?

— Я вправе передать… вместо того, чтобы передавать ультиматум. Другие передадут тому, кто решает.

— Вы говорите теперь то, что я говорил вам несколько минут тому назад: мы можем побеседовать.

— Мы можем побеседовать, мсье, — согласилась мадам Лавье, при этом взгляд ее выражал решимость сражаться за свою жизнь.

— Тогда начнем с очевидного.

— С чего именно?

Вот теперь. Правда.

— Какое дело Карлосу до Борна? Зачем он ему?

— Какое дело… — Она запнулась, злобу и страх сменило потрясение. — И вы еще спрашиваете?

— И спрошу снова, — сказал Борн, слушая удары у себя в груди. — Какое дело Карлосу до Борна?

— Но ведь он же Каин! Вам это известно так же, как и нам. В этом была ваша ошибка! Вы выбрали не того!

Каин. Он услышал это имя, и стук в его груди перешел в оглушительные раскаты грома, каждый удар сотрясал его, пронизывая сознание, тело, словно содрогнувшееся от звука этого имени. Каин. Каин. Снова сгустился туман. Тьма, ветер, взрывы.

Альфа, Браво, Каин, Дельта, Эхо, Фокстрот… Каин, Дельта, Каин, Дельта… Каин.

Каин вместо Чарли.

Дельта вместо Каина!

— Что такое? Что с вами?

— Ничего. — Борн схватил себя правой рукой за левое запястье и надавил с такой силой, что едва не ободрал кожу. Надо было что-то сделать, прекратить дрожь, унять шум в голове, отогнать боль. Чтобы прояснилось сознание. На него смотрели глаза правды, он не должен отводить взгляд. Он здесь, и он дрожит. — Давайте дальше, — сказал он, стараясь справиться с голосом и оттого невольно перейдя на шепот.

— Вы плохо себя чувствуете? Вы очень бледны и…

— Я в порядке, — отрезал он, — я сказал, давайте дальше.

— Что вам рассказывать?

— Говорите все. Хочу услышать это от вас.

— Зачем? Нет ничего такого, чего бы вы не знали. Вы выбрали Каина. Вы пренебрегли Карлосом и думаете, что сможете пренебречь им снова. Вы и тогда ошибались, и сейчас ошибаетесь.

Я тебя убью. Схвачу за горло и задушу. Рассказывай! Бога ради, рассказывай. До конца. Пока это только начало. Я должен все знать.

— Не важно, — сказал он, — если вам нужен компромисс — хотя бы только для спасения своей жизни, — расскажите мне, почему мы должны вас послушаться. Почему Карлос так непреклонен… маниакально непреклонен… насчет Борна? Объясните мне так, словно я об этом никогда раньше не слышал. Если не захотите, то имена, которые не следует упоминать, разойдутся по Парижу, и после обеда вас не будет в живых.

Алебастровая маска мадам Лавье застыла.

— Карлос будет преследовать Каина до скончания века и убьет его.

— Нам это известно. Мы хотим знать — почему.

— Он вынужден. Посмотрите на себя. На людей вроде вас.

— Ерунда. Вы не знаете, кто мы такие.

— Мне и не надо знать. Я знаю, что вы сделали.

— Так скажите!

— Я уже говорила. Вы взяли Каина вместо Карлоса. Не того выбрали. Заплатили не тому убийце…

— Не тому убийце…

— Не вы первые, но вы будете последними. Заносчивый самозванец будет убит здесь в Париже независимо от того, договоримся мы о компромиссе или нет.

— Мы взяли не того убийцу… — Слова плыли в элегантной, надушенной атмосфере ресторана. Оглушительный гром откатился, он еще ярился, но уже где-то далеко в грозовых тучах… Пелена рассеивалась, вокруг курилась дымка. Он прозревал, и его глазам представлялось чудовище. Не миф, а чудовище. Еще одно. Их было два.

— Вы что, сомневаетесь? — спросила Лавье. — Не связывайтесь с Карлосом. Дайте ему взять Каина, отомстить. — Она помолчала, приподняв руки над столом. — Я ничего не обещаю, но я за вас замолвлю словечко, скажу об убытках ваших людей. Возможно… только возможно, вы же понимаете… ваш контракт будет признан тем, кого вы должны были бы выбрать в первую очередь.

— Тот, кого мы должны были выбрать… Потому что мы выбрали не того.

— Вы же понимаете, мсье, не так ли? Карлосу надо сказать, что вы все понимаете. Возможно… только возможно… он посочувствует вашим убыткам, если будет уверен, что вы поняли свою ошибку.

— Это и есть ваш компромисс? — спросил Борн, стараясь собраться с мыслями.

— Все возможно. А из ваших угроз ничего хорошего не выйдет, могу вас уверить. Для каждого из нас, включая, буду откровенна, и меня. Последуют бессмысленные убийства, а Каин останется стоять в сторонке и посмеиваться. Так вы потеряете вдвойне.

— Если это правда… — Джейсон сделал глоток, чтобы смочить пересохшее горло, — то мне надо будет объяснить своим людям, почему мы… выбрали… не того.

Прекрати! Спокойно договори! Возьми себя в руки!

— Расскажите мне все, что вы знаете про Каина.

— С какой целью? — Лавье опустила руки на стол, десять ярко-красных ногтей, как десять лезвий.

— Если мы выбрали не того, значит, получили не ту информацию.

— Вы слышали где-то, что он не хуже Карлоса, так ведь? Что его гонорары более разумны, его аппарат более сдержан, а из-за меньшего количества посредников нет никакой возможности проследить за контрактом. Так было?

— Возможно.

— Конечно, так. Так всем говорили, и все это ложь. Сила Карлоса в его широкой информированности, абсолютной достоверности его информации. В отработанной системе, когда нужное лицо настигается в нужное время, точно перед убийством.

— Похоже, она требует слишком много народа. Слишком много было в Цюрихе, слишком много здесь, в Париже.

— Все слепые, мсье. Все до одного.

— Слепые?

— Объясню. В течение нескольких лет я участвовала в операциях, встречаясь так или иначе со многими десятками людей, игравших второстепенные роли, — главных не играет никто. И, однако, ни один из них не только не разговаривал с Карлосом, но не имел никакого понятия, кто он такой.

— Это Карлос. Я хочу знать про Каина. Что вы знаете про Каина?

Держись. Отступать нельзя. Смотри на нее, смотри на нее!

— С чего начать?

— С первого, что придет в голову. Откуда он появился?

Не отводи глаз!

— Ясно. Из Юго-Восточной Азии.

— Ясно… О Боже.

— Из американской «Медузы», это нам известно…

«Медуза»! Шквалы ветра, тьма, вспышки света, боль… Боль разорвала ему череп. Он находился сейчас не там, где был, а там, где был когда-то. Другой мир во времени и пространстве. Боль. О Господи. Боль…

Тао!

Че-сай!

Тамкуан!

Альфа, Браво, Каин… Дельта.

Дельта… Каин.

Каин вместо Чарли.

Дельта вместо Каина.

— Что такое? — Женщина была напугана. Она вглядывалась в его лицо, сверлила глазами. — Вы вспотели. У вас дрожат руки. Вам плохо?

— Это быстро проходит. — Джейсон отнял руку от запястья и достал платок, чтобы вытереть лоб.

— Это давление?

— Да, давление. Давайте дальше. Времени не много, надо успеть найти людей, принять решение. Оно, вероятно, будет касаться и вашей жизни. Вернемся к Каину. Вы говорите, что он был из американской… «Медузы».

— Les mercenaires du diable,[72] — сказала Лавье. — Так прозвали «Медузу» колонисты в Индокитае — те, кто там еще остался. Подходящее название, вам не кажется?

— Мое мнение здесь ни при чем. И не имеет значения, что я знаю. Я хочу услышать, что вы думаете и знаете про Каина.

— Этот приступ ожесточил вас.

— Просто я теряю терпение. Вы говорите, мы выбрали не того, если так, значит, у нас была неверная информация. Вы предполагаете, что Каин француз?

— Отнюдь нет. Вы проверяете меня неумело. Я упомянула это только для того, чтобы показать, что про «Медузу» мы знаем немало.

— «Мы» означает людей, работающих на Карлоса.

— Можно сказать и так.

— Я так и скажу. Если Каин не француз, то кто он?

— Несомненно американец.

О Боже.

— Почему?

— Во всем, что он делает, есть налет американской дерзости. Он много суетится, иногда без всякого разумения, приписывает себе чужие заслуги, убийства, к которым не имел отношения. Он как никто изучил методы и связи Карлоса. Нам говорили, что он пересказывает их во всех подробностях потенциальным клиентам, выдает себя за Карлоса, а еще чаще уверяет дураков, что это он, а не Карлос, принял и выполнил заказ. — Лавье помолчала. — Я попала в точку, верно? Это он и с вами проделал, с вашими людьми — да?

— Возможно. — Как только ее показания вернулись к нему, Джейсон опять взял себя за запястье. Показания, которые должны дать ключ к решению этой странной загадки.

Штутгарт, Регенсбург, Мюнхен. Два убийства и одно похищение приписываются группировке Баадера. Оплата из американских источников…

Тегеран? Восемь убийств. Ответственность поделена: Хомейни и ООП. Оплата — два миллиона. Советский юго-западный сектор.

Париж… Все контракты будут проводиться через Париж.

Чьи контракты?

Санчес… Карлос.

— …всегда такими примитивными приемами.

Лавье что-то говорила, он не слышал.

— Что вы сказали?

— Вы что-то вспомнили, да? Он использовал тот же прием с вами, с вашими людьми. Так он добывает себе заказы.

— Заказы? — Борн напряг мускулы живота, и боль вернула его за стол в зале с канделябрами аржантейского ресторана. — Значит, он получает заказы, — повторил он.

— И выполняет их вполне квалифицированно. Этого у него не отнимешь. Список его убийств впечатляет. Во многих отношениях он второй после Карлоса, не ровня ему, но намного выше по классу, чем guerilleros.[73] Он человек весьма квалифицированный, очень изобретательный, это разящее оружие, проверенное в «Медузе». Но его заносчивость, его обманы ему выйдут боком.

— Поэтому вы и считаете его американцем? Или у вас такое предубеждение? Я думаю, вы любите американские деньги, но из того, что они экспортируют, лишь это вам и нравится.

Огромная сноровка, изобретательность, разящее оружие… Пор-Нуар, Ла-Сьота, Марсель, Цюрих, Париж.

— Никакого предубеждения, мсье. Это установлено достоверно;

— Каким образом?

Лавье коснулась ножки своего бокала.

— Купили одного недовольного в Вашингтоне.

— В Вашингтоне?

— Американцы тоже ищут Каина, упорно подбираясь к Карлосу. Я так думаю. Существование «Медузы» никогда публично не признавалось, и Каин может причинить им большие неприятности. Этот недовольный имел возможность передать нам существенную информацию, включая и материалы на «Медузу». Оставалось просто сравнить имена с цюрихскими. Просто для Карлоса, но не для других.

Слишком просто, подумал Джейсон, не зная, почему это пришло ему в голову.

— Понятно, — сказал он.

— А вы? Как вы его нашли? Не Каина, конечно, Борна?

Сквозь дымку беспокойства Джейсон вспомнил другое соображение. Не свое, а то, что высказала Мари.

— Еще проще. Мы ему платили по краткосрочным депозитам на счет, разница вслепую переводилась на другой счет. Номера можно было проследить. К этому приему прибегает налоговая инспекция.

— Каин это позволил?

— Он не знал. За номера было заплачено… как вы платите за другие номера — телефонные — из карты.

— Поздравляю.

— Мне нужно не это, а все, что вы знаете о Каине. То, что вы сказали, относится к установлению его личности. Теперь дальше. Все, что вы знаете об этом Борне, все, что вам про него доводилось слышать.

Будь осторожнее. Не напрягай голоса. Ты просто… оцениваешь сведения. Мари тебе говорила. Дорогая, милая Мари. Слава Богу, что тебя здесь нет.

— Полных данных о нем у нас нет. Ему удалось ликвидировать большую часть важнейших документов — урок, несомненно, усвоенный у Карлоса. Но не все. По фрагментам мы восстановили следующее. Прежде чем завербоваться в «Медузу», он жил в Сингапуре как франкоговорящий бизнесмен, представлявший группу американских импортеров от Нью-Йорка до Калифорнии. Известно, что он был отстранен от должности этой группой, которая намеревалась выслать его в Штаты для возбуждения против него уголовного дела: он украл у них сотни тысяч долларов. В Сингапуре он был известен как человек замкнутый, очень активный в контрабандных операциях и совершенно безжалостный.

— А до этого, — перебил ее Джейсон, чувствуя, что вновь начинает покрываться потом. — До Сингапура? Откуда он приехал?

Будь осторожен! Образы! Он мог видеть улицы Сингапура — Принц-Эдвард-роуд, Ким Чуан, Бун-Тат-стрит, Максвелл, Каскаден.

— Этих документов никто не нашел. Есть только слухи, совершенно нелепые. Например, говорили, что он бывший иезуит, сошедший с ума. Еще говорили, что он был молодым напористым финансистом, который растратил фонды в сговоре с несколькими сингапурскими банками. Ничего определенного, ни одной зацепки. До Сингапура — ничего.

Ошибаешься, было многое. Но все это не имеет никакого отношения к тому, о чем ты говоришь. Тут пробел, его надо заполнить, и ты мне в этом не сумеешь помочь. Быть может, никто не сумеет, быть может, никому и не следует.

— Пока что вы не сообщили мне ничего особенного, — сказал Борн. — Ни слова из того, что меня интересует.

— Тогда я не знаю, чего вы хотите! Вы задаете вопросы, настаиваете на подробностях, а когда я вам отвечаю, вы отбрасываете все как несущественное. Чего вы хотите?

— Что вам известно о… работе Каина? Раз вы искали компромисса, то дайте мне для него повод. Если наша информация различается, то скорее всего в том, что относится к его делам. Когда вы впервые обратили внимание на него? Карлос обратил внимание? Быстро!

— Два года тому назад, — ответила мадам Лавье, которую привело в замешательство, напугало нетерпение Джейсона. — Из Азии поступили сведения, что какой-то белый предлагает услуги, удивительно схожие с теми, что оказывал Карлос. Это быстро вырастало в целое предприятие. В Моулмейне был убит какой-то посол, через два дня влиятельный японский политик погиб в Токио накануне дебатов в парламенте. Спустя еще неделю в Гонконге взорвался в своей машине редактор одной газеты, а меньше чем через двое суток на улице в Калькутте застрелили какого-то банкира. За каждым убийством стоял Каин. — Она остановилась, чтобы оценить реакцию Борна, но реакции не последовало. — Вы что, не понимаете? Он успевал всюду. Он кидался от одного убийства к другому, заключая сделки с такой скоростью, что поневоле был неразборчивым. Он страшно спешил, делал себе репутацию так быстро, что поражались даже видавшие виды профессионалы. Никто не сомневался, что он профессионал, и меньше всех Карлос. Было послано указание разузнать про него все, что можно. Видите ли, Карлос понял то, чего никто из нас тогда не понимал, и меньше чем через год его подозрения подтвердились. Поступили донесения из Манилы, Осаки, Гонконга и Токио. В них говорилось, что Каин направляется в Европу, собирается сделать базой своих операций Париж. Вызов был понятен, перчатка брошена. Каин вознамерился уничтожить Карлоса. Стать новым Карлосом и предложить свои услуги тем, кто в них нуждается. Вроде вас, мсье.

— Моулмейн, Токио, Калькутта… — Джейсон услышал эти слова, слетающие с его губ, выговоренные шепотом. Опять они плавали в надушенном воздухе, эти тени забытого прошлого. — Манила, Гонконг… — Он остановился, стараясь разогнать туман, вглядываясь в страшные фигуры, проносившиеся перед его мысленным взором.

— Эти и многие другие места, — продолжала Лавье. — Это была ошибка Каина. Карлос для разных людей разный, но те, кто пользуется его доверием и щедростью, ему преданы. Его информаторов и наемников не так-то легко подкупить, хотя Каин время от времени и пытался это сделать. Говорят, что Карлос скор на расправу, но говорят и другое: лучше сатана, которого знаешь, чем его неизвестный преемник. Вот чего Каин не мог понять и сейчас не понимает, — у Карлоса обширная агентурная сеть. Переместившись в Европу, Каин не знает, что его деятельность раскрыта и в Берлине, и в Лиссабоне, и в Амстердаме… вплоть до Омана.

— Оман, — невольно повторил Борн, — шейх Мустафа Халик, — прошептал он.

— Не доказано, — пренебрежительно оборвала Лавье. — Отвлекающий маневр, дымовая завеса, сам контракт — выдумка. Он приписал себе убийство, которое было внутренним делом: их охрану преодолеть невозможно. Это вранье!

— Вранье, — повторил Джейсон.

— Масса вранья, — презрительно добавила мадам Лавье. — И все же он не дурак, он лжет аккуратно, бросит намек здесь, бросит там, зная, что, когда будут рассказывать, все преувеличат. Он на каждом шагу провоцирует Карлоса, продвигаясь за счет человека, которого намерен заменить. Но Карлосу он не ровня. Он берется за такие заказы, которых не может выполнить. Вы — только один из примеров. Мы слышали про несколько других. Поэтому, говорят, он и скрывается, месяцами избегая встреч с людьми вроде вас.

— Избегая встреч… — Джейсон взялся за запястье, дрожь возобновилась, в голове снова раздался звук какого-то отдаленного грома. — Вы… в этом уверены?

— Вполне. Его не убили, он скрывается. Он провалил не один заказ, это было неизбежно. Он набрал чересчур много на чересчур короткий срок. Но всякий раз, провалившись, он устраивал никому не нужное театральное убийство, чтобы поддержать свой престиж. Он мог выбрать какую-нибудь известную фигуру и ликвидировать ее. Убийство вызывало всеобщий шок и непременно приписывалось Каину. Посол, путешествовавший в Моулмейне, — один из примеров. Его убийство никто не заказывал. Есть еще два-три известных нам случая. Русский комиссар в Шанхае и не так давно банкир в Мадриде…

Ярко-красные губы лихорадочно шевелились на застывшей напудренной маске. Он слышал эти слова, слышал их прежде. Он когда-то существовал с ними. То были уже не тени, а воспоминания из забытого прошлого. Образы и действительность перемешались. Каждую фразу, которую она начинала, он мог бы закончить, каждое имя, или город, или случай, которые она упоминала, были ему подсознательно знакомы.

Она говорила… про него.

Альфа, Браво, Каин, Дельта…

Каин вместо Чарли, Дельта вместо Каина.

Борн был убийцей по имени Каин.

Оставался последний вопрос: мгновения, когда рассеялась тьма, двое суток тому назад в Сорбонне. Марсель, 23 августа.

— Что произошло в Марселе? — спросил он.

— В Марселе? — Мадам Лавье отшатнулась. — Как вы могли? Что вам налгали? Что еще?

— Просто расскажите, что там было.

— Вы, конечно, имеете в виду Леланда. Вездесущего посла, чья смерть была заказана и оплачена. И заказ принят Карлосом.

— А если я вам скажу, что некоторые думают, будто бы это дело рук Каина?

— Он хотел бы, чтобы все так думали! Хотел нанести Карлосу тяжелейшее оскорбление — украсть у него убийство. Оплата была Каину не важна, он хотел только показать миру — нашему миру, — что он может успеть раньше и выполнить работу, за которую заплатили Карлосу. Но он не выполнил ее. Он не имел никакого отношения к убийству Леланда.

— Он там был.

— Он попал в ловушку. По крайней мере после того он не показывался. Некоторые говорят, что его убили, но поскольку трупа не нашли, Карлос в это не верит.

— Как он был убит?

— Два человека с набережной пытались приписать это себе и получить деньги. Одного с тех пор больше не видели, можно предположить, что его убил Каин, если это был Каин. Какое-то отребье из доков.

— А что за ловушка?

— Якобы ловушка, мсье. Говорят, что слышали, будто у Каина примерно за сутки до убийства будет с кем-то встреча на улице Сарразен. Говорят, что оставили на улице соответствующие послания и заманили в рыболовный катер на пирсе человека, которого считали Каином. Ни траулера, ни его шкипера после никто не видел, так что, возможно, они правы, но, как я уже сказала, доказательств нет. Нет даже достоверного описания Каина, чтобы сравнить его с тем человеком, которого увели с улицы Сарразен. Как бы там ни было, на этом дело и кончилось.

Ошибаешься. Оно только началось. Для меня.

— Понятно, — сказал Борн, вновь пытаясь придать голосу естественность. — Наша информация, естественно, отличается от этой. Мы сделали выбор на основании тех данных, что имели.

— Ошибочный выбор, мсье. Все, что я вам рассказала, — правда.

— Да, знаю.

— Так мы достигнем компромисса?

— Почему бы и нет?

— Bien.[74] — Она с облегчением поднесла ко рту бокал. — Увидите, так будет лучше для всех.

— Это… теперь уже не имеет значения.

Он произнес эти слова еле слышно, он знал. Что он сказал? Только что?.. Туман снова сгущался над ним, гром усиливался, боль снова застучала в висках.

— Я хочу сказать… Как вы говорите, так лучше для всех. — Он чувствовал, видел, как изучают его глаза Лавье. — Это разумное решение.

— Конечно, разумное. Вы себя нехорошо чувствуете?

— Я сказал, чепуха, пройдет.

— Вы меня успокоили, А теперь вы мне позволите на минутку отлучиться?

— Нет. — Джейсон схватил ее за руку.

— Je vous prie, monsieur.[75] Только попудриться. Если хотите, подождите за дверью.

— Мы уходим. Можете остановиться по пути. — Борн сделал знак официанту.

— Как скажете, — ответила она, наблюдая за ним.

Он стоял в затемненной части коридора между потоками света, изливаемого утопленными в потолке лампами. Сбоку была дамская комната, отмеченная небольшими золочеными буками: femmes.[76]

Красивая публика — великолепные женщины, видные мужчины — проходила мимо. Окружение почти то же, что на Сент-Оноре, в «Классиках». Жаклин Лавье была у себя дома.

Она пробыла в дамской комнате минут десять — это насторожило бы Джейсона, если бы он отдавал себе отчет во времени. Но он горел как в лихорадке. Шум и боль полностью овладели им, нервы словно обнажились, ткани набухли, трепеща перед уколом. Он смотрел прямо перед собой, а позади оставалась история мертвецов. Они нашли его, и он видел их. Каин… Каин… Каин.

Он встряхнул головой и взглянул на черный потолок. Надо было действовать, он не мог позволить себе падать дальше, погружаться в бездну, заполненную тьмой и шквалами ветра. Нужно было принять какое-то решение… Нет, оно уже было принято, теперь предстояло его выполнить.

Мари. Мари? О Боже, любовь моя, мы так ошибались!

Он глубоко вздохнул и посмотрел на свои часы — хронометр, который он сторговал за изящную золотую вещицу, принадлежавшую одному маркизу на юге Франции. Он человек весьма квалифицированный, очень изобретательный… Радости такая похвала не вызывала. Он посмотрел на дверь женской комнаты.

Где Жаклин Лавье? Почему она не выходит? Чего она добивается? У него хватило присутствия духа спросить у метрдотеля, есть ли там телефон. Тот ответил отрицательно и указал на будку у выхода. Лавье была рядом, слышала ответ, поняла смысл вопроса.

Слепящая вспышка света. Он отшатнулся к стене, прикрыв глаза руками. Боль! Господи! Ему словно опалило глаза!

Потом сквозь вежливый смех хорошо одетых мужчин и женщин, беззаботно прогуливающихся по коридору, он услышал слова:

— В память о вашем ужине у «Роже», мсье, — сказала оживленная старшая официантка с фотокамерой. — Фотография будет готова через несколько минут. Поздравление от «Роже».

Борн застыл, понимая, что не может разбить камеру, и потрясенный еще одной догадкой.

— Почему меня? — спросил он.

— Ваша невеста попросила, мсье, — ответил девица, указав на дверь женской комнаты. — Мы там с ней говорили. Вам очень повезло, она замечательная женщина. Она попросила меня вручить вам это. — Официантка протянула ему свернутую бумажку и прогарцевала к выходу.

Он прочел:

«Ваше недомогание меня беспокоит, как, надо полагать, и вас, мой новый друг. Быть может, вы тот, за кого себя выдаете, а быть может, и нет. Одна благожелательная посетительница сделала телефонный звонок, а эта фотография теперь на пути в Париж. Остановить ее вы не сможете, как не сможете остановить тех, кто направляется теперь в Аржантей. Если мы действительно достигли компромисса, ни то, ни другое не должно вас беспокоить — как меня беспокоит ваше недомогание, — и мы сможем еще поговорить, когда прибудут мои сотрудники.

Говорят, что Каин — хамелеон, выступающий под разными личинами и очень убедительно разыгрывающий роли. Говорят также, что он склонен к насилию и приступам гнева. Это ведь тоже род недомогания?»

Он выбежал на темную улицу, увидев огонек такси. Оно повернуло за угол и скрылось из вида. Борн остановился, тяжело дыша и глядя по сторонам: машин не было. Швейцар «Роже» сказал ему, что такси придется ждать минут десять — пятнадцать и что мсье мог бы заказать его заранее. Ловушка была расставлена, и он в нее шагнул.

Вперед! Еще одно такси. Он побежал. Надо остановить, надо в Париж, к Мари.

Он опять в лабиринте, мечется вслепую, теперь уже зная, что выхода нет. Но гонка будет продолжаться в одиночестве — это решение неотменимо. Не будет ни обсуждений, ни споров, ни криков — аргументов любви и неуверенности. Поскольку теперь есть уверенность. Он знает, кто он… кем он был. Обвинение доказано.

Час или два ничего не рассказывать. Просто смотреть и разговаривать о чем угодно, кроме этого. Любить. А потом он уйдет. Она не будет знать — когда, а он не сможет сказать ей — почему. Она заслужила. Какое-то время будет очень больно, но эта боль не сравнится с той, что причинило ему Каиново клеймо.

Каин.

Мари, Мари. Что я наделал?

— Такси!

Глава 18

Уезжай из Парижа! Сейчас же! Чем бы ты ни была занята, бросай все и уезжай!.. Это распоряжение правительства. Они хотят, чтобы ты уехала. Они хотят его изолировать.

Мари раздавила сигарету в пепельнице на столике у изголовья кровати. Взгляд ее упал на трехлетней давности выпуск «Потомак Куотерли», и она задумалась о той страшной игре, участвовать в которой заставил ее Джейсон.

— Не буду их слушать! — вслух сказала Мари и вздрогнула от звука собственного голоса в пустой комнате. Она подошла к окну, к тому самому, в которое смотрел он, испуганный, пытающийся объяснить ей, что с ним происходит.

Мне нужно многое узнать… довольно, чтобы принять решение… но, быть может, не все. Какая-то часть меня должна иметь возможность… уйти, исчезнуть. Я должен суметь сказать себе: того, что было, уже нет, и вполне вероятно, никогда не было, потому что я этого не помню. То, чего человек не помнит, не существует… для него.

— Дорогой, дорогой мой. Не поддавайся им!

Теперь она уже не вздрогнула, потому что ей казалось, будто он здесь, в комнате, слушает ее, задумывается над собственными словами, хочет бежать, исчезнуть… вместе с ней. Но в глубине души она понимала, что он не сможет этого сделать, не сможет смириться с полуправдой или на три четверти ложью.

Они хотят его изолировать.

Кто это они? Ответ был в Канаде, а Канада была отрезана — опять ловушка.

Джейсон был прав насчет Парижа, она тоже это чувствовала. Что бы их ни ожидало, это было здесь. Найди они человека, который сорвал бы пелену, позволил бы Джейсону увидеть, что им манипулируют, разрешились бы и другие загадки, а ответы уже не толкали бы к самоуничтожению. Осознав, что, какие бы преступления ни остались в забытом прошлом, сейчас он был пешкой в другом, гораздо более страшном преступлении, он бы смог уйти, исчезнуть вместе с нею. Все относительно. Человек, которого она любит, должен понять не то, что прошлого не существует, а то, что с ним можно жить и таким образом похоронить. Поверить, что прежде он был совсем не таким, каким пытаются изобразить его враги, иначе они не выбрали бы его. Его сделали козлом отпущения, назначили умереть вместо кого-то другого. Если бы только он мог это понять, если бы только ей удалось его убедить. Иначе она его потеряет. Они его отнимут, они его убьют.

Они.

— Кто вы? — крикнула она в окно парижским огням. — Где вы?

Она ощутила, как в лицо ей дунул холодный ветер, ощутила так, словно оконные стекла растаяли, и ночной воздух ворвался в комнату. У нее стеснилось в груди, и какое-то время она не могла перевести дыхание. Потом это прошло. Она испугалась — так уже было раньше, в первый их вечер в Париже, когда она ушла из кафе встречать его на ступенях Клюни. Она спешила по бульвару Сен-Мишель: холодный ветер и комок в горле… тогда у нее тоже перехватило дыхание. Позднее она догадалась почему: в нескольких кварталах от нее, в библиотеке Сорбонны Джейсон принял решение, от которого потом отказался, — но он успел его принять. Он собирался не возвращаться к ней.

— Прекрати! — закричала Мари. — Это безумие! — Она встряхнула головой и посмотрела на часы. Его не было уже больше пяти часов. Где он? Где он?

Борн вышел из такси у входа в элегантный отель на Монпарнасе. Следующий час должен был стать самым трудным в его укороченной забвением жизни — той, что до Пор-Нуара потонула во тьме, а после превратилась в кошмар. Кошмар будет продолжаться, но дальше он останется с ним один на один. Он слишком сильно любит Мари, чтобы обрекать ее на то же. Он найдет способ исчезнуть, унеся с собой все, что связывало ее с Каином. Это будет просто: он уйдет на какую-нибудь вымышленную встречу и не вернется. А в течение следующего часа он напишет ей такую записку: «Дело сделано. Я нашел свои стрелки. Возвращайся в Канаду и ради нас обоих никому не говори ни слова. Я знаю, где тебя найти». Последнее было неправдой — они никогда больше не увидятся, — но должна оставаться маленькая летучая надежда, хотя бы для того, чтобы она села в самолет до Оттавы. Со временем проведенные вместе недели померкнут в памяти, обратятся в реликвию, тайник с сокровищами, который открывают в редкие спокойные минуты. А потом исчезнет и это, поскольку жизнь для живых воспоминаний, дремлющие утрачивают смысл. Никто не знал этого лучше, чем он.

Он прошел через холл, кивнул консьержу, читавшему газету за мраморной стойкой. Тот едва взглянул на вошедшего, лишь убедившись, что это не посторонний.

Лифт с грохотом и скрипом доехал до шестого этажа. Джейсон глубоко вздохнул и подошел к двери. Главное — избежать театральных сцен, не насторожить ее словом или взглядом. Хамелеон должен раствориться в той части леса, где не найти следов зверя. Он знал, что скажет, но все обдумал и составил записку, которую ей напишет.

— Почти весь вечер там проторчал, — говорил он, обняв ее, гладя темно-каштановые волосы, баюкая у себя на плече ее голову и… терзаясь болью, — любовался на доходяг продавщиц, слушал всякое идиотское щебетание и пил кислую жижу, которая у них сходит за кофе. Напрасно время потратил. Зоопарк какой-то! Обезьяны и павлины разыграли целый спектакль, но не думаю, чтобы кто-то действительно что-нибудь знал. Есть один подозрительный тип, но он может оказаться просто охотником на американцев.

— Он? — спросила Мари, понемногу успокаиваясь.

— Человек, который сидит у них за пультом, — сказал Борн, силясь избавиться от слепящих взрывов, тьмы и бушующего ветра, возникших в его воображении вместе с лицом, которого он не знал, но хорошо себе представлял… Теперь этот человек был только средством; Борн отогнал воображаемые картины. — Я договорился встретиться с ним около полуночи в кафе на улице Отфёй.

— Что он сказал?

— Очень мало, но достаточно, чтобы меня заинтересовать. Я видел, как он за мной наблюдал, когда я там задавал вопросы. Народу было много, поэтому я мог крутиться довольно свободно, разговаривать с продавцами.

— Задавал вопросы? О чем?

— Да обо всем, что в голову приходило. В основном об управляющей, или как там она называется. Принимая во внимание то, что произошло сегодня днем, будь она прямым связным Карлоса, ей бы полагалось биться в истерике. Я ее видел: ничего подобного, она вела себя так, словно за весь день только и было событий, что хорошая выручка.

— Но она, как ты выразился, прямой связной. Д’Амакур же объяснил. Карта.

— Непрямой. Ей звонят и указывают, что надо сказать.

Собственно, подумал Джейсон, изобретенная им версия основана на действительности. Жаклин Лавье и в самом деле не была прямым связным.

— Нельзя же просто так задавать вопросы, не вызывая подозрений, — возразила Мари.

— Можно, — ответил Борн, — если ты американский писатель, готовящий журнальную статью про магазины на Сент-Оноре.

— Отлично, Джейсон.

— Сработало. Всем хочется прославиться.

— Что ты узнал?

— Подобно большинству таких заведений, «Классики» имеют свою клиентуру, состоятельную, почти все знакомы друг с другом, и, конечно, дело не обходится без супружеских интриг и адюльтеров. Карлос знал, что делает, это регулярная служба ответов на звонки, но не из тех номеров, которые можно найти в телефонных справочниках.

— Тебе это там рассказали? — Мари взяла его за руку и посмотрела в глаза.

— Не так подробно, — сказал он, уловив недоверие. — Разговоры вертелись в основном вокруг таланта этого Бержерона, но слово за слово… Можно составить общую картину. Похоже, все сходится к управляющей. Насколько я понял, она кладезь светской информации, хотя сама она, вероятно, смогла бы мне сказать лишь, что оказала кому-то услугу — выполнила заказ и — что этот кто-то оказался кем-то другим, который оказал еще одну услугу кому-то третьему. Возможно, источник проследить не удастся, но ничего другого я узнать не сумел.

— Зачем тогда эта встреча сегодня ночью?

— Он подошел ко мне, когда я прощался, и сказал одну очень странную вещь. — Джейсону не пришлось выдумывать эту часть своей басни. Он прочитал фразу в записке, полученной в элегантном ресторане в Аржантей меньше двух часов тому назад. — Он сказал: «Быть может, вы тот, за кого себя выдаете, а быть может, и нет». И предложил попозже выпить вдвоем где-нибудь подальше от Сент-Оноре.

Борн видел, как сомнения Мари отступают. Он добился своего, она поверила тому, что он наплел. А почему бы и нет? Он же был весьма квалифицирован, очень изобретателен. Похвала не вызвала омерзения: он же Каин.

— А вдруг он тот, кого ты ищешь, Джейсон. Ты сказал, тебе нужен кто-то один. Возможно, это он и есть.

— Увидим. — Борн посмотрел на часы. Отсчет времени до его ухода начался, путь назад отрезан. — У нас почти два часа. Где ты оставила чемоданчик?

— В «Мерисе». Я там зарегистрировалась.

— Давай его заберем и поужинаем. Ты ведь еще не ела?

— Нет… — Мари недоуменно взглянула на него. — А зачем забирать? Там он будет в полной сохранности, нам не придется беспокоиться.

— Придется, если понадобится в спешке уносить ноги, — сказал он почти грубо, подходя к столу.

Теперь главное не переборщить. Следы трений постепенно проникнут в разговор, во взгляды, в прикосновения. Ничего тревожащего, никакого ложного героизма; она раскусит эту тактику. Пусть будет сказано ровно столько, чтобы она угадала правду, когда прочтет эти слова: «Дело сделано. Я нашел свои стрелки…»

— Что случилось, дорогой?

— Ничего. — Улыбка хамелеона. — Просто я устал и немного обескуражен.

— Почему? Вечером ты встретишься с оператором из салона. Может, это тебя куда-нибудь выведет. И ты уверен, что эта женщина — связная Карлоса. Хочет она того или нет, ей придется тебе что-нибудь сказать. Это бы должно доставить тебе некое мрачное удовлетворение.

— Не уверен, что смогу объяснить, — сказал Джейсон, глядя на ее отражение в зеркале. — Надо, чтобы ты поняла, что я там нашел.

— Что ты нашел? — Вопрос.

— Что я нашел. — Ответ. — Это другой мир, — продолжал Борн, взяв бутылку виски и стакан. — Другие люди. Все так мягко, красиво, легкомысленно. Уйма крохотных светильничков и черный бархат. Всерьез принимаются только сплетни и собственные прихоти. Любой из этих вертопрахов, включая и управляющую, может оказаться связным Карлоса и не знать об этом, даже не догадываться. Карлос должен, использовать подобных людей. На его месте любой бы использовал, включая меня… Вот что я обнаружил, и это обескураживает.

— Напрасно. Что бы ты ни считал, эти люди принимают очень обдуманные решения. Потворство собственным прихотям, о котором ты говоришь, как раз того требует: они думают. А знаешь, что думаю я? Я думаю, что ты устал, проголодался и что тебе надо немного выпить. Лучше бы этой ночью ты никуда не ходил, для одного дня и так хватает.

— Я не могу не пойти, — сказал он резко.

— Хорошо, не можешь, — защищаясь, согласилась она.

— Прости, я уже на пределе.

— Да, я знаю. — Она направилась в ванную. — Я освежусь, и мы пойдем. Налей себе чего-нибудь покрепче, дорогой. А то ты уже показываешь когти.

— Мари?

— Да?

— Постарайся меня понять. Меня беспокоит то, что я там нашел. Я думал, будет иначе. Легче.

— Пока ты искал, я тебя тут ждала, Джейсон. Ничего не зная. Это было тоже нелегко.

— Я думал, ты хотела позвонить в Канаду. Ты не звонила?

Она на мгновение задержалась.

— Нет, — сказала она, — было уже поздно.

Дверь ванной закрылась. Борн подошел к столу, открыл ящик, взял бумагу и шариковую ручку и написал:

«Дело сделано. Я нашел свои стрелки. Возвращайся в Канаду и ради нас обоих никому не говори ни слова. Я знаю, где тебя найти».

Он сложил лист и сунул в конверт, потом достал бумажник, вынул французские и швейцарские банкноты, опустил в конверт и заклеил его. Сверху написал: «Мари».

Ему отчаянно хотелось добавить: любимая, моя безмерно любимая.

Но он этого не сделал. Не имел права.

Дверь ванной открылась. Он положил конверт в карман пиджака.

— Ты быстро.

— Разве? А мне показалось, что нет. Что ты делаешь?

— Мне нужна была ручка, — сказал он, взяв ее со стола, — если у этого парня будет что мне рассказать, надо будет записать.

Мари увидела пустой и сухой стакан:

— Ты так и не выпил?

— Я обошелся без стакана.

— Понятно. Идем?

Они ожидали в коридоре, когда появится грохочущий лифт, молчание было неловким, в прямом смысле непереносимым. Он взял ее за руку. Она сжала его ладонь и посмотрела в глаза. Ее взгляд говорил, что ее самообладание подвергается проверке, а она не знает почему. Сигналы были посланы и получены, сигналы не настолько громкие и резкие, чтобы прозвучать сиреной тревоги, но она расслышала их. То был отсчет времени, жесткий и необратимый, предвестие его ухода.

О Господи! Я так тебя люблю. Ты рядом со мной, мы касаемся друг друга, а я умираю. Но ты не можешь умереть со мной. Не должна. Я Каин.

— Все будет хорошо, — сказал он.

С шумом подошла металлическая клеть. Джейсон открыл решетчатую латунную дверь и вдруг чертыхнулся вполголоса:

— Забыл!

— Что?

— Бумажник. Я оставил его в ящике письменного стола на случай, если на Сент-Оноре будет что-нибудь не так. Подожди меня в холле.

Он мягко втолкнул ее в лифт, нажав свободной рукой на кнопку.

— Я сразу вниз. — Он закрыл решетку, которая отрезала от него ее удивленный взгляд. Повернулся и быстро пошел обратно в номер.

Вынул конверт из кармана и положил на тумбочку рядом с лампой. Он смотрел на него, ощущая нестерпимую боль.

— Прощай, любовь моя, — прошептал он.

Борн ждал под моросящим дождем у отеля «Мерис» на улице Риволи, наблюдая за Мари через стеклянные входные двери. Она расписалась у стойки за свой чемоданчик и получила его. Теперь она явно спрашивала у слегка удивленного клерка свой счет, чтобы оплатить номер, который занимала меньше шести часов. Прошло минуты две, прежде чем счет был предъявлен. С очевидной неохотой. Гости «Мериса» так себя не ведут. Весь Париж остерегается таких нежелательных визитеров.

Мари вышла на улицу, в темноту и дымку моросящего дождя. Отдала ему чемоданчик с вымученной улыбкой и сказала, чуть задыхаясь:

— Этот человек мной не доволен. Уверена, что он думает, будто я использовала номер для каких-нибудь фокусов.

— Что ты ему сказала? — спросил Борн.

— Что у меня изменились планы, и все.

— Правильно, чем меньше слов, тем лучше. Твое имя значится в регистрационной карточке. Придумай, зачем ты снимала там номер.

— Придумать? Я должна придумывать причину? — Она заглянула ему в глаза, уже не улыбаясь.

— Я хотел сказать: мы придумаем. Естественно.

— Естественно.

— Пойдем.

Они пошли в сторону перекрестка. Громыхали машины, дождь усиливался, туман сгущался, обещая неминуемый сильный ливень. Он взял ее за руку — не для того, чтобы поддержать, даже не из вежливости, а только для того, чтобы до нее дотронуться, почувствовать ее. Осталось так мало времени.

Я Каин. Я смерть.

— Можно помедленнее? — резко спросила Мари.

— Что? — Джейсон сообразил, что они почти бегут. На несколько мгновений он опять оказался в лабиринте, заметался по нему, осознавая это и не осознавая. Он посмотрел вперед и увидел ответ. У перекрестка рядом с ярким газетным киоском остановилось пустое такси, и водитель что-то кричал продавцу через открытое окно.

— Я хочу взять такси, — сказал Борн на ходу, — сейчас хлынет.

Когда они, запыхавшись, добежали до перекрестка, пустое такси отъехало, свернув налево на улицу Риволи. Джейсон взглянул в ночное небо, чувствуя, как по лицу ударяют тяжелые капли. Начался ливень. Он посмотрел на Мари в манящем свете газетного киоска: она ежилась под внезапно хлынувшим потоком. Нет, она на что-то неотрывно смотрела… не веря глазам, потрясенно, с ужасом. Вдруг она закричала, лицо ее исказилось, она зажала рот рукой. Борн схватил ее, притиснул головой к своему мокрому плащу. Она никак не могла замолчать.

Он обернулся, чтобы понять причину ее истерики. И увидел, и в эту невероятно малую долю секунды понял, что отсчет времени пресекся. Он совершил последнее злодеяние, и теперь не может ее оставить. Пока не может. На прилавке в ближнем ряду лежала утренняя газета с броскими черными заголовками:

УБИЙЦА В ПАРИЖЕ.

ЖЕНЩИНА, ЗАМЕШАННАЯ В ЦЮРИХСКИХ УБИЙСТВАХ, ПОДОЗРЕВАЕТСЯ В НАШУМЕВШЕЙ КРАЖЕ МИЛЛИОНОВ

Под этими кричащими словами была фотография Мари Сен-Жак.

— Прекрати! — шепнул Джейсон, корпусом прикрывая ее лицо от заинтересовавшегося продавца газет и доставая из кармана монеты. Он бросил их на прилавок, взял две газеты и увлек ее на темную и мокрую от дождя улицу.

Теперь они оба были в лабиринте.

Борн открыл дверь и пропустил Мари. Она стояла неподвижно и смотрела на него, бледная и испуганная, в неровном дыхании явственно слышались страх и гнев.

— Я дам тебе выпить, — сказал Джейсон, подойдя к столу. Наливая, он попал взглядом в зеркало и почувствовал неодолимое желание швырнуть в него стаканом — столь омерзителен был он себе. Что он наделал! О Господи!

Я Каин. Я смерть.

Он услышал, как она охнула, и обернулся, но было уже слишком поздно для того, чтобы кинуться и вырвать у нее из рук страшную вещь. Боже, он забыл! Она увидела на ночном столике конверт и теперь читала его записку. Ее крик был воплем страшной, жестокой боли:

— Джейсо-о-о-о-н!..

— Пожалуйста! Не надо! — Он подбежал к ней. — Это не имеет значения! Теперь это не в счет! — беспомощно взывал он, видя, как слезы наполняют ее глаза и стекают по щекам. — Послушай! Это было раньше, не теперь.

— Ты хотел меня оставить! Господи, ты хотел меня оставить! Ее глаза превратились в два пустых, слепых знака паники. — Я это знала! Чувствовала.

— Это я тебя заставил почувствовать! — сказал он, вынуждая ее посмотреть на него. — Но теперь все. Я тебя не оставлю. Послушай меня! Я тебя не оставлю!

Она снова закричала:

— Я задыхалась!.. Было так холодно!

Он привлек ее к себе, обхватил.

— Нам надо начать все заново. Постарайся меня понять. Теперь все по-другому. Я не могу изменить того, что было, но я не оставлю тебя. Так не оставлю.

Она уперлась руками ему в грудь и умоляюще спросила:

— Почему, Джейсон? Почему?

— Не теперь. После. Пока ничего не говори. Только обними меня, дай мне тебя обнять.

Потом истерика кончилась, и очертания реальности вновь обрели четкость. Борн усадил ее в кресло. Они оба улыбнулись, когда он опустился рядом на колени и молча взял ее руку.

— Так мы выпьем? — спросил он наконец.

— Думаю, да, — ответила она, сильнее сжав его руку, когда он поднимался с пола, — ты уже давно налил.

— Выдохнуться еще не успело. — Он подошел к столу и вернулся с двумя стаканами виски. Она взяла свой.

— Теперь лучше? — спросил он.

— Спокойнее. Но все еще не в себе… страх, конечно. Наверное, злость тоже, не знаю. Мне об этом думать страшно. — Она выпила, прикрыла глаза, откинула голову на спинку кресла. — Зачем ты это сделал, Джейсон?

— Потому что думал: так надо. Очень простой ответ.

— И не ответ вовсе. Я заслуживаю большего.

— Да, и я все скажу. Теперь мне придется, потому что тебе нужно послушать, нужно понять. Нужно себя защитить.

— Защитить?..

Он остановил ее жестом.

— Это потом. Все, что пожелаешь. Но первым делом мы должны узнать, что случилось, — не со мной, а с тобой. С этого надо начать. Ты в состоянии?

— Газеты?

— Да.

— Бог свидетель, мне самой интересно. — Она слабо улыбнулась.

— Вот. — Борн подошел к кровати, куда бросил газеты. — Будем читать оба.

— Игры не будет?

— Не будет.

Они молча прочитали большую статью, в которой говорилось о загадочных смертях в Цюрихе. Мари то и дело ахала, потрясенная прочитанным, иногда недоверчиво качала головой. Борн не произнес ни слова. Он увидел руку Ильича Рамиреса Санчеса.

Карлос будет преследовать Каина до скончания века. Он убьет его. Мари Сен-Жак была приманкой, наживкой, которой суждено погибнуть в западне, захлопнувшей Каина.

Я Каин. Я смерть.

Статья по сути состояла из двух статей — странной смеси фактов и догадок, домыслов, которые преобладали там, где кончались улики. В первой части говорилось о служащей правительства Канады, женщине-экономисте по имени Мари Сен-Жак. Она оказалась на месте совершения трех убийств, ее отпечатки пальцев были подтверждены канадским правительством. К тому же полиция нашла ключ от номера гостиницы «Карийон дю Лак», по-видимому, потерянный во время стычки на набережной Гизан. Это был ключ от номера Мари Сен-Жак, переданный ей служащим гостиницы, который хорошо ее запомнил — запомнил женщину в состоянии крайнего беспокойства. И, наконец, неподалеку от Штепдекштрассе, в аллее, был обнаружен пистолет. Баллистики признали в нем орудие убийства. На пистолете также сохранились отпечатки пальцев, опять-таки подтвержденные канадским правительством. Они принадлежали Мари Сен-Жак.

В этом месте статья уходила в сторону от фактов. Излагались слухи, имевшие хождение на Банхофштрассе, — о многомиллионной краже при помощи компьютерных манипуляций с номерным секретным счетом, принадлежавшим американской корпорации под названием «Тредстоун-71». Назывался и банк. Это был, конечно, «Гемайншафт». Дальше следовали туманные догадки, домыслы и предположения.

Согласно «неназванному источнику», некий американец, владевший правильными кодами, перевел несколько миллионов в один парижский банк, открыв новый счет на определенных лиц, получавших право владения. Эти лица ожидали в Париже и, едва поступил перевод, сняли миллионы и исчезли. Успех операции объяснялся тем, что американец заполучил правильные коды счета в банке «Гемайншафт». Последнее стало возможным благодаря тому, что была разгадана банковская последовательность чисел, обозначающих год, месяц и день поступления — обычная для тайных вкладов процедура. Подобный анализ мог быть проведен только с применением сложных компьютерных операций и при доскональном знании швейцарской банковской практики. Один из сотрудников банка, господин Вальтер Апфель, отвечая на поставленный ему вопрос, признал, что проводится расследование по делу, имеющему отношение к американской компании, но, согласно швейцарскому законодательству, «банк воздерживается от каких бы то ни было комментариев».

Далее разъяснялась связь этой операции с Мари Сен-Жак. Она описывалась как правительственный эксперт-экономист, глубоко знающий международные банковские процедуры, а также как опытный программист. Она подозревалась в соучастии, поскольку кража была бы невозможна без ее профессиональных познаний. Среди подозреваемых был некий мужчина, в компании которого ее видели в «Карийон дю Лак».

Мари первая прочитала статью и уронила газету на пол. Борн взглянул на нее. Она смотрела в стену, на нее нашло какое-то странное задумчивое спокойствие. Такой реакции он ожидал меньше всего. Он быстро дочитал, горе и отчаяние сковали ему язык. Наконец он произнес:

— Вранье. И все из-за меня, из-за того, кто я такой и что я такое. Выйдя на тебя, они находят меня. Я сожалею, так сожалею, что не могу выразить словами.

Мари оторвала взгляд от стены и посмотрела на него.

— Тут больше, чем просто вранье, Джейсон. Тут слишком много правды, чтобы назвать это просто враньем.

— Правды? Единственное, что здесь правда, так это то, что ты была в Цюрихе. Ты не дотрагивалась до пистолета, ты никогда не была в аллее около Штепдекштрассе, ты не теряла ключа от номера в гостинице и никогда не приближалась к «Гемайншафту».

— Согласна, но я имела в виду не это.

— А что же?

— «Гемайншафт», «Тредстоун-71», Апфель. Тут все настоящее, и то, что это упомянуто, особенно признание Апфеля, — вещь невероятная. Швейцарские банкиры люди осторожные. Они над законами не насмехаются, особенно таким образом. Это грозит тюремным заключением. Правила, касающиеся банковской конфиденциальности, в Швейцарии — святая святых. Апфеля могли отправить в тюрьму на годы за то, что он сказал, пусть просто намекнул на существование такого счета, не то что подтвердил имя его владельца. Если только ему не приказала это сказать какая-то власть, достаточно могущественная, чтобы нарушать законы. — Она помолчала, глаза ее вновь обратились к стене, — Почему? Почему «Гемайншафт», или «Тредстоун», или Апфель вообще фигурируют в этой истории?

— Я же тебе сказал. Им нужен я, и они знают, что я с тобой. Карлос знает это. Найдя тебя, он находит меня.

— Нет, Джейсон, тут замешан кто-то посильнее Карлоса. Ты просто не знаешь законов Швейцарии. Даже Карлос не смог бы вынудить их так подставиться. — Она смотрела на Борна, но ее глаза его не замечали, вглядываясь в ей одной видимую мглу. — Тут не один сюжет, а два. Оба построены на лжи, первый связывает со вторым сомнительная гипотеза о банковской махинации, которая могла бы стать достоянием гласности, лишь когда и если в результате тщательного частного расследования подтвердились бы все факты. Второй же сюжет — откровенно лживое сообщение о краже миллионов из «Гемайншафта» — пристегнули к равно лживому сюжету о том, что меня разыскивают по делу об убийстве трех человек в Цюрихе. Их соединили. Нарочно.

— Объясни, пожалуйста.

— Это здесь, Джейсон. Поверь моему слову, это где-то рядом.

— Что?

— Кто-то хочет подать нам сигнал.

Глава 19

Армейский седан на большой скорости выкатил на манхэттенскую Ист-Ривер-Драйв, осветив фарами вьющиеся в воздухе остатки запоздалого зимнего снегопада. На заднем сиденье, втиснув в угол свое долговязое тело и вытянув ноги через всю кабину, дремал майор. На коленях у него лежал портфель, к ручке которого металлической скобой крепилась тонкая нейлоновая веревка, тянувшаяся через правый рукав к поясу. За последние девять часов это приспособление снималось всего дважды. Первый раз — когда майор вылетал из Цюриха, а потом — по прибытии в аэропорт Кеннеди. Однако и там и здесь люди, выполнявшие поручение правительства США, наблюдали за таможенными чиновниками. Им не объяснили, в чем дело, а просто приказали следить за ходом таможенного контроля и при малейшем отклонении от обычной процедуры — это означало чрезмерный интерес к портфелю — вмешаться. В случае необходимости с оружием.

Вдруг раздался негромкий звонок. Майор мгновенно открыл глаза и поднес к ним левую руку. Звонили наручные часы-будильник. Он нажал кнопку и взглянул на второй циферблат своего хронометра. Первый показывал цюрихское время, второй — нью-йоркское, звонок был заведен сутки тому назад, когда офицер получил по телеграфу инструкции. Выход на связь должен произойти в течение последующих трех минут. То есть, подумал майор, в том случае, если Чугунный Зад обладает пунктуальностью, которой требует от своих подчиненных. Офицер потянулся, придерживая портфель, наклонился вперед, обращаясь к шоферу:

— Сержант, будьте любезны, настройте приемник на 1430 мегагерц.

— Есть, сэр. — Сержант щелкнул двумя кнопками на радиопанели над приборным щитком, потом установил на шкале частоту 1430. — Готово.

— Спасибо. До меня микрофон дотянуть можно?

— Не знаю, никогда не пробовал, сэр. — Водитель вытащил из гнезда небольшой пластиковый микрофон и протянул витой шнур над сиденьем. — Думаю, дойдет, — заключил он.

Из динамика послышались радиошумы, передатчик прорывался на нужную частоту. Сообщение должно последовать через несколько секунд.

— «Тредстоун»? «Тредстоун», пожалуйста, отзовитесь.

— «Тредстоун» слушает, — сказал майор Гордон Уэбб. — Слышу хорошо. Говорите.

— Где вы находитесь?

— Около мили к югу от Трайборо, Ист-Ривер-Драйв, — сказал майор.

— Ваш расчет времени удовлетворителен, — послышалось из динамика.

— Рад это слышать. Вы меня осчастливили, сэр…

Последовала короткая пауза, замечание майора не было оценено.

— Двигайтесь к номеру 139, Восточная Семьдесят первая. Повторите.

— Один три девять, Восточная Семьдесят первая.

— Машину оставьте за пределами зоны. Подходите пешком.

— Понятно.

— Отбой.

— Отбой. — Уэбб вернул кнопку передачи в прежнее положение и передал микрофон водителю. — Забудьте этот адрес, сержант.

— Слушаюсь, майор. Я ничего, кроме радиопомех, не слышал. Но поскольку я не знаю, куда ехать, и этой колымаге туда путь заказан, то где вы хотите, чтоб я вас высадил?

Уэбб улыбнулся.

— Не дальше, чем за три квартала. Я засну в сточной канаве, если мне придется идти больше.

— Что, если на углу Лексингтон и Семьдесят второй?

— Это два квартала?

— Не более трех.

— Если три, считайте, что вы рядовой.

— Тогда я не смогу вас после подобрать, майор. Рядовым такие задания не поручают.

— Как скажете, капитан.

Уэбб закрыл глаза. Теперь, через два года, ему предстояло самому увидеть «Тредстоун-71». Он должен был испытывать чувство нетерпеливого ожидания, но его не было. Было только чувство усталости и пустоты. Что случилось?

Непрерывный шорох покрышек о мостовую действовал усыпляюще, но когда асфальт и колеса совмещались неудачно, мерный ритм нарушался резкими взвизгами. Эти звуки вызывали воспоминания о пронзительных шумах джунглей, сплетавшихся в один тон. И еще вспоминалась ночь — та самая ночь, — его слепящие вспышки и стаккато взрывов бесновались вокруг него и под ним, говоря ему, что сейчас он умрет. Но он не умер, рукотворное чудо вернуло ему жизнь… и сколько бы ни прошло лет, эта ночь, эти дни не забудутся. Что же, черт возьми, случилось?

— Приехали, майор.

Уэбб открыл глаза, отер пот со лба. Посмотрел на часы, взял портфель и потянулся к ручке двери.

— Буду здесь между 23.00 и 23.30, сержант. Если не сможете припарковаться, кружите поблизости, я вас найду.

— Есть, сэр. — Водитель обернулся к нему. — Может ли майор сказать, придется ли нам потом еще куда-нибудь ехать?

— А что? Вы куда-нибудь собирались?

— Будет вам, сэр. Меня прикомандировали к вам до тех пор, пока я буду нужен, вы же знаете. Но эти тяжелые тачки глотают бензин, как старые шерманы, Если придется ехать далеко, то лучше я ее заправлю.

— Извините. — Майор помедлил. — Хорошо. Вам так или иначе придется узнать, где это. Мы поедем на частный аэродром в Мэдисоне, штат Нью-Джерси. Мне там надо быть в час ноль-ноль.

— Кажется, я представляю, — сказал водитель. — В 23.30 будет совсем впритык, сэр.

— Хорошо, пусть будет 23.00. И спасибо.

Уэбб вышел из машины, захлопнул дверцу и подождал, пока коричневый седан не вошел в поток машин на Семьдесят второй улице. Он шагнул с тротуара и повернул к югу, на Семьдесят первую.

Через четыре минуты он стоял напротив ухоженного дома из песчаника, чья благородная и богатая архитектура гармонировала с другими домами на этой обсаженной деревьями улице. Это была спокойная улица, денежная, — со старыми деньгами. Во всем Манхэттене не было места, столь мало наводящего на подозрения, что здесь скрывается штаб-квартира одной из самых сложных в стране разведывательных операций, и двадцать минут тому назад майор Гордон Уэбб стал одним из восьми или десяти посвященных в стране.

«Тредстоун-71».

Он поднимался по ступеням, зная, что давление его веса на металлические решетки, врезанные в камень, включает электронные устройства, которые, в свою очередь, запускают телекамеры внутри здания, транслирующие его изображение на экране. Помимо этого он мало что знал, исключая то, что «Тредстоун-71» никогда не закрывается. Она управляется и контролируется двадцать четыре часа в сутки несколькими неведомыми личностями.

Он дошел до верхней ступени и позвонил. Обычный звонок, зато необычная дверь, в чем майор мог убедиться. Массивные доски прикрывали стальную пластину. Декоративные железные украшения на самом деле были заклепками. Большой латунный набалдашник маскировал ручку, поворотом которой батарея стальных прутьев загонялась в стальные же гнезда прикосновением человеческой руки, когда включалась команда тревоги. Уэбб взглянул на окна. Он догадался, что каждое стекло толщиной в дюйм могло выдержать выстрел из оружия тридцатого калибра. «Тредстоун-71» была крепостью.

Дверь открылась, и майор непроизвольно улыбнулся стоявшей перед ним особе, до того она показалась ему здесь неуместной. То была хрупкая, элегантная седовласая дама с тонкими аристократическими чертами, свидетельствовавшими о принадлежности к явно денежной знати. Это же подтвердило и ее произношение, отшлифованное в лучших школах.

— Как любезно с вашей стороны заглянуть к нам, майор. Джереми писал, что вас можно ожидать. Заходите. Очень рады снова вас видеть.

— Я тоже рад вас видеть, — ответил Уэбб, входя в со вкусом отделанную прихожую и договаривая уже после того, как за ним закрылась дверь: — Но я не уверен, что помню, где мы с вами прежде виделись.

Дама засмеялась:

— О, мы столько раз вместе обедали.

— С Джереми?

— Конечно.

— Кто такой Джереми?

— Преданный племянник и ваш преданный друг. Чудесный молодой человек, такая жалость, что его не существует на свете.

Она взяла его под руку и повела по длинному коридору.

— Идемте, вас ждут.

Они шли по сводчатому проходу, к которому примыкала большая гостиная. Майор заглянул в нее. У окна стоял рояль, рядом с ним арфа и повсюду — на рояле и на полированных столах, сверкающих в приглушенном свете ламп, — фотографии в серебряных рамках, напоминания о прошлом, заполненном богатством и благодатью. Яхты, мужчины и женщины на палубах океанских лайнеров, несколько портретов военных. И, конечно, два простосердечных снимка какого-то всадника, снарядившегося для игры в поло. Это была комната, приличествующая особняку на такой улице.

Они прошли коридор и остановились перед большой дверью красного дерева, украшенной барельефами и металлическим орнаментом, которые одновременно служили и декором, и средством безопасности: если там и была вмонтирована камера с инфракрасным излучением, то Уэбб не смог обнаружить расположение объективов. Седовласая дама нажала невидимую кнопку звонка. Майор расслышал слабое жужжание.

— Ваш друг прибыл, джентльмены. Хватит играть в покер, пора приниматься за дело. Открывайте, Иезуит.

— Иезуит? — удивился Уэбб.

— Старая шутка, — ответила дама, — из тех времен, когда вы, вероятно, еще играли в кубики и дергали девочек за косички.

Дверь открылась, и в проеме появилась фигура пожилого, но все еще стройного Дэвида Эббота.

— Рад вас видеть, майор, — сказал, протягивая руку, бывший Молчаливый Монах тайных операций.

— Рад встрече, сэр. — Уэбб пожал руку. Рядом с Эбботом появился другой пожилой господин импозантной внешности.

— Несомненно, друг Джереми, — сказал он глубоким голосом, в котором слышалась усмешка. — Дурацкие церемонии перед настоящим знакомством, молодой человек. Пойдем, Маргарет, там, наверху, отлично растопили камин. — Он повернулся к Эбботу. — Вы дадите мне знать, когда надумаете уходить, Дэвид?

— Вероятно, как обычно, — ответил Монах. — Я покажу этим двоим, как вам позвонить.

Только тогда Уэбб понял, что в комнате находится третий: он стоял поодаль в тени, и майор сразу же его узнал. То был Эллиот Стивенс, старший помощник президента Соединенных Штатов, как говорили некоторые, его alter ego.[77] Чуть старше сорока, он был строен, носил очки и производил впечатление человека влиятельного, но скромного.

— …отлично. — Импозантный пожилой человек, который не нашел времени представиться, что-то говорил. Уэбб его не слушал, занятый помощником президента. — Буду ждать.

— До скорой встречи, — продолжал Эббот, любезно обратившись к седовласой даме. — Благодарю, сестра Мег, держите свое облачение отутюженным. Исподнее тоже.

— Вы все такой же негодник, Иезуит.

Пара удалилась, закрыв за собой дверь. Уэбб какое-то время стоял, качая головой и улыбаясь. Мужчина и женщина из дома 139, Восточная Семьдесят первая улица, были уместны в комнате в конце коридора точно так же, как уместна была сама комната в кирпичном особняке, — все было частью спокойной, денежной, обсаженной деревьями улицы.

— Вы, должно быть, давно их знаете?

— Можно сказать, всю жизнь, — ответил Эббот. — Он был яхтсменом, которого мы удачно использовали в адриатических гонках для операций Донована в Югославии. Михайлович как-то сказал, что он плыл на одних нервах, подчиняя своей воле самый неблагоприятный ветер. И любезность сестры Мег пусть не вводит вас в заблуждение. Она одна из «бесстрашных девиц», пиранья с очень острыми зубами.

— Прямо персонажи романа.

— Который никогда не будет написан, — сказал Эббот, закрывая тему. — Хочу познакомить вас с Эллиотом Стивенсом. Не думаю, что нужно объяснять, кто он такой. Уэбб, Стивенс. Стивенс, Уэбб.

— Звучит как название адвокатской фирмы, — приветливо сказал Стивенс, подходя с протянутой рукой. — Рад познакомиться, Уэбб. Как доехали?

— Я бы предпочел военный транспорт. Терпеть не могу эти коммерческие линии. Я думал, таможенник в аэропорту Кеннеди начнет отпарывать подкладку в моем чемодане.

— Вы выглядите слишком респектабельно в этой форме, — засмеялся Монах. — Явно контрабандист.

— Я до сих пор не уверен, что понял, зачем нужна эта форма, — сказал майор, поднеся свой портфель к длинному столу, стоящему вдоль стены, и отстегивая от пояса нейлоновую веревку.

— Нет необходимости объяснять вам, — ответил Эббот, — что самой надежной безопасности часто достигаешь там, где действуешь совершенно в открытую. Переодетый офицер армейской разведки, рыскающий в Цюрихе именно в это время, мог бы вызвать тревогу.

— Тогда я тоже не понимаю, — сказал помощник президента, остановившись у стола рядом с Уэббом и наблюдая за манипуляциями с нейлоновым шнуром и замком. — Разве открытое появление не должно бы вызвать еще большую тревогу? Я полагал, идея прикрытия в том, чтобы затруднить раскрытие.

— Поездка Уэбба в Цюрих была рутинной консульской проверкой, предусмотренной расписанием Джи-два. Все знают, что это за поездки, они именно то, что есть, и ничего больше. Выявление новых источников, оплата информаторов. Советы делают это постоянно, даже не давая себе труда скрывать. Честно говоря, мы тоже.

— Но у данной поездки была совсем другая цель, — сказал Стивенс, начиная понимать. — Значит, очевидное скрывает неочевидное.

— Совершенно верно.

— Могу я вам помочь? — Президентский советник был явно заинтересован портфелем.

— Спасибо, — сказал Уэбб, — проденьте шнур сюда.

Стивенс выполнил просьбу.

— Я всегда думал, что их прикрепляют наручниками.

— Было слишком много отрезанных рук, — объяснил майор и, улыбнувшись реакции человека из Белого дома, объяснил: — Внутри шнура — стальной провод.

Он высвободил портфель и, открыв его на столе, оглядел элегантно обставленный кабинет-библиотеку. В глубине комнаты — пара застекленных дверей, которые вели, по-видимому, в сад. Через толстые стекла смутно различались очертания высокой каменной стены.

— Стало быть, это и есть «Тредстоун-71». Я представлял ее иначе.

— Эллиот, будьте добры, задерните шторы, — попросил Эббот.

Президентский помощник подошел к дверям и выполнил просьбу. Эббот направился к книжному шкафу, открыл расположенное в его нижней части бюро и просунул руку внутрь. Послышалось легкое жужжание, шкаф выдвинулся из стены и медленно повернулся налево. В его тыльную сторону было вмонтировано электронное радио, одно из самых совершенных, какие только видел Гордон Уэбб.

— Это лучше, чем вы ожидали? — спросил Монах.

— Бог ты мой… — Майор присвистнул и стал разглядывать циферблаты, шкалы, выходы кабелей и сканирующие устройства, вмонтированные в панель. Командные пункты в Пентагоне оснащены более сложным оборудованием, но это было уменьшенной копией самых современных разведывательных станций.

— Я бы тоже присвистнул вместе с вами, — сказал Стивенс, стоявший у тяжелой портьеры, — но мистер Эббот уже устроил мне персональный просмотр. Это еще не все. Стоит нажать несколько кнопок, и вы — на базе стратегического авиационного командования в Омахе.

— И те же кнопки превращают эту команду в изящную библиотеку в Ист-Сайде.

Старик сунул руку в глубь шкафа, и в считанные секунды массивный корпус станции сменился книжными полками. Потом он подошел к соседнему шкафу, открыл его нижнее отделение и снова сунул руку в глубину. Раздалось жужжание, шкаф отошел от стены, и вскоре на его месте оказались три высоких бюро-картотеки. Монах вставил ключ и вытянул один из выдвижных ящиков с карточками.

— Я не рисуюсь перед вами, Гордон. Когда мы закончим, я хочу, чтобы вы это просмотрели. Я вам покажу, как вернуть все в прежнее положение. Если у вас будут какие-нибудь проблемы, хозяин дома обо всем позаботится.

— Что мне нужно найти?

— Мы к этому еще подойдем. Теперь я хочу послушать о Цюрихе. Что вы узнали?

— Извините, мистер Эббот, — прервал его Стивенс. — Если я не очень быстро схватываю, то лишь потому, что дело для меня новое. Но вот о чем я подумал, когда вы минуту назад говорили о поездке майора Уэбба.

— О чем?

— Вы сказали, что поездка была предусмотрена программой Джи-два.

— Верно.

— Почему? Открытое появление майора должно было смутить Цюрих, но не Вашингтон. Или его тоже?

Монах улыбнулся:

— Я понимаю, почему президент держит вас при себе. Мы никогда не сомневались в том, что Карлос купил одного-двух — или десяток — человек в известных кругах Вашингтона. Он находит недовольных и предлагает им то, чего у них нет. Без таких людей Карлос не мог бы существовать. Не забывайте, Карлос продает не только смерть, но и государственные секреты. И слишком часто Советам, хотя бы только для того, чтобы доказать им, сколь опрометчиво они поступили, выслав его.

— Президент захотел бы это знать, — сказал помощник. — Это бы кое-что объяснило.

— Именно для того вы и находитесь здесь, не правда ли?

— По всей вероятности.

— Самое время поговорить о Цюрихе, — сказал Уэбб, взяв портфель и усевшись в кресло напротив шкафов с картотеками. Он разложил листы из портфеля у себя на коленях и выбрал некоторые из них. — Вы можете не сомневаться, что Карлос в Вашингтоне, но я могу это доказать.

— Где? В «Тредстоун»?

— Твердых доказательств нет, но исключить этого нельзя. Он нашел эту карточку. И подменил ее.

— Господи милосердный, как?

— По поводу «как» могу только догадываться, а кто — знаю.

— Кто?

— Человек по имени Кёниг. Еще три дня назад он отвечал за первичные подтверждения в банке «Гемайншафт».

— Три дня назад? А где он теперь?

— Мертв. Загадочное столкновение на дороге, по которой он ездил каждый Божий день. Вот полицейский рапорт. Я перевел его. — Эббот взял бумаги и сел в соседнее кресло. Эллиот Стивенс остался стоять. Уэбб продолжал: — Тут ничего интересного. Ничего такого, чего бы мы не знали, но есть одна ниточка, которую я бы не упускал.

— Какая? — спросил Монах, продолжая читать. — Тут описывается происшествие: кривизна поворота, скорость машины, очевидное отклонение в попытке избежать столкновения.

— В конце. Там упоминается убийство в «Гемайншафте», гром, который поднял нас на ноги.

— Упоминается? — Эббот перевернул страницу.

— В последних фразах. Понимаете, что я имею в виду?

— Не вполне, — ответил Эббот, нахмурившись. — Здесь просто сообщается, что Кёниг был служащим «Гемайншафта». Где недавно произошло убийство… и что он был свидетелем начавшейся стрельбы. И все.

— Не думаю, что все, — сказал Уэбб. — Думаю, предполагалось сказать больше, но потом все замялось. Хотел бы я знать, кто прошелся красным карандашом по отчетам цюрихской полиции. Возможно, человек Карлоса, мы знаем, что у него там кто-то есть.

Монах продолжал озабоченно хмуриться.

— Предположим, что вы правы, тогда почему этот пункт не вычеркнут целиком?

— Бросилось бы в глаза. Убийство имело место. Кёниг был его свидетелем. Офицер, ведущий расследование и написавший отчет, мог бы законно поинтересоваться — почему.

— Но если он высказал какие-то предположения о возможной связи, то точно так же мог бы спросить, почему их исключили из текста?

— Не обязательно. Речь идет о швейцарском банке. Некоторые сферы там официально неприкосновенны, пока нет доказательств.

— Не всегда. Как я понял, вы очень успешно поработали с газетчиками.

— Неофициально. Я апеллировал к журналистскому зуду, и Вальтер Апфель — хотя он чуть не отдал концы — наполовину признал случившееся.

— Перебью, — сказал Эллиот Стивенс. — Я думаю, тут должен вмешаться Овальный кабинет. Полагаю, через газеты вы обратились к этой канадке?

— Не совсем так. Басне уже был дан ход, остановить ее мы не могли. Карлос связан с цюрихской полицией, и они опубликовали этот отчет. Мы просто его расширили и привязали к нему такую же фальшивую историю про миллионы, украденные из «Гемайншафта». — Уэбб замолчал и взглянул на Эббота. — Вот что нужно обсудить, в итоге это может оказаться и не фальшивкой.

— Я не могу поверить, — сказал Монах.

— Я не хочу верить, — ответил майор, — ни за что.

— Нельзя ли об этом подробнее? — попросил чиновник из Белого дома. — Мне надо как следует разобраться.

— Позвольте, я объясню, в чем дело, — вмешался Эббот, заметив, как удивился Уэбб. — Эллиот находится здесь по распоряжению президента. Речь идет об убийстве в аэропорту Оттавы.

— Скверная история, — признал Стивенс. — Премьер-министр чуть не потребовал от президента убрать наши станции из Новой Шотландии. Разгневанный канадец.

— Как это случилось? — спросил Уэбб.

— Они знают лишь, что видный экономист из Управления национального дохода министерства финансов негласно наводил справки относительно одной незарегистрированной американской корпорации и из-за этого был убит. Хуже того, канадской разведке велели, чтобы она в это дело не совалась, поскольку это очень серьезная американская операция.

— Кто же это сделал?

— Кажется, я слышал, все время поминали некий Чугунный Зад, — сказал Монах.

— Генерал Кроуфорд? Тупой сукин сын — тупой чугуннозадый сукин сын.

— Можете себе представить? — вставил Стивенс. — Их человека убили, а мы имеем наглость говорить им, чтобы они не лезли.

— Он, конечно, был прав, — возразил Эббот. — Надо было действовать быстро, тут двух мнений быть не может. Мгновенно задраить щель, вызвать шок достаточно сильный, чтоб все остановить. У меня было время связаться с Маккензи Хаукинзом: Мак и я вместе работали в Бирме. Он в отставке, но к нему прислушиваются. Теперь они работают сообща, а это главное, не так ли?

— Но есть и другие соображения, — заметил Стивенс.

— Они существуют на других уровнях, Эллиот, к которым мы, рабочие лошадки, не относимся. Мы не можем тратить время на дипломатические позы. Я допускаю, что такие позы необходимы, но нас они не касаются.

— Они касаются президента, сэр. Это часть его повседневной работы. Поэтому я должен вернуться, имея на руках полную картину. — Помолчав, Стивенс повернулся к Уэббу. — Пожалуйста, давайте сначала. Что именно вы сделали и почему. Какую роль мы играли по отношению к этой канадке?

— Поначалу вовсе никакой, это была затея Карлоса. Кто-то в самых верхах цюрихской полиции у Карлоса на содержании. Это цюрихская полиция состряпала так называемые улики, указывающие на ее причастность к трем убийствам. Курам на смех, какая она убийца.

— Хорошо, хорошо, — согласился помощник президента. — Дело рук Карлоса. Зачем он это сделал?

— Чтобы вспугнуть Борна. Эта Сен-Жак — она с Борном.

— Борн — это убийца, называющий себя Каином, верно?

— Да, — подтвердил Уэбб. — Карлос поклялся его убить. Каин стал действовать против Карлоса по всей Европе и на Среднем Востоке, но фотографии Каина нет, никто толком не знает, как он выглядит. Но пустив в ход фотографию этой женщины, — а я вам скажу, ее напечатали во всех тамошних газетах, — можно надеяться, что кто-нибудь ее да обнаружит. Если ее найдут, то, весьма вероятно, найдут и Каина — Борна. Карлос убьет их обоих.

— Хорошо. Опять этот Карлос. А теперь — что вы сделали?

— То, что я вам сказал. Вышел на «Гемайншафт» и убедил людей в банке подтвердить, что женщина могла — только могла — быть причастной к крупной краже. Это было непросто, но подкуплен был их человек Кёниг, а не кто-нибудь из наших. Это дело домашнее, им хотелось его закрыть. Потом я позвонил газетчикам и направил их к Вальтеру Апфелю. Таинственная женщина, убийство, похищенные миллионы — редакторы на это клюнули.

— Бога ради, зачем? — воскликнул Стивенс. — Вы использовали иностранного гражданина для целей разведки Соединенных Штатов! Служащего правительственного аппарата нашего ближайшего союзника. Вы в своем уме? Вы только обострили ситуацию, вы пожертвовали этой женщиной?

— Ошибаетесь, — сказал Уэбб, — мы стараемся спасти ей жизнь. Мы обернули оружие Карлоса против него.

— Как?

Монах поднял руку:

— Прежде чем мы ответим, нам надо вернуться к другому вопросу. Поскольку ответ может показать вам, до какой степени следует ограничить выход информации. Только что я спрашивал майора, как человек Карлоса сумел найти Борна — найти карту, которая помогла установить, что Борн и есть Каин. Я думаю, что знаю, но хочу, чтобы вам это сказал он.

— Материалы «Медузы», — тихо и неохотно проговорил Уэбб.

— «Медузы»?.. — Выражение лица Стивенса говорило о том, что «Медуза» была предметом конфиденциальных брифингов в Белом доме. — Они похоронены.

— Вношу поправку, — вмешался Эббот. — Есть один оригинал и две копии, и они — в подвалах Пентагона, ЦРУ и Совета национальной безопасности. Доступ к ним ограничен группой избранных лиц, каждое из которых относится к самым высокопоставленным сотрудникам своего ведомства. Борн вышел из «Медузы». Сличение имен в списках «Медузы» с банковскими документами позволило установить его имя. Кто-то сообщил их Карлосу.

Стивенс воззрился на Монаха:

— Вы хотите сказать, что Карлос… связан… с подобными людьми? Это невероятное обвинение.

— Это единственно возможное объяснение, — сказал Уэбб.

— Но для чего Борн использовал свое собственное имя?

— Иначе нельзя, — пояснил Эббот, — это важнейшая часть его портрета. Имя должно было быть подлинным, все должно было быть подлинным. Все.

— Подлинным?

— Возможно, теперь вы понимаете, — продолжил майор, — что, связав эту Сен-Жак с якобы украденными из «Гемайншафта» миллионами, мы тем самым сказали Борну, чтобы он выходил на поверхность. Он знает, что это ложь.

— Борну — выходить на поверхность?

— Человек, именуемый Джейсоном Борном, — сказал Эббот, вставая и медленно направляясь к окну с портьерами, — это офицер американской разведки. Каина не существует — того, в которого верит Карлос. Это просто приманка, ловушка для Карлоса — вот кто он. Или кем был.

Недолгое молчание было прервано человеком из Белого дома:

— Я думаю, вам следует все объяснить. Президент должен знать.

— Вероятно, — задумчиво проговорил Эббот, который, раздвинув портьеры, рассеянно смотрел в окно. — Это, в сущности, неразрешимая дилемма. Президенты меняются, в Овальном кабинете заседают разные люди с разными темпераментами и аппетитами. А долгосрочная разведывательная стратегия остается неизменной. Между тем одно необдуманное замечание, оброненное за стаканом виски уже после срока президентства или самодовольная фраза в мемуарах могут взорвать к черту всю эту стратегию. Не проходит дня, чтобы у нас голова не болела об этих людях, которым довелось прожить свой срок в Белом доме.

— Пожалуйста, — перебил его Стивенс, — прошу вас не забывать, что я здесь по распоряжению теперешнего президента. Одобряете вы это, нет ли — неважно. По закону он имеет право знать, и от его имени я настаиваю на этом праве.

— Отлично, — сказал Эббот, продолжая смотреть в окно. — Три года тому назад мы позаимствовали кое-что у англичан. Если вы помните, накануне вторжения в Нормандию британская разведка сбросила в море у побережья Португалии труп, рассчитывая на то, что все найденные при нем документы непременно дойдут до германского посольства в Лиссабоне. Для этого мертвого тела была придумана биография: имя, чин морского офицера, учебные заведения, командировочные предписания, водительские права, членские билеты привилегированных лондонских клубов и полдюжины личных писем. По всем документам были разбросаны намеки, туманные наводки и несколько прямых хронологических и географических указаний. Все они подталкивали к заключению о том, что предполагаемое вторжение произойдет в ста милях от побережья Нормандии и на шесть недель позже намеченной июньской даты. После лихорадочных проверок, проведенных германскими агентами по всей Англии — и по случайному совпадению контролировавшихся и наблюдавшихся отделом МИ-5, — верховное командование в Берлине поверило в легенду и передвинуло значительную часть своих оборонительных систем. При всех потерях тысячи и тысячи жизней были спасены этим человеком, которого никогда не существовало.

Эббот опустил портьеры и устало вернулся к своему креслу.

— Я слышал эту историю, — сказал помощник президента. — И что?

— Наша несколько отличается, — ответил Монах, устало опускаясь в кресло. — Мы создали живого человека, быстро ставшего легендой, как бы присутствующего всюду одновременно, кочующего по всей Юго-Восточной Азии, способного обойти Карлоса на каждом повороте, особенно по числу жертв. Где бы ни случалось убийство, необъяснимая смерть, где бы ни происходило несчастье с заметной личностью — везде оказывался Каин. Надежные источники — известные своей точностью платные осведомители — повторяли это имя. Посольства, посты подслушивания, целые разведывательные сети были засыпаны сообщениями о ширящейся активности Каина. Число его «убийств» росло ежемесячно, иногда казалось, что еженедельно. Он был вездесущ и… он был. Во всех отношениях.

— Вы имеете в виду, был Борн?

— Да. Он месяцами изучал все, что имело отношение к Карлосу, все досье на него, каждое убийство с доказанным или предполагаемым участием Карлоса. Он исследовал его приемы, тактику проведения операций… Многие из этих материалов так и не были обнародованы и, вероятно, никогда не будут. Это данные большой взрывной силы: правительства и международные синдикаты вцепились бы друг другу в глотки. Не осталось ничего из имеющего отношение к Карлосу, чего Борн не узнал. А затем стал объявляться и он сам, выступая всякий раз под разными личинами, говоря на нескольких языках, толкуя в избранных кругах закоренелых преступников о таких вещах, которые мог знать только профессиональный убийца. Потом исчезал, оставляя после себя ошеломленных, а часто и напуганных мужчин и женщин. Они видели Каина, он существовал, и он не знал жалости. Вот какой образ создавал Борн.

— И он вел такую подпольную жизнь три года? — спросил Стивенс.

— Да. Он направился в Европу. Самый изощренный из белых убийц в Азии, выкормыш пресловутой «Медузы» на каждом шагу бросал Карлосу вызов. А по ходу дела он спас четырех человек, намеченных Карлосом в жертвы, приписал себе ответственность за многие убийства, совершенные Карлосом, глумился над ним, используя любой подходящий случай, все время стараясь принудить его выйти из укрытия. Три года он прожил в опаснейшей для человека лжи, существуя в условиях, какие мало кому выпадали. Большинство этого бы не выдержало, такой возможности нельзя исключать и в данном случае.

— Что он за человек?

— Профессионал, — ответил Гордон Уэбб, — хорошо подготовленный, умелый и понимающий, что Карлоса надо найти и остановить.

— Но три года?..

— Если это кажется невероятным, — сказал Эббот, — то могу вам сообщить, что он подвергался пластической операции. Словно окончательно порвал с прошлым, с человеком, которым он был прежде, чем превратиться в человека, которым он не был. Я не думаю, что страна в состоянии сполна заплатить такому человеку, как Борн, за все, что он совершил. Быть может, единственное, что можно сделать, — это обеспечить ему удачу. И я с Божьей помощью намерен это сделать.

Монах помолчал ровно две секунды и добавил:

— Если это Борн.

Эллиота Стивенса словно ударило невидимым молотком:

— Что вы сказали?

— Да, я придержал это до самого конца. Я хотел, чтобы вы увидели всю картину прежде, чем я опишу вам возникшую в ней брешь. Может быть, это и не брешь — неизвестно. Произошло слишком много такого, чего мы никак не можем понять, и мы не знаем, в чем дело. Потому-то и не должно быть абсолютно никакого вмешательства со стороны других инстанций, никаких дипломатических подсахаренных пилюль, которые могли бы взорвать всю стратегию. Этим можно приговорить человека к смерти — человека, который пожертвовал большим, чем кто-либо из нас. Если он добьется успеха, то сможет вернуться в собственную жизнь, но только анонимно, чтобы никто никогда не узнал, кто он такой.

— Боюсь, вам следует это объяснить, — сказал ошеломленный президентский помощник.

— Преданность, Эллиот. Она свойственна не только тем, кого обычно называют «хорошими парнями». Карлос создал целую армию мужчин и женщин, ему преданных. Они могут его и не знать, но они его почитают. Тем не менее, если Борн сможет взять Карлоса и заманить в ловушку, где возьмем его мы, а потом исчезнуть, — он снова будет свободен.

— Но вы сказали, что это, может быть, и не Борн!

— Я сказал, что мы не знаем. В банке был Борн. Подписи его. Но Борн ли это теперь? Ближайшие дни покажут.

— Если он объявится, — добавил Уэбб.

— Дело очень тонкое, — продолжал старик. — Тут возможны варианты. Если это не Борн и если он переметнулся на другую сторону, тогда становятся понятными звонок в Оттаву, убийство в аэропорту. Можно предположить, что профессиональные знания этой женщины были использованы при снятии денег со счета в Париже. Все, что оставалось Карлосу, — навести некоторые справки в канадском министерстве финансов. Остальное для него — детская забава. Убить ее коллегу, довести ее до паники, блокировать и использовать для выхода на Борна.

— Вы можете как-нибудь с ней связаться? — спросил майор.

— Я пробовал, но не вышло. Мак Хаукинз позвонил человеку, который тоже работал вместе с этой Сен-Жак. Его зовут Элан, фамилию не помню. Он передал ей распоряжение немедленно вернуться в Канаду. Она бросила трубку.

— Проклятье! — взорвался Уэбб.

— Именно. Если бы мы сумели ее вернуть, можно было бы многое узнать. Она — ключ к этому делу. Почему она с ним? Почему он с ней? Ничего невозможно понять.

— А мне понятно и того меньше, — сказал Стивенс, удивление которого стало переходить в гнев. — Если вы хотите поддержки со стороны президента — а я обещать ничего не могу, — то вам лучше внести в этот вопрос большую ясность.

Эббот повернулся к нему:

— Примерно полгода тому назад Борн исчез. Что-то случилось. Мы не знаем наверняка, что именно, но можем сделать одно предположение. Он дал знать в Цюрих, что намерен отправиться в Марсель. Позднее. И слишком поздно, как мы поняли. Он узнал, что Карлос принял заказ на убийство Леланда, и пытался его предотвратить. И после этого — молчание, он исчез. Был ли он убит? Пережил ли психологический шок? Предал ли нас?

— Этого я не могу допустить, — сердито перебил его Уэбб. — Не допускаю!

— Я знаю, что не допускаете, — сказал Монах. — Поэтому и прошу, чтобы вы занялись досье. Вы знаете шифры, они все здесь. Посмотрите, не было ли в Цюрихе каких-нибудь отклонений.

— Пожалуйста! — вмешался Стивенс. — Что вы предполагаете? Вы ведь нашли что-то конкретное, на чем можно выстроить некое заключение. Мне это нужно знать, мистер Эббот. Это нужно знать президенту.

— Хотел бы я, — ответил Монах. — Что мы нашли? И все и ничего. В наших документах отражена почти трехлетняя, тщательно разработанная система обмана. Каждая фальшивая акция документирована, каждый шаг обоснован и оправдан, каждый человек, и мужчины и женщины — осведомители, информаторы, источники, — получил обличье, голос, легенду. И с каждым месяцем, с каждой неделей мы понемногу приближались к Карлосу. А потом — ничего. Молчание. Полгода полной пустоты.

— Но сейчас, — возразил президентский помощник, — это молчание прервано. Кем?

— Это и есть главный вопрос, не так ли? — устало сказал старик. — Несколько месяцев молчания, и вдруг — взрыв непредусмотренной и непонятной активности. Счет раскрыт, карта подменена, миллионы переведены — по всей видимости, украдены. А главное — убиты люди и расставлены капканы на других. На кого, кем? — Монах устало покачал головой. — Что за человек там действует?

Глава 20

Лимузин остановился между двумя уличными фонарями наискось от массивных дверей особняка из песчаника. Впереди красовался шофер в униформе. Такой водитель за рулем такой машины — зрелище вполне привычное для этой улицы. Необычным, однако, было то, что двое пассажиров оставались в тени глубоких задних сидений и ни один из них не выказал никакого намерения выйти. Вместо этого они наблюдали за входом в особняк, уверенные, что до них не дотягивается инфракрасный луч сканирующей камеры.

Один из них поправил очки, совиные глазки за толстыми стеклами откровенно подозрительно смотрели на все, что попадало в поле их зрения. Альфред Джиллет, заведующий отделом проверки и оценки персонала в Совете национальной безопасности, произнес:

— Как приятно наблюдать за крахом гордыни! И насколько приятнее быть причиной этого краха.

— Вы действительно терпеть его не можете, да? — спросил спутник Джиллета, широкоплечий мужчина в черном плаще, говоривший с каким-то славянским акцентом.

— Я его ненавижу. Он олицетворяет в Вашингтоне все то, что мне отвратительно. Частные школы, дома в Джорджтауне, фермы в Вирджинии, тихие клубные собрания. У них свой тесный мирок, и чужак туда не суйся — они всем заправляют. Ублюдки. Самодовольная вашингтонская знать. Они используют интеллект других людей, их труд и упрятывают в оболочку собственных решений. И если ты не из их круга, то лишь часть того аморфного образования, которое они называют «превосходный персонал».

— Вы преувеличиваете, — сказал европеец, не сводя глаз с особняка, — вы у них неплохо устроились. Иначе мы бы никогда не вышли на контакт с вами.

Джиллет нахмурился:

— Если я и устроился неплохо, то только потому, что сделался незаменимым для таких, как Дэвид Эббот. Я храню в голове тысячи фактов, которые они не в состоянии запомнить. Им просто легче держать меня там, где возникают вопросы, проблемы и требуются решения. Заведующий отделом проверки и оценки! Они придумали эту должность для меня. Знаете зачем?

— Нет, Альфред, — ответил европеец, глядя на часы, — не знаю.

— Потому что у них не хватает терпения часами сидеть за тысячами отчетов и досье. Им больше нравится обедать в «Сансуси» или красоваться перед сенатскими комитетами, зачитывая тексты, составленные другими — этим самым незаметным «превосходным персоналом».

— Вы ожесточились, — сказал европеец.

— Даже больше, чем вы думаете. Всю жизнь работать на этих ублюдков вместо того, чтобы делать дело для себя. И чего ради? Должность да время от времени присутствие на обедах, где мои мозги идут в меню между креветками и жарким. Для людей вроде этого надутого Дэвида Эббота. Без таких, как я, они ничто.

— Не стоит недооценивать Монаха. Карлос не делает такой ошибки.

— Как он ее может сделать? Он же не знает того, что подлежит оценке. Все, чем Эббот занимается, окутано секретностью, и никто не знает, сколько он там наделал ошибок. А если какие-нибудь из них и выплывают наружу, ругают за это таких, как я.

Европеец перевел взгляд с окна на Джиллета.

— Вы слишком эмоциональны, Альфред, — сказал он холодно. — Вам надо быть осторожнее.

Чиновник улыбнулся:

— Это никогда не мешает делу: я полагаю, об этом свидетельствует то, что я делаю для Карлоса. Я могу сказать, что готовлю себя к некоему столкновению, избегать которого не стану ни за что на свете.

— Откровенное заявление, — признал широкоплечий.

— Как насчет вас? Вы нашли меня?

— Я знал, чего ищу. — Европеец вернулся взглядом к окну.

— Я имею в виду вас. Вашу работу. На Карлоса.

— У меня нет таких сложных мотивировок. Я приехал из страны, где карьера образованного человека зависит от прихоти недоумков, которые как попугаи талдычат марксистские заповеди. Карлос тоже знал, чего ищет.

Джиллет рассмеялся, его пустые глаза почти заблестели.

— Мы не так уж отличаемся друг от друга. Стоит заменить апостолов нашего западного истэблишмента на Маркса, и проявится отчетливая параллель.

— Возможно, — согласился европеец, вновь глядя на часы. — Теперь ждать недолго. Эббот всегда садится на полуночный рейс, в Вашингтоне у него рассчитан каждый час.

— Вы уверены, что он выйдет один?

— Он всегда так поступает и наверняка не захочет показываться вместе с Эллиотом Стивенсом. Уэбб и Стивенс тоже выйдут поодиночке. Для всех посетителей предусмотрен стандартный двадцатиминутный интервал.

— Как вы нашли «Тредстоун»?

— Это было не так уж трудно. Помогли и вы, Альфред: вы были частью «превосходного персонала». — Он засмеялся, не сводя при этом глаз с особняка. — Вы сообщили нам, что Каин из «Медузы», и если подозрения Карлоса верны, то за ним стоит Монах, это мы знали. Карлос велел нам держать Эббота под круглосуточным наблюдением. Что-то пошло не так, как надо. Когда цюрихские выстрелы услышали в Вашингтоне, Эббот проявил неосторожность. И мы проследили его. Требовалось только упорство.

— Это привело вас в Канаду? К человеку из Оттавы?

— Человек из Оттавы раскрыл себя, заинтересовавшись «Тредстоун». Когда мы узнали, кто эта девица, мы взяли под наблюдение министерство финансов, ее отдел. Туда позвонили из Парижа: она просила его навести справки. Мы не знаем зачем, но подозреваем, что Борн может попытаться уничтожить «Тредстоун». Если он переметнулся, это способ выйти из положения и оставить себе деньги. Неважно. Ни с того ни с сего начальник отдела, про которого, кроме канадского правительства, никто ничего не слышал, превратился в проблему первостепенной важности. Провода накалились от разведдонесений. Значит, Карлос был прав, вы были правы, Альфред. Никакого Каина нет. Это выдумка, ловушка.

— С самого начала, — добавил Джиллет, — я вам говорил. Три года фальшивых отчетов, непроверенных источников. Вот что это было.

— С самого начала, — проговорил европеец задумчиво. — Несомненно, это лучшее детище Монаха… но вдруг что-то не случилось, и его детище оказалось перевертышем. Да все перевернулось, все по швам расползается.

— Это подтверждает присутствие здесь Стивенса. Президент потребовал разъяснений.

— Еще бы. В Оттаве подозревают, что начальник отдела в министерстве финансов был убит американской разведкой. — Европеец перевел взгляд с окна на соседа. — Не забывайте, Альфред, мы просто хотим знать, что произошло. Я изложил вам факты, известные нам. Они неоспоримы, и Эббот не сможет их опровергнуть. Но надо представить дело так, будто вы все узнали через свои собственные источники. Вы возмущены. Вы требуете разъяснений: всю разведку водили за нос.

— Так и было! — воскликнул Джиллет. — Водили за нос и использовали. Никто в Вашингтоне ничего не знает про Борна и «Тредстоун». Они всех обошли, это в самом деле возмутительно. Мне не придется притворяться. Заносчивые ублюдки!

— Альфред, — предупредил европеец, — не забывайте, на кого вы работаете. Угроза не может быть основана на эмоциях, только на констатации преднамеренного, грубого профессионального нарушения. Он вас немедленно заподозрит, и вы должны так же быстро рассеять эти подозрения. Обвиняете вы, а не он.

— Буду помнить.

— Хорошо.

В окно ударил свет фар.

— Это такси для Эббота. Я займусь водителем. — Европеец подался вправо и нажал переключатель за подлокотником. — Буду в своей машине через улицу, — сказал он шоферу. — Эббот может появиться в любой момент. Ты знаешь, что делать.

Шофер кивнул. Оба вышли из лимузина одновременно. Водитель обошел капот как бы для того, чтобы проводить богатого хозяина через улицу. Джиллет смотрел через заднее стекло. Мужчины постояли несколько секунд рядом, потом разошлись. Европеец направился к приближающемуся такси, подняв руку с денежной купюрой. Такси надо было отослать: планы заказчика изменились. Шофер кинулся на северную сторону улицы и укрылся под крыльцом через две двери от «Тредстоун-71».

Через полминуты Джиллет перевел взгляд на особняк. Из открывшейся двери вырвался свет. Дэвид Эббот с нетерпеливым видом вышел на крыльцо, осмотрел улицу, взглянул на часы. Он был явно раздосадован. Такси запаздывало, а ему надо было поспеть на самолет, надлежало соблюдать строгий график. Эббот спустился на мостовую и пошел налево, высматривая такси. Через несколько секунд он должен был поравняться с шофером. Вот они уже рядом, недосягаемые для луча камеры.

Захват был быстрым, разговор коротким. В считанные секунды опешивший Дэвид Эббот оказался в лимузине, а шофер отошел в тень.

— Вы! — сказал Монах с гневом и отвращением. — Подумать только.

— Едва ли в вашем положении уместно демонстрировать презрение… не говоря уже о высокомерии.

— Что вы наделали! Как вы посмели? Цюрих. Документы «Медузы». Это ваша работа?

— Документы «Медузы» — да, Цюрих — да. Но вопрос теперь не в том, что я сделал, а в том, что сделали вы. Мы послали своих людей в Цюрих, объяснив им, что надо искать. И нашли. Его зовут Борн, не правда ли? Это человек, которого вы называете Каином. Человек, которого вы придумали.

Эббот не потерял хладнокровия:

— Как вы нашли этот дом?

— Упорство. За вами следили.

— Вы за мной следили? Вы хотя бы подумали, что делаете?

— Я старался восстановить истинное положение вещей, которые вы исказили и извратили, скрывая правду от всех нас. Подумали ли вы, что делаете?

— О Господи, идиот несчастный! — Эббот глубоко вздохнул. — Зачем вы это сделали? Почему сами не пришли ко мне?

— Потому что от этого не было бы проку. Вы манипулировали всем разведывательным персоналом. Миллионы долларов, тысячи человеко-часов, посольства и станции распространяли байки про убийцу, которого никогда не существовало на свете. О, я вспоминаю ваши слова: какой вызов Карлосу! Какая это была для него неминуемая ловушка! Только все мы тоже были для вас пешками, и как ответственный член Совета национальной безопасности я глубоко возмущен. Вы все такие. Кто выбирал вас небожителем, который может нарушать правила — нет, не просто правила, законы — и выставлять нас дураками?

— Другого способа не было, — устало сказал старик. — Сколько человек знает? Скажите мне правду.

— Я не дал этому хода. Мой вам подарок.

— Этого может быть недостаточно. О Господи!

— Это может быть не навсегда, — многозначительно сказал бюрократ. — Я хочу знать, что произошло.

— А что произошло?

— Эта ваша грандиозная операция, похоже, по швам трещит.

— Почему вы так решили?

— Это совершенно очевидно. Вы потеряли Борна, вы не можете его отыскать. Ваш Каин пропал вместе с состоянием, переведенным для него в цюрихский банк.

Чуть помолчав, Эббот спросил:

— Погодите. Что вас натолкнуло на эту догадку?

— Вы, — быстро ответил Джиллет, при всей своей осторожности клюнувший на вопрос. — Должен признать, я был восхищен вашим самообладанием, когда этот осел из Пентагона с таким знанием дела разглагольствовал об операции «Медуза»… сидя напротив человека, который ее осуществил.

— Сказки. — Голос старика окреп. — Из этого вы бы не смогли ничего почерпнуть.

— Скажем так: было довольно странно, что вы не проронили ни слова. Кто из сидевших за столом знал про «Медузу» больше вашего? Но вы не произнесли ни звука, и это заставило меня задуматься. Я стал настойчиво возражать против чрезмерного внимания к этому убийце, Каину. И вы, Дэвид, не выдержали. Вам надо было привести убедительный довод, чтобы иметь возможность продолжать поиски Каина. Вы подсунули Карлоса.

— Я не хитрил, — перебил его Эббот.

— Конечно. Вы знали, когда это использовать, я знал, когда обнаружить. Хитроумная выдумка. Змея с головы «Медузы», которой надлежит выполнить свою мифическую функцию. Претендент выскакивает на чемпионский ринг, чтобы выманить чемпиона из его угла.

— Это была здравая идея, с самого начала.

— Очень может быть. Я уже сказал, что придумано хитро, вплоть до каждого шага, предпринятого вашими собственными людьми против Каина. Кто лучше передаст эти ходы Каину, как не человек из Комитета сорока, к которому приходят отчеты о каждом совещании по тайным операциям? Вы всех нас использовали!

Монах кивнул:

— Хорошо. Вы до некоторой степени правы, тут было известное злоупотребление, по моему мнению, вполне оправданное, но это совсем не то, что вы думаете. Существует система контроля, постоянно существует, иначе я не работаю. В «Тредстоун» входит несколько самых приближенных к правительству людей. От армейской Джи-два до сената, от ЦРУ до морской разведки, а теперь, откровенно говоря, и Белого дома. Будь там какое-нибудь настоящее злоупотребление, любой из них без колебаний остановил бы операцию. Ни один из них не счел нужным это сделать, и я прошу вас не делать этого.

— Стану ли я участником «Тредстоун»?

— Теперь вы уже его участник.

— Понятно. Что произошло? Где Борн?

— Дай Бог нам это узнать. Мы даже не уверены, что это Борн.

— Не уверены в чем?

— Понятно. Что произошло? Где Борн?

— Дай Бог нам это узнать. Мы даже не уверены, что это Борн.

— Не уверены в чем?

Европеец щелкнул выключателем на приборной доске:

— Вот. Это нам и надо было узнать. — Он повернулся к сидящему рядом шоферу. — Теперь живо. Ступай к крыльцу. Помни, если кто-нибудь из них будет выходить, то в твоем распоряжении ровно три секунды, прежде чем дверь закроется. Действуй быстро.

Человек в униформе вышел из машины первым. В одном из соседних особняков пожилая пара из окна прощалась со своими гостями. Шофер замедлил шаг, достал из кармана сигарету и остановился, чтобы зажечь ее. Теперь он был скучающим водителем, который коротает время утомительного дежурства. Европеец осмотрелся, расстегнул плащ и вынул длинный, узкий револьвер, ствол которого был наращен глушителем. Снял оружие с предохранителя, вернул в кобуру, вышел из машины и направился через улицу к лимузину. Зеркала были завернуты так, что, оставаясь вне поля зрения, можно было приблизиться незаметно для сидящих в машине. Европеец чуть помешкал у багажника, метнулся к правой передней двери и распахнул ее, держа оружие над спинкой сиденья.

Альфред Джиллет задохнулся от неожиданности, его левая рука потянулась к ручке двери. Европеец щелкнул кнопкой, запирающей все четыре замка, Дэвид Эббот не шевельнулся, глядя на пришельца.

— Добрый вечер, Монах, — сказал европеец. — Один человек, который, как мне рассказывали, нередко облачается в монашескую рясу, поздравляет вас. Не только с Каином, но и с вашим домашним персоналом в «Тредстоун». С Яхтсменом, например. Некогда великолепным агентом.

Джиллет наконец обрел дар речи, не то зашипев, не то завопив:

— Что такое? Кто вы?

— Бросьте, дружище. Нет надобности, — сказал человек с револьвером. — По выражению лица мистера Эббота я могу понять, что его первоначальные сомнения на ваш счет оказались верными. Надо всегда верить своим первым побуждениям, не так ли, Монах? Конечно, вы были правы. Мы нашли еще одного недовольного: ваша система производит их с угрожающей быстротой. Он действительно выдал нам досье на «Медузу», и они действительно вывели нас на Борна.

— Что вы делаете? — вскричал Джиллет. — Что вы говорите!

— Вы зануда, Альфред. Но вы всегда были частью «превосходного персонала». Жаль только, что вы не знали, какого персонала держаться. Такие, как вы, никогда этого не знают.

— Вы!.. — Джиллет приподнялся над креслом с искаженным лицом.

Европеец выстрелил, вырвавшийся из ствола кашель отозвался коротким эхом в мягком салоне лимузина. Чиновник осел, тело его свалилось на пол у самой двери, совиные глаза остались широко раскрытыми.

— Не думаю, что вы о нем скорбите, — сказал европеец.

— Нет, — ответил Монах.

— Вы знаете, ведь это Борн. Каин оказался перевертышем. Он опять всплыл. Долгое молчание окончилось. Змея с головы «Медузы» решила нанести свой удар. А возможно, его купили. Такое ведь тоже вероятно, вы согласны? Карлос покупает многих. Например, один из них теперь у вас под ногами.

— От меня вы ничего не узнаете. И не пытайтесь.

— А нечего и узнавать. Мы и так все знаем. Дельта, Чарли… Каин. Но имена теперь не имеют значения, собственно, никогда не имели. Остается сделать одно, замкнуть блокаду — убрать Монаха, который принимает решения. Вас. Борн в ловушке. С ним покончено.

— Не я один принимаю решения. Он до них доберется.

— Если ему это удастся, они убьют его, едва увидят. Нет существа презреннее, чем человек-перевертыш, но чтобы признать его таковым, сначала нужны неопровержимые доказательства того, что он был вашим. У Карлоса они есть, он был вашим, его происхождение — самое примечательное из всего, что есть в досье «Медузы».

Старик нахмурился. Он боялся, но не за свою жизнь, а за что-то бесконечно более важное.

— Вы не в своем уме. Доказательств не существует.

— Там было одно упущение, ваше упущение. Карлос скрупулезен, его щупальца дотягиваются до самых укромных местечек. Вам был нужен человек из «Медузы», человек, который существовал и пропал. Вы выбрали человека по имени Борн потому, что обстоятельства его исчезновения были изъяты, вымараны из всех существующих документов — так вы полагали. Но вы не приняли во внимание просочившихся в «Медузу» агентов Ханоя: такие сведения существуют. 25 марта 1968 года Джейсон Борн был казнен офицером американской разведки в джунглях Тамкуана.

Монах подался вперед, ему осталось только одно — последний жест, последний вызов. Европеец выстрелил.

Дверь особняка открылась. Шофер, стоявший в тени крыльца, улыбнулся. Помощника из Белого дома провожал старик, живший в «Тредстоун», тот, которого называли Яхтсменом. Убийца понял, что можно не беспокоиться. Трехсекундное ограничение снято.

— Спасибо, что к нам заглянули, — сказал Яхтсмен, пожимая гостю руку.

— Благодарю вас, сэр.

Это были их последние слова. Шофер прицелился из-за кирпичной ограды и дважды нажал на спуск, приглушенный звук был почти неразличим на фоне миллиардов отдаленных городских шумов. Яхтсмен упал навзничь. Помощник из Белого дома оседал, схватившись рукой за грудь. Шофер обежал кирпичное ограждение, взбежал по ступеням и подхватил грузно свалившееся тело Стивенса. Поднял и закинул в прихожую рядом с Яхтсменом. Потом оглядел изнутри тяжелую стальную панель двери. Он знал, что искать, и нашел. Вдоль верхней перекладины проходил, исчезая в стене, толстый кабель, выкрашенный под цвет дверной коробки. Придержав дверь, шофер поднял револьвер и выстрелил в кабель. За звуком выстрела последовала вспышка короткого замыкания. Камеры безопасности вырубились, все экраны погасли.

Он открыл дверь, чтобы подать сигнал. В этом не было необходимости: европеец быстро пересекал тихую улицу. В считанные секунды он преодолел ступени и, вбежав в дом, оглядел прихожую и коридор — дверь в конце коридора. Вдвоем они сняли с пола прихожей ковер. Европеец просунул его между дверью и косяком, оставив небольшой зазор. Страховочные засовы не сдвинулись. Дублирующие сигналы тревоги включиться не могли.

Они стояли молча, готовые к немедленному действию. Оба знали, что если их ждали неожиданности, то в ближайшее время. О них возвестил звук открывшейся наверху двери, вслед за которым с лестничной площадки послышался голос, явно принадлежащий образованной женщине:

— Дорогой! Я только что заметила, что эта чертова камера погасла. Пожалуйста, проверь, в чем дело. — Последовала пауза, потом вновь тот же голос: — Впрочем, почему бы не сказать Дэвиду? — Вновь пауза и снова голос: — Не беспокой Иезуита, дорогой. Скажи Дэвиду!

Шаги. Тишина. Шорох одежды. Европеец следил за лестницей. Свет потух. Дэвид. Иезуит… Монах!

— Займись этой! — крикнул он шоферу, резко повернувшись и махнув пистолетом в сторону двери в конце коридора.

Человек в униформе кинулся вверх по лестнице. Раздался выстрел. Из мощного оружия без глушителя. Европеец посмотрел наверх: шофер держался за плечо, пиджак намок от крови. Вытянув руку с пистолетом, он несколько раз выстрелил в сторону лестничной клетки.

Дверь в конце коридора распахнулась. Держа в руке папку с досье, в проеме замер ошеломленный майор. Европеец выстрелил дважды. Гордон Уэбб изогнулся назад, посреди шеи у него зияла дыра, бумаги из папки опадали на пол. Человек в плаще взбежал наверх к шоферу. На перилах повисла седовласая женщина, кровь сочилась у нее из головы и шеи.

— Ты как, в порядке? Идти можешь? — спросил европеец.

Шофер кивнул.

— Эта сука разнесла мне полплеча, но я управлюсь.

— Должен управиться, — приказал старший, сдирая с себя плащ. — Надевай. Тащи сюда Монаха! Быстро!

— Господи!..

— Карлос хочет, чтобы Монах был здесь!

Раненый неловко натянул плащ и спустился по лестнице мимо тел Яхтсмена и человека из Белого дома. Осторожно, корчась от боли, он отворил дверь и вышел на крыльцо.

Европеец, придерживая дверь, наблюдал за шофером, чтобы убедиться, что он в состоянии выполнить задание. Он был в состоянии. Бык, все потребности которого утолял Карлос. Шофер перенесет тело Дэвида Эббота обратно в особняк, по пути, конечно, придерживая его так, словно помогает пожилому пьянице, на случай, если по улице кто-нибудь пройдет. А потом как-нибудь остановит кровотечение, чтобы перевезти тело Альфреда Джиллета через реку и утопить в болоте. Люди Карлоса на такое способны, они все быки. Недовольные быки, которые нашли то, что им нужно, в одном человеке.

Европеец повернулся и пошел по коридору: предстояло еще одно дело. Надо было захлопнуть клетку за человеком по имени Джейсон Борн.

Он нашел больше того, на что можно было надеяться, невероятный подарок — готовое досье. Там были папки со всеми шифрами и способами связи, когда-либо применявшимися мифическим Каином. Теперь уже не таким мифическим, подумал европеец, собрав все бумаги. Мизансцена была готова, четыре трупа расположены в мирной, элегантной библиотеке. Дэвид Эббот запрокинулся в кресле, в глазах застыл ужас. У его ног лежал Эллиот Стивенс. Яхтсмен свалился на стол с перевернутой бутылкой виски в руке. Гордон Уэбб растянулся на полу, вцепившись в свой портфель. Что бы здесь ни произошло, все указывало на то, что это произошло неожиданно: разговор был прерван внезапной стрельбой.

Европеец кружил по комнате в замшевых перчатках, любуясь своим произведением. Он отослал шофера, вытер каждую дверную ручку, каждую щеколду, каждую глянцевую деревянную поверхность. Пора нанести последний штрих. Он подошел к столику, на котором стояло серебряное блюдо с коньячными бокалами, взял один и поднес его к свету. Как он и ожидал, стекло было чистым. Европеец поставил бокал и вынул из кармана небольшую плоскую пластиковую коробочку. Открыв ее, вынул полоску прозрачной ленты, которую тоже рассмотрел на свет. Вот они, отчетливые, как портреты, — ибо они и были портретами, такими же достоверными, как фотография.

Они были сняты с бокала из-под минеральной воды из кабинета в банке «Гемайншафт» в Цюрихе. Отпечатки пальцев правой руки Джейсона Борна.

Европеец взял коньячный бокал и с кропотливостью истинного художника приклеил к нему ленту, а потом аккуратно снял ее. Затем опять поднял стакан: в свете настольной лампы были видны мутноватые, безупречно запечатлевшиеся отпечатки.

Он отнес стакан в угол и уронил на паркетный пол. Потом наклонился, изучил осколки, подобрал несколько, а остальные замел под портьеру.

Их было достаточно.

Глава 21

— Потом, — сказал Борн, швыряя чемоданы на кровать, — нам надо отсюда убираться.

Мари села в кресло. Еще раз перечитала статью в газете, повторяя вслух некоторые фразы. Она сосредоточенно думала, все больше убеждаясь в верности своих выводов.

— Я права, Джейсон. Кто-то посылает нам сигнал.

— Поговорим об этом потом, мы и так тут слишком задержались. Через час эта газета будет в гостинице, а утренние газеты могут быть еще хуже. Что скромничать: ты стояла в холле и тебя видело слишком много народа. Давай свои вещи.

Мари встала, но с места не сдвинулась. Напротив, опять села и заставила его посмотреть на себя.

— Потом, — твердо сказала она, — мы поговорили о разном. Ты собирался оставить меня, Джейсон, и я хочу знать — почему.

— Я тебе обещал, что расскажу, — ответил он, — потому что тебе надо знать, и мне это важно. Но теперь нам надо отсюда уходить. Собирай, черт возьми, свои вещи!

Она заморгала, его внезапный гнев сделал свое дело.

— Да, конечно, — прошептала она.

Они спустились в вестибюль. Когда показался потертый мраморный пол, Борну почудилось, что они в клетке, у всех на виду, беззащитны и, едва лифт остановится, их схватят. Потом он понял, почему это ощущение было таким сильным. Внизу на конторке, за которой сидел консьерж, лежала стопка газет. Таких же, как те, что Джейсон сунул в чемоданчик, теперь находившийся в руках Мари. Консьерж держал газету в руках и увлеченно читал, ковыряя зубочисткой во рту и позабыв обо всем на свете, кроме последнего скандала.

— Иди прямо, — сказал Джейсон, — не останавливайся, иди прямо к выходу. Встретимся на улице.

— О Боже, — прошептала она, увидев консьержа.

— Я расплачусь с ним как можно быстрее.

Каблуки Мари застучали по мраморному полу. Консьерж поднял глаза от газеты, Борн шел прямо к нему, загораживая обзор.

— У вас было прекрасно, — сказал он по-французски, — но я очень спешу. Сегодня же ночью мне надо выехать в Лион. Округлите сумму счета до ближайших пятисот франков. У меня не было случая оставить вам чаевые.

Уловка достигла цели. Консьерж быстро подсчитал искомую сумму и представил счет. Джейсон заплатил и, нагибаясь за чемоданом, услышал возглас удивления. Консьерж, разинув рот, смотрел на стопку газет, не отрывая глаз от фотографии Мари Сен-Жак. Потом перевел взгляд на стеклянные входные двери. Мари стояла на мостовой. Он оторопело посмотрел на Борна и, связав концы с концами, застыл от внезапного страха.

Джейсон быстро пошел к дверям и, толкнув их плечом, оглянулся на конторку. Консьерж тянулся к телефону.

— Скорей, — крикнул Борн. — Ищи такси!

Они остановили машину на улице Лекурб, в пяти кварталах от гостиницы. Борн изобразил неопытного американского туриста, изъясняясь на том же ущербном французском, который сослужил ему хорошую службу в банке Валуа. Он объяснил водителю, что он и его petite amie[78] хотят на день-другой отлучиться из центра Парижа, чтобы где-нибудь уединиться. Быть может, водитель будет любезен предложить несколько подходящих мест на выбор.

Водитель был любезен и предложил:

— Есть маленькая гостиница за Исси-ле-Мулине, называется «Квадратный дом», еще в Иври-сюр-Сен, вам там должно понравиться, очень уютно, мсье. Или, может быть, «Постоялый двор на углу» в Монруже, весьма интимно.

— Едем в первую, — решил Джейсон, — раз она первая пришла вам в голову. Сколько времени это займет?

— Не больше пятнадцати — двадцати минут, мсье.

— Хорошо. — Борн повернулся к Мари и тихо сказал: — Поменяй прическу.

— Что?

— Поменяй прическу. Подними волосы кверху или зачеши назад. Неважно как, поменяй. Отодвинься, чтоб он не видел тебя в зеркало. Быстро!

Несколько секунд спустя длинные каштановые волосы Мари были крепко стянуты на затылке в тугой пучок при помощи шпилек и зеркальца из сумочки. Джейсон оглядел ее в тусклом свете кабины.

— Сотри помаду с губ. Совсем.

Она вынула салфетку и сделала, как он велел.

— Так?

— Да. У тебя есть карандаш для бровей?

— Конечно.

— Подрисуй брови пошире, чуть-чуть. Удлини их примерно на четверть дюйма и самую малость загни концы книзу.

Она выполнила и эти указания.

— Теперь?

— Лучше, — ответил он, разглядывая ее.

Изменения незначительные, эффект — поразительный. Из мягкой, элегантной, яркой женщины получилась простушка. Во всяком случае, с первого взгляда ее трудно было принять за женщину с фотографии, а это главное.

— Когда приедем в Мулине, — шепнул он ей, — выйди и остановись. Так, чтобы водитель тебя не видел.

— Теперь это, кажется, поздновато.

— Делай, как я говорю.

Послушай меня. Я хамелеон, прозванный Каином, и я могу научить тебя многому, чему учить не хочу, но теперь вынужден. Я переливаюсь разными цветами, приноравливаясь к любому фону в лесу. Я могу меняться вместе с ветром, потому что чую его. Я найду дорогу в природных и рукотворных джунглях. Альфа, Браво, Чарли, Дельта… Дельта вместо Чарли, а Чарли вместо Каина. Я Каин. Я смерть. И я должен сказать тебе, кто я, и потерять тебя.

— Дорогой, что с тобой?

— Что?

— Ты смотришь на меня и не дышишь. Тебе нехорошо?

— Прости, — сказал он, отводя глаза. — Я обдумываю возможные шаги. На месте будет яснее, что делать.

Они подъехали к гостинице. Справа была огороженная автостоянка. Несколько поздних посетителей ресторана вышли из решетчатых дверей. Борн наклонился к шоферу.

— Высадите нас на стоянке, если не возражаете.

— Как будет угодно, мсье, — сказал водитель, кивнув, а потом пожав плечами, как бы говоря тем самым, что пассажиры его — пара на редкость осторожная.

Дождь вновь сменился пеленой мороси. Такси отъехало. Пока оно не исчезло из вида, Борн и Мари стояли в тени листвы рядом с гостиницей. Джейсон поставил чемоданы на мокрую землю и сказал ей:

— Подожди здесь.

— Куда ты идешь?

— Вызвать по телефону такси.

На втором такси они доехали до района Монруж. Этот водитель не нашел ничего примечательного в паре со строгим выражением лиц, которая явно приехала из провинции и, вероятно, ищет себе кров подешевле. Когда он подберет где-нибудь газету, в которой увидит фотографию франко-канадки, замешанной в убийстве и краже в Цюрихе, то мысль о женщине, сидящей теперь на заднем сиденье его машины, не придет ему в голову.

«Постоялый двор на углу» своему названию не соответствовал. Это не был затейливый деревенский трактир, расположившийся в уединенном сельском уголке. Напротив, большая плоская трехэтажная постройка в двух шагах от автострады. Если она что и напоминала, то мотели, которые захламили пригороды по всему свету, где коммерческий интерес — гарантия анонимности. Нетрудно представить себе, сколько свиданий устраивалось здесь под вымышленными именами.

Борн и Мари тоже зарегистрировались под вымышленными именами и получили пластиковую комнату, в которой любой предмет дороже двадцати франков был привинчен к пластиковому полу или намертво прибит к глянцевым пластиковым поверхностям. Было, правда, одно достоинство: холодильная установка в конце коридора. Они поняли, что она есть, потому что слышали, как она работает. Даже при закрытой двери.

— Ну ладно. Так кто же посылает нам сигнал? — спросил Борн, вертя в руках стакан с виски.

— Если бы я знала, то искала бы с ними встречи, — сказала она, сидя за небольшим столиком, положив ногу на ногу и внимательно за ним наблюдая. — Это может быть связано с тем, почему ты собирался от меня убежать.

— Если так, то это ловушка.

— Это не ловушка. Такой человек, как Вальтер Апфель, не сделает того, что сделал, чтобы помочь устроить кому-то ловушку.

— Я бы не стал утверждать это с такой уверенностью. — Борн подошел к единственному в комнате креслу из пластика и сел. — Кёниг же сделал, указал на меня прямо в приемной.

— Он был купленный солдат, а тот — офицер. Кёниг действовал в одиночку. Апфель так не мог.

— Что ты имеешь в виду?

— Заявление Апфеля должно было получить одобрение его начальства. Оно было сделано от имени банка.

— Если ты так в этом уверена, позвони в Цюрих.

— Этого они не хотят. Либо у них нет ответа, либо они не могут его передать. Последние слова Апфеля: они воздерживаются от комментариев. Это тоже не просто так. Нам надо искать связи с кем-то другим.

Борн выпил. Ему нужно было выпить, потому что подходил миг, когда придется начать рассказ об убийце по имени Каин.

— Тогда к чему же мы возвращаемся? Мы возвращаемся к ловушке.

— Ты думаешь, тебе известно, кто это, так ведь? — Мари взяла со стола сигареты. — Ты поэтому собирался бежать?

— На оба вопроса отвечу: да. — Миг настал. Сигнал был послан Карлосом. Я Каин, и ты должна меня оставить. Я должен тебя потерять. Но сначала — Цюрих, и тебе нужно понять. — Статью подстроили, чтобы найти меня.

— С этим не буду спорить, — перебила она, удивив его. — У меня было время подумать. Они знают, что улики фальшивые, до нелепости, откровенно фальшивые. Цюрихская полиция просто ожидает, что теперь я свяжусь с канадским посольством. — Мари замолчала, так и не закурив сигарету. — Господи, Джейсон, вот чего они от нас хотят.

— Кто от нас этого хочет?

— Тот, кто посылает нам сигнал. Они знают, что у меня нет иного выбора, как позвонить в посольство и получить защиту канадского правительства. Я об этом не подумала потому, что уже звонила в посольство и разговаривала там с этим, как его, — с Денни Корбелье, и он совершенно ничего не мог мне сказать. Он только сделал то, о чем я его попросила, и все. Но это было вчера, не сегодня.

Мари посмотрела на телефон, стоявший на ночном столике. Борн вскочил и перехватил ее руку.

— Не надо, — сказал он твердо.

— Почему?

— Потому, что ты ошибаешься.

— Я права, Джейсон! Позволь мне это доказать.

— Думаю, тебе лучше послушать, что я скажу.

— Нет! — закричала она так, что он вздрогнул. — Не хочу. Не теперь.

— Час тому назад в Париже ты только этого и хотела. Так слушай!

— Нет! Час тому назад я умирала. Ты решил бежать. Без меня. И я знаю теперь, что так будет постоянно, пока ты не покончишь с этим раз и навсегда. Ты слышишь какие-то слова, видишь какие-то картины, в памяти всплывают какие-то эпизоды, которых ты не понимаешь, но из-за них себя казнишь. И всегда будешь казнить, пока кто-нибудь тебе не докажет: кем бы ты ни был прежде… есть другие, кто тебя использует, кто тобой пожертвует. Но есть и еще кто-то, кто хочет помочь тебе, помочь нам. Это сигнал! Я знаю, что я права. Я хочу тебе это доказать. Позволь мне сделать это!

Борн молча держал ее руку, смотрел ей в лицо, в это милое лицо, исполненное боли и тщетной надежды, в умоляющие глаза. Его терзала чудовищная боль. Может, так будет лучше, она узнает сама, и страх заставит ее выслушать его и понять. Впереди у них ничего не осталось. Я Каин…

— Хорошо, можешь позвонить, но сделай это по-моему. — Он отпустил ее руку, подошел к телефону и набрал номер гостиничной регистратуры. — Это из номера 341. Я только что разговаривал с друзьями из Парижа, они выезжают сюда, чтобы побыть с нами некоторое время. У вас найдется для них комната поблизости от нашей? Отлично. Их зовут Бригс, американская пара. Я спущусь вниз и заплачу авансом, а вы можете отдать мне ключ. Великолепно. Спасибо.

— Что ты делаешь?

— Хочу кое-что тебе доказать. Дай мне платье, самое длинное, какое у тебя есть.

— Что?

— Если хочешь позвонить, делай то, что я говорю.

— Ты рехнулся.

— Я с этим уже согласился, — сказал он, вынимая из чемодана брюки и рубашку. — Платье, пожалуйста.

Через пятнадцать минут комната мистера и миссис Бригс чуть дальше по коридору от комнаты 341 была готова. Одежда пристроена, зажжено несколько светильников, из остальных вывернуты лампы.

Джейсон вернулся к себе, Мари стояла у телефона.

— Мы готовы.

— Что ты сделал?

— То, что собирался, что должен был сделать. Теперь можешь звонить.

— Уже поздно. Если его нет?

— Думаю, что есть. Нет, так они дадут тебе его домашний телефон. Его имя значилось среди тех, кто звонил в Оттаву Питеру, во всяком случае, должно было значиться.

— Наверное.

— Тогда его найдут. Ты запомнила, что надо сказать?

— Да, но это неважно. Я знаю, что я права.

— Посмотрим. Только скажи все так, как я тебе велел. Я буду сидеть рядом и слушать. Давай.

Она сняла трубку и набрала номер. В считанные секунды ее соединили с коммутатором посольства, у аппарата был Денни Корбелье. Часы показывали четверть второго ночи.

— Господь всемогущий, где вы?

— Значит, вы ждали, что я позвоню?

— Я чертовски на это надеялся! Тут все на ушах стоят. Я жду с пяти часов вечера.

— И Элан тоже ждал. В Оттаве.

— Какой Элан? О чем вы говорите? Где вы находитесь?

— Сначала я хотела бы узнать, что вы хотите мне сказать.

— Вам сказать?

— Вам надо что-то мне передать, Денни. Что именно?

— Что именно? Что передать?

Мари побледнела:

— Я никого не убивала в Цюрихе. Я не…

— Тогда, — перебил ее атташе, — ради Бога, направляйтесь сюда к нам. Мы обеспечим вам защиту. Никто здесь вас не тронет!

— Денни, послушайте! Вы ждали моего звонка, так ведь?

— Да, конечно.

— Кто-то вам велел ждать, верно?

Пауза. Когда Корбелье заговорил, голос его звучал приглушенно:

— Да, велел. Велели.

— Что они вам сказали?

— Что вам требуется наша помощь. Срочно.

Мари вновь обрела дыхание:

— И они готовы нам помочь?

— «Нам», — повторил Денни, — вы хотите сказать, что он с вами?

Борн сидел рядом, склонившись к трубке, так, чтобы слышать, что говорит Корбелье. Он кивнул.

— Да, — ответила она, — мы вдвоем, но он теперь вышел. Это все ложь, они вам это сказали?

— Они сказали одно: вас надо найти и защитить. Они хотят вам помочь, хотят послать за вами машину. Одну из наших. Дипломатическую.

— Кто они?

— Я не знаю их по именам, мне не положено. Я знаю их уровень.

— Уровень?

— Специалисты, Эф-Эс-5. Выше почти не бывает.

— Вы им доверяете?

— Господи, конечно! Они вышли на меня через Оттаву. Их распоряжения исходят из Оттавы.

— Теперь они в посольстве?

— Нет, они в другом месте. — Корбелье помолчал, он явно терял терпение. — Ради Бога, Мари, где вы?

Борн вновь кивнул, и она сказала:

— Мы в «Постоялом дворе на углу» в Монруже. Под именем Бригсов.

— Я немедленно посылаю за вами машину.

— Нет, Денни! — сказала Мари, глядя на Джейсона, который взглядом напоминал ей, что надо говорить. — Пошлите лучше утром. Как можно раньше — часа через четыре, пожалуйста.

— Я не могу этого сделать! Ради вас самой.

— Вы должны. Вы не понимаете. Его заманили в ловушку, и он напуган, хочет бежать. Если бы он знал, что я вам звоню, он бы теперь убежал. Дайте мне время. Я могу убедить его сдаться. Всего несколько часов. Он в смятении, но в глубине души знает, что я права. — Мари произнесла это, глядя на Борна.

— Что это за сукин сын?

— Человек, которым манипулировали. Мне нужно время. Дайте мне время.

— Мари?.. — Корбелье запнулся. — Хорошо, рано утром. Скажем… в шесть часов. Мари, они хотят вам помочь. Они могут помочь.

— Я знаю. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Мари повесила трубку.

— Теперь подождем, — сказал Борн.

— Я не понимаю, что ты хочешь доказать. Конечно, он позвонит этим из Эф-Эс-5, и, конечно, они сюда заявятся. Чего ты ожидал? Он почти признался, что собирается делать, что считает своим долгом сделать.

— Эти дипломаты из Эф-Эс-5 и посылают нам сигнал?

— Я полагаю, они доставят нас к тому, кто посылает. Или, если те слишком далеко отсюда, они нас с ним свяжут. Я никогда ни в чем не была уверена больше.

— Надеюсь, что ты права, потому что мне небезразлична твоя жизнь. Если улики против тебя в Цюрихе придуманы не для того, чтобы послать какой-то сигнал, если их приплели эксперты, чтобы найти меня, и цюрихская полиция верит им, тогда я тот самый перепуганный человек, о котором ты говорила Корбелье. Никто больше меня не хотел бы, чтобы ты оказалась права. Но боюсь, что не окажешься.

В три минуты третьего свет в коридоре мотеля моргнул и погас, оставив длинный проход в почти кромешной темноте: лампы горели только на лестничных площадках. Борн встал у двери с пистолетом в руке, выключив свет в комнате и через щель наблюдая за коридором. Мари выглядывала из-за его плеча. Оба молчали.

Шаги были приглушены, но различимы. Две пары ботинок уверенно, хотя и осторожно поднимались по лестнице. Через несколько секунд в тусклом освещении появились две мужские фигуры. Мари непроизвольно ахнула, Джейсон резко зажал ей рот рукой. Он понял: она узнала одного из двоих, хотя видела прежде всего раз. На цюрихской Штепдекштрассе, за несколько минут до того, как другой приказал ее застрелить. Это был блондин, которого посылали тогда в комнату Борна, теперь он прибыл в Париж, чтобы настичь жертву, которую однажды не сумел поразить. В левой руке он держал маленький фонарик-карандаш, в правой — длинноствольный пистолет, наращенный глушителем.

Его напарник был поменьше ростом и поплотнее. Походкой он напоминал животное, его корпус плавно колебался в такт движению. Воротник пальто был поднят, на неразличимое в темноте лицо надвинута шляпа с узкими полями. Борн не мог оторвать глаз от этого человека. Что-то в нем было ему знакомо, что-то в фигуре, в походке, в манере держать голову. Что же? Что? Он знал его.

Но думать об этом времени не было: пара приближалась к двери комнаты, заказанной на имя мистера и миссис Бригс. Блондин осветил фонариком номер на двери, потом опустил луч вниз к ручке и замку.

То, что последовало, было проделано с завораживающей виртуозностью. Коренастый держал в правой руке кольцо с ключами, которые освещал фонариком, выбирая нужный. В левой руке у него было оружие, форма которого напоминала мощный «штернлихт-люгер», излюбленный гестаповцами времен Второй мировой войны. Он пробивал железобетонную плиту, а выстрел звучал не громче ревматического кашля — идеальное оружие, когда нужно убрать врага ночью в тихом квартале, так, чтобы соседи ничего не заподозрили, узнав об исчезновении человека лишь наутро.

Коренастый вставил ключ в скважину, бесшумно повернул его, потом опустил ствол к замку. Пистолет три раза кашлянул вслед за тремя вспышками. Дерево, на котором держались задвижки, треснуло. Дверь распахнулась, и двое убийц ворвались в номер.

Недолгая тишина взорвалась приглушенными выстрелами, в темноте замелькали белые вспышки. Дверь захлопнули, но она вновь распахнулась, из комнаты донеслись более громкие звуки — там что-то упало. Наконец был найдет выключатель, свет ненадолго вспыхнул, но выстрел тут же разнес лампу, осколки ее посыпались на пол. Бешеный крик вырвался из глотки обезумевшего от ярости ночного гостя.

Убийцы выскочили из комнаты с пистолетами наготове, ожидая засады и пораженные тем, что ее нет. Они кинулись к лестнице и побежали вниз. Тут открылась дверь справа от разоренной комнаты. Моргающий постоялец выглянул, пожал плечами и скрылся. В коридор вернулась тишина.

Борн стоял на месте, обхватив за плечи Мари Сен-Жак. Она дрожала, прижавшись головой к его груди, и тихо взахлеб рыдала. Он подождал, пока дрожь не унялась, рыдания не сменились прерывистыми всхлипами. Больше он ждать не мог, она должна во всем разобраться сама. Разобраться до конца.

Я Каин. Я смерть.

— Пошли, — прошептал он.

Он вывел ее в коридор и решительно направил к комнате, которая была теперь его главным доказательством. Толкнул взломанную дверь, и они вошли.

Она застыла, потрясенная и зачарованная. Справа в открытом дверном проеме виднелся смутный силуэт. Свет за ним был таким слабым, что различался только общий контур, да и то когда глаз привыкал к странному соединению темноты и слабого мерцания. Это была фигура женщины в длинном платье, ткань которого слегка колебалась от легкого ветра из открытого окна.

Окно. Прямо напротив входа стояла вторая фигура, едва видимая, чуть белевшая в отсветах с дороги. Она тоже, казалось, движется — коротко, неровно колебались рукава.

— Господи, — произнесла в ужасе Мари, — включи свет, Джейсон.

— Люстра не горит, — ответил он, — только две настольные лампы. Одну из них они нашли. — Он осторожно прошел по комнате к лампе, которая стояла на полу у стены, наклонился и включил ее. Мари вздрогнула. На двери ванной комнаты висело, прикрепленное нитью, выдернутой из шторы, ее длинное платье, колеблемое невидимым дуновением. Оно было изрешечено пулевыми пробоинами.

Рубашка и брюки Борна были приколоты к оконной раме, и ветер, проникавший сквозь разбитое стекло, то поднимал, то опускал рукава. Белую ткань рубашки прошило выстрелами в полудюжине мест, пунктир от пуль наискосок пересекал грудь.

— Вот он, твой сигнал, — сказал Джейсон. — Теперь ты знаешь, что это такое. И теперь, я думаю, тебе лучше послушать, что я скажу.

Мари не ответила, медленно подошла к платью и стала его рассматривать, словно не веря тому, что видит. Потом вдруг резко обернулась и, еле сдерживая слезы, крикнула:

— Нет! Неправда! Что-то здесь не так! Позвони в посольство!

— Что?

— Слушай меня, сейчас же!

— Перестань, Мари. Тебе надо понять.

— Нет, черт возьми. Это тебе надо понять. Не должно было так случиться. Не могло.

— Но случилось.

— Позвони в посольство! Возьми телефон и позвони! Спроси Корбелье. Скорее, ради Бога! Если я для тебя хоть что-то значу, сделай, как я прошу!

Борн не смог ей отказать. Ее настойчивость губила их обоих.

— Что ему сказать? — спросил он, направляясь к аппарату.

— Сначала дозвонись ему! Вот чего я боюсь… о Господи, мне страшно!

— Какой номер?

Она назвала номер, он набрал и долго ждал ответа коммутатора. Наконец телефонистка сняла трубку, она явно была в панике, то сбивалась на крик, то переходила на шепот, едва различимый. Из глубины помещения доносились крики, отрывистые команды на английском и французском. Через несколько секунд он узнал, в чем дело.

Денни Корбелье, канадский атташе, спускался по ступеням посольства на авеню Монтеня в час сорок ночи и был убит выстрелом в горло. Он умер.

— Вот и вторая часть сигнала, Джейсон, — прошептала Мари. — А теперь я выслушаю все, что ты хочешь мне сказать. Потому что там есть кто-то, кто пытается тебе помочь. Сигнал был послан, но не нам, не мне. Только тебе, и только ты должен был его понять.

Глава 22

Четверо человек один за другим прибыли в многолюдный отель «Хилтон» на Шестнадцатой улице в Вашингтоне, округ Колумбия. Каждый из них сел в отдельный лифт, поднялся на два-три этажа выше или ниже места назначения, пройдя остаток пути пешком. Времени, чтобы встретиться за пределами округа Колумбия, не оставалось: чрезвычайное происшествие не имело себе равных. Это были участники операции «Тредстоун-71» — те, что уцелели. Остальные погибли в бойне, учиненной на тихой, обсаженной деревьями улице Нью-Йорка.

Двое были знакомы публике, один больше другого. Первым был пожилой сенатор от Колорадо, вторым бригадный генерал Ч. З. Кроуфорд — Чарльз Закери, что в свободном переводе звучало как Чугунный Зад, признанный ходатай по делам армейской разведки и защитник банков данных Джи-2. Двое других были практически неизвестны за пределами коридоров их собственных резиденций. Средних лет морской офицер, прикомандированный к информационному контролю Пятого морского округа. И четвертый, последний, — сорокашестилетний ветеран Центрального разведывательного управления — сжатая пружина гнева. Ходил он с тростью, ему оторвало гранатой ступню в Юго-Восточной Азии, где он был глубоко законспирированным агентом при операции «Медуза». Звали его Александр Конклин.

В комнате не было стола для совещаний. Это был обычный двухместный номер со стандартной парой кроватей, диваном, двумя креслами и кофейным столиком. Неподходящее место для встречи такой важности. Не было ни жужжащих компьютеров со вспыхивающими на темных экранах зелеными буквами, ни оборудования для электронной связи, позволяющего связаться с Лондоном, Парижем или Стамбулом. Лишь четыре головы, которые хранили секреты операции «Тредстоун-71».

Сенатор сел на один край дивана, морской офицер на другой. Конклин опустился в кресло и вытянул перед собой неподвижную ногу, поставив трость между колен. Бригадный генерал Кроуфорд продолжал стоять, лицо его налилось кровью, на скулах играли желваки.

— Я доложил президенту, — сказал сенатор, потирая лоб. По нему видно было, что он недоспал. — Я должен был это сделать. Мы встречаемся сегодня вечером. Расскажите все, что знаете, каждый из вас. Начнем с вас, генерал. Ради Бога, что там произошло?

— Майор Уэбб должен был сесть в свою машину в 23.00 на углу Лексингтон и Семьдесят второй улицы. Время было назначено точно, но он не появился. В 23.30 водитель забеспокоился, учитывая расстояние до аэропорта в Нью-Джерси. Сержант запомнил адрес — главным образом потому, что ему было велено его забыть, — развернулся и поехал туда. Подойдя к дому, он увидел, что страховочные задвижки утоплены, а дверь стоит нараспашку. Все сигналы тревоги были вырублены коротким замыканием. На полу прихожей была кровь, на лестнице труп женщины. Он прошел по коридору в комнату и увидел там тела.

— Этот человек заслуживает продвижения по службе, — сказал морской офицер.

— Почему вы так считаете? — спросил сенатор.

Ответил Кроуфорд:

— У него хватило присутствия духа позвонить в Пентагон и настоять на том, чтобы разговор велся по закрытой, внутренней линии. Он сообщил частоту, время и место приема и сказал, что ему надо поговорить с тем, кто выходил на связь. Пока он не услышал меня, он никому не сказал ни слова.

— Примите его в Военный колледж, Чарльз, — мрачно сказал Конклин. — Он смышленее большинства ваших шутов.

— Это не только излишне, Конклин, — укоризненно заметил сенатор, — но и вызывающе оскорбительно. Пожалуйста, генерал.

Кроуфорд обменялся взглядами с человеком из ЦРУ.

— Я связался с полковником Полом Маклареном в Нью-Йорке, приказал ему прибыть на место и велел ничего не предпринимать до моего появления. Потом позвонил сюда Конклину и Джорджу, и мы вместе вылетели.

— Я, — добавил Конклин, — позвонил в бюро отпечатков в Манхэттене. Мы к ним обращались прежде и вполне доверяем. Я не сказал им, что именно мы ищем, но попросил облазить место и передать, что найдут, только мне одному. — Разведчик, помолчав, указал тростью в сторону морского офицера. — Потом Джордж назвал им тридцать семь имен — тех, чьи отпечатки, по нашим данным, были в картотеках ФБР. Они выдали нам результат, которого мы не ожидали, не хотели… которому не можем поверить.

— Дельта, — сказал сенатор.

— Да, — подтвердил морской офицер. — Я предложил имена тех, кто мог — не важно, каким — образом — узнать адрес «Тредстоун», включая в данном случае и всех нас. В комнате все было начисто вытерто — каждая поверхность, каждая ручка, все стеклянное — за одним исключением. Разбитый коньячный бокал, всего несколько осколков, забившихся в угол под шторой. Но их достаточно. Там были отпечатки среднего и указательного пальцев правой руки.

Вы совершенно уверены? — медленно спросил сенатор.

— Отпечатки не могут лгать, сэр, — сказал офицер. — На осколках еще остались следы коньяка. За пределами этой комнаты Дельта был единственным, кто знал про Семьдесят первую улицу.

— Можем ли мы быть в этом уверены? Другие могли проговориться.

— Исключено, — прервал его бригадный генерал. — Эббот никогда бы этого не открыл, а Эллиоту Стивенсу адрес дали всего за пятнадцать минут до встречи, когда он позвонил из телефонной будки. К тому же, если и допустить худшее, он вряд ли заказывал собственное убийство.

— А как насчет майора Уэбба? — настаивал сенатор.

— Майору, — ответил Кроуфорд, — сообщил адрес по рации я сам после того, как он приземлился в аэропорту Кеннеди. Как вы знаете, это была частота Джи-два. Напомню, что он тоже погиб.

— Да, конечно. — Пожилой сенатор покачал головой. — Это невероятно. Почему?

— Я бы хотел коснуться болезненного вопроса, — сказал бригадный генерал Кроуфорд. — С самого начала я был не в восторге от кандидатуры. Я понимал соображения Дэвида и согласился, что это человек квалифицированный, но, если вы помните, я выбрал другого.

— Я не знал, что у нас такой широкий выбор, — сказал сенатор. — Был человек — квалифицированный, как вы признали, который готов был уйти в глубокую конспирацию на неопределенный срок, ежедневно рисковать жизнью и отказаться от прошлого. Много ли таких?

— Мы могли бы найти кого-нибудь более уравновешенного, — возразил генерал. — Я на это в свое время указывал.

— Вы указывали, — поправил его Конклин, — на ваше собственное определение уравновешенного человека, которое, как в свое время указывал я, никуда не годилось.

— Мы оба были в «Медузе», — сказал Кроуфорд сердито, но рассудительно. — Не вы один оказались непосредственным свидетелем. Поведение Дельты на поле боя было постоянно открыто враждебным командованию. Я имел возможность наблюдать эту его особенность ближе, чем вы.

— В большинстве случаев у него были на то все основания. Если бы вы проводили больше времени на поле боя и меньше в Сайгоне, вы бы это поняли. Я понял.

— Вы удивитесь, — сказал бригадный генерал, сделав рукой примирительный жест, — но я не защищаю тех явных глупостей, какие часто творились в Сайгоне, да и никто не смог бы этого сделать. Я стараюсь описать определенную линию поведения, из-за которой оказалось возможным то, что произошло позапрошлой ночью на Семьдесят первой улице.

Разведчик продолжал смотреть на Кроуфорда, но уже без враждебности, он кивнул:

— Я знаю. Извините. В этом вся беда, не так ли? Мне нелегко это признать: я работал с Дельтой в полудюжине разных секторов и находился с ним в Пномпене еще до того, как идея «Медузы» пришла Монаху в голову. После Пномпеня он стал совсем другим, поэтому и вступил в «Медузу», а потом согласился стать Каином.

Сенатор подался вперед:

— Я об этом много слышал, но расскажите еще раз. Президент должен знать все.

— Его жена и двое детей были убиты на одной из дамб реки Меконг бомбой, сброшенной на бреющем полете каким-то сбившимся с курса самолетом. Причем так и не удалось установить — чей это был самолет. С тех пор он возненавидел войну, возненавидел все с ней связанное. Сломался. — Конклин помолчал и взглянул на генерала. — И я думаю, вы правы, генерал. Он опять сломался. В нем это было.

— Что было? — резко спросил сенатор.

— Готовность взорваться, что ли, — сказал Конклин. — Плотину снесло. Он исчерпал свои возможности, ненависть взяла верх. Он убил этих людей, эту женщину намеренно, в полном исступлении. Никто из них этого не ожидал, за исключением, возможно, женщины, которая была наверху и, вероятно, услышала крики. Отныне он уже не Дельта. Мы создали миф по имени Каин, но теперь это уже не миф. Это действительно Каин.

— Через столько месяцев… — Сенатор откинулся на спинку дивана, его голос осекся. — Почему он вернулся? Откуда?

— Из Цюриха, — ответил Кроуфорд. — Уэбб был в Цюрихе, и я думаю, он единственный, кто мог бы его вернуть. А почему — этого мы, возможно, никогда не узнаем, разве что он хотел накрыть там нас всех.

— Он не знает, кто мы, — возразил сенатор, — он выходил на связь только с Яхтсменом, его женой и Дэвидом Эбботом.

— И, конечно, с Уэббом, — добавил генерал.

— Конечно, — согласился сенатор, — но не в «Тредстоун».

— Это не важно, — сказал Конклин, стукнув тростью по ковру. — Он знает, что существует какой-то совет. Уэбб мог ему сказать, что мы все будем там, не без оснований полагая, что будем. У нас накопилось много вопросов за шесть месяцев, да теперь еще эти несколько миллионов долларов. Дельта, должно быть, увидел в этом отличный выход из положения. Он мог убрать нас всех и исчезнуть. Бесследно.

— Почему вы так уверены?

— Потому что, во-первых, он там был. — Человек из разведки повысил голос. — У нас есть его отпечатки на бокале с коньяком, который даже не был допит. И во-вторых, это классическая западня с двумя сотнями вариаций.

— Вы не могли бы пояснить?

— Вы сидите тихо, — вмешался генерал, наблюдавший за Конклином, — до тех нор, пока ваш противник, не выдержав, не раскроется.

— А мы стали противником? Его противником?

— Теперь вопрос об этом уже не стоит, — сказал морской офицер. — По какой-то причине Дельта переметнулся. Такое случалось и раньше, слава Богу, не часто. Мы знаем, что делать.

Сенатор снова подался вперед:

— Что вы хотите делать?

— Его фотография никогда не рассылалась. Теперь мы ее разошлем. Во все наши резидентуры, на каждый пост подслушивания, каждому источнику и информатору. Ему придется куда-то ехать, и он начнет с какого-нибудь знакомого места, хотя бы для того, чтобы купить себе другое имя и биографию. Он будет тратить деньги, и его найдут. А когда найдут, приказ будет простой.

— Вы его сразу же отдадите под суд?

— Мы его убьем, — просто сказал Конклин. — Таких, как Дельта, под суд не отдают и не рискуют тем, что его может отдать под суд какое-нибудь другое правительство. Со всем тем, что ему известно.

— Такое я не могу сказать президенту. Существуют законы.

— Не для Дельты, — отрезал агент, — он вне законов. Он вне спасения.

— Вне…

— Совершенно верно, сенатор, — вмешался генерал, — вне спасения. Я думаю, вам понятно это выражение. Вам придется решать, разъяснять ли его президенту или нет. Лучше было бы…

— Вам надо уточнить все обстоятельства, — сказал сенатор, прерывая офицера. — На прошлой неделе я разговаривал с Эбботом. Он сказал мне, что приняты меры, чтобы связаться с Дельтой. Цюрих, банк, упоминание «Тредстоун» — все это часть плана, так ведь?

— Да, но с этим покончено, — сказал Кроуфорд. — Если случившегося на Семьдесят первой улице вам мало, то простите. Дельте был дан ясный сигнал появиться. Он этого не сделал. Чего вы еще хотите?

— Я хочу быть совершенно уверен.

— А я хочу, чтобы его не было в живых. — Эти слова Конклина, хотя и произнесенные тихо, были словно внезапный порыв холодного ветра.

— Он не только нарушил все правила, какие мы установили для себя, он погряз в преисподней. Он смердит. Это Каин. Мы тут все время говорим Дельта — даже не Борн, а Дельта, об этом мы, похоже, забыли. Гордон Уэбб был его братом. Его надо найти. И убить.

КНИГА ТРЕТЬЯ

Глава 23

Было без десяти три ночи, когда Борн поравнялся с конторкой администрации «Постоялого двора на углу». Мари, не останавливаясь, шла к выходу. К счастью, газет на стойке не оказалось, но ночной портье был из того же теста, что и его коллега в парижском центре. Это был массивный, лысеющий человек; полузакрыв глаза и сложив на груди руки, он сидел в кресле, и вся его фигура выражала усталость бессонной ночи. Сегодняшнюю ночь ты запомнишь, подумал Борн, и не только из-за развороченной комнаты наверху, это обнаружат только утром. У сменного ночного дежурного должна быть машина.

— Я только что звонил в Руан, — сказал Джейсон, положив руки на стойку, сердитый человек, разозленный непредвиденными событиями личной жизни, — мне необходимо немедленно выехать, и я хочу взять напрокат машину.

— Сию секунду, — фыркнул портье, поднимаясь. — Что желаете, мсье? Золотой фаэтон или ковер-самолет?

— Простите?

— Мы предоставляем клиентам комнаты, а не автомобили.

— Я должен быть в Руане до наступления утра.

— Но это невозможно. Разве что найдете какого-нибудь чокнутого таксиста, который подберет вас в такой час.

— Вы меня не поняли. Если я не буду в своем офисе в Руане к восьми утра, я понесу большие потери. Я готов щедро заплатить.

— Это ваши сложности, мсье.

— Наверняка кто-нибудь согласится одолжить мне свой автомобиль за… ну, скажем… тысячу — тысячу пятьсот франков.

— Тысячу… полторы тысячи, мсье? — Полузакрытые глаза портье распахнулись, чуть не вылезая из орбит. — Наличными, мсье?

— Конечно. Мой компаньон вернет машину завтра вечером.

— О, спешки никакой нет, мсье.

— Простите? А вообще-то не вижу причин, почему бы не поискать такси. За конфиденциальность можно заплатить.

— Да где вы его найдете! — лихорадочно зачастил клерк. — А мой «рено», может, и не вчера с конвейера, и на шоссе, может, не всякого пижона обгонит, но еще хоть куда.

Хамелеон снова поменял окраску и снова был принят не за того, кем был. Но он теперь знал, кто он.

Рассвет. Но нет уже ни теплой комнаты в деревенской гостинице, ни солнечных бликов на обоях, просочившихся сквозь шевелящуюся листву. Первые утренние лучи потянулись с востока, венчая французскую провинцию, обрисовывая поля и холмы Сен-Жермен-ан-Лей. Они сидели в маленькой машине у обочины пустынной дороги, и сигаретный дым выплывал наружу через полуоткрытые окна.

К своему первому рассказу в Швейцарии он приступил так: «Моя жизнь началась шесть месяцев назад на крошечном острове в Средиземноморье под названием Пор-Нуар…»

Теперь он сделал спокойное и краткое признание: «Я известен как Каин».

Он рассказал о себе все, все, что помнил, не утаив и те кошмарные образы, которые возникали в голове, пока они беседовали при свете свечей с Жаклин Лавье в ресторане в Аржантей. Имена, события, города… убийства.

— Все сходится. Не было подробности, которая оказалась бы мне неведома, которая не таилась бы где-то в подсознании, стремясь вырваться наружу. Это была правда.

— Это была правда, — повторила Мари.

Он пристально посмотрел на нее:

— Теперь ты видишь, что мы ошиблись?

— Возможно. Но и были правы. И ты и я.

— Относительно чего?

— Относительно тебя. Я говорю это снова, спокойно и взвешенно. Ты готов был пожертвовать собой ради меня, даже меня не зная; так не поступил бы человек, которого ты только что описал. Даже если он и существовал, его больше нет.

Глаза Мари молили, но голос оставался ровным.

— Ты же сам сказал, Джейсон: «Если человек не может чего-то вспомнить, этого не существует для него». Быть может, и с тобой так? Ты сумеешь справиться?

Борн кивнул. Наступил страшный миг.

— Да, — сказал он. — Но сам. Без тебя.

Мари сделала затяжку, не спуская с него глаз, руки ее дрожали.

— Ясно. Следовательно, это и есть твое решение?

— Так надо.

— Значит, ты героически исчезнешь, чтобы не портить мне жизнь.

— Я должен это сделать.

— Большое спасибо, но кто ты, к черту, будешь после этого?

— Что?

— Кто ты, к черту, после этого?!

— Я человек, которого зовут Каин. Меня преследуют правительства, полиция — везде, и в Азии, и в Европе. В Вашингтоне меня хотят убить за то, что, как они полагают, я знаю о «Медузе», убийца по имени Карлос — за то, что с ним тягался. Подумай. Как по-твоему, сколько я смогу скрываться, пока меня не найдут, не поймают, не убьют? Так ты хочешь окончить свою жизнь?

— Помилуй Бог, нет! — воскликнула Мари, ее аналитический ум явно взялся за дело. — Я не собираюсь пятьдесят лет гнить в швейцарской тюрьме или быть повешенной за то, чего не совершала в Цюрихе.

— Есть способ управиться с Цюрихом. Я уже думал об этом, я сумею.

— Как? — Она загасила сигарету.

— Ради Бога, какая разница? Явлюсь с повинной. Или продамся, еще не знаю, но что-нибудь придумаю. Я могу тебя спасти. Я должен тебя спасти!

— Но не таким образом.

— Почему?

Мари погладила его по лицу, голос ее снова звучал мягко, внезапной резкости как не бывало.

— Потому что я только что снова получила доказательства того, что сказала вначале. Даже приговоренный — столь уверенный в своей вине — должен это признать. Человек, которого звали Каин, никогда бы не сделал того, что ты только что предложил. Ни для кого.

— Но я и есть Каин!

— Даже если бы мне пришлось признать, что ты им был, сейчас ты — другой.

— Полное перерождение личности? Самодельная лоботомия? Полная потеря памяти? Это, впрочем, правда, но она не остановит моих преследователей. Не помешает им спустить курок.

— Это — худшее, но я не намерена уступать.

— Ты не учитываешь фактов.

— Я учитываю те два факта, о которых ты, кажется, забыл. А я не могу. Я буду жить с мыслью о них до конца жизни, потому что они на моей совести. Двое были убиты одним и тем же зверским способом, так как мешали кому-то передать тебе послание. Через меня.

— Ты видела послание Корбелье. Сколько в нем было пулевых отверстий? Десять, пятнадцать?

— Значит, его кто-то использовал! Ты же слышал его голос по телефону, и я слышала. Он не лгал: он пытался помочь нам. Если не тебе, то уж мне — определенно.

— Да… возможно.

— Возможно все. У меня нет разгадок, только клубок противоречий, необъяснимых фактов — но они должны быть объяснены. Тебя не влечет к тому, что было, по твоим словам, твоей жизнью. А без подобного влечения таких людей не бывает. Или ты — не он.

— Я — он.

— Послушай, милый, ты очень дорог мне, а это ослепляет, я знаю. Но я также знаю и себя. Я не наивное дитя: я видела в жизни многое и очень пристально вглядываюсь в людей, которые меня привлекают. Возможно, чтобы подтвердить то, что я привыкла считать своими ценностями — а они в самом деле ценности. Мои, больше ничьи. — Она остановилась и отодвинулась от него. — Я вижу человека, которого пытают — он сам и другие, — а он ни разу не застонал. Может быть, ты кричишь про себя, но никого не желаешь этим обременять. Напротив, ты ищешь, ты разбираешься, ты пытаешься понять. А так, мой дорогой, не ведет себя хладнокровный убийца, или так, как ты поступил со мной и как хочешь поступить. Я не знаю, кем ты был раньше и в каких преступлениях виновен, но во всяком случае не в тех, в которых ты убежден — в которых тебя хотят убедить. И тут мы возвращаемся к ценностям, о которых я говорила. Я бы не смогла любить того, за кого ты себя выдаешь. Я люблю такого, каким тебя знаю. И ты только что подтвердил, что ты такой. Ни одному убийце не взбрело бы в голову предложить то, что предложил ты. И ваше предложение, сэр, с почтением отвергается.

— Идиотка! — взорвался Джейсон. — Я сумею тебе помочь, ты мне помочь не сумеешь! Оставь мне хоть это, Христа ради!

— Не оставлю! По крайней мере, таким образом… — Внезапно она осеклась, не договорив. — Да вот же оно, — прошептала она.

— Что оно? — сердито спросил Борн.

— То, на что можно опереться. — Она обернулась к нему. — Я только что сама это произнесла: «…в которых тебя хотят убедить».

— О чем вообще, к дьяволу, ты говоришь?

— О твоих преступлениях… о преступлениях, в которых тебя хотят убедить.

— Они были. Это мои преступления.

— Погоди. Допустим, они были совершены, но не тобой? Допустим, улики сфабрикованы, — как были сфабрикованы улики против меня в Цюрихе, — но преступление совершил кто-то другой. Джейсон, ведь ты не знаешь, когда ты потерял память.

— Знаю. На острове Пор-Нуар.

— Там ты начал ее обретать. До Пор-Нуара, и это может многое объяснить. Это может объяснить противоречия между тобой и тем, за кого тебя принимают.

— Ты ошибаешься. Чем объяснить воспоминания — образы, — что приходят ко мне?

— А если ты вспоминаешь то, что тебе когда-то вдалбливали? Раз за разом. Пока не осталось ничего другого. Фотографии, записи, зрительное и слуховое воздействие.

— Ты описываешь двигающийся, действующий бесхарактерный организм, которому промыли мозги. Это не я.

Она взглянула на него и мягко сказала:

— Я описываю умного и очень больного человека, чье подсознание подчинилось тому, что было нужно другим. Ты знаешь, как просто найти такого человека? В больницах, частных санаториях, военных госпиталях. — Она помолчала и быстро заговорила снова: — Та статья навела меня на мысль. Я неплохо ориентируюсь в компьютерной обработке, любого, кто в ней разбирается, она навела бы на такой же вывод. Если мне нужен компьютерный образ, составленный из изолированных факторов, я знаю, как это сделать. И наоборот, если им нужен человек с диагнозом «амнезия», знающий языки, располагающий определенными профессиональными навыками и расовыми характеристиками, — медицинский банк данных сейчас же выдаст кандидатов. Бог знает, возможно, их найдется не много для такого случая, как твой; возможно, всего один. Но им и нужен один.

Борн глядел вдаль, пытаясь взломать стальную дверь своей памяти, пытаясь найти хоть подобие той надежды, что питала Мари.

— То есть ты утверждаешь, что я — воспроизведенный мираж.

— Такова их цель, но я говорю не об этом. Я говорю о том, что тобой, возможно, манипулировали. Использовали. Это многое объясняет. — Она дотронулась до его руки: — Ты говорил, что воспоминания иногда рвутся из тебя — вот-вот лопнет голова.

— Слова — названия, имена — будто дают им толчок.

— Джейсон, но разве не может быть, что они дают толчок ложным воспоминаниям? Тому, что тебе твердили раз за разом, но что ты не можешь заново пережить. Не можешь разглядеть, потому что это не ты.

— Сомневаюсь. Я видел, на что я способен. Я делал все это и раньше.

— Но ты мог делать это из других соображений!.. Черт тебя дери, я борюсь за свою жизнь! За обе наши жизни! Хорошо. Ты можешь думать, ты можешь чувствовать. Думай же, чувствуй! Посмотри мне в глаза и скажи, что ты заглянул в себя, в свои чувства и мысли, и пришел к выводу, что ты — убийца по имени Каин! Если сможешь — по-настоящему сможешь это сделать, — вези меня в Цюрих, возьми всю вину на себя и исчезни из моей жизни! Но если нет, останься со мной и позволь мне помочь тебе. И Бога ради, люби меня. Люби меня, Джейсон.

Борн взял ее руку, крепко сжал, словно ладошку сердитого, дрожащего ребенка:

— Что тут чувствовать или думать? Я видел счет в «Гемайншафтбанке». Поступления начались давно. Они соответствуют всему тому, что я узнал.

— Но и этот счет, и эти поступления могли быть состряпаны вчера, или на прошлой неделе, или полгода назад. Все, что ты слышал и читал про себя, — все это может быть частью замысла, разработанного теми, кто хочет, чтобы ты занял место Каина. Ты не Каин, но им нужно, чтобы и ты и другие считали тебя им. Но кто-то, кто знает, что ты не Каин, пытается известить тебя об этом. И у меня есть доказательства. Мой любимый жив, но мертвы двое моих друзей, оказавшихся на пути между тобой и тем, кто пытается спасти тебя и послать тебе весть. Они убиты теми же людьми, кто хочет сделать тебя жертвой Карлоса взамен Каина. Ты сказал, что все сошлось. Нет, не все сошлось, зато это сходится! И объясняет, кто ты.

— Пустая оболочка, которой не принадлежит даже то, что, как ей кажется, она вспоминает? Внутри которой кривляются, бьются о стенки демоны? Не слишком приятная перспектива.

— Это не демоны, мой милый. Это ты сам: разгневанный, яростный, рвущийся на свободу, потому что не помещаешься в той оболочке, которую принял за свою сущность.

— А если я разнесу эту оболочку, что останется?

— Разное. И плохое и хорошее, много рубцов и шрамов. Но Каина не будет, это я тебе обещаю. Я верю в тебя, милый. Пожалуйста, не сдавайся.

Он продолжал сохранять дистанцию: между ними как будто стояла стеклянная стена.

— А если мы все-таки ошибаемся? В конечном счете? Что тогда?

— Тогда — брось меня. Или убей. Мне все равно.

— Я люблю тебя.

— Я знаю и потому не боюсь.

— Я нашел два телефонных номера в кабинете у Лавье. Первый — цюрихский, другой — парижский. Если повезет, они выведут меня на тот единственный, что мне нужен.

— В Нью-Йорке? «Тредстоун»?

— Да. Ответ следует искать там. Если я — не Каин, кто-то там должен знать, кто я.

Они возвратились в Париж, полагая, что затеряться в многолюдном городе легче, чем в пустынной деревенской гостинице. Светловолосый человек в черепаховых очках и эффектная, но строгая на вид женщина, всегда без макияжа, с гладко зачесанными назад волосами, как усердная выпускница Сорбонны, — они не выделялись из толпы на Монмартре. Представившись супружеской четой из Брюсселя, они сняли комнату в «Террас» на улице Мэтр.

Войдя в номер, они немного постояли, не нуждаясь в словах, чтобы выразить чувства, переполнявшие обоих. Они сблизились, соприкоснулись, обнялись, отгородились от жестокого мира, который отказал им в покое, заставил балансировать в связке на тугой проволоке высоко над черной бездной: если оступится один, упадут оба.

Хамелеон Борн не сумел поменять цвет. Это было бы ложью, а здесь, с Мари, невозможно притворство.

— Нам надо отдохнуть, — сказал он. — Немного поспать. Впереди длинный день.

Они любили друг друга — нежно, самозабвенно, в теплом уюте постели. И было мгновение, дурацкое мгновение, когда нужно было найти друг друга, и они засмеялись. Тихо, сначала даже смущенно, но затем осознали, что и это мгновение — часть чего-то очень глубокого, возникшего между ними. И когда мгновение миновало, они обнялись еще неудержимее, исполненные решимости отогнать жуткие звуки и кошмарные картины темного мира, завертевшего их в своих вихрях. Они вдруг вырвались из этого мира, окунувшись в другой, лучший, где мрак сменили солнце и голубая вода. Они стремились к нему неистово, неудержимо, и вырвались, и нашли его.

Усталые, они заснули, рука в руке.

Борн проснулся первым, — его разбудили звуки уличного движения снизу. Он взглянул на часы: было десять минут второго пополудни. Они проспали почти пять часов, — может быть, меньше, чем нужно, но достаточно. Впереди был действительно длинный день. Что им предстоит, Борн не представлял, он знал лишь два телефонных номера, которые должны привести к третьему. В Нью-Йорк.

Он повернулся к Мари, которая спокойно дышала во сне, ее лицо на подушке — чудесное, милое лицо, с приоткрывшимися губами — было совсем близко от его губ. Он поцеловал ее, и она потянулась к нему, не раскрывая глаз.

— Ты — лягушонок, а я сделаю тебя принцем, — пробормотала она сонно. — Или там было наоборот?

— Это не входит в мои должностные обязанности.

— В таком случае оставайся лягушонком. Попрыгай, лягушонок. Покажи мне, как ты прыгаешь.

— Никаких прыжков, пока меня не покормят мухами.

— Лягушки едят мух! Да, наверное. Бр-р-р, ужас.

— Ну давай, открывай глазки. Нам обоим пора прыгать. Пора начинать охоту.

Она поморгала и взглянула на него.

— Охоту на кого?

— На меня, — ответил он.

Из телефонной будки на улице Лафайетт некто Бригс позвонил в Цюрих. Борн исходил из того, что Жаклин Лавье не замедлила разослать тревожные сигналы; один из них должен был достичь Цюриха.

Когда раздался ответный гудок в Швейцарии, на другом конце провода, Джейсон обернулся и передал трубку Мари. Она знала, что сказать.

Но не успела; международная телефонистка сообщила:

— Мы сожалеем, но номер, который вы заказали, больше не работает.

— Но он работал совсем недавно, — возразила Мари. — Это срочный разговор. Может, у абонента есть другой номер?

— Этот телефон больше не обслуживается, мадам. Запасного номера также нет.

— Наверное, мне дали неправильный номер. Это очень срочно. Не могли бы вы назвать мне абонента, за которым числился этот номер?

— Боюсь, это невозможно, мадам.

— Я же сказала: это срочно! Пожалуйста, пригласите старшего телефониста.

— Он не сможет помочь вам. Этот номер не подлежит разглашению. Всего доброго, мадам.

Связь прервалась.

— Телефон отсоединен, — сказала Мари.

— Ты слишком долго это выясняла, — ответил Борн, выглядывая на улицу. — Пойдем-ка отсюда.

— Ты думаешь, они могли нас выследить? Здесь? В Париже? В обычной уличной будке?

— За три минуты можно определить телефонную станцию и район. За четыре — сузить территорию поисков до полудюжины кварталов.

— Откуда ты знаешь?

— Хотел бы я ответить. Пошли.

— Джейсон, почему бы не выждать? И не понаблюдать?

— Потому что я не знаю, за кем наблюдать, а они — знают. У них фотография, они могут загрести людей со всей округи.

— Но я не имею ничего общего с фотографией в газете.

— Не ты. Я. Пошли!

Они быстро зашагали прочь, смешавшись с толпой, дошли до бульвара Малерб в десяти кварталах, нашли телефонную будку, относящуюся к другой телефонной станции. На сей раз можно было обойтись без операторов, номер был парижский. Мари вошла одна, она приготовилась ко всему. Но то, что она услышала, ошеломило ее:

— Резиденция генерала Вийера. Добрый день, вас слушают… Алло? Алло?

Какое-то мгновение Мари не могла выговорить ни слова. Она стояла уставившись на телефонную трубку.

— Извините, — прошептала она наконец. — Я ошиблась. — И повесила трубку.

— Что случилось? — спросил Борн, открывая дверь. — Что? Кто отвечал?

— Это невероятно, — ответила она. — Я попала в резиденцию одного из самых могущественных людей во Франции.

Глава 24

— Андре Франсуа Вийер, — повторила Мари, закуривая. Они вернулись в номер, чтобы осмыслить ошеломляющую новость. — Выпускник Сен-Сир, герой Второй мировой, легенда Сопротивления, до своей неудачи в Алжире — бесспорный преемник де Голля. Джейсон, то, что такой человек связан с Карлосом, невероятно.

— Однако он связан. Поверь.

— Просто в голове не укладывается. Вийерами с незапамятных времен гордится Франция, их история восходит к семнадцатому веку. Сегодня он высокопоставленный депутат Национального собрания — политически один из крайне правых, несомненно, но человек в высшей степени законопослушный. Это все равно что связать имена Дугласа Макартура и мелкого мафиози. Как это возможно?

— Давай подумаем. С чего начался его разрыв с де Голлем?

— С Алжира. В начале шестидесятых Вийер состоял в ОАС — Организации алжирских военных Салана. Они выступали против Эвианских соглашений, полагая, что Алжир принадлежит Франции по праву.

— «Бешеные алжирские полковники», — сказал Борн, не зная, откуда взялись эти слова и почему он их произнес.

— Это что-то тебе говорит?

— Должно говорить, но я не знаю что.

— Думай, — сказала Мари. — Почему ты можешь мешать «бешеным полковникам»? Скажи мне первое, что приходит тебе в голову. Быстро!

Джейсон растерянно взглянул на нее, потом вдруг возникли слова:

— …Бомбежки… просачивание. Провокаторы, механизмы.

— Почему?

— Не знаю.

— Какие-то решения должны были приниматься на основе того, что ты выяснишь?

— Наверное.

— Какие именно? Ты должен был решать какие?

— Подрыв.

— Что это значит? Подрыв?

— Не знаю! Не могу больше думать.

— Ну, хорошо… хорошо. Вернемся к этому, если будет время.

— Времени не будет. Давай вернемся к Вийеру. Что было после Алжира?

— Нечто вроде примирения с де Голлем; Вийер напрямую не был замешан в терроризме. Он вернулся во Францию, был встречен с почетом — борец за проигранное, но достойное дело. Получил обратно свою должность, дослужился до генерала и ушел в политику.

— Так он действующий политик?

— Скорее представительствующий, заслуженный государственный муж. Все еще — убежденный милитарист, все еще кипит по поводу снизившейся боеспособности Франции.

— Говард Леланд, — проговорил вдруг Джейсон. — Вот она, связь с Карлосом.

— Каким образом? Почему?

— Леланд был убит потому, что препятствовал экспорту оружия в Африку и на Ближний Восток. Больше нам ничего и не требуется.

— Невероятно, человек такого масштаба… — Голос Мари пресекся; она была поражена внезапным воспоминанием. — …Его сын был убит пять или шесть лет назад. Это было политическое убийство.

— Расскажи.

— Его машина взорвалась на улице Бак. Все газеты писали об этом. Действующим политиком был как раз он, такой же консерватор, как отец, ярый противник социалистов и коммунистов. Член парламента, обструкционист там, где дело касалось правительственных расходов, но очень популярен. Обаятельный аристократ.

— А кто его убил?

— Поговаривали, что коммунистические фанатики. Ему удалось отклонить в парламенте какие-то законодательные акты, выгодные крайнему левому крылу. После его убийства парламентская оппозиция распалась, и эти законы были приняты. Многие думают, что именно поэтому генерал Вийер оставил военную службу и вошел в состав Национального собрания. Это-то и странно, это-то и невероятно. В конце концов, убили его сына, казалось бы, уж он-то никогда в жизни не пожелает иметь дела с профессиональными убийцами.

— Тут есть кое-что еще. Ты сказала, что его приняли с почетом, так как напрямую он никогда в терроризме замешан не был.

— А если и был, — перебила Мари, — это давно похоронено и забыто. Здесь политикам прощают проявления страсти, будь то страна или постель. И не забывай, он национальный герой.

— Но не забывай и ты: террорист всегда террорист.

— Не могу согласиться. Люди меняются.

— Не во всем. Ни один террорист не забудет своих подвигов; он живет только ими.

— Откуда тебе знать?

— Я не уверен, что хочу сейчас об этом задумываться.

— Тогда не задумывайся.

— Зато я уверен в своих выводах относительно Вийера. — Борн потянулся к тумбочке за телефонной книгой. — Посмотрим, есть ли здесь его телефон или этот номер частный. Мне понадобится адрес.

— Если он связан с Карлосом, его «пасут». Ты к нему не подступишься. Они тебя тут же застрелят, ты не забыл, что у них есть фотография?

— Она им не поможет. Я буду не тем, кого они ищут. Да, есть. Вийер А.Ф., Парк Монсо.

— Мне все еще не верится. Одно имя Вийера должно было потрясти эту женщину — Лавье.

— Или же напугать до такой степени, чтобы она согласилась на все.

— А тебе не кажется странным, что ей дали его телефон?

— В данных обстоятельствах — нет. Просто Карлос хочет показать своим пешкам, что он не шутит. Ему нужен Каин.

Мари встала:

— Джейсон, что означает «пешки»?

Борн взглянул на нее:

— Не знаю… те, кто слепо работает на кого-то.

— Слепо? Не видя?

— Скорее, не зная. Думая, что делают одно, они в то время делают совсем другое.

— Не понимаю.

— Ну, допустим, я поручаю тебе встать на углу и ждать, когда на углу остановится некая машина. Машина эта никогда не появится, но то, что ты стоишь там, сообщит кому-то другому, кто следит за тобой, о каком-то определенном событии.

— Сообщение, которое невозможно проследить.

— Да, верно.

— Это и произошло в Цюрихе. Вальтер Апфель был там пешкой, он распространил эту историю о краже, не подозревая, что сообщает в действительности.

— А что это было?

— Можно предположить, что тебе предлагали найти кого-то, кого ты хорошо знаешь.

— «Тредстоун-71», — проговорил Джейсон. — Мы вернулись к Вийеру. Карлос разыскал меня в Цюрихе через «Гемайншафтбанк». Это означает, что он знает о «Тредстоун»; очень вероятно, что знает и Вийер. А если нет, можно заставить его узнать это для нас.

— Каким образом?

— Имя. Если он таков, как ты мне рассказала, он очень высоко его ценит. Гордость Франции в союзе с такой свиньей, как Карлос, — это произведет фурор. Я пригрожу пойти в полицию, к журналистам.

— Он просто будет все отрицать. Назовет клеветой.

— Пускай. Это не клевета. У Лавье в кабинете номер его телефона. К тому же любые опровержения будут на той же странице, что и обвинения.

— Сначала нужно до него добраться.

— Доберусь. Я же хамелеон, забыла?

Улица Парк Монсо с деревьями по обе стороны показалась ему знакомой, но не потому, что он проходил здесь раньше: знакомой была сама атмосфера этой улицы. Два ряда ухоженных каменных домов; сверкающие двери и окна; начищенные дверные ручки; чисто вымытые лестницы; в освещенных окнах — висячие растения. Это была богатая улица в шикарном районе Парижа, и он знал, что когда-то уже оказывался в подобном месте и это посещение что-то значило.

Было семь тридцать пять холодного мартовского вечера, небо безоблачно; хамелеон нарядился по обстоятельствам. Кепка, поднятый воротник куртки с названием курьерской службы поперек спины, а через плечо на тесемках перекинута полупустая сумка: почти все разнесено. Еще две-три остановки — возможно, четыре-пять, смотря по обстоятельствам, там будет видно. В сумке лежали брошюры, рекламирующие прелести Бато Муш, позаимствованные в холле отеля. Он выберет наугад несколько домов вблизи резиденции Вийера и опустит буклеты в почтовые ящики. В это время глаза его будут примечать все, что окажется в поле зрения, а особенно одно: как устроена охрана генеральского дома. Сколько охранников на посту и каких.

И поскольку он ожидал увидеть либо дежурных в машинах, либо часовых, то был ошарашен, ничего этого не обнаружив. У Андре Франсуа Вийера, милитариста, государственного деятеля и пособника Карлоса, не было никакой внешней охраны. Если его и охраняют, то лишь в доме. Учитывая то, в какое преступление он вовлечен, Вийер был либо самонадеян до беспечности, либо просто дурак.

Джейсон поднялся по ступеням соседнего особняка. Опуская конверт в щель, он взглянул на окна дома Вийера, надеясь увидеть хотя бы лицо, хотя бы чью-нибудь фигуру. Никого.

Внезапно дверь Вийера отворилась. Борн застыл, лихорадочно хватаясь под курткой за пистолет. Мысль о том, что это он, Борн, беспечный дурак, промелькнула в мозгу. Кто-то более наблюдательный его выследил. Но то, что он услышал, успокоило его. В дверях разговаривала пара средних лет: горничная в переднике и мужчина в темном пиджаке.

— Вытряхни все пепельницы, — сказала женщина. — Он не любит переполненных пепельниц, ты знаешь.

— Он ездил днем, — отвечал мужчина, — значит, накурил.

— Почисти их в гараже, у тебя еще есть время. Он спустится не раньше чем через десять минут. Ему нужно быть в Нантере только в половине девятого.

Мужчина кивнул, одернул лацканы пиджака и сошел по ступеням.

— Десять минут, — машинально повторил он.

Дверь закрылась, на улице вновь воцарилась тишина. Джейсон смотрел вслед торопливо шагающему мужчине. Он не знал, где находится Нантер, знал лишь, что это пригород Парижа. Если Вийер едет туда и если он едет один, — нет смысла откладывать встречу.

Борн вскинул сумку на плечо, быстро спустился по лестнице и повернул налево. Десять минут.

Из окна машины Джейсон наблюдал, как дверь открылась и генерал армии Андре Франсуа Вийер вышел на крыльцо. Это был человек среднего роста, широкий в плечах, лет шестидесяти — семидесяти. С непокрытой головой, седые волосы коротко острижены, холеная белая борода. Вся его повадка была неоспоримо военной, он входил в пространство, будто брал его штурмом, невидимые стены рассыпались перед ним.

Борн зачарованно смотрел на него, недоумевая, какие безумства могли вовлечь подобного человека в грязный мир Карлоса. Но каковы бы ни были обстоятельства, они были достаточно могущественны, ибо могуществен был этот человек. И потому опасен — он был уважаем в обществе и защищен государством.

Вийер обернулся к горничной, что-то ей сказал и взглянул на часы. Женщина кивнула, закрывая дверь; генерал быстро сошел по ступеням и обогнул капот большого седана. Открыв дверцу, сел, завел мотор и медленно вырулил на середину улицы. Джейсон подождал, пока седан не доехал до угла и не повернул направо, затем включил газ и оказался на перекрестке, как раз когда седан поворачивал за угол следующего квартала.

Было что-то в этом совпадении, предзнаменование, если в него верить. Маршрут генерала в Нантер включал и тот отрезок дороги, где совсем недавно, двенадцать часов назад, Мари умоляла его не сдаваться. Вдоль дороги тянулись пастбища, поля переливались в мягкие изгибы холмов, только теперь их омывал не свет раннего солнца, а холодные, белые лунные лучи. Джейсон решил, что здесь лучше всего перехватить возвращающегося генерала.

Джейсон без труда держался на расстоянии четверти мили, поэтому удивился, когда оказалось, что он почти догнал старого служаку. Вийер внезапно сбросил скорость и свернул на посыпанную гравием дорогу, проложенную через лесок, за которым была ярко освещенная стоянка. На двух цепях висел указатель: «Арбалет». Генерал встречался с кем-то в укромном ресторанчике, не в Нантере, но недалеко от него. За городом.

Джейсон проехал мимо входа и съехал с дороги. Надо было подумать. Надо взять себя в руки. Голова горела. Его вдруг захватила представившаяся возможность.

Учитывая катастрофические события — то, в какое смятение должна была повергнуть Карлоса ночная неудача в монружском мотеле, — Андре Вийера вызвали в этот укромный ресторанчик на срочную встречу. Возможно, даже с самим Карлосом. В таком случае будут приняты меры предосторожности, и человек, фотография которого есть у каждого, будет застрелен, едва появится. С другой стороны, нового случая увидеть окружение Карлоса либо его самого может и не представиться. Ему необходимо проникнуть внутрь. Что-то толкало его на риск. Любой риск. Безумие! Но он и не был нормальным. Нормальным, как нормален человек с памятью. Карлос! Найди Карлоса! Но отчего, Боже мой?

Борн проверил пистолет на поясе: надежно. Он вышел, надев пальто, скрывшее куртку с надписью на спине. Взял с сиденья мягкую шляпу с узкими полями, она скроет волосы. Попытался вспомнить, был ли он в очках, когда его сфотографировали в Аржантей. Нет: он снял их за столом, когда голову пронзила боль, вызванная рассказом о прошлом, слишком знакомом, слишком страшном, чтобы в него заглянуть. Он пощупал нагрудный карман, очки были на месте. Он закрыл дверцу и направился к леску.

Свет ресторанных огней, пробивавшийся сквозь листву, становился ярче. Борн вышел из зарослей на парковочную площадку. Он оказался у стены деревенского ресторанчика; по всему периметру бежала череда маленьких окошек, мерцающие свечи озаряли фигуры обедающих. Взгляд его поднялся выше: половину второго этажа занимала открытая терраса. Вторая половина почти не отличалась от нижнего этажа: та же череда окон, чуть более крупных, но так же мерцающих. И там люди, но они отличались от собравшихся ниже.

Все это были мужчины. Ни один из них не сидел, они непринужденно передвигались: в руках — бокалы, над головами — сигаретный дым. Сосчитать их было невозможно, больше десяти, вероятно, меньше двадцати.

И там был он; белая борода светилась как маяк, то появляясь, то исчезая за фигурами движущихся людей. Генерал Вийер и в самом деле приехал сюда на встречу. И весьма велика вероятность, что встреча эта посвящена неудачам двух последних суток, неудачам, которые позволили остаться в живых человеку по имени Каин.

Вероятность. Какова эта вероятность? И где охрана? Много ли охранников и куда они укрылись? Прячась за деревьями, Борн сошел со своей тропинки, пригибая ветви, беззвучно ступая. Постоял, вглядываясь в тени. Никого не обнаружив, вернулся на тропку и добрался до черного хода.

Дверь открылась: сноп света упал на крыльцо. Появился человек в белой куртке. Он постоял немного и закурил. Борн глянул налево, направо, вверх на террасу, — никого. Если бы снаружи пряталась охрана, она бы непременно всполошилась из-за огня, вспыхнувшего в непосредственной близости от собравшихся. Значит, охраны нет. Так же, как и на Парк Монсо, охрана была, очевидно, внутри здания.

В дверях появился еще один, тоже в белой куртке, но еще и в поварском колпаке. В голосе его слышалась гасконская гортанность, он сердито накинулся на курящего:

— Пока ты тут отливаешь, мы с ног сбиваемся! Тележка с десертом наполовину пуста. Наполни ее. Живо, ты, ублюдок!

Кондитер повернулся, бросил сигарету и пошел внутрь, затворив за собой дверь. Свет пропал, оставался только свет луны, но и его хватало, чтобы рассмотреть террасу. Никто не охранял широкие двойные двери, что вели в зал второго этажа.

Карлос. Найди Карлоса. Поймай его. Каин вместо Чарли, Дельта вместо Каина.

Борн оценил расстояние и обстоятельства. Он находился метрах в двенадцати от здания и в трех-четырех от решетки, ограждающей террасу. В стене было два вентиляционных отверстия, из которых вырывался пар, а рядом проходила труба канализации. Если влезть на трубу и ухватиться за ручку нижнего вентиляционного отверстия, можно подтянуться до решетки и взобраться на террасу. Но ему мешало пальто. Он снял его, оставшись в куртке, положил поверх пальто шляпу и прикрыл ветками. Затем вышел из тени кустов и, стараясь как можно меньше шуметь, подбежал к ресторану.

В темноте Борн попробовал металлический водосток, он держался прочно. Джейсон ухватился, как мог высоко, подпрыгнул, уперся ногами в стену и стал их передвигать, пока левая не оказалась на уровне первого отверстия. Продолжая держаться, он просунул ногу в отверстие и рывком подтянулся выше. Теперь он был в полуметре от решетки; еще один рывок, и он мог бы дотянуться до нижней перекладины.

Дверь внизу с треском распахнулась, сноп белого света упал на кусты. Из дверей вывалилась фигура, молотя по воздуху руками, чтобы удержать равновесие. Следом появился шеф-повар, орущий ему в спину:

— Гнида! Нализался! Ты был пьян всю эту проклятую ночь! Пирожные по всему полу рассыпал. Бардак устроил! Убирайся к черту, ты не получишь ни су!

Дверь захлопнулась, и звук задвижки подтвердил, что надолго. Джейсон вцепился в трубу, руки и лодыжки его ныли, на лбу выступил пот. Человек, вышибленный из ресторана, покачнулся, сделал непристойный жест в сторону шеф-повара, которого давно уже не было. Его остекленелый взгляд блуждал по стене и вдруг остановился на лице Борна. Джейсон затаил дыхание, кондитер уставился на него, поморгал и снова вылупил глаза, затем потряс головой, зажмурился и вновь раскрыл веки, словно силясь понять, не почудилось ли ему то, что он увидел. Он попятился, споткнулся и побрел прочь, очевидно, заключив, что видение — плод его напряженных трудов. Покачиваясь, он свернул за угол, умиротворенный тем, что не дал сбить себя с толку пригрезившейся ахинее.

Борн перевел дух, с облегчением припав к стене — но только на мгновение. Боль в лодыжке спустилась ниже, грозя судорогой. Он рванулся, ухватился за нижнюю перекладину решетки правой рукой, затем обеими. Медленно подтянулся так, что голова оказалась на уровне террасы. Там не было ни души. Перекинул ногу через решетку, ухватившись рукой за кованый край, и перемахнул через ограду.

Он оказался на террасе, где весной и летом ставили десять — пятнадцать столиков для гостей. Посреди стены, отделяющей открытую часть этажа от закрытой, помещались широкие двойные двери, которые он разглядел снизу. Люди внутри стояли неподвижно, и на мгновение Джейсон заподозрил, что их предупредили, что они ждут его. Он замер, положив руку на пистолет, но ничего не произошло. Борн подобрался к стене, держась в тени. Вжался в дерево и стал продвигаться к двери. Осторожно и медленно повернул голову и заглянул внутрь.

То, что представилось его глазам, и притягивало и пугало. Собравшиеся выстроились в шеренги — три шеренги по четыре человека — лицом к Андре Вийеру, который произносил речь. Всего тринадцать человек, и двенадцать из них не просто стояли, а замерли по стойке смирно. Это были старики, но не просто старые люди, а старые солдаты. Ни один не был одет в форму, но у каждого на лацкане красовались награды за доблесть и ленты с цветами полкового знамени. И было еще одно безошибочно определяемое общее свойство. Тут собрались люди, привыкшие командовать — привыкшие к власти. Это угадывалось в их лицах, в их глазах, в том, как они слушали, — с почтением, но не безоговорочным, оценивая каждое слово. Тела были немощны, но комнату наполняло ощущение силы. Громадной силы. Это и пугало. Если подобные люди служат Карлосу, его возможности не просто велики, они ужасающи. Потому что в его распоряжении закаленные профессионалы. И если только он не ошибается, подумал Борн, глубина опыта и мера влияния тех, кого вмещал этот зал, колоссальны.

«Бешеные алжирские полковники» — что сталось с ними? Люди, движимые памятью о той Франции, которой больше нет, о мире, который перестал существовать, уступив место другому, по их мнению, слабому и никчемному. Такие люди могли заключить союз с Карлосом, хотя бы ради тайной власти, которую он им давал. Удар. Нападение. Казнь. Право даровать жизнь или обрекать на смерть, бывшее когда-то частью их существа, вернула им сила, которая могла послужить делу, чью нежизнеспособность они отказывались признать. Террорист всегда террорист, а убийство — сердцевина терроризма.

Генерал возвысил голос; Джейсон вслушался и различил слова:

— …нас заметят, нашу цель поймут. Мы заняли рубеж, и нас не сдвинуть с этого рубежа; нас обязательно услышат! В память о павших братьях по форме и оружию, — что сложили головы во славу Франции. Мы заставим нашу возлюбленную страну вспомнить и ради них оставаться сильной, не склоняясь ни перед кем! Те, что противятся нам, познают наш гнев. И в этом мы также едины. Молим Всемогущего даровать покой тем, кто ушел раньше нас, ибо мы вступаем в бой… Господа: в наших руках Пресвятая Дева — наша Франция!

Раздался одобрительный гул, старые солдаты продолжали стоять навытяжку. А затем возвысился другой голос, первые слова он пропел один, следующую строчку подхватили все присутствующие:

Allons enfants de la patrie,

Le jour de gloire est arrive…[79]

Борн отвернулся: ему стало тошно от того, что он увидел и услышал. Истребление во имя славы; смерть павших товарищей поневоле требует следующих смертей. Так должно быть, и если ради этого нужно заключить союз с Карлосом, он будет заключен.

Что его так встревожило? Почему вдруг охватили гнев и чувство бессилия? Что вызвало столь сильное отвращение? И внезапно он понял. Он ненавидел таких, как Андре Вийер, презирал собравшихся в этом зале. Старики, творящие войну, крадущие жизнь у молодых… и младенцев.

Почему снова стал сгущаться туман? Отчего его вновь пронзила острая боль? Не было времени задавать вопросы, не было сил их вынести. Надо выбросить их из головы и сосредоточиться на Андре Франсуа Вийере, солдате и военачальнике, чьи устремления принадлежали вчерашнему дню, но чей союз с убийцей требовал смерти сегодня.

Он захватит генерала. Расколет его. Узнает все, что ведомо ему, и, быть может, убьет. Такие, как Вийер, крадут жизнь у молодых и младенцев. Они не заслуживают жизни. Я снова в лабиринте, и стены его испещрены шипами. Боже, как больно.

Джейсон перелез через решетку и спустился по трубе. Каждый мускул ныл. И от боли нужно отрешиться. Нужно притаиться на Пустынной дороге и захватить торговца смертью.

Глава 25

Борн ждал в «рено» невдалеке от ресторана, не выключая мотор, готовый сорваться с места, как только увидит Вийера. Несколько его сотоварищей уже уехали, все поодиночке. Заговорщики не афишируют своей общности, а эти старики были заговорщиками в полном смысле слова. Они променяли все почести, которые заслужили, на смертоносную выгоду оружия убийцы и организации убийцы. Возраст и пристрастие отняли у них разум, и они весь свой век отнимали жизнь… у молодых и младенцев.

Что это? Почему преследует меня? Что-то страшное рвется наружу, пытаясь, кажется, убить меня. Страх и чувство вины овладевают мною… но страх чего и вины за что, я не знаю. Почему эти дряхлые старцы вызывают страх и чувство вины… и отвращение?

Они несли войну. Они сеяли смерть. На земле и с небес. С небес… с небес. Помоги мне, Мари. Ради Бога, помоги!

Вот он. Вспыхнули фары, на длинном черном боку машины отразились фонари. Джейсон выехал из тени, не зажигая огней. Спустился по дороге до первого поворота, включил фары и надавил на педаль. Пустынный участок дороги лежал милях в двух отсюда, надо торопиться.

Было десять минут двенадцатого, и, как тремя часами раньше, поля переливались в холмы, и все омывал свет мартовской луны, которая была сейчас на середине неба. Приехал; все должно получиться. Обочина широкая, рядом поле, значит, обе машины можно убрать с дороги. Но прежде нужно вынудить Вийера остановиться. Генерал был стар, но немощен он не был: заподозрив неладное, он свернет на траву и скроется. Нужно верно рассчитать время, так чтобы неожиданность выглядела убедительно.

Борн круто развернулся, подождал, пока вдали не покажутся фары, и нажал на газ, резко выворачивая руль то вправо, то влево. Автомобиль швыряло из стороны в сторону — словно его вел подгулявший водитель, который не в состоянии выровнять машину, но не снижает скорости.

У Вийера не было выбора, увидев Джейсона, который на всех парах летел навстречу, генерал сбавил газ. А Борн, когда уже казалось, что столкновение неизбежно, резко крутанул руль влево, одновременно нажав на тормоза, и, взвизгнув шинами, «рено» остановился. Борн издал неопределенный возглас. Не то вскрик, не то вопль; так мог выразить свои чувства больной или пьяный, но одно было очевидно: возглас не содержал угрозы. Шлепнув ладонью по оконной раме, он скорчился на сиденье, держа пистолет наготове.

Услышав, как открылась дверца генеральского седана, он бросил взгляд сквозь руль. Старик, кажется, не был вооружен, похоже, он ничего не заподозрил, лишь обрадовался, что не произошло столкновения. Вийер подходил к «рено» слева, встревоженно выкрикивая по-французски вопросы, звучавшие у выпускника Сен-Сир как команды.

— Что это значит? Вы что делаете? Вам плохо?

— Мне нет, а вот вам — да, — ответил Борн по-английски, поднимая пистолет.

— Что?.. — Старик осекся и застыл. — Кто вы и в чем дело?

Борн вылез из машины.

— Рад слышать, что вы свободно говорите по-английски. Возвращайтесь в свою машину. Отведите ее с дороги.

— А если я откажусь?

— Застрелю вас на месте. Мне особого повода не потребуется.

— Вы из «Красных бригад»? Или из парижского крыла Баадера — Майнхофф?

— А что? Вы можете отменить их приказ?

— Я плюю на них! И на вас!

— Никто никогда не сомневался в вашей смелости, генерал. Идите в машину.

— Смелость тут ни при чем! — Вийер не пошевелился. — Дело в целесообразности. Вы ничего не добьетесь, убив меня, тем более похитив. Моим домашним даны четкие распоряжения. Израильтяне совершенно правы. С террористами не может быть никаких переговоров. Стреляй, подонок! Или убирайся!

Джейсон вглядывался в старого солдата, вдруг потеряв уверенность, но все еще начеку. Это отразится в глазах, что горели сейчас яростью. Одно имя, вывалянное в грязи, столкнется с другим именем, увенчанным славой, и произойдет вспышка; он увидит это в генеральских глазах.

— Там в ресторане вы сказали, что Франция не должна ни перед кем склоняться. А французский генерал склонился перед одним человеком. Генерал Андре Вийер — порученец Карлоса. Связной Карлоса, солдат Карлоса; холуй Карлоса.

Выражение глаз, горевших яростью, изменилось, но не так, как ожидал Джейсон. К ярости добавилась ненависть, не испуг, не паника, но глубокое, неодолимое омерзение. Рука Вийера взметнулась, пощечина была резкой, точной, увесистой. За ней последовал новый удар, жесткий, оскорбительный, такой сильный, что Джейсона отбросило назад. Старик наступал, презрев пистолет, не чувствуя страха, снедаемый одной мыслью: покарать. Удары сыпались градом, генералом словно овладело безумие.

— Свинья! — кричал он. — Грязная мерзкая свинья! Подонок!

— Я буду стрелять! Я убью вас! Прекратите!

Но Борн не мог нажать на спуск. Он был притиснут к машине, тесно прижат. А старик все наступал, его руки взлетали, размахивались, наносили удары.

— Убей, если можешь — если смеешь! Отребье! Мразь!

Джейсон бросил пистолет на землю и вскинул руки, чтобы защититься. Он перехватил одно запястье, потом второе, остановив руку, которая разила как меч. Резко их выкрутил, так что старик, тяжело дыша, застыл лицом к лицу с Борном.

— Вы хотите сказать, что не служите Карлосу? Вы это отрицаете?

Вийер рванулся, пытаясь высвободиться из тисков, ударив Борна мощной грудью.

— Мерзавец! Скотина!

— Черт вас дери — да или нет?

Старик плюнул Борну в лицо, огонь в его глазах погас, по щекам побежали слезы.

— Карлос убил моего сына, — прошептал он. — Он убил моего единственного сына на улице Бак. Жизнь моего сына унесли пять динамитных шашек на улице Бак!

Джейсон медленно разжал пальцы. Тяжело дыша, он как мог спокойно сказал:

— Выезжайте на поле и подождите меня. Нам нужно поговорить, генерал. Случилось нечто, о чем вы не знаете, и нам обоим стоит в этом разобраться.

— Нет! Невозможно! Этого не может быть!

— Может, — сказал Борн, сидя в машине рядом с Вийером.

— Произошла чудовищная ошибка! Вы сами не знаете, что говорите!

— Никакой ошибки, и я знаю, что говорю, потому что сам нашел ваш телефон. Это не просто верный телефон, это великолепное прикрытие. Ни один нормальный человек не свяжет вас с Карлосом, особенно после того, что случилось с вашим сыном. Все ли считают, что его уложил Карлос?

— Я бы предпочел другой язык, мсье.

— Простите. Я серьезно.

— Все ли считают? В Сюрте — да с оговоркой. В военной разведке и в Интерполе — почти наверняка. Я читал отчеты.

— Что там?

— Предполагалось, что Карлос оказал услугу товарищам по бурным дням. Вплоть до того, что позволил им взять негласную ответственность на себя. У этого дела была, знаете, политическая подоплека. Мой сын стал жертвой, чтобы другим, противостоящим фанатикам, было неповадно.

— Фанатикам?

— Экстремисты вступили в вероломную коалицию с социалистами, надавав обещаний, которые не собирались выполнять. Мой сын понял это, разоблачил замысел и внес на обсуждение законопроект, который должен был заблокировать объединение. За это его и убили.

— Поэтому вы ушли из армии и стали баллотироваться?

— И посвятил себя этому. Обычно сын продолжает дело отца… — Старик помолчал, луна освещала его измученное лицо. — А тут отцу довелось наследовать сыну. Он не был солдатом, я не политик, но мне знакомы оружие и взрывчатка. Его идеалы воспитывал я, в его мировоззрении отражалось мое, за них его убили. Мне было ясно, как поступить. Я должен выйти с нашими убеждениями на политическую арену, и пусть его враги сражаются со мной. Солдат готов к бою.

— Не один солдат, насколько я понимаю.

— О чем вы говорите?

— О тех людях в ресторане. У них такой вид, словно в их руках половина французской армии.

— Была, мсье. Когда-то их знали как «сердитых молодых командиров из Сен-Сир». Республика была насквозь прогнившей, военная верхушка — некомпетентной, «линия Мажино» — насмешкой. Если бы в свое время к ним прислушались, Франция бы не пала. Они возглавили Сопротивление, они воевали с фашистами и вишистами по всей Европе и Африке.

— А что они делают сейчас?

— Большинство на пенсии, многих преследует прошлое. Они молятся Деве Марии, чтобы оно не повторилось. Но видят, что это происходит сплошь и рядом, военные оттеснены на второй план, коммунисты и социалисты в Национальном собрании постоянно подрывают мощь армии, Москва верна себе, годы идут, а там ничего не меняется. Свободное общество созрело для внедрения новых идей, а внедрившись, эти идеи распространяются, пока общество не изменяется. На каждом шагу заговоры, больше невозможно смотреть на это спокойно.

— Кое-кто сказал бы, что и это сильно отдает экстремизмом.

— Но ради чего? Ради выживания? Силы? Чести? Или эти понятия для вас устарели?

— Нет, почему же. Но я могу представить себе, сколько вреда совершается их именем.

— Наши взгляды разнятся, но я не стану вступать в спор. Вы спросили меня о моих соратниках, и я ответил. А теперь давайте поговорим о вашей невероятной дезинформации. Она чудовищна. Вы не знаете, что такое потерять сына, что такое, когда убивают вашего ребенка.

Снова возвращается боль, и я не знаю почему. Боль и пустота, сияние в небесах… с небес. Смерть в небесах и с небес. Боже, как это больно. Это. Что это?

— Я сочувствую, — сказал Джейсон, сцепив пальцы, чтобы унять дрожь. — Но все сходится.

— Ничего подобного! Как вы сказали, ни один нормальный человек не свяжет меня с Карлосом и прежде всего сам гнусный убийца. На такой риск он не решится. Это немыслимо.

— Именно. Потому-то вас и выбрали — это в самом деле немыслимо. Вы как нельзя лучше подходите, чтобы передавать окончательные распоряжения.

— Невозможно! Как?

— Кто-то из вашего дома непосредственно связан с Карлосом. Используются шифры, произносятся определенные слова, чтобы к телефону подошел нужный человек. Возможно, когда вас нет дома, а может, и при вас. Вы снимаете трубку сами?

Вийер нахмурился:

— Никогда не снимаю. Если звонят по этому номеру. Слишком многих приходится избегать, и у меня частная линия.

— Тогда кто?

— Обычно экономка или ее муж, он и дворецкий и шофер. Он возил меня последние годы в армии. Если не они, то моя жена, конечно. Или мой секретарь, который часто работает в моем домашнем кабинете, он двадцать лет служил у меня адъютантом.

— Кто еще?

— Больше никого нет.

— Горничные?

— Постоянных нет, если нужно, их нанимают для определенного случая. Богатство Вийеров в имени, а не в банках.

— Уборщица?

— Две. Они приходят дважды в неделю и не всегда одни и те же.

— Вам стоит приглядеться к шоферу и адъютанту.

— Ерунда! Их преданность не подлежит сомнению.

— Как и Брутова, а Цезарь старше вас по званию.

— Неужели вы серьезно?

— Еще как серьезно! И вам лучше поверить. Все, что я сказал, правда.

— Но вы не так уж много сказали. Не назвались, например.

— Ни к чему. Вам это только повредит.

— Каким образом?

— В том весьма маловероятном случае, если я ошибся, — а эта возможность крайне мала.

Старик покивал, как кивают пожилые люди, повторяя слова, поразившие их настолько, что они не могут поверить своим ушам. Его морщинистое лицо двигалось вверх-вниз в лунном свете.

— Безымянный человек захватывает меня ночью на дороге, держит под прицелом, бросает гнусное обвинение — столь мерзкое, что я готов его убить, — и надеется, что я поверю его слову. Слову человека без имени, чье лицо мне не знакомо и чье удостоверение личности — утверждение, что за ним охотится Карлос. Объясните мне, почему я должен верить этому человеку.

— Потому, — ответил Борн, — что он не стал бы вас разыскивать, если бы не думал, что это правда.

Вийер внимательно посмотрел на Джейсона.

— Нет, есть причина поважнее. Некоторое время назад вы даровали мне жизнь. Вы бросили пистолет, не стали стрелять. Хотя могли бы. Запросто. Но вы молили меня о разговоре.

— По-моему, я не молил.

— Я понял по вашим глазам, молодой человек. Всегда понятно по глазам. И еще часто по голосу, только нужно внимательно слушать. Мольбу можно подделать, но не гнев. Он либо настоящий, либо это поза. Ваш был настоящий… как и мой. — Старик махнул рукой в сторону маленького «рено». — Поедем на Парк Монсо. Продолжим разговор в моем кабинете. Могу поклясться жизнью, что вы ошибаетесь относительно обоих, но, как вы заметили, и Цезаря ослепила ложная преданность. А он и в самом деле выше меня по званию.

— Если кто-нибудь в доме меня узнает, я — труп. Вы тоже.

— Секретарь уехал вечером, в начале шестого, а шофер, как вы его зовете, не позже десяти удаляется смотреть нескончаемые телепрограммы. Подождете снаружи, а я проверю. Если все в порядке, позову вас, если нет, выйду сам и поеду. Следуйте за мной. Где-нибудь остановимся и продолжим.

Джейсон не спускал глаз с Вийера.

— Почему вы хотите вернуться на Парк Монсо?

— А куда еще? Я верю, что многое можно узнать, застав человека врасплох. Один из двоих валяется в постели и смотрит телевизор. Но есть и другая причина. Я хочу, чтобы моя жена слышала, что вы скажете. Она старая солдатка и может уловить то, что часто ускользает от офицера в условиях боя. Я привык полагаться на ее мнение, услышав вас, она, возможно, разгадает ваши загадки.

Борну пришлось сказать:

— Я поймал вас, прибегнув к уловке, вы можете пойти на хитрость, чтобы поймать меня. Откуда я знаю, что Парк Монсо не ловушка?

Старик ответил твердо:

— У вас есть слово французского генерала, но и только. Если этого вам не достаточно, берите свой пистолет и уходите.

— Этого достаточно, — сказал Борн. — Не потому, что слово генерала, но потому, что это слово человека, чьего сына убили на улице Бак.

Джейсону показалось, что до Парижа он ехал гораздо дольше, чем из города. Он снова сражался с образами, с картинами, от которых его прошибал пот. И пронзала боль, начинаясь в висках, перекатываясь по телу вниз, собираясь в комок под ложечкой, — острые вспышки боли, от которых он готов был кричать.

Смерть в небесах… с небес. Не тьма, но слепящий солнечный свет. Не ветер, который швырял мое тело в еще более черную тьму, но безмолвие и смрад джунглей и… речных берегов. Тишина, прерванная криками птиц и визгом машин. Птицы… машины… несутся вниз с небес в слепящем свете солнца. Взрывы. Смерть. Молодых и младенцев.

Прекрати! Следи за рулем! Сосредоточься на дороге, только не думай! Мысли нестерпимы, а ты не знаешь почему.

Они въехали на Парк Монсо, Вийер держался чуть впереди. Улица выглядела не так, как несколько часов назад, ее запрудили машины, поставленные на ночь.

Впрочем, слева, наискось от генеральского дома, оставалось место, там могли пристроиться оба автомобиля. Вийер высунул руку из окна, показывая Джейсону, чтоб тот подъехал.

И тут взгляд Джейсона упал на крыльцо дома. Освещенные изнутри, в дверях стояли две фигуры; одна из них так поразила Борна, что он невольно потянулся к пистолету.

Неужели его все-таки заманили в ловушку? Неужели слово французского генерала ничего не стоит?

Вийер ставил машину. Борн повернулся направо, налево, оглянулся назад: к нему никто не шел, никто не приближался к «рено». Нет, это не ловушка. Это часть того, о чем не подозревает генерал.

На крыльце через улицу стояла довольно молодая — и эффектная женщина. Она быстро говорила, взволнованно жестикулируя, с человеком, который все время кивал, словно запоминая распоряжения. Этот человек был тот самый седой, представительный оператор из «Классиков». Человек, чье лицо Джейсон так хорошо знал, не зная. Лицо, которое породило в памяти другие образы… картины, столь же страшные и мучительные, как те, что терзали его последние полчаса.

Но было и отличие. Это лицо вызывало воспоминания о тьме, шквалах ветра в черном небе, череде взрывов и стаккато автоматных очередей, эхом отдающихся в лабиринте джунглей…

Борн отвел глаза от крыльца и взглянул на Вийера. Генерал выключил фары и собирался выйти из машины. Джейсон отпустил сцепление и подкатился к седану, слегка стукнув бампер. Вийер резко обернулся.

Борн выключил фары и зажег лампочку в салоне. Поднял руку и знаками велел старику оставаться в машине. Вийер кивнул, и Джейсон потушил свет.

Седой спустился на ступеньку, задержавшись, чтобы дослушать женщину. Теперь она была хорошо видна. Лет тридцати пяти — тридцати восьми, с короткими темными волосами и лицом, бронзовым от загара. Высокая, статная, длинное белое платье стройнило ее, подчеркивало округлость груди, оттеняло загар. Если бы она жила в этом доме, Вийер упомянул бы ее. Значит, не жена, значит, была гостьей, которая знает, когда прийти. И значит, она связана с кем-то из домочадцев. Старик наверняка ее знает, но как хорошо? Видимо, не слишком.

Седой оператор кивнул, спустился по лестнице и торопливо зашагал прочь. Женщина вошла в дом, свет фонарей озарял опустевшее крыльцо, посверкивал на лакированной черной двери и медной ручке.

Почему это крыльцо и эта дверь ему знакомы? Образы. Действительность, которая не была действительной жизнью.

Борн вышел из машины, наблюдая за окнами: не шевельнется ли занавеска. Ничего. Он быстро подошел к автомобилю Вийера, тот открыл окно и смотрел на Борна, удивленно подняв густые брови.

— Бога ради, в чем дело?

— Там, на крыльце, — сказал Джейсон, присев на корточки. — Вы видели то же, что и я.

— Наверное. И что?

— Кто эта женщина? Вы ее знаете?

— От души надеюсь, что знаю. Это моя жена.

— Ваша жена? — Изумление Борна было написано на его лице. — Я думал, вы сказали… я думал, вы сказали, что она старая. Что вы хотели продолжить разговор при ней, потому что привыкли прислушиваться к ее мнению. В условиях боя, как вы сказали. Вы так сказали.

— Не совсем. Я сказал: «старая солдатка», потому что мы уже давно вместе. И я в самом деле прислушиваюсь к ее мнению. Но это моя вторая жена — гораздо моложе, но столь же преданная, как первая, которая умерла восемь лет назад.

— О Боже!

— Пусть вас не тревожит разница в годах. Она горда и счастлива быть второй мадам Вийер. Она очень мне помогает.

— Какая жалость, — прошептал Борн. — Господи, какая жалость.

— В чем дело? Вы не ожидали этого? Так часто случается: она необыкновенно хороша. Я горжусь ею.

Джейсон выпрямился, Вийер открыл дверцу.

— Подождите здесь, — сказал генерал. — Я войду и проверю; если все в порядке, подам вам сигнал. Если нет, вернусь, и мы уедем.

Борн не сходил с места, загораживая дорогу.

— Генерал, я должен задать вам вопрос. Не знаю как, но должен. Я говорил вам, что нашел ваш телефон у связного Карлоса, в «дупле». Но не говорил, где это «дупло». — Борн перевел дух, взглянув на дверь через улицу. — Теперь я должен задать вам вопрос, и, пожалуйста, хорошенько подумайте, прежде чем ответить. Покупает ли ваша жена одежду в магазине под названием «Классики»?

— На Сент-Оноре?

— Да.

— Я как раз знаю, что нет.

— Вы уверены?

— Совершенно. Мне не только ни разу не попадались счета оттуда, но она говорила мне, что ей очень не нравятся их вещи. Моя жена весьма осведомлена в вопросах моды.

— О Господи.

— Что?

— Генерал, мне нельзя входить в этот дом. Что бы вы там ни нашли, мне туда нельзя.

— Почему? Что вы говорите?

— Человек, который говорил на крыльце с вашей женой. Он из «дупла», из «Классиков». Это связной Карлоса.

Андре Вийер побелел. Он оглянулся на свой дом через улицу, на поблескивающую черную дверь, на медь, в которой играл свет фонарей.

Рябой нищий поскреб подбородок, стянул свой видавший виды берет и вошел в бронзовые двери церкви в Нёйи-сюр-Сен.

Под неодобрительными взглядами двух священников он прошел между скамьями. Оба каноника не скрывали досады: это был богатый приход, а богатый приход, несмотря на христианское милосердие, обладает привилегиями. Одна из них — определенный уровень молящихся, не смущающий других молящихся, а этот старый оборванец нарушал все приличия.

Нищий сделал слабую попытку преклонить колени, сел на скамью, перекрестился и опустил голову в молитве, правой рукой отодвигая левый рукав. Часы на запястье несколько противоречили остальному облику. Это был дорогой хронометр, с которым он никогда не решился бы расстаться, ибо его подарил Карлос. Однажды он опоздал к исповеди на двадцать пять минут, расстроив благодетеля, и объяснил в свое оправдание, что у него нет исправных часов. При следующей встрече Карлос просунул хронометр под полупрозрачной шторкой, отделяющей грешника от праведника.

Условный час настал. Нищий поднялся, подковылял ко второй справа кабинке, раздвинул занавески и вошел.

— Ангелюс Домини.

— Ангелюс Домини, сын Божий, — произнесли резким шепотом из-за шторки. — Благостны ли дни твои?

— Они стали благостны…

— Хорошо, — перебил голос. — Что ты мне принес? Мое терпение на исходе. Я плачу тысячи — сотни тысяч — за глупость и разгильдяйство. Что случилось в Монруже? Кто передал лживые сведения из посольства? Кто их принял?

— В «Постоялом дворе на углу» была устроена ловушка, но не затем, чтобы убить. И вообще трудно понять зачем. Хоть атташе Корбелье и повторил лживые сведения, наши люди уверены, что без своего ведома. Его обманула эта женщина.

— Его обманул Каин! Борн выслеживает источник за источником, подбрасывает дезинформацию, таким образом их разоблачая. Но зачем? Для кого? Мы знаем, кто он сейчас, но он ничего не передает в Вашингтон. Он отказывается выходить из подполья.

— Чтобы ответить, — сказал оборванец, — я вынужден буду вернуться на много лет назад. Возможно, он не хочет, чтобы вмешивалось начальство. В американской разведке тоже есть свои самодержцы, редко сотрудничающие друг с другом. Во времена «холодной войны» информацию трижды-четырежды продавали одним и тем же станциям, возможно, Каин ждет, пока ему не покажется, что наверху договорились о единой стратегии.

— Годы не притупили твоего чутья, дружище. Потому я тебя и позвал.

— Или, возможно, — продолжал нищий, — он в самом деле перевербовался!

— Не думаю, но это не важно. В Вашингтоне считают, что да. Монах мертв, все они из «Тредстоун» мертвы. Улики указывают на Каина.

— Монах? — повторил оборванец. — Имя из прошлого, он действовал в Берлине, в Вене. Мы хорошо его знали, по счастью издалека. Монах всегда устраивал так, чтобы участников было как можно меньше. Он исходил из соображения, что в любую организацию можно внедрить шпиона. Он наверняка приказал Каину докладывать только ему. Быть может, этим объясняется растерянность в Вашингтоне, месяцы молчания.

— А наша чем объясняется? Сколько месяцев ни слова, ни действия.

— Уйма возможностей. Болезнь, усталость, необходимость готовить новые кадры. Посеять смятение в стане врагов. У Монаха бездна таких фокусов.

— Однако перед смертью он сказал коллеге, что не знает, в чем дело. И даже не уверен, что этот человек — Каин.

— Кто этот коллега?

— Некто Джиллет. Он работал на нас, но Эббот не мог этого знать.

— Еще одно возможное объяснение. У Монаха был нюх на таких людей. В Вене говорили, что Дэвид Эббот не поверит Христу, явившемуся накормить его хлебами, и пойдет в булочную.

— Возможно. Твои слова утешают, ты выискиваешь то, чего не ищут другие.

— У меня куда больше опыта, когда-то и я был наверху. Но, увы, спустил все свои денежки.

— И сейчас делаешь то же самое.

— Мот — что еще скажешь.

— Очевидно, что-то еще.

— Ты проницателен, Карлос. Нам стоило встретиться раньше.

— А теперь ты самонадеян.

— Всегда. Ты знаешь, что я знаю, что ты можешь пустить меня в расход, когда вздумается, поэтому я должен сделать так, чтобы меня ценили. И не только за опыт.

— Что ты можешь мне сказать?

— Быть может, это не очень ценно, но все-таки кое-что. Я оделся поприличней и провел день в «Постоялом дворе на углу». Там был один толстяк, которого Сюрте допросила и отпустила, но у него слишком уж бегали глаза. И слишком уж он потел. Я поболтал с ним, предъявив удостоверение НАТО, которое сделал еще в начале пятидесятых. Он вроде одолжил напрокат свою машину в три часа ночи. Блондину с женщиной. По описанию соответствует аржантейской фотографии.

— Напрокат?

— Как бы. Женщина должна была вернуть машину в течение дня.

— Не вернет.

— Конечно нет, но возникает вопрос, не правда ли? Почему Каин таким странным образом раздобывал себе машину?

— Чтобы как можно быстрее оказаться как можно дальше.

— Тогда информация не имеет никакой ценности, — сказал оборванец. — Но существует столько способов сделать это куда незаметнее. И не мог же Борн довериться алчному ночному портье, который запросто клюнет на вознаграждение от Сюрте. Или еще чье-нибудь.

— К чему ты клонишь?

— Я полагаю, что Борн взял эту машину с единственной целью: следить за кем-то здесь, в Париже. Никаких появлений на людях, когда его можно засечь, никаких машин напрокат, по которым его можно выследить, никаких лихорадочных поисков такси. Просто поменял номера — и ничем не примечательный черный «рено» растворился в уличном потоке. Где его теперь искать?

Фигура за шторкой пошевелилась.

— У Лавье, — тихо сказал убийца. — И всех, кого он подозревает в «Классиках». Ему больше некуда деваться. За ним будут следить, и через несколько дней — а может часов — появится ничем не примечательный черный «рено». У тебя есть подробное описание машины?

— Вплоть до вмятин на левом крыле.

— Хорошо. Собери стариков. Прочешите улицы, гаражи, стоянки. Тому, кто ее найдет, больше никогда не придется заботиться о работе.

— Кстати, если уж речь зашла о подобных материях…

В узкую щель между шторкой и рамой просунули конверт.

— Если твое предположение верно, считай это задатком.

— Оно верно, Карлос.

— Почему ты так уверен?

— Потому что Каин поступает так, как поступил бы ты, как поступил бы я — в былые дни. Он заслуживает уважения.

— Он заслуживает смерти, — сказал убийца. — Есть совпадение в числах. Через несколько дней будет 25 марта. 25 марта 1968 года в джунглях Тамкуана был казнен Джейсон Борн. Теперь, через много лет, почти день в день, идет охота на другого Джейсона Борна, и американцы хотят его смерти не меньше нашего. Хотел бы я знать, кто из нас первым спустит курок на этот раз.

— А это имеет значение?

— Он нужен мне, — прошептали за шторкой. — Он никогда не существовал на самом деле, и в этом его преступление против меня. Скажи старикам, что, если его найдут, пусть сообщат на Парк Монсо, но ничего не предпринимают. Не спускайте с него глаз, но ничего не предпринимайте! Он мне нужен живым 25 марта. 25 марта я сам казню его и отправлю тело американцам.

— Все немедленно будут оповещены.

— Ангелюс Домини, сын Божий.

— Ангелюс Домини, — сказал оборванец.

Глава 26

Старый солдат безмолвно шагал рядом с Борном по залитой лунным светом дорожке Булонского леса. Оба молчали, потому что слишком много уже было сказано — принято, оспорено, отклонено и вновь подтверждено. Вийеру нужно было обдумать и осмыслить, согласиться или с негодованием отвергнуть то, что он услышал. Ему было бы легче, если бы он мог взорваться, гневно опровергнуть ложь и вновь обрести покой. Но он не мог безнаказанно сделать это, он был солдат, и уклоняться было не в его правилах.

В идущем рядом с ним человеке было слишком много правды. В глазах, в голосе, в каждом движении, которое молило о понимании. Человек без имени не лгал. В доме Вийера поселилась измена. Это объясняло многое, о чем он не решался задумываться раньше. Старик с трудом удерживался, чтобы не разрыдаться.

А человеку без памяти почти ничего не пришлось изменять или выдумывать, хамелеоновы повадки не пригодились. Его рассказ был убедителен, потому что основывался на правде. Он должен найти Карлоса, узнать, что известно убийце; если не сумеет, ему не жить. Кроме этого он не сказал ничего. Ни словом не обмолвился о Мари Сен-Жак, острове Пор-Нуар, послании-сигнале от неизвестного или неизвестных или ходячей полой оболочке, быть может, вмещавшей, а может и нет, кого-то, кем он был или не был, — кто не мог даже утверждать, что обрывки его воспоминаний в самом деле принадлежали ему. Ни о чем таком он не говорил.

Зато рассказал все, что знал об убийце по имени Карлос. А знал он столько, что Вийер не раз изумленно взглядывал на Борна, слыша, как ему было известно, глубоко засекреченную информацию, поражался новым фактам, которые вписывались в существующие теории, но никогда раньше не представлялись ему с такой ясностью. После убийства сына генерал получил доступ ко всем досье на Карлоса, но обилие сведений, которыми располагал его собеседник, не шло ни в какое сравнение с достоянием тайных служб.

— Женщина, с которой вы говорили в Аржантей, та, что звонит в мой дом и призналась, что служит связной…

— Ее зовут Лавье, — перебил Борн.

Генерал помолчал.

— Благодарю вас. Она вас раскусила, она вас сфотографировала.

— Да.

— А раньше у них не было фотографии?

— Нет.

— Значит, вы охотитесь за Карлосом, а он — за вами. Но у вас нет ничьих портретов, вы знаете лишь двух связных, один из которых был в моем доме.

— Да.

— И говорил с моей женой.

— Да.

Старик отвернулся. И началось молчание.

Они дошли до конца дорожки, где располагалось крошечное озерцо. Земля была усыпана белой галькой, а вокруг водоема стояли скамейки, словно почетный караул по сторонам черного мраморного надгробия. Они подошли ко второй скамье. Вийер нарушил молчание.

— Давайте посидим. С возрастом убывают жизненные силы. Меня это часто смущает.

— Тут не из-за чего смущаться, — сказал Борн, садясь рядом.

— Не из-за чего, — согласился генерал, — но я смущаюсь. — Он замялся и тихо добавил: — Обычно в обществе жены.

— Но в этом нет необходимости.

— Вы неверно меня поняли. — Старик обернулся к Джейсону. — Я говорил не о постели. Просто бывают времена, когда я нахожу нужным прервать свои занятия — рано ухожу со званого обеда, не езжу на Средиземноморье по выходным или уклоняюсь от нескольких дней на склонах Гштада.

— Я не совсем понимаю.

— Мы с женой часто бываем порознь. Во многих отношениях мы живем совершенно независимо друг от друга, находя, конечно, удовольствия в занятиях другого.

— Я все еще не понимаю.

— Должен ли я усугублять свое замешательство? — сказал Вийер. — Когда пожилой человек встречает прекрасную молодую женщину, которая рвется разделить его жизнь, что-то легко объяснимо, а что-то — с гораздо большим трудом. Тут, конечно, материальная обеспеченность, а в моем случае и в известной мере общественное положение. Земные блага, доступ в знатные дома, знакомство со знаменитостями — все это вполне понятно, взамен вы получаете прекрасную спутницу жизни, хвастаетесь ею перед себе подобными — это по сути своего рода продление молодости. Но всегда остаются сомнения. — Старик на мгновение замолчал, то, что он собирался сказать, давалось ему нелегко. — Заведет ли она любовника? — тихо продолжал он. — Жаждет ли она молодого, крепкого тела, куда более гармонирующего с ее собственным? Если так, с этим можно смириться — даже, я думаю, испытав облегчение, — надеясь лишь, что у нее хватит здравого смысла хранить все в тайне. Политик-рогоносец лишается своих избирателей быстрее, чем пьяница; это означает, что он совершенно потерял хватку. Есть и другие заботы. Не злоупотребляет ли она его именем? Публично заклеймив соперника, которого он старается убедить. Таковы наклонности молодых; с ними можно совладать, это риск сделки. Но существует одно основополагающее сомнение, которое, если оно подтвердится, вынести невозможно. Это если все — часть некоего плана. С самого начала.

— Значит, вы это почувствовали? — тихо спросил Джейсон.

— Чувства необъективны! — пылко возразил старый солдат. — Им нет места на поле боя!

— Тогда зачем вы мне это рассказываете?

Вийер запрокинул голову, затем вновь опустил, в его глазах стояли слезы.

— Тому, что мы видели вечером, может быть очень простое объяснение. Я молю Бога, чтобы оно было, и я дам ей любую возможность оправдаться. — Старик снова помолчал. — Но в глубине души я знаю, что его нет. Я понял этот тотчас же, как вы сказали о «Классиках». Я взглянул через улицу на крыльцо моего дома, и вдруг многое, к моему ужасу, встало на свои места. Последние два часа я морочу себя, нет смысла продолжать. Прежде чем оправдывать эту женщину, я должен вспомнить о сыне.

— Но вы говорили, что доверяете ее мнению. Что она вам очень помогала.

— Верно. Видите ли, я хотел доверять ей, отчаянно хотел доверять. Легче всего на свете убедить себя, что ты прав. А с годами это становится еще проще.

— Что встало на свои места?

— Сама ее помощь мне, само мое доверие к ней. — Вийер обернулся и взглянул на Джейсона. — Вы невероятно много знаете о Карлосе. Я изучил эти досье как никто другой, ибо никто другой так не желал, чтобы его схватили и казнили — я вместо палача. Но во всех этих пухлых папках не наберется и половины того, что знаете вы. Однако вы говорили только о его жертвах, о его способах убийства. Вы упустили другую сторону его деятельности. Он продает не только свое оружие, но и государственные секреты.

— Я знаю, — сказал Борн. — Эта сторона…

— Например, — продолжал генерал, словно не слыша Джейсона, — я имею доступ к чрезвычайно секретным документам, относящимся к военной и ядерной безопасности Франции. Такой же доступ имеют еще пять человек — все вне подозрений. Однако с чудовищным постоянством выясняется, что Москва узнала об этом, Вашингтон — о том, Пекин — еще о чем-нибудь.

— Вы обсуждали это с женой? — удивленно спросил Борн.

— Нет, конечно. Если я приношу подобные бумаги домой, они хранятся в сейфе в моем кабинете. Другие могут войти туда только при мне. Лишь у одного человека, кроме меня, есть ключ, лишь один человек знает, где выключается сигнализация. Моя жена.

— Мне кажется, это так же опасно, как обсуждать с ней подобные дела. И то и другое можно из нее вырвать.

— Была причина — в моем возрасте неожиданное случается каждый день; отсылаю вас к газетным некрологам. У нее есть распоряжение: если со мной что-нибудь случится, позвонить военному советнику, спуститься в мой кабинет и не отходить от сейфа, пока не приедут из службы безопасности. Случается, что люди моих лет умирают за рабочим столом. — Вийер прикрыл глаза. — Все время это была она. Единственный дом, единственное место, которое ни у кого не вызывало подозрений.

— Вы уверены?

— Больше, чем осмеливаюсь себе признаться. Это она настаивала на браке. Я снова и снова напоминал о разнице в возрасте, но она и слышать ничего не желала. Важны годы, проведенные вместе, а не те, что разделяют дни рождения. Она предложила подписать контракт, в котором отказывалась от притязаний на поместья Вийеров, но я, конечно, отверг это предложение, потому что оно доказывало ее привязанность ко мне. Пословица совершенно верна: старый дурак — полный дурак. Однако все время возникали сомнения; их вызывали ее поездки, внезапные отлучки.

— Внезапные?

— У нее уйма интересов, требующих внимания. Франко-швейцарский музей в Гренобле, художественная галерея в Амстердаме, памятник героям Сопротивления в Булонь-сюр-Мер, дурацкая океанографическая конференция в Марселе. Ее мы обсуждали весьма бурно. Она была мне нужна в Париже: мне предстояло присутствовать на дипломатическом приеме, и я хотел, чтобы она меня сопровождала. Она не осталась. Словно ей приказывали быть в определенное время в определенном месте.

Гренобль — возле швейцарской границы, в часе от Цюриха. Амстердам. Булонь-сюр-Мер — на берегу Ла-Манша, в часе от Лондона. Марсель… Карлос.

— Когда была конференция в Марселе? — спросил Джейсон.

— Кажется, в августе прошлого года. Ближе к концу месяца.

— 26 августа в пять часов вечера в Марселе был убит посол Говард Леланд.

— Да, я знаю, — сказал Вийер. — Вы говорили об этом. Я сочувствую смерти этого человека, но не его убеждениям. — Старик осекся и взглянул на Борна. — Боже, — прошептал он. — Она была с ним. Карлос вызвал ее, и она поехала к нему. Она подчинилась.

— Я не заходил так далеко, — проговорил Джейсон. — Я клянусь вам, я думал, она — связная, «слепая» связная. Я не заходил так далеко.

Из горла старика внезапно вырвался вопль, полный ненависти и боли. Он закрыл лицо руками, запрокинул голову и зарыдал.

Борн не пошевелился, он ничего не мог поделать.

— Мне так жаль, — сказал он.

Генерал взял себя в руки.

— Мне тоже, — выговорил он наконец. — Простите меня.

— Вам не за что извиняться.

— Есть за что. Не будем больше об этом. Я сделаю то, что должно быть сделано.

— Что именно?

Старик выпрямился, сжав челюсти.

— Вы можете об этом спрашивать?

— Я вынужден.

— Совершить то, что она совершила, — все равно что убить моего ребенка, которого не она выносила. Она притворялась, что ей дорога его память. А на самом деле была и остается соучастницей убийства. И все это время совершала второе предательство — изменяя стране, которой я служу всю жизнь.

— Вы собираетесь ее убить?

— Я собираюсь ее убить. Она скажет мне правду и умрет.

— Она будет все отрицать.

— Сомневаюсь.

— Это безумие!

— Молодой человек, более полувека я борюсь с врагами Франции, даже если они французы. Правда будет сказана.

— Что, вы думаете, она станет делать? Выслушает вас и спокойно признает свою вину?

— Спокойно она ничего не сделает. Но признается.

— С какой стати?

— Потому что, когда я обвиню ее, она попытается убить меня. А это и будет доказательством, не так ли?

— Вы пойдете на такой риск?

— Я вынужден.

— А если она не станет пытаться?

— Это будет доказательством совсем другого, — сказал Вийер. — В таком крайне маловероятном случае я бы на вашем месте позаботился о флангах, мсье. — Он покачал головой. — Этого не случится. Мы оба это знаем, я даже лучше, чем вы.

— Послушайте меня, — настаивал Джейсон. — Вы сказали: «прежде я должен вспомнить о сыне». Так вспомните! Ищите убийцу, а не сообщницу. Она причинила вам огромную боль, но он еще большую. Схватите человека, который убил вашего сына! В конце концов в ваших руках будут оба. Не объясняйтесь с ней пока. Используйте то, что знаете, против Карлоса. Выходите на охоту вместе со мной. Никто еще не подбирался к нему так близко.

— Вы просите больше, чем я могу дать, — сказал старик.

— Нет, если вы думаете о сыне. Если о себе, то конечно. Но нет, если об улице Бак.

— Вы чрезвычайно жестоки, мсье.

— Я прав, и вы это знаете.

Высоко в ночном небе проплыли облака, на мгновение заслонив луну. Мрак был непроглядным, Джейсон поежился. Старый солдат заговорил, в его голосе звучала покорность.

— Да, вы правы. Чрезвычайно жестоки и чрезвычайно правы. Остановить нужно убийцу, а не потаскуху. Как мы будем действовать вместе? Как охотиться?

Борн с облегчением прикрыл глаза.

— Ничего не предпринимайте, Карлос наверняка ищет меня по всему Парижу. Я убил его людей, обнаружил «дупло», разоблачил связного. Я слишком близко к нему подобрался. Если только мы оба не ошибаемся, вам будут звонить все чаще и чаще. Я об этом позабочусь.

— Как?

— Перехвачу нескольких служащих «Классиков». Продавцов, эту Лавье, может, Бержерона и, конечно, телефонного оператора. Они будут говорить. И я буду. Ваш телефон будет занят беспрерывно.

— А я что? Мне что делать?

— Оставайтесь дома, скажитесь нездоровым. И когда зазвонит этот телефон, держитесь рядом. Слушайте, о чем говорят, пытайтесь разгадать шифровки, спрашивайте у слуг, что им сказали. Можете даже слушать по параллельному аппарату. Если услышите что-нибудь, отлично, но скорее всего не услышите. Звонящий будет знать, что вы рядом. Но вы нарушите связь. И в зависимости от того, какое место занимает ваша жена…

— Потаскуха, — перебил старый солдат.

— …занимает в иерархии Карлоса, может быть, нам даже удастся выманить его.

— И снова я спрашиваю: как?

— Нарушится цепочка сообщений. Надежнейшему связному будут мешать. Он потребует встречи с вашей женой.

— Едва ли он обозначит свое местопребывание.

— Ей — придется. — Борн остановился, ему пришла в голову другая возможность. — Если урон достаточно велик, кто-то, кого вы не знаете, позвонит или придет в ваш дом, и вскоре за тем вашей жене понадобится куда-то уехать. Когда это произойдет, настаивайте, чтобы она оставила телефон, по которому можно ей позвонить. Настаивайте на этом. Вы не пытаетесь уговорить ее остаться, но у вас непременно должна быть возможность с ней связаться. Говорите все что угодно — опирайтесь на отношения, которые она сама строила. Скажите, что это очень важный военный вопрос, который вы не можете обсуждать, пока не разберетесь. Но что вы хотели бы посоветоваться с ней, прежде чем примете решение. Она может клюнуть.

— И что это даст?

— Она скажет вам, где будет. Может, где будет Карлос. Если не он, то его приближенные. Тогда сообщите мне. Я дам вам название гостиницы и номер комнаты. Фамилия, под которой я зарегистрировался, вымышленная, не обращайте на нее внимания.

— Почему вы не назовете свое настоящее имя?

— Потому что если вы его упомянете — сознательно или нет — вы труп.

— Я еще не выжил из ума.

— Нет. Но пережили тяжелый удар. Наверное, тяжелейший для человека. Вы вольны рисковать своей жизнью, я — не могу.

— Вы странный человек, мсье.

— Да. Если меня не окажется, когда вы позвоните, ответит женщина. Она будет знать, где я. Мы уговоримся о времени для сообщений.

— Женщина? — Генерал отпрянул. — Вы ничего не говорили о женщине или о ком бы то ни было другом.

— Никого другого нет. Без нее меня бы не было в живых. Карлос охотится на нас обоих, он пытался убить нас обоих.

— Она знает обо мне?

— Да. Она и сказала, что это невозможно. Что вы не можете быть связаны с Карлосом. Я думал иначе.

— Может, мы с ней познакомимся.

— Едва ли. Пока Карлоса не схватят — если его возможно схватить, — нас не должны видеть вместе с вами. С кем угодно, только не с вами. А потом — если будет потом, — возможно, вы сами не захотите, чтобы вас видели с нами. Со мной. Я ничего не скрываю.

— Я понимаю это и уважаю. В любом случае поблагодарите от меня эту женщину.

Борн кивнул.

— Вы уверены, что ваша частная линия не прослушивается?

— Совершенно. Ее постоянно проверяют, все телефоны военного советника проверяют.

— Когда будете знать, что звоню я, снимите трубку и дважды прокашляйтесь. Я пойму, что это вы. Если по какой-то причине вы не сможете говорить, попросите меня позвонить утром вашему секретарю. Я перезвоню через десять минут. Какой номер?

Генерал продиктовал номер и спросил:

— Ваш отель?

— «Террас». Улица Мэтр, Монмартр. Комната 420.

— Когда вы начнете?

— Как можно скорее. Сегодня в полдень.

— Будьте как волк на охоте. — Подавшись вперед, генерал словно отдавал распоряжения своему офицеру. — Разите мгновенно.

Глава 27

— Она была просто прелесть, я непременно должна как-то ее отблагодарить, — захлебывалась Мари в телефонную трубку. — И этот молодой человек, он так помог! Платье имело оглушительный успех! Я так признательна.

— По вашему описанию, мадам, — ответил вежливый голос оператора в «Классиках», — я могу заключить, что вы имеете в виду Жанин и Клода.

— Да, конечно. Жанин и Клод, теперь я вспомнила. Я отправлю каждому записочку с маленьким сувениром. А вы, случайно, не знаете их фамилии? Знаете, как-то невежливо написать на конвертах просто «Жанин» или «Клоду», Будто слугам, вам не кажется? Вы можете спросить у Жаклин.

— В этом нет необходимости, мадам. Я знаю их. И если мне будет позволено заметить, мадам столь же деликатна, сколь щедра. Жанин Дольбер и Клод Ореаль.

— Жанин Дольбер и Клод Ореаль, — повторила Мари, глядя на Джейсона. — Жанин замужем за тем очаровательным пианистом, да?

— Не думаю, что мадемуазель Дольбер замужем за кем бы то ни было.

— Конечно. Это совсем другая.

— Если позволите, мадам, я не расслышал ваше имя.

— Какая я глупая! — Мари отодвинула трубку и повысила голос. — Ты уже вернулся, дорогой, так быстро! Чудесно! Я говорила с этими милыми людьми из «Классиков»… Сейчас, дорогой. — Она поднесла трубку к губам. — Огромное вам спасибо. Вы были очень любезны. — Она повесила трубку. — Ну как?

— Если когда-нибудь решишь бросить экономику, — сказал Джейсон, листая телефонный справочник Парижа, — иди в коммерцию. Я поверил каждому твоему слову.

— Я их точно описала?

— Как в морге. С пианистом ты здорово придумала.

— Я вдруг подумала: если она замужем, телефон может быть на имя мужа.

— Нет, — перебил Борн. — Вот он. Дольбер Жанин, улица Лоссеран. — Джейсон записал адрес. — Ореаль — это через «О», наверное. Не через «А»?

— Наверное. — Мари зажгла сигарету. — Ты правда хочешь отправиться к ним домой?

Борн кивнул.

— Если я буду ловить их на Сент-Оноре, Карлос меня выследит.

— А как с остальными? Лавье, Бержерон, этот непойми-кто на телефоне.

— Завтра. А сегодня я начинаю гнать волну.

— Гнать что?

— Сегодня они заговорят. Забегают и заговорят то, чего говорить не следует. От Дольбер и Ореаля по всему магазину расползутся слухи. Двумя другими я займусь вечером: они позвонят Лавье и телефонисту. Сначала будет одна волна паники, потом вторая. Генеральский телефон начнет трезвонить сегодня днем. К завтрашнему утру паника охватит всех.

— Два вопроса. — Мари встала и подошла к нему. — Как ты выманишь двух служащих «Классиков» посреди рабочего дня? И с кем ты собираешься встречаться вечером?

— Никто не существует в вакууме, — ответил Борн, глядя на часы. — Особенно в кругах «haute couture».[80] Сейчас 11.15: к полудню я буду у Дольбер и велю консьержу позвонить ей на работу. Он скажет, что ей нужно немедленно приехать. Ее ждет неотложное и очень личное дело.

— Какое дело?

— Не знаю, но у кого их нет?

— С Ореалем проделаешь то же самое?

— Быть может, даже с большим успехом.

— Ты бессердечен, Джейсон.

— Я невероятно серьезен. — Палец Борна снова скользил вдоль колонки имен. — Вот он. Ореаль Клод Жизель. Без комментариев. Улица Расин. С ним я встречусь часа в три, а когда отпущу, он помчится на Сент-Оноре и поднимет переполох.

— А что с двумя другими? Кто они?

— Имена мне назовут Ореаль, или Дольбер, или оба. Они не будут этого знать, но с их помощью покатится вторая волна паники.

Джейсон стоял в тени подъезда на улице Лоссеран. Он был в двух шагах от дома Жанин Дольбер, где несколько минут назад смущенный и внезапно разбогатевший консьерж оказал услугу вежливому иностранцу, позвонив мадемуазель Дольбер на работу и сказав ей, что господин в лимузине с шофером уже дважды приезжал и справлялся о ней. Сейчас он опять здесь: что консьержу делать?

Маленькое черное такси затормозило у обочины, и взбудораженная, смертельно бледная Жанин буквально выскочила из машины. Джейсон устремился к ней и перехватил у самого входа.

— Быстро, — сказал он, коснувшись ее локтя. — Рад снова вас видеть. Вы на днях очень мне помогли.

Жанин Дольбер смотрела на него приоткрыв рот.

— Вы. Американец, — сказала она по-английски. — Мсье Бригс, кажется? Вы тот, который…

— Я велел шоферу вернуться через час. Хотел поговорить с вами с глазу на глаз.

— С мной? Да о чем вы можете со мной говорить?

— Вы не догадываетесь? Тогда почему тотчас же примчались?

Жанин не сводила с него широко распахнутых глаз, ее бледное лицо казалось еще белее на солнце.

— Значит, вы из «Дома Азюр»? — робко спросила она.

— Допустим. — Борн сильнее сжал ее локоть. — И что?

— Я передала все, что обещала. Больше ничего не будет, мы договорились.

— Вы уверены?

— Не будьте идиотом! Вы не знаете парижских модных кругов. Кто-нибудь разозлится на кого-нибудь и пойдет злословить в вашей собственной студии. А если на осенних показах вы начнете демонстрировать модели Бержерона раньше него, сколько, вы думаете, я продержусь в «Классиках»? Я у Лавье доверенное лицо номер два, одна из немногих, имеющих доступ в ее кабинет. Вы бы лучше позаботились обо мне, как обещали. В одном из ваших лос-анджелесских магазинов.

— Пройдемся, — сказал Джейсон, мягко подталкивая ее. — Вы ошиблись, Жанин. Я в жизни не слышал о «Доме Азюр» и нисколько не интересуюсь крадеными моделями — разве что эти сведения мне пригодятся.

— О Боже…

— Не останавливайтесь. — Борн стиснул ее руку. — Я же сказал: нам нужно поговорить.

— О чем? Что вам от меня нужно? Откуда вы узнали мое имя? — Теперь слова сыпались, опережая друг друга. — Я отпросилась пообедать и должна тотчас вернуться, у нас сегодня тяжелый день. Пожалуйста — мне больно.

— Простите.

— То, что я сказала, это глупость. Ложь. У нас ходят слухи, я вас проверяла. Вот что я делала, я вас проверяла.

— Очень убедительно. Я принимаю такое объяснение.

— Я предана «Классикам». Всегда была предана.

— Это чудесное качество, Жанин. Преданность меня всегда восхищает. Я говорил это на днях… как его зовут?… этому милому человеку за пультом. Так как его зовут? Я забыл.

— Филипп, — пролепетала продавщица испуганно, подобострастно. — Филипп д’Анжу.

— Совершенно верно. Спасибо. — Они подошли к узкому мощеному переулочку между двумя домами. Джейсон подтолкнул ее туда. — Давайте отойдем на минутку, чтобы не стоять на улице. Не волнуйтесь, вы не опоздаете. Я отниму у вас несколько минут. — Они прошли глубже. Борн остановился, Жанин Дольбер прижалась спиной к кирпичной стене. — Сигарету? — спросил он, вынимая пачку из кармана.

— Да, спасибо.

Он поднес ей зажигалку и заметил, что у нее дрожит рука.

— Теперь успокоились?

— Да. Нет, не очень. Что вам нужно, мсье Бригс?

— Для начала: мое имя не Бригс, но я думаю, что вам это известно.

— Нет. Откуда?

— Я был уверен, что доверенное лицо номер один у Лавье говорила вам.

— Моник?

— Называйте фамилии, пожалуйста. Здесь важна точность.

— Тогда Бриелль. — Жанин наморщила лоб. — Она вас знает?

— Почему бы не спросить у нее?

— Как скажете. Так в чем же дело, мсье?

Джейсон покачал головой.

— Вы в самом деле не знаете? Три четверти служащих «Классиков» сотрудничают с нами, а одна из самых толковых осталась в стороне. Конечно, кто-то мог подумать, что с вами иметь дело рискованно, так бывает.

— Как бывает? Почему рискованно? Кто вы?

— Сейчас недосуг. Остальные вас просветят. Я здесь потому, что мы ни разу не получали от вас отчета, а вы с утра до вечера общаетесь с самыми важными клиентами.

— Выражайтесь яснее, мсье.

— Допустим, я представляю ряд лиц — из Америки, Франции, Англии, Голландии, — совместно охотящихся на убийцу, застрелившего важных политических и военных деятелей этих стран.

— Застрелившего? Военных, политических… — Жанин в ужасе застыла, пепел с сигареты рассыпался по рукаву. — Что это? О чем вы говорите? Я ничего такого не знаю!

— Я могу лишь извиниться, — мягко, искренне сказал Борн. — С вами должны были поговорить несколько недель назад. Это ошибка моего предшественника. Простите, вы, должно быть, поражены.

— Я поражена, мсье, — прошептала девушка; ее вогнутое тело напряглось — лакированная тростинка, пригнувшаяся к кирпичной стене. — Вы говорите о вещах вне моего разумения.

— Зато я теперь понимаю, — воскликнул Борн. — Ни от кого о вас ни слова. Теперь все понятно.

— Но не мне.

— Мы охотимся на Карлоса. На убийцу, известного под именем Карлос.

— Карлос? — Сигарета выпала из пальцев Жанин Дольбер, удар был довершен.

— Он один из ваших постоянных клиентов, на это указывают все улики. Мы сузили круг подозреваемых до восьми человек. Ловушка захлопнется в ближайшие несколько дней, и мы принимаем все меры предосторожности…

— Предосторожности?

— Всегда есть опасность, что преступник захватит заложников. Мы ожидаем, что произойдет перестрелка, но мы не дадим ей распространиться. Главная сложность — сам Карлос. Он поклялся, что никогда не сдастся живым, он ходит, обвязанный взрывчаткой мощностью в тысячефунтовую бомбу. Но с этим мы управимся. Один снайперский выстрел в голову, и конец.

— Один выстрел…

Борн вдруг взглянул на часы.

— Я вас слишком задержал. Вам пора возвращаться в магазин, а мне — на пост. Запомните: если увидите меня, мы не знакомы. Если я приду в «Классики», обойдитесь со мной как с любым богатым клиентом. Разве только заметите клиента, который покажется вам тем, кого мы ищем, тогда немедля сообщите мне. Еще раз прошу извинить за все. Просто разрыв в цепочке связи. Это бывает.

— Разрыв?

Джейсон кивнул, развернулся и быстро зашагал к улице. На перекрестке остановился и оглянулся на Жанин Дольбер. Она припала к стене в полуобморочном состоянии: элегантный мир «haute couture» бешено завертелся, сорвавшись с орбиты.

Филипп д’Анжу. Имя ничего ему не говорило, но Борн не мог с собой совладать. Он твердил его про себя, пытаясь вызвать в памяти какую-нибудь картину… как вызвало страшную картину тьмы и всполохов света лицо седого телефонного оператора. Филипп д’Анжу. Ничего. Совсем ничего. И, однако, что-то же было, что-то, от чего сводило под ложечкой, напрягались мышцы, сковывая тело панцирем… тьма.

Он сидел у окна кофейни на улице Расин, готовый выйти, едва увидит фигуру Клода Ореаля у подъезда старинного здания напротив. Ореаль жил на пятом этаже, деля квартиру с двумя приятелями; взобраться туда можно было лишь по дряхлой витой лестнице. Борн был уверен, что, когда Ореаль появится, он не будет идти.

Потому что Клоду Ореалю, который разливался соловьем перед Жаклин Лавье на совсем другой лестнице, на Сент-Оноре, беззубая консьержка прошепелявила по телефону, чтобы он, гнусная рожа, немедленно вернулся на улицу Расин и положил конец воплям и драке в квартире на пятом этаже. Либо он прекращает дебош, либо она вызывает жандармов. У него ровно двадцать минут.

Он уложился в пятнадцать. Можно было наблюдать, как по тротуару от ближайшей станции метро несется хрупкая фигура, затянутая в костюм от Пьера Кардена — пола бьется на ветру. Он избегал столкновений с увертливостью бегуна по пересеченной местности, вышколенного Русским балетом. Тощая шея была вытянула вперед, длинные темные волосы развевались, как грива скачущей лошади. Он добежал до подъезда и помчался вверх, перепрыгивая через ступени.

Джейсон быстро вышел из кофейни и перебежал улицу. Заскочил в подъезд и устремился вверх по видавшей виды лестнице. С площадки четвертого этажа он услышал, как молотят в дверь.

— Откройте! Откройте! Скорей, Бога ради! — Ореаль замолчал, тишина внутри, видимо, напугала его больше, чем что-либо другое.

Борн преодолел еще один пролет и сквозь решетку перил увидел Ореаля. Субтильное тело молодого человека распласталось на двери: руки раскинуты, ухо прижато к деревянной панели, лицо раскраснелось. Джейсон резко крикнул:

— Сюрте! Не двигайтесь, молодой человек! Не нужно лишних неприятностей. Мы наблюдаем за вами и вашими друзьями. Мы знаем о притоне.

— Нет! — завопил Ореаль. — Я ни при чем, клянусь! Какой притон?

Борн поднял руку:

— Тихо. Не кричите! — Он перегнулся через перила и взглянул вниз.

— Не впутывайте меня! — продолжал Ореаль. — Я ни при чем! Я им столько раз твердил, чтобы они это прекратили! Однажды они погубят себя. Наркотики для идиотов. Боже, там тихо. Они, наверное, умерли.

Джейсон отошел от перил.

— Я велел вам заткнуться, — грубо прошептал он. — Входите и перестаньте орать! Этот спектакль для старой карги внизу.

Молодой человек застыл, его паника перешла в тихую истерику.

— Что?

— У вас есть ключ, — сказал Борн. — Открывайте и входите.

— Она закрыта на щеколду, — ответил Ореаль. — В это время всегда закрыто на щеколду.

— Дурень чертов, нам нужно было встретиться с вами! Нам нужно было встретиться здесь, чтобы никто не знал почему. Открывайте дверь. Живо!

Словно испуганный кролик, Ореаль закопошился и достал ключ. Отпер дверь и распахнул ее, будто готовясь войти в морг, переполненный трупами. Борн втолкнул его внутрь и закрыл дверь.

То, что он увидел, противоречило характеру дома. Просторную гостиную заполняла шикарная дорогая мебель, на кушетках, креслах, на полу валялись дюжины красных и желтых бархатных подушек. Это была эротическая комната, роскошное гнездышко посреди руин.

— У меня лишь несколько минут, — сказал Джейсон. — Времени хватит только на дело.

— Дело? — спросил Ореаль. Его лицо застыло. — Об этом… этом притоне? Каком притоне?

— Забудьте. Есть кое-что посерьезней.

— Какое дело?

— Мы получили сообщение из Цюриха и хотим, чтобы вы передали его вашему другу Лавье.

— Мадам Жаклин? Моему другу?

— Мы не доверяем телефонам.

— Каким телефонам? Сообщение? Какое сообщение?

— Карлос прав.

— Карлос? Какой Карлос?

— Убийца.

Клод Ореаль издал вопль. Он впился зубами в палец и завопил:

— Что вы говорите?

— Тихо!

— Почему вы это говорите мне?

— Вы номер пятый. Мы рассчитываем на вас.

— Пятый что? В чем?

— В том, чтобы помочь Карлосу избежать ловушки. Они готовятся его схватить. Завтра, послезавтра, может, послепослезавтра. Пусть держится подальше, он должен держаться подальше. Они окружат магазин, снайперы через каждые десять шагов. Будет чудовищный перекрестный огонь, если он окажется там, все будут убиты. Все вы. Мертвы.

Ореаль снова завопил:

— Прекратите! Я не понимаю, о чем вы говорите! Вы маньяк, я больше не буду вас слушать — я ничего не слышал. Карлос, перекрестный огонь… убийства! Боже, я задыхаюсь… Воздуху!

— Вы получите деньги. Много, я думаю. Лавье будет вам благодарна. Д’Анжу тоже.

— Д’Анжу? Он меня терпеть не может! Обзывает меня павлином, оскорбляет на каждом шагу.

— Это, конечно, просто маска. На самом деле он вас очень любит — быть может, больше, чем вы думаете. Он — номер шестой.

— Что это за номера? Прекратите называть номера!

— Как иначе мы сможем вас различить, распределить задания? Мы не имеем права упоминать имена.

— Кто мы?

— Все мы, кто работает на Карлоса.

Вопль стал еще пронзительней, из прокушенного пальца потекла кровь.

— Не желаю слушать! Я модельер, художник!

— Вы номер пятый. Вы сделаете то, что мы велим, иначе никогда больше не увидите вашего гнездышка.

— А-а-о-о!

— Перестаньте вопить! Мы ценим вас, мы знаем, что вы все испытываете тяжелое напряжение. Кстати, мы не доверяем бухгалтеру.

— Триньону?

— Только имена. Важно сохранять конспирацию.

— Тогда Пьер. Он отвратителен. Вычитает за телефонные разговоры.

— Мы думаем, он работает на Интерпол.

— Интерпол?

— Если это так, вы все можете лет десять провести в тюрьме. Вас там сожрут, Клод.

— А-а-о-о!

— Заткнитесь! Просто передайте Бержерону наши предположения. Не спускайте глаз с Триньона, особенно в ближайшие два дня. Если он почему-либо выйдет в рабочее время, следите за ним. Это может означать, что ловушка вот-вот захлопнется. — Борн пошел к двери, держа руку в кармане. — Мне нужно возвращаться, вам тоже. Передайте номерам от первого до шестого все, что я вам сказал. Очень важно, чтобы эти сведения распространились.

Ореаль снова истерически завопил:

— Номера! Все время номера! Какой еще номер? Я художник, а не номер!

— Вы им и останетесь, если вернетесь в магазин так же быстро, как примчались сюда. Поговорите с Лавье, д’Анжу, Бержероном. Не откладывая. Потом с остальными.

— Какими остальными?

— Спросите у номера второго.

— Второго?

— Дольбер. Жанин Дольбер.

— Жанин? И она?

— Совершенно верно. Она — номер второй.

Молодой человек вскинул руки в беспомощном протесте.

— Это безумие! Ерунда какая-то!

— Ваша жизнь не ерунда, Клод, — сказал Джейсон. — Цените ее. Я буду ждать в кофейне напротив. Уходите ровно через три минуты. Никуда не звоните, уходите и возвращайтесь в «Классики». Если вы не появитесь через три минуты, мне придется возвратиться. — Он вынул руку из кармана. Пальцы сжимали пистолет.

Ореаль выдохнул, словно выпустили воздух из воздушного шарика, лицо его приняло пепельный оттенок, он не сводил глаз с оружия.

Борн вышел и прикрыл дверь.

Зазвонил телефон на тумбочке. Мари взглянула на часы: было четверть девятого, и на мгновение ее пронзил страх. Джейсон сказал, что позвонит в девять. Он ушел, как стемнело, около семи, чтобы встретиться с продавщицей по имени Моник Бриелль. Расписание выдерживалось точно и могло быть нарушено только в чрезвычайных обстоятельствах. Неужели что-нибудь случилось?

— Это комната 420? — спросил глубокий мужской голос.

Мари перевела дух, это был Андре Вийер. Генерал звонил днем и сказал, что «Классики» охватила паника; его жену звали к телефону не менее шести раз за полтора часа. Но ему ни разу не удалось подслушать что-нибудь существенное; когда он снимал трубку, серьезный разговор сменялся пустой болтовней.

— Да, — сказала Мари. — Это комната 420.

— Простите, но нам не доводилось беседовать раньше.

— Я знаю, кто вы.

— Я тоже понимаю. Могу я позволить себе поблагодарить вас?

— Я понимаю. Пожалуйста.

— К делу. Я звоню из кабинета, параллельного телефона, конечно, нет. Передайте нашему общему другу, что волнение нарастает. Моя жена удалилась к себе, утверждая, что ее тошнит, но, видимо, она не настолько плохо себя чувствует, чтобы не подходить к телефону. Несколько раз, как и прежде, я поднимал трубку, убеждаясь, что они готовы к любому подслушиванию. Я довольно неприветливо извинялся, объясняя, что жду звонка. Откровенно говоря, я не уверен, что жена поверила, но не ей задавать мне вопросы. Я буду прям, мадемуазель. Между нами растет невысказанное противоречие, и оно взрывоопасно. Дай Бог мне сил.

— Я могу лишь просить вас не забывать о цели, — сказала Мари. — Не забывать о сыне.

— Да, — тихо сказал старик. — Мой сын. И потаскуха, которая притворяется, что чтит его память. Простите.

— Не за что. Я передам то, что вы мне сказали, нашему другу.

— Пожалуйста, — перебил Вийер. — Есть еще кое-что. Поэтому я вам и позвонил. Дважды, когда говорили с женой, голоса мне запомнились. Второй я узнал, на память тут же пришло лицо. Это телефонный оператор в «Классиках».

— Мы знаем, как его зовут. А первый?

— Это было странно. Голос не был мне знаком, никакое лицо не вспомнилось, но я понял, почему слышу именно его. Диковинный голос: полушепот, полуприказ, эхо себя самого. Этот голос меня поразил. Видите ли, он не разговаривал с моей женой, он отдавал приказ. Едва я снял трубку, он изменился, конечно, но остался некий налет. Этот налет, даже сам тон, хорошо знакомы каждому солдату, это средство что-либо подчеркнуть. Я понятно выражаюсь?

— Думаю, да, — мягко сказала Мари, понимая, что, если старик имеет в виду то, что она предполагала, ему должно быть невыносимо трудно.

— Не сомневаюсь, мадемуазель, — сказал генерал. — Это был гнусный убийца. — Вийер остановился, было слышно, как он тяжело дышит, следующие слова он произнес с трудом, этот сильный человек едва удерживался, чтобы не разрыдаться. — Он… отдавал… распоряжения… моей… жене. — Голос старого солдата сорвался. — Простите мне то, что простить нельзя. Я не имею права обременять вас.

— Вы имеете право. — Мари внезапно встревожилась. — То, что происходит, должно быть для вас невероятно тяжело, тем более тяжело, что вам не с кем поговорить.

— Я говорю с вами, мадемуазель. Не должен бы, но говорю.

— Мне бы хотелось и дальше с вами говорить. Мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь из нас был с вами. Но это невозможно, и я знаю, что вы это понимаете. Пожалуйста, старайтесь держаться. Очень важно, чтобы не установили связи между вами и нашим другом. Это могло бы стоить вам жизни.

— Быть может, я ее уже лишился.

— Это нелепо, — резко сказала Мари. — Вы солдат. Немедленно прекратите!

— Словно учительница распекает нерадивого ученика. Вы совершенно правы.

— Я слышала, вы великий человек. Я этому верю.

На том конце линии молчали. Мари затаила дыхание. Когда Вийер снова заговорил, она перевела дух.

— Нашему общему другу очень повезло. Вы замечательная женщина.

— Вовсе нет. Просто я хочу, чтобы мой друг вернулся ко мне. В этом нет ничего замечательного.

— Может быть. Но я тоже хотел бы быть вашим другом. Вы напомнили очень старому человеку, кто он и что он. Или кем и чем он был и должен попытаться стать вновь. Второй раз благодарю вас.

— Пожалуйста… мой друг. — Мари повесила трубку, глубоко тронутая и столь же встревоженная. Она не была уверена, что Вийер выдержит следующие сутки, а если он не выдержит, убийца поймет, как глубоко проникли в его окружение. Он велит всем связным из «Классиков» бежать из Парижа и исчезнуть. Или устроит на Сент-Оноре кровавую бойню с тем же итогом.

Если случится одно или другое, не будет никаких ответов, не будет адреса в Нью-Йорке, послание останется неразгаданным, его отправитель — неузнанным. Человек, которого она любит, вернется в свой лабиринт. И покинет ее.

Глава 28

Борн увидел ее на углу, в свете уличных фонарей она шагала к маленькой гостинице, где жила. Моник Бриелль, доверенное лицо номер один Жаклин Лавье, была более крепкой и сильной разновидностью Жанин Дольбер; Борн вспомнил, что видел ее в магазине. В ней чувствовалась уверенность, она шла походкой женщины, знающей себе цену, привыкшей полагаться на свой профессионализм. Очень невозмутимая. Джейсон понял, почему она была доверенной номер один. Их встреча будет короткой, эффект сокрушительным, угроза — отчетливой. Пора запускать вторую волну паники. Он стоял и смотрел, как она переходит мостовую, цокая каблуками. Улицу не запруживали люди, но и пустынной она не была, оставалось еще несколько человек.

Придется отрезать ее от прохожих, затем увести туда, где их нельзя будет подслушать, потому что ни один посланец не решился бы сообщить такие сведения при свидетелях. Он поравнялся с ней почти у входа, замедлил шаг, приноравливаясь к ней, и пошел рядом.

— Немедленно свяжитесь с Лавье, — произнес он по-французски, глядя прямо перед собой.

— Простите? Что вы сказали? Кто вы, мсье?

— Не останавливайтесь! Идите вперед. Мимо входа.

— Вам известно, где я живу?

— Нам мало что неизвестно.

— А если я войду? Есть же швейцар…

— Но есть и Лавье, — перебил Борн. — Вы потеряете работу и другую на Сент-Оноре не найдете. И, боюсь, это будет самой незначительной из ваших неприятностей.

— Кто вы?

— Я вам не враг. — Джейсон взглянул на нее. — Не делайте меня врагом.

— Вы! Американец! Жанин… Клод Ореаль!

— Карлос, — закончил Борн.

— Карлос? Что за безумие? Весь день один Карлос! И номера! У каждого есть номер, о котором никто не знает! Ловушки, вооруженные люди! Бред!

— Этот бред может осуществиться. Не останавливайтесь. Пожалуйста. Ради вашего же блага.

Она послушалась, ее походка стала менее уверенной, тело словно одеревенело — марионетка в неловких руках.

— Жаклин говорила с нами, — напряженно произнесла она. — Сказала, что это бред, что вы хотите погубить «Классики». Что какой-нибудь дом моды заплатил вам, чтобы вы нас уничтожили.

— А вы ожидали от нее чего-нибудь другого?

— Вы — наемный провокатор. Она сказала нам правду.

— А не велела ли она вам также держать язык за зубами? Ни словом об этом никому не проговориться?

— Разумеется.

— А пуще того, — продолжал Джейсон, словно не слыша ее, — ни в коем случае не сообщать в полицию, что в подобных обстоятельствах было бы самым уместным шагом. В некотором смысле — единственно возможным.

— Да, естественно…

— Нет, неестественно, — возразил Борн. — Послушайте, я просто связной, вероятно, не многим выше вас в иерархии. Я здесь не для того, чтобы убеждать вас, но чтобы передать сообщение. Мы проверили Дольбер, ей выдали ложную информацию.

— Жанин? — К замешательству Моник Бриелль прибавилось смущение. — Жанин несла какую-то несусветную чушь! Такую же несусветную чушь в истерике вопил Клод Ореаль. Но то, что говорила она, противоречило тому, что говорил он.

— Мы знаем, это было сделано намеренно. Она говорила с «Азюр».

— С «Домом Азюр»?

— Проверьте ее завтра. Устройте ей очную ставку.

— Очную ставку?

— Послушайтесь меня. Может, это связано.

— С чем?

— С ловушкой. «Азюр», возможно, сотрудничает с Интерполом.

— Интерпол? Ловушки? Опять тот же бред! Бог знает, что вы несете!

— И Лавье знает. Немедленно с ней свяжитесь. — Они дошли до угла, Джейсон тронул ее за локоть. — Здесь я вас оставлю. Возвращайтесь домой и позвоните Жаклин. Скажите, что все гораздо серьезней, чем мы думали. Все разваливается. Хуже того, кто-то перевербовался. Не Дольбер, не продавцы, некто поважнее. Некто, который знает все.

— Перевербовался? Что это значит?

— В «Классиках» есть предатель. Скажите ей, пусть будет осторожна. Со всеми. Иначе всем нам придет конец. — Борн отпустил ее руку и ступил на мостовую. Заметив подъезд на противоположной стороне, он быстро вошел.

Осторожно выглянув из-за стены, он увидел, как Моник Бриелль бежит к гостинице. Вторая волна паники покатилась. Пора было звонить Мари.

— Я волнуюсь, Джейсон. Это разрывает ему сердце. Он чуть не разрыдался по телефону. Что творится у него на душе, когда он смотрит на нее? Что он должен чувствовать, о чем думать?

— Он выдержит, — ответил Борн, глядя на поток машин на Елисейских полях из телефонной будки, искренне желая, чтобы это в самом деле было так. — Если нет, я его убил. Мне только этого недоставало, но все именно так. Я должен был заткнуть свою гнусную пасть и разобраться с ней сам.

— Ты бы не сумел. Ты видел д’Анжу на лестнице, ты бы не смог войти в дом.

— Я бы смог что-нибудь придумать. Как мы установили, я изобретателен — более, чем мне хотелось бы думать.

— Но ты и так делаешь все, что можно! Ты организовал панику, заставив тех, кто исполняет приказы Карлоса, выдать себя. Кто-то должен прекратить панику, но даже ты сказал, что Жаклин Лавье не обладает такими полномочиями. Джейсон, появится кто-то, и ты поймешь. Ты поймаешь его! Обязательно!

— Я надеюсь, Господи, я надеюсь! Я точно знаю, что делаю, но время от времени… — Борн остановился. Ему мучительно не хотелось, но он должен — должен был ей сказать. — Я теряюсь. Словно раздваиваюсь: одна часть говорит: «Спасайся», а другая… помоги Господи… «Найди Карлоса».

— К этому ты и стремился с самого начала, правда? — мягко спросила Мари.

— Мне плевать на Карлоса! — закричал Джейсон, вытирая пот со лба и одновременно чувствуя озноб. — Я свихнусь, — добавил он, не зная, произнес ли он эти слова вслух или про себя.

— Родной мой, возвращайся.

— Что? — Борн уставился на трубку, снова не зная, слышал ли он какие-то слова или хотел услышать и потому они ему почудились. Это начиналось снова. То ли было что-то, то ли не было. Небо снаружи потемнело, снаружи, за стенками телефонной будки на Елисейских полях. Когда-то оно было ярким, таким ярким, слепящим. И горячим, не холодным. Полным птичьих криков и визга металла…

— Джейсон!

— Что?

— Возвращайся! Родной, пожалуйста, возвращайся!

— Почему?

— Ты устал. Тебе нужно отдохнуть.

— Мне нужно встретиться с Триньоном. Пьером Триньоном. Это бухгалтер.

— Встретишься завтра. Это может подождать до завтра.

— Нет. Завтра — для капитанов.

Что он говорит? Капитаны. Войска. Мечущиеся в панике фигуры. Но это единственный выход, единственный выход. Хамелеон… это провокатор.

— Послушай меня. — Мари говорила настойчиво. — С тобой что-то происходит. Такое случалось и раньше, мы оба знаем, родной мой. И когда такое случается, ты должен остановиться, это мы тоже знаем. Возвращайся в гостиницу. Пожалуйста.

Борн зажмурился, озноб проходил, и птичьи крики в небе сменились гулом машин на улице. В холодном ночном небе сияли звезды, не было больше слепящего солнечного света, невыносимого зноя. Чем бы оно ни было, все прошло.

— Все в порядке. Честное слово. Все уже хорошо. Просто несколько неприятных секунд.

— Джейсон. — Мари говорила медленно, заставляя его прислушаться. — Что их вызвало?

— Не знаю.

— Ты виделся с Бриелль. Она тебе что-нибудь сказала? Что-нибудь, что навело тебя на мысли о чем-нибудь другом?

— Не помню. Я был слишком занят, соображая, что сказать мне самому.

— Думай, родной.

Борн прикрыл глаза, стараясь вспомнить. Было ли что-нибудь? Какое-нибудь слово, сказанное невзначай или так быстро, что не задело внимания.

— Она назвала меня провокатором, — сказал Джейсон, не понимая, почему вспомнилось именно это слово. — Но ведь так оно и есть, верно? Этим я и занимаюсь.

— Да, — согласилась Мари.

— Мне пора идти, — сказал Борн. — Триньон живет всего в двух кварталах отсюда. Я хочу увидеться с ним до десяти.

— Будь осторожен. — Мари проговорила это так, словно думала о другом.

— Буду. Я люблю тебя.

— Я верю в тебя, — сказала Мари Сен-Жак.

На улице было тихо, район с обычным для центра Парижа соседством жилых домов и магазинов, где днем кипела жизнь, ночью опустел.

Джейсон подошел к домику, номер которого нашел в телефонном справочнике. Поднялся по лестнице и вошел в опрятный, неярко освещенный вестибюль. Справа висела череда медных почтовых ящиков, под каждым виднелся маленький зарешеченный кружочек, в который посетитель должен был говорить. Джейсон пробежал глазами имена, напечатанные под прорезями ящиков: «Г-н Пьер Триньон — 42». Он дважды нажал черную кнопочку, через несколько секунд раздалось потрескивание.

— Да?

— Мсье Триньона, пожалуйста.

— Это я.

— Телеграмма, мсье. Я не могу оставить велосипед.

— Телеграмма? Мне?

Пьер Триньон нечасто получал телеграммы, об этом свидетельствовал удивленный тон. Остальные его слова были едва различимы, но отчетливо слышался испуганный женский голос, связывающий телеграмму со всеми мыслимыми катастрофами.

Борн ждал за дверью с матовыми стеклами. Через несколько секунд он услышал топот: кто-то — видимо Триньон — бежал по лестнице. Дверь распахнулась, скрыв Джейсона; лысеющий грузный человек — ненужные подтяжки впивались в рыхлое тело под белой рубашкой — прошел вдоль почтовых ящиков и остановился возле номера 42.

— Мсье Триньон?

Грузный человек развернулся, на круглом розовом лице застыло беспомощное выражение.

— Телеграмма! Мне телеграмма! Вы принесли мне телеграмму?

— Должен извиниться за уловку, Триньон, но это для вашего же блага. Я подумал, что вам не захочется отвечать на вопросы перед женой и детьми.

— Отвечать на вопросы? — воскликнул бухгалтер, кривя пухлые губы, испуганно глядя на Борна. — Мне? О чем? Что это значит? Почему вы здесь? Я законопослушный гражданин!

— Вы работаете на Сент-Оноре? В фирме под названием «Классики»?

— Да. Кто вы?

— Если хотите, можем пойти в мой кабинет, — сказал Борн.

— Кто вы?

— Специальный следователь Бюро налогообложения и учета, отделение мошенничества и подлогов. Пойдемте, моя служебная машина — возле дома.

— Возле дома? Пойдемте? На мне ни пиджака, ни пальто! Моя жена. Она ждет, что я принесу телеграмму. Телеграмму!

— Можете послать, если хотите. Пойдемте же. Я занимался этим весь день и хочу разобраться с вами.

— Пожалуйста, мсье, — взмолился Триньон. — Я вовсе не настаиваю на том, чтобы мы куда-нибудь шли. Вы сказали, что у вас есть вопросы. Задавайте свои вопросы и отпустите меня. Я не имею ни малейшего желания ехать в ваш кабинет.

— Это может занять несколько минут, — сказал Джейсон.

— Я поговорю с женой и скажу, что вышла ошибка. Телеграмма старику Граве, он живет на первом этаже и читает с трудом. Она поймет.

Мадам Триньон не поняла, но ее пронзительные возражения были умерены еще более пронзительными воплями мужа.

— Вот видите, — сказал бухгалтер, отходя от переговорного устройства; ниточки волос на голой макушке намокли от пота, — не надо никуда ехать. Что такое несколько минут в человеческой жизни? Передачи по телевизору повторят через месяц-два. Так, ради Бога, в чем дело, мсье? Моя документация безукоризненна, совершенно безукоризненна. Конечно, я не могу отвечать за работу счетовода. Это совсем другое дело, он сам по себе. Откровенно говоря, он мне никогда не нравился, без конца выражается, если вы понимаете, что я имею в виду. Но кто я, чтобы высказывать свое мнение? — Триньон развел руками, сморщив лицо в улыбке.

— Для начала, — сказал Борн, — не покидайте пределов Парижа. Если по какой-либо причине, личной или служебной, вам понадобится выехать, уведомите нас. Откровенно говоря, мы не позволим.

— Вы, наверное, шутите, мсье!

— Ничуть.

— У меня нет ни намерения, ни денег уезжать из Парижа, но я не могу поверить своим ушам. В чем я провинился?

— Бюро представит вашу документацию в суд завтра утром. Будьте готовы.

— Представит в суд? По какому делу? Готов к чему?

— По делу о выплатах так называемым поставщикам, чьи накладные оказались подложными. Товар так и не был получен — и не должен был быть, — зато деньги переведены в цюрихский банк.

— Цюрих? Не знаю, о чем вы говорите! Я не выписывал никаких чеков для Цюриха.

— Не непосредственно, мы знаем. Но что вам стоило выписать их для несуществующих фирм, выплатить деньги, которые затем будут переведены в Цюрих.

— Выплатами распоряжается мадам Лавье! Я ничего не выписываю сам!

Джейсон нахмурился:

— А теперь, должно быть, вы шутите, мсье.

— Честное слово! Так у нас заведено. Спросите кого угодно! «Классики» не выплачивают ни су без санкции мадам.

— То есть вы хотите сказать, что получаете распоряжения непосредственно от нее?

— Разумеется!

— А она от кого?

Триньон ухмыльнулся.

— Как говорится, от Господа Бога, когда не от Его врага. Это, конечно, шутка, мсье.

— Я верю, что вы можете быть серьезнее. Кто владеет «Классиками»?

— Несколько совладельцев-партнеров, мсье. У мадам Лавье множество богатых друзей, они вложили свои средства под ее деловые способности. И, конечно, талант Рене Бержерона.

— Часто ли собираются инвесторы? Диктуют ли они политику? Может быть, ходатайствуют за какие-нибудь фирмы?

— Представления не имею, мсье. Разумеется, у каждого есть друзья.

— Возможно, мы занялись не тем, кто нам нужен, — перебил Борн. — Весьма вероятно, что вас и мадам Лавье — людей, непосредственно связанных с финансовыми делами, — используют.

— Используют для чего?

— Для того, чтобы переправлять деньги в Цюрих. На счет одного из самых безжалостных убийц в Европе.

Триньон содрогнулся, его огромный живот заколыхался, когда он прислонился к стене.

— Бога ради, что вы говорите?

— Будьте готовы. Особенно вы. Вы заполняли чеки, не кто-то другой.

— Только по указанию!

— Вы когда-нибудь проверяете поступление товара, за который выписываете деньги?

— Это не моя работа!

— Значит, по существу, вы производили оплату поставок, которых никогда не видели?

— Я никогда ничего не вижу! Только счета, оплатить которые велит мадам. Только по ним я выписываю деньги!

— Советую вам найти все. Вам с мадам Лавье стоило бы проверить все дубликаты документов. Потому что вам обоим — особенно вам — будут предъявлены обвинения.

— Обвинения? Какие обвинения?

— За отсутствием подходящего определения назовем это соучастием в многочисленных убийствах.

— Многочисленных…

— Убийствах. Цюрихский счет принадлежит убийце, известному под именем Карлос. Вы, Пьер Триньон, и ваш настоящий работодатель мадам Жаклин Лавье напрямую вовлечены в финансирование самого опасного террориста в Европе. Ильич Рамирес Санчес. Он же Карлос.

— О-о-о! — Триньон сполз по стенке, глаза выражали ужас, пухлое лицо исказилось. — Весь день… — прошептал он. — Люди метались, что-то лихорадочно обсуждали в коридорах, странно на меня смотрели, проходили мимо и оборачивались. О Боже!

— На вашем месте я бы не стал терять ни секунды. Скоро наступит утро, а за ним и день, возможно, самый тяжелый в вашей жизни. — Джейсон пошел к двери на улицу и остановился, взявшись за ручку. — Мне не пристало вам советовать, но на вашем месте я бы немедленно связался с мадам Лавье. Начинайте готовить совместную защиту — быть может, только это у вас и осталось. Публичную казнь нельзя исключить полностью.

Хамелеон отворил дверь и вышел на улицу, холодный ночной воздух сек его по лицу.

Найди Карлоса. Поймай Карлоса. Каин вместо Чарли, а Дельта вместо Каина.

Ложь!

Найди номер в Нью-Йорке. Найди «Тредстоун». Разгадай смысл посланий. Найди отправителя.

Найди Джейсона Борна.

Солнце било сквозь цветные стекла окон, по проходу между скамьями церкви в Нёйи-сюр-Сен бежал старик в поношенном костюме. Высокий священник наблюдал за ним, смутно узнавая. На мгновение ему показалось, что он где-то видел этого человека, но не мог вспомнить где. Вчера здесь был оборванец, примерно такого же роста, такой же… Нет, у этого старика башмаки начищены, седые волосы аккуратно причесаны и костюм хоть и старомодный, но хорошего качества.

— Ангелюс Домини, — произнес старик, раздвинув занавески исповедальной кабины.

— Достаточно, — шепнул человек за шторкой. — Что ты узнал на Сент-Оноре?

— Мало существенного, но его методы вызывают уважение.

— Можно определить, по какой схеме он действует?

— С виду беспорядочно. Он выбирает людей, которые ничего не знают, и, манипулируя ими, организует неразбериху. Я бы предложил прекратить всякую деятельность в «Классиках».

— Естественно, — согласились за шторкой. — Но какова его цель?

— Кроме неразберихи? — спросил старик. — Я бы сказал: посеять недоверие среди тех, кто что-то знает. Бриелль произнесла эти слова. Она сказала, что американец велел ей предупредить Лавье: в магазине «предатель», заведомо ложное утверждение. Кто из них решится? Бухгалтер Триньон свихнулся. Ждал ее до двух ночи возле дома, буквально набросился на нее, когда она вернулась от Бриелль, вопил и рыдал на улице.

— Лавье и сама-то вела себя не лучше. Она едва владела собой, когда позвонила на Парк Монсо, ей было велено больше не звонить. Никому больше нельзя туда звонить… никогда.

— Мы получили сообщение. Те немногие из нас, кто знал номер, уже забыли его.

— И не думайте вспомнить. — Фигура неожиданно пошевелилась, занавеска пошла рябью. — Конечно, чтобы посеять недоверие. Оно следует за неразберихой. Теперь это ясно. Он захватит связного, попытается выудить из него информацию, а потом отдаст американцам и возьмется за следующего. Но он будет работать один, такова его натура. Он сумасшедший. Или одержимый.

— А может, и то и другое, — сказал старик, — но он к тому же профессионал. Он позаботится о том, чтобы имена были известны его начальникам на случай, если он провалится. Так что независимо от того, поймаешь ты его или нет, их схватят.

— Они будут мертвы, — сказал убийца. — Кроме Бержерона. Он слишком ценен. Передай ему: пусть отправляется в Афины, он знает куда.

— Значит ли это, что я заменяю Парк Монсо?

— Это было бы невозможно. Но пока ты будешь передавать мои распоряжения тем, кого они касаются.

— И первый — Бержерон. В Афины.

— Да.

— А Лавье и этот д’Анжу, значит, обречены.

— Обречены. Наживка редко избегает смерти. Передай еще кое-что тем, кто за ними следит. Скажем им, что я с них глаз не спущу. Ошибок быть не должно.

Теперь помолчал старик, безмолвно прося внимания.

— Лучшее я приберег под конец, Карлос. Полтора часа назад в гараже на Монмартре найден «рено». Его поставили туда прошлой ночью.

В тишине старик слышал, как дышит человек за шторкой.

— Я полагаю, ты принял меры, чтобы за ним вели неусыпную слежку — даже в эту самую минуту — и повисали на хвосте — даже в эту самую минуту.

Нищий тихо рассмеялся.

— В соответствии с твоими последними указаниями я взял на себя смелость заплатить другу, другу с хорошим автомобилем. Он, в свою очередь, нанял троих приятелей, каждый дежурит по шесть часов в сутки возле гаража. Разумеется, они ничего не знают, кроме того, что должны следовать за «рено» в любое время суток.

— Ты меня не разочаровал.

— Не могу себе этого позволить. А поскольку Парк Монсо отпала, мне пришлось дать им свой собственный номер телефона, это, как тебе известно, в захудалом кафе в Латинском квартале. Мы с его владельцем в старые, лучшие дни приятельствовали. Я могу каждые пять минут перезванивать ему, он не будет возражать. Я знаю, где он взял деньги, чтобы открыть дело, и кого для этого убил.

— Ты отлично поработал, ценю.

— Но я в затруднительном положении, Карлос. Нам нельзя звонить на Парк Монсо, как же я тогда свяжусь с тобой? В том случае, когда это необходимо. Скажем, речь будет идти о «рено».

— Да, я отдаю себе отчет в этом затруднении. А ты отдаешь себе отчет в том, какую ношу на себя взваливаешь?

— Я бы с удовольствием без нее обошелся. Надеюсь лишь, что, когда это закончится и Каина не станет, ты вспомнишь мои заслуги и не убьешь меня, а поменяешь номер.

— Ты в самом деле предусмотрителен.

— В былые дни это меня спасло.

Убийца прошептал семь цифр.

— Ты единственный из живущих, кому он известен. Разумеется, узнать его не может никто.

— Разумеется. Кому придет в голову спрашивать у старого нищего?

— С каждым часом ты приближаешься к более обеспеченной жизни. Петля затягивается, с каждым часом он ближе к одной из нескольких ловушек. Каин будет схвачен, и тело самозванца — брошено растерянным стратегам, которые его создали. Они рассчитывали получить чудовищную натуру и получили ее. Но в конце концов он превратился в куклу, которую выбрасывают, поиграв. Все это знают, кроме него.

Борн снял трубку.

— Да?

— Комната 420?

— Говорите, генерал.

— Телефонные звонки прекратились. Ее больше не ищут, во всяком случае по телефону. Прислуга была в городе, телефон звонил дважды. Оба раза она просила меня снять трубку. Она не собиралась говорить.

— Кто звонил?

— Аптекарь насчет лекарств и журналист, просивший об интервью. Она ни того, ни другого не знает.

— Вам не показалось что она хотела таким образом от вас отделаться?

Вийер помолчал, когда он ответил, в его голосе слышался гнев.

— Показалось, тем более что она предупредила, что, возможно, будет обедать в ресторане. Сказала, что у нее заказан столик в «Георге Пятом», и я могу ее там найти, если она все-таки пойдет.

— Если пойдет, я хочу ее опередить.

— Я сообщу вам.

— Вы сказали, что ее больше не ищут, «по крайней мере, по телефону». Что вы имели в виду?

— Полчаса назад в дом пришла женщина. Моя жена не хотела с ней встречаться, но все-таки вышла. Я лишь мельком видел лицо незнакомки, но этого достаточно. Женщина была в панике.

— Опишите ее.

Вийер описал.

— Жаклин Лавье, — сказал Джейсон.

— Я так и подумал. Судя по ее виду, волк охотился удачно: она явно не спала. Перед тем как удалиться с ней в библиотеку, моя жена объяснила мне, что это старая подруга, у которой семейные неприятности. Глупая ложь: в таком возрасте не бывает семейных неприятностей, только компромисс и выгода.

— Не понимаю, почему она к вам пришла. Это слишком рискованно. Это бессмысленно. Разве что она сделала это по собственному почину, зная, что больше звонить не придется.

— Я тоже об этом подумал, — сказал генерал. — Поэтому мне захотелось подышать воздухом, прогуляться вокруг дома. Меня сопровождал секретарь — дряхлый старик совершает моцион под бдительным приглядом. Но и я был бдителен. За Лавье следили. Чуть ниже по улице в автомобиле сидели двое, автомобиль с рацией. Люди были явно не отсюда. По лицам было понятно, по тому, как они наблюдали за моим домом.

— Откуда вы знаете, что они не приехали с ней?

— Мы живем на тихой улице. Когда появилась Лавье, я пил кофе в гостиной и услышал, как она бежит по лестнице. Я подошел к окну и увидел, что отъезжает такси. Она приехала на такси.

— Когда она ушла?

— Она еще не ушла. И эти люди на месте.

— Какая у них машина?

— «Ситроен». Серый. Первые три буквы номера NYR.

— Птицы в воздухе, летят за связным. Откуда эти птицы?

— Простите. Что вы сказали?

Джейсон покачал головой.

—. Не знаю. Неважно. Я постараюсь приехать прежде, чем Лавье уйдет. Попробуйте мне помочь. Отвлеките вашу жену, скажите, что должны с ней переговорить. Настаивайте, чтобы ее «старая подруга» осталась, придумайте что-нибудь, чтобы ее задержать.

— Сделаю все, что смогу.

Борн повесил трубку и взглянул на Мари, которая стояла у окна.

— Сработало. Они не доверяют друг другу. Лавье поехала на Парк Монсо, и за ней следили. Они начинают подозревать друг друга.

— Птицы в небе, — сказала Мари. — Что это значит?

— Не знаю, не имеет значения. Сейчас недосуг.

— Я думаю, это имеет значение, Джейсон.

— Не теперь.

Борн подошел к стулу, на который бросил пальто и шляпу. Быстро оделся и достал пистолет из ящика стола. Поглядел на него. Воображение немедленно отозвалось: картины прошлого, которое принадлежало ему и не принадлежало. Цюрих, Банхофштрассе и «Карийон дю Лак», «Три альпийские хижины» и Лёвенштрассе; грязные меблированные комнаты на Штепдекштрассе. Пистолет воплощал все это, потому что в Цюрихе едва не отнял у него жизнь.

Но это Париж. И все, что началось в Цюрихе, продолжается.

Найди Карлоса. Захвати Карлоса. Каин вместо Чарли, Дельта вместо Каина.

Ложь! Черт бы ее побрал, ложь!

Найди «Тредстоун». Найди послание. Найди посланца.

Глава 29

Вжавшись в угол, Джейсон не спускал глаз с улицы. Такси въехало на Парк Монсо, среди машин, стоявших неподалеку от дома Вийера, не было серого «ситроена», чей номер начинался с букв NYR.

Зато был сам Вийер. Старик стоял недалеко от своего дома.

Чуть ниже по улице в автомобиле… двое.

Вийер стоял там, где должна была стоять машина, это был условный знак.

— Остановите, пожалуйста, — сказал Борн таксисту. — Там стоит старик. Я хочу с ним поговорить. — Он опустил стекло и высунулся из окна. — Мсье!

— По-английски, — сказал, подходя, Вийер, прохожий, которого подозвал иностранец.

— Что случилось? — спросил Джейсон.

— Я не сумел их задержать.

— Их?

— Моя жена ушла с Лавье. Я был тверд. Я велел ей ждать моего звонка в «Георге Пятом». Мне нужен ее совет по делу первостепенной важности.

— Что она ответила?

— Что не знает, пойдет ли в «Георг Пятый». Что ее подруга непременно хочет встретиться с каким-то священником в Нёйи-сюр-Сен в церкви Святого Причастия. Что чувствует себя обязанной ее сопровождать.

— Вы возражали?

— Серьезнейшим образом. И впервые за вместе прожитые годы она выразила то, о чем я думал. «Если ты хочешь проследить за мной, Андре, — сказала она, — почему бы тебе не позвонить в церковь? Кто-нибудь меня обязательно узнает и проводит к телефону». Она меня проверяла?

Борн подумал:

— Вероятно. Кто-нибудь ее там обязательно увидит, об этом она позаботится. Но проводить к телефону — тут можно что-нибудь придумать. Когда они уехали?

— Меньше пяти минут назад. Двое в «ситроене» отправились следом.

— Они взяли вашу машину?

— Нет. Жена вызвала такси.

— Я еду туда, — сказал Джейсон.

— Я так и думал, — кивнул Вийер. — Я нашел адрес церкви.

Борн уронил пятидесятифранковую банкноту на переднее сиденье рядом с таксистом. Тот схватил деньги.

— Мне необходимо как можно скорее быть в Нёйи-сюр-Сен. Церковь Святого Причастия. Знаете, где это?

— Конечно, мсье. Это красивейший храм в округе.

— Если доедете быстро, будет еще пятьдесят франков.

— Мы полетим на крыльях ангелов, мсье!

И они полетели, распугивая все попадавшиеся по дороге автомобили.

— Вон виднеются шпили Святого Причастия, мсье, — торжествующе провозгласил таксист минут через десять. — Еще минутка или две, если не помешают идиоты, которых надо гнать с улиц…

— Притормозите, — перебил Борн, глядя не на шпили, а на автомобиль за несколько машин впереди. Он поворачивал, и Борн успел рассмотреть: это был серый «ситроен» с двумя людьми.

Зажегся красный свет, машины остановились. Джейсон бросил еще одну пятидесятифранковую банкноту на сиденье и открыл дверь.

— Я сейчас вернусь. Если переключится светофор, медленно трогайтесь, я впрыгну на ходу.

Пригнувшись, Борн пробежал вперед между машинами, пока не увидел буквы NYR на номере, за ними шли цифры 768, но сейчас они не имели значения. Таксист заслужил свои деньги.

Светофор переключился, и машины потянулись вперед, словно одна гигантская гусеница. Когда такси поравнялось с ним, Джейсон открыл дверь и влез.

— Хорошо делаете свою работу, — сказал он водителю.

— Только не знаю какую.

— Одно сердечное дело. Нужно поймать изменницу на месте преступления.

— В церкви, мсье? Мир для меня слишком быстро меняется.

— Не на улице же, — сказал Борн.

Они подъехали к последнему перекрестку перед церковью Святого Причастия. «Ситроен» свернул; между ним и такси оставалась одна машина. Странно, подумал Джейсон. Они ведут слежку слишком открыто, слишком явно. Словно хотят, чтобы один из пассажиров такси знал об их присутствии.

Конечно! Там же мадам Вийер. С Жаклин Лавье. И солдаты Карлоса хотят, чтобы жена Вийера знала, что они едут следом.

— Церковь Святого Причастия, — провозгласил водитель, сворачивая на улицу, где посреди вылизанной лужайки, прорезанной мощеными дорожками и усеянной скульптурами, в скорбном величии высилась церковь. — Что мне делать, мсье?

— Подъезжайте туда, — велел Джейсон, указывая на свободное место в череде машин. Такси с мадам Вийер и Жаклин Лавье остановилось возле дорожки, охраняемой гипсовым святым. Красавица жена Вийера вышла первой и протянула руку Лавье, пепельно-серой, в больших темных очках. Она потеряла всю свою элегантность. Корона подернутых серебром волос распалась на отдельные пряди, свисающие вдоль мертвенно-бледной маски лица, чулки порвались. Она была далеко, но Борн почти слышал сбившееся дыхание, которое сопровождало неуверенные движения некогда царственной фигуры.

«Ситроен» подъехал вслед за такси И остановился у обочины. Ни один из двоих не вышел, но из корпуса начала выдвигаться тонкая металлическая, поблескивающая на солнце антенна. Заработало радио, на условленной частоте передавая шифрованные сообщения. Джейсон застыл как завороженный, но не тем, что видел и понимал, что происходит, а чем-то другим. В голову пришли слова, неизвестно откуда, но пришли.

Дельта — Альманаху, Дельта — Альманаху. Отвечать не будем. Повторяю: нет.

Альманах — Дельте. Будете отвечать, как приказано. Уходите, уходите. Больше не обсуждается.

Дельта — Альманаху. Катись знаешь куда! Дельты нет, оборудование повреждено.

Внезапно солнечный свет померк, вокруг снова была тьма. Церковные шпили больше не устремлялись в небо, их сменила трепещущая масса черной листвы. Все было в движении, все было в движении; и ему нужно было двигаться. Остановиться значило умереть. Двигайся! Бога ради, двигайся!

И убирай их. Одного за другим. Подползи поближе, преодолей страх — ужасающий страх — и сократи численность. Вот и все. Сократи численность. Монах отлично это объяснил. Ноги, проволока, колено, палец; ты знаешь смертоносные точки. Точки смерти.

Смерть — статистика для компьютеров. Для тебя это жизнь.

Монах.

Монах?

Снова засветило солнце, на мгновение ослепив его, он опустил одну ногу на асфальт, не спуская глаз с серого «ситроена». Но почему-то было плохо видно, почему? Дымка, туман… не тьма теперь, но непроницаемый туман. Жарко, нет, холодно. Холодно! Он вздернул голову, внезапно осознав, где он и что делает. Его лицо было прижато к окну, стекло запотело от дыхания.

— Я выйду на несколько минут, — сказал Борн. — Подождите здесь.

— Хоть весь день, если пожелаете, мсье.

Джейсон поднял воротник пальто, надвинул шляпу пониже и надел очки в черепаховой оправе. Вышел и остановился позади женщины с ребенком. «Ситроен» был хорошо виден, такси, вызванное на Парк Монсо, уехало, жена Вийера отпустила его. Странно, подумал Борн, такси поймать не так просто.

Чуть позже он понял… и ужаснулся. Жена Вийера вышла из церкви, привлекая восхищенные взгляды прохожих. Поравнялась с «ситроеном», поговорила с его пассажиром и открыла заднюю дверцу.

Сумка. Белая сумка! Мадам Вийер держала сумку, которую всего несколько минут назад судорожно сжимали пальцы Жаклин Лавье. Она села в машину и захлопнула дверцу. Мотор взвыл, машина сорвалась с места. Сверкающая металлическая антенна укорачивалась, пока не втянулась полностью.

Где Жаклин Лавье? Почему она отдала сумку жене Вийера? Борн зашагал было к церкви, но остановился, сработала интуиция. Ловушка? У тех, кто следил за Лавье, тоже могли сидеть на хвосте — и не он один.

Все было спокойно: ни бегающих глаз, ни рук, засунутых в неестественно разбухшие карманы. Он перестраховывается, в Нёйи-сюр-Сен ловушка не для него. Борн неторопливо пошел к деркви.

И вдруг его ноги словно приросли к мостовой. Из храма выходил священник в черной рясе с крахмальным белым воротничком и в черной шляпе, наполовину скрывавшей лицо. Борн видел его раньше. Не тогда, не в забытом прошлом, но недавно. Совсем недавно. Недели назад, дни… быть может, часы. Где это было? Где? Он знает этого человека. Знакомая походка, посадка головы, широкие плечи, которые словно парили над текучими движениями тела. Борн видел его с оружием! Где это было?

В Цюрихе? В «Карийон дю Лак»? Двое пробивавшихся сквозь толпу, несущие смерть. Один был в очках с золотой оправой, это не он. Тот человек мертв. Значит, это второй? Или этот, с набережной Гизан? Насильник, рычащее животное с безумным взглядом. Или кто-то другой? Человек из «Постоялого двора на углу», где ловушку освещала лишь лампочка на лестничной площадке. Сам попавший в ловушку, когда разрядил пистолет в силуэты, которые принял за людей. Это он?

Борн не знал, он был уверен лишь в одном: он видел этого священника раньше, но тогда он не был священником. Он был вооружен.

Убийца в облачении священника дошел до конца мощеной дорожки и повернул направо у статуи святого, на лицо упал свет. Джейсон застыл: кожа. У убийцы была смуглая кожа, не от солнца, а по рождению. Кожа латиноамериканца, цвет которой сложился столетия назад в предшествующих поколениях, живших в Средиземноморье. У предков, перебравшихся через весь земной шар… через океаны.

Борн застыл, потрясенный своей уверенностью. Перед ним был Ильич Рамирес Санчес.

Настигни Карлоса. Захвати Карлоса. Каин вместо Чарли, Дельта вместо Каина.

Джейсон рванул полу пальто, схватил револьвер за поясом. Побежал, наталкиваясь на прохожих, оттолкнул уличного торговца, перескочил через нищего, копошащегося в мусоре… нищий! Рука нищего скользнула в карман, Борн успел обернуться и увидеть, как из-под полы ветхого пальто показалось дуло пистолета, блеснув металлом на солнце. Нищий был вооружен! Тощая рука подняла пистолет, ни взгляд, ни оружие не дрогнули. Борн нырнул за машину, над ним и вокруг него засвистели пули. Люди на тротуаре закричали от страха и боли. Борн проскочил между двумя машинами и бросился на другую сторону улицы. Нищий убегал, старик со стальным взглядом смешался с толпой, пропал.

Настигни Карлоса. Захвати Карлоса. Каин…

Джейсон круто развернулся и бросился вслед за убийцей, расталкивая все на пути. Остановился, задохнувшись, растерянность и гнев переполняли его, в висках опять застучала резкая боль. Где он? Где Карлос? И тут Джейсон увидел его: убийца садился за руль большого черного седана. Борн снова бросился в гущу машин, пробиваясь к убийце. Внезапно ему преградили дорогу две столкнувшиеся машины. Упершись руками в решетку, он перескочил через сцепившиеся бамперы. И снова остановился, понимая, что дальше бежать бессмысленно. Большой черный седан нашел просвет в потоке машин, Ильич Рамирес Санчес набирал скорость.

Борн перешел улицу. Пронзительно засвистели полицейские: кто-то из пешеходов был ранен или убит.

Лавье! Борн снова побежал, повернув к церкви Святого Причастия. Поравнялся с гипсовым святым и бросился к мраморной лестнице под сводчатыми дверями. Взбежал по ступеням и вошел в готическую церковь, освещенную мерцающими свечами, цветными лучами света, струящимися сквозь витражные окна высоко над потолком. Прошел по центральному проходу, вглядываясь в молящихся, ища рассыпавшиеся серебристые волосы и белую маску лица.

Жаклин Лавье нигде не было видно, однако она явно не уходила. Джейсон обернулся, мимо поставцов шел высокий священник. Борн пробрался вдоль скамьи и заговорил с ним.

— Простите, святой отец, но кажется, я потерял здесь человека.

— Никто не может быть потерян в доме Господа нашего, — улыбнулся священник.

— Возможно, душа ее не потеряна, но если я не найду бренную оболочку, она весьма расстроится. Ей необходимо срочно вернуться на работу. Вы давно здесь, святой отец?

— Да, я привечаю тех из нашей паствы, кто нуждается в помощи. Я здесь уже около часа.

— Несколько минут назад сюда вошли две женщины. Одна очень высокая, эффектная, в светлом пальто и темной накидке на голове. Вторая постарше, пониже и явно плохо себя чувствует. Вы их, случайно, не видели?

Священник кивнул:

— Да. На лице старшей женщины было выражение скорби, она была бледна и убита горем.

— Вы не знаете, куда она пошла? Видимо, молодая подруга оставила ее?

— Весьма преданная подруга, позволю себе заметить. Она сопроводила бедняжку на исповедь, помогла ей войти в кабинку. Очищение души придает нам силы в скорбные времена.

— На исповедь?

— Да — вторая кабинка справа. У нее сострадательный отец-исповедник, могу добавить. Священник из архиепископства Барселоны. Замечательный человек. Сегодня, увы, его последний день у нас. Он возвращается в Испанию… — Высокий священник нахмурился. — Странно, я только что видел, что отец Мануэль ушел. Вероятно, его заменили на время. Неважно, славная леди в хороших руках.

— Уверен, — сказал Борн. — Благодарю, святой отец. Я подожду ее.

Джейсон прошел вдоль прохода к череде исповедальных кабинок, не спуская глаз со второй, белая полоска на которой возвещала, что она занята: душа очищается от грехов. Сел в первом ряду, затем опустился на колени, повернув голову так, чтобы видеть все помещение. Высокий священник стоял у выхода, наблюдая за происходящим на улице. Сирены полицейских машин выли уже совсем рядом.

Борн поднялся и подошел ко второй кабинке. Раздвинув занавески и заглянув внутрь, он увидел то, что ожидал увидеть. Только каково будет орудие, он не мог знать заранее.

Жаклин Лавье была мертва, тело завалилось набок, лицо-маска обращено вверх, широко распахнутые глаза смотрят в потолок. Пальто расстегнуто, платье пропиталось кровью. Под левой грудью торчал длинный узкий нож для разрезания бумаг. Пальцы сжимали рукоять — ногти покрыты лаком цвета ее крови.

У ног валялась сумочка — не та белая, которую она держала в руках минут десять назад, а модная, от Ива Сен-Лорана, чьи инициалы красовались на ткани, словно герб «высокой моды». Понятно, почему ее подменили. В сумочке должны быть бумаги, объясняющие это трагическое самоубийство: убитая горем женщина извелась настолько, что лишила себя жизни, ища прощения в очах Господа. Карлос был предусмотрителен, изобретательно предусмотрителен.

Борн отпустил занавеску и отошел от кабинки. Где-то высоко колокола выпевали утренний «Ангелюс».

Такси кружило по улицам Нёйи-сюр-Сен, Борн лихорадочно думал.

Ждать бессмысленно, быть может, даже смертельно опасно. Планы меняются с изменением обстоятельств, а они приняли смертельно опасный поворот. За Жаклин Лавье следили, ее смерть была неизбежна, но внезапна. Слишком поспешна, она еще могла пригодиться. А потом Борн понял. Ее убили не потому, что она изменила Карлосу, а потому что ослушалась его. Поехала на Парк Монсо — это была непростительная ошибка.

В «Классиках» существовал еще по крайней мере один связной — телефонный оператор Филипп д’Анжу, чье лицо вызывало в памяти картины смерти, тьмы, разрушительных вспышек света и грохота. Он присутствовал в прошлом Борна, Джейсон был в этом уверен, а значит, нужно быть осторожным: неизвестно, что значит этот человек. Но он был связным, и за ним тоже будут следить, как следили за Лавье, еще одна приманка в еще одной мышеловке, которую убивают, когда ловушка сработает.

Было ли их только двое? Есть ли другие? Какой-нибудь безликий служащий, который вовсе и не служащий, а кто-то другой. Поставщик, подолгу задерживающийся на Сент-Оноре якобы по делам «высокой моды», а в действительности — по куда более важным для него делам. Или для нее. Или этот мускулистый модельер, Рене Бержерон, чьи движения так стремительны и так… текучи.

Борн вдруг застыл, вжавшись спиной в спинку сиденья. Бержерон. Смуглая кожа, широкие плечи, подчеркнутые закатанными рукавами… плечи, которые неподвижно парили над узкой талией, сильными ногами, быстрыми по-звериному, по-кошачьи.

Неужели это возможно? Неужели остальные догадки — лишь призраки, составленные из смутных образов, которые, он убедил себя, могут оказаться Карлосом? Неужели убийца — неведомый собственным связным — в самой сердцевине своего аппарата, направляет и контролирует каждый шаг? Неужели это Бержерон?

Нужно скорее найти телефон. Каждая потерянная минута отделяет от ответа, а если их наберется слишком много, ответа не будет никогда. Но он не может позвонить сам, события развивались слишком быстро, он должен притормозить, собрать сведения.

— Остановитесь, как только увидите телефонную будку, — сказал он таксисту, все еще не оправившемуся от событий возле церкви Святого Причастия.

— Как скажете, мсье. Но если мсье будет любезен понять, я давно должен был отчитаться в гараже. Очень давно.

— Я понимаю.

— Вот телефон.

— Хорошо. Остановите.

Красная телефонная будка, блестевшая на солнце своими стеклами, снаружи была похожа на большой кукольный дом, а внутри пахла мочой. Борн набрал номер «Террас», опустил монеты и попросил соединить с комнатой 420. Мари сняла трубку:

— Что случилось?

— Некогда объяснять. Позвони в «Классики» и попроси Рене Бержерона. Скорее всего придется говорить с д’Анжу. Придумай имя и скажи, что пытаешься дозвониться Бержерону по частной линии Лавье уже около часа. Скажи, что срочно должна с ним переговорить.

— Когда он подойдет, что делать?

— Не думаю, что подойдет, но тогда повесь трубку. А если снова появится д’Анжу, спроси, когда Бержерон может вернуться. Я перезвоню через три минуты.

— Родной мой, как ты?

— Имел глубокое религиозное переживание. Потом расскажу.

Джейсон смотрел на часы: тоненькая хрупкая стрелка совершала свои крошечные рывки мучительно медленно. За полминуты до конца срока он начал собственный отсчет, поверяя часы ударами сердца, в два с половиной раза чаще отдававшимися в горле. Он начал набирать номер за десять секунд, опустил монеты за четыре и заговорил с телефонисткой в пять секунд следующей минуты. Мари сняла трубку, едва раздался звонок.

— Что случилось? — спросил он. — Я думал, ты, возможно, еще разговариваешь.

— Это была очень короткая беседа. Я думаю, д’Анжу не поверил. Наверное, у него есть список тех, кто знает частный номер. Он колебался, мялся.

— Что он сказал?

— Мсье Бержерон отправился на средиземноморское побережье подыскивать ткани. Он уехал сегодня утром и ожидается не раньше чем через несколько педель.

— Возможно, я видел его за сотни миль от Средиземного моря.

— Где?

— В церкви. Если это в самом деле был Бержерон, он отпустил грехи очень острым инструментом.

— О чем ты говоришь?

— Лавье убита.

— О Боже! Что ты хочешь делать?

— Поговорю с человеком, которого я, кажется, знал. Если у него есть голова на плечах, он выслушает меня. Ему грозит смерть.

Глава 30

— Д’Анжу?

— Дельта? А я думал, когда… Но я все равно узнал бы твой голос.

Он произнес его. Имя названо. Имя, которое ничего для него не значило, но каким-то образом значило все. Д’Анжу знал. Филипп д’Анжу был частью непомнимого прошлого. Дельта. Каин вместо Чарли, а Дельта вместо Каина. Дельта. Дельта. Дельта!

Когда-то он знал этого человека, и у этого человека был ответ! Альфа, Браво, Каин, Дельта, Эхо, Фокстрот…

«Медуза».

— «Медуза», — тихо сказал он, повторив имя, которое безмолвным воплем звучало в ушах.

— Париж не Тамкуан, Дельта. Я тебе больше ничего не должен. Не жди платы. Теперь мы работаем на разных хозяев.

— Жаклин Лавье мертва. Карлос убил ее в Нёйи-сюр-Сен менее получаса назад.

— Перестань. Часа два назад Жаклин была уже на пути из Франции. Она сама звонила мне из аэропорта Орли. Она едет к Бержерону…

— Подбирать ткани? — перебил Джейсон.

Д’Анжу помолчал.

— Женщина, которая спрашивала Рене. Я так и думал. Это ничего не меняет. Я говорил с ней, она звонила из Орли.

— Ей велели так сказать. Она владела собой?

— Она была подавлена, никто лучше тебя не знает почему. Ты отлично поработал, Дельта. Или Каин. Или как там еще ты себя зовешь. Конечно, она была не в себе. Потому она и уезжает на некоторое время.

— Потому ее и убили. Ты следующий.

— Последние сутки ты был на высоте. Сейчас нет.

— За ней следили, за тобой тоже. Глаз не спускают.

— Если и так, то для моей же безопасности.

— Тогда почему убили Лавье?

— Я не верю, что ее убили.

— Она могла бы покончить с собой?

— Ни за что.

— Позвони священнику церкви Святого Причастия в Нёйи-сюр-Сен. Спроси о женщине, которая убила себя на исповеди. Что ты теряешь? А я перезвоню.

Борн повесил трубку и вышел из будки. Спустился на мостовую, высматривая такси. Теперь он позвонит из другого района. Человека из «Медузы» непросто убедить, и, пока он будет думать, Джейсон примет меры предосторожности, чтобы электроника не успела определить, откуда сделан звонок.

Дельта? Я все равно бы узнал твой голос… Париж не Тамкуан. Тамкуан… Тамкуан, Тамкуан! Каин вместо Чарли, а Дельта вместо Каина. «Медуза»!

Прекрати! Не думай о том… о чем не в состоянии думать. Сосредоточься на том, что есть. Сейчас. Ты. Не то, кем считают тебя другие, — даже не то, что ты сам думаешь. Только то, что есть сейчас. А сейчас есть человек, который может знать ответы.

Мы работаем на разных хозяев…

Вот он ключ.

Скажи! Ради Бога, скажи мне! Кто он? Кто мой хозяин, д ’Анжу?

Такси затормозило в опасной близости от его ног. Джейсон открыл дверь и уселся.

— Вандомская площадь, — сказал он, зная, что это рядом с Сент-Оноре. Чтобы осуществить план, который складывался в голове, необходимо было оказаться как можно ближе. Он обладал преимуществом, с его помощью можно было убить двух зайцев. Убедить д’Анжу, что те, кто за ним следит, намерены его убить. Но и самому понаблюдать за теми людьми.

На Вандомской площади было как всегда людно, как всегда полно машин. Борн увидел телефонную будку на углу и вышел из машины. Набрал номер «Классиков», прошло четырнадцать минут с тех пор, как он звонил из Нёйи-сюр-Сен.

— Д’Анжу?

— Женщина покончила с собой на исповеди, вот и все, что я знаю.

— Брось, ты бы этим не ограничился. Медузовец бы этим не ограничился.

— Подожди, я переключу на «занято». — Он исчез на несколько секунд, потом вновь заговорил: — Женщина средних лет, серебристо-седые волосы, дорогая одежда, сумочка от Сен-Лорана. Под это описание подходит десять тысяч женщин в Париже. Откуда мне знать, вдруг ты убил одну из них, чтобы поймать меня.

— Ну конечно. Внес ее в церковь на руках, и кровь капала на пол из открытых ран. Кончай валять дурака, д’Анжу. Давай начнем с очевидного. Сумочка была не ее, она держала в руках белую кожаную. Едва ли она стала бы рекламировать конкурента.

— Что свидетельствует в мою пользу. Это не Жаклин Лавье.

— В мою. Документы в сумочке на другое имя. Тело быстро опознают, «Классики» не будут фигурировать.

— Потому что ты так говоришь?

— Нет. Потому что к такому приему Карлос прибегал по крайней мере пять раз, могу перечислить. — Он действительно мог. Это было страшнее всего. — Убивают человека, полиция думает, что он такой-то, смерть не разгадана, убийцы неизвестны. Потом выясняется, что он не тот, за кого его приняли, к этому времени Карлос уже в другой стране, контракт выполнен. Лавье убили по такому же сценарию.

— Слова, Дельта. Ты никогда не говорил много, но когда говорил, за словом в карман не лез.

— Если бы ты оказался на Сент-Оноре недели через три-четыре, — чего не случится, — ты бы увидел, чем кончится дело. Авиакатастрофа или кораблекрушение в Средиземном море. Тела обгорели до неузнаваемости или просто исчезли. Однако личности погибших легко устанавливаются. Лавье и Бержерон. Но на самом деле мертва лишь мадам Лавье. Мсье Бержерон пользуется привилегиями — большими, чем ты можешь себе представить. Бержерон снова в деле. А ты — в отчете парижского морга.

— А ты?

— По их замыслу я тоже. Они надеются добраться до меня через тебя.

— Логично. Мы оба из «Медузы», они это знают. Карлос знает. Предполагается, что ты меня узнал.

— А ты меня?

Д’Анжу помолчал.

— Да, — ответил он, — как я уже сказал, мы работаем на разных хозяев.

— Об этом я и хочу поговорить.

— Никаких разговоров, Дельта. Но в память былых времен — в память о том, что ты сделал для нас всех в Тамкуане, — прислушайся к совету медузовца. Уезжай из Парижа, или не сносить тебе головы.

— Не могу.

— Должен. Если мне представится случай, я сам спущу курок и немало получу за это.

— Ну так я предоставлю тебе такой случай.

— Прости, это нелепо.

— Ты не знаешь, чего я хочу и как далеко готов пойти, чтобы этого добиться.

— Ты можешь заходить как угодно далеко. Но настоящей опасности подвергнется твой враг. Я знаю тебя, Дельта. И мне пора возвращаться к работе. Я бы пожелал тебе хорошей охоты, но…

Пора прибегнуть к последнему средству, к единственной угрозе, которая не позволила бы д’Анжу положить трубку.

— К кому ты обращаешься за инструкциями теперь, когда Парк Монсо отпадает?

Молчание д’Анжу подтвердило, что он попал в точку. Заговорил он шепотом:

— Что ты сказал?

— Поэтому ее и убили, знаешь. Поэтому и тебя убьют. Она поехала на Парк Монсо и поплатилась за это жизнью. Ты тоже там был и тоже заплатишь за это. Карлос не может оставить вас, вы слишком много знаете. С какой стати он будет подвергать опасности такую организацию? Он использует тебя, чтобы поймать меня, а затем убьет и сколотит новые «Классики». Как медузовец медузовцу: ты в этом сомневаешься?

На этот раз молчание было еще дольше, еще напряженнее. Д’Анжу явно задавал себе трудные вопросы.

— Чего ты от меня хочешь? Кроме меня. Ты знаешь: брать заложников бессмысленно. Однако провоцируешь меня, стараешься поразить раздобытыми сведениями. Я тебе не нужен, ни живой, ни мертвый, так чего же ты хочешь?

— Информации. Если ты ею располагаешь, я уеду из Парижа сегодня же, и ни ты, ни Карлос больше обо мне не услышите.

— Какой информации?

— Если я скажу сейчас, ты солжешь. Я бы солгал. Но когда мы встретимся, ты ответишь правду.

— С удавкой на шее?

— Посреди толпы?

— Толпы? Днем?

— Через час. У входа в Лувр. Под лестницей. На стоянке такси.

— Лувр? Толпа? Информация, которой я, по-твоему, располагаю, которая позволит тебе уехать? Не можешь же ты рассчитывать, что я стану обсуждать с тобой своего хозяина.

— Не твоего. Моего.

— «Тредстоун»?

Он знает. У Филиппа д ’Анжу есть ответ. Спокойно. Не выдай волнения.

— Семьдесят один, — докончил Джейсон. — Один незамысловатый вопрос, и я исчезну. И когда ты ответишь — правду, — получишь от меня кое-что взамен.

— Да что мне может понадобиться от тебя? Кроме тебя самого?

— Информация, которая спасет тебе жизнь. Никакой гарантии она не дает, но поверь мне: без нее ты мертвец. Парк Монсо, д’Анжу.

Снова молчание. Борн представил, как седой оператор смотрит на свой пульт, название богатого парижского района громче и громче звучит в его ушах. С Парк Монсо грозила смерть, д’Анжу знал это так же хорошо, как то, что погибшая женщина в Нёйи-сюр-Сен была Жаклин Лавье.

— Какого рода эта информация? — спросил д’Анжу.

— Касается личности твоего хозяина. Имя и доказательства, которые можно запечатать в конверт и отдать нотариусу, чтобы хранил до твоей естественной смерти. Но если твоя жизнь оборвется насильственно, даже в результате несчастного случая, он должен будет вскрыть конверт и огласить содержимое. Это защита, д’Анжу.

— Понятно, — тихо сказал оператор. — Но ты говорил, за мной следят.

— Прикройся. Скажи им правду. Ты же знаешь, куда звонить, верно?

— Да, есть номер, есть человек. — В голосе д’Анжу зазвучало удивление.

— Позвони ему, повтори все, что я сказал… разумеется, кроме обмена. Скажи, я назначил тебе встречу. У входа в Лувр через час. Скажи правду.

— Ты с ума сошел.

— Я знаю, что делаю.

— Обычно знал. Ты сам себя загоняешь в ловушку, готовишь собственную казнь.

— В таком случае ты будешь щедро вознагражден.

— Или убит, если правильно то, что ты сказал.

— Давай проверим. Я так или иначе буду искать с тобой встречи, уж поверь. У них есть моя фотография, они меня узнают. Лучше управляемые обстоятельства, чем те, которые не поддаются контролю.

— Теперь я слышу Дельту, — сказал д’Анжу. — Он не станет загонять себя в ловушку, не попросит повязку на глаза, когда его поведут на расстрел.

— Правильно, — согласился Борн. — У тебя нет выбора, д’Анжу. Через час. У входа в Лувр.

Успех любой ловушки — в простоте замысла. Ответная ловушка, всегда более сложная потому уже, что она ответная, должна сработать быстро и основываться на замысле совсем простом.

Это пришло ему в голову, когда он ждал в такси неподалеку от «Классиков». Он попросил водителя дважды объехать квартал: американец, чья жена делает покупки в районе «высокой моды». Рано или поздно она выйдет из какого-нибудь магазина, он ее увидит.

На самом деле он увидел людей Карлоса на посту. Антенна на черном седане была и доказательством, и сигналом опасности. Он чувствовал бы себя увереннее, если б радио можно было вырубить, но об этом приходилось только мечтать. Остается одно — дезинформация. В течение ближайших сорока пяти минут Джейсон приложит все силы, чтобы по этому передатчику отправилось ложное донесение. Из глубины такси он рассматривал двоих в машине через улицу. Если их и отличало что-нибудь от сотни им подобных на Сент-Оноре, то лишь одно: они молчали.

Из магазина вышел Филипп д’Анжу, серая фетровая шляпа скрывает седые волосы. Его глаза оглядели улицу, подтвердив Борну, что старый медузовец позаботился о прикрытии. Он позвонил по заветному номеру, рассказал то, что должен был рассказать, и знал, что за ним пойдет машина.

Подкатило такси, очевидно вызванное по телефону. Д’Анжу переговорил с водителем и сел в машину. Через улицу антенна зловеще удлинилась, охота началась.

Седан отъехал вслед за такси д’Анжу, Джейсону не требовалось больше доказательств. Он наклонился к водителю и с досадой сказал:

— Я забыл. Она сказала: утром Лувр, а магазины — днем. Боже, я опоздал на полчаса! Будьте добры, отвезите меня к Лувру.

— Конечно, мсье, к Лувру.

Дважды по дороге к монументальному зданию, глядящему на Сену, такси Джейсона обгоняло черный седан, однако тот немедленно восстанавливал последовательность. Но Джейсон успел увидеть то, что хотел. Пассажир седана все время что-то говорил в микрофон. Карлос хотел, чтобы ловушка не сработала вхолостую; на место казни собирались палачи.

Подъехали к огромному входу в Лувр.

— Встаньте за другими такси, — сказал Джейсон.

— Но они ждут клиентов, мсье. У меня есть клиент, вы — мой клиент. Я отвезу вас к…

— Делайте, как я говорю. — Борн уронил на сиденье пятьдесят франков.

Таксист свернул в хвост очереди. Черный седан остановился правее, человек с радиопередатчиком обернулся назад. Джейсон проследил его взгляд и увидел то, что ожидал увидеть. На громадной площади стоял серый автомобиль, тот, что преследовал по пятам такси с мадам Вийер и Жаклин Лавье к церкви Святого Причастия и умчал жену генерала из Нёйи-сюр-Сен, после того как она проводила Лавье на последнюю исповедь. Его антенна втягивалась. Справа солдат Карлоса больше не говорил в микрофон. Черный седан тоже убирал антенну: переговоры закончены. Четыре человека. Палачи Карлоса.

Борн перевел взгляд на толпу у входа в Лувр и тут же заметил элегантного д’Анжу. Он медленно ходил взад-вперед вдоль белой гранитной плиты сбоку от лестницы.

Пора. Настало время отправить дезинформацию.

— Выезжайте из очереди, — велел Джейсон.

— Что, мсье?

— Двести франков, если будете в точности исполнять все, что я говорю, выезжайте и подрулите к голове очереди, затем дважды поверните налево и вернитесь к следующему въезду.

— Я не понимаю, мсье!

— И не нужно. Триста франков.

Таксист вывернул направо, подъехал к началу очереди, выкрутил руль налево и направил машину к череде припаркованных автомобилей. Борн вытащил пистолет, проверил глушитель.

— Куда ехать, мсье? — растерянно спросил водитель, когда они перестроились в ряд, ведущий к входу.

— Притормозите. Большая серая машина впереди, повернутая в сторону выхода к Сене. Видите?

— Ну конечно.

— Медленно начинайте объезжать ее справа. — Борн передвинулся в левый угол и опустил стекло, пряча голову и пистолет. И то и другое он продемонстрирует через несколько секунд.

Такси поравнялось с серым «ситроеном», водитель снова вывернул руль. Теперь машины располагались параллельно. Джейсон высунул голову и пистолет. Прицелился в правое заднее окно и выстрелил пять раз подряд, стекло разлетелось, двое ошарашенно заорали друг на друга и бросились на пол. Но его они успели увидеть. Это и была дезинформация.

— Убирайтесь отсюда! — закричал Борн насмерть перепуганному водителю, бросил триста франков на сиденье и швырнул свою шляпу на подоконник сзади. Такси рванулось к каменным воротам Лувра.

Пора.

Джейсон соскользнул с сиденья, открыл дверь и выкатился из машины на мостовую, прокричав водителю последнее напутствие:

— Если хотите остаться в живых, не останавливайтесь!

Такси прибавило газу, мотор ревел, таксист кричал. Борн нырнул между двумя машинами, укрывшись от серого «ситроена», затем медленно поднялся. Люди Карлоса, не теряя ни секунды, бросились в погоню. Жалкое такси не чета мощному автомобилю, а в такси — их добыча. Человек за рулем жал на газ, а его напарник схватил микрофон — снова выдвинулась антенна — и прокричал указания людям в другой машине. Такси вывернуло на улицу, серый «ситроен» не отставал. Когда они промчались мимо Джейсона, тот увидел выражения их лиц. Они думали о Карлосе: ловушка захлопнулась, и через несколько минут они заработают свои деньги.

Ответная ловушка, всегда более сложная потому уже, что она ответная, должна сработать быстро и основываться на замысле совсем простом.

Через несколько минут… А у него лишь несколько секунд, если все так, как он думал. Д’Анжу! Связной сыграл свою роль — незначительную роль, — от него можно избавляться, как избавились от Жаклин Лавье.

Борн побежал к черному седану, до него было недалеко. Двое людей Карлоса вышли из машины и направлялись к Филиппу д’Анжу, который все еще вышагивал у подножия лестницы. Один точный выстрел, и д’Анжу будет мертв, унеся с собой тайну «Тредстоун-71». Джейсон побежал быстрее, держа руку с пистолетом под пальто.

Солдаты Карлоса вдруг тоже заторопились, казнь должна совершиться быстро, прежде чем приговоренный поймет, что происходит.

— «Медуза!» — заорал Борн, не зная, почему выкрикнул это слово, а не имя д’Анжу. — «Медуза», «Медуза»!

Д’Анжу вскинул голову, изумленно оглядываясь. Водитель черного седана развернулся, целясь в Джейсона, его напарник взял на мушку д’Анжу. Борн бросился наземь, прицелился и выстрелил; его пуля попала в цель, солдат Карлоса, целившийся в д’Анжу, выгнулся назад и рухнул на мостовую. Две пули просвистели над головой Джейсона, ударившись в металл. Он перекатился влево и снова прицелился. Дважды нажал на спуск, водитель вскрикнул и упал, кровь залила его лицо.

Вокруг началась паника. Мужчины и женщины кричали, родители бросались закрывать собой детей, другие бежали по лестнице в здание Лувра, тогда как охранники пытались прорваться наружу. Борн поднялся, ища взглядом д’Анжу. Тот укрылся за белой гранитной плитой и теперь выбирался из убежища. Джейсон бросился к нему сквозь безумствующую толпу, сунув пистолет за пояс, расталкивая людей, которые отделяли его от человека, знавшего ответ. «Тредстоун», «Тредстоун»!

— Вставай! — крикнул он, добежав. — Нужно уносить ноги!

— Дельта… Это человек Карлоса! Я его знаю, я с ним работал! Он хотел убить меня!

— Знаю. Давай! Быстро! Другие вернутся, они будут нас искать. Давай!

Боковым зрением Джейсон увидел черное пятно. Резко развернулся, инстинктивно толкнув д’Анжу к земле, — человек в черном, стоявший возле цепочки такси, четырежды выстрелил в них. Прыснули осколки гранита и мрамора. Это был он! Широкие, массивные плечи, узкая талия, подчеркнутая ладно сидящим черным костюмом… смуглое лицо, оттененное белым шелковым шарфом под черной шляпой. Карлос!

Настигни Карлоса! Захвати Карлоса! Каин вместо Чарли, а Дельта вместо Каина.

Ложь!

Найди «Тредстоун»! Найди послание! Найди Джейсона Борна!

Он сходил с ума! Смутные картины прошлого мешались с чудовищным настоящим, доводя его до безумия. Двери его сознания то открывались, то закрывались, то распахивались, то захлопывались, — только что все было залито светом, и вот опять тьма. Боль снова застучала в висках, оглушая громовыми раскатами. Он бросился за человеком в черном костюме, с лицом, полускрытым белым шарфом. Увидел глаза и дуло пистолета, три черных зева, нацеленные на него, как черные лазерные лучи. Бержерон?.. Был ли это Бержерон? Был ли? Может, цюрихский… или… Некогда!

Он упал, перекатился, увернувшись от выстрела. Пули защелкали по камню, звук рикошета сопровождал каждый выстрел. Джейсон подкатился под стоящую машину, между колес он увидел, как убегает человек в черном. Борн вылез из-под машины, поднялся на ноги и побежал к ступеням Лувра.

Что он наделал! Д’Анжу не было! Как это случилось? Ответная ловушка не сработала. Против него использовали его же замысел, и единственный человек, знавший ответ, исчез. Он следил за людьми Карлоса, а Карлос следил за ним! С самой Сент-Оноре. Все пропало, его охватило отвратительное чувство пустоты.

И тут он услышал голос позади автомобиля. Филипп д’Анжу осторожно выбирался из-за укрытия.

— Кажется, Тамкуан все еще рядом. Куда пойдем, Дельта? Здесь нельзя оставаться.

Они сидели в кабинетике переполненного людьми кафе на улице Пилон, маленькой улочке рядом с Монмартром. Д’Анжу потягивал двойное бренди и задумчиво говорил:

— Вернусь в Азию. В Сингапур, или Гонконг, или, может, на Сейшелы. Во Франции мне никогда не было особенно хорошо, сейчас здесь смертельно опасно.

— Может, не понадобится, — сказал Борн, глотая виски и чувствуя, как тепло разливается по телу, принося краткий покой. — Я говорил серьезно. Ты расскажешь мне то, что я хочу знать. А я раскрою… — он остановился, сомнения одолевали его, нет, все-таки скажет, — раскрою личность Карлоса.

— Меня это не интересует ни в малейшей степени, — ответил бывший медузовец, пристально глядя на Джейсона. — Я скажу тебе все, что смогу. Зачем мне скрывать? Естественно, я не пойду в полицию, но если я знаю что-то, что поможет тебе захватить Карлоса, моя жизнь станет безопаснее, не так ли? Сам я, однако, не хочу быть в это замешан.

— Тебе даже не интересно?

— Чисто теоретически — пожалуй, потому что выражение твоего лица обещает: я буду поражен. Задавай же свои вопросы, а потом поражай.

— Ты действительно будешь поражен.

Неожиданно д’Анжу тихо сказал:

— Бержерон?

Джейсон, не шевелясь, молча глядел на старого медузовца. Д’Анжу продолжал:

— Я много думал об этом. Когда мы с ним говорили, я смотрел и гадал. Однако всякий раз я отвечал себе: нет.

— Почему? — перебил Борн.

— Заметь, я не уверен, я просто чувствую: это не так. Возможно, потому, что я узнал о Карлосе от Рене Бержерона больше, чем от кого-либо. Он одержим Карлосом, он работает на него много лет, невероятно гордится его доверием. Но, пожалуй, он слишком много о нем говорит.

— Эго, прорывающееся сквозь другую личину?

— Может быть и так, наверное, но это не вяжется с колоссальными мерами предосторожности, которые принимает Карлос, с буквально непроницаемой стеной секретности, которой он себя окружил. Я не уверен, конечно, но сомневаюсь, что это Бержерон.

— Ты назвал имя, не я.

Д’Анжу улыбнулся.

— Тебе не о чем беспокоиться. Задавай свои вопросы.

— Я думал, это Бержерон. Жаль.

— Не жалей, потому что это все-таки может быть он. Я сказал: мне безразлично. Через несколько дней я буду в Азии зарабатывать франки, или доллары, или иены. Мы, медузовцы, всегда были изобретательны.

Непонятно почему, Джейсону представилось измученное лицо Андре Вийера. Он обещал старому солдату узнать все, что возможно. Другой возможности не представится.

— А какова роль жены Вийера?

Д’Анжу вскинул брови:

— Анжелика? Ах, ну да, ты же упоминал Парк Монсо. Как…

— Подробности сейчас не важны.

— Особенно для меня.

— Так что же? — настаивал Борн.

— Ты видел ее вблизи? Цвет кожи?

— Достаточно близко. Она загорелая. Очень высокая и очень загорелая.

— Она всегда такая. Ривьера, греческие острова, Коста-дел-Сол, Гштад, она всегда загорает.

— Ей очень идет.

— И очень удачно придумано. Скрывает, кто она на самом деле. Потому что у нее не бывает зимней или осенней бледности, потому что лицо, руки, длиннющие ноги ее никогда не блекнут. Чудесный цвет кожи всегда такой, потому что он вообще такой. С поездками в Сен-Тропез, Коста-Браво, на Альпы или без.

— Что ты хочешь сказать?

— Хотя потрясающая Анжелика Вийер считается парижанкой, это неверно. Она латиноамериканка, точнее, венесуэлка.

— Санчес, — прошептал Борн. — Ильич Рамирес Санчес.

— Да. Те очень немногие, кто говорит о таких вещах, утверждают, что она двоюродная сестра Карлоса и его любовница с четырнадцати лет. Ходят слухи — среди этих очень немногих, — что, кроме себя самого, она — единственный человек на земле, который ему не безразличен.

— А Вийер — пешка?

— Слово из «Медузы», Дельта? — Д’Анжу кивнул. — Да, Вийер — пешка. Блестящая идея, благодаря которой Карлос получил доступ в самые секретные подразделения французского правительства, включая досье на самого себя.

— Блестящая идея, — сказал Джейсон. — Потому что такое никому и в голову не придет.

— Совершенно верно.

Борн подался вперед, внезапно сменив тему.

— «Тредстоун», — сказал он, сжимая бокал обеими руками. — Расскажи мне о «Тредстоун-71».

— Что я могу рассказать тебе?

— Все, что им известно. Все, что Карлосу известно.

— Не думаю, что сумею. Я что-то слышу, соединяю воедино, но кроме того, что связано с «Медузой», я не гожусь в консультанты, тем более в доверенные.

Джейсон делал все, что мог, чтобы держать себя в руках, чтобы не спросить о «Медузе», о Дельте и Тамкуане, о вихрях в ночном небе, тьме и вспышках света, ослеплявших его всякий раз, когда он слышал эти слова. Нельзя; что-то придется принимать на веру. Главное — «Тредстоун». «Тредстоун-71».

— Что ты слышал? Что соединил воедино?

— То, что я слышал, и то, что соединял, не всегда совмещалось. Однако есть очевидные вещи.

— Например?

— Когда я увидел тебя, понял: Дельта заключил прибыльный контракт с американцами. Еще один прибыльный контракт, хотя иного рода.

— Поясни, пожалуйста.

— Одиннадцать лет назад поговаривали, что хладнокровному Дельте платили больше всех в «Медузе». Ты, безусловно, был самым способным из всех, кого я знал, и я заключил, что ты много запросил. За то, что ты делаешь сейчас, ты должен был запросить еще больше.

— И что я делаю? Как ты слышал.

— Как нам известно. Это подтвердилось в Нью-Йорке. Монах подтвердил перед смертью, так мне сказали. Все сходится.

Борн поднял стакан, пряча глаза. Монах. Монах. Не спрашивай. Монах мертв, кем бы он ни был. Сейчас он ни при чем.

— Повторяю, — сказал Джейсон. — Чем, по их мнению, я занимаюсь?

— Брось, Дельта. Я же выхожу из игры. Бессмысленно…

— Пожалуйста, — перебил Борн.

— Хорошо. Ты согласился стать Каином. Мифическим убийцей с бесконечным списком контрактов, которых никогда не существовало, чистейшей воды выдумка, обретшая плоть благодаря всевозможным надежным источникам. Цель: оспорить превосходство Карлоса — «подорвать его репутацию», — как говорил Бержерон, — чтобы сбить ему цену, распустить слух о его несовершенстве и твоем превосходстве. В конечном итоге — выманить его и схватить. Таков был твой контракт с американцами.

Темные закоулки памяти Джейсона залило светом. Где-то вдали открывались двери, но они были еще очень далеко, они раскрылись не полностью. Но там, где раньше царила тьма, появился свет.

— Значит, американцы и есть… — Борн не договорил, мучительно надеясь, что д’Анжу закончит за него.

— Да, — сказал медузовец, — «Тредстоун-71». Наиболее секретное подразделение американской разведки после консульских операций государственного департамента. Созданное тем же человеком, кто придумал «Медузу». Дэвидом Эбботом.

— Монахом, — тихо, по наитию сказал Джейсон; вдали приоткрылась еще одна дверь.

— Конечно. Кому еще он мог предложить сыграть роль Каина, как не человеку из «Медузы», Дельте? Повторюсь, я понял это, едва увидев тебя.

— Роль… — Джейсон замолчал; свет становился ярче, грел, но не ослеплял.

Д’Анжу наклонился вперед:

— И вот здесь не совмещается то, что я слышал, и то, что собрал воедино. Говорили, что Джейсон Борн взялся за работу по причинам, которые, я знал, не могут быть правдой. Я был там, они — нет, они не могли знать.

— А что они говорили? Что ты слышал?

— Что ты офицер американской разведки, военный. Представляешь? Ты. Дельта! Человек, исполненный презрения ко всему американскому. Я сказал Бержерону, что это невозможно, но, по-моему, он мне не поверил.

— Что ты ему сказал?

— Что думал. Что и теперь думаю. Дело не в деньгах — никакими деньгами невозможно было бы уговорить тебя на это, — дело в чем-то другом. Думаю, ты согласился по той же причине, по какой многие соглашались работать в «Медузе» одиннадцать лет назад. Чтобы покончить с прошлым, вернуться к чему-то, к чему был прегражден путь. Не знаю, конечно, и не жду, что ты это подтвердишь, но так мне кажется.

— Возможно, ты прав, — сказал Джейсон; свежий ветер разгонял клочья тумана. Это было похоже на правду. Ему было отправлено послание. Может, это оно и есть. Найди послание. Найди отправителя. «Тредстоун»!

— И тут мы возвращаемся, — продолжал д’Анжу, — к историям о Дельте. Кто он? Что он? Этот образованный, удивительной выдержки человек, который превратился в смертоносное оружие в джунглях. Который изнурял себя и других неизвестно зачем. Мы так и не поняли.

— Этого и не требовалось. Ты можешь рассказать мне еще что-нибудь? Они знают, где располагается «Тредстоун»?

— Конечно. Я выяснил это у Бержерона. Резиденция находится в Нью-Йорке, на Восточной Семьдесят первой улице. Дом 139. Правильно?

— Возможно… Что-нибудь еще?

— Только то, что ты наверняка знаешь, подоплека чего, признаюсь, от меня ускользает.

— Что именно?

— То, что американцы считают: ты перевербовался. Точнее, они хотят, чтобы Карлос так думал.

— Почему?

Уже совсем близко. Вот-вот прозвучит ответ.

— Говорят, дело в долгом молчании, которое совпало с бездействием Каина. К тому же исчезли деньги, но главное — молчание.

Вот оно. Послание. Молчание. Месяцы на Пор-Нуаре. Цюрихское безумие, парижский бред. Никто не знал, что случилось. Ему велели появиться. Всплыть на поверхность. Ты была права, Мари, любимая, моя безмерно любимая. Ты с самого начала была права.

— Значит, больше ничего? — спросил Борн, пытаясь не выдать нетерпения, стремясь, как никогда раньше, поскорее вернуться к Мари.

— Это все, что я знаю, — но, пожалуйста, пойми, мне не рассказывали всего этого. Меня взяли, потому что я знаю «Медузу», — а было установлено, что Каин из «Медузы», — но я никогда не принадлежал к доверенным Карлоса.

— Однако и не был на отшибе. Спасибо. — Джейсон положил несколько купюр на стол и поднялся.

— Есть еще одно, — сказал д’Анжу. — Не уверен, что сейчас это кстати, но они знают, что тебя зовут не Джейсон Борн.

— Что?

— 25 марта. Ты забыл, Дельта? Это всего через два дня, дата очень важна для Карлоса. Разошелся слух, что он хочет убить тебя 25-го. Хочет передать твой труп американцам в этот день.

— Что это значит?

— 25 марта 1968 года Джейсон Борн был казнен в Тамкуане. Ты его казнил.

Глава 31

Она открыла дверь, и несколько мгновений он стоял, глядя на нее, видя, как большие карие глаза всматривались в его лицо, в них был страх, но и желание знать. Она догадалась. Не каков ответ, но что ответ найден и он пришел ей сказать. Он вошел, она закрыла дверь.

— Это случилось, — сказала она.

— Это случилось. — Борн повернулся и протянул к ней руки. Она подошла, и они обнялись, и молчание было красноречивее слов. — Ты была права, — наконец прошептал он, касаясь губами ее мягких волос. — Я очень многого не знаю — быть может, никогда не узнаю, но ты была права. Я не Каин, потому что Каина не существует и никогда не существовало. Во всяком случае, того, о котором говорят. Это миф, созданный, чтобы выманить Карлоса. Этот персонаж — я. Человек из «Медузы» по кличке Дельта согласился стать легендой по имени Каин. Этот человек — я.

Она слегка отстранилась, продолжая его обнимать.

— Каин вместо Чарли… — тихо произнесла она.

— А Дельта вместо Каина, — закончил Джейсон. — Я это уже говорил?

Мари кивнула.

— Да. Однажды ночью в Швейцарии ты выкрикнул это во сне. Ты никогда не упоминал Карлоса, только Каина… Дельту. Я спросила тебя утром об этом, но ты не ответил. Только отвернулся к окну.

— Потому что я не понимал. И теперь не понимаю, просто принимаю как данность. Это так многое объясняет.

Она снова кивнула.

— Провокатор. Слова-шифры, которые ты произносишь, странные фразы, ощущения. Но почему? Почему ты?

— «Чтобы покончить с прошлым». Так он сказал.

— Кто?

— Д’Анжу.

— Человек, которого ты видел на Парк Монсо? Телефонный оператор?

— Он из «Медузы». Я знал его по «Медузе».

— Что он говорил?

Борн рассказал. И, рассказывая, видел, что она испытывает то же облегчение, что и он. Ее глаза засияли, из груди рвались сдавленные возгласы радости. Она словно не могла дождаться, когда он закончит, чтобы снова обнять.

— Джейсон! — воскликнула она, взяв его лицо в свои ладони. — Родной мой, родной! Мой друг вернулся ко мне! Мы это все знали, мы это все чувствовали!

— Не все, — ответил он, касаясь ее щеки. — Я Джейсон для тебя, Борн для себя, потому что это имя мне дали и другого у меня нет. Но это не мое имя.

— Выдумка?

— Нет, такой человек был. Говорят, я убил его в месте под названием Тамкуан.

Ладони ее соскользнули с его щек и легли на плечи.

— Должна же быть какая-то причина…

— Не знаю… Надеюсь. Может быть, это и впрямь прошлое, с которым я пытался покончить.

— Не имеет значения, — возразила она, отпуская его. — Все уже далеко. Минуло больше десяти лет. Единственное, что сейчас важно, — связаться с человеком из «Тредстоун». Поскольку они разыскивали тебя.

— Д’Анжу сказал: американцы считают, что я перевербовался. Полгода от меня ни слуху ни духу, а в Цюрихе со счета сняты миллионы. Они, должно быть, считают меня самым дорогостоящим своим просчетом.

— Ты можешь объяснить, что произошло. Ты ведь не сознательно нарушил договоренность. С другой стороны, так больше продолжаться не может. Это просто невозможно. Вся твоя подготовка пошла прахом. От нее остались какие-то клочья — образы и фразы, которые ты не можешь свести воедино. Людей, которых тебе полагалось бы знать, ты не узнаешь. Для тебя это просто лица, без имен, которые непонятно почему находятся там, где находятся, и занимаются тем, чем занимаются.

Борн снял пальто, вынул из-за пояса пистолет и взглянул на прикрученный к стволу цилиндр — уродливый дырявый нарост, гарантирующий, что звук выстрела прозвучит не громче плевка. Отвратительно. Он подошел к бюро, выдвинул ящик, положил туда оружие и снова задвинул. Постоял, не убирая рук и глядя в зеркало на лицо человека без имени.

— Что мне им сказать?.. Звонит Джейсон Борн. Нет, конечно, я знаю, что это не мое имя, потому что сам убил человека по имени Джейсон Борн, — но это то имя, которое вы мне дали… Извините, господа, но по пути в Марсель со мной что-то приключилось. Так, потерял кое-что… нечто, чему трудно подыскать цену в деньгах: всего-навсего память. Так вот: мне сдается, у нас с вами была какая-то договоренность, но я совершенно не помню, в чем она состоит, — разве что безумные фразы типа «Найди Карлоса!» и «Поймай Карлоса!» и еще что-то о том, будто Дельта вместо Каина, а Каин должен подменить Чарли, а Чарли на самом деле Карлос… Всякая такая всячина, из-за которой у вас может создаться впечатление, будто я все помню. Вы, не исключено, даже подумаете: «Ну и пройдоха! Давайте-ка запрем его на пару десятков лет в надежное место. Он, мерзавец, провел нас, но от него и потом хлопот не оберешься»… — Борн оторвался от зеркала и оглянулся на Мари. — Я не шучу. Что мне им сказать?

— Правду, — ответила она. — Они поверят. Они пытались связаться с тобой, разыскать тебя. Что касается этих шести месяцев — дай телеграмму Уошберну на Пор-Нуар. Он вел записи — подробные, полные записи.

— Он может не ответить. У нас с ним был свой уговор. За то, что он поставил меня на ноги, я переправил ему — так, чтобы нельзя было проследить, — пятую часть суммы, хранившейся в Цюрихе. Миллион долларов.

— Ты думаешь, поэтому он откажется тебе помочь?

— Возможно, он сейчас не в состоянии помочь самому себе, — помолчав, произнес Джейсон. — У него беда: он пьяница. Не любитель выпить, а по-настоящему запойный. Худшего пошиба: сам про себя все знает, и ему это нравится. Сколько он протянет, имея миллион? Или, вернее, сколько он проживет после того, как эти прибрежные пираты пронюхают про его деньги?

— И все-таки ты можешь доказать, что пробыл там. Больной, в полной изоляции, ни с кем не общался.

— Откуда им, в «Тредстоун», знать, правда ли это? С их точки зрения, я — ходячая энциклопедия государственных тайн. Я обязан был являться ею, чтобы исполнить то, что мне было поручено. А вдруг я проболтался посторонним?

— Скажи, пусть они пошлют с тобой людей на Пор-Нуар.

— Меня встретят непонимающими взглядами и молчанием. Я бежал с острова посреди ночи, преследуемый половиной местных ловцов удачи. Если кто-нибудь там поживился за счет Уошберна, то сообразит и уйдет на дно.

— Джейсон, я не понимаю, к чему ты клонишь. Ты узнал ответ — тот самый, которого добивался с того утра, как очнулся на Пор-Нуаре. Чего тебе еще нужно?

— Мне нужно действовать осторожно, вот и все, — взорвался Борн. — «Семь раз подумать, прежде чем отрезать», заботиться о том, чтобы «конюшня была заперта», и помнить, что «хоть ты прыток, хоть шустер — прыгая через костер, гляди не упади»!.. Ну, как тебе моя память? — Джейсон осекся, заметив, что уже перешел на крик.

Мари подошла к нему:

— Это все замечательно. Но ведь дело в другом, правда? Я имею в виду — не в необходимости соблюдать осторожность.

— В другом, — печально кивнул Джейсон. — С каждым шагом я все больше пугался того, что узнавал. И теперь, в конце пути, я испытываю такой страх, какого не знал никогда. Если я не Джейсон Борн — то кто же? Что у меня в прошлом? Ты об этом не задумывалась?

— И обо всех последствиях, мой родной. В некотором отношении мне еще страшнее, чем тебе. Но вряд ли это может нас остановить. Я молю Бога, чтобы остановило, но знаю, что это невозможно.

В американском посольстве на авеню Габриэль атташе вошел в кабинет первого секретаря и прикрыл за собой дверь. Хозяин кабинета, сидевший за столом, поднял на него глаза:

— Вы уверены, что это он?

— Я уверен в одном: он произнес ключевые слова. — Атташе подошел к столу и протянул первому секретарю карточку с красным обрезом. — Вот флажок. Я вычеркнул слова, которые он назвал, и, если только флажок не врет, этот человек не подослан.

— Когда он произнес название «Тредстоун»? — спросил сидящий за столом, изучив карточку.

— Только после того, как я объяснил ему, что он не сможет переговорить ни с кем из американской разведки, покуда не приведет убедительных аргументов. Похоже, он решил, что стоит ему назваться Джейсоном Борном, как у меня крыша поедет. Когда же я вместо этого просто спросил, чем могу помочь, он вроде опешил, словно бы даже собрался повесить трубку.

— Он не говорил, что для него должен быть оставлен флажок?

— Я все время этого ждал, но не тут-то было. Судя по краткой аттестации («Опытный боевой офицер. Возможно, имело место дезертирство или пленение»), ему достаточно было произнести слово «флажок», — и мы запели бы в унисон. Но он этого не сделал.

— Тогда, может быть, он подослан.

— Но все остальное совпадает. Он сказал, что Центр разыскивает его уже более полугода. Тогда-то он и упомянул «Тредстоун». Он из «Тредстоун» — предполагалось, что тут я должен был упасть. Он также велел, чтобы я передал названные им кодовые слова: «Дельта», «Каин» и «Медуза». Первые два я вычеркнул на флажке. А что означает «Медуза», представления не имею.

— А я представления не имею, что означают все три, — пожал плечами первый секретарь. — Кроме того, что обязан немедленно запустить шифровку в Лэнгли и поговорить по специальной связи с одним шпиком по фамилии Конклин. О нем я наслышан: злющий сукин сын, лет десять — двенадцать назад потерявший ногу во Вьетнаме. Он заправляет там, в фирме, какими-то странными делами. И благополучно пережил все чистки — напрашивается вывод: наверху не хотят, чтобы он слонялся по улицам в поисках работы. Или подходящего издателя.

— Как по-вашему, кто такой этот Борн? — спросил атташе. — За все восемь лет, что я провел за пределами Штатов, мне ни разу не доводилось видеть такой массированной и при этом беспорядочной охоты за одним человеком.

— Кто-то, кто им нужен до зарезу. — Первый секретарь поднялся из-за стола. — Спасибо. Я передам в Центр, как успешно вы со всем справились. Как вы договорились о дальнейшем? Вряд ли он оставил вам свой телефон?

— Само собою. Он хотел перезвонить через пятнадцать минут, но я разыграл перед ним отъявленного бюрократа и велел звонить не раньше чем через час. То есть после пяти — выиграем еще час-два под предлогом обеденного перерыва.

— Не знаю, не знаю… Мы не имеем права его упустить. Пусть правила игра установит Конклин. Он руководит всем этим. Никто без его ведома и пальцем не шевельнет, если это связано с Борном.

Александр Конклин сидел за столом в белостенном кабинете в Лэнгли, слушая, что ему говорит по телефону сотрудник американского посольства в Париже. Он все больше убеждался: это действительно Дельта. Упоминание «Медузы» служило тому доказательством. Так как название это могло быть известно только Дельте. Подонок! Разыгрывает агента, потерявшего связь. Его связные на телефоне в «Тредстоун» не отвечают — потому что мертвые не умеют говорить. Пытается сорваться с крючка! Хладнокровие и дерзость этого подонка были поразительны. Ублюдок, ублюдок!

Убрать связных — и использовать это убийство, чтобы сорвать охоту. Пресечь в корне. Сколькие уже использовали этот прием… В том числе и сам Конклин. Тогда, в горах Хуонг-Ке, на командном пункте засел маньяк, отдававший безумные приказы, грозившие гибелью доброму десятку спецподразделений «Медузы», которых он отправил на безумную охоту. Конклин, тогда еще молодой офицер разведслужбы, тайком пробрался в этот командный пункт, на военную базу Кило, и всадил пару пуль в голову маньяка из выданного ему для этой операции русского автомата. Был устроен траур и приняты более жесткие меры безопасности — но безумную охоту отменили.

При этом никаких улик — например, осколков стекла с отпечатками пальцев — на базе Кило обнаружено не было. Улик, по которым следствие установило бы, что стрелял американец, боец той же самой «Медузы». На Семьдесят первой же улице — чего убийца, Дельта, не знал — такие осколки были найдены.

— В какой-то момент мы серьезно усомнились в том, что этот человек тот, за кого себя выдает, — тараторил первый секретарь посольства, словно стараясь заполнить вакуум, который создавало гробовое молчание на том конце провода, в Вашингтоне. — Опытный боевой офицер попросил бы атташе проверить, имеется ли для него флажок, а наш объект этого не сделал…

— Оплошность, — ответил Конклин, возвращаясь мыслями к загадке Дельты-Каина. — Как вы с ним договорились?

— Сначала Борн настаивал, что позвонит через пятнадцать минут, но я дал подчиненным распоряжение тянуть время. Например, у нас в запасе обеденный перерыв…

Этот посольский чиновник старается убедить его в неоценимости своего вклада в их операцию. Это не меньше чем на минуту. Конклину не раз приходилось прежде выслушивать подобное.

Дельта. Почему он решил перевербоваться? Не иначе как сумасшествие напрочь разъело ему мозги, оставив лишь инстинкт самосохранения. Он слишком долго варился в этом деле и знает, что рано или поздно его найдут и уберут. Альтернативы нет. Он переметнулся или, если угодно, раскололся и понял это. Прятаться больше стало негде: он под прицелом, в какой бы части света ни находился. Он не знает, откуда принесется пуля, которая оборвет его жизнь. Они все ходят под этим, и это самый убедительный довод против перевербовки. Следовательно, нужно было найти иной выход: уцелеть. Библейский Каин первым среди людей убил своего брата. Неужели это мифологическое имя — Каин — подсказало столь позорное решение? Неужели все так просто? Хотя, видит Бог, это идеальный выход. Убей их всех — убей своего брата.

Уэбб мертв, Монах мертв, Яхтсмен и его жена… Кто может оспаривать содержание полученных Дельтой инструкций, если инструкции передавались ему через этих четверых? Он снял со счета миллионы долларов и распределил их согласно приказу. «Слепые» получатели, по всей вероятности, являлись частью замысла Монаха. Кто такой Дельта, чтобы сомневаться в Монахе — творце «Медузы», гении, который завербовал и создал его самого? Каин.

Идеальный выход. Все, что было необходимо для пущей убедительности, — смерть брата и искренняя скорбь о ней. Затем выносится официальное заключение. Карлос просочился в агентурную сеть и раскрыл «Тредстоун». Убийца одержал верх, «Тредстоун» отменяется. Подонок!.

— …и я решил, что план игры должен исходить от вас, — завершил свою тираду первый секретарь. Осел. Но Конклину он был еще нужен. Про себя думалось одно — вслух же должно было звучать совсем иное.

— Вы поступили совершенно правильно, — произнес вежливый чиновник. — Я доложу руководству, как успешно вы со всем управились. Вы правы: нам нужно время, но Борн этого не знает. И что еще хуже, мы не можем ему этого сказать. Линия не прослушивается, так что позвольте быть с вами откровенным…

— Да-да, конечно…

— Борн испытывает давление извне. Его… долгое время задерживали. Я достаточно ясно выражаюсь?

— Вы имеете в виду Советы?

— Да, непосредственно Лубянку. Побег ему был организован благодаря двойной игре… Вам знаком этот термин?

— Да. Это значит, Москва считает, что он теперь работает на них.

— Именно так они и полагают, — Конклин сделал паузу, — а мы пока не уверены. Там, на Лубянке, случаются порой странные вещи.

Посольский чиновник присвистнул.

— И как же вы собираетесь это определить?

— С вашей помощью. Однако важность этого дела такова, что превышает ваши полномочия, да и вообще полномочия посольства. Волею обстоятельств вы оказались на авансцене: он позвонил вам. Соглашаетесь вы в этом участвовать или нет — решайте. Если вы согласны, то, думаю, указания в дальнейшем будут исходить непосредственно из Овального кабинета в Белом доме.

Конклин услышал, как на том конце провода собеседник перевел дыхание:

— Конечно, я сделаю все, что в моих силах, — только скажите…

— Вы уже сами сказали: нужно потянуть время. Когда он перезвонит, поговорите с ним лично.

— Само собою! — заспешил первый секретарь.

— Скажите, что вы передали названные им шифры по назначению и Вашингтон высылает военным самолетом офицера-шифровальщика из «Тредстоун». Сообщите, что Центр приказывает ему не слишком засвечиваться и держаться подальше от посольства; за всеми подступами ведется наблюдение. Затем спросите, не нужна ли ему охрана, — а если он скажет, что нужна, — выясните, где он с нею встретится. Но никого не посылайте. Когда вы снова свяжетесь со мной — я уже успею переговорить кое с кем и дам вам имя и портрет, которые вы сообщите Борну.

— Портрет?

— Словесное описание, по которому он сможет его узнать.

— Одного из ваших людей?

— Да. Мы полагаем, так будет лучше всего. Не стоит вмешивать в это кого-либо из посольства, кроме вас. Более того: даже нельзя. Поэтому позаботьтесь, чтобы ни один из ваших разговоров не записывался.

— Я прослежу, — отозвался первый секретарь. — Но как вы сумеете на основании одного моего с ним разговора установить, является ли он двойным агентом?

— Сумеем. Потому что разговор у вас с ним будет не один, а с десяток.

— С десяток?

— Вот именно. Инструктируйте Борна, от нашего имени, чтобы он делал вам контрольные звонки каждый час, подтверждая, что находится в безопасности. И так до самого последнего раза, когда вы скажете ему, что в Париж для встречи с ним прибыл офицер из «Тредстоун».

— И чего мы тем самым добьемся? — спросил первый секретарь.

— Если он не наш… то будет передвигаться. В Париже действуют с полдюжины советских агентов с глубоким прикрытием. Их телефоны засечены. Если он связан с Москвой — есть вероятность, что он воспользуется хотя бы одним из этих телефонов. Мы будем это отслеживать. Если случится так, я думаю, вы на всю жизнь запомните эту ночь в посольстве. Признательность президента обычно способствует карьере. Правда, вы и без того занимаете высокий пост…

— Есть и повыше, мистер Конклин, — вставил первый секретарь посольства.

Разговор закончился; условились, что дипломат позвонит после того, как переговорит с Борном. Конклин поднялся и проковылял к стоящему у стены шкафу для бумаг. Отпер верхнее отделение. Там лежала папка, а внутри нее — запечатанный конверт с именами и адресами людей, которых можно было задействовать в чрезвычайной ситуации. То были проверенные, надежные люди, по той или иной причине отошедшие от официальной службы. Всех их пришлось проводить со сцены, придумав новые легенды. Те, кто свободно владел иностранными языками, получали новое гражданство в дружественных странах.

В один прекрасный день они попросту исчезали. Это были отверженные. Люди, преступившие не один закон во имя родины, совершавшие убийства во имя Родины. Но когда их разоблачали и содеянное ими предавалось огласке, родина списывала их с официальной службы. Однако их можно было призвать. На неофициальные счета перечислялись деньги — и это подразумевало ответные услуги.

Конклин вернулся к столу с конвертом в руках и сорвал с него меченую ленту: потом конверт снова будет запечатан. В Париже у них был человек — верный человек, прошедший через офицерский корпус военной разведки и к тридцати пяти уже дослужившийся до подполковника. На него можно было положиться: он понимал что к чему, когда речь шла о делах государственной важности. Лет двенадцать назад он убрал одного левака фотографа в деревне у реки Ху.

Три минуты спустя Конклин беседовал с этим человеком по телефону. Разговор не регистрировался и не записывался. Отставному разведчику сообщили имя перебежчика и общие обстоятельства измены, включая секретную поездку объекта в Штаты, где тот убрал группу, направлявшую его деятельность.

— Двойной агент? — спросил собеседник Конклина. — Рука Москвы?

— Нет, он работает не на русских, — ответил Конклин, сознавая, что, если Дельта обратится к экс-разведчику за прикрытием, между ними произойдет объяснение. — Он был заброшен с дальним прицелом как подставной, чтобы заманить в ловушку Карлоса.

— Того самого убийцу?

— Именно.

— Тогда можете сколько угодно утверждать, что Москва тут ни при чем, — меня вы не убедите. Карлоса обучали в Новгороде, и лично я уверен, что он по-прежнему выполняет грязную работу для КГБ.

— Возможно. Опустим детали. Достаточно того, что мы убеждены: наш объект был куплен. Заработал несколько миллионов, а теперь хочет разжиться незасвеченным паспортом.

— Стало быть, он убрал нескольких связных, и все ниточки ведут к Карлосу. Что ровно ничего не значит — кроме того, что тот будет вынужден совершить еще одно убийство.

— Вот именно. Мы хотим разыграть все как по нотам. Пусть он думает, что родина готова предоставить ему убежище. Лучше всего будет получить признание из первых уст — какую бы информацию он ни сообщил. Вот почему я вылетаю туда. Но это цель второстепенная по сравнению с необходимостью изъять его. Слишком много людей в разных местах рисковали жизнью, чтобы он оказался там, где сейчас находится. Вы в силах нам помочь? За это вам будет выплачена премия.

— С удовольствием. И оставьте премию при себе. Я ненавижу подобных ублюдков. Один такой тип может подорвать целую агентурную сеть.

— Но нужно сделать все так, чтобы комар носа не подточил. Он из асов. Я бы предложил вам взять для страховки напарника, хотя бы одного.

— У меня есть в Сен-Жерве человек, стоящий пятерых. Наемник.

— Вот и наймите его. А теперь детали. Наш связной в Париже непрофессионал из посольства. Ему ничего не известно, но он поддерживает связь с Борном и может попросить, чтобы к тому прикрепили охрану.

— Я сыграю охранника, — заверил экс-разведчик. — Дальше.

— Больше пока рассказывать нечего. Я вылетаю спецсамолетом. Прибуду в Париж между одиннадцатью вечера и полуночью по вашему времени. В течение часа хочу встретиться с Борном и завтра вернуться в Вашингтон. Времени впритык, но так нужно.

— Значит, так все и будет.

— Связной из посольства — первый секретарь. Его зовут… — Конклин сообщил последние подробности, и они договорились о пароле для встречи в Париже: о кодовых словах, по которым эмиссар из Центра поймет, все ли идет, как нужно.

Конклин повесил трубку. Все закрутилось именно так, как того ожидает Дельта. Преемники «Тредстоун» будут действовать по правилам — а применительно к провалившимся операциям и их разработчикам правила не признавали разночтений. Отсечь и пустить в распыл. Никаких связей с официальной линией или официального признания не допускалось. Провалы и неудачливые разработчики операций вызывали у Вашингтона сильное недовольство. А «Тредстоун-71» с самого начала использовала для часто неблаговидных целей и манипуляций все крупные подразделения американской разведки и не одно иностранное правительство. Так что любого уцелевшего следовало держать подальше, не поддерживая с ним прямых связей.

Дельте все это прекрасно известно. И поскольку он сам уничтожил «Тредстоун» — он оценит эти меры предосторожности, будет их ожидать и встревожится, если они не будут приняты. Во время очной ставки он станет лицемерно негодовать и горевать по поводу жестокой расправы, учиненной на Семьдесят первой улице. А он, Александр Конклин, будет сосредоточенно вслушиваться, стараясь вычленить хоть долю правды или контуры разумного объяснения происшедшего. Но он заранее знал, что ни того, ни другого не услышит. Стеклянные осколки никак не могли сами собой перенестись через Атлантику — только чтобы оказаться спрятанными под тяжелыми портьерами в особняке на Манхэттене. А отпечатки пальцев неопровержимее, чем фотоснимок, свидетельствуют о том, что человек находился в том или ином месте. Подделать их невозможно.

Конклин даст Дельте две минуты на то, чтобы изложить все, что сочинил его изворотливый ум. А выслушав, нажмет на спусковой крючок.

Глава 32

— Зачем им это нужно? — спросил Джейсон, сидя бок о бок с Мари в переполненном кафе; за те пять часов, что прошли после его первого разговора с посольством, он вынужден был перезванивать им уже пятый раз. — Они хотят, чтобы я все время двигался, вынуждают меня перемещаться — а я не знаю зачем.

— Ты сам себя вынуждаешь, — отозвалась Мари. — Мог бы перезванивать им не выходя из номера.

— Нет, не мог бы. Почему-то они дают мне это ясно понять. Всякий раз как я звоню, этот сукин сын спрашивает, где я теперь нахожусь и насколько это «безопасная территория». Идиотская фраза: «безопасная территория»! Но он говорит и еще кое-что. Он объяснил, что я должен всякий раз выходить на связь с новой точки, чтобы никто внутри посольства или снаружи не мог засечь мой телефон, адрес. Они не хотят держать меня под надзором, но желают, чтобы я был у них на привязи. Они и приманивают меня, и боятся. Ерунда какая-то!

— Возможно, ты все это себе только воображаешь? Никто ведь не говорил тебе ничего подобного.

— Им и не надо говорить прямо. Это явствует из того, чего они недоговаривают. Почему бы им просто не позвать меня в посольство. Не приказать, в конце концов. Там бы никто меня не тронул, это ведь территория США. Но они этого не сделали!

— За всеми подходами следят — тебе же сказали…

— Знаешь, я принял это на веру, слепо, пока с минуту назад меня не стукнуло: кто? Кто следит за всеми подходами?

— Очевидно, Карлос. Его люди.

— Это знаем ты и я — ну, во всяком случае, можем предполагать, — но не они там, в посольстве. Пусть мне неизвестно, кто я такой и откуда взялся, однако я знаю, что происходило со мной в течение последних суток. А они нет!

— Но ведь они тоже могут что-то предполагать, верно? Они могли приметить каких-нибудь странных людей в машинах или ошивающихся вокруг посольства слишком долго и слишком явно…

— Карлос действует изобретательнее. К тому же есть масса способов быстро пропустить нужную машину в ворота посольства. Охранники, морские пехотинцы, специально этому обучены.

— Верю.

— Но они не прибегли к такому приему, даже не предложили. Вместо этого они тянут время, заставляя меня играть с ними в кошки-мышки. Зачем, черт подери?!

— Ты же сам сказал, Джейсон: они ничего не знали о тебе полгода. Поэтому теперь они действуют крайне осмотрительно.

— Но почему именно так? Стоит мне ступить на территорию посольства — и они могут делать все, что им заблагорассудится. Могут устроить в мою честь банкет — могут швырнуть за решетку. Я целиком в их руках. Но они не решаются ни приблизить меня, ни потерять.

— Они ждут человека, который должен прилететь из Вашингтона.

— Тогда где еще и ждать, как не в посольстве? — Борн оттолкнул стул. — Тут что-то не так… пошли отсюда.

На то, чтобы пересечь Атлантику, у Александра Конклина, преемника «Тредстоун», ушло ровно шесть часов двенадцать минут. В обратный путь он вылетит с первым же утренним «конкордом», будет в Далласе в 7.30 утра по вашингтонскому времени, а к 9.00 — снова в Лэнгли. Если кто-нибудь станет допытываться, где он провел ночь, дежурный майор из Пентагона ответит легендой. А первому секретарю парижского посольства разъяснят, что, случись ему хоть раз проболтаться о своих беседах с неким чином из Лэнгли, его тут же разжалуют в самые мелкие атташе и отправят в американское представительство на Огненной Земле. Может не сомневаться.

Конклин направился прямиком к шеренге телефонов-автоматов вдоль стены и набрал номер посольства. Первый секретарь был преисполнен сознанием своей значительности:

— Все идет по плану, Конклин. — Прежнее уважительное обращение «мистер» он опустил, показывая тем самым, что теперь они на равных (эмиссар Центра прилетел в Париж, а здесь хозяин он, первый секретарь). — Борн нервничает. Во время последней нашей с ним беседы он несколько раз спрашивал, почему мы не предлагаем ему прийти в посольство.

— Неужели? — Поначалу Конклин удивился, но затем сообразил, что Дельта симулирует реакцию человека, которому ничего не известно о случившемся на Семьдесят первой улице. Если бы ему велели явиться в посольство, он удрал бы в кусты; кому, как не ему, знать, что никаких официальных контактов быть не может. «Тредстоун» стала проклятием, бельмом на глазу, провалом. — Вы повторили, что за всеми подступами следят?

— Само собою. Тогда он спросил, кто следит. Представляете?

— Представляю. И что вы ему ответили?

— Что ему, как и мне, это прекрасно известно и что я считаю нецелесообразным обсуждать подобные вещи по телефону.

— Прекрасно.

— Я тоже счел, что все вышло удачно.

— И что он? Удовлетворился таким объяснением?

— В некотором смысле. Сказал «понимаю». И все.

— В отношении охраны он не передумал? По-прежнему от нее отказывается?

— Отказывается. Несмотря на то, что я на этом настаивал, — первый секретарь сделал паузу и добавил доверительно: — Вероятно, он не хочет, чтобы за каждым его шагом следили, да?

— Верно. Когда он должен снова позвонить?

— Минут через пятнадцать.

— Скажите ему, что офицер из «Тредстоун» прибыл. — Конклин извлек из кармана карту, сложенную так, что взгляду представал прилегающий к посольству район и прочерченный синими чернилами маршрут. — Передайте, что встреча назначается в половине второго на дороге из Шевреза в Рамбуйе, в семи милях к югу от Версаля, на кладбище Ноблесс.

— В пол-второго, на дороге Шеврез — Рамбуйе… кладбище. Он знает, как туда добраться?

— Он там уже бывал. Если он скажет, что поедет на такси, велите ему принять обычные меры предосторожности и отпустить машину, когда доберется до места.

— Не покажется ли это странным? Я имею в виду, водителю. Неподходящий час для посещения кладбища: ночь.

— Я же говорю: «велите ему». Наверняка он поедет не на такси.

— Наверняка, — поспешно согласился первый секретарь, сообразив, что сболтнул лишнее. — Я не позвал сюда вашего человека. Давайте я позвоню ему сейчас и скажу, что вы прибыли…

— Я сам об этом позабочусь. У вас сохранился номер его телефона?

— Да, конечно.

— Сожгите его, пока сами на нем не погорели, — приказал Конклин. — Я перезвоню через двадцать минут.

Внизу прогрохотал поезд метро, и пол под ногами у Борна задрожал. Он повесил трубку на рычаг телефона-автомата и мгновение стоял не отрывая от нее взгляда. В сознании его приоткрылась еще одна дверь. Падавший из нее свет был слишком далек и неясен — и все же там различались какие-то образы… По дороге на Рамбуйе… решетчатые металлические ворота… пологий холм… белый мрамор… кресты — большие, еще больше… мавзолеи… и повсюду скульптуры. Кладбище Ноблесс. Однако это было не просто место упокоения усопших. Явка, место встреч, где среди похоронных процессий и открытых могил велись серьезные разговоры. Двое в траурной одежде встречаются в толпе провожающих покойного и вполголоса обмениваются несколькими словами.

В памяти вставало лицо — размытое, расплывчатое. Отчетливо — только глаза. И у этого размытого лица и этих глаз есть имя. Дэвид… Эббот. Монах. Человек, которого он знал, но теперь не знает. Создатель «Медузы» и Каина.

Джейсон заморгал и помотал головой, словно стремясь стряхнуть с себя эти видения. Он взглянул на Мари, которая, стоя у стены метрах в пяти от него, должна была наблюдать за пассажирами: не следит ли кто за ним. Но вместо этого смотрела на него. На лице ее застыла тревога. Он ободряюще кивнул ей, давая понять, что это не очередной приступ. Наоборот, в памяти всплыли новые образы. Ему уже приходилось прежде бывать на этом кладбище — он это твердо знал. Он подошел к Мари, и они бок о бок зашагали к выходу.

— Он прилетел, — проронил Борн на ходу. — «Тредстоун» в Париже. Я должен встретиться с ним на кладбище под Рамбуйе.

— Что за мерзость? Почему на кладбище?

— Чтобы успокоить меня.

— О Господи, каким образом?

— Я там уже бывал прежде. Встречался с людьми… с одним человеком. Назвав местом встречи это кладбище — выбор и впрямь необычный, — «Тредстоун» дает мне понять: свои.

На середине лестницы, ведущей на улицу, она взяла его за руку:

— Я хочу поехать с тобой.

— Извини — нельзя.

— Не отказывай мне!

— Вынужден, потому что не знаю, что меня там ждет. Если не то, на что я надеюсь, то мне нужен будет союзник.

— Милый, но это же бессмысленно! За мной охотится полиция, если меня найдут — ближайшим самолетом вышлют в Цюрих. Ты сам так сказал. Какую пользу тогда я смогу тебе принести?

— Не ты. Вийер. Он верит нам, верит тебе. Если до утра я не вернусь и не позвоню — ты сможешь связаться с ним. Он способен устроить изрядный шум и готов это сделать, видит Бог. Он — единственная наша страховка. Точнее, его жена — через него самого.

— Да, он готов, — кивнула Мари, согласившись с его логикой. — Как ты доберешься до Рамбуйе?

— У нас есть машина, ты забыла? Я отвезу тебя в отель, а затем двину в гараж.

Он вошел в лифт многоэтажного гаража на Монмартре и нажал четвертый этаж. Мыслями он уже был на кладбище по дороге из Шевреза в Рамбуйе — где бывал раньше, но не имеет ни малейшего представления, когда и зачем.

Именно поэтому он хотел выехать немедленно, не подстраиваясь к назначенному часу встречи. Если всплывшие в его памяти воспоминания были верны, то кладбище это колоссально. И где именно на многих гектарах земли, усеянной могилами и статуями, они встретятся? Он доберется туда к часу ночи, так, чтобы оставалось полчаса походить по дорожкам, высматривая пару включенных фар или какой-нибудь иной знак. Глядишь, еще что-нибудь вспомнится.

Дверь лифта, проскрежетав, открылась. Этаж, на три четверти заполненный машинами, был безлюден. Джейсон старался припомнить, где поставил «рено». Где-то в дальнем углу — он это помнил точно, — но в правом или левом? Он пошел было налево. Когда несколько дней назад он въезжал сюда на машине, лифт был слева. Борн остановился, внезапно сообразив. Лифт оставался слева, когда он въехал сюда, — но не тогда, когда ставил машину. Тогда он оказался по диагонали направо. Борн развернулся и быстро зашагал обратно. Мысленно он был уже где-то между Шеврезом и Рамбуйе.

Что было тому причиной — неопытность наблюдателя или неожиданный поворот, — Борн не мог знать. Но в одном он был уверен: это мгновение спасло ему жизнь. Во втором ряду машин справа нырнула за капот чья-то голова. За ним следили. Причем опытный наблюдатель притворился бы, будто уронил ключи или проверяет дворники, затем спокойно выпрямился бы и ушел. Единственное, чего он не стал бы делать, — того, что сделал этот тип: привлекать к себе внимание, запоздало спрятавшись за машиной.

Джейсон шел не сбавляя шага, однако мысли его теперь переключились на новый поворот событий. Кто этот человек? Как он сумел его выследить? И вдруг ответ на оба вопроса стал ему настолько очевиден, что он почувствовал себя полным дураком. Ночной портье из «Постоялого двора».

Карлос оказался как всегда дотошен и до мелочей проанализировал неудачу. Одной из этих мелочей оказался администратор, дежуривший в отеле в ту ночь. Он понаблюдал за этим служащим, затем допросил: особенно потеть не пришлось. Одного вида ножа или пистолета, видимо, было достаточно, чтобы из дрожащих губ дежурного потекла информация. Армия Карлоса получила приказ рассредоточиться по городу, каждый район которого был поделен на сектора, в поисках точно описанного черного «рено». Поиски хлопотные — но вполне осуществимые, тем более что новый владелец машины сам облегчил своим преследователям задачу, не удосужившись сменить номерные знаки. Сколько же времени ведется наблюдение за этим гаражом? Сколько человек сторожат его — снаружи, внутри? Когда прибудет подкрепление? Приедет ли сам Карлос?

Все это были второстепенные вопросы. Главное теперь — выбраться отсюда. Можно было бы обойтись и без машины, но тогда пришлось бы полагаться на удачу. Ему нужен был транспорт, и немедленно. Ни один таксист не согласится везти незнакомого пассажира в час ночи на кладбище, расположенное в предместьях Рамбуйе. А полагаться на то, что хватит времени угнать стоящую на улице машину, тоже не приходилось.

Он остановился, вынул из кармана сигареты, чиркнул спичкой и, прикрыв огонь ладонями, чуть развернулся. Краем глаза успел заметить тень — квадратную, широкую. Следивший вновь поспешно нырнул за корпус автомобиля — теперь уже ближе к Джейсону.

Борн подобрался и прыгнул в просвет между двумя машинами, бесшумно упав на руки. На четвереньках обогнул автомобиль, стоявший справа, и, быстро и уверенно работая руками и ногами, пополз по узкому проходу — точь-в-точь паук, перебегающий паутину. Теперь он оказался за спиной у своего преследователя. Затем вновь повернул направо, к центральному проходу, встал на колени и, приникнув к гладкому металлическому боку машины, выглянул. Теперь коренастый незнакомец выпрямился в полный рост. Он был явно ошарашен, потому что, поколебавшись, двинулся к «рено» и пригнулся, пытаясь различить что-нибудь сквозь стекло машины. То, что он увидел, испугало его пуще прежнего: в машине было пусто. Никого. Судорожный вздох оповестил о том, что наблюдатель вот-вот кинется прочь. Его провели. Он знал это и не собирался дожидаться последствий — Борн догадался. Этому человеку поручили следить за машиной и объяснили, что владелец ее крайне опасен. Незнакомец кинулся к выходу.

Пора. Джейсон вскочил и бросился между машинами наперерез бегущему, нагнал, навалился сзади и опрокинул на пол. Мертвой хваткой вцепился одной рукой в толстую шею, пальцами другой надавил на глаза — и с размаха ударил мощным черепом о бетон.

— Даю тебе ровно пять секунд. Отвечай: кто ждет снаружи? — произнес он по-французски, вспоминая при этом гримасу на лице другого француза, в лифте, в Цюрихе: тогда снаружи ждали люди, которые хотели убить его. — Говори. Ну!

— Человек… всего один!

— Где? — Борн крепче сжал горло незнакомца и сильнее нажал на глазные яблоки.

— В машине, — выдохнул тот. — Через дорогу. Господи, ты меня задушишь! Выдавишь глаза!

— Не бойся. Если соберусь, ты почувствуешь. Что за машина?

— Иностранная. Не знаю. Наверно, итальянская. Или американская. Не знаю! Ой! Глаза!

— Какого цвета?

— Темная… Зеленая или синяя, очень темная… Господи!

— Ты работаешь на Карлоса, так ведь?

— На кого?

— Ты слышал, что я сказал. Тебя послал Карлос? — Джейсон еще нажал обеими руками.

— Не знаю никакого Карлоса. Мы звоним человеку, есть телефон. И все.

— Вы ему звонили? — не слыша ответа, Борн нажал еще сильнее. — Говори!

— Да. Пришлось…

— Когда?

— Несколько минут назад. Из автомата на выезде с этажа… Боже! Ничего не вижу!

— Сейчас увидишь. Вставай! — Джейсон рывком поднял толстяка на ноги и пихнул вдоль прохода к «рено». — Иди к машине. Быстро!

Тот обернулся, беспомощно сопротивляясь.

— Ты слышал: быстро! — крикнул Джейсон.

— Я только хотел подзаработать несколько франков…

— Подзаработаешь за баранкой. — Борн подтолкнул его к «рено».

Спустя несколько мгновений маленький черный автомобиль катил вниз по пандусу к стеклянной будке с единственным сторожем и кассой. Сидя на заднем сиденье, Джейсон приставил дуло пистолета к шее толстяка. Другой рукой он протянул в окошко квитанцию и деньги. Дежурный забрал их.

— Поехали! — приказал Борн. — Будешь делать то, что я тебе скажу!

Толстяк нажал на газ, «рено», выскочив из ворот гаража, со скрипом описал полукруг и резко затормозил перед темно-зеленым «шевроле». Хлопнула дверца, послышались торопливые шаги.

— Жюль? Что случилось? Ты за рулем? — раздался мужской голос, говоривший по-французски, и в окне замаячила неясная фигура.

Борн направил дуло в открытое окно, прямо в лицо подошедшему.

— Два шага назад, — произнес он тоже по-французски. — Всего два. И стой спокойно. — Похлопал Жюля по макушке. — Вылезай. Только медленно.

— Нам было поручено только следить, — взмолился Жюль, выбираясь из машины. — И сообщать о твоем местонахождении.

— Я предлагаю вам работу получше. — Борн тоже вылез из «рено», прихватив с собой карту автодорог. — Повозите меня. Некоторое время. Полезайте в свою машину. Оба!

В пяти милях от Парижа по дороге на Шеврез Борн приказал обоим спутникам выйти из машины. На протяжении последних трех миль скудно освещенной третьеразрядной дороги им не встретилось ни единого дома, магазина или хотя бы телефона-автомата.

— По какому телефону вам было приказано звонить? — спросил Джейсон. — Только без вранья. Иначе вам же будет хуже.

Жюль назвал номер. Борн кивнул и сел за руль «шевроле».

Старик в поношенном пальто сидел в пустой, темной кабинке возле аппарата. Ресторанчик закрылся на ночь, и своим присутствием здесь в такой час он был обязан старому другу, которого знавал в прежние, лучшие годы.

Взгляд его был прикован к телефону. Старик ждал звонка. Рано или поздно он раздастся. Когда телефон зазвонит, он выслушает, что ему скажут, затем позвонит сам — и тогда вернутся старые добрые времена. Он станет единственным человеком в Париже, в руках у которого окажутся ниточки, ведущие к Карлосу. Новость шепотом передадут остальные старики, и все снова его зауважают.

Громкий телефонный звонок взорвался, эхом отдаваясь в пустом ресторане. Старый бродяга кинулся к телефону с колотящимся от предвкушения сердцем. Это был желанный сигнал: Каин попался! Дни терпеливого ожидания были прологом к новой славной жизни. Он торопливо снял трубку с рычага:

— Слушаю.

— Это Жюль! — прокричал на том конце прерывающийся голос.

Еще через мгновение лицо старика покрыла пепельная бледность, а сердце застучало так громко, что он с трудом разбирал звучащее в трубке. Но и того, что он услышал, было достаточно.

Ему пришел конец.

Его била дрожь и окатывало раскаленным жаром. Не хватало воздуха. Остались лишь белый жар и оглушительные разрывы, прокатывавшиеся от желудка до головы.

Не выпуская из рук трубки, старик рухнул на пол. Он не сводил глаз с чудовищного аппарата, принесшего ему безжалостную весть. Что делать? Господи, что же ему теперь делать?

Борн шагал по дорожке меж могил, принуждая себя отпустить на волю свое сознание, как велел ему давным-давно, на Пор-Нуаре, Уошберн. Если ему когда и необходимо было стать губкой, то именно теперь, человек из «Тредстоун» должен был это понять. Предельно сосредоточившись, он пытался найти смысл в непомнимом, определить значение образов, которые приходили к нему без всякого предупреждения. Он не нарушал никакой договоренности — в чем бы она ни состояла, — не предавал, не дезертировал… Он просто стал увечным, неполноценным, вот и все.

Ему во что бы то ни стало нужно найти человека из «Тредстоун». Где на этих обнесенных стеной метрах безмолвия он будет ждать? Где рассчитывает встретить его? Джейсон приехал задолго до часа ночи, «шевроле» бегал куда быстрее заезженного «рено». Миновав кладбищенские ворота и проехав лишние несколько сот метров вдоль ограды, он свернул с дороги и оставил машину в глухом месте. Когда он пешком возвращался к воротам, пошел дождь. Холодный мартовский дождь — но не сильный, почти не нарушавший кладбищенской тишины.

Он поравнялся с несколькими могилами, расположенными бок о бок и обнесенными невысокой металлической оградой с возвышающимся над ней двухметровым алебастровым крестом, — и остановился. Случалось ли ему стоять здесь прежде? Кажется, где-то в глубине сознания сейчас приоткроется еще одна дверь — или он просто беспомощно пытается ее отыскать?

И вдруг его осенило. Дело было не в этом скоплении надгробных плит, не в этом высоком кресте и не в низкой металлической ограде, — а в дожде… Внезапно хлынувший дождь. Толпа людей в трауре, хлопанье зонтов. И двое среди этой толпы, сойдясь, задевают друг друга зонтами, бормочут извинения — и продолговатый коричневый пакет незаметно для окружающих перекочевывает из рук одного в руки другого, из одного кармана в другой.

И еще кое-что… Один всплывший в памяти образ тащил за собой другой… Снова дождь — но не холодный, моросящий, а настоящий летний ливень, хлещущий по белому мрамору… мерцающая поверхность камня… и кругом колонны, ряды колонн… Уменьшенная копия античного храма… На противоположном склоне холма. Возле ворот. Белокаменный мавзолей, миниатюрный близнец знаменитого Парфенона. Мимо которого он прошел пять минут назад, глядя, но не узнавая. Там был этот внезапно хлынувший ливень, два столкнувшихся зонта и мгновенно переданный пакет. Джейсон взглянул на светящийся циферблат часов. Четверть второго. Он опрометью кинулся назад по дорожке. Еще есть время. Достаточно, чтобы заметить фары автомобиля, чиркнувшую спичку или…

Луч фонарика. Внизу, у подножия холма. Он скользил вверх-вниз, то и дело сворачивая к воротам, — словно владелец фонарика ожидал чьего-то появления. Борн едва подавил желание кинуться со всех ног вниз, между могил и скульптур, крича во все горло: «Я здесь! Это я! Я понял ваше послание. Я вернулся! Мне столько нужно рассказать вам… и о скольком расспросить!»

Но он не закричал и не бросился бежать. Прежде всего необходимо показать, что он полностью владеет собой — вопреки всему, что на него обрушилось. Он должен предстать перед ними спокойным и с ясной головой, насколько позволяла искалеченная память. Он стал медленно спускаться по склону, под моросящим дождем, жалея, что не догадался впопыхах тоже прихватить фонарик.

Фонарик… Что-то странное было в этом луче, светившем метрах в ста пятидесяти впереди. Он двигался короткими вертикальными рывками, словно… словно человек, державший его в руках, жестикулировал, разговаривая с кем-то.

Так и есть. Джейсон присел на корточки, вглядываясь сквозь дождь. Глаз его уловил странный мерцающий отблеск, отбрасываемый каким-то предметом, когда луч фонаря падал на него. Пригибаясь к земле, он перебежал поближе, не отрывая взгляда от страшного мерцающего предмета. Теперь стало лучше видно. Джейсон замер и напряг зрение. Там, внизу, стояли двое. У одного в руке был фонарик, у второго — короткоствольное ружье, оружие, слишком хорошо известное Борну. При выстреле с близкого расстояния оно било с такой силой, что человек взлетал на воздух. Странное оружие для эмиссара из Вашингтона.

Луч фонаря, прочертив дугу, устремился куда-то в сторону от беломраморного мавзолея. Человек с многозарядным ружьем поспешно спрятался за колонну метрах в шести от держащего фонарь.

Джейсон больше не раздумывал: он знал, что нужно делать. Быть может, присутствие здесь стрелка, вооруженного смертельным оружием, и оправданно — но стать его мишенью он не желает. Борн прикинул расстояние, выбирая наиболее удобный и безопасный путь к мавзолею, и начал подбираться к цели, отирая дождевые струи с лица и ощущая на поясе пистолет, который, он знал, применить нельзя.

Он перебегал от могилы к могиле, от надгробия к надгробию, держа курс сначала направо, затем свернул налево, так что, описав полукруг, очутился метрах в пяти от мавзолея. Человек с карабином стоял, прижавшись к левой угловой колонне, под небольшим портиком, укрывавшим его от дождя. Он с вожделением оглаживал свое оружие, щелкнул затвором и, не устояв, заглянул внутрь, бесстыдным движением руки ощупав патроны.

Пора. Борн бесшумно вылез из-за надгробия и пополз по мокрой траве. Метрах в двух от стрелка выпрямился и прыгнул, точно пантера. Одной рукой он схватил ствол ружья, другой вцепился в волосы врага и дернул. Голова стрелка запрокинулась, шея напряглась, вместо крика получился хрип. Борн ударил голову врага о мраморную стену с такой силой, что не осталось сомнений: тот получил тяжелейшее сотрясение мозга. Тело стрелка обмякло. Джейсон, придерживая, опустил его на пол между колоннами. Обыскав противника, он извлек из специального кожаного отделения в куртке автоматический «Магнум-357», из ножен на поясе — острый как бритва нож, а из кобуры, притороченной к щиколотке, — миниатюрный револьвер. Ничего похожего на штатное оружие, используемое на государственной службе. Это был наемный убийца, целый ходячий арсенал.

Перебей ему пальцы… Эти слова всплыли в памяти Борна. Их произнес некогда человек в очках с золотой оправой — в просторном седане, уносившемся со Штепдекштрассе… Совсем не бессмысленная жестокость. Джейсон схватил обеими руками правую ладонь стрелка и, зажав ему локтем рот, начал сгибать на излом пальцы, покуда не раздался хруст. Затем проделал то же самое со второй ладонью. Ни один звук не перекрыл гула дождя. Теперь обе руки выведены из строя. Оружие Борн сложил в стороне, где потемнее.

Джейсон поднялся и выглянул из-за колонны. Офицер из «Тредстоун» на сей раз направил фонарик в землю перед собой. То был маяк, по которому заблудившаяся птица должна отыскать дорогу домой. Однако это могло иметь и другой смысл. Следующие несколько минут покажут какой. Эмиссар повернулся к воротам и сделал шаг вперед, словно услышав что-то, и Борн в первый раз заметил, что тот опирается на палку. Старший разведофицер из «Тредстоун-71» оказался хромым — калекой, как и сам Борн.

Джейсон метнулся назад, к ближайшему надгробию, и снова выглянул из-за него. Человек из «Тредстоун» по-прежнему неотрывно следил за воротами. Борн бросил взгляд на часы: было 1.27. В запасе оставалось три минуты. Он оторвался от надгробия и по-пластунски отполз туда, где не мог быть виден. Затем поднялся и побежал вверх по склону, откуда прежде спустился. Постоял несколько мгновений, чтобы отдышаться и унять сердцебиение, затем сунул руку в карман и достал спичечный коробок. Взял спичку, прикрыв ее от дождя, чиркнул и громко, чтобы слышно было внизу, произнес:

— «Тредстоун»?

— Дельта!

Каин вместо Чарли, а Дельта вместо Каина… Почему человек из «Тредстоун» назвал его Дельтой, а не Каином? Ведь Дельта не был связан с «Тредстоун»: он исчез вместе с «Медузой». Джейсон стал спускаться с холма. Холодные струи дождя хлестали его по лицу. Он непроизвольно сунул руку под куртку и крепко сжал пистолет.

Джейсон вышел на газон перед белым мавзолеем. Человек из «Тредстоун», хромая, сделал несколько шагов ему навстречу, затем остановился и направил фонарик ему в лицо, так что Борн вынужден был зажмуриться и отвернуться.

— Немало воды утекло… — проговорил хромой офицер, опуская наконец фонарик. — Моя фамилия Конклин, если вы вдруг забыли.

— Спасибо, я и вправду забыл. И это только одно из множества.

— Множества чего?

— Того, что улетучилось у меня из памяти.

— Это место вы, однако, вспомнили, как я и полагал. Я читал записи Эббота. Именно здесь вы с ним встречались в последний раз. Во время похорон какого-то министра, кажется?

— Не знаю. Об этом нам прежде всего и нужно поговорить. У вас не было от меня вестей более полугода, и этому есть объяснение…

— Неужели? Какое же?

— Проще всего будет сформулировать его так: я был ранен, последствием раны стало серьезное… нарушение. Вернее, видимо, будет сказать, дезориентация.

— Звучит неплохо. Но что это значит?

— Потеря памяти. Полная. Несколько месяцев я провел на острове в Средиземном море, к югу от Марселя, не зная, кто я такой и откуда. Там живет врач — англичанин, по фамилии Уошберн. Он вел записи и может подтвердить То, что я вам сказал.

— Не сомневаюсь, — кивнул Конклин. — И готов поспорить, что записи оказались весьма внушительными. Судя по тому, сколько вы ему заплатили.

— Что вы имеете в виду?

— У нас тоже есть кое-какие записи. Сделанные служащим цюрихского банка, который перевел в Марсель на предъявителя полтора миллиона швейцарских франков, думая, что это делается по распоряжению «Тредстоун». Спасибо, что назвали фамилию.

— Вы должны понять: я ничего не знал. Он спас мне жизнь, собрал по частям. Когда меня притащили к нему, я был почти труп.

— И вы решили, что миллион-другой вполне подойдет ему в качестве вознаграждения, так? Благотворительность за счет бюджета «Тредстоун».

— Я же говорю: я ничего не знал! Никакой «Тредстоун» для меня не существовало — и до сих пор во многих отношениях не существует.

— Ах да, я забыл. Вы же потеряли память. Как это называется? Дезориентация?

— Да, но и это недостаточно точно. Правильное название — амнезия.

— Нет, «дезориентация» звучит лучше. Поскольку вы, судя по всему, едва очнувшись, тут же сориентировались и отправились в Цюрих, прямиком в банк «Гемайншафт».

— В моем бедре обнаружился хирургически имплантированный негатив.

— Разумеется: вы сами на этом настояли. Тогда не многие из нас понимали зачем. А это оказалось для вас лучшей страховкой.

— Я не знаю, о чем вы говорите! Можете вы это понять?

— Конечно, могу. Вы обнаружили пленку с цифрами — и тут же решили, что вас зовут Джейсон Борн.

— Все было не так! Каждый день я открывал что-то новое, шаг за шагом, вспоминал по крупицам. Дежурный в отеле назвал меня Борном; а имя Джейсон я узнал лишь побывав в банке.

— Где вы действовали уверенно, точно зная, что нужно делать, — прервал его Конклин. — Не проявили ни малейшего колебания. Вошли, вышли — и четырех миллионов как не бывало.

— Уошберн сказал, что я должен сделать!

— А потом появляется женщина, настоящий финансовый гений, и учит, как выпотрошить остаток счета. А прежде вы выводите из игры Черняка на Лёвенштрассе и еще троих, кого мы не знаем, но кто, несомненно, прекрасно знал вас! Затем тут, в Париже, в инкассаторском фургоне — еще один труп. Видимо, тоже сообщник? Вы замели все следы, черт возьми, все до единого! И наконец осталось сделать последнее. И ты, сукин сын, это сделал!

— Да выслушайте же меня! Эти люди пытались меня убить. Они охотились за мной с самого Марселя. Больше я ничего не знаю, не понимаю, о чем вы говорите! Время от времени у меня в памяти всплывают какие-то картины. Лица, улицы, дома, порой просто образы, которые я не знаю, с чем соотнести. Понимаю лишь, что они что-то значат, — только не могу ни к чему их привязать. Или имена — но без лиц. Черт вас подери, у меня амнезия! Это правда!

— Но среди этих имен Карлоса, конечно, не было?

— Было, и вам это известно. В том-то все и дело, вам известно гораздо больше, чем мне. Я могу привести по памяти множество сведений о Карлосе, но не знаю почему. Человек, находящийся сейчас на полпути в Азию, рассказал, что у меня было соглашение с «Тредстоун». Этот человек работал на Карлоса. Он сказал, что Карлосу все известно, что Карлос идет за мной по пятам и что вы пустили слух, будто я перевербовался. Он не мог понять, в чем заключается замысел, а я не мог ему объяснить. Вы считали меня перебежчиком, так как от меня не было ни слуху ни духу, а я не мог связаться с вами, поскольку не знал, с кем должен связаться. Я до сих пор не знаю, кто вы!

— И Монаха тоже не знаешь, я полагаю?

— Да, да… Монах. Его фамилия Эббот.

— Замечательно. А Яхтсмена? Ты ведь помнишь Яхтсмена, верно? И его жену?

— Только имена. Но без лиц.

— А Эллиота Стивенса?

— Нет.

— Или, скажем… Гордона Уэбба? — Конклин произнес это имя спокойно, точно невзначай.

— Кого? — Борн почувствовал, что в груди у него что-то оборвалось и стало жечь. Боль, поднимаясь, хлынула к вискам и глазам. Глаза начало нестерпимо жечь, как огнем… Огонь! Взрыв и темнота, налетевший вихрь и боль… Монах — Дельте! Уходи, уходи! Действуй согласно приказу. Уходи! — Гордон. — Джейсон услышал собственный голос, но словно донесенный издалека порывом ветра. Он плотно сомкнул пылающие веки и попытался отогнать прочь наваждение. Когда он вновь открыл глаза, то без всякого удивления обнаружил, что Конклин навел на него пистолет.

— Я не знаю как, но ты это сделал. То последнее, что тебе оставалось. Ты вернулся в Нью-Йорк и уничтожил их, всех до единого. Расстрелял. Сукин сын. Больше всего на свете я хотел бы посадить тебя на электрический стул. Но нельзя. Поэтому я сделаю лучшее, что в моих силах. Убью тебя своими руками.

— Я не был в Нью-Йорке несколько месяцев. До этого — не знаю. Но в последние полгода не был.

— Врешь! Почему ты не использовал все возможности? Почему не устроил свой спектакль так, чтобы он совпал с похоронами? Монаха хоронили только накануне: ты бы встретил там много старых друзей. А вместе с Монахом и твоего брата! Боже правый! Ты бы мог вести под ручку его вдову. Может быть, даже произнес бы надгробную речь, которая стала бы гвоздем программы. Воздав должно брату, которого сам убил!

— Брата?.. Хватит! Бога ради, прекрати!

— Почему? Каин жив! Мы создали его, и он ожил!

— Я не Каин! Его никогда не существовало! Никогда!

— Так ты помнишь! Лжец! Подонок!

— Убери пистолет! Говорю тебе, убери!

— И не надейся. Я поклялся, что дам тебе две минуты; хотел выслушать, что ты придумаешь. Выслушал. Это смердит. Кто дал тебе право? Все мы что-то теряем, это неизбежно при нашей работе, не нравится — выходи из игры. Если не нарушаешь договора, можешь исчезнуть. Я думал, ты так и поступил. Сам решил оставить тебя в покое и хотел убедить других, чтобы тебе дали спокойно исчезнуть. Но нет — ты вернулся, да еще обернул свое оружие против нас!

— Нет! Неправда!

— Расскажи это нашим экспертам из лаборатории, в чьем распоряжении восемь стеклянных осколков; из них два — с отпечатками пальцев. Указательный и средний пальцы правой руки. Ты был там и перебил пять человек. Ты, один из них, вынул свои пушки — именно так, не одну — и перестрелял их всех. Прекрасный замысел. Дискредитировать целое разведнаправление. Разное оружие, множество пуль: симуляция массированной операции просачивания. В результате «Тредстоун» уничтожена, а ты ни при чем.

— Неправда! Это сделал Карлос. Не я, Карлос! Если то, что ты сказал, произошло на Семьдесят первой улице, то это Карлос. Он знал. Они знали это место. Семьдесят первая улица, дом 139. Им про нее было известно!

Конклин кивнул — в тусклом свете было видно, как его взгляд застилает омерзение, — и медленно процедил:

— Изумительно. Главное действующее лицо операции срывает ее, вступив в сговор с тем, кого должен был уничтожить. Что тебе было обещано помимо четырех миллионов? Гарантии безопасности со стороны Карлоса? Чудная парочка.

— Бредовая идея!

— Но верная, — подхватил человек из «Тредстоун». — Лишь девять человек до того, что случилось в 7.30 вечера в минувшую пятницу, знали этот адрес: трое убитых да мы с тобой. Если Карлос и мог все узнать, то только от одного человека. От тебя.

— Но как же от меня? Я же не знал! Я и до сих пор не знаю!

— Ты сам только что назвал адрес. — Конклин крепче уперся палкой в землю, готовясь выстрелить.

— Не надо! — крикнул Борн, понимая, что просить бесполезно, резко развернулся и правой ногой нанес удар по руке, сжимающей пистолет. «Че-сай!» — прозвенел у него в голове какой-то неведомый боевой клич. Конклин рухнул навзничь, выстрелив в воздух. Джейсон снова ударил ногой и вышиб пистолет из руки противника.

Конклин покатился по траве. Он смотрел на крайние колонны мавзолея, ожидая выстрела, который должен был разнести в клочья его обидчика. Ни звука. Эмиссар «Тредстоун» перекатился обратно, лицо его исказилось. Глаза устремились на… Там был еще кто-то.

Борн успел присесть и отпрыгнуть назад, на мгновение опередив раздавшиеся один за другим четыре выстрела. Пули просвистели и срикошетили о камень. Джейсон покатился по траве, как раньше Конклин, вытаскивая пистолет. Сквозь моросящий дождь он различил за одним из надгробий смутный силуэт и выстрелил. Один раз, второй. Человек упал.

Конклин лихорадочно обшаривал газон. Борн вскочил, подбежал к нему, опустился рядом на колени и, схватив за волосы, приставил к голове Конклина дуло пистолета. Из глубины мавзолея донесся длинный жуткий вопль. Он нарастал, становясь все громче, потом внезапно оборвался.

— Это твой наемный убийца, — произнес Джейсон, рванув голову Конклина. — Странных людей начала брать на службу «Тредстоун». А тот, второй? Из каких смертников ты их набрал?

— Он лучше, чем ты был когда-либо, — отозвался сдавленным голосом Конклин, залитое дождем лицо блестело в свете фонарика, упавшего на землю. — Они все лучше. Каждый из них потерял не меньше, чем ты, но ни один не стал предателем. Мы можем им верить!

— Что бы я ни сказал, мне ты все равно не поверишь. Потому что не хочешь!

— Нет. Потому что знаю, кто ты и что ты сделал. Ты только подтвердил мою уверенность. Можешь убить меня — тебя все равно достанут. Гаже тебя быть не может. Ты считаешь себя особенным. Всегда считал. Я помню тебя после Пномпеня. Каждый что-нибудь потерял там — но с твоей потерей это ни в какой счет не шло! Ты думал о себе, только о себе! Потом «Медуза». Для Дельты не существовало никаких правил: зверюга хотел только убивать и убивать! Такие и становятся предателями. Я тоже пострадал, — но никого не предал. Ну, давай, убей меня! И можешь возвращаться к Карлосу! Но если я не вернусь — в Центре все поймут. Они будут гнать тебя, пока не загонят в угол. Давай же! Стреляй!..

Конклин все продолжал кричать, но Борн его уже не слышал. Вместо этого в голове его болью отдавалось одно слово: Пномпень! Пномпень! Смерть, падающая с небес. Смерть молодых и младенцев. Птичьи крики, скрежет машин и запах смерти, пропитавший джунгли… и река… Он снова ничего не видел и не слышал, голова его была в огне.

Человек из «Тредстоун» вырвался и пополз прочь, шаря руками в мокрой траве. Джейсон заморгал, усилием воли возвращая себя к действительности. Он вдруг понял, что нужно стрелять. Ибо Конклин отыскал свой пистолет и поднимал его. Но не мог нажать на гашетку.

Он нырнул вправо, прокатился к мавзолею. Вдогонку ему раздались выстрелы — но все мимо: Конклин не успел прочно встать на ноги и как следует прицелиться. Пальба смолкла. Джейсон распрямился, прижавшись щекой к гладкому мокрому мрамору колонны, взял пистолет на изготовку и выглянул. Он обязан был убить этого человека — иначе тот убьет его, убьет Мари, поскольку верит, что они оба связаны с Карлосом.

Конклин, припадая на увечную ногу, спешил к воротам, то и дело оглядываясь через плечо и держа оружие наготове. Он бежал к машине, ожидавшей его снаружи, возле ворот. Борн поднял свой автоматический пистолет, поймав в прицел ковыляющую фигуру. Мгновение — и все будет кончено, его противник умрет. А с этой смертью вернется надежда. Есть же в Вашингтоне здравомыслящие люди!

Но он не сумел, не смог спустить курок. Он опустил пистолет и беспомощно застыл возле колонны, наблюдая, как Конклин влезает в машину.

Машина… Он должен вернуться в Париж. У него есть выход. И все время был. Она!

Борн постучал в дверь. Мозг его лихорадочно работал, анализируя факты, принимая или отбрасывая их с той же стремительностью, с какой они возникали, вырабатывая тактику… Мари узнала стук, отперла дверь и вскрикнула:

— Господи Боже! На кого ты похож! Что случилось?

— Некогда рассказывать! — Он бросился к телефону. — Это была ловушка. Они уверены, что я предатель, что я продался Карлосу.

— Что?!

— Они считают, что в прошлую пятницу я слетал в Нью-Йорк и убил там пять человек. В том числе собственного брата. — Борн на мгновение с болью зажмурился. — У меня есть брат. Был брат… Ничего не знаю… Не хочу сейчас об этом думать.

— Ты не уезжал из Парижа! Ты можешь это доказать!

— Как? Восемь — десять часов — больше бы мне не потребовалось. Восемь — десять часов, не подкрепленные алиби. Для них это будет достаточное основание. Кто докажет обратное?

— Я. Ты был со мной.

— Они считают, что ты тоже замешана в этом. — Джейсон снял телефонную трубку. — В краже, в предательстве, в Пор-Нуаре, во всей этой чертовой заварухе. Они пристегнули тебя ко мне. Карлос все гениально срежиссировал — вплоть до моих отпечатков пальцев. Господи! Как он все подстроил!

— Что ты делаешь? Кому звонишь?

— Тому, кто только и может нас спасти. Вийеру. Точнее, жене Вийера. Мы захватим ее, расколем — если понадобится, под пытками… Впрочем, не придется. Она не станет сопротивляться, потому что знает: она не может выиграть… Черт! Почему они не отвечают?

— Телефон стоит у него в кабинете. Сейчас три часа ночи. Возможно, он…

— Ага, ответили!.. Генерал? Это вы? — вынужден был спросить Джейсон, потому что голос в трубке прозвучал странно: тихий, но не такой, каким бывает у человека, поднятого с постели.

— Да, я, мой молодой друг. Извините, что заставил ждать. Я был наверху, с женой.

— Именно о ней я и хочу с вами поговорить. Нужно действовать. Немедленно. Поднимите на ноги французскую разведку, Интерпол и американское посольство, но попросите их не вмешиваться, покуда я не увижусь и не переговорю с нею. Нам необходимо с ней поговорить.

— Не думаю, мистер Борн… Да-да, я знаю вашу фамилию, друг мой. Что же касается разговора с моей женой, то, боюсь, это невозможно. Видите ли, я убил ее…

Глава 33

Джейсон смотрел на стену гостиничного номера, рисунок на выцветших обоях вился, закручивался в бессмысленные переплетения.

— Почему вы это сделали? — тихо спросил он. — Я думал, вы все поняли…

— Я пытался, друг мой. — В голосе Вийера не было ни гнева, ни горя. — Видит Бог, я пытался, но ничего не мог с собой поделать. Я глядел на нее, а видел вместо нее своего сына, которого она не носила и которого убило грязное животное, бывшее ее наставником… Моя шлюха была не только моей, но и шлюхой этого животного… Иначе и быть не могло, я это понял. Думаю, она увидела ярость в моих глазах, Бог свидетель, она не ошиблась. — Генерал помолчал, теперь воспоминания причиняли боль. — Она увидела в моих глазах не только ярость, но и правду. Она поняла, что я знаю. Знаю, что она собой представляет, чем она была все эти годы, которые мы провели вместе… А потом я предоставил ей тот шанс, о котором говорил вам…

— Убить вас?

— Да. Это было несложно. Между нашими кроватями стоит тумбочка, в ящике которой хранится пистолет. Она лежала в постели, этакая гойевская Маха, роскошная в своей надменности, занятая собственными мыслями, как и я — своими.

Я выдвинул ящик, достал оттуда коробку спичек и уселся в кресло с трубкой, оставив ящик открытым, так чтобы пистолет был на виду. Видимо, мое молчание, да еще то, что я не сводил с нее глаз, заставило ее заметить меня. Напряжение между нами достигло такой точки, когда не многое требуется, чтобы прорвало плотину. И я, о Господи, произнес это немногое. Я услышал собственный голос, говоривший: «Зачем ты сделала это?» После этого обвинение наконец слетело с моего языка. Я назвал ее шлюхой. Шлюхой, убившей моего сына. Она несколько мгновений смотрела на меня, лишь раз отведя глаза, чтобы взглянуть на пистолет и на телефон. Я встал, с трубкой в руках, с краснеющим в ней пеплом… Она села и обеими руками схватила пистолет. Я не пытался ее остановить. Вместо этого я стоял и слушал слова, которые говорила она. Ее обвинения в мой адрес. Все, что я услышал, я унесу с собой в могилу, чтобы не уронить своей чести и чести сына. Те, кто отдал меньше нас, не посмеют нас презирать. Никогда.

— Генерал… — Борн помотал головой, не в силах собраться с мыслями и понимая, что нужно потянуть время. — Что между вами произошло, генерал? Она назвала вам мое имя. Как это случилось? Вы должны мне сказать. Прошу вас.

— Извольте. Она сказала, что вы мелкий наемный убийца, решивший залезть в сапоги великана. Вор из Цюриха, от которого избавились его собственные люди.

— Она сказала, кто эти люди?

— Если даже сказала, то я не услышал. Я ослеп и оглох от нахлынувшей ярости. Но вам нечего меня бояться. Глава закончена, а после этого телефонного звонка — и моя жизнь.

— Нет! — закричал Джейсон. — Не делайте этого! Только не теперь!

— Я должен.

— Пожалуйста! Не останавливайтесь на шлюхе Карлоса! Доберитесь до самого Карлоса! Поймайте Карлоса!

— После того, как запятнал свое имя тем, что лежал в одной постели с потаскухой? Позволял ей вертеть собой?

— Черт вас подери! А как же ваш сын? Вспомните про пять динамитных шашек на улице Бак!

— Оставьте его в покое. Оставьте меня в покое. Все кончено.

— Нет, не кончено! Послушайте меня! Всего минуту. Это все, о чем я прошу! — Перед его глазами, тесня друг друга, проносились образы. Но теперь он понимал их смысл. Видел цель. Мари крепко держала его за руку. — Кто-нибудь слышал выстрел?

— Никакого выстрела не было. В наши времена смысл coup de grâce[81] извратили. Я предпочитаю изначальное значение. С его помощью надлежит прекращать мучения раненого товарища или достойного противника. Для шлюхи это не подходит.

— То есть как?.. Вы же сказали, что убили ее!

— Я ее задушил, заставив глядеть мне в глаза, покуда она не испустила дух.

— Но она целилась в вас из пистолета…

— Что толку в оружии, когда вам в глаза швырнули тлеющий пепел из трубки… Теперь это уже несущественно. Могла победить и она.

— Она и победила, если вы остановитесь на этом! Неужели вы не видите! Победителем вышел Карлос! Она переиграла вас, вывела из себя, и у вас хватило ума лишь на то, чтобы задушить ее! И вы еще говорите о презрении? Вы сделали все, чтобы его заслужить.

— Зачем вы упорствуете, мсье Борн? — устало проговорил Вийер. — Я не ожидаю милости ни от вас, ни от кого-либо другого. Просто оставьте меня в покое. Я принимаю все как есть. Вы ничего не добьетесь.

— Добьюсь, если сумею вас убедить, чтобы вы меня выслушали! Найдите Карлоса, поймайте его! Сколько раз я должен это повторять? Вам нужен он. Пусть ответит вам за все. И мне он нужен тоже. Если я не доберусь до него — я погиб. Мы погибли. Бога ради, послушайте меня!

— Я бы рад вам помочь, но никак не могу. Или не хочу, если вам так угодно.

— Можете! — Джейсон теперь знал, где он и что ему нужно; смысл и цель воссоединились. — Мы развернем ловушку против них. Оставьте все как есть и уходите.

— Не понимаю. Чего вы хотите?

— Вы не убивали свою жену. Ее убил я!

— Джейсон! — закричала Мари, стискивая его руку.

— Я знаю, что делаю, — сказал Борн. — Впервые за все время я знаю, что делаю. Смешно, кажется, мне с самого начала это было известно.

На Парк Монсо было тихо и безлюдно, перед некоторыми домами сквозь холодную изморось мерцали фонари. Все окна в ряду опрятных, дорогих особняков были темны — за исключением того, что принадлежал Андре Франсуа Вийеру, легендарному герою Сен-Сира и Нормандии, депутату Национального собрания Франции, женоубийце… Окна второго этажа слева от входа тускло светились. Там была спальня, в которой хозяин дома умертвил хозяйку, где одержимый воспоминаниями старый солдат задушил шлюху наемного убийцы.

Вийер так ни на что и не согласился, он был слишком потрясен, чтобы ответить. Однако Джейсон его убедил, он столько раз твердил свое заклинание, что слова повторялись в телефонной трубке как эхо. «Найдите Карлоса! Не останавливайтесь на его шлюхе! Поймайте того, кто убил вашего сына! Кто подложил пять динамитных шашек в машину на улице Бак и оборвал жизнь последнего из рода Вийеров. Вам нужен он. Поймайте его!»

Найди Карлоса. Поймай Карлоса. Каин вместо Чарли, а Дельта вместо Каина. Все было ясно. Другого пути не осталось. Он пришел к тому, с чего все началось, — насколько ясно он представлял это начало. Чтобы остаться в живых, ему необходимо схватить и выдать убийцу. Если он не сумеет этого сделать — ему конец. И жизни Мари Сен-Жак тоже конец. Ее уберут — посадят за решетку или, быть может, убьют — за доверие, которое стало любовью. Каинова печать лежит и на ней, и обрести покой они могут, лишь избавившись от нее. Для них она все равно что сосуд с нитроглицерином посреди порохового погреба. Им нужно залучить ее в свои сети и обезвредить. Пуля в затылок — верный способ обезвредить взрывоопасную память. Тогда она никому ничего не расскажет!

Вийеру столько нужно было растолковать, а времени на объяснение оставалось так мало. Да еще его ущербная память и состояние духа старого солдата. Необходимо было найти точную меру того, что можно рассказать, определить время и долю участия генерала. Джейсон понимал, что просит человека, который ставит честь превыше всего, солгать всему миру. Вийер согласился на это только ради чрезвычайно высокой цели.

Схватить Карлоса!

В доме генерала помимо парадной лестницы имелся второй вход, через калитку справа от лестницы, откуда на кухню доставлялась провизия. Вийер обещал оставить калитку и дверь открытыми. Борн не стал объяснять, что это необязательно и что он все равно попадет в дом — тем более что имитация взлома входила в замысел. Но прежде всего приходилось считаться с опасной вероятностью, что за домом генерала может вестись слежка. У Карлоса были веские на то основания — как, впрочем, и не менее веские основания не делать этого. По зрелом размышлении убийца мог решить, что будет держаться подальше от Анжелики Вийер, поскольку его людей могли схватить и тем самым установить его связь с Парк Монсо. С другой стороны, убитая была его кузиной и любовницей. Единственным человеком на земле, который был ему не безразличен… Филипп д’Анжу.

Д’Анжу! Ну, разумеется, за домом должны следить — двое, десятеро… Если д’Анжу удалось уехать из Франции, Карлос может предположить самое худшее; если же нет — убийце это худшее будет известно наверняка; бывшего медузовца расколют, вытащат из него каждое слово разговора с Каином. Где они? Где люди Карлоса? Чудно, подумалось Борну: если у дома на Парк Монсо сегодня ночью никто не дежурит, то весь его план гроша ломаного не стоит.

Он зря беспокоился: дежурные были на месте. Сидели в седане — том самом, что двенадцать часов тому назад выскочил из ворот Лувра. Те же двое убийц, дублеры других убийц. Машина стояла на левой стороне улицы, метрах в пяти от дома, так что из нее открывался полный обзор. Но только ли этих двоих, развалившихся на сиденьях и внимательно наблюдающих за подступами к дому, выставил Карлос? Борн не знал: вереницы автомобилей тянулись по обе стороны улицы. Он притаился в тени углового дома, наискосок от седана. Джейсон знал, что нужно делать, но еще не понял как. Необходимо придумать уловку, такую, что привлекла бы внимание сидящих в седане и заставила обнаружить свое присутствие их напарников на крыше, где-нибудь в темном окне.

Огонь! Из ниоткуда. Внезапно, в стороне от дома Вийера, но достаточно близко, чтобы всполошить тихую, безлюдную улицу. Переполох… вой сирен… разрывы… взрывчатка. Это он сумеет. Просто дело техники.

Борн повернул за угол, в проулок, и, добежав до ближайшего подъезда, стащил с себя рубашку и порвал ее, от ворота донизу. Затем вновь оделся, застегнул пальто на все пуговицы и поднял воротник. Держа рубашку под мышкой, он выглянул в ночь и стал осматривать автомобили. Ему нужен был бензин, но Париж есть Париж: большинство бензобаков, разумеется, заперты. Большинство, но не все. Хоть у одной машины во всей веренице должен быть бак с легко отвинчивающейся крышкой.

И тут он увидел, что искал. Прямо перед собой, на тротуаре. Привязанный цепью к железным воротам, стоял мотоцикл, небольшой, с маленьким баком-пузырем. Вряд ли крышка его запирается на ночь. Восемь литров бензина — не сорок. Любой вор, взвесив последствия, наверняка решил бы не нарываться на штраф в пятьсот франков из-за столь мелкой поживы.

Джейсон подошел к машине и огляделся: улица была пуста, тишину нарушал лишь шум падающего дождя. Борн попробовал повернуть крышку бензобака. Та легко поддалась и стала бесшумно отвинчиваться. К его пущей радости горлышко оказалось довольно широким, а бак — почти полным. Он вновь закрутил крышку. Еще не время. Недоставало одной детали.

Ее он обнаружил на следующем перекрестке, возле канализационной решетки. Булыжник, выдавленный из своего гнезда на мостовой поколениями автомобилистов. Поддевая его каблуком, Борн расшатал камень и вынул — вместе с другим, более мелким обломком. Положил обломок в карман, а большой булыжник взвесил в руке. Годится.

Через несколько минут Джейсон вытащил пропитанную бензином рубашку из бака и закрутил крышку скользкими руками. Затем обернул рубашкой булыжник, связав для прочности рукава. Теперь он был готов.

Джейсон подобрался к дому на углу улицы, где жил Вийер. Те двое по-прежнему сидели в седане, неотрывно следя за домом генерала. За седаном выстроились три другие машины: небольшой «мерседес», темно-коричневый лимузин и «бентли». На противоположной стороне улицы, прямо напротив того места, где притаился Борн, позади «бентли» стоял белый каменный особняк с выложенными черной плиткой оконными проемами. Сквозь два эркера по обе стороны от лестницы лился слабый свет. Слева, очевидно, располагалась столовая: через окно можно было различить стулья, длинный стол, подсвеченный бликами от зеркальной дверцы буфета в стиле рококо. Окна этого дома, из которых открывался прекрасный вид на эту богатую парижскую улицу, вполне годились для задуманной операции.

Борн сунул руку в карман и достал прихваченный вместе с булыжником обломок, совсем маленький — но ничего, сойдет. Размахнулся и швырнул камень в стену над седаном.

Звук удара разнесся по тихой улице, затем камень прокатился по капоту и упал на мостовую. Двое в машине вскинулись. Сидевший рядом с водителем распахнул дверцу, спустил одну ногу на тротуар и замер с пистолетом на изготовку. Водитель опустил боковое стекло и включил фары. Лучи отразились от хромированного металла передней машины, ослепив обоих. Явная глупость, которая лишь подчеркнула, в каком страхе пребывают те, кто засел в засаде на Парк Монсо.

Пора. Не упуская из вида седан, где двое наемников закрывали ладонями глаза, Джейсон перебежал через улицу. За капотом «бентли» он остановился, держа булыжник под мышкой, спички в одной руке, коробок в другой. Присел на корточки, чиркнул спичкой, опустил сверток на мостовую, поднял за рукав. Поднес горящую спичку к пропитанной бензином ткани, она мгновенно занялась.

Джейсон вскочил, раскачал сверток, держа за рукав, разбежавшись, метнул снаряд в выступ эркера и бросился за угол.

Звон разбитого стекла и вспышка пламени нарушили дремотный покой мокнущей под дождем улицы. Борн пробежал по проулку, свернул налево, затем еще раз — и, все так же держась в тени, вернулся с другой стороны к дому Вийера. В считанные секунды раздуваемый ветром из пролома огонь успел охватить всю столовую и карабкался по драпировке, отражаясь в громадном зеркале. Комната превратилась в пылающую печь. Раздались крики, в соседних домах осветились окна. Прошла еще минута — переполох усилился. Двери загоревшегося дома распахнулись, в панике выскочили хозяева: пожилой мужчина в ночной рубашке и дама в неглиже и одном тапке.

Захлопали соседние двери, полусонные люди включались в суматоху, иные бросились к охваченному огнем дому — у соседа несчастье. Джейсон тоже побежал.

Остановившись там, где он прятался всего несколько минут назад, на углу, он принялся высматривать людей Карлоса. Его догадка подтвердилась: кроме двоих в седане, на Парк Монсо были и другие дозорные. Теперь их стало четверо, они собрались возле седана и торопливо переговаривались. Нет, пятеро: вот подбежал еще один.

Раздался вой сирен. Он нарастал, приближался. Пятеро мужчин еще больше всполошились. Необходимо было принимать какое-то решение. Дольше оставаться тут было нельзя. Возможно, кого-то из них разыскивала полиция.

Договорились. Один, последний, остается. Он кинулся и быстро зашагал через улицу. Остальные забрались в седан и, резко развернувшись, с места рванули прочь, мимо подкатывавшей навстречу громоздкой пожарной машины.

Оставалось последнее препятствие: пятый дозорный. Он стоял на полпути между перекрестком и домом Вийера. Теперь все зависело от быстроты и внезапности нападения. Борн снова побежал вприпрыжку, как бежали люди, стремившиеся на пожар. Только в обратном направлении. Он миновал дозорного. Тот не обратил на него внимания — но заметил бы, реши Джейсон свернуть в калитку, ведущую к дому Вийера. Наемник беспрестанно оглядывался по сторонам — озабоченный, растерянный, быть может, даже испуганный тем, что остался сторожить в одиночку. Он стоял возле низкой ограды, у входа в другой богатый особняк.

Джейсон сделал два быстрых шага к дозорному и, перенеся весь вес на левую ногу, правой нанес сокрушительный удар в живот незнакомцу. Тот, вскрикнув, полетел через ограду и рухнул навзничь на узкую бетонную дорожку. Борн перепрыгнул следом. Обеими ногами он с размаху опустился на грудь противника, так что хрустнули ребра, а кулаком что есть силы ударил по шее. Наемник потерял сознание. Он придет в себя не скоро, уже в больнице. Джейсон обыскал его и обнаружил пистолет в кобуре на груди. Сунул оружие в карман пальто — для Вийера.

Вийер. Теперь дорога была свободна.

Борн поднялся по лестнице на третий этаж. Еще с лестницы, подходя к площадке, он увидел полоску света под дверью спальни, за этой дверью сидел человек, который был его последней надеждой. Если когда-либо в жизни — помнимой и непомнимой — ему нужно было кого-то убедить, — то именно сейчас. А его убежденность на сей раз была неподдельной; хамелеону здесь не осталось места. Отныне все строилось на одном. Карлос придет за ним. Это истина. Это ловушка.

Он повернул налево, к спальне. На мгновение остановился, пытаясь унять колотящееся сердце, но оно колотилось все громче и быстрее. Часть истины, не вся истина. Он ничего не будет выдумывать, лишь кое о чем умолчит.

Соглашение… контракт с группой людей — уважаемых людей, — которые охотятся за Карлосом. Вот все, что нужно знать Вийеру, на что он должен согласиться. Генерал не должен догадаться, что имеет дело с человеком, пораженным амнезией, поскольку за пеленой забвения может обнаружиться позорное прошлое. На такое теперь, на склоне лет, легендарный герой Сен-Сира, Алжира и Нормандии не пойдет.

Господи, как трудно определить меру! Как непрочна грань, отделяющая веру от неверия… Особенно для человека-трупа, чье истинное имя — не Джейсон Борн…

Он открыл дверь и шагнул в личную преисподнюю старого генерала. Снаружи, под зашторенными окнами, выли сирены и гудела толпа. Зрители перед невидимой сценой глумящиеся над неизвестным, не отдающие себе отчета в его неведомых причинах.

Джейсон закрыл дверь и остановился. Большая комната тонула во мраке, освещаемая лишь слабым светом ночника. Взгляду его предстала картина, которой ему лучше бы не видеть никогда. Вийер подтащил стоявшее обычно у стола тяжелое кресло с высокой спинкой и теперь сидел в ногах кровати, не отрывая глаз от распластанного на ней трупа. Бронзовые волосы Анжелики Вийер рассыпались по подушке, глаза вылезли из орбит. Шея, превратившаяся в сплошной лилово-красный синяк, распухла. Тело еще сохраняли напряжение борьбы: напружиненные ноги выпрямлены, бедра неестественно выгнуты. Из-под шелка порванного неглиже видны обнаженные груди — все еще обольстительные. Он даже не попытался прикрыть наготу убитой им шлюхи…

Старый солдат сидел, как смущенный ребенок, которого наказали за пустячный проступок, оставив без внимания — как и сам он оставил — действительно серьезное преступление. Он отвел глаза от мертвой женщины и взглянул на Борна.

— Что там случилось? — спросил он без всякого выражения.

— За вашим домом следили. Люди Карлоса. Пятеро. Пришлось устроить небольшой пожар по соседству. Никто не пострадал. Не считая одного человека, которого они оставили. Я вывел его из строя.

— Вы изобретательны, мсье Борн.

— Да, я изобретателен, — согласился Джейсон. — Но они вернутся. Как только потушат пожар и все уляжется. Или еще раньше, если Карлос раскусит что к чему. А я думаю, он догадается. Если так, то он пришлет кого-нибудь прямо сюда. Сам, конечно, не придет, подошлет одного из своих головорезов. Стоит тому найти здесь вас… и ее — он вас убьет. Даже потеряв ее, Карлос остается в выигрыше. Дважды. Сначала он с ее помощью использует вас, а затем вас убирают. Он выходит сухим из воды, а вы мертвы. Люди будут вольны строить любые предположения — вряд ли они окажутся для вас очень лестными.

— Вы не оставляете недоговоренностей. И уверены в своих суждениях.

— Я знаю, что говорю. Я бы предпочел умолчать о том, что сейчас скажу, но времени щадить ваши чувства у меня нет…

— Никаких чувств у меня не осталось. Говорите, что хотите.

— Ваша жена сказала вам, что она француженка, верно?

— Да. С юга Франции. Из Лур Баруз, на границе с Испанией. В Париж она приехала много лет назад. Жила здесь с теткой. А что?..

— Приходилось ли вам встречаться с ее родственниками?

— Нет.

— Они не были у вас на свадьбе?

— По зрелом размышлении мы решили не приглашать их. Разница в возрасте между нами их бы смутила.

— А как же тетка, живущая в Париже?

— Она умерла еще до нашей встречи с Анжеликой… К чему вы клоните?

— Ваша жена была не француженка. Сомневаюсь, что существовала тетка в Париже. И семья ее вовсе не из Лур Баруз — хотя близость к Испании придумана не зря. С ее помощью можно было многое скрыть и, наоборот, многое объяснить…

— Что вы имеете в виду?

— Она венесуэлка. Двоюродная сестра Карлоса, его любовница с четырнадцати лет. Они работали в паре. Давно. Мне сказали, она была единственным человеком, которого он любил.

— Шлюха.

— Орудие в руках убийцы. Хотел бы я знать, сколько преступлений она подготовила. Сколько достойных людей лишились жизни из-за нее…

— Я не могу убить ее дважды.

— Зато можете использовать ее. Точнее, ее смерть.

— Безумная идея, о которой вы говорили по телефону?

— Единственной безумной идеей будет добровольно расстаться с жизнью. Выиграет только Карлос. Он по-прежнему будет стрелять… устраивать взрывы. А вы прибавите свое имя к его послужному списку. Еще один сиятельный труп, замыкающий длинную вереницу его жертв. Вот безумная идея!

— А вы, значит, поступаете рассудительно? Принимая на себя вину за преступление, которого не совершали! Ответственность за смерть шлюхи! Становясь объектом охоты из-за убийства, совершенного другим!

— Это лишь часть замысла. Впрочем, существенная…

— И не нужно говорить мне о безумии, молодой человек. Прошу вас, уйдите. То, что вы мне сказали, даст мне мужество предстать перед Всевышним. Если когда-либо какая-то смерть и была оправдана — ее смерть от моей руки. Я повторю это пред ликом Христа.

— Стало быть, вы уже списали себя… — произнес Джейсон, только теперь заметив, что карман генеральской куртки оттопырился от пистолета.

— Суда я не перенесу, если вы имеете в виду это…

— Чудесно! Сам Карлос не сумел бы изобрести ничего лучше! Ему даже не придется пускать в ход оружие. Зато тем, кто ведет подсчет, будет ясно, что это его рук дело.

— Тем, кто ведет подсчет, ничего ясно не будет. Просто сердечная болезнь, приступ… А что там будут плести убийцы и воры, меня не интересует.

— А если я расскажу правду? Расскажу, почему вы убили ее?

— Кто вас послушает? Даже если вам удастся остаться в живых. Я не дурак, мсье Борн. Вы скрываетесь не только от Карлоса. За вами охотится не он один. Считайте, что вы сами мне это дали понять. Вы не пожелали назвать своего имени… из соображений моей же собственной безопасности, по вашим словам. А когда все будет кончено, сказали вы, мне вовсе не обязательно показываться на людях с вами вместе… Вряд ли так говорил бы человек, заслуживающий доверия.

— Но вы доверились мне.

— Я же объяснил почему, — возразил Вийер, глядя не на него, а в сторону, на свою убитую жену. — Потому, что прочел в ваших глазах…

— Правду?

— Правду.

— Тогда взгляните мне в глаза еще раз. В них все та же правда. Тогда, на дороге в Нантер, вы сказали, что выслушаете меня — за то, что я возвратил вам жизнь. Сейчас я вновь пытаюсь вам ее возвратить. Вы можете остаться на свободе, чтобы и дальше бороться за то, что считаете важным и что считал важным ваш сын. Вы сможете победить!.. Не надо заблуждаться: я не играю в благородство. Вы останетесь в живых и сделаете то, о чем я прошу, — только тогда не погибну я, только тогда обрету свободу.

— Почему? — поднял на него глаза старый солдат.

— Я сказал вам, что мне нужен Карлос, потому что он отнял у меня нечто, без чего невозможна моя жизнь, мое душевное здоровье. Это произошло по его вине. Это правда, я в этом уверен. Но это не вся правда. Ибо во всем этом замешаны и другие люди — порядочные и нет, — с которыми меня связывает соглашение настигнуть и схватить Карлоса. Они хотят того же, что и вы. Но произошло нечто такое, чего я не могу объяснить, даже пытаться не стану. И теперь эти люди думают, что я их предал. Что я вступил в сговор с Карлосом, украл их миллионы и убил тех, через кого осуществлялась моя связь с ним. Имея повсюду своих агентов, они отдали приказ о расправе надо мною. Вы правы: я скрываюсь не только от Карлоса. За мной охотятся и другие, которых я не знаю и не могу узнать. По совершенному недоразумению. Я не совершал того, что мне приписывают, но никто не желает меня слушать. Ни в каком сговоре с Карлосом я не состою: вам это прекрасно известно.

— Я вам верю. И ничто не мешает мне позвонить от вашего имени. Ведь я у вас в долгу.

— Но как? Что вы им скажете? «Человек, известный мне под именем Джейсона Борна, не состоит ни в каком сговоре с Карлосом. Это мне известно, поскольку он выдал мне любовницу Карлоса, эта женщина оказалась моей женой, и я удушил ее своими руками, чтобы не пятнать позором свое имя. Теперь я собираюсь позвонить в Сюрте и признаться в содеянном — разумеется, не объясняя, почему я ее убил. Или почему собираюсь теперь покончить с собой…» Что-нибудь в этом роде, генерал? Так вы собираетесь все изложить?

Старый солдат некоторое время молча смотрел на Борна, поняв, в чем кроется главное противоречие, затем произнес:

— Значит, я не в силах вам помочь.

— Хорошо. Прекрасно. Карлос один срывает весь банк. Даже она в выигрыше. В проигрыше остаетесь вы. И ваш сын. Валяйте, звоните в полицию, потом суйте себе дуло пистолета в рот и сносите к чертовой матери свою башку! Давайте! Именно этого вы хотите! Выйти из игры, лечь и умереть! Больше вы ни на что не годитесь! Старик, хнычущий от жалости к самому себе! Старик! Видит Бог, вы не чета Карлосу. Вам не равняться с человеком, который подложил на улице Бак пять динамитных шашек и взорвал вашего сына…

— Прекратите. Говорю вам, прекратите! — Руки Вийера дрожали, затряслась и голова.

— Говорите? То есть приказываете? Старикашка в кителе с медными пуговицами отдает приказы? И не подумаю. Я не слушаюсь таких, как вы. Ничтожество! Да вы в подметки не годитесь тем, с кем боретесь. Те, по крайней мере, делают, что обещают, и поджилки у них не трясутся. А вы нет! У вас за душой одни слова. Пустые слова. Банальности. Ну так ложитесь и подыхайте! И не смейте мне приказывать.

Вийер вскочил и, дрожа от ярости, закричал:

— Я сказал вам, хватит!

— Мне плевать на то, что вы сказали! Я с первого взгляда раскусил вас. Карлос помыкает и будет помыкать вами всегда. Вы были его холуем при жизни и останетесь после смерти!

Лицо старого солдата исказила гримаса боли. Несколько театральным жестом он вытащил из кармана пистолет, но в голосе его звучала настоящая угроза:

— Я убил за свою жизнь немало людей. При моей профессии это, как ни жаль, было неизбежно. Я бы не хотел убивать вас, но буду вынужден сделать это, если вы не прекратите пренебрегать моей волей. Оставьте меня. Ступайте прочь.

— Восхитительно! Мозг Карлоса, похоже, напрямую управляет вами. Вы убьете меня, и Карлос срывает банк! — Джейсон сделал шаг вперед. Это было первое его движение с той минуты, как он вошел в комнату. Борн увидел, как расширились глаза старого генерала. Пистолет в руке Вийера подрагивал, и тень его колебалась на стене. Одно легкое нажатие пальца — курок будет спущен, и пуля найдет цель. Ибо несмотря на чудовищное напряжение минуты, рука, сжимавшая пистолет, умеет обращаться с оружием и не дрогнет в нужный миг. Если только такой миг настанет. Борн вынужден был пойти на этот риск. Без Вийера все его усилия пропадут впустую. Старик должен был это понять.

— Ну же! Стреляйте! Убейте меня! — внезапно закричал Борн. — Исполняйте приказ Карлоса! Вы ведь солдат. Приказ есть приказ. Его нужно выполнять!

Руки Вийера заходили ходуном, костяшки пальцев, сжимающих оружие, побелели. Дуло пистолета поднялось, нацелившись прямо в голову Джейсона. И вдруг старый солдат прошептал:

— «Вы солдат… прекратите… немедленно…»

— Что? — переспросил Джейсон.

— Я солдат. Это мне сказал недавно человек, который вам дорог, — тихо произнес Вийер. — Она устыдила старого бойца, напомнив ему, кто он такой… кем был раньше. «Вы великий человек. Я верю в это…» У нее достало милосердия, доброты сказать мне это. Ей говорили, что я великий человек, и она поверила. Она ошиблась. Господи, как она ошиблась! Но я постараюсь. — Андре Вийер опустил руку, сжимающую пистолет, подчинившись с достоинством. С достоинством солдата. Великого человека. — Что я должен для вас сделать?

— Вынудить Карлоса лично отправиться за мной. — Борн перевел дух. — Но не здесь, не в Париже. И даже не во Франции.

— Где же?

— Вы можете помочь мне выехать из страны? Я вам объясню: меня разыскивают. Мое имя и словесный портрет переданы службам паспортного контроля по всей Европе.

— Вас разыскивают по ошибочному обвинению.

— По ошибочному.

— Я верю вам. У меня есть возможность это устроить. Точнее, у военного советника, который сделает все, о чем я его попрошу.

— Невзирая на фальшивые документы? И не спрашивая причин?

— Моего слова будет достаточно. Я это заслужил.

— Еще один вопрос. Ваш помощник, о котором вы говорили, — вы доверяете ему? Действительно доверяете?

— Я бы вверил ему свою жизнь.

— А чужую жизнь? Жизнь человека, который, как вы верно заметили, мне очень дорог.

— Разумеется. Но в чем дело? Вы хотите уехать без нее?

— Я вынужден. Она бы меня не отпустила.

— Вы должны ей как-то объяснить…

— Конечно. Скажу, что ухожу в подполье здесь, в Париже. Или в Брюсселе. Или в Амстердаме. В городах, где действует Карлос. Но ей обязательно нужно уехать. Нашу машину нашли на Монмартре. Люди Карлоса обшаривают каждую улицу, каждую квартиру, каждый отель. Теперь мы работаем с вами в паре. Ваш помощник вывезет ее в провинцию. Там она будет в безопасности. Так я ей объясню.

— Я должен задать вам вопрос: как быть, если вы не вернетесь?

— У меня в самолете будет время, — ответил Борн, стараясь, чтобы голос не звучал умоляюще. — Я запишу все, что произошло… Все, что помню. Записи отошлю вам — чтобы вы решили, как быть дальше. С нею. Она назвала вас великим человеком. Вы должны принять правильное решение. Берегите ее.

— «Вы солдат…» Даю вам слово. С ней ничего не случится.

— Это все, о чем я могу вас просить.

Вийер кинул пистолет на постель. Тот упал на покрывало между одеревеневшими ногами мертвой женщины. Старый воин отрывисто, презрительно кашлянул и, на глазах обретая прежнюю решительность и властность, произнес:

— К делу, мой молодой волк-одиночка. В чем состоит ваш план?

— Для начала: вы пребываете в состоянии коллапса, сильного шока. Как бы в помутнении рассудка выполняете приказы, которых не понимаете, но вынуждены подчиниться.

— Не так уж далеко от истинного положения вещей… — вставил Вийер. — По крайней мере до того, как молодой человек с честными глазами силой принудил меня выслушать его… Но как я оказался в этом состоянии? И почему?

— Вы знаете — помните — только одно: во время пожара по соседству к вам в дом ворвался какой-то человек и оглушил вас рукоятью пистолета. Вы потеряли сознание. А когда очнулись — обнаружили, что ваша жена убита, задушена, а на трупе оставлена записка. Именно то, что вы там прочитали, и лишило вас рассудка.

— И что там будет написано? — осторожно спросил генерал.

— Правда, — отозвался Джейсон. — Правда, которую вы никому никогда не позволите узнать. Кем она приходилась Карлосу и кем тот приходился ей. Убийца, оставивший записку, указал телефон, по которому вам смогут подтвердить то, что он написал. Убедившись, вы можете уничтожить записку и сообщить в полицию об убийстве. Но за то, что он открыл вам глаза — и убил потаскуху, которая в значительной мере повинна в смерти вашего сына, — убийца просит вас передать другую записку…

— Карлосу?

— Нет. Он пришлет посыльного.

— Слава Богу. Я не уверен, что выдержал бы, зная, что это он.

— Записка так или иначе попадет к нему.

— Что в ней будет сказано?

— Я напишу и покажу вам. Вы передадите ее человеку, которого он пришлет. В ней будет все точно взвешено: и сказанное и недоговоренное. — Борн перевел взгляд на распухшую шею убитой и спросил: — У вас есть спирт?

— Хотите выпить?

— Нет. Спирт для растирания. Духи тоже сгодятся.

— Спирт наверняка есть в аптечке.

— Принесите, пожалуйста. И еще полотенце.

— Что вы собираетесь делать?

— Оставить свои отпечатки пальцев вместо ваших. На всякий случай — хотя не думаю, чтобы вас заподозрили. Пока я это делаю, позвоните, куда вы хотели, чтобы устроить выезд из страны. Время дорого. Я должен находиться в пути, прежде чем вы свяжетесь с посыльным Карлоса. И уж подавно — прежде чем будете звонить в полицию. Они установят посты во всех аэропортах.

— Думаю, можно дотянуть до рассвета. Шок, как вы выразились. Но не дольше. Куда вы отправитесь?

— В Нью-Йорк. Вы сможете это устроить? У меня есть паспорт на имя Джорджа Уошберна. Комар носа не подточит.

— Тем легче мне. У вас будет статус дипломатической неприкосновенности. Зеленый коридор по обе стороны Атлантики.

— Несмотря на то, что я англичанин? Паспорт британский…

— В качестве представителя НАТО. Советник по своим каналам оформит вас членом англо-американской делегации, участвующей в военных переговорах. Вам предоставлено будет право экстренного выезда в Соединенные Штаты — якобы для получения дальнейших указаний от своего руководства. Обычная практика, этого достаточно, чтобы беспрепятственно и быстро пройти через обе службы паспортного контроля.

— Отлично. Я посмотрел расписание. В семь утра есть рейс «Эр Франс».

— Им и полетите. — Генерал помолчал, шагнул к Джейсону и спросил: — Но почему в Нью-Йорк? Откуда у вас такая уверенность, что Карлос последует за вами туда?

— Два разных вопроса. На каждый свой ответ. Я должен заманить его туда, где он устроил так, что на меня пала тень подозрения в убийстве четверых мужчин и женщины… Один из убитых, видимо, был мне очень близок…

— Не понимаю.

— Я тоже пока не до конца понимаю. Но время не терпит. Я все напишу в самолете. Мне необходимо доказать, что Карлос знал. Знал один дом в Нью-Йорке. Где все и произошло. Они должны убедиться: он знал. Верьте мне…

— Я верю. Тогда второй вопрос: зачем ему следовать туда за вами?

Джейсон снова взглянул на мертвую женщину.

— Инстинкт, быть может. Я убил единственного человека на земле, которого он любил. Если бы на месте ее была та, другая, и Карлос ее убил, — я бы достал его из-под земли.

— Может быть, он человек более практического склада. Вы ведь, кажется, сами мне это внушали?

— Есть и другая причина, — отозвался Борн, отводя взгляд от трупа Анжелики Вийер. — Он ничего не теряет, но может сорвать банк. Никто не знает его в лицо, а он знает меня. Однако ему неизвестно мое душевное состояние. Он отрезал меня от жизни, изолировал, превратил в такого, каким я не должен был быть. Возможно, он в этом даже чересчур преуспел. Не исключено, что я тронулся рассудком. Видит Бог, убить ее было безумием. Угрозы мои безрассудны. Насколько безрассуден я сам? Безрассудный, безумный — значит, охваченный паникой. С таким можно справиться.

— Ваша угроза в самом деле безрассудна? С вами действительно можно справиться?

— Не знаю. Уверен лишь в одном: выбора у меня нет.

Выбора и впрямь не было. В конце пути он вернулся к тому, с чего начал. Найти Карлоса. Поймать Карлоса. Каин вместо Чарли, а Дельта вместо Каина. Человек и миф наконец соединились, воображаемые образы и действительность слились воедино. Другого пути не было.

Прошло десять минут после разговора с Мари. Он лгал ей и слышал в ее голосе тихое смирение. Это означало, что ей необходимо подумать. Она не поверила ему — но верила в него. У нее тоже не было выбора. И он не мог утишить ее боль: не оставалось времени. Все уже завертелось, Вийер внизу звонил по прямому проводу военному советнику Франции, чтобы человек с фальшивым паспортом мог выехать из страны под прикрытием статуса дипломатической неприкосновенности. Меньше чем через три часа этот человек в воздухе над Атлантикой отметит годовщину собственной казни. В этом крылся и ключ ко всему — и западня. Это был последний безрассудный его поступок, ибо безумие определялось датой.

Борн стоял возле стола и, положив ручку, перечитывал слова, которые написал на бумаге с меткой убитой. Эти слова раздавленный горем, безутешный старик должен был прочесть по телефону неведомому связному, который в ответ потребует передать ему эту бумагу и доставит ее Ильичу Рамиресу Санчесу:

«Я убил твою суку, твою шлюху и вернусь за тобой. В джунглях, где семьдесят одна улица. В джунглях, которые непроходимее Тамкуана, но в которых ты не заметил одну тропинку. Тайник в подвале, о котором ты не знал, — как не знал обо мне в день моей казни одиннадцать лет назад. Об этом знал другой человек, но ты убил его. Неважно. В этом тайнике хранятся документы, которые освободят меня. Или ты думал, что я согласился стать Каином, не позаботившись о прикрытии? Вашингтон не осмелится меня тронуть! Будет справедливо, что в самый день смерти Борна Каин получит бумаги, которые обеспечат ему долгую жизнь. Ты оклеймил Каина. Теперь я мечу тебя. Я вернусь — и ты последуешь за своей шлюхой.

Дельта»

Джейсон опустил листок на стол и подошел к трупу. Спирт уже успел высохнуть, все было готово. Он наклонился и аккуратно установил пальцы там, где раньше отекшее горло сжимали руки другого.

Сумасшествие.

Глава 34

Небо на шпилями церкви в Леваллуа Перре, на северо-западе Парижа, стало светлеть. Начиналось холодное мартовское утро. Моросивший всю ночь дождь сменился туманом. Несколько пожилых женщин, возвращающихся с ночной уборки из центра города, входили и выходили, одной рукой держась за перила, а в другой сжимая молитвенники, чтобы начать — или завершить — свои труды молитвой, прежде чем удастся улучить несколько бесценных часов сна перед очередным днем, наполненным заботами о хлебе насущном. Вместе со старушками входили и выходили потертого вида мужчины — больше пожилые, но порою на удивление молодые. Запахивая воротники пальто и сжимая в кармане бутыль, они надеялись в тепле храма продлить благодатное забвение, чтобы скоротать еще день жизни.

Но один старик отличался от этих словно в полусне движущихся людей. Он спешил. Его морщинистое, болезненно-желтое лицо выражало неохоту, даже страх, но он без колебаний поднялся по ступенькам к двери и прошел мимо мерцающих свечей в глубь церкви. Час для исповеди был неподходящий, но старый нищий направился прямиком к исповедальне, отодвинул занавеску, закрывающую вход в ближнюю кабинку, и проскользнул внутрь.

— Ангелюс Домини… — произнес он.

— Принес? — дрожащим от ярости полушепотом спросил священник, чей силуэт различался за шторкой.

— Да. Он сунул ее мне точно в трансе, рыдая, и велел, чтобы я убирался. Записку Каина, предназначенную лично ему, он сжег и сказал, что, если только хоть что-нибудь всплывет, он будет все отрицать. — С этими словами старик передал исповеднику сложенный листок.

— На ее бумаге!.. — сдавленно воскликнул человек в рясе, сквозь шторку можно было различить, как он поднес к глазам руку с листком.

— Помните, Карлос, — взмолился нищий, — посыльный не отвечает за весть, которую принес. Я мог бы отказаться разговаривать с ним по телефону. Мог бы ничего вам не передавать.

— Как? Почему?

— Лавье. Он «вел» ее до Парк Монсо, потом их обеих до церкви. Я видел его в Нёйи-сюр-Сен: я говорил вам об этом…

— Знаю. Но почему? Он мог использовать ее как угодно! Против меня! Почему он сделал это?

— Ответ в его записке. Он рехнулся. Его загнали в угол. Это случается, я сам был тому свидетелем. Человек ведет двойную игру, все его связные убраны, и некому подтвердить данное ему задание. Он между двух огней, и с обеих сторон жаждут его смерти. Возможно, он дошел уже до того, что сам уже не знает, кто он такой.

— Знает… — с тихой яростью прошептали за шторкой. — Подписавшись «Дельта», он дал мне это понять. Нам обоим известно, откуда взялась эта кличка, откуда взялся он сам.

Помолчав, нищий заговорил вновь:

— Если это правда, он опасен для вас. И он прав: Вашингтон не станет его трогать. Быть может, его и не признают официально, но палачам скомандуют: отставить. И даже, глядишь, обеспечат кое-какими благами в обмен на молчание.

— Ты имеешь в виду бумаги, о которых он говорит?

— Да. В прежние времена — в Берлине, Праге, Вене — такие бумаги называли «окончательным расчетом». Борн употребляет смягченную формулировку, «прикрытие». Это контракт, заключаемый между ответственным за проведение операции и агентом, которым последний может воспользоваться в том случае, если операция сорвалась, ответственный убит и у агента не остается иного выхода. В Новгороде вас этому не учили. У русских такой подстраховки не предусмотрено, хотя советские перебежчики всегда на ней настаивали.

— Стало быть, они делали разоблачения?

— До некоторой степени. Обычно называли тех, кого использовали. В любом случае не следует смущаться. Смущение губит самые удачные карьеры… Впрочем, не мне вам об этом рассказывать. Вы блестяще воспользовались этим приемом.

— «В джунглях, где семьдесят одна улица…» — прочитал вслух Карлос, и полушепот его теперь обдавал ледяным спокойствием. — «В джунглях, которые непроходимее Тамкуана…» На этот раз казнь будет приведена в исполнение. Из этого Тамкуана Джейсон Борн живым не уйдет. Каким бы именем он ни назвался — Каин умрет. Как и Дельта, за все, что он сделал. Анжелика — я даю тебе слово! — Произнеся клятву, убийца перешел к практической стороне дела. — Вийер хотя бы приблизительно может вспомнить, когда Борн ушел от него?

— Он не знает. Я же сказал: он в шоке и не способен соображать.

— Неважно. Первые утренние рейсы отправляются в Соединенные Штаты в течение часа. Он летит одним из них. Я буду в Нью-Йорке тогда же, когда и он, и на этот раз не промахнусь. Мой нож, острее бритвы, будет ждать его там. Я освежую ему лицо. Американцы получат своего Каина без лица. Безликим! И тогда они смогут называть его Борном, Дельтой — как им будет угодно.

На столе Александра Конклина зазвонил телефон с голубой полосой. Приглушенный звонок звучал как-то зловеще. Телефон этот напрямую связывал Конклина с компьютерным центром и банками данных. Однако ответить на звонок было некому.

Хромая сильнее, чем обычно, из-за новой палки, которую он получил в Джи-2 в Брюсселе и к которой никак не мог привыкнуть, хозяин кабинета устремился к телефону и с досадой отшвырнул неудобную обнову. Глаза его были красны от недосыпания, он тяжело дышал. Ответственный за ликвидацию операции «Тредстоун» находился на пределе истощения.

Едва успев добраться с военного аэродрома Эндрюз Филд в Мэриленде к себе в Лэнгли, он запустил шифровки в десяток секретных служб — в Вашингтоне и за океаном, — чтобы распутать безумный клубок событий, произошедших за минувшие сутки. Он распространил всю, до крупицы, информацию, которую смог выжать из своих архивов, по всем постам в Европе и поднял на ноги агентов вдоль оси Париж — Лондон — Амстердам. Борн жив и опасен. Он пытался убить эмиссара из Центра. И теперь он мог находиться в любой точке в десяти часах лета от Парижа… Необходимо было перекрыть все аэропорты и вокзалы, привести в действие все подпольные разведсети. Найти его. Убить!

— Да? — Конклин, доковыляв до стола, схватил трубку.

— Говорит компьютерная номер двенадцать, — напористо произнес мужской голос на том конце провода. — Мы можем кое-что сообщить. Во всяком случае, других данных на этот счет не имеется…

— Господи, да говорите же! Что там у вас?

— Фамилия, которую вы нам назвали. Уошберн…

— Что там?

— Некто Джордж Р. Уошберн получил сегодня утром право безвизового вылета из Парижа в Нью-Йорк рейсом компании «Эр Франс». Уошберн довольно распространенная фамилия. Это мог оказаться бизнесмен со связями. Однако поскольку в компьютерных данных значилось, что у него дипломатический статус консультанта НАТО, мы решили справиться в государственных службах. Там о нем ничего не слышали. Среди участвующих в военных переговорах с Францией, ни в одной из делегаций, нет человека по фамилии Уошберн.

— Тогда как, черт возьми, ему обеспечили зеленый коридор? Кто дал ему дипломатический статус?

— Мы навели справки в Париже. Это оказалось нелегко. Судя по всему, организовано все было лично военным советником. Там у них все засекречено.

— Советником?.. С каких это пор они занимаются отправкой наших людей?

— Там неважно, наши или ваши… Это мог быть кто угодно. Просто любезность со стороны принимающей страны, да и самолет французский. Единственный способ получить билет на забронированный под завязку самолет… Кстати сказать, паспорт у этого Уошберна даже не американский, а британский.

«Там живет врач — англичанин, по фамилии Уошберн…» Это он! Дельта! И военный советник Франции с ним заодно!.. Но зачем ему в Нью-Йорк? Что ему тут делать? И кто из высокопоставленных людей во Франции мог обеспечить Дельте такое прикрытие? Чем он их сумел пронять? Господи!.. Сколько он успел им рассказать?

— Когда приземлился самолет? — спросил Конклин.

— Полвосьмого утра. Чуть больше часа назад.

— Хорошо, — произнес матерый разведчик и, морщась от боли в ноге, обошел стол и опустился в свое кресло. — Вы сообщили важные данные, а теперь я приказываю уничтожить их. Сотрите все. Все, что вы мне сообщили. Ясно?

— Так точно, сэр. Есть стереть.

Конклин положил трубку. Нью-Йорк… Нью-Йорк? Не Вашингтон, а Нью-Йорк! В Нью-Йорке ничего не осталось. Дельта знает это. Если бы он охотился за кем-то из «Тредстоун» — например, за ним, Конклином, — то прилетел бы прямиком в Даллас. Что ему делать в Нью-Йорке?

И почему Дельта так откровенно использовал фамилию Уошберн? Это ведь все равно что сообщить свой план телеграфом. Ему ведь ясно, что рано или поздно это имя выловят… Рано или поздно… Поздно! После того, как он успеет проникнуть внутрь! Дельта дает понять всем уцелевшим участникам «Тредстоун», что намерен действовать с позиции силы. Он способен разоблачить не только эту операцию — но и зайти Бог знает как далеко! Целые разведсети, которыми он пользовался, пока был Каином, станции прослушивания, лжеконсульства, представляющие собой не более чем центры электронного шпионажа… Даже эта чертова «Медуза»! Выдать все это… Его связи с французским военным советником призваны показать «Тредстоун», как высоко он сумел забраться. Если уж он сумел проникнуть в столь избранный круг политиков — ничто не сможет его остановить… Черт подери, но остановить на пути к чему? В чем его цель? У него на руках миллионы долларов! Он бы давно мог спокойно исчезнуть с ними!

Конклин помотал головой, припоминая. Было время, когда он хотел отпустить Дельту с миром, дать ему исчезнуть. Так он ему и сказал двенадцать часов назад на кладбище под Парижем. Человек такого рода занятий больше ни на что не мог рассчитывать. Уж Александру Конклину, в прошлом одному из лучших секретных агентов во всей разведслужбе, это было хорошо известно. Больше ни на что. Со временем для человека их круга ханжеское, банальное утверждение о том, что главная ценность — жизнь, обретало особую, выстраданную, горькую истинность. Все зависело от того, каким ты был прежде и насколько исковеркан. Но Дельта не пожелал исчезнуть! Он вернулся — с безумными утверждениями, безумными требованиями, с безумной тактикой, к которой не прибегнул бы ни один опытный разведчик. Ибо какой бы взрывоопасной информацией он ни располагал, сколь бы высоко ни проник, — никто в здравом уме не стал бы возвращаться на минное поле, окруженное врагами. И никакой шантаж не заставил бы его вернуться.

Никто в здравом уме… В здравом уме. Конклин всем корпусом подался вперед.

Я не Каин! Его никогда не существовало! Никогда!.. Я не был в Нью-Йорке… Это сделал Карлос. Не я, Карлос! Если то, что ты сказал, произошло на Семьдесят первой улице, то это Карлос. Он знал…

Но Дельта был в особняке на Семьдесят первой улице. Остались отпечатки пальцев: указательный и средний пальцы правой руки… И способ транспортировки теперь открылся: самолетом «Эр Франс», под прикрытием французского военного советника… Факт же заключается в том, что Карлос не мог ничего знать.

…У меня в памяти всплывают какие-то картины. Лица, улицы, дома. Порой просто образы, которые я не знаю, с чем соотнести… Я могу привести по памяти множество сведений о Карлосе, но не знаю почему…

Конклин закрыл глаза. Была такая фраза… Очень простая шифрованная фраза, которой они пользовались, когда операция «Тредстоун» только начиналась… Как же там было? Это перекочевало еще из «Медузы»… Каин вместо Чарли, а Дельта вместо Каина. Верно! Каин вместо Карлоса. Дельта-Борн превратился в Каина, приманку для Карлоса.

Конклин снова открыл глаза. Джейсон Борн должен был подменить Ильича Рамиреса Санчеса. На этом, собственно, и основывался весь план «Тредстоун-71». Это и был краеугольный камень легенды, параллакс, призванный выманить Карлоса из логова в их поле зрения.

Борн. Джейсон Борн. Совершенно неизвестный человек. Имя, похороненное более десяти лет назад. Человеческие останки, брошенные в джунглях. Но он реально существовал. Это тоже было составной частью плана.

Конклин переворошил папки на столе, покуда не нашел ту, которую искал. На ней стояли только две заглавные буквы и две цифры.

«Т-71 X». Последняя буква обозначает, что в папке находятся документы, касающиеся зарождения плана. Истоки «Тредстоун-71».

Он открыл папку, почти боясь увидеть то, что там наверняка должно было находиться.

Дата казни. Сектор Тамкуан, 25 марта…

Взгляд Конклина переместился на настольный календарь. 24 марта.

— О Господи, — прошептал он, хватаясь за телефон.

Доктор Моррис Панов вошел в психиатрическое отделение на третьем этаже в том крыле Бетсайдского госпиталя, которое было отведено ВМС, и остановился возле регистратуры. При виде молоденькой практикантки, перерывающей карточки больных под суровым взглядом дежурной сестры, он улыбнулся. Должно быть, девушка положила чью-нибудь историю болезни не туда, куда нужно, и начальница решила преподать ей урок, чтобы такое больше не повторилось.

— Пусть вас не вводит в заблуждение суровость Энни, — обратился Панов к раскрасневшейся девушке. — Ибо под холодной, бесчеловечной оболочкой скрывается… гранитное сердце. Откровенно говоря, она сбежала недели две назад из палаты пятого этажа, но мы боимся в этом признаться.

Практикантка хихикнула. Старшая сестра безнадежно покачала головой. На столе за стойкой зазвонил телефон.

— Вы не подойдете, милая? — попросила старшая сестра практикантку и обернулась к Панову. — Доктор Мо, как прикажете учить их чему-нибудь, покуда вы рядом?

— С любовью, милая Энни. С любовью. Но не теряйте при этом своих велосипедных цепей.

— Вы неисправимы… Скажите лучше, как ваш пациент из палаты пять-a? Вы очень беспокоились за него.

— И до сих пор беспокоюсь.

— Я слышала, вы не спали всю ночь…

— Да, по телевизору в три часа ночи показывали кино, которое я обязательно хотел посмотреть.

— Не надо, Мо, — покачала головой госпитальная матрона. — Вы слишком молоды, чтобы кончить так, как ваши пациенты.

— А может, наоборот, слишком стар, чтобы этого избежать, Энни. Но спасибо за заботу.

Вдруг оба осознали, что имя доктора произносят по громкоговорителю. Молоденькая практикантка взывала в микрофон:

— Доктора Панова просят подойти к телефону…

— Доктор Панов — это я, — наклонившись к девушке через стойку, доверительно прошептал психиатр, — но мы с Энни Донован не хотим, чтобы об этом все знали. Она моя мать, полька… А кто звонит?

Та уставилась на приколотую к халату доктора карточку с именем и фамилией, похлопала глазами и пролепетала:

— Какой-то мистер Александр Конклин, сэр.

— Да ну? — удивился Панов. — Откуда я могу поговорить, Энни?

— Из кабинета номер один, — отвечала старшая сестра, указывая в конец холла. — Он пуст. Я переключу звонок на тот телефон.

Панов направился к указанной двери, он был встревожен. Алекс Конклин был, с перерывами, его пациентом на протяжении пяти лет, покуда они оба не пришли к соглашению, что большего для его психической адаптации сделать нельзя — хотя сделанного явно было недостаточно. Пациентов, подобных Конклину, было очень много, а помочь им удавалось лишь отчасти. На сей раз, однако, речь должна была идти о чем-то серьезном — коли он решил звонить в госпиталь, а не в приемную.

— Мо, мне нужно, чтобы вы очень быстро ответили на несколько вопросов, — взволнованно начал Конклин.

— С быстрыми ответами у меня дело обстоит слабо, Алекс. Почему бы вам не прийти ко мне в приемную после обеда и не поговорить?

— Речь не обо мне. О другом человеке. Возможно.

— Только без игр, пожалуйста. Я думал, с этими фокусами у нас покончено.

— Никаких игр. Это дело категории срочности четыре-ноль. Мне нужна помощь.

— Четыре-ноль? Тогда обратитесь к кому-нибудь из ваших штатных специалистов. Я о таком доверии не просил.

— Не могу. Слишком секретно.

— Тогда нашепчите Богу.

— Мо, пожалуйста! Мне только нужно, чтобы вы подтвердили некую вероятность. Все остальное я сумею вычислить сам. И время не терпит. Этот человек, возможно, охотится за призраками — за любым, кого сочтет призраком. Он уже убил нескольких людей из плоти и крови, очень важных людей. Я не уверен, что он сам об этом знает. Помогите мне. Помогите ему!

— Хорошо, если только смогу. Говорите.

— Человек этот уже давно существует в постоянно меняющихся, крайне стрессовых обстоятельствах. И все это время — под прикрытием некой личины. Личины-приманки, очень заметной и с сильной негативной окраской. Для того чтобы оставаться на виду, приходится испытывать чудовищное давление. Цель затеи — выманить объект, аналогичный самой приманке, убедив, что приманка представляет для него угрозу. Заставить его выйти из укрытия… Вы меня понимаете?

— Пока да, — отозвался Панов. — Вы говорите, что этому человеку-приманке приходилось в условиях постоянного давления поддерживать привлекающий внимание негативный образ. Каково было его окружение?

— Более жестокого не придумаешь.

— Как долго он в нем находился?

— Три года.

— Боже правый! — воскликнул психиатр. — И ни одного срыва?

— Ни одного. Двадцать четыре часа в сутки, триста шестьдесят пять дней в году, в течение трех лет. Постоянно в чужом обличье.

— Когда же вы, идиоты, научитесь чему-нибудь? Самый последний заключенный в самом страшном лагере и то имеет возможность оставаться самим собой, разговаривать с другими, которые остаются самими собой… — Панов осекся, осознав вдруг смысл собственных слов и интерес Конклина. — Значит, речь именно об этом?

— Я не вполне уверен, — отозвался разведчик. — Все так туманно, запутано, даже противоречиво. Я вот что хотел спросить. Может ли случиться так, что человек, оказавшийся в таких обстоятельствах… и впрямь поверит, что приманка — он, усвоит характер выдуманного персонажа, срастется с легендой настолько, что поверит: это он.

— Ответ столь очевиден, что я удивлен, почему вы вообще меня об этом спрашиваете. Конечно может. Вероятно, так и случилось. Спектакль затянулся, его невозможно выдержать, если не сделать неотъемлемой частью действительности. Актер, не сходящий со сцены в пьесе, которая никогда не кончается. День за днем, ночь за ночью. — Доктор вновь помолчал, затем осторожно спросил: — Но ведь вас интересует не это, верно?

— Верно, — ответил Конклин. — Я хочу опередить человека-приманку. Я вынужден, это единственно разумное решение.

— Постойте, — резко оборвал его Панов. — Здесь нам лучше остановиться. Я не ставлю диагноз вслепую. Тем более понимая, куда вы клоните. Не выйдет, Чарли. Это развяжет вам руки в деле, за которое я не желаю нести ответственность — независимо от того, заплатите вы мне за консультацию или нет.

— «Не выйдет, Чарли»… С чего вы сказали это, Мо?

— Что значит «с чего»? Так говорят. Без конца слышишь эту присказку. От юнцов в драных джинсах, околачивающихся на перекрестках, от проституток в моих любимых злачных местах…

— А откуда вам известно, куда я клоню? — вновь поинтересовался разведчик.

— Вы не слишком проницательны. Мне приходилось кое-что читать. Вы описали классический случай параноидальной шизофрении с множественным раздвоением личности. Ваш человек не просто выступает в роли приманки, но и сам он, приманка, переносит свою личность на того, кого преследует. На объект. Вот куда вы клоните, Алекс. Вы хотите сказать, что у этого человека три личности: его собственная, приманки и объекта. Так что я повторяю: «не выйдет, Чарли». Я не собираюсь подтверждать подобное заключение без тщательного предварительного обследования. Это дало бы вам то, на что вы права не имеете: тройной повод привести в действие свою машину. Не выйдет!

— Да я не прошу вас ничего подтверждать! Мне нужно лишь узнать, возможно ли такое. Бога ради, Мо, поймите: вокруг рыщет опытный головорез, убивающий людей, которых, по его словам, не знает, но с которыми до этого проработал три года. Он утверждает, что не был в определенное время в определенном месте, тогда как его отпечатки пальцев доказывают, что был. Он говорит, что его посещают образы — лица, которые он не знает, с чем соотнести, имена, которые ему знакомы, но неизвестно откуда. Он утверждает, что никогда не играл приманку, что это был не он. Но это был он! Возможно ли такое? Вот все, что я хочу знать. Возможно ли, что стрессы, время и ежедневные нагрузки раскололи его подобным образом? Натрое?

Панов помолчал, потом тихо произнес:

— Такое возможно. Если только ваши сведения точны… Больше я ничего не скажу, поскольку существует слишком много иных возможностей.

— Благодарю. — Конклин чуть замялся. — И последний вопрос. Допустим, существует дата — день и месяц, — имеющая значение в контексте легенды. Легенды этого человека-приманки…

— Нельзя ли поконкретнее?

— Хорошо. Это дата казни: убийства того человека, чья личность была затем использована в качестве приманки, при создании искусственного образа.

— То есть, очевидно, речь идет о дате, изъятой из легенды, но известной вашему человеку. Я вас правильно понял?

— Да, она ему известна. Скажем, он сам находился тогда на месте событий. Он мог бы вспомнить эту дату?

— Не в роли приманки.

— А в двух остальных ролях?

— Если предположить, что объекту дата тоже известна или ваш человек, воплощаясь в объект, «сообщил» ему, то да.

— Существует также место, где разрабатывался план и где был создан персонаж — приманка. Если бы наш человек находился вблизи данного места накануне известной даты — могло бы это подействовать на него? Может ли подобная информация всплыть из глубин его памяти и обрести особенное значение?

— Такое могло бы случиться, если бы ассоциировалось с местом смерти. Поскольку это место рождения приманки, возможно. В зависимости от того, кем из трех он будет себя ощущать.

— Предположим, объектом.

— Зная при этом местонахождение резиденции?

— Да, поскольку другому его «я» это было известно.

— Тогда его бы потянуло туда. Некое подсознательное побуждение.

— Какое?

— Убить приманку. Он может убивать всех, кто попадет в его поле зрения, но главной его целью будет человек-приманка. Он сам.

Александр Конклин положил телефонную трубку, в несуществующей ступне стучала боль, мысли мешались, чтобы дать им улечься, он закрыл глаза. Там, в Париже… на кладбище под Парижем, он ошибался. Он собирался убить человека, исходя из ложных посылок. Истинные причины были тогда недоступны его пониманию. Он действительно имел дело с сумасшедшим. С человеком, чьи поступки нельзя было объяснить двадцатилетним стажем разведчика, но которые становились понятны, если подумать о страданиях и утратах, бесконечных волнах жестокости… совершенно тщетных в итоге. Никто на самом деле ничего не знал. Ничто не имело смысла. Одного Карлоса ловили и убивали — чтобы назавтра место его занял другой. Для чего мы делали все это… Дэвид?

Дэвид. Наконец-то я произнес твое имя. Когда-то мы были знакомы, Дэвид… Дельта. Я знал твою жену и детей. Мы вместе выпивали да несколько раз обедали на дальних форпостах в Азии. Ты был лучшим на всем востоке офицером зарубежной службы, и все это знали. Тебе предстояло сделаться ключевой фигурой в осуществлении новой политики, час которой вот-вот должен был пробить. И тут случилось все это. Смерть, обрушившаяся с небес в Меконге. Ты стал другим человеком, Дэвид. Всем нам пришлось что-то терять, но лишь один из нас мог быть Дельтой в рядах «Медузы». Я плохо знал тебя — за два-три обеда не разглядишь человека, — но мало кто из нас превратился в скота. Ты стал им, Дельта.

И теперь ты должен умереть. Никто из нас не может позволить тебе оставаться в живых. Никто.

— Оставьте нас, пожалуйста, наедине, — обратился к своему помощнику генерал Вийер, усаживаясь напротив Мари Сен-Жак в кафе на Монмартре.

Помощник кивнул и отошел к столику неподалеку от кабинки: удалился, но остался начеку.

Измученный старик смотрел на Мари:

— Почему вы настояли, чтобы я встретился с вами тут? Он просил, чтобы мы вывезли вас из Парижа в безопасное место. Я дал ему слово.

— Из Парижа, из игры… — произнесла Мари и, тронутая выражением лица старика, добавила: — Извините. Я не хотела стать для вас еще одной обузой. Я слышала сообщения по радио.

— Безумие… — отозвался Вийер, беря бренди, заказанное ему адъютантом. — Провести в полиции три часа, участвуя в невероятной лжи, обвиняя в собственном преступлении невиновного…

— Ваше описание точно, абсолютно узнаваемо. Никто не ошибется.

— Он сам мне его продиктовал. Сел перед зеркалом моей жены и объяснил, что говорить, очень странно глядя на свое лицо. Сказал, что только так и получится. Убедить Карлоса можно, только если я отправлюсь в полицию и начну розыски. Он был прав, разумеется.

— Да, он был прав, — согласилась Мари. — Но только он не в Париже, не в Брюсселе и не в Амстердаме.

— Простите?

— Я хочу, чтобы вы сказали мне, куда он отправился.

— Он сам вам все сказал.

— Он мне солгал.

— Почему вы так думаете?

— Потому что я знаю, когда он говорит мне правду. Видите ли, мы оба хотим ее услышать.

— Вы оба что?.. Боюсь, я не вполне вас понимаю.

— Я так и думала. Я была уверена, что он вам об этом не скажет. Когда он лгал мне по телефону, запинаясь и понимая, что я не верю, я все никак не могла понять, собрать воедино. Пока не услышала то, что говорили по радио. Вы и другие. И это описание — такое полное и точное, вплоть до шрама на левом виске. И тут меня осенило: он не думал оставаться в Париже и вообще в радиусе тысячи километров от Парижа. Он отправился далеко — туда, где этот словесный портрет будет мало что значить и куда за ним может последовать Карлос. К людям, с которыми у Джейсона соглашение. Верно?

Вийер, допив, поставил стакан:

— Я дал слово. Вас вывезут из города в безопасное место. И я не понимаю ничего из того, о чем вы говорите.

— Тогда я постараюсь выражаться яснее. — Мари подалась вперед. — По радио передали еще одно сообщение. Вы, очевидно, его не слышали, так как находились в полиции или уединялись в своем кабинете. Так вот: сегодня утром на кладбище под Рамбуйе было обнаружено два трупа. Первый был опознан как известный наемный убийца из Сен-Жерве. Второй — бывший офицер американской разведки, живший в Париже. Крайне странный человек. После того, как он убил во Вьетнаме журналиста, ему был предоставлен выбор: подать в отставку или предстать перед трибуналом.

— Вы хотите сказать, что эти два происшествия связаны между собой? — спросил генерал.

— Из американского посольства Джейсону велели вчера ночью отправиться на это самое кладбище для встречи с человеком, прилетевшим из Вашингтона.

— Из Вашингтона?

— Да. Он работал на небольшую группу сотрудников американской разведки. В эту ночь они попытались убить его. Они считают, что должны это сделать.

— Боже милостивый, почему?

— Потому, что потеряли к нему доверие. Им неизвестно, где он был и что делал долгое время, а он не может объяснить. — Мари зажмурилась, открыла глаза. — Он не знает, кто он. И кто они. Человек из Вашингтона нанял вчера ночью убийц, чтобы убрать его. Не захотел его слушать. Они там считают, что Джейсон предал их, выкрал их миллионы и убил людей, о которых он слыхом не слыхивал. Он ничего этого не делал. Но и убедительно оправдаться он тоже не может, у него остались лишь осколки памяти, и каждый осколок его обвиняет. Он перенес почти полную амнезию.

— «По совершенному недоразумению…» Так он сказал. «Имея повсюду своих агентов… они отдали приказ немедленно меня убить. За мной охотятся люди, которых я не знаю и не могу узнать. По совершенному недоразумению…» — На лице генерала появилось страдальческое выражение.

— Трагическому недоразумению. — Мари положила руку на ладонь старика. — И у них действительно повсюду свои агенты, которым приказано немедленно его убить. Куда бы он ни отправился — его будут ждать.

— Но как они узнают, куда он отправился?

— Он сам им сообщит. Это входит в план. И когда это произойдет — его убьют. Он добровольно отправился в западню.

Несколько мгновений Вийер сидел молча, его переполняло чувство вины. Наконец он прошептал:

— Господи, что я наделал!

— То, что считали правильным. В правильности чего он сумел вас убедить. Вам не в чем себя винить. Или его.

— Он обещал, что запишет для меня все, что с ним произошло. Все, что сумеет вспомнить… Как тяжело ему, должно быть, дались эти слова! Я не могу ждать, покуда дойдет это его послание. Мы не можем ждать. Я должен знать все, что вы можете мне рассказать. Немедленно.

— И что тогда?

— Отправлюсь в американское посольство. К послу. Рассказывайте все. Немедленно.

Мари Сен-Жак медленно отняла свою руку от ладони генерала и откинулась на спинку дивана. Взгляд ее затуманенных слезами глаз был устремлен вдаль.

— Он сказал, что жизнь его началась на маленьком средиземноморском островке под названием Пор-Нуар…

Государственный секретарь распахнул дверь в кабинет директора отдела консульских операций, который занимался борьбой с подрывной деятельностью. Гневно прошагав через весь кабинет, он остановился перед столом ошарашенного чиновника, который при появлении столь высокопоставленного гостя встал со смешанным выражением изумления и страха на лице.

— Господин секретарь… Меня не уведомили из вашей приемной. Я бы немедленно поднялся.

Госсекретарь шваркнул об стол директора желтую книжечку отрывных листков для записей. На верхнем листке размашистыми буквами фломастером были в колонку выписаны шесть слов:

БОРН

ДЕЛЬТА

МЕДУЗА

КАИН

КАРЛОС

«ТРЕДСТОУН».

— Что это такое? — прогрохотал госсекретарь. — Что это такое, черт возьми?

— Не знаю, сэр. — Директор склонился над листком. — Какие-то имена и названия. Алфавитный код — буква «Д» — и ссылка на «Медузу», это все еще засекречено, но я слышал. Думаю, что «Карлос» — тот самый убийца. Жаль, что нам мало о нем известно. Что же касается «Борна», «Каина» и «Тредстоун», то я ничего о них не слышал.

— Тогда ступайте ко мне наверх и прослушайте запись телефонного разговора, который у меня состоялся с Парижем. Все узнаете! — взорвался госсекретарь. — Из этой пленки можно почерпнуть некоторые невероятные сведения, в том числе об убийствах в Оттаве и Париже и о странных делах, которые наш первый секретарь в Париже проворачивал с одним человеком из ЦРУ. Речь идет также об откровенном обмане руководства иностранных государств, нашей собственной разведки и европейской прессы — о чем государственный департамент не был поставлен в известность и на что согласия не давал! Обман, сопровождавшийся дезинформацией стольких стран, что и подумать страшно! Мы переправляем самолетом, под дипломатическим прикрытием канадку — экономического консультанта при канадском правительстве, — которая разыскивается по обвинению в убийстве, произошедшем в Цюрихе. Мы вынуждены предоставить ей убежище, нарушая закон, поскольку, если эта женщина говорит правду, мы влипли по уши! Я хочу знать, что происходит. Отмените все свои прочие дела — все! Даю вам остаток дня и всю ночь на то, чтобы раскопать это проклятое дело. Где-то ходит человек, не знающий, кто он такой, но напичканный сверхсекретной информацией, которой в нем больше, чем в десятке наших компьютеров!

Было уже за полночь, когда вымотанный директор отдела консульских операций наконец сумел связать концы с концами — с огромным трудом. Лишь под угрозой немедленного снятия с должности первый секретарь посольства в Париже назвал ему имя Александра Конклина. Но того нигде обнаружить не удалось. Утром Конклин вернулся на военном самолете из Брюсселя, но затем, в 1.22 дня, как было зарегистрировано в журнале, покинул Лэнгли, не оставив никакого телефона, по которому с ним можно было бы связаться, — даже на случай чрезвычайных обстоятельств. Подобное, насколько удалось выяснить, было поступком из ряда вон выходящим. В ЦРУ этот человек занимался тем, что на местном жаргоне называлось «охотой на акул»: руководил по всему миру индивидуальными операциями против перебежчиков и предателей. Слишком часто могла возникнуть надобность в его одобрении или неодобрении, чтобы казалось естественным то, что он оборвал связь на двенадцать часов. Странным было и то, что за последние двое суток не было зарегистрировано ни одного его телефонного разговора (а в Центральном разведывательном управлении на сей счет существовали строгие правила). Полная отчетность была законом, введенным новым руководством. Тем не менее удалось выяснить: Конклин имел отношение к «Медузе».

Угрожая санкциями со стороны госдепартамента, директор потребовал ознакомить его с закрытыми регистрационными записями контактов Конклина за прошедшие пять недель. ЦРУ неохотно передало их на его компьютер — и он битых два часа просидел перед экраном, веля операторам в Лэнгли вновь и вновь прокручивать ему эти данные, покуда он не скажет «стоп».

Восемьдесят шесть файлов были проверены на слово «Тредстоун» — и ни в одном случае его обнаружить не удалось. Тогда заведующий решил пойти по пути предположений. Имелся армейский чин, которого он не принял во внимание из-за его хорошо известной антипатии к ЦРУ. Однако неделю назад Конклин дважды звонил ему в течение двенадцати минут. Директор поговорил со своими людьми в Пентагоне и обнаружил то, что искал: след «Медузы».

Бригадный генерал Ч. З. Кроуфорд, офицер действительной службы, ныне руководящий банками данных армейской разведки, в прошлом командовал в Сайгоне подразделением, занимавшимся секретными операциями (до сих пор не рассекреченными). «Медуза».

Заведующий поднял трубку телефона, установленного в конференц-зале и не связанного с внутренним коммутатором, и набрал домашний номер бригадного генерала, который жил в Фэрфаксе. После четвертого гудка Кроуфорд поднял трубку. Представитель госдепартамента назвался и спросил, не хочет ли собеседник перезвонить ему в департамент, чтобы удостовериться.

— С чего бы мне это понадобилось?

— Речь идет о деле, именуемом «Тредстоун».

— Я перезвоню.

Телефон зазвонил через восемнадцать секунд, и в течение следующих двух минут директор отдела консульских операций коротко изложил бригадному генералу информацию, которой располагал госдепартамент.

— Нам все это известно, — выслушав, произнес генерал. — С самого начала была создана контрольная комиссия, и через неделю после начала разработки плана в Овальный кабинет был передан предварительный отчет. Цель оправдывала подобные мероприятия, можете быть уверены.

— Хотел бы, — отвечал директор. — Имеет ли это отношение к тому, что произошло в Нью-Йорке неделю тому назад? Я имею в виду, с Эллиотом Стивенсом… майором Уэббом и Дэвидом Эбботом? Когда обстоятельства, скажем так, резко изменились?

— Вам известно об этих изменениях?

— Я возглавляю отдел консульских операций, генерал.

— Да, понимаю… Стивенс не был женат — остальное ясно. Ограбление и убийство были предпочтительнее. Ответ положительный.

— Понятно… Ваш человек, Борн, прилетел вчера утром в Нью-Йорк.

— Знаю. То есть мы знаем — Конклин и я. Мы преемники.

— Вы связывались с Конклином?

— В последний раз я говорил с ним около часа дня. Разговор не регистрировался. Честно говоря, он сам на этом настоял.

— Его нет в Лэнгли. Телефона, по которому с ним можно связаться, он не оставил.

— И это мне тоже известно. Не старайтесь. При всем моем уважении к вашему ведомству — посоветуйте госсекретарю не вмешиваться. Вам незачем впутываться в это дело.

— Мы уже впутались, генерал. Мы вывозим под дипломатическим прикрытием одну канадку.

— Господи, зачем?

— Мы были вынуждены — она нас вынудила.

— Тогда держите ее в строгой изоляции. Вы обязаны это сделать! Она наша последняя зацепка, мы будем за все отвечать.

— Думаю, вам лучше объясниться.

— Мы имеем дело с сумасшедшим. Множественная шизофрения. Это ходячий отряд карателей. Одна вспышка, один всполох в его мозгу, и он может уничтожить дюжину ни в чем не повинных людей, сам не понимая почему.

— Откуда вам это известно?

— Он уже убил нескольких человек. Бойня, учиненная в Нью-Йорке, — его рук дело. Он убил Стивенса, Монаха, Уэбба — главное, Уэбба — и двух других, которых вы не знаете. Теперь мы понимаем: он не отвечает за это. Но ничего не меняется. Предоставьте его нам. Конклину.

— Это сделал Борн?

— Да. У нас есть доказательства. Отпечатки пальцев. Они подтверждены экспертами. Это был он.

— Ваш человек может оставить после себя отпечатки пальцев?

— Оставил.

— Он не мог этого сделать, — наконец сказал директор.

— То есть как?

— Скажите, когда вы решили, что он сошел с ума? Заработал эту множественную шизофрению, или как там ее?

— Конклин консультировался у психиатра, одного из лучших, самого авторитетного специалиста по психическим расстройствам в условиях стресса. Алекс описал ему случай — а случай действительно жуткий. И врач подтвердил наши подозрения… в смысле, подозрения Конклина.

— Подтвердил? — Представитель госдепартамента не поверил своим ушам.

— Да.

— На основании только того, что рассказал ему Конклин? Его догадок?

— Другого объяснения нет. Оставьте его нам. Это наши сложности.

— Генерал, вы дурак набитый! Вам бы заниматься своими банками данных или чем-нибудь еще попроще, вроде артиллерии!

— Я протестую.

— Можете протестовать сколько угодно. Если вы и впрямь сделали то, что я подозреваю, вам только и остается, что протестовать.

— Извольте объясниться! — резко сказал Кроуфорд.

— Вы имеете дело не с сумасшедшим, страдающим… как ее, черт… множественной шизофренией, о которой вы, я уверен, имеете не большее представление, чем я! Этот человек перенес амнезию и на протяжении нескольких месяцев пытался выяснить, кто он такой и откуда. Из записи телефонного разговора, которой мы располагаем, явствует, что он пытался объяснить это вам — то есть Конклину, — но тот не пожелал его слушать. Ни один из вас не пожелал его выслушать!.. Вы заставили человека работать в сверхсекретном режиме, чтобы выманить Карлоса, три года. Три года! А когда план рухнул — решили, что произошло худшее.

— Амнезия? Нет, вы ошибаетесь! Я разговаривал с Конклином, он выслушал. Вы не понимаете: мы оба знали…

— Не надо называть его имени! — оборвал сотрудник госдепартамента.

Генерал, на секунду замявшись, продолжал:

— …оба знали… Борна. Много лет назад. Думаю, вам известно откуда. Вы сами упомянули название. Это был самый странный человек из всех, с кем мне доводилось встречаться. Самый близкий к паранойе из нормальных. Он брался за такие рискованные задания, на которые ни один здравомыслящий человек не решился бы. И при этом никогда ничего не просил. Его переполняла ненависть.

— И это дало вам повод зачислить его в сумасшедшие десять лет спустя?

— Семь лет, — поправил Кроуфорд. — Я пытался помешать его участию в операции «Тредстоун», но Монах настоял, сказав, что лучше не существует. С этим я спорить не мог — в смысле опыта. Но изложил свои аргументы. Психически он находился в пограничном состоянии — всем нам было известно почему. В итоге я оказался прав. И по-прежнему стою на своем.

— Вы больше ни на чем не стоите, генерал. Считайте, что вы уже шлепнулись на свой знаменитый чугунный зад. Потому что прав был Монах. Этот человек действительно лучший — потерял он память или нет. Он ведет за собой Карлоса: можно сказать, прямо к вашей двери, черт подери. Если, конечно, вы не убьете Борна раньше! — Как и опасался директор, на том конце провода судорожно вздохнули. — Вы можете немедленно связаться с Конклином?

— Нет.

— Он «ушел под воду», так? Принял меры, заплатив через третьи и четвертые руки, так, чтобы не осталось следов, ведущих к «Тредстоун» и ЦРУ. И теперь на руках у горилл, которых не знает даже сам Конклин, фотографии человека, слепо идущего навстречу своим палачам. Не нужно мне рассказывать про ходячую карательную команду! Ваша собственная команда уже заняла позиции — вы сами не знаете где — и, передернув затворы, ждет, когда обреченный одиночка появится в поле зрения. Я правильно угадал сценарий?

— Я не хотел бы отвечать на этот вопрос, — выдавил Кроуфорд.

— А вам и не надо на него отвечать. Я не первый день здесь работаю. В одном вы правы: это ваши сложности… Это случилось в вашем хозяйстве. Разбирайтесь сами. Именно такова будет моя рекомендация госсекретарю. Госдепартамент знать вас не знает. Считайте, что этого звонка не было.

— Понимаю.

— Извините, — смягчился директор, услышав отчаяние в голосе генерала. — Иногда просто не выдерживаешь.

— Да. Мне это знакомо… по «Медузе». Что вы собираетесь делать с девушкой?

— Пока мы не знаем даже, что делать с вами…

— Ну, тут все просто. Отвечать, как Эйзенхауэр на встрече в верхах: «Какие бомбардировщики?» Договоримся. Никакого предварительного отчета. Ничего. Мы можем изъять имя девушки из всех документов в Цюрихе.

— Я ей передам. Вдруг пригодится. Придется перед всеми извиняться и расшаркиваться. А ее постараемся очень хорошо устроить.

— Вы уверены? — оборвал его генерал.

— Насчет того, что ее нужно устроить?

— Нет. Насчет амнезии. Абсолютно уверены?

— Я прослушал эту запись по меньшей мере двадцать раз. Слышал ее голос. И никогда еще ни в чем не был так уверен. Кстати, она прилетела несколько часов назад. Сейчас она под охраной в отеле «Пьер». Завтра утром, когда решим, как поступить, доставим ее в Вашингтон.

— Постойте! — Генерал повысил голос. — Не надо завтра! Она здесь? Вы можете дать мне разрешение на встречу с нею?

— Генерал, не ройте себе могилу еще глубже. Чем меньше имен ей известно, тем лучше. Она была с Борном, когда тот звонил в посольство, и теперь знает о первом секретаре в Париже. Может быть, и о Конклине. Не исключено, что ответственность за провал ему придется взять на себя. Оставайтесь лучше в стороне.

— Вы же сами только что велели мне разобраться с этим.

— Да, но не таким образом. Вы честный человек, как и я. Мы профессионалы.

— Вы не поняли! Да, у нас есть его фотографии, но они могут оказаться бесполезными. Снимки сделаны три года назад, а за это время Борн изменился внешне, и сильно. Вот почему Конклин сам отправился на дело — не знаю куда, но отправился. Он единственный видел его, но была ночь, шел дождь… Быть может, эта девушка наш единственный шанс. Она прожила с ним несколько недель. Она его знает. Возможно, она успеет узнать его до того, как это сделают другие.

— Не понимаю.

— Объясняю. Среди множества талантов Борна — способность изменять внешность, растворяться в толпе, в чистом поле, в трех соснах, становиться незаметным. Если то, что вы рассказали о нем, правда, он этого не помнит, — но в «Медузе» у него было еще одно прозвище, Хамелеон.

— Это ваш Каин, генерал.

— Это наш Дельта. Ему не было равных. Вот почему эта девушка может помочь нам. Сейчас. Выдайте мне пропуск! Я должен повидаться и поговорить с ней.

— Выдав вам разрешение, мы тем самым официально признаем вашу причастность к этому делу. Думаю, этого делать не следует.

— Господи, вы же сами только что сказали, что мы с вами честные люди! Или это не так? Мы еще в силах спасти ему жизнь! Возможно. Если она отправится со мной и мы его разыщем — его можно будет увести оттуда!

— Что значит «оттуда»? Вы хотите сказать, вам известно, где именно он должен сейчас находиться?

— Да.

— Откуда?

— Потому что больше ему быть негде.

— А время? — вновь недоверчиво спросил сотрудник госдепартамента. — Вы знаете, когда он там должен появиться?

— Да. Сегодня. Это годовщина его собственной казни.

Глава 35

Рок-музыка с дребезжанием вырывалась из приемника в салоне такси. Длинноволосый шофер в такт ей похлопывал ладонью по рулю и двигал челюстью. Такси, державшее путь на восток вдоль по Семьдесят первой улице, застряло в бесконечной веренице машин, начинавшейся сразу на выезде с шоссе Ист-Ривер. Водители сатанели, машины, взревев, срывались с места — чтобы тут же упереться в бампер впереди ползущего автомобиля. Было 8.45 утра. Нью-йоркский час пик.

Надвинув шляпу, надев темные очки, Борн разглядывал улицу из глубины машины. Он бывал здесь раньше — это несомненно. Проходил по этим тротуарам, видел эти двери, витрины и стены, увитые плющом, так не сочетающиеся с обликом города в целом и так подходящие этой улице. Еще прежде, взглянув наверх, он заметил разбитые на крышах садики — и в памяти его всплыл изящный сад, в нескольких кварталах отсюда в сторону парка, за элегантными двустворчатыми дверями, в дальнем конце просторного, необычного… помещения. Помещение это, в свою очередь, находилось внутри высокого, с узким фронтоном, здания из шероховатого песчаника. Широкие, в свинцовых переплетах окна поднимались на высоту четвертого этажа. Их толстое стекло преломляло свет снаружи и изнутри в мягкие лиловатые и синеватые всполохи. Старомодное стекло, возможно, декоративное. Пуленепробиваемое. Особняк из песчаника с крыльцом в несколько больших ступенек. Это были диковинные ступеньки, испещренные сетью черных рубцов, защищающих в непогоду. Башмаки спускающихся не поскользнутся на снегу и льду, а вес поднимающегося приведет в действие электронное устройство внутри дома.

Джейсон знал этот дом, знал, что они приближаются к нему. Когда машина подъехала к нужному кварталу, сердце у него в груди забилось быстрее и громче. Дом вот-вот должен был показаться. И, сжимая одной рукой запястье другой, Борн понял, почему парижская улица Парк Монсо так задела его сознание. Тот уголок французской столицы удивительно напоминал эту часть Ист-Сайда. Если не считать изредка попадавшихся здесь линялых фасадов и выщербленных крылец, эти районы выглядели почти один к одному.

Он подумал об Андре Вийере. Все, что сумел вспомнить с тех пор, как память начала возвращаться к нему, он записал на страницах блокнота, купленного в аэропорту Шарля де Голля. С того самого мгновения, как, изрешеченный пулями, но живой, он открыл глаза в сырой, грязной каморке на острове Пор-Нуар. Страшные открытия, сделанные в Марселе, Цюрихе и Париже — особенно в Париже, где за ним потянулся призрачный шлейф убийств и он убедился, что обладает всеми навыками головореза.

По всем меркам то была исповедь, пугающая тем, что она была не в силах объяснить, и тем, о чем повествовала. Но это была правда, — как он ее представлял, — гораздо более заслуживающая снисхождения после, чем до смерти автора исповеди. В руках Андре Вийера она должна была сослужить хорошую службу — по крайней мере обернуться на пользу Мари Сен-Жак. Это сознание наполнило его ощущением свободы, которое было ему так необходимо. Он вложил исписанные листки в конверт, запечатал его и отправил генералу, на улицу Парк Монсо, из аэропорта Кеннеди. К тому времени, как это послание дойдет до Парижа, он погибнет или останется в живых, убьет Карлоса — или тот убьет его. Где-то на этой улице, столь напоминающей другую, что расположена отсюда за тысячи миль, его будет ждать человек, чьи плечи плыли над узкобедрым торсом. Это единственное, в чем он был совершенно уверен. Где-то на этой улице…

Вот оно! Утреннее солнце лучилось на черном лаке и полированной меди двери, мерцало на лиловато-синей, широкой ленте окон, подчеркивая изысканную красоту стекла — но не его неуязвимость для пуль, выпущенных из мощных карабинов и крупнокалиберных пулеметов. Наконец-то он здесь — и почему-то, он сам не мог определить почему, глаза его наполнились слезами, к горлу подкатил ком. Он испытывал невероятное чувство, что этот дом — такая же часть его существа, как его тело или то, что осталось от его сознания. Конечно, то был не родной дом, ибо никакого ощущения покоя и уюта вид этого здания не вызывал. Но было в нем что-то другое. Сознание того, что он вернулся. Вернулся к началу. К самому началу, где слились прощальный миг и первый миг, тьма ночи и сияние рассвета.

С ним что-то творилось. Джейсон крепче стиснул запястье, чтобы подавить почти необоримое желание выскочить из такси, перебежать через улицу, взлететь по ступенькам и заколотить кулаками по двери этого чудовищного, молчаливого строения из необтесанного песчаника и голубоватого стекла.

Впустите меня! Это я! Впустите! Вы что, не понимаете?

Я ВНУТРИ!

Перед мысленным взором его затеснились видения, уши терзал скрежет, в висках пульсировала боль. Он был в темной комнате… той комнате и глядел на экран; на другом, мысленном, видения вспыхивали и гасли, сменяясь с головокружительной быстротой.

Кто он? Только быстро. Ты опоздал! Ты покойник. Где эта улица? Что она значит для тебя? С кем ты здесь встречался? Что? Хорошо. Давай проще: говори как можно меньше. Вот список — восемь имен. Кто из них твои связные? Только быстро. Можно иначе. Методы аналогичных убийств. Которые из них твои?… Нет, нет, нет! Это мог сделать Дельта, но не Каин! Ты не Дельта, ты не ты! Ты Каин. Ты человек по фамилии Борн. Джейсон Борн!..Ты сбился. Попытайся снова. Сосредоточься! Отбрось все остальное. Сотри прошлое напрочь. Оно для тебя не существует. Ты — только то, чем был здесь. Чем стал здесь!

О Господи… Так говорила Мари.

А если ты вспомнил всего лишь то, что тебе когда-то вдалбливали? Внушали вновь и вновь. Покуда все другое не исчезло… Вещи, которые тебе внушили, но которые ты не можешь пережить вновь… Потому что это не твоя жизнь.

Пот градом катился по его лицу, жег глаза, а он, вцепившись пальцами в запястье другой руки, пытался отогнать, вытеснить из сознания боль, шум и вспышки света. Он написал в записке, оставленной для Карлоса, что возвращается за спрятанными в тайнике документами, в которых его… «прикрытие». Тогда это выражение показалось ему слабоватым для такой записки и он чуть было не вычеркнул его. Но некий инстинкт велел ему оставить все как есть, это было частью… прошлого. Теперь он понял. Там, внутри этого дома, — он сам. Его личность. И независимо от того, последует Карлос сюда за ним или нет, он должен все выяснить. Должен!

Внезапно он ощутил приступ безумия. Джейсон отчаянно замотал головой, стараясь подавить порыв, заглушить звенящий вокруг, внутри него крик — его собственный крик, его собственный голос: «Забудь про Карлоса. Забудь про западню. Проникни в дом! То, что ты ищешь, там. Там все начиналось!»

Прекрати!

Какая зловещая ирония! В том доме не было никакого прикрытия, а лишь решающее объяснение, которое было необходимо ему самому. И без Карлоса оно не имело смысла. Те, кто за ним охотился, знали это и не принимали в расчет, потому они и хотели его убить. Но он подошел так близко… Ему необходимо выяснить. Ответ там, внутри.

Борн поднял взгляд и заметил, что длинноволосый водитель наблюдает за ним в зеркало заднего обзора.

— Мигрень, — коротко объяснил Джейсон. — Объедем квартал по кругу, потом вернемся. Слишком рано приехал. Я скажу, где меня высадить.

— Бумажник ваш, мистер.

Особняк из песчаника остался позади. Борн оглянулся на него сквозь заднее стекло. Безумие отступало, звуки и видения его личного ада исчезли. Осталась лишь боль, но и она, Борн знал, скоро ослабнет. Он пережил несколько невероятных минут. Все ценности исказились, порыв заменил собой рассудок, зов неизвестного оказался столь силен, что на какое-то мгновение он почти потерял над собой контроль. Больше такого допускать нельзя; в самой западне для него теперь — все. Он должен еще раз увидеть дом, изучить его. У него впереди целый день, чтобы отточить тактику, разработать план на эту ночь. Пришел черед второй, более спокойной, оценки. Потом, в течение дня, оценки станут точнее. Хамелеон, сидящий внутри него, возьмется за работу.

Однако спустя четверть часа выяснилось: что бы он ни собирался изучать, это потеряло смысл. В мгновение ока все изменилось. Движение машин еще больше замедлилось — возникла новая помеха. Перед особняком из песчаника остановился фургон, люди в комбинезонах стояли, покуривая и потягивая кофе, оттягивая начало работы. Массивная черная дверь была распахнута, в прихожей стоял начальник бригады в зеленой куртке с эмблемой фирмы на левом нагрудном кармане и с папкой в руках. «Тредстоун» разбирали. Через несколько часов ее выпотрошат так, что останется одна скорлупа! Этого нельзя допустить! Их нужно остановить!

Джейсон наклонился к водителю, протягивая деньги. Боли в висках как не бывало, он вновь стал бодр и энергичен. Нужно связаться с Конклином в Вашингтоне. Не потом, когда шахматные фигуры будут расставлены на доске, а именно сейчас! Чтобы тот остановил работы! Весь его стратегический расчет строился на темноте ночи… только на ней. Луч фонарика устремится вдоль переулка, осветит другой, затем упрется в темную стену, заскользит вверх, к затемненным окнам. Как полагается, стремительно перемещаясь от одного объекта к другому. Убийца должен был прийти к этому дому ночью. Ночью. Все должно было произойти ночью, не сейчас! Он вылез из такси.

— Эй, мистер! — окликнул его в открытое окошко водитель.

— Что такое? — спросил Джейсон, наклоняясь.

— Я только хотел поблагодарить, это целая…

Плевок. Откуда-то из-за плеча. И хрип, так и не успевший перейти в крик. Борн застывшим взглядом смотрел на водителя, на струю крови, хлынувшую из дырки над левым ухом. Он был мертв, сраженный пулей, предназначенной ему, Борну, пущенной из окна в одном из домов на этой улице.

Джейсон бросился на землю и перекатился к обочине. Еще два плевка: одна пуля ударилась в корпус машины; вторая угодила в асфальт, отколов кусок.

Невероятно! Его заметили еще до того, как началась охота! Карлос уже здесь, на посту! Он сам — или кто-то из его людей — расположился на крыше, откуда как на ладони видна вся улица. И все же возможность такой обезличенной смерти — от руки убийцы, засевшего где-то в окне или на крыше, — казалась ему невероятной: приедет полиция, оцепит улицу — и убийца угодит в собственную ловушку. А Карлос безумцем не был. Ничего не получалось. Но и времени на размышление у Борна не осталось, нужно было выбраться из западни. Нужно найти телефон! Карлос здесь! У дверей «Тредстоун»! Он привел его за собой. Выманил: вот главное свидетельство в пользу Борна!

Джейсон вскочил и кинулся бежать, петляя между пешеходами. Добежав до угла, он повернул направо — и увидел рядом телефонную будку. Но она была слишком удобной мишенью. Не годится!

На противоположной стороне улицы был кафетерий, квадратная вывеска на котором извещала: «ТЕЛЕФОН». Он шагнул с тротуара на проезжую часть и вновь побежал, лавируя среди машин, одна из которых вполне могла сделать за Карлоса его работу. Снова горькая ирония.

— Центральное разведывательное управление, сэр, занимается преимущественно сбором информации, — снисходительно втолковывал ему дежурный на том конце провода. — Деятельность того рода, о которой вы говорите, редко входит в наши обязанности и непомерно раздувается кинематографом и плохо информированными писателями.

— Черт возьми, да выслушайте же меня! — сказал Джейсон, прикрывая ладонью трубку в битком набитом посетителями кафе. — Ответьте только, где Конклин! У меня к нему срочное дело!

— Вам ведь уже объяснили в его отделе, сэр. Мистер Конклин уехал вчера днем и будет только в конце недели. Если вы знакомы с мистером Конклином, то вам должно быть известно о полученном им при исполнении служебных обязанностей увечье. Он часто уезжает для прохождения курса физиотерапии…

— Хватит! Мы виделись с ним в Париже, точнее под Парижем, два дня назад. Он прилетал туда из Вашингтона, чтобы встретиться со мной.

— Что касается этого, — прервал его голос человека из Лэнгли, — то покуда ваш звонок переключали на этот телефон, мы успели проверить. Никаких записей о том, что мистер Конклин за минувший год покидал пределы страны, не обнаружено.

— Значит, он делал это тайно! Он был там! — Борн безнадежно вздохнул. — Вам нужен пароль, код. Я его не знаю. Но кому-то из сотрудников Конклина должны быть понятны слова «Медуза», «Дельта», «Каин», «Тредстоун». Кому-то должны быть!

— Но не понятны. Ведь вам сказали.

— Сказал тот, кому они ничего не говорят. Но кто-то другой должен знать. Поверьте мне!

— Мне очень жаль, но я…

— Не вешайте трубку! — Оставалось последнее средство, ему не хотелось к нему прибегать, но выбирать не приходилось. — Минут пять тому назад я вышел из такси на Семьдесят первой улице. Меня там кто-то поджидал и попытался убрать.

— Попытался… что? Убрать?

— Да. Когда я вышел, меня окликнул водитель, и я наклонился к нему. Это спасло мне жизнь. В результате пуля угодила в водителя, в голову, и убила его наповал. Это правда, и я знаю, что вы располагаете возможностями проверить. Сейчас на месте происшествия уже, наверное, с полдюжины полицейских машин. Проверьте, мой вам совет.

Собеседник Борна на мгновение умолк, затем произнес:

— Поскольку вы просили соединить вас с мистером Конклином — по крайней мере знаете его имя, — я это сделаю. Как с вами потом связаться?

— Я останусь на проводе. Звонок заказан по кредитной карточке, выданной во Франции на имя де Шамфора.

— Шамфор? Вы же сказали, вас зовут…

— Пожалуйста.

— Хорошо. Ждите.

Ожидание было нестерпимым, усугубленное к тому же свирепыми взглядами хасида с монетами в одной руке, свитком в другой и крошками в бороде. Спустя минуту из Лэнгли ответили вновь. На сей раз в голосе дежурного снисходительность сменилась гневом:

— Думаю, разговор закончен, мистер Борн, Шамфор или как вас там на самом деле. Мы связались с нью-йоркской полицией. Так вот: ничего подобного описанному вами на Семьдесят первой улице не происходило. Вы правы, возможности проверить у нас есть. Предупреждаю вас, что в отношении подобных звонков существуют строгие законы, предусматривающие крупный штраф. До свидания, сэр! — В трубке раздался щелчок.

Джейсон в недоумении поглядел на телефон. Несколько месяцев люди из Вашингтона разыскивали его, хотели убить за молчание, которого не могли понять. И вот теперь, когда он сам к ним явился, выполнив задачу, за которую взялся три года назад, — его отвергли. По-прежнему не желали выслушать! Хотя не так. Человек в Лэнгли его выслушал. И опроверг убийство, случившееся всего несколько минут назад. Но это невероятно. Это… безумие. Оно же было.

Джейсон повесил трубку. Его подмывало кинуться прочь из переполненного кафетерия. Однако вместо этого он спокойно, извиняясь на ходу, пробрался через толпу возле прилавка, не сводя глаз с людей на тротуаре. Выйдя на улицу, он снял пальто, перекинул его через руку, сменил солнечные очки на обычные, в черепаховой оправе. Слишком незначительное изменение внешности, но там, куда он направлялся, ему предстояло пробыть недолго, так что серьезного вреда это не принесет. Он быстро зашагал к Семьдесят первой улице.

На углу он остановился в кучке людей, ожидающих у светофора, и повернул голову налево, так что подбородок уперся в ключицу. Такси не было, и поток транспорта лился как ни в чем не бывало. Машину удалили с хирургической точностью, словно больной орган, мешающий нормальному функционированию организма. С точностью убийцы, досконально знающего, когда вонзить нож.

Борн развернулся и пошел в обратную сторону. Нужно найти подходящий магазин: хамелеону пора изменить окраску.

Мари Сен-Жак гневно бросала обвинения генералу Чарльзу Закери Кроуфорду, сидевшему напротив нее в номере отеля «Пьер».

— Вы не пожелали его выслушать! Ни один из вас. Вы хоть представляете себе, что сделали с ним?

— Даже слишком ясно, — ответил генерал, извинение содержалось в признании, но не в голосе. — Могу лишь повторить то, что уже сказал. Мы не знали, что должны услышать. Несоответствие между видимым и сущим было для нас непостижимо, да и для него, видимо, тоже. А если для него — за что же винить нас?

— Он семь месяцев пытался соединить видимое и сущее, как вы это называете! И все, что вы сделали, — приказали убить его! Он пытался вам объяснить. Что вы за люди?

— Небезгрешные, мисс Сен-Жак. Небезгрешные, но честные. Вот почему я здесь. Отсчет времени пошел, и я хочу спасти его, если это еще в моих силах. В наших силах.

— Господи, от ваших слов меня тошнит! — Она помотала головой и тихо сказала: — Я сделаю все, о чем меня попросят, вы же знаете. Вы можете связаться с этим Конклином?

— Уверен, что смогу. Я буду стоять на ступеньках этого дома до тех пор, пока у него не останется иного выбора, как только прийти ко мне. Однако, возможно, главную угрозу представляет не он…

— А Карлос?

— Нет, другие.

— Что вы имеете в виду?

— Объясню по дороге. Главная — единственная — наша задача теперь: найти Дельту.

— Джейсона?

— Да. Того, кого вы называете Джейсоном Борном.

— С самого начала он был одним из вас, — произнесла Мари. — Не было старых счетов, долгов или ссор?

— Нет, ничего. Когда придет время, вам все расскажут. А пока не время. Я договорился, что напротив дома, на противоположной стороне улицы, будет стоять служебная машина без опознавательных знаков. В ней будете сидеть вы. Мы дадим вам бинокль. Его внешний вид знаком вам теперь лучше, чем кому бы то ни было: возможно, вы сумеете его узнать. Я молю Бога, чтобы было так.

Мари быстро подошла к шкафу и вынула пальто.

— Как-то Джейсон сказал мне, что он хамелеон…

— Он вспомнил? — перебил Кроуфорд.

— Что именно?

— Да так, ничего. Просто у него был талант появляться и исчезать в сложных обстоятельствах незамеченным. Вот и все.

— Постойте… — Мари подошла к генералу и вновь взглянула ему в глаза. — Вы говорите, мы должны отыскать Джейсона. Но есть лучший способ. Пусть он сам придет к нам. Ко мне. Я встану на крыльцо того дома. Он увидит меня и даст о себе знать.

— Чтобы позволить тому, кто там поджидает, убить одним выстрелом сразу двух зайцев?

— Вы недооцениваете своего сотрудника, генерал. Я сказала «даст о себе знать». Он подошлет кого-нибудь из прохожих. Заплатит, чтобы мне передали весточку. Я его знаю. Он так и сделает. Это самый верный способ.

— Я не могу этого допустить.

— Почему? Вы уже натворили столько глупостей вслепую. Поступите хоть раз по-умному!

— Не могу. Возможно, такой способ даже устранил бы некоторые сложности, о которых вы и не подозреваете, но я не вправе.

— Объясните почему.

— Если Дельта прав и Карлос последовал за ним и теперь стережет эту улицу, то риск слишком велик. Карлос знает вас по фотографиям. Он убьет вас.

— Я готова на этот риск.

— А я нет. Хочется думать, что я говорю это от лица своего правительства.

— Честно говоря, сомневаюсь.

— Предоставьте судить другим. Прошу вас, едем!

— Управление делами, — произнес бесстрастный голос дежурного.

— Пожалуйста, соедините меня с мистером Петрочелли. — Александр Конклин, стоя у окна с телефонной трубкой в руках, вытер пот со лба. — Побыстрее, если можно.

— Все спешат, все спешат… — Голос дежурного сменили гудки. Затем в трубке прозвучал новый голос:

— Служба рекламаций, Петрочелли у телефона.

— Вы что делаете, а? — взорвался Конклин в расчете, что неожиданное нападение сделает собеседника податливее.

— В данную секунду слушаю, как какой-то псих задает дурацкие вопросы, — без заминки парировали на том конце.

— Ладно, слушайте дальше: с вами говорит Конклин из Центрального разведывательного управления, допуск четыре-ноль. Вам известно, что это означает?

— Вот уже десять лет я не понимаю ничего, что вы нам говорите.

— На сей раз постарайтесь. Я потратил на это битый час, но дозвонился-таки до диспетчера в трансагентстве. Он сказал, что у него на руках подписанный вами заказ на вывоз всей обстановки из нью-йоркского особняка по адресу Семьдесят первая улица, 139.

— Да, помню. Ну так что?

— Кто вам приказал? Это наше владение! Мы демонтировали на прошлой неделе там свое оборудование, но не просили — повторяю, не просили — больше ничего предпринимать.

— Нет, погодите, — возразил чиновник из управления делами. — Я лично видел этот заказ. В смысле, прочел, перед тем как подписывать, я любопытный. Указание пришло прямиком из Лэнгли, на бланке «срочно».

— От кого из Лэнгли?

— Минутку, сейчас скажу. У меня подшита копия. Сейчас пороюсь… — В трубке зашуршала бумага, затем вновь возник невозмутимый Петрочелли. — Вот, пожалуйста. Можете выяснить отношения со своими собственными людьми из Административного контроля.

— Они не знали, что делают. Отмените заказ. Позвоните в трансагентство и велите им оставить все как есть и убираться! Немедленно!

— Много пыли, Конклин.

— Что?

— Положите мне на стол сегодня, до трех часов дня, срочную заявку, и завтра, быть может, она будет выполнена. Мы привезем все обратно.

— Привезете обратно?

— Конечно. Вы велите нам все вывезти — мы вывозим. Велите вернуть — возвращаем. У нас существуют свои методы и формальности, как и у вас.

— Это оборудование — вообще все — было взято напрокат. ЦРУ к этому отношения не имеет!

— Тогда почему вы мне звоните? Какое вы лично имеете к этому отношение?

— Мне некогда объяснять. Уберите оттуда этих людей. Позвоните в Нью-Йорк, в трансагентство, — и пусть они их уберут. Это приказ срочности четыре-ноль!

— Да хоть сто четыре. Нечего щеки надувать. Слушайте, Конклин, мы ведь оба понимаем, что вы можете получить то, о чем просите, если я получу то, что мне для этого необходимо. Сделайте все по форме. Официально.

— Я не могу впутывать в это дело ЦРУ!

— Ну, так и меня вам впутать не удастся.

— Эти люди должны оттуда убраться. Повторяю… — Конклин осекся и застыл, глядя на особняк из песчаника.

На крыльцо поднялся и остановился возле распахнутой входной двери высокий человек в черном пальто. Кроуфорд. Что он делает? Что он там делает? Он спятил! Совсем рехнулся! Он же представляет собой идеальную цель! Он может все испортить!

— Конклин! Конклин!.. — взывал в трубке голос из Вашингтона.

Конклин бросил трубку и обернулся к коренастому мужчине, стоявшему у соседнего окна. В руках у того было ружье с оптическим прицелом. Имени его Конклин не знал, да и не хотел знать: он заплатил достаточно, чтобы не обременять себя ничем подобным.

— Видишь там внизу, у входа, человека в черном пальто?

— Вижу. Но это не тот, кто вам нужен. Слишком старый.

— Иди к нему и скажи, что отведешь его к одному калеке, который хочет с ним поговорить.

Борн вышел из магазина подержанной одежды на Третьей авеню и остановился перед заляпанной витриной, чтобы оценить свой вид. Годится. Черная вязаная шапка, натянутая до середины лба. Мятая, заплатанная ветровка армейского образца, которая велика на несколько размеров. Фланелевая рубашка в красную клетку и мешковатые штаны цвета хаки. И в довершение — тяжелые рабочие ботинки с закругленными носами на толстой резиновой подошве. Все сочетается как нельзя лучше. Оставалось лишь найти подходящую к этому одеянию походку. Походку сильного физически, но не слишком сообразительного человека, на чьем теле стали сказываться долгие годы физических перегрузок и чей ум смирился с неизбежностью тяжелого труда, находя вознаграждение в полудюжине пива после ломовой работы.

Он знал, что найдет нужную походку. Ему уже приходилось ее применять. Когда-то. Но прежде необходимо позвонить. В конце квартала он увидел телефонную будку с распухшим справочником, болтающимся на цепи под полочкой, и направился к ней. Ноги его сами собой одеревенели, поступь стала тяжелее, руки набрякли, пальцы чуть растопырились и полусогнулись, как от многих лет тяжких усилий. Позже станет неподвижным, тупым лицо.

— Трансагентство «Белкинс», — ответил дежурный, судя по номеру, откуда-то из Бронкса.

— Моя фамилия Джонсон, — сказал Джейсон, нетерпеливо, но любезно. — У меня возникли затруднения, и я надеюсь, вы мне поможете.

— Постараюсь, сэр. В чем дело?

— Я шел на Семьдесят первую улицу, в дом своего друга, который… недавно умер. Чтобы забрать кое-что из своих вещей, которые когда-то ему одалживал. Но оказалось, что возле дома стоит ваш фургон. Я понимаю, что беспокою вас, может быть, по пустякам, — но опасаюсь, что ваши грузчики могут вывезти вместе с мебелью и мои вещи. С кем я могу переговорить по этому поводу?

— Наверное, с диспетчером, сэр.

— Как его зовут, скажите, пожалуйста?

— Что?

— Его имя.

— Ах да… Марри. Марри Шумах. Сейчас я вас соединю. — В трубке раздалось два щелчка и гудение.

— Шумах слушает.

— Мистер Шумах?

— Да, это я.

Борн повторил свою историю.

— Разумеется, мне ничего не стоит заручиться письмом от моего адвоката, но вещь, о которой идет речь, представляет столь незначительную ценность…

— Что за вещь?

— Удочка… спиннинг. Недорогой, но со старомодной катушкой. Из тех, что не запутывают леску каждые пять минут.

— Ага, я вас понимаю. Сам рыбачу в бухте Шипсхед. Теперь таких катушек, как прежде, не делают. Видно, все дело в сплаве…

— Думаю, вы правы, мистер Шумах. Я точно знаю, в каком ящике он там лежит.

— Черт с вами. Затевать суету из-за какого-то спиннинга… Ступайте туда и разыщите парня по фамилии Дуган. Он там руководит работами. Скажите ему, я разрешил вам забрать свой спиннинг, но только под расписку. Если он начнет пылить — пусть выйдет и позвонит мне. В самом доме телефон отключен.

— Значит, спросить мистера Дугана. Большое вам спасибо, мистер Шумах.

— Господи, дался всем этот дом!

— Простите?

— Да нет, это я так… Какой-то хмырь уже звонил нам и требовал, чтобы мы оттуда выметались. А работа верная, оплата наличными. Представляете?

Джейсон представлял. Это Карлос.

— С трудом, мистер Шумах.

— Хорошего вам клева, — отозвался диспетчер.

Борн пошел по Семидесятой улице в сторону Лексингтон-авеню, и через три квартала нашел то, что искал: магазин списанного военного обмундирования и экипировки.

Минут через десять он вышел, неся четыре подбитых армейских одеяла и шесть широких брезентовых ремней с металлическими скобами. В кармане куртки лежали две сигнальные шашки. Они были выставлены на прилавке, похожие на нечто другое, вызывая в сознании картины, которые не хранила память, из тех времен, когда для него существовали в жизни смысл и цель. И гнев. Он перекинул одеяла и ремни через левое плечо и грузной поступью зашагал на Семьдесят первую улицу. Хамелеон держал путь в джунгли, столь же непроходимые, как стершийся из его памяти сектор Тамкуан.

В 10.48 он достиг перекрестка, за которым начинался квартал, хранивший тайну «Тредстоун-71». Он возвращался к самому началу — своему началу, — и страх, который он ощущал, не был страхом физической боли. К этому он был готов: каждое сухожилие натянуто как тетива, каждый мускул напряжен, колени, ступни, ладони, локти — оружие, а глаза — фотоэлементы, по сигналу которых будет пущено в ход это оружие. Нет, страх его был глубже. Ему предстояло проникнуть туда, где его сотворили, и он испытывал ужас перед тем, что может там обнаружить. Вспомнить.

Прекрати! Думай только о западне. Каин вместо Чарли, а Дельта вместо Каина!

Поток транспорта на улице несколько иссяк, час пик закончился, и воцарился покой позднего утра. Пешеходы фланировали, а не мчались сломя голову, автомобили неспешно объезжали припаркованный у тротуара фургон, встречая препятствие не разъяренными гудками, а недовольными гримасами. Джейсон дождался зеленого света и перешел на ту сторону, где стояло здание «Тредстоун»: высокое, с узким фронтоном, из шероховатого песчаника и толстого лиловато-голубого стекла. Теперь до него оставалось метров пятьдесят. Работяга с одеялами и брезентовыми ремнями на плече устало брел вверх по улице вслед за элегантной парой.

Когда он подошел к крыльцу, двое грузчиков, белый и негр, выносили на улицу арфу в футляре. Борн остановился и заговорил громко, чуть хрипловатым голосом:

— Эй!.. Где тут Дуган?

— Где же, блин, еще, как не в своем поганом кресле! — ответил белый грузчик, оборачиваясь в его сторону.

— Он не станет тебе подымать ничего тяжелее своей папочки, — добавил негр. — Он же у нас руководитель, верно я сказал, Джоуи?

— Сукин сын — вот кто он такой, — отозвался напарник. — А тебе зачем?

— Шумах меня прислал, — сказал Борн. — Он решил добавить тут одного человека и заодно подумал, что вот это добро тоже пригодится. Велел, чтобы я прихватил.

— Марри-гроза! — хохотнул негр. — А ты новенький, да? Я что-то тебя не встречал. По переквалификации?

— Ага.

— Неси это дерьмо к начальнику, — проворчал с крыльца белый грузчик. — Он его разместит. Как тебе словцо, а, Пит? Разместит. Нравится?

— Я тащусь, Джоуи! Ты прямо ходячий словарь!

Борн прошел по красновато-коричневым ступенькам мимо спускающихся рабочих. Ступив через порог, он увидел справа винтовую лестницу, а прямо перед собой — узкий коридор, заканчивающийся метрах в десяти впереди еще одной дверью. Ему приходилось подниматься по этой лестнице и ходить по этому коридору тысячи раз. И вот теперь он вернулся — и его пронзил всепоглощающий ужас. Он двинулся вдоль по темному коридору. Сквозь створчатые двери в глубине падала полоса света. Он приближался к комнате, где родился Каин. К той самой комнате. Он вцепился рукой в ремни на плече и постарался унять дрожь.

Мари подалась вперед на сиденье бронированного правительственного седана, не отрывая глаз от бинокля. Что-то случилось; она не знала наверняка, но догадывалась. Невысокий, коренастый человек несколько минут назад поравнялся с генералом, замедлил шаг, видимо, что-то сказал и пошел дальше. Через несколько секунд Кроуфорд последовал за незнакомцем.

Конклин нашелся.

Однако, если верить генералу, они не слишком продвинулись к цели. Наемные убийцы, неизвестные в лицо нанимателю и не знающие его. Нанятые, чтобы отнять жизнь у человека… по ошибке! Господи, как же они ей отвратительны! Безмозглые, тупые люди. Играющие чужими жизнями. Знающие так мало, полагая, будто знают все! Они не желают никого слушать! И не слушают, покуда не становится слишком поздно, да и то лишь с суровой снисходительностью и постоянными напоминаниями о том, что могло случиться, — если бы дела обстояли так, как им привиделось, а они обстоят иначе. Развращенность их происходит от слепоты, ложь порождается упрямством и неловкостью. Не ставьте в неловкое положение сильных мира сего; напалм — достаточно веский довод.

Мари подкрутила бинокль. К крыльцу дома вслед за элегантной парой, — очевидно жившей по соседству и вышедшей прогуляться, — приближался рабочий с одеялами и ремнями на плече. На нем была армейского типа куртка и черная вязаная шапка. Возле крыльца он остановился и заговорил с двумя другими рабочими, выносившими из дверей дома треугольный предмет.

Что это?.. Странно. Она не видела лица рабочего, но его шея, посадка головы… что же? Рабочий начал подниматься по ступеням: простой работяга, заранее уставший, на всю жизнь вперед, неопрятный… Мари отняла от глаз бинокль. От волнения ей мерещились вещи, которых не могло быть.

Господи! Любимый мой, мой Джейсон! Где же ты? Появись. Дай отыскать тебя. Не бросай меня из-за этих слепых, безмозглых людишек. Не позволяй им отнять тебя у меня.

Где же Кроуфорд? Он обещал сообщать о каждом своем шаге. Она сделала глупость. Им нельзя доверять, ни одному из них. Он ведь обещал!.. Где же он?

— Будьте добры, вы не опустите стекло? — обратилась она к водителю. — Здесь задохнуться можно.

— Простите, мисс, — отозвался офицер в гражданском. — Я включу для вас кондиционер.

Окна и двери машины управлялись кнопками, доступными лишь водителю. Она была в склепе из стекла и металла — посреди залитой солнцем и обсаженной деревьями улицы.

— Не верю ни единому слову! — бросил Конклин; проковыляв к окну, он уставился на улицу, закусив указательный палец левой руки.

— Ты просто не хочешь верить, Алекс, — возразил Кроуфорд. — А все обстоит гораздо проще. Все сходится, и все намного проще.

— Ты не слышал запись! Не слышал Вийера!

— Я слышал рассказ этой женщины, большего не требуется. Она говорит, мы не пожелали ничего слушать… Ты не пожелал.

— Тогда она лжет! — Конклин неловко повернулся к генералу. — Господи, ну конечно, она лжет! Да и как ей не врать? Она ведь его женщина. И сделает все, чтобы избавить его от расправы.

— Ты не прав и знаешь это. То, что он здесь, доказывает твою ошибку. Равно как и мою: я принял твои слова на веру.

Конклин тяжело дышал, дрожащей рукой он стиснул набалдашник трости.

— Может быть… может, лучше… — Он не договорил, беспомощно глядя на Кроуфорда.

— …пусть все идет, как задумано? — тихо спросил генерал. — Ты устал, Алекс. Ты не спал несколько суток, ты на пределе истощения. Я ничего от тебя не слышал.

— Не слышал. — Разведчик помотал головой, закрыв глаза, лицо его выражало отвращение. — И я ничего такого не говорил. Я только хочу знать, с чего же теперь начать.

— Я знаю, — отозвался Кроуфорд и, подойдя к двери в соседнюю комнату, открыл ее и позвал: — Войдите, пожалуйста.

Коренастый стрелок вошел, бросил взгляд на прислоненное к стене ружье, затем посмотрел на двух государственных чинов.

— В чем дело?

— Стрельбы сворачиваются, — произнес Кроуфорд. — Думаю, вы уже догадались.

— Какие стрельбы? Меня наняли охранять вот его. — Стрелок кивнул в сторону Конклина. — Вы хотите сказать, сэр, вам больше охрана не нужна?

— Вы прекрасно знаете, что мы имеем в виду, — резко ответил разведчик. — Все — объект, указания — отменяются.

— Какие указания? Знать ничего не знаю. Условия, на которых я был нанят, вполне ясны: охранять вас.

— Хорошо, замечательно, — кивнул Кроуфорд. — Осталось только выяснить, кто еще охраняет этого господина?

— То есть как «кто еще»?

— Я имею в виду, за пределами этого помещения. В других помещениях, на улице, в машинах или еще где-нибудь. Нам необходимо это знать.

— Боюсь, джентльмены, вы меня неправильно поняли. — Стрелок пересек комнату и взял стоящее у стены ружье. — Я был нанят на индивидуальной основе. Если наняли кого-то еще — я не в курсе.

— Ты знаешь их! — не выдержал Конклин. — Кто они? Где находятся?

— Не имею ни малейшего представления… сэр. — Вежливый стрелок еле заметно, сантиметров на пять, приподнял над полом дуло своего ружья. — Если вы в моих услугах больше не нуждаетесь, я пошел.

— Вы можете с ними связаться? — остановил его Кроуфорд. — Мы вам щедро заплатим.

— Мне уже и без того щедро заплатили, сэр. Было бы нехорошо с моей стороны брать деньги за услугу, которую я не в состоянии оказать. И потому продолжать этот разговор бессмысленно.

— На карту поставлена жизнь человека! — закричал Конклин.

— И моя тоже. Прощайте, джентльмены. — С этими словами крепыш, повыше приподняв дуло, вышел.

— Господи! — Конклин стремительно повернулся к окну, задев тростью батарею отопления. — Что нам теперь делать?

— Для начала избавиться от этих грузчиков из трансагентства, — ответил Кроуфорд. — Уж не знаю, какая роль им отводилась в твоем плане, но теперь это только помеха.

— Не могу. Я пытался. Я тут ни при чем. После того, как мы демонтировали свое оборудование, наш отчет попался на глаза Административному контролю. Они увидели, что лавочка прикрыта, — и поспешили дать указание Управлению делами вывозить оттуда все к чертовой матери.

— И сработали на редкость скоро, — кивнул генерал. — Монах брал оборудование под свою подпись. Его ручательство освобождает агентство от ответственности. Документ должен быть где-то подшит.

— Он бы пригодился в самый раз, будь в нашем распоряжении двадцать четыре часа. Но мы не знаем даже, есть ли у нас двадцать четыре минуты.

— Все равно эта бумага нам понадобится. Будет произведено сенатское расследование. Закрытое, я надеюсь… Оцепи улицу!

— Что?

— Ты слышал, что я сказал: надо оцепить улицу! Вызови полицию — и пусть они все перегородят!

— От имени ЦРУ? Это наше внутреннее дело.

— Тогда я это сделаю! Через Пентагон, через Комитет начальников штабов, если потребуется! Мы тут топчемся вокруг да около, ищем подходящий предлог — когда все у нас перед глазами. Очисти улицу, оцепи ее с двух сторон, подгони полицейский фургон со звуковым оборудованием, посади туда девушку и дай ей микрофон! Пусть говорит все, что ей взбредет в голову, пусть кричит. Она была права: он придет к ней.

— Ты хоть соображаешь, что говоришь? — спросил Конклин. — Возникнут вопросы. Нагрянут газетчики, радио, телевидение. Все будет предано огласке.

— Я вполне отдаю себе в этом отчет, — произнес генерал. — Как и в том, что она согласна будет нам помочь. Она, быть может, сделает это в любом случае, но я бы попытался спасти человека, который мне никогда не нравился и которого я не одобрял. Но когда-то уважал и, кажется, теперь уважаю еще больше.

— А как насчет еще одного человека? Если Карлос там, то мы сами откроем ему путь к бегству.

— Карлос не наше творение. Каина же мы сами создали и сами искалечили. Отняли у него разум и память. Мы перед ним в долгу. Спустись вниз и приведи эту женщину. Я пока позвоню.

Борн вошел в просторную библиотеку с изящными двустворчатыми дверями, откуда струился солнечный свет. За стеклянными панелями различались высокие стены сада… На все это было больно смотреть: он знал тут каждую мелочь — и одновременно не знал ничего. Это были осколки его видений, снов — но осколки, которые можно было потрогать, пощупать, не эфемерные. Длинный стол, за которым потягивали виски. Кожаные кресла, в которых рассаживались беседующие. Ряды полок, где хранились книги — и не только книги, но и другие, секретные материалы, выдвигавшиеся нажатием кнопки. Именно в этой комнате родился миф, который затем пронесся по Юго-Восточной Азии, чтобы в конце концов лопнуть в Европе.

Подняв глаза, он увидел на потолке трубчатую выпуклость — и в глазах у него потемнело. Темнота сменилась вспышками света, мельканием картинок на экране и криками: «Кто это? Быстро! Слишком поздно — тебе конец! Где эта улица? Что она для тебя значит? С кем ты там встречался?.. Методы убийства — какие из них твои? Нет!.. Ты не Дельта, ты не ты!.. Ты только тот, кем стал здесь!»

— Эй! Кто вы такой? — прокричал плотный краснолицый мужчина с каким-то инструментом в руках, сидевший в кресле у самой двери. Входя, Борн его не заметил.

— Вы будете Дуган? — спросил Джейсон.

— Ну…

— Я от Шумаха. Он сказал, вам нужен еще человек.

— На кой черт? У меня и без того уже пятеро есть. А в этом чертовом доме проходы такие узкие, что не пропрешься!

— Не знаю. Шумах меня послал. И велел прихватить вот это. — Борн сбросил принесенные одеяла и ремни на пол.

— Марри прислал нового дерьма? Похоже, все новенькое…

— Почем я…

— Я знаю, я! Тебя прислал Шумах — его и спроси…

— Его нельзя спросить. Он велел вам передать, что уехал в Шипсхед. Будет после обеда.

— Просто отпад! Он, значит, отправляется на рыбалочку и оставляет меня копаться в этом дерьме!.. Ты новичок. Тоже по переподготовке?

— Ага.

— Этот Шумах умник, нечего сказать. Мне только не хватало получить себе на шею еще одного новичка! Два бездельника — и к ним в придачу теперь четверо ни хрена не умеющих…

— Мне где начинать? Прямо здесь?

— Нет, кретин! Новички таскают с самого верха, понял? Поднимайся до самого конца, capisce?[82]

— Ага, capisce. — Борн нагнулся, чтобы снова взять одеяла и ремни.

— Брось этот мусор тут — он тебе не пригодится. Ступай наверх, на последний этаж, и начинай таскать отдельные деревянные предметы. Потяжелее выбирай и не вздумай мне вякнуть о профсоюзных нормах.

Борн вышел на площадку второго этажа и поднялся на третий — его словно магнитом тянуло вверх. Неудержимо влекло к одной комнате — под самой крышей особняка, — комнате, соединявшей покой уединения с отчаянием одиночества. На верхней площадке было темно — ни лампочки, ни солнечного луча, проникающего с улицы. Он поднялся и мгновение постоял там в полной тишине. С площадки внутрь вели три двери: две слева по коридору, одна с правой стороны. Которая из них? Он медленно направился ко второй двери слева, едва различимой во мраке. Это здесь, здесь на него из темноты набрасывались воспоминания — неотвязные, мучительные. Солнце, вонючая река, джунгли… скрежет техники, самолеты в небе, пикирующие вниз… Господи, как больно!

Он взялся за ручку, повернул и открыл дверь. Тьма, но не совсем непроглядная. Штора на маленьком окошке была задернута не полностью. Над самым подоконником светилась узенькая, едва различимая полоска света. Он пошел туда, к этому тонкому, хрупкому лучу.

Шорох!

Шорох из темноты! Он обернулся, испугавшись шуток, которые играет с ним воображение. Но то был не обман слуха. В воздухе что-то сверкнуло: свет отразился от гладкой стали.

Снизу ему в лицо летел нож!

— Я бы с радостью увидела, как вы умрете, за все, что вы сделали, — сказала Мари, глядя в упор на Конклина. — И от сознания этого меня мутит.

— Тогда мне нечего вам сказать, — ответил разведчик и, хромая, подошел к генералу. — И вы и он могли действовать иначе.

— Неужели? И с чего же ему нужно было начать? Скажем, когда тот человек хотел его убить в Марселе, на улице Сарразен? Или когда за ним охотились в Цюрихе? Или пытались застрелить в Париже? И все это время он даже не знал за что! Что бы вы посоветовали ему сделать?

— Объявиться! Черт возьми, явиться открыто!

— Именно это он и сделал. И тогда вы лично попытались убить его!

— Вы тоже были там! С ним. У вас-то память не отшибло.

— Даже если бы я, предположим, знала, к кому обратиться, вы бы выслушали меня?

— Не знаю, — ответил Конклин, выдержав ее взгляд, и, давая понять, что разговор между ними окончен, обратился к генералу: — Что происходит?

— Мне должны перезвонить из Вашингтона через десять минут.

— И все-таки: что стряслось?

— Вряд ли тебе будет приятно слышать. Это может быть квалифицировано как посягательство на государственные и муниципальные законы о прокурорском надзоре. Необходимо специальное разрешение.

— О Господи!

— Смотрите! — воскликнул вдруг Кроуфорд, приникнув к окну. — Фургон уезжает!

— Кто-то сумел-таки на них надавить, — предположил Конклин.

— Кто?

— Сейчас выясню. — Разведчик проковылял к телефону, отыскал нацарапанный на листке бумаги номер и набрал его. — Алло? Соедините меня с Шумахом… Да, пожалуйста… Шумах? Говорит Конклин, ЦРУ. Кто дал вам распоряжение?

Даже на другом конце комнаты было слышно, как заорал диспетчер трансагентства:

— Какое, к черту, распоряжение? Хватит капать мне на мозги! Мы получили заказ и выполним его! Лично мне кажется, что вы там все сдурели…

Конклин швырнул трубку на рычаги.

— Господи! — Руки его дрожали. Он нашел другой номер и набрал его. — Петрочелли из отдела рекламаций… Петрочелли? Снова Конклин.

— Вы куда-то исчезли. Что случилось?

— Некогда объяснять. Слушайте: кем подписан этот срочный заказ из Административного контроля нашего управления?

— Как это кем? Вашей главной шишкой, который всегда их подписывает. Макгиверном.

Лицо Конклина стало белее снега.

— Этого я и боялся, — прошептал он, опуская трубку, и обернулся к Кроуфорду. — Заказ, поданный в Управление делами, подписан человеком, который две недели назад ушел в отставку. — Голос его дрожал.

— Это Карлос…

— Боже! — вдруг вскрикнула Мари. — Тот рабочий, который нес на плече одеяла… Он еще так держал голову — чуть на правую сторону. Когда у него болит голова, он всегда ее так наклоняет. Это был Джейсон! Он там, внутри!

Конклин резко обернулся к окну, ища глазами черную дверь особняка. Она была закрыта.

Рука! Эта кожа… Темные глаза, блеснувшие в слабом луче света из-под шторы… Карлос!

Борн отдернул голову — нож полоснул по шее, обагрив кровью руку нападавшего. Джейсон ударил правой ногой, угодив противнику в коленную чашечку, попытался попасть каблуком левой ноги в пах. Карлос увернулся и опять сделал выпад, на сей раз метя ножом в живот. Джейсон отпрыгнул, скрестил запястья и блокировал удар, затем отработанным движением отбросил руку нападающего в сторону, так что лезвие лишь царапнуло его сквозь куртку. Крепко сжимая ладонь с ножом, Борн с размаху ударил Карлоса плечом в корпус, одновременно что есть силы рванув захваченную руку убийцы. Тот потерял равновесие.

Джейсон услышал, как нож, выпав, ударился об пол, — и кинулся на звук, пытаясь извлечь из-за пояса свой пистолет, который запутался в складках одежды, прокатился по полу — но недостаточно быстро. Стальной носок ботинка угодил ему в висок, почти оглушив. Он покатился быстрее, что было сил, пока не врезался в стену, вскочил на одно колено, пытаясь различить что-нибудь в почти полном мраке комнаты. В полоску света, цедящегося из-под шторы, попала рука. Джейсон бросился вперед, схватил Карлоса за запястье и рванул назад. Раздался хруст кости и крик боли.

Крик — и гулкий, смертельный звук выстрела. Грудь Борна, прямо над сердцем, пронзило чем-то ледяным. Пуля застряла где-то возле лопатки. Джейсон согнулся от боли, затем вновь ринулся на врага, впечатав его в стену, — но тот вывернулся и снова выстрелил, два раза подряд. Мимо. Джейсон успел нырнуть влево, высвободить наконец свой пистолет — и прицелился на слух. Оглушительно громыхнул бесполезный выстрел. Хлопнула дверь: Карлос выскочил в коридор.

Стараясь наполнить легкие воздухом, Борн подполз к двери. Повинуясь наитию, он не открыл ее, а лежа сбоку, за стеной, ударил кулаком. Разразилось светопреставление. Из коридора ударил автомат, дверь заходила ходуном, щепки разлетелись по всей комнате. Когда длинная очередь смолкла, Джейсон поднял свой пистолет и выстрелил. Новая очередь. Борн прижался к стене и, дождавшись очередного затишья, выстрелил вновь.

Два человека, разделенные расстоянием в несколько пядей, выжидали, желая лишь одного: убить друг друга. Каин вместо Чарли, а Дельта вместо Каина. Найди Карлоса. Поймай Карлоса. Убей Карлоса!

А через несколько мгновений их разделяло уже не несколько пядей. Джейсон услышал шаги, которые бегом удалялись в сторону лестницы, а затем вниз по ступенькам. Убийце нужна подмога, он ранен. Борн отер кровь с лица, шеи и, выбравшись сквозь то, что осталось от двери, с пистолетом на изготовку, пошел по коридору к лестнице. Каждое движение отзывалось болью.

Внезапно впереди раздался крик:

— Эй, что это ты удумал, а?.. Пит! Пит!

Два металлических хлопка оборвали крик.

— Джоуи, ты где? Джоуи!

Еще один хлопок — и звук падающего тела. Где-то внизу.

— Господи! Матерь Бо…

Еще два хлопка — и хрип. Трое рабочих убиты.

Что там говорил этот третий, их начальник? Два бездельника и к ним в придачу четверо ни хрена не умеющих… Фургон из трансагентства — это затея Карлоса! Убийца привел с собой двух подручных: это те самые ни хрена не умеющие, направленные якобы по программе переподготовки. Трое вооруженных головорезов — и он один против них. В ловушке на верхнем этаже особняка. И все же Карлос здесь, в особняке. Внутри. Если бы выбраться наружу, в ловушке оказался бы Карлос! Только бы выбраться. Выбраться!

В дальнем конце коридора было окно, занавешенное черной шторой. Джейсон, спотыкаясь, побрел туда, поддерживая голову и сгруппировавшись так, чтобы меньше болело плечо. Сорвал занавеску — и обнаружил за ней узкое оконце, преломляющее свет в голубые и лиловые пятна. Непробиваемое стекло, плотно пригнанная рама из свинца. Такое ему не разбить. И тут взгляд его упал на улицу перед домом. Фургона не было! Кто-то его отогнал. Наверняка один из подручных Карлоса! Значит, их осталось двое. Не трое, а двое. К тому же он занимает более высокую позицию. А это всегда дает преимущества.

Морщась от боли, скорчившись, Борн вернулся к ближней двери. Отворил ее и вошел в комнату. По виду это оказалась обычная спальня: светильники, массивная мебель, картины на стенах. Он схватил попавшуюся под руку лампу, вырвал вилку из розетки, подошел к лестнице и с силой швырнул вниз, отступив назад. Раздался грохот и звон стекла, а следом — снова длинная автоматная очередь. Пули вспороли пластик на потолке верхнего этажа. Джейсон закричал, затем застонал и, наконец, издал протяжный предсмертный вой. Затем бесшумно отошел в сторону и спрятался за выступом стены, сбоку от ограждавших площадку перил. Тишина. Он терпеливо ждал.

Наконец до слуха его донеслись медленные, осторожные шаги. Убийца находился на площадке третьего этажа. Шаги приблизились, зазвучали громче. На стене мелькнула тень. Пора. Борн выскочил из своего укрытия и четыре раза выстрелил в смутно чернеющую фигуру. Убийца взревел от ярости и боли, рухнул вниз по ступеням и затих. Рука его сжимала страшное оружие — даже не автомат, а ручной пулемет.

Пора. Джейсон шагнул к лестнице и, держась за перила, чтобы хоть как-то сохранять равновесие, побежал вниз. Нельзя было терять ни мгновения: другой возможности могло не представиться. Спуститься с верхнего этажа можно было только сейчас, когда враг, преграждавший ему путь к отступлению, пал. Перешагивая через распростертое тело, Борн увидел, что это подручный, не Карлос. Убитый был высоким, светлокожим, с чертами лица скорее нордическими, никак не латиноамериканскими.

Джейсон побежал по коридору, прижимаясь к стене, стараясь держаться в тени. Остановился, прислушался. Откуда-то издалека снизу раздался короткий резкий скрежет. Борн узнал то, что хотел. Убийца был этажом ниже. И звук, который уловило ухо Джейсона, не был произведен намеренно: чтобы означать западню, ему не хватало громкости и продолжительности. Карлос тоже был ранен. Раздробленное колено или сломанная кисть давали о себе знать, так что он мог натолкнуться на мебель или задеть пистолетом о стену, потеряв равновесие, как Борн. А ему это и нужно было знать.

Джейсон опустился на четвереньки и пополз обратно, к лестнице и распростертому там телу наемника. Добравшись, он вынужден был на секунду остановиться: силы оставляли его. Слишком много крови успел он потерять. Он пытался зажать кровоточащие раны на шее и груди — но тщетно. Чтобы остаться в живых, ему необходимо было выбраться из дома, где родился Каин… Кое-как восстановив дыхание, он протянул руку и взял лежащий возле убитого ручной пулемет. Теперь он был готов.

Он умирал, но был готов. Найти Карлоса! Поймать Карлоса! Убить Карлоса! Ему отсюда не выйти — он это знал. Время было не на его стороне: прежде чем он сумеет выбраться, из него вытечет вся кровь. В конце оказалось то же, что было вначале: Каин вместо Карлоса, а Дельта вместо Каина. Остался лишь один мучительный вопрос: кто такой Дельта? Но теперь это уже неважно. Теперь все позади. Скоро наступит тьма — не ужасная, но умиротворяющая, избавляющая от этого вопроса.

А с его смертью будет свободна и Мари, его любимая. Об этом позаботятся честные люди, и прежде всего честный старик в Париже, чей сын погиб на улице Бак и чью жизнь разрушила шлюха убийцы. Через несколько минут, думал Джейсон, проверяя затвор на трофейном пулемете, он выполнит обещание, данное старику, и соглашение, связывающее его с людьми, которых он не знает. И представит свое единственное доказательство. Джейсон Борн уже однажды умер в этот день. Сегодня он умрет снова — но заберет с собою Карлоса. Он готов.

Он лег ничком и пополз к ступенькам. Запах пота и крови, бьющий ему в ноздри, явственно напоминал: время истекало. Добравшись до верхней ступеньки, он подтянул ноги и нашарил в кармане одну из двух осветительных шашек из военного магазинчика на Лексингтон-авеню. Теперь он понял, что толкнуло купить их: забытый Тамкуан, от которого в памяти остались лишь ослепительные вспышки света. Шашки вернули отколовшийся от прежней памяти образ. Теперь они осветят ему путь в других джунглях.

Он вытянул запал из углубления в головке шашки и зубами перекусил его, оставив небольшой хвостик. Сунул руку в карман и достал пластмассовую зажигалку. Взял то и другое в левую руку, а тяжелый пулемет — под правую, завернул приклад в пропитавшуюся кровью полу куртки для надежности. Лег на бок, спиной к стене, головой вниз, и пополз, как змея.

Добравшись до середины лестницы, он замер. Тишина, темнота. Темнота! Где же солнечные лучи, которые освещали этот холл всего несколько минут назад? Они били сквозь двойные створы из комнаты, которой заканчивался этот коридор. Теперь дверь комнаты была закрыта. Вторая дверь на этаже тоже была затворена. Лишь белела узкая полоска света.

За которой из этих дверей? Карлос ставил его перед выбором. Или, быть может, он придумал еще лучше и прятался сейчас во мраке узкого коридора?

Под лопаткой резко закололо, фонтанчик крови намочил фланелевую рубашку. Еще одно предупреждение: времени остается все меньше. Он прислонился к стене, направив дуло пулемета на ближнюю дверь. Пора. Он нажал на гашетку. Мощная очередь, разнеся находившиеся на ее пути опоры перил, изрешетила стены коридора и закрытую дверь. Отпустив гашетку, Джейсон просунул руку под обжигающий ствол, перехватил правой зажигалку, крутанул колесо и поднес огонь к запалу. И тут же, вновь переложив зажигалку в левую руку, нащупал гашетку и нажал еще раз. Пулемет застрочил, разнося вдребезги все впереди. Где-то рухнула на пол люстра, мрак коридора наполнился звоном разлетевшихся осколков.

И вдруг зажегся свет. Ослепительный свет горящей шашки — свет горящих джунглей, пылающих деревьев и стен, скрытых троп и проходов. Вокруг снова были вонь и смерть джунглей. И посредине — он.

Альманах — Дельте. Альманах — Дельте. Отходите. Отходите.

Ни за что. Только не теперь. Не в самом конце. Каин вместо Карлоса, Дельта вместо Каина. Поймать Карлоса! Убить Карлоса!

Все так же держа в левой руке горящую шашку, а в правой изрыгающий смерть пулемет, Борн спиной к стене шагнул на ковровую дорожку и ударом ноги распахнул ближнюю дверь. Пули заколотили по окнам и стенам, взметая в воздух мелкие предметы и осколки. Он отпустил гашетку. В элегантной тихой комнате явно никого не было. Никого не было на тропе.

Он повернулся и вновь вышел в коридор, выпустив для верности веером еще одну очередь. Никого. Двери в конце коридора. Комната, где появился на свет Каин. И где он умрет — но не один.

Переложив догорающую шашку в правую руку, сжимавшую пулемет, он дал еще одну очередь — в то время как левая рука его извлекла из кармана вторую шашку. Так же, как и в первый раз, вытащив запал, он зубами укоротил его и поднес к еще не догоревшей прежней. От новой вспышки он едва не ослеп. Кое-как перехватив обе шашки левой рукой, Джейсон правой покрепче сжал пулемет, щурясь и проигрывая битву за равновесие, двинулся к двери.

Она была приоткрыта. Убийца оставил узкую щель. При взгляде на эту дверь Джейсон подсознательно узнал то, чего не знал Карлос: это была часть его прошлого, комната, где появился на свет Каин. Зажав пулемет под мышкой, Борн протянул руку и взялся за ручку.

Пора. Приоткрыв дверь еще сантиметров на пятнадцать, Борн швырнул внутрь обе горящие шашки. Комната взорвалась автоматной очередью, разнесшейся по всему дому россыпью мертвых звуков. Пули отскакивали от свинцовой обшивки двери, армированной изнутри стальной пластиной. Затем все смолкло: боеприпасы кончились.

Пора. Держа палец на спуске, Борн плечом проломился сквозь двери и покатился по полу, сыпля вокруг очередями. В ответ загремели выстрелы из пистолета. Джейсон навел оружие в направлении выстрелов. Из слепящего сияния с противоположного конца комнаты донесся яростный рев.

И только тут до Борна дошло, что все шторы в комнате плотно задернуты. Тогда откуда же это ослепительное сияние, гораздо ярче, чем свет двух его шашек? Сияние это было невыносимым, от него в голове словно что-то взрывалось и страшно ломило виски… Экран! Громоздкий экран был опущен из углубления в потолке — и вся его огромная площадь горела, точно расплавленное серебро, холодным, губительным светом.

Джейсон нырнул за массивный стол, под прикрытие медной стойки. Затем вскочил и снова нажал на гашетку. Загремела еще одна очередь. Последняя. Патроны кончились. Он швырнул пулемет в фигуру в белом комбинезоне и белом шелковом шарфе, который сполз с лица.

Лицо! Он знал его! Видел прежде! Но где… где? В Марселе? Да!.. Нет. В Цюрихе? В Париже? Да — и нет… И тут в слепящем мерцающем свете Джейсон понял, что лицо это знакомо не только ему, а многим. Но откуда? Откуда? Как и другое, он знал это — и в то же время не знал. Одно было очевидно: лицо было ему знакомо. Осталось лишь подыскать к нему имя!

Он снова нырнул за стол, укрывшись за медной стойкой. Прогремел выстрел, второй, третий… Последней пулей ему содрало кожу на левом предплечье. Борн вытащил из-за пояса пистолет, в котором оставалось три патрона. Одна из этих пуль должна была найти свою цель: Карлоса. Еще не оплачен долг в Париже, и не выполнен договор, и любимая его будет в большей безопасности после смерти убийцы. Джейсон вынул из кармана зажигалку, чиркнул колесиком и поднес огонь к висящему на крюке возле стойки посудному полотенцу. Когда ткань занялась, он схватил горящее полотенце, швырнул его вправо от себя, а сам кинулся влево. Карлос выстрелил в полотенце, а Борн, встав на колени, прицелился и дважды нажал на спуск.

Фигура в белом согнулась, но не упала, а встала на корточки и вдруг, словно белая пантера, прыгнула, вытянув руки. Что он задумал? В следующий миг Джейсон понял. Убийца ухватился за край серебристого экрана и всем весом повис на нем. Экран вырвался из держателей наверху и устремился вниз, застя Джейсону свет и вытеснив из его сознания все остальное. Он закричал, охваченный ужасом, какого не внушал даже Карлос и вообще ни один человек на свете. Падающий экран привел его в неистовство. Разум раскалывался вдребезги, в глазах мелькала чехарда жутких видений, в ушах ревела тысяча разъяренных глоток. Он прицелился и выстрелил в жуткий саван. И, неистово отталкивая от себя серебристую ткань, он понял. Он сделал свой последний выстрел. Последний. Как и легенда по имени Каин. Карлос узнавал по звуку выстрелов все марки оружия, он сосчитал патроны.

Убийца навис над Джейсоном с пистолетом в руке:

— Пришел час твоей казни, Дельта. В назначенный день. Ты ответишь за все свои дела.

Борн изогнулся и покатился по полу, по крайней мере он умрет в движении! Мерцающую комнату заполнил грохот выстрелов. Раскаленные шомпола пронзили ему шею, ноги, поясницу… Не останавливаться, катиться!

И вдруг выстрелы смолкли. Где-то неподалеку замолотили по дереву, по железу; громче, настойчивее. Затем где-то в коридоре что-то рухнуло и зазвучали голоса людей, топот ног и поверх всего этого — пронзительный вой сирен.

— Тут! Он тут! — истошно закричал Карлос.

Безумие! Убийца звал преследователей сюда, к ним! Рассудок обернулся безумием, все в мире потеряло смысл!

Дверь с грохотом распахнулась, пропустив высокого человека в черном пальто. С ним был еще кто-то, но Джейсон уже не мог разглядеть. Глаза его застилал туман, очертания и звуки мутились, тускнели. Он куда-то катился. Прочь… Прочь…

И он отчетливо увидел то, чего ни за что на свете не желал бы видеть. Плечи, плывшие над узкобедрым торсом, в конце полутемного коридора. Карлос! Его вопли открыли ловушку; убийце удалось их перехитрить. Карлос уходил!

— Карлос… — Борн знал, что его не услышат, из горла вырывался лишь невнятный шепот, и, напрягшись, выдохнул: — Это он… Карлос!

В суматохе кто-то выкрикивал бесполезные команды, приказы тонули в цепенящем ужасе. А затем в поле его зрения возникла фигура. К нему ковылял калека, человек, пытавшийся застрелить его на кладбище под Парижем. Конец! Джейсон, перевернувшись, подполз к догорающей шашке, схватил ее и направил на калеку с тростью, словно пистолет:

— Ну! Давай! Подходи, ублюдок! Я выжгу тебе глаза… Думаешь убить меня? Не тут-то было! Я сам тебя убью. Я тебе выжгу твои глаза!

— Ты не понял, — произнес калека дрогнувшим голосом. — Дельта, это я, Конклин. Я был не прав…

Огонь жег ему палец, жег глаза!.. Безумие. Теперь вокруг него все рвалось, ослепляя, оглушая. Вслед за каждым разрывом из джунглей раздавался пронзительный крик… крики.

Джунгли. Тамкуан. Повсюду влажный, жаркий смрад. Но они наконец дошли. Теперь лагерь в их руках!

Взрыв слева… Он увидел! Высоко над землей, между двумя деревьями — бамбуковая клетка. Внутри нее кто-то шевелится. Он жив! Снять его оттуда, добраться до него!

Справа донесся крик. Тяжело дыша, кашляя, к густым зарослям хромает человек с ружьем в руках. Тот самый. Вспышка высветила белокурые волосы. Нога сломана во время приземления с парашютом. Мерзавец. Подонок, который проходил подготовку с ними вместе, изучал с ними вместе карты, полетел с ними вместе на север… и все это время готовил им западню! Предатель, сообщивший врагу по рации их точное местонахождение в непроходимых джунглях Тамкуана.

Борн! Джейсон Борн — предатель, шваль!

Догнать его! Пока он не ушел! Убить! Убить Борна! Он враг! Огонь!

Он не упал! Голову его разнесло вдребезги — но она вновь на месте. Он идет ко мне! Что это? Сумасшествие. Тамкуан…

— Пойдем, — произнес хромой человек, выходя из джунглей в комнату, ту комнату. — Мы не враги. Пойдем с нами.

— Прочь! — Борн бросился к осевшему на пол экрану. Это было его прибежище, саван, пелена, какую накидывают на новорожденного, обивка гроба. — Ты враг! Я всех вас уничтожу! Мне плевать! Не понимаешь? Я Дельта! Каин вместо Чарли, Дельта вместо Каина! Чего тебе еще от меня нужно? Я был — и не был! Я есть — и меня нету! Ублюдки! Ублюдки! Ну! Подходи!

— Сходите за ней. Приведите ее, — произнес еще один, более глубокий и ровный голос.

Вой сирен, все время нараставший, смолк. Кругом воцарилась темнота. Мощная волна приподняла Джейсона к темному небу — чтобы тут же обрушить вниз, в адскую, кипящую водную бездну. Он погружался в вечность невесомой… памяти. Взрыв осветил ночное небо, огненная диадема поднялась над черными водами. И вслед за этим он услышал голос, льющийся с небес и заполняющий всю землю:

— Джейсон, любимый мой. Единственный. Вот моя рука. Возьми ее. Держи крепко, Джейсон. Крепко, мой любимый…

С темнотой на душу его сошел покой.

ЭПИЛОГ

Бригадный генерал Кроуфорд положил папку с документами на диван рядом с собой.

— Мне это больше не нужно, — сказал он Мари Сен-Жак, сидящей напротив него в кресле. — Я просмотрел все несколько раз, пытаясь отыскать нашу ошибку.

— Вы сделали допущение, какого делать было нельзя, — проговорил третий присутствующий в гостиничном номере, психиатр Моррис Панов; он стоял возле окна, сквозь которое лилось утреннее солнце, так что его бесстрастное лицо оставалось в тени. — А я позволил вам его сделать, и это останется на моей совести на всю жизнь.

— Прошло почти две недели, — нетерпеливо сказала Мари. — Я хочу определенности. Я полагаю, что имею на это право.

— Имеете. То было безумие, именуемое вседозволенностью.

— Безумие, — согласился Панов.

— Ему нужна опека, — добавил Кроуфорд. — Я подпишусь под своим утверждением. Это продлится еще долго.

— Опека? — нахмурилась Мари.

— Мы еще поговорим об этом. — Генерал взглянул на Панова. — Это важно с любой точки зрения. Надеюсь, все с этим согласятся.

— Пожалуйста! Джейсон — кто он?

— Его имя — Дэвид Уэбб. Был офицером дипломатической службы, специалистом по Дальнему Востоку, прежде чем разорвал отношения с правительством пять лет назад.

— Разорвал?

— Отставка по взаимному соглашению. Его работа на «Медузу» исключала продолжение официальной карьеры. О Дельте шла дурная слава, а слишком многие знали, что это Дэвид Уэбб. Таких людей не ждут на дипломатических конференциях. И не стоит им там быть. Затянувшиеся раны начинают кровоточить при их появлении.

— Он действительно был таким, как о нем говорят? В «Медузе»?

— Да. Я видел. Он действительно был таким, как о нем говорят.

— Невозможно поверить, — сказала Мари.

— Он потерял нечто очень важное и оказался не в силах смириться с утратой. Он мог лишь крушить все на своем пути.

— Что потерял?

— Семью. Семья жила в пригороде Пномпеня, на берегу Меконга. Его жена по происхождению таиландка, у них было двое детей. Как-то раз, когда жена с детьми были возле реки, неизвестно откуда взявшийся самолет сбросил две бомбы и обстрелял местность. Когда он прибежал, купальня была взорвана, а изрешеченные тела жены и детей плавали в воде.

— О Боже, — прошептала Мари. — Чей это был самолет?

— Так и не выяснили. Ханой отрицал свою причастность, Сайгон утверждал, что самолет не наш, Камбоджа тогда была нейтральной; никто не хотел брать ответственность на себя. Уэбба душила жажда мести; он уехал в Сайгон и завербовался в «Медузу». В их зверскую практику он привнес интеллект и профессионализм. Он стал Дельтой.

— Это там он встретил д’Анжу?

— Да, но позднее. К тому времени Дельта уже был известен. Северовьетнамская разведка назначила огромную цену за его голову, и не секрет, что некоторые из наших людей собирались на нем заработать. Затем в Ханое узнали, что у Дельты в Сайгоне служит брат, и, хорошенько прощупав, насколько братья близки, решили подстроить ловушку. Они выкрали лейтенанта Гордона Уэбба и подослали туземца, который сообщил, что он содержится в Тамкуане. Дельта клюнул на приманку; набрал команду из медузовцев, которые хорошо знали район, включив туда и туземца — двойного агента, — выбрал ночь, когда на север не вылетал ни один самолет. Д’Анжу был в той же команде. Но там был и другой человек, не вьетнамец, но купленный Ханоем: специалист по связи, способный вслепую собрать коротковолновую рацию. Именно это он и сделал, сообщив Ханою о местонахождении команды. В конце концов Уэбб выбрался из переделки, освободил брата и разоблачил обоих: двойного агента и белого. Вьетнамец исчез в джунглях, белый не успел. Дельта казнил его на месте.

— И этот человек был… — пристально глядя на генерала, начала Мари.

— Джейсон Борн. Австралиец из Сиднея, завербованный «Медузой», торговец оружием, наркотиками и людьми; преступник, чьи услуги, однако, оказывались очень полезными, если ему хорошо платили. В интересах «Медузы» было скрыть обстоятельства его смерти. А годы спустя, когда была создана корпорация «Тредстоун» и Уэбба туда позвали, он сам взял себе имя Джейсона Борна — человека, который предал его и которого он убил. На то были причины: достоверно и поддается проверке.

— Чем он занимался, прежде чем пришел в «Тредстоун»? — спросила Мари.

— Преподавал в маленьком колледже в Нью-Гемпшире. Жил изолированно; поговаривали, что медленно сжигал себя. — Генерал взял папку. — Это основное, мисс Сен-Жак. Остальное скажет вам доктор Панов, который дал мне понять, что мое присутствие больше не нужно. Есть, однако, одна деталь, которую вам знать необходимо. Это прямой приказ из Белого дома.

— Опека, — сказала Мари.

— Да. Где бы он ни был, какой бы облик ни принял, как бы хорошо ни замаскировался, он будет все время находиться под наблюдением. Столько, сколько понадобится, — даже если событие, для которого его готовят, никогда не произойдет.

— Объяснитесь, пожалуйста.

— Он единственный, кто когда-либо видел Карлоса. Кто знает его в лицо; правда, это воспоминание скрыто в темных закоулках его памяти. Из того, что он говорил, мы поняли, что Карлос известен многим — либо государственный деятель, либо журналист, банкир. Это совпадает с общепринятой версией, возможно, когда-нибудь образ Карлоса прояснится в его памяти. Полагаю, вы уже беседовали с доктором Пановым. Он подтвердит мои слова.

— Это правда, Мо? — обернулась к Панову Мари.

— Это возможно, — сказал тот.

Кроуфорд ушел. Мари налила кофе себе и доктору. Панов опустился на диван, где раньше сидел генерал.

— Место еще не остыло, — улыбнулся он. — Кроуфорд весь взмок, аж до самого своего знаменитого зада. Да и немудрено, они все там взопрели.

— Что должно произойти?

— Пока ничего. До той поры, пока я не скажу им, что можно начинать. Это может продлиться месяцы, возможно, года два… Пока он сам не почувствует, что готов.

— К чему?

— К их вопросам. К просмотру кипы фотографий. Они составляют целую фотоэнциклопедию на основе того, что он сообщил. Поймите меня правильно: рано или поздно это случится. Он сам захочет — и мы хотим того же. Карлос должен быть пойман, и в мои намерения не входит помешать этому. Слишком много жертв принесено, слишком многим пожертвовал и Дэвид. Но сейчас главное — забота о его рассудке.

— Об этом я и спрашиваю. Что с ним должно произойти?

Панов поставил чашку.

— Не могу сказать с уверенностью. Я слишком ценю человеческий разум, чтобы пичкать вас психологической псевдомудростью, подобно разным шарлатанам. Я разговаривал с нейрохирургами. Да, мы можем при помощи скальпеля снять страхи, волнения, принести мир в его душу. И даже, возможно, сделать его тем, чем он был. Но это не тот мир, которого он жаждет. А риск колоссальный: можно стереть все, что уже восстановилось в его памяти — и еще восстановится. Со временем. При должной заботе.

— Со временем?

— Да, я думаю. Потому что уже установилась схема: подспудный рост — боль узнавания — восторг открытия. Вам это что-нибудь говорит?

Мари взглянула в темные усталые глаза Панова — в них был свет.

— Всем нам, — ответила Мари.

— Верно. В сущности, он — модель человеческого развития. Ведь все мы пытаемся понять, кто же мы, черт побери, есть.

Мари подошла к окну; домик стоял на побережье, позади высились дюны, вокруг — стены. И повсюду — вооруженная охрана. Через каждые пятнадцать метров стоял человек с автоматом. Он был у самого моря. Швырял плоские раковины и глядел, как они скачут по воде. Эти две недели пошли ему на пользу. Израненное тело окрепло. Ночные кошмары все еще преследовали его, иногда возвращаясь днем, но уже не такие жуткие. Он все более приходил в себя, он снова начал смеяться. Панов был прав: память возвращалась к нему. Образы, в которых раньше не было ни малейшего смысла, становились все более осмысленными.

Что-то случилось! Боже, в чем дело? Он вдруг бросился в воду и замолотил руками, закричал. Затем вдруг вскочил и побежал к дому вприпрыжку. Один из охранников встрепенулся, схватился за висящее на поясе переговорное устройство.

Он бежал по берегу, размахивая руками, взметая ногами песок. В чем дело?

Мари приросла к месту, ожидая того, что однажды могло произойти: звука выстрелов.

Он ворвался в дом, тяжело дыша, хватая ртом воздух. Глаза его были ясны как никогда. И тихо проговорил — тихо, еле слышно. Но она расслышала.

— Меня зовут Дэвид…

Она шагнула ему навстречу:

— Здравствуй, Дэвид.

Примечания

1

Ты устал, а, брат? Иди поспи. Я управлюсь (фр.).

2

Ладно (фр.).

3

Компания (фр.).

4

Тем хуже! (фр.)

5

Кристиан Барнард — южноафриканский хирург (р. 1922), первым в мире произвел пересадку сердца; Майкл де Бейки — американский кардиохирург (р. 1908).

6

Блай Уильям (1754–1817) — офицер английского флота, капитан корабля «Баунти». В 1789  г. команда взбунтовалась против него и высадила на шлюпку в Тихом океане. Как нарицательное имя «капитан Блай» означает жестокого командира или начальника.

7

Доктор! Позовем доктора! Осторожно! (фр.)

8

Вам плохо? (фр.)

9

Простите. Дурной сон (фр.)

10

Добрый день, мсье. Что угодно? (фр.)

11

Карточка (фр.).

12

Анри? Как ты там? Что происходит? (фр.)

13

Скорее! (нем.)

14

Мари, сюда! (фр.)

15

Нет, дорогая. Останься со мной. Нас разделили. Стульев больше нет (фр.).

16

Пожалуйста! (ит.)

17

Что происходит? (ит.)

18

Непостижимо! Здесь коммунисты! (ит.)

19

Он там! Там вверху! (нем.)

20

Скорее! Проектор! (нем.)

21

«Три альпийские хижины» (нем.).

22

Вы заказывали столик? (нем.)

23

Остановитесь! Дама за рулем! У вас выключены фары и включен сигнал поворота. Это улица с односторонним движением! (нем.)

24

Кто там? (нем.)

25

Где же ты? (нем.)

26

Да? (нем.)

27

Передатчик — быстро! Мы через две улицы оттуда (нем.).

28

Через двадцать минут будем. Ждите (нем.).

29

Я знаю эту улицу. Раньше там были текстильные фабрики (нем.).

30

Быстро. Набережная Гизан! (нем.)

31

Хорошо! (нем.)

32

Что случилось? Кто там? (нем.)

33

Нет! (нем.)

34

Сент-Джеймс и Сен-Жак — фамилии, произведенные от соответственно английского и французского звучания имени св. Иакова.

35

«Да здравствует свободный Квебек! Да здравствует Франция!» (фр.)

36

Завтрак (фр.).

37

Аньели — владелец концерна «ФИАТ».

38

ОПЭК — Организация стран — экспортеров нефти.

39

«Ангелюс» — название одной из католических молитв.

40

Банк Валуа слушает. Добрый день (фр.).

41

Я говорил с мсье д’Амакуром, и меня прервали (фр.).

42

Сожалею, мсье (фр.).

43

Простите, мадам (фр.).

44

Телефон — он не работает. Посмотрите на провод (фр.).

45

Большое спасибо. Я все-таки попробую (фр.).

46

Секретная карточка (фр.).

47

Сюрте — французская служба безопасности.

48

Заочно (лат.).

49

«От моря и до моря» (лат.). — девиз на гербе Канады.

50

ООП — Организация освобождения Палестины.

51

Не так ли, мсье? (фр.)

52

Букв.: из сказанного не следует (лат.); здесь эта фраза не связана с предыдущими.

53

Мой друг (фр.).

54

Само собой разумеется, мадам (фр.).

55

О, вы говорите по-французски? (фр.)

56

Немного (фр.).

57

Вы понимаете? (фр.)

58

Я отлично вас понимаю (фр.).

59

Разумеется (фр.).

60

Я заплачу наличными (фр.).

61

Лучшее из всего, что есть, мадам (фр.).

62

Здесь ее нет. Не знаю. Позвоните позже (фр.).

63

Где Жаклин? (фр.)

64

Будьте любезны, счет (фр.).

65

«Де Бирс» — крупнейший в мире концерн по скупке, обработке и сбыту алмазов.

66

«Лига плюща» — клубная ассоциация в США, объединяющая университетских интеллектуалов.

67

Лэнгли — пригород Вашингтона, где расположена штаб-квартира ЦРУ.

68

Преступный мир (нем.).

69

Имеется в виду Капитолийский холм в Вашингтоне, где расположено здание Конгресса США.

70

Образ действий (лат.).

71

Альфа, Браво, Чарли, Дельта — в английском эти слова начинаются с первых четырех букв алфавита — А, В, С, Д. Слова «Чарли», «Каин», «Конг» (Вьетконг) начинаются с одной буквы — С.

72

Наемники дьявола (фр.).

73

Партизаны (исп.).

74

Хорошо (фр.).

75

Прошу вас, мсье (фр.).

76

Женская комната (фр.).

77

Второе я (лат.).

78

Подружка (фр.).

79

Вперед, сыны отечества,// Настал славный день…(фр.) — первые слова «Марсельезы».

80

«Высокая мода» (фр.).

81

Выстрел милосердия (фр.) — выстрел, которым добивают смертельно раненного.

82

Понятно? (ит.)

Content

Роберт Ладлэм
Тайна личности Борна

ПРЕДИСЛОВИЕ

КНИГА ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

КНИГА ВТОРАЯ

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

КНИГА ТРЕТЬЯ

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

ЭПИЛОГ

Примечания