Белькампо

ИЗБРАННОЕ

Хождение Белькампо

Перевод В. Ошиса.

Весь мир точно сговорился не давать мне работы. Я мог бы стоять во главе земледельческой фермы, адвокатской конторы, автобусного гаража, воскресной школы, фотоателье, журнала, семьи — всего не перечислишь, да и не представился случай. Видя, что обществу, судя по всему, мои услуги не надобны, я решил, что библейское заклятье «В поте лица твоего будешь есть хлеб» меня не касается, а поскольку твердого места у меня нигде не было, пустился не долго думая в дорогу. К счастью, я немного владею карандашом, стану рисовать портреты и с голоду не пропаду, подумал я, после чего добрых восемь месяцев меня носило по разным городам и весям; когда же, переполненный впечатлениями, я вернулся домой и застал своих друзей и знакомых там же, где их покинул, то невольно спросил себя: для кого из нас жизненное призвание сбылось полнее?

Теперь я открываю распродажу своих воспоминаний. Не должно остаться ничего, на освободившееся место сейчас же поступит новый груз, который я смогу как следует принять, только ежели почувствую, что все предыдущее можно спокойно забыть и что не со мною, а с каким-то другим человеком происходило все нижеописанное.

ИСХОД

В октябре 1933 года я покинул Амстердам, самый прекрасный город на белом свете. Я выглядел тогда джентльменом-бродягой, так что общество мое было впору и бедняку, и богачу. Куда бы я ни бросил взгляд, я встречал одни заплаканные лица; было просто некуда от них деваться, как от глазной катаракты.

Первый же автомобиль по моему знаку остановился; этот счастливый случай привел меня в Утрехт и в хорошее настроение.

Бонтонную манеру останавливать автомобили не так-то легко усвоить; лучше всего, пожалуй, действует прямодушие в сочетании с веселостью нрава. Улитки прилипают к днищу корабля и путешествуют вместе с ним из одной части света в другую; подобная же страсть воодушевляет и тех, кто путешествует на попутных автомобилях.

В Утрехте я нашел знакомый дом, где пребывал в заточении мой друг. Когда он торопливо собирался в свою контору, я думал про себя, конфискуя из его домашних запасов два яйца для глазуньи: «Оброк в Нидерландах еще не упразднили». А после того как я рассмотрел его дюжую супругу, мне пришла еще одна мысль: «И крепостное рабство, как встарь, процветает». Мой друг незадолго перед тем продолжил свой род, и его дом был весь в заботах.

Вскоре, подпрыгивая на ухабах, я промчался мимо форта Де-Билт в рыбном фургоне, который немногим позже свернул в другую сторону, и когда на повороте, где он притормозил, я спрыгнул на дорогу, то был с ног до головы в чешуе, как мифический тритон во время линьки. Водитель фрахтового грузовика вернул меня на истинный путь и в сумерках высадил, по счастливой случайности, прямо возле дома еще одного женатого друга, где тоже пустило розовые ростки новое поколение. И здесь молодая мамаша убивала время на те же присыпки и прищепки. Можно подумать, что все матери прикованы к огромной невидимой машине, которая заставляет их совершать одни и те же движения.

На следующее утро я проводил друга до конторы; мы шли медленно и говорили мало; в воображении я видел нас обоих в черных сюртуках и черных цилиндрах, шествующими следом за черной каретой, запряженной парой лошадей в черных попонах, а в гробу лежал этот день его жизни, и мы его хоронили. Мой друг — кандидат в нотариусы.

У Вильской Переправы я не мог сдержать вздох восхищения: ничто в природе не сравнится с широкой, вольготно текущей рекой, с этой могучей, неодолимой силой, творящей в чудесном покое действо свое. И эту возвышенную силу всячески используют себе на потребу людишки.

Я постучал в дверь одинокого домика возле дамбы и спросил, не нарисовать ли им портрет, но семья сидела за обеденным столом, а жующих мало волнует искусство — нужно быть весьма удачливым художником, чтобы потягаться с прожаренным бифштексом. Чтобы бродить по дворам, как разносчик, нужно запастись мужеством и не поддаваться унынию, когда тебя вновь и вновь станет мучить вопрос: человек ли ты тоже, как все люди?

За Арнемом ко мне примкнул один безработный; он живет в Лимбурге и приехал сегодня на велосипеде из Хенгело. Он излил передо мной свое разочарование, а что на это скажешь? Нужно надеяться на лучшее. Но я-то, напротив, обожаю быть без работы. Ничего не делать — сколько поколений мечтало об этом! Ни в одной религии праведники на небесах не трудятся, а по христианскому вероучению первоначальная идея как раз в том и заключалась, чтобы люди в Эдеме жили без всяких трудов, собирая плоды в райских кущах. Но я сознаю, что эта концепция годится не для всех и каждого, а посему предпочитаю помалкивать.

К счастью, мне скоро повезло, и я очутился в роскошном лимузине рядом с доктором, на минуту прервавшим из-за меня свой смертельный вояж. На участке Арнем — Неймеген раскрывается один из парадоксов человеческой натуры: лучше висеть на волоске от аварии, чем дожидаться следующего парома.

Доктор хотел подвезти меня до Ситтарда, но в Неймегене я знавал один милый домик, где и решил переночевать.

Новый день начался с резвой сценки bellum omnium contra omnes,[1] исполненной целым взводом детворы. Здесь это повседневный репертуар, ибо в доме сем властвует принцип здорового воспитания: пусть дети сколько хотят дерутся, тогда они по крайней мере не мешают. Мне становилось все труднее блюсти нейтралитет, и я быстренько двинулся в путь. Было воскресенье. Воскресным утром городская улица точно переводит дух, народу не видно — кто спит, кто в церкви, так что я бодро прошагал сквозь утро, которое словно принадлежало мне одному, в сторону Пласмолен — Водяной мельницы. Там поселилась колония людей, большей частью художников, каждый из которых обитает в собственном мире грез и чувствует себя островком посреди океана техники и стяжательства, хотя сами острова тоже приходят иногда в столкновение. Этим людям не кажется блажью, если кто-то живет, как ему заблагорассудится, потому что и они делают то же самое; для родственных душ они обладают магнетической силой. Я сейчас же отправился в их компании на прогулку по осеннему лесу в сторону горы Св. Иоанна. Издали доносился звук рога. «Да, это наш музыкант, он здесь уже два года и каждый день играет одни и те же песенки. Давайте заглянем к нему». В сопровождении все нарастающего трубного гласа мы вышли на миниатюрное плато, с тыльной стороны огражденное лесом, с парадной — обрамляемое великолепной панорамой долины Мааса, и очутились перед кругленьким приземистым человечком в котелке. На плато стоял жилой фургон по крайней мере столь же примечательного вида, как и жилая повозка Пика Винегра из «Приключений нотариуса», только вместо восковых фигур он был набит музыкальными инструментами. Над окошками висела гирлянда рогов и рожков, расположенных по ранжиру, много места занимала фисгармония, стояли треугольники и барабаны, с потолка свисали скрипки, а над крылечком торчал огромный, вытянутой формы репродуктор, очевидно служивший для того, чтобы разносить музыку во все концы Маасской долины. У самого края плато росло дерево, и на нем, метрах в двух от земли, была укреплена сколоченная из досок площадка как раз для одного музыканта, но зато перед нею простирался концертный зал, достигающий самого горизонта, в этом зале свободно расселся бы весь нидерландский народ. Такой идеальный зал требовал, однако, переворота в акустике и изобретения новых, невиданных по мощи инструментов, чему и посвящал все свое время этот человек.

Дальше разговор зашел об осенней погоде, и мне удалось лишь украдкой разглядеть необычный интерьер, ибо в подобных случаях принято делать вид, что удивляться тут нечему.

Сверх того, он хотел добровольно принять на себя обязанности брандмейстера — нести пожарную охрану всего обширного края, обозримого с его высокого поста. О пожаре он будет возвещать сигналами рога — он даже не поленился составить специальный звуковой код, который лично сообщил бургомистрам всех прилегающих общин.

Мы откланялись, и вслед нам по лесу долго неслось «Хоть наш принц еще малютка» и «Ян, приходи пощекотаться».

Вечером меня потчевали байками о Ясиньском (он же парижский автобандит Дьедонне), который гащивал здесь не один год. О том, как этот русский угодил в иностранный легион, откуда бежал из отвращения к истреблению туземных народов, на пути в Европу месяцами скрывался пережил разные ужасы, научившись ненавидеть цивилизованное общество и презирать его законы.

Когда для художников пришли худые времена, он занялся перепродажей картин, действуя самым бессовестным образом. Однажды полиция арестовала одного художника. На него надели наручники, а потом обыскали дом. Ясиньский прибрал к рукам его картины, выдав себя за художника, и своей ловкостью и обходительностью смог завоевать благосклонность некой знатной дамы, которую он одной прекрасной ночью покинул навсегда, прихватив с собой все ее драгоценности. После очной ставки с пострадавшей выяснилось, что бедный художник не имеет к случившемуся ни малейшего касательства.

Раз, когда его опять преследовала полиция, Ясиньский спрятался на чердаке и, пока жена одного из художников разговаривала с полицейским, сидел там, болтая ногой в люке; когда же после ухода полицейских она выговаривала ему за это, он ответил: «Да, уж я бы их славно угостил» — и вытащил из каждого кармана по браунингу. Это была, несомненно, вполне социальная черточка его характера, ведь в обществе тоже больше принято играть чужой жизнью, чем собственной.

У него была великолепная атлетическая фигура, поэтому он часто позировал художникам. Во время сеанса они заставляли его принимать самые невообразимые позы. Поскольку он отлично владел умением правильно падать, то ему ничего не стоило без ущерба для себя рухнуть с большой высоты наземь. Для художников он часто повторял этот трюк в обнаженном виде, чтобы они могли себе мало-мальски представить падение ангелов. Действительно, борода и усы делали его в точности похожим на ярого сподвижника Вельзевула, и он бы, конечно, стал таковым, если бы жил в горних сферах.

Ночь я провел в чьем-то ателье, среди неоконченных полотен, голодным взглядом смотревших на меня со стен.

Человека четыре благодетелей, лиц и слов которых я припомнить уже не могу, попеременно перевезли меня через весь Лимбург. В Геннепе была ярмарка, удобный случай заработать, однако я еще не отвешивался тогда рисовать прямо среди толпы. В людской толчее мне бы не Удалось настолько сосредоточиться, чтобы ухватить искомое сходство.

В час, когда садятся за стол, я постучал в дверь небольшого дома, приблизительно на половине высоты Лимбурга над уровнем моря, предъявил образчик своего искусства, портрет красивой натурщицы из Амстердама, и справился, как всегда: нет ли здесь желающих позировать. Молодая служанка, отворившая мне и окутанная ароматом вкусной еды, судя по ее глазам, была вовсе не прочь, но сказала, что для такого дела нету денег. «Если можно с вами пообедать, то денег не надо», — сказал я, после чего она вернулась в дом и тотчас же вышла с извещением, что я могу войти. Семья сидела за большим столом, я пристроился за кухонным. Еда была отменная — свинина с картофелем и красной капустой.

Временами я тайком посматривал на красавицу дочь, доморощенный шедевр из 50 % очарования, 30 % прелестей и 20 % балласта, заранее предвкушая, что буду сейчас ее рисовать.

После того как все мы насытились и ласкавший ноздри аромат кушанья стал неприятным запахом пищи, я принялся за дочь, хотя в этом не было теперь нужды. Но все равно, если можно, я готов изобразить любого, кто меня накормит.

Когда портрет удается и бывает похож, простые люди смотрят на тебя как на чудотворца, и, хоть понимаешь, конечно, что человеческое суждение так же несовершенно, как и сам человек, все равно это веселит душу.

Под вечер я занял место в спальном вагоне — открытом грузовике с охапками соломы в кузове. Я вытянулся на соломе, укрылся плащом и почувствовал себя как король, которого несут по асфальту в паланкине. Перед моими глазами вспыхивали звезды, точно шлемы небесного воинства, я наслаждался отдыхом и летел при этом со скоростью тридцать километров в час, что вшестеро быстрее скорости пешехода. Когда я снова очутился на ногах, теперь уже на улице в Маастрихте, было темно как в могиле. На мосту через Маас я шарахался от прохожих, они выглядели так, будто все один за другим шагали прямиком с того света. «Вряд ли сегодня день воскресения из мертвых, — подумалось мне, — иначе бы я услышал трубный глас». Это был эффект нового натриевого освещения улиц.

Здесь я опять заночевал у одного старого друга; как видно, меня к нему послало само провидение, ибо мой друг только что разорвал помолвку и сидел в одиночестве у себя в комнате, уставясь на огонь. Выполняя возложенную на меня свыше миссию, я раскрыл ему глаза на светлую сторону подобной аварии. «На земле живет два миллиарда человек, — говорил я, пока его квартирная хозяйка подавала мне аппетитно пахнущий ужин, — значит, всего миллиард женщин. Если даже сто миллионов из них готовы обручиться, то я не вижу большой разницы, останешься ли ты не помолвленным со всеми ста миллионами этих достойных вожделения особ или же с девяноста девятью миллионами девятьюстами девяноста девятью тысячами девятьюстами девяноста девятью».

Это рассуждение помогло ему полностью исцелиться от ипохондрии.

Мой друг работал в налоговом управлении и рассказал мне о маргариновой войне, которая шла тогда полным ходом. Огромные грузовые автомобили, доверху груженные маслом, на бешеной скорости пересекают границу, провожаемые выстрелами перепуганных таможенников и встречаемые роскошными лимузинами, куда шоферы могут перескочить в случае опасности. Второй этап: таможенники вооружаются досками, утыканными гвоздями, которые подбрасывают под колеса автоконтрабандистов. Третий этап: контрабандисты, дабы противостоять гвоздям, оснащают свои автофургоны шинами из литой резины. Дикий Запад рядом с этим был воплощенная кротость.

Обменяв на ассигнации весь нидерландский металл — зачем тащить с собой лишнюю тяжесть, да и риска больше, что ударит молния, — я снова перешел через Маасбрюх, Маасский мост, потом через привокзальный виадук и скоро сидел рядом с добродушного вида мужчиной на фуре с овощами. Он ехал до Хеера, совсем неподалеку. Сразу же после этого я очутился возле некоего человекообразного господина. Мы ехали на юг по прекрасной аллее из акаций. Господина глубоко захватила идея моего путешествия, и он бы немедленно ко мне присоединился, но дела, разумеется, никак этого не позволяли. У господина, по-видимому, было такое чувство, точно он выпускает почтового голубя, потому что мне первым делом надлежало послать ему открытку с видами, как только я окажусь очень далеко отсюда. Это я ему торжественно пообещал, но когда оказался очень далеко отсюда, то потерял бумажку со всеми адресами. Перед самой границей он меня высадил, и немного погодя я без помех вступил в пределы первой зарубежной страны.

БЕЛЬГИЯ

Не прошло и пяти минут, как я уже сидел в дорогом автомобиле рядом с шофером из Херлена, прекрасным человеком, ведь он сказал, что, будь у меня готовые пейзажи, он бы не раздумывая купил парочку. Но я никогда не рисовал пейзажей, значит, их у меня не было. Мы мчались навстречу дождю по чудесной долине Мааса в Льеж. Там полило как из ведра, и я поспешил укрыться в кафе за чашкой кофе. У стойки шла оживленная беседа между хозяином заведения, письмоносцем и полицейским, и тут я понял, откуда взялось выражение «тарабарский язык». Когда земля утолила свою жажду водой, а я свою — кофе, я зашагал в Намюр. Сначала мой путь лежал через район угольных шахт, которому не было ни конца, ни отрады: из-за слякоти, грязи и огромных луж на мостовой, изуродованной рытвинами да ухабами, мой поход стал чем-то вроде перманентного бегства пророка Елисея. Избавление пришло с попутным пикапчиком.

С человеком, сидевшим в кузове на пустом ящике из-под фруктов, разговор завязался, конечно же, о мировом кризисе. В этом случае я всегда делаюсь очень серьезным, будто речь идет об усопшем, который был мне крайне дорог. Медленно, замогильным голосом я поддакиваю собеседнику, если же он иностранец, то ввертываю что-нибудь насчет братства людей, это в любом случае не повредит. У своих братьев во Христе я наблюдал такой симптом: когда начинают глубоко размышлять о кризисе, последний в конце концов перекидывается на мозги, а мне бы этого никак не хотелось.

Поддакивая и соглашаясь, я чудесно добрался до Юи. Как только мы въехали в городок, наша самобеглая тележка не захотела дальше бежать. Тут я разыграл милую сценку бегства крыс с тонущего корабля и вопреки братству людей оставил своих благодетелей вместе с их капризным средством передвижения на тихой улочке, чтобы без заминки броситься снова в объятия капитализма. Меня подсадил сказочно богатый господин, проводящий каждое лето на Ривьере. Он надавал мне кучу инструкций и советов, от которых нет никакого проку, ибо такие типы видят все под совершенно иным углом зрения. Вообще, немного на белом свете людей, умеющих по-настоящему путешествовать.

У богачей и у тех, кто хотя бы раз в год пытается тешить себя иллюзией, что и он богат, на первом месте стоят комфорт и хороший стол, потом роскошь и развлечения, то есть сплошь такие вещи, которые с путешествием ничего общего не имеют, потому что этого добра хватает им, и даже с избытком, у себя дома.

На другом полюсе те, кто путешествует не от хорошей жизни; эти бедные скитальцы чаще всего малограмотны и слишком много тратят сил, чтобы прокормиться. Они не в состоянии купить себе хорошую географическую карту и обычно держатся главных магистралей. Таким путем они никогда не узнают, что значит истинное, королевское хождение по свету. Мне встречались ходоки, у которых не было ничего, кроме карты Европы, вырванной из старого атласа, по которому они учились в начальной школе.

Совершенным ходоком, очевидно, может быть только тот, кто соединяет в себе знания геолога, этнографа, фольклориста, метеоролога, естествоиспытателя, знатока истории искусства, культуры и общества, политика, языковеда, диалектолога, техника, специалиста в городском и сельском хозяйстве и мало ли в чем еще, что сразу-то и в голову не придет. Вот тогда любой вправе сказать: этот малый берет от своего хождения все, что можно. Но где найдется такой человек, вдобавок наделенный большой физической силой и непринужденностью манер, которая раскрывала бы ему двери и сердца. Боюсь, единственный, кто удовлетворяет всем условиям, — это джентльмен-взломщик Рэфлз.[2]

В Намюре я вылез и отправился дальше пешком. Когда начало смеркаться, я подошел к одинокой крестьянской ферме, лежащей чуть в стороне от дороги сразу за Фосом.

Высунувшаяся из окна старуха окинула меня довольно лютым взглядом. Немного погодя пришел с поля хозяин, и мне еле-еле позволили войти в дом. Но когда хозяева услыхали, что я голландец, а не немец, все сразу переменилось. Во время войны[3] старуха была в лагере беженцев под Амерсфортом и завела об этом долгий рассказ, правда, я мало что понял. Фермер сказал, что поблизости, на горке, живет одна голландская семья. Поев картофельного супа с хлебом, мы пошли к ним в гости, впереди с ацетиленовым фонарем шел фермер. Домик стоял в лесу, окошко светилось, навстречу нам вышла хозяйка: мужа нет дома, но завтра я могу ее нарисовать. Подумать только, она тут же стала предлагать мне деньги, двадцать франков, чтобы я смог переночевать в гостинице!

Впрочем, я бы и задаром не пошел спать в гостиницу. Ни одна горничная не сумеет приготовить такое восхитительное ложе, как стог сена: натуральная перина пружинит до самой земли. А когда тебя разбудят первые лучи солнца и ты полеживаешь себе, чувствуя, как весь мир вокруг потихонечку теплеет, пока не станет тепло, как под твоей периной, и можно вылезать, тогда начинаешь посматривать свысока на унылое спанье в спальне.

После завтрака я нарисовал портрет старого фермера. Перед началом этой процедуры нередко случаются перекоры из-за того, должен ли пациент принарядиться или может остаться в повседневной робе; я стою за повседневную робу. Человек остается в памяти таким, каким видишь его каждый день, таким должен быть и его портрет. Большинство же хотят после смерти, когда их уже не будет, произвести впечатление, что они куда обеспеченнее, чем на самом деле, — чушь, да и только.

Портрет получился такой похожий, что старуха сунула мне в рюкзак большую колбасу. Тем временем вернулся голландец, его деревянный домик был доверху набит книгами, он оказался журналистом и писателем. На стене висело несколько портретов его и жены, и, когда я попросил его позировать, он ответил: «Давайте, мне частенько приходилось это делать», и охотно сел. Я понял, что для него важнее было помочь мне, чем повесить в доме еще один портрет, а когда это замечаешь, вдохновение сразу пропадает. Я тужился, как мог, но священный огонь угас, и ничего не вышло, кроме халтуры. Когда я кончил, он только и сказал: «Ну что же, у вас есть некоторое представление». Он был настоящий джентльмен. Я — нет, потому что, когда он спросил, сколько это стоит, я подумал: «Вчера здесь мне хотели дать двадцать франков просто так, с равным успехом я могу получить их сегодня» — и ледяным тоном назвал цену. Он дал мне деньги и прибавил: «Это не за портрет, нам очень нравится, когда кто-нибудь путешествует пешком, мы сами этим увлекались и встречаем таких, как вы, с открытой душой». Меня пригласили побыть еще, выпить кофе и закусить яичницей с ветчиной. Еда для ходока совсем не то, что для обыкновенного человека. Человек, живущий заведенным порядком, каждый день в установленное время подсаживается к своей кормушке, прием пищи для него привычен, как дыхание. Ходоку всякий день загадывает загадку: что он получит на обед и получит ли вообще, где получит и когда. И эта неуверенность в судьбе заставляет его наслаждаться едой, когда она стоит перед ним, гораздо больше обыкновенного человека. Кроме того, ходок относится к своему телу точь-в-точь как всадник к коню: требуя от него полной отдачи сил, он бывает рад, когда может его досыта накормить.

Домик писателя затерялся на холме, и мне пришлось пробираться вниз к долине Мааса напролом через густой кустарник. Попутного транспорта я не ждал, так здесь было красиво. Только один раз, на переезде, я оказался рядом с голландцем, который, похоже, катил прямиком на юг. Я спросил, нельзя ли к нему в авто, но менейр и мефрау притворились, что не понимают родного языка.

Так я шагал весь день из одной цветной картинки в другую и к вечеру был в Динане. Около стены, где во время оккупации устраивались массовые расстрелы, кто-то из горожан, приняв меня за немца, отпустил едкое замечание. Я по-человечески огорчился, что бывает с каждым.

Миновав утес Баярда, на котором неплохо было бы и поселиться, я свернул налево и в темноте добрался до лежащей неподалеку деревушки Буассель. У дороги высился дом, похожий на загородный дворец, при нем ферма. В углу сарая работники перебирали картофель; я подошел и расположился тут же на мешках, потому что устал. Я уже знал, что одна из самых сильных позиций в жизни — это ничего не говорить и не уходить.

Бывает, что тебя вдруг охватывает непонятное блаженство, причину которого ты не в силах угадать. По всей вероятности, это случается, когда мера того, чего жаждет твоя душа, нечаянно и в точности совпадает с мерой, или тонусом того, что дает тебе в эту минуту окружающий мир. Под окружающим миром я понимаю все, даже страницу книги, которую сейчас читаю. Я отдыхал, люди неспешно работали в тусклом свете висящей на стене керосиновой лампы, изредка перебрасываясь отдельными словами. Примерно через час они закончили, и мы через внутренний двор прошли в большую жилую комнату. Никто со мной не любезничал, но мое присутствие для всех как бы само собой разумелось. Само собой разумелось и то, что меня накормили, а потом я часа два их рисовал, в том числе старого работника живописной наружности, в большой мягкой шляпе и с длинными, обвислыми, как у цыгана, черными усами. Когда портрет был готов, он сказал: «А я прямо вылитый Цыган!»

Дорога через Арденны была не особенно загружена транспортом, так что мне пришлось весь день топать пешком. Я отправился в путь натощак, фермер час назад ушел работать. Разговеться удалось в маленькой лавчонке в Селе. От лавочницы я получил большую засахаренную грушу. Я бы мог составить целый реестр подаяний бедному страннику Белькампо, наподобие того как некоторые филантропы записывают свои благодеяния: от лавочницы — засахаренная груша, от рыбака на дороге — жареная камбала, от крестьянки в синем платочке — пол-литра молока, от господина, пожелавшего остаться неизвестным, — доброе слово.

Согласно мишленовской маршрутной карте,[4] эта дорога считалась очень живописной. Правда, мне попадались шоссе и покрасивее, зато на таких дорогах, как эта, путнику легче обращать свои взоры внутрь себя.

Что ни говори, а какая все-таки прекрасная возможность — сохранить свою душу в девственной чистоте — открывается благодаря нынешней безработице! Посвящай хоть целые дни этому занятию, которое абсолютно ничего не будет стоить и не облагается налогами, что в наше время большая редкость. А если душа тебя мало волнует, можно заботиться о хорошем настроении. Конечно, в жизни всякое бывает, из-за чего оно может испортиться, ну хотя бы из-за того, что никому и никогда не удавалось поспеть сразу за двумя различными несовместимыми идеалами. Но самое приятное здесь то, что вещи, которые портят нам настроение, нужно искать днем с огнем, а некоторые люди вообще не в силах докопаться, чем же они недовольны, меж тем как весь окружающий мир полон вещей, которые могут вас осчастливить или хотя бы поднять настроение. К примеру, вы идете и видите на дороге конское яблоко. Представьте себе, что вам хватило ума затолкать его себе в рот и откусить. Разве вы не испытаете блаженства, когда выплюнете эту мерзость? Первое время вам будет казаться, что вы достигли недостижимого идеального состояния. Так вот, если вы уже пребываете в этом самом идеальном состоянии, это ли не повод для радости? Таким манером вы можете без всякого труда изобрести тысячу разных способов почувствовать себя счастливым.

Вечером я был в Пализёле. После одной безуспешной попытки устроиться на ночь меня ласково приняла крестьянская семья — муж, жена и молоденькая дочь. Я спросил у девушки, часто ли у них останавливаются. Она ответила, что, насколько помнит, это первый раз; ей было около двадцати лет. Я рассказывал об осушении Зёйдерзе[5] и устройстве польдеров в Нидерландах, крестьянин слушал меня очень внимательно и задавал вопрос за вопросом. Девушка была очаровательна, но я не сумел довести ее даже до точки таяния, не говоря уж о кипении. На ночлег меня отправили в ригу на другую сторону дороги. Я заснул со сладким чувством, что вся Европа превратилась на ночь в громадную кровать, на которой я ворочаюсь в свое удовольствие.

Когда я утром спустился с сеновала, фермер ждал меня за столом завтракать; он смотрел на меня как на гостя, а не как на пришлого бродягу. Попросить у него руки дочери и не откладывая сыграть свадьбу? Не исключено, что все бы так и вышло, но в этом случае я бы никогда не добрался до юга.

Люди постепенно начинают смотреть на меня как на человека из далеких краев, и это повышает в их глазах интерес к моей персоне. Каждый ищет себе интересное в других местах — они у меня, я у них.

ФРАНЦИЯ

В Буйоне я переодел свои деньги во французское платье и часа через два, предъявив на границе свой голландский паспорт, на что бельгийский таможенник сказал мне: «Худ! Хорошо!», вступил под яркими лучами солнца во вторую зарубежную страну. Скоро меня подобрал французский коммивояжер, с которым я домчался до Седана. Оттуда зашагал вверх по красиво извивающейся долине, на дне которой Маас в свою очередь тоже извивается от одного края к другому. Под вечер я очутился в деревушке Мулен; крестьянин, к которому я попросился переночевать, послал меня к старосте. Во Франции на старостах лежит повинность давать приют путникам, которую они, однако, не всегда выполняют. Здешний староста разгружал возле хлева телегу с сахарной свеклой и попросил меня подождать. Присев около хлева, я разглядывал улицу и чувствовал себя превосходно. Этакая спокойная улица, по которой ступают гуси и деревенские жители, там и сям лежат цепочки коровьих лепешек, — да такую улицу можно рассматривать часами. Когда уже почти стемнело, из домика по соседству вышла женщина и сказала, что я могу посидеть у нее. В домике было тепло и как раз готовили пончики в оливковом масле — это вмиг бы понял каждый, кто заглянет в дверь. Вся семья была в сборе, включая маленькую девочку, которая тихо сидела, глядя прямо перед собой. Женщина сказала мне, что ребенок боится, как бы снова не началась война, а то опять придут немцы и все разорят. Я понял, чего она хочет, и пустился в рассуждения, почему и по каким причинам война в настоящее время еще не грозит. Я произнес гораздо больше того, за что мог бы отвечать. Эта женщина обладала богатой интуицией и, хорошо чувствуя, что происходит в душе другого человека, использовала свою интуицию, чтобы сделать людям как можно больше добра, об этом говорили и весь ее облик, и манера держаться. Наверное, я никогда больше не встречу этой женщины, но любить ее буду всегда. Она была к тому же и красива, доброта в людях всегда красива. Само собой разумеется, меня досыта накормили вкусным, горячим ужином, и не только потому, что я сказал, что в Германии такие же хорошие люди, как и всюду. Она бы хотела, наверное, стать мне матерью и женой, но это было невозможно, да и не нужно.

С отрадным ощущением теплоты в груди полез я на сеновал старосты.

Утром я должен был сначала у нее позавтракать. С меня взяли обещание, что я не уйду, не поев на дорожку. Завтракают здесь огромной чашкой кофе и хлебом.

После такого хорошего почина мне обычно целый день везет. Я не прошагал и четверти часа, как очутился в автомобиле, владельцу которого до зарезу было нужно во Вьен, городок к югу от Лиона. В Нанси он берет пассажиров, стало быть, там мне придется вылезти. Я почувствовал досаду. Таков человек: едва лишь ему привалит счастье, как он тут же к нему привыкает и ждет нового.

Через час мы были в окрестностях Вердена, где во время войны погибли четыреста тысяч человек, молодых вроде меня, у которых вся жизнь была впереди. Перепаханная снарядами почва, как видно, не годится больше для земледелия, на ней ничего не растет, кроме тощей, сухой травки.

Современные крепости можно видеть только на карте, а не в натуре, они втянулись в глубь земли, как кошачьи когти.

Добрых три часа мы ехали по равнине Вуавра, пересекая широкое поле битвы. Мы проезжали мимо деревень, от которых не осталось ничего, кроме подвалов, изредка попадались вновь отстроенные, а многие по-прежнему лежали в развалинах. Человек, сидевший за рулем, когда-то воевал в этих краях; он показал мне место, откуда с простреленным легким полз целых десять часов до ближайшего полевого лазарета, разбитого в пяти километрах, сейчас у него работает одно легкое. Мы остановились у большого американского кладбища — прямоугольного леса из примерно шестнадцати тысяч одинаковых беломраморных крестов. У входа на кладбище есть что-то вроде конторы, в ней вам скажут, кто где похоронен. На заднем плане стоит мавзолей, высокий цилиндр из чистого, сверкающего белизной мрамора, сооруженный с большим вкусом. Поодаль, на склоне холма, мы увидели еще несколько таких же кладбищ, похожих на стада овец, изваянных скульптором-кубистом.

Переживания отдельного человека кажутся до того смешными и ничтожными перед горами безымянного горя, выросшими на этой земле, что хочется все поскорее забыть, словно страшную сказку или дурной сон.

В Нанси мне, значит, пришлось вылезти. Гуляя по городу, я попал на площадь Станислава; когда выходишь на середину площади, то оказываешься в окружении рококо. И мне снова подумалось, что рококо — это не что иное, как застывшая в формах особого стиля пена страстей эпохи Людовика XV.

Пополудни я добрался до Коломбе-ле-Бель, деревни, лежащей на пути в Лангр. Когда я хотел развязать рюкзак, чтобы достать свои припасы, крестьянин, пустивший меня к себе в дом, почти обиженно произнес: «Ne touchez pas, je vous prie».[6]

Только во Франции начинаешь понимать, что из еды можно сделать искусство, в чем тоже проявляется свойственное латинянам чувство меры; культура трапезы, бытующая в доме простого крестьянина, объясняет без лишних слов, почему меню во всем мире пишутся по-французски. Обжорство и чревоугодие, которыми все мы грешим, здесь, наверное, воспринимаются как варварство.

После обеда я принялся рисовать хозяйку дома. Крестьянин был так доволен, что не без торжественности пригласил меня выпить стаканчик мирабелевки, превосходного ликера, который буквально испаряется во рту, так что пить его нужно малюсенькими глоточками. Я проспал ночь в хлеву на охапке сена; нет прекраснее колыбельной, чем спокойные звуки, которые по временам издает ночью скотина.

Когда я проснулся, весь дом, не знаю даже с какого часа, был уже в хлопотах, и это несмотря на воскресенье. Что ни говори, стыдно молодому парню валяться в постели, но крестьян все равно не опередить, да они этого и не ждут, наоборот, часто говорят, чтобы я не спешил вставать и хорошенько выспался. После завтрака хозяин, немного помявшись, попросил меня нарисовать и его портрет, для комплекта, так уж полагается. Я взялся за дело; портрет вышел лучше первого, и мы его тоже обмыли мирабелевкой. Сочтя, что этого мало, крестьянин вытащил из комода и вручил мне десятифранковую монету, а потом дал еще адрес своей сестры в Гренобле, чтобы я мог передать от него привет.

День снова обещал быть удачным; через четверть часа я уже ехал в Лангр на маленьком автомобильчике и получал бесплатные уроки разговорного французского. После Арденн окружающий ландшафт казался монотонным, не интересным для пеших переходов, за исключением, пожалуй, только одной дороги по речной долине, но, начиная от Нёшато, когда вступаешь на известное Лангрское плато, вокруг становится красивее. Места тут холмистые и лесистые, для путешествия во время отпуска лучше не придумать. Правда, Маас похож здесь на захудалую речушку. Лангр лежит на плоской, как стол, горе посреди плато, можно обойти эту гору по краю — и отовсюду перед тобой открывается чудесная панорама. Выходя из проулка, я заметил голландский автомобильчик, тесное заднее сиденье в нем было свободно; при мысли, что голландцы, может быть, тоже едут на Ривьеру, меня захлестнула волна патриотизма, я что есть мочи припустил за авто вдогонку и завопил во все горло, чтобы установить национальный контакт: «Гип-гип Голландия!», но, увы, догнать его так и не смог.

Часа через полтора пути за Лангром нагнала меня редкостная удача в лице одного англичанина, крупного чиновника из Пенджаба, который ехал в Геную, чтобы пересесть там на пароход, отплывающий в Британскую Индию. Он много путешествовал, умел говорить по-французски и по-немецки — редкость для англичанина. Он рассказал мне, что только что из Германии, проехал через всю страну, но не встретил ни одного пешехода, который попросил бы его остановиться, хотя прежде это случалось каждые пять минут, и разговор сам собой перешел на политику.

К числу самых достойных сожаления сторон жизни заурядного человека (то есть такого, который не стоит за кулисами событий) я отношу невозможность выработать верное представление о политической ситуации в его собственное время, потому что политические факты преподносятся ему предвзято. По этой причине все его соображения об одной из важнейших сторон жизни и опирающийся на них выбор в пользу того или иного политического курса совершенно ничего не стоят. С помощью типографской краски читателя или сознательно дурачат, или заигрывают с ним, чтобы подцепить на крючок. Коренной принцип нейтральных газет: читатель должен незаметно для себя остаться при своем интересе. Нейтральность означает лишь одно: читателя не пихают ни в ту, ни в другую сторону, это уж извините, нет, его просто-напросто всю жизнь водят за нос.

Впрочем, если брать действительно важные события в политике, то пресса здесь, как бы она ни хорохорилась, оказывается такой же простушкой, как и вся читающая публика. Ибо серьезные дела творятся, подобно преступлениям, в полной тайне.

Но коль скоро все обстоит таким образом, спросите вы, какого дьявола хожу я тогда опускать в урну избирательные бюллетени? Я вам отвечу. Как для всей Европы громадным благом является равновесие сил, так и для каждой страны громадное благо — равновесие политических партий, разумеется учитывая злобу дня. И стало быть, вы должны принести свой голос на алтарь этого равновесия. Какая-нибудь партия наломала дров, а вы уже соображаете: они потянут всех нас назад, это угроза равновесию, скорее проголосовать против. Кроме пользы, которую принесет ваш бюллетень, у вас у самого будет приятное чувство, что вы принимаете самое активное участие в политической жизни, ибо здесь как на качелях: на концах доски, будто прикованные, сидят проигравшие партии, а кучка свободно и живо мыслящих людей стоит посредине качелей и задает амплитуду всего движения.

Состоялась продолжительная беседа, в ходе которой была последовательно проанализирована почти вся мировая политика. Из высказываний англичанина особенно запомнились мне следующие.

Англия никогда не проводит заранее намеченного политического курса, она живет сегодняшним днем и стремится только к одному: извлекать для себя выгоду из существующей на текущий момент ситуации.

В случае войны между Россией и Японией ее исход будет зависеть от того, станет ли главным театром военных действий земля или воздух. Если решающее слово скажут военно-воздушные силы, то войну выиграет Россия, ибо русские аэропланы из Владивостока легко могут достигнуть крупнейших японских городов, а японские никогда не достигнут Москвы. Если ставка будет сделана на сухопутные силы, то победит Япония, так как русской армии придется действовать в отрыве от своих тылов.

В Британской Индии, помимо распри между мусульманами и индуистами, тлеет распря между ортодоксальными и прогрессивными индусами. Последних представляет партия Ганди. Ганди — человек передовой и потому зовет на борьбу против пагубных для народа древних религиозных традиций, например брака несовершеннолетних и кастового строя. Англичане предпочитают искать себе опору среди различных мелких партий, которые враждуют друг с другом и не могут стать опасной силой, как одна большая и сплоченная партия единомышленников. Вот почему они интригуют против Ганди, то есть ради своих политических целей препятствуют возвышению народа; именно в этом Ганди постоянно их упрекает, и прежде всего потому, что англичане сами чертовски хорошо знают, что Ганди бичует действительно самые больные язвы общества.

А тем временем за окнами автомобиля километровые столбы убегали назад, один вдогонку другому. После Дижона дорога шла вдоль Кот-д'Ор, золотой цепи холмов, где разбиты лучшие французские виноградники, а маршрутная карта напоминает карту вин первоклассного ресторана. Еще час мы ехали после наступления сумерек; в Шалон-сюр-Сон, наверное, правит сумасшедший мэр, потому что на выгоне близ дороги воздвигнута большущая бетонная стена, на которой аршинными буквами значится, что в этом городе тогда-то родился мсье Ньепс, изобретатель фотографии. В половине седьмого мы прибыли в Бурк-ан-Брес — город, славящийся хорошей кухней. Во Франции у каждой местности своя кухня, и для француза, когда он выбирает себе отпускной маршрут, очень важно знать, какая кухня или серия кухонь его ожидает. С учетом этого ежегодно переиздается кулинарный путеводитель по Франции.

Англичанин спросил, не желаю ли я отобедать с ним в гостинице, где он остановится. Целый час я купался в роскоши: хрусталь, камчатные скатерти, серебро и всюду безукоризненно одетый персонал, думающий о нас что угодно. Они решили, наверное, что этот малый на содержании у богатого развратника. Обед, как и следовало ожидать, был шедевром кулинарного искусства; жаль, что все тонкости его от нас, северян, ускользают. Если бы я надумал, то мог бы продолжить с англичанином путешествие до самой Генуи, но мне сначала хотелось познакомиться с Пеи-де-Домб и с Альпами.

Пеи-де-Домб раскинулся между Бурком и Лионом. Раньше, еще в школе, рассматривая карту Франции, я часто гадал: что значит это рябое от оспинок пятнышко? Вчера вечером на большой мишленовской карте в вестибюле гостиницы мне удалось разглядеть, что эта местность кишмя кишит озерными польдерами. Я решил, что денька два поброжу по окрестностям, и купил несколько квадратов карты генерального штаба, так как на обычных картах эти живописные тропы, уводящие в сторону от магистралей, не обозначены. Да и в Нидерландах карта генштаба — единственная, которая годится любителям пешего туризма.

Когда попадаешь в чужие земли и хочешь знать, что здесь интересного, то лучше всего начинать осмотр с лавки, где продаются открытки с видами. Самой выдающейся достопримечательностью здесь был собор в Бру, минутах в десяти ходьбы за городские ворота, одно из исключительных по чистоте стиля творений готики. В его архитектуре готика еще успела воплотить все свои принципы, но это уже болезненный шедевр, его красота рождает впечатление пышной агонии. Внутри храма, в отдельном помещении, стояли надгробия невообразимой красоты — если не ошибаюсь, фамильное место погребения королей Савойской династии. Глубочайшая человечность, самая совершенная гармония и поразительное мастерство слились в них воедино. Почти отказываешься верить, что этот мрамор, который порою своим изяществом превосходит кружево, был обработан человеческими руками. Делаешь над собой усилие, чтобы покинуть это место, где высокое волнение переполняет душу; перед такими художниками хочется стать на колени, потому что те, кто творят подобные чудеса, являют сами по себе не меньшее чудо.

Парило, и было душно; я обнаружил, что отмерил порядочный конец к югу. Фермы здесь выглядели совсем иначе: вытянутые беленые постройки, разделенные перегородками. Всюду на стенах были развешаны для сушки связки кукурузных початков, придававшие фермам праздничный вид.

Озера были совсем неглубоки, правда, и местность была почти что равнинная. Прошагав часа два, я увидел перед собой человека, который странно раскачивался, стоя посреди дороги. «Пройти бы спокойно мимо», — подумал я, понимая, что пешеход явно иностранной наружности, да еще с таким рюкзаком, как у меня, может сильно раздразнить воображение пьяного или слабоумного. Этот был, кажется, и тем и другим сразу, взгляд его блуждал и, похоже, ни на чем не мог остановиться. Он преградил мне путь и спросил: «Ты кто такой?» Я сделал дружелюбное лицо и ответил: «Я голландец». Мой визави ударил себя в грудь и воскликнул: «Я француз! Тебе чего здесь надо?» — «Я путешествую, рисую портреты». — «Я восемь лет воевал, ха-ха, гляди, я сильный, какие мускулы! Французы сильнее немцев. Но я славный малый. Конец, капут всем хорошим парням, это же кошмар, кошмар!»

Его героизм вдруг улетучился, он стоял передо мной и хлюпал носом, как малое дитя: «Народ войны не хочет, войну делают богачи. Ха-ха, я сильный, я крепко сшит, могу с пятью немцами сладить. Тебе чего здесь надо?»

В таком духе он продолжал еще долго, чередуя фазисы воинственной риторики и жалобного нытья; я чувствовал себя до крайности неуютно. Он стоял передо мною вплоть, так что в фазис враждебности я в любую минуту мог ожидать от него затрещины, а в фазис сентиментальности — поцелуя. Наконец, воспользовавшись очередным приливом слез, я улучил момент и обошел его; он уверил меня, что я славный малый, и с десяток раз пожелал счастливого пути, без конца пожимая мне руку. Но стоило мне метров на десять удалиться, как ветер переменился, и он повелительным тоном потребовал меня обратно. Я взял ноги в руки, а он бросился за мной, громко крича и ругаясь. Какое-то время мы оба рысцой трусили по дороге, покуда он не убедился, что все больше уступает мне в темпе, и не прекратил в конце концов свое преследование.

Если верить карте, я должен был теперь миновать большое озеро Этан-дю-Мулен — Мельничный Пруд, — но вместо него увидел справа от себя низину с возделанным полем. Нечто подобное мне доводилось видеть и раньше; впоследствии мне разъяснили, в чем тут дело. Здешние польдеры бывают поочередно то сухими, то под водой; воду из них просто можно спускать. Когда их осушат, то используют под пахоту, засевают зерном, снимают урожай, а через несколько лет опять напускают воду и рыбу; все водоотводные канавы перегораживают решеткой, которая при спуске воды задерживает крупную рыбу. Стало быть, здесь не так, как в Харлемском польдере, — ясито вместо рыбы, а попеременно: жито, рыба, жито, рыба.

Под вечер я пересекал один из самых широких польдеров с воинственным названием Лe-Гран-Батайар — Большой Воин. Польдеры бывают всегда частично подтоплены, и все-таки в этом пейзаже много настроения; весной здесь, наверное, особенно красиво, тростник покрывается рыжеватым пухом, а вода — ярко-желтыми кувшинками.

Перед наступлением темноты я набрел на большую ферму «Ле-Гранд-Руссьер». Ужинали все вместе за длинным столом, было вино. Человек шестнадцать сидели рядком друг возле друга, но никто не проронил почти ни слова, только убогий подросток все время хихикал в кулак. Я сидел в самом конце стола, точь-в-точь средневековый странник. Потом, лежа на сене, предавался мыслям о разнице между итальянским путешествием Гёте и моим собственным. Ведь если вообразить, что когда-нибудь я прославлюсь и будет учреждено специальное общество, которое начнет всюду, где я ночевал, ставить мемориальные камни, то потребуется настоящее расследование, чтобы отыскать все риги, сараи и сеновалы. Как бы там ни было, один пункт вам уже известен: ферма «Ле-Гранд-Руссьер» в деревне Сен-Поль-де-Варакс. К этому можно прибавить, что крыша сарая протекала, так что мне без конца приходилось передвигаться с места на место, а неровный профиль моего ложа заставлял меня принимать самые мучительные позы, и в довершение всего по лицу то и дело ползали крохотные паучки. С неровным ложем обстоит так: когда ложишься спать, то вначале ничего не чувствуешь, но через два-три часа просыпаешься с ощущением, будто тебе в спину врезался горный хребет. Происходит это потому, что беспрестанное и неослабевающее давление на спину с течением времени достигает непереносимой степени, а кроме того, еще и потому, что в полудреме все наличное сознание концентрируется в мозгу на импульсах неудобства, и чувство Досады бывает от этого гораздо острее.

Целый день напролет я шагал по главному тракту в Лион, погруженный в сбои мысли. Автомобили все словно вымерли, погода стояла ненастная, сыпал мелкий дождичек.

Дважды меня приглашали в полицейскую будку проверить паспорт, ажаны ничего в нем не понимали и поэтому напускали на себя важный вид.

На одиноких фермах мне дважды отказывали в ночлеге, как я ни уверял, что не держу при себе спичек; пришлось в темноте двигаться дальше. В поселке Вансиа, за десять километров до Лиона, мэр, должно быть, только что выдержал стычку с женой или с членами управы; во всяком случае, он не уступал своему цепному псу во враждебности и был озабочен лишь тем, как бы поскорее захлопнуть дверь перед моим носом. Самое лучшее, что можно сделать в подобном случае, — это заговорить с первыми встречными в кафе или на улице: почти всегда кто-нибудь сердобольный укажет, где переночевать. Я вошел в ресторанчик, где сидела мужская компания, которую поил за свой счет молодой возчик. Меня тут же пригласили подсесть и заставили выпить кряду несколько рюмок. В ответ я предложил нарисовать портрет возчика. Он уселся и принял героический вид комиссара Великой французской революции.

Любого из нас можно рассматривать как человека, завязшего на пути к некоему идеалу, который ему мерещится; как чистое порождение сущности этого индивида идеал носит сугубо личный характер. Один человек может приблизиться к своему идеалу значительно больше другого. Портретируемый будет самым приятным образом поражен, если художник отождествит модель с ее собственным идеалом. «Я в самом деле так выгляжу!» — думает он в восхищении, а внутренний голос ему кричит: «Я и вправду таков, каким всегда хотел быть! Во всяком случае, посторонние, кто это увидят, а со мной не знакомы, будут думать, что я именно таков, каким всегда хотел быть».

И художника награждают благодарным взором за то, что он с первого взгляда лучше других понял, что творится в душе этого человека. Значит, рисовальщик или живописец, взыскующий наибольшего успеха, всякий раз должен спрашивать себя: «А каков идеал этого человека?» — и после на него равняться. Само собой понятно, что тут не нужно долго раскидывать мозгами, ведь и у художника, и у его натуры это часто сидит в подсознании. Идеал нашего славного возчика прятался неглубоко, а благодаря легкому опьянению стал осязаемым на ощупь. Я ему здорово потрафил, и он дал мне за работу пять франков.

Ночевать меня послали в маленькое кафе, где заправляли женщины; одну я успел нарисовать, пока она сидела с вязальными спицами у чугунной печки, придававшей уют вполне по-современному обставленной комнате.

Утром чуть свет я был уже на ногах и через час увидел перед собой серо-коричневые, стремительно бегущие воды Роны. Дорога бежала вдаль вместе с рекой, дома навстречу мне попадались все чаще, пока их не стало так много, что можно было сказать: вот я и в Лионе. От истории города сохранилось мало следов, и скоро чувствуешь, что гулять по нему больше не тянет. Сначала я пошел обменивать деньги; по сравнению с тем, что я имел, уезжая из Амстердама, я стал на шесть гульденов беднее; дольше так не могло продолжаться. Поэтому я направился к консулу, чтобы узнать, имею ли я право в этой стране зарабатывать деньги своим собственным манером. Консул, француз, не знал, что ответить, и послал меня в комиссариат. Тот был совсем рядом, но открывался через несколько часов. Это время я убил, бродя по городу, но мне так хотелось поскорее выбраться из него, что я нигде не застревал, даже перед цветными витражами собора. Красиво место, где милая, мирная Сона бросается в объятия страстной, неистовой Роны и всецело ей отдается — предостерегающий пример матерям еще не пробудившихся дочерей.

Из этого полицейского участка меня послали в другой, порядочно далеко. Там над входом значилось «Разносчики, бродячие и ярмарочные торговцы». Человек, принявший меня, разъяснил, что я имею право работать, но только не в общественных местах, чтобы не отнимать кусок хлеба у местного населения; но в моем случае это никому не грозило.

На все эти хлопоты ушел целый день, и, когда упала темнота, я еще не выбрался из коридора домов. Дождь загнал меня в маленькую гостиницу, где я примитивным образом утешил себя за потерянный день ужином.

На другой день я снова обул семимильные сапоги: один коммивояжер взял меня до Гренобля, где собирался навестить клиентов. И вот наконец я в горах, и вот наконец-то Альпы, которые будут подниматься все выше и выше, до вечных снегов.

Одна из привлекательнейших сторон горного ландшафта заключается, по-моему, в том, что в горах все время как бы попадаешь за угол — то вертикальный, если это скала, то горизонтальный, если это река; горы словно играют с тобой в прятки. Мне кажется, горцы должны любить свой край сильнее, чем жители равнины, потому что теснее с ним связаны; в горах и шагу ступить нельзя, чтобы они не напомнили о своем нраве. Недаром же стала классической швейцарская ностальгия.

Время подходило к обеду, и я решил найти сестру крестьянина из Коломбе. Нигде не бывает такой душевной беседы, как за накрытым столом.

В пригородах почти все домики стоят отступя от дороги, в глубине сада. В сад можно попасть через калитку, но обычно она бывает заперта, нужно звонить в висящий рядом колокольчик. В этом типичное различие между северными и южными народами. Южанин окапывается в своем доме, укрываясь от внешнего мира. Впуская кого-нибудь в дом, он оказывает ему особую честь; компанией собираются, как правило, только в кафе или на свежем воздухе. Женщины поэтому участвуют в таком общении гораздо меньше, чем принято у нас. Понятно, что климат является очень важным фактором в жизни южан: отсюда, наверное, их ревность и вспыльчивость, наконец, латинская склонность придавать всей своей жизни определенный стиль. Во всяком случае, для моего способа зарабатывать деньги сей момент оказался просто роковым.

Само собой понятно, что все это не относится к крестьянам и рабочим, и, видимо, благодаря своему крестьянскому происхождению хозяйка мне тотчас же отворила, едва услышала, откуда я прибыл. Она впустила меня в горницу, такую же опрятную, как и безвкусную, убогую по цвету и линии, где единственным украшением была она сама. Я рассказал, как поживает ее брат, она слушала с большим интересом. В горнице был еще ребенок, он подал мне руку. Через четверть часа пришел ее муж, он торговал продуктами скотоводства и не желал ничего другого на свете, кроме мира и спокойной жизни. Мы пообедали в кухне.

После трапезы я снова очутился на улице, словно вышвырнутый в чуждый мир.

Через Дракскую долину проложено шоссе длиной более восьми километров, обозначенное на мишленовской карте как «route modeme», то есть «современная дорога». Во Франции это лучшие отрезки шоссейных магистралей, шириною достаточной для восьми автомобилей, а дорожное полотно на них такое чистое и твердое, что кажется, будто эти шоссе намертво сплавлены с землей и выступают из нее как обнаженные земные ребра; начинаешь думать, что, когда наступит конец света, ангелы спустятся с небес и скатают все дороги в рулоны, как половики, все, кроме этих. Такие шоссе придется вытаскивать из земли небесными кранами целиком.

Здесь было заметно холоднее, со всех сторон меня окружали они, эти величественные белые стражи, стоящие пока что в отдалении, но скоро они будут совсем рядом. В одном кабачке позволил себя нарисовать жизнерадостный господин с усами и огромным сизым носом пропойцы. Такие атрибуты всегда бывают хорошей зацепкой в портрете.

Смеркалось, когда я пришел в деревушку Визий. В ответ на мою просьбу о ночлеге мне указали дом торговца топливом, у которого останавливаются путники. Я прошел через мрачный пакгауз, в конце которого увидел несколько ступенек, ведущих в жилье. Тут было до удушья жарко. Хозяин, колоссальных размеров детина ломброзианского типа,[7] обсыпанный угольной крошкой, сидел, навалившись на стол, и пил пиво, перед ним стояла бутылка, на голове была фуражка с низко надвинутым на глаза козырьком, наподобие шахтерского шлема с лампочкой, настоящий шлем он, видимо, давно уже снес в ломбард или забросил куда-то во хмелю. С моим появлением он очнулся, уставился на меня как на привидение и спросил, чего мне надо. «Переночевать», — сказал я. «Ладно», — сказал он и снова погрузился в забытье.

Я скинул рюкзак и сел у печки; когда чувство стеснения от такого интерьера проходит, опять благодушествуешь как ни в чем не бывало.

На столе я увидел французский журнал «Revue criminelle» или что-то в этом роде, посвященный исключительно преступникам и преступлениям. Убийцы обоего пола, трупы, снятые со всех сторон, пока еще кровь остыть не успела, сцены суда с неумолимыми служителями правосудия и льющими слезы отчаяния родственниками подсудимых, высокопоставленные персоны, замешанные в скандальных аферах с подкупом и взятками, — все это в журнале прямо кишело. По грязным, замусоленным страницам было видно, что его тщательно штудировали. «Если дело пойдет в таком же духе, — подумал я, — то у меня есть шанс попасть с перерезанным горлом в следующий номер». По полу бегал замаранный цыпленок, издававший короткие флажолеты и клевавший все подряд.

Когда я утолил свой голод, появилась женщина и с ней маленькая девочка — по всему виду домашние этого пьяницы, которые ходили за покупками. Я нарисовал девочку, а когда закончил, хозяин категорически потребовал, чтобы я нарисовал его тоже, но не прошло и минуты, как он уже в беспамятстве свесил голову на стол, несмотря на понукания жены и дочки. Сходства, конечно, не было, но за это полагалось распить новую бутылку, которую женщина выставила весьма неохотно.

Спальное место мне отвели в стороне от дома, под навесом на тюках соломы. Я устроился на нескольких тюках сразу, провалы между ними сквозь сон воспринимались опять же как бездонные пропасти. Холодный ветер с гор шевелил мои волосы, отовсюду слышалась возня четвероногих. Нет на свете лучшей самозащиты, чем занятие художеством; убийство художника для всех людей то же самое, что для моряков убийство альбатроса.

Утром хозяина уже не было, хозяйка же вела себя так, будто меня не существовало, и я поспешил в дорогу. Это, кстати, одна из прелестей бродячей жизни. Ты волен в любую минуту навсегда покинуть то, что тебе не по душе, и никогда об этом больше не вспоминать. В обычной жизни для этого потребуется самоубийство.

Утро было чудесное, ярко светило солнце. Метров шестьсот, если не больше, дорога поднималась в гору, это была «route Napoleon» («дорога Наполеона»), и в самом деле проложенная императором для сношений с Италией; именно по этой дороге начал он свой триумфальный марш на Париж, когда бежал с острова Эльба. А теперь я пройду той же дорогой до самого Средиземного моря — не сон ли это? Действительно, такое встречается только во сне: наверху в полном разгаре зима, а внизу, в долинах, в полном разгаре осень, склоны покрыты бурым, желтым, красным, настоящая фуга времен года.

Возле дороги стояла большая продолговатая лохань для умывания с холодной проточной водой, откуда могли пить лошади. Истинный ходок должен следить за собой, чтобы не опуститься и не потерять человеческий облик; ведь сполна рассчитавшись с обществом, он мало-помалу, сам того не замечая, начинает вести себя как на необитаемом острове, и тут ему крышка, потому что люди его избегают и боятся. Поэтому нужно изо дня в день силком заставлять себя умываться, бриться, чистить башмаки — словом, поддерживать себя в порядке.

Чем выше я поднимался, тем дальше и глубже открывался мне вид на долину речки Романш, змеящуюся между отвесными скалами на заднем плане, а в самом верху этой декорации глаза отдыхают на далеком зеркале глетчера. Ближние вершины поочередно умывались пригоршнями свежего снега из проплывающих мимо облаков. Кажется, так и слышишь, как облако спрашивает у горного кряжа: «Не угодно ли шампуня, мсье?» Вдали облака толпились гуще, вся цепь вершин была от них седой, а среди этой седины, как чудо, светился ярко-зеленый альпийский луг с тремя белыми хижинами.

Наверху я забрел в невзрачную деревушку Лафре, на улице не было ни души. В крохотной, как улей, почтовой конторе, откуда я отправлял открытку, сидела миловидная молодая женщина, и, когда я спросил, не желает ли она, чтобы я ее нарисовал, она ответила: «О да, с удовольствием!» Меня пригласили пройти в маленькую жилую комнатку в глубине домика; почтарка сразу же поставила на огонь кофе. Она была родом из Парижа, но с тех пор, как попала сюда, жизнь ее остановилась. Она была так мила со мной, как может быть мила только француженка; позировала мне с ангельским терпением, а когда у меня ничего путного не вышло, то даже не обиделась. Подумать только, женщина не обижается, что ее портрет нарисовали плохо! Но и это было еще не все, мне пришлось дождаться, пока придет ее мать, и она успокоилась не раньше, чем уговорила и ее позировать для портрета. Это была ветхая, утомленная жизнью старушка, вся в морщинах, и ей никак не нравилась идея дочери, но та ласково и насильно усадила ее на стул.

Старческие морщины — словно рельсы, по которым очень удобно передвигаться глазам художника, и старушка вышла удивительно похожей. За первый портрет я не хотел брать деньги, но милая женщина и слышать об этом не желала; на улице я обнаружил в сложенном десятифранковом банкноте еще пятифранковый. Если Дамы и господа расположены быть милыми и приветливыми с нищим или бродягой и видеть в нем человека, им не следует сдерживать себя мыслью, что такой человек все сразу забудет, потому что это неправда, ведь подобное отношение слишком большая редкость.

Встречи вроде вот этой поднимают настроение на Целый день, будто тебе подарили красивую вещицу и ты достаешь ее снова и снова, чтобы налюбоваться всласть.

Я свернул с большака на тропинку, чтобы получше рассмотреть три горных озера, вытянутые цепочкой поодаль. Какое-то время у меня был попутчик, крестьянин, возвращавшийся со своего поля. Он спросил меня, чем я занимаюсь. «Рисую, — сказал я, — если у вас есть симпатичная дочь, то могу нарисовать с нее красивый портрет». — «У меня была дочь, — сказал он, — elle est morte, она умерла, двадцати двух лет», — и умолк, словно лаская ее в памяти.

На стенах гор играло Alpenglühen — альпийское сияние, розовый отсвет заходящего солнца на снежных кручах, одно из самых захватывающих зрелищ в природе, когда весь окрестный ландшафт кажется погруженным в пламя.

После заката так похолодало, что я решил остановиться в первом же местечке под названием Лa-Мюр и пошел в тамошнюю гостиницу. У хозяина и хозяйки был целый выводок детей, создававших в доме прямо-таки невыносимую атмосферу. Общая столовая служила им игровой площадкой, а клиентура — игрушками. Они хотели все немедленно заполучить в свои руки, а если кто-то возражал, то поднимали вой; родители, судя по всему, были целиком на их стороне. Когда старший начал играть ручкой радиоприемника, а папа с мамой делали вид, что чадо имеет на это полное право, мое терпение лопнуло, и я отвадил ребенка от игрушки, предназначенной для взрослых. Мне это удалось, потому что я был сильнее. Весь вечер после этого малец смотрел на меня глазами, полными ненависти: будь он на троне, я уверен, меня бы ждала немедленная расправа. Инстинктивно он, вероятно, чувствовал, что в душе я тоже мечтаю стереть его с лица земли, хотя и не подаю виду. Когда думаешь, сколько еще зла могут причинить в своей жизни такие гниды, продолжая бедокурить, а закон будет охранять их, как любого другого, сердце кровью обливается. А если затем подумаешь, как разумно обращаются со своими детенышами звери, то можно прийти к весьма странным заключениям. По счастью, этот малец был глуп, ума таким обычно не хватает.

Компенсацию я нашел в лице молодой кухарки, статной девушки настоящего южного типа, со смугловатой кожей и черными как смоль волосами; я принялся ее рисовать, отчего разглядывание в упор превращалось в мою обязанность и переставало быть оскорбительным. Портрет удался, и девушка убежала с ним на кухню.

В углу комнаты сидели двое юношей, разговаривавшие по-немецки. Я подсел к ним, и мы выпили по стакану вина. Один был австриец, другой богемец; они кормились продажей открыток с видами, которые сами ясе изготовляли с помощью клише, и немного попрошайничали «всухомятку». Кроме того, у них была бумага, что они безработные и направляются в Испанию, чтобы там подыскать себе место; словом, целых три источника дохода.

В Швейцарии, по их словам, подавали хорошо. Если в Ясеневе просить милостыню два дня подряд, то можно вполне собрать на жизнь, но работать нужно без передышки весь день напролет, с утра до вечера, и не угодить в лапы полиции, так как у них с этим делом очень строго. За два дня им вдвоем удалось там сколотить больше четырех сотен франков. В Голландии нищих терпеть не могут, но в немецких странах смотрят иначе. Так повелось еще со средних веков, когда по городам скитались Wanderburschen — странствующие подмастерья. После выучки каждый подмастерье должен был пускаться в странствие, по крайней мере года на два; во время этих Wanderjahre — годов странствия он не имел права ни возвращаться домой, ни приставать к одному мастеру больше чем на два месяца. Кроме закалки характера, целью этих странствий было совершенствование в ремесле. У любого мастера можно было научиться чему-то новому, чтобы применить это позже в своем деле. Вместо теперешних профессиональных журналов тогда действовала система «обучение пополам с похлебкой».

Когда такой странствующий подмастерье приходил в чужой город, он навещал всех тамошних мастеров по своей части и просил у них места; если у мастера работы для него не находилось, он получал вспомоществование деньгами или натурой. В последнем случае самым выгодным оказывалось содружество из подмастерьев пекаря и мясника: один добывал кусок хлеба, другой — колбасу на хлеб.

При всем при том есть в таких людях нечто вызывающее восхищение. Согласитесь: пойти гулять по свету с пустым карманом и без всякого уменья зарабатывать на жизнь, не видеть ничего особенного в том, чтобы очутиться где-нибудь посредине Испании, Марокко или Балкан, когда за душой почти ни гроша, — на это не всякий отважится.

Оба паренька хотели попасть в Италию, у них с собой ничего не было: ни рюкзаков, ни плащей — ничего.

Когда целый день ползешь этакой человеческой козявкой по дороге, а над тобой величественные горы ведут исполинскую игру с величественными облаками, слов не хватает это передать. Тебя точно околдовали, чувства захлестывает один восторг за другим, как волны на берегу моря — одна захлестывает другую, еще не успевшую схлынуть. Если прибавить, что шагаешь по большой дороге, то можно в такую минуту дать зарок не умирать прежде, чем облазишь до последнего все уголки и закоулки этой страны. В Шоффае я попробовал немножко заработать, и неудачно, потом двое парней согласились, только я должен был проехать с ними на грузовике в соседнюю деревушку Обессань. Деревушка лепилась на склоне горы, ее узкие улочки были впору корове либо ослику; чтобы наш груженный доверху автомобиль смог по ним проехать, нужно было использовать каждый сантиметр пространства, и все под уклон, да еще на такой мостовой, которая больше походила на речное русло. В шоферской акробатике французы большие мастера; это качество придает уличному движению в Париже неповторимый характер. К вечеру стало накрапывать, мне повезло, в поселке Лей, метров девятьсот над уровнем моря, была крохотная гостиница, где за одиннадцать франков мне дали поужинать и переночевать, правда на собственном белье. Хозяева были так радушны, что просто напичкали меня едой, и я пожалел, что у меня нет птичьего зоба или защечных мешков. Поданная к ужину бутылка вина окончательно повергла меня в блаженно-ленивое состояние духа; жаль, некому было его со мной разделить.

Когда я поутру отправился в путь, под ногами скрипел тонкий слой снега. «Вот так сюрприз, — подумал я, — надо поторапливаться, чтобы не отдать богу душу в ледяных когтях зимы, которые она уже тянет ко мне». Я настроился идти поживей, очень живо, но, как оказалось, напрасно, потому что вскоре меня подсадил мужчина, управлявший консервной банкой на колесах; стоило ей разогнаться до сорока километров, как душа начинала проситься вон. Это была открытая жестянка, почти что скребущая дном по земле; все в ней было неисправно, по меньшей мере половину энергии она обращала не в скорость, а в шум, но, кроме звуковых колебаний, я ощущал множество самых невероятных и нелепых собственных колебаний этого твердого тела, порой она форменным образом грозила рассыпаться вдребезги.

Сей тяжелобольной пациент дотащил нас до перевала Байяр на высоту 1246 метров, после чего можно было выключить мотор, потому что теперь мы летели быстрее ветра вниз, к Гапу. Нас ожидали уклоны и серпантины, по сравнению с чем нисхождение Данте в ад было просто детской забавой. На каждом повороте мое испуганное воображение рисовало жуткую картину: с бешеной скоростью наш автомобильчик кувырком катится, как бочка, по крутым откосам и останавливается только в Гапе, застряв среди обломков разрушенных им домов. К счастью, все обошлось, в Гапе наша гонка закончилась. Верхние Альпы были позади, начинались Нижние. Я прошел совсем немного, как снова оказался рядом с водителем, которому до зарезу нужно было в Динь, это недалеко, километров сто. Какая утеха — сидеть рядом с шофером хорошего авто и по крайней мере часа два спокойно мчаться вперед. Минуя какую-то усадьбу, мы переехали черную курицу. Француз начал было казнить себя за случившееся, но я совершенно точно видел, что это обыкновенное самоубийство: она спланировала откуда-то издалека прямо под колеса. Что толкнуло ее на этот шаг, останется навсегда покрыто мраком неизвестности.

Через час с хвостиком мы попали в Систерон, симпатичный старинный городишко, где как раз была большая осенняя ярмарка — во всяком случае, мы довольно долго ехали вброд через овечье море.

В Дине, городке столь же безликом, как и Гап, мой шофер остановился. Назавтра в десять утра он должен был ехать дальше, в Грас, и если мы повстречаемся, то я могу к нему опять присоединиться. Дальше я пошел пешком, погода здесь была намного мягче, в воздухе уже пахло Ривьерой. На одном из поворотов дороги мне открылся прекрасный вид на запад, где как раз клонилось к закату солнце, и я с полчаса любовался далями. С полчаса, покуда солнце еще стояло над горизонтом, а легкая дымка тумана смягчала его сияние, придавая ему карминный оттенок. В сторону солнца, то есть по направлению моего взгляда, бежала речка со множеством неглубоких рукавов, образующих длинную вереницу островков; отражая солнце в своих бурливых волнах, они сплетались в живое кружево света.

Местность напоминала чашу, образуемую протянувшимися друг за другом гребнями отрогов; охристый камень и песок перемежались темными пятнами растительности. Горы бросали в мою сторону тени, которые становились все гуще и длинней. Насколько доставал взгляд, вокруг не было ничего рукотворного. Вдали еще можно было видеть, что речка впадает в другую реку, побольше, текущую наискось к горизонту, — это была Дюранс. Над горизонтом недвижно стояла гряда облаков, ветра не было.

Я оторвался от дивного зрелища и двинулся дальше, потому что стало быстро темнеть; когда я пришел в ближайшую деревню, на небе уже высыпали все звезды. Единственный заезжий двор для крестьян оказался в ремонте, было еще несколько усадеб, но когда на улице темно, то люди обычно менее гостеприимны. Ведь большинство по-прежнему боятся темноты, и тот, кто ее не боится, внушает жутковатое чувство, сразу так и чудится, что между ним и темной ночью есть тайная связь. Девушки, гулявшие по улице, показали мне часовенку при дороге, служащую логовом для путников; все было так, как я ожидал, — закуток, на полу охапка грязной соломы, обрывки газет и прочий мусор. Это окружение мне не понравилось, и я отправился в Мезель, полчаса ходу в сторону от курса. Гостиница там оказалась такой дорогой, что я решил обратиться в общинную управу. В деревне отмечалось какое-то событие, так как все мужское население собралось в большом старомодном трактире; над длинными столами висело до того плотное облако табачного дыма, что едва можно было видеть присутствующих. На мой зов из дыма возник мужчина с деревянной ногой, секретарь управы. Вооружившись фонарем «летучая мышь», он повел меня по узкой улочке; мы вышли куда-то на окраину, где он огромным, распухшим от ржавчины ключом отпер мне чей-то нежилой дом. В тусклом свете фонаря я заметил двух удирающих крыс, которые, по-видимому, играли в соломе, где мне предстояло улечься на покой. Но уж я-то хорошо знал, что лучше всю ночь прошагать, чем спать в обществе крыс. Я поблагодарил инвалида за хлопоты, он сказал мне, что это ничего, и поковылял обратно к пирующим. Ладно, шут с ним, пересплю эту ночь в гостинице, благо еще водятся денежки.

Рано утром я снова проходил мимо вчерашней берлоги. Прямо напротив нее висело распятие. Вера в бога, чьи простейшие заповеди люди попирают ногами, гроша ломаного не стоит, что да, то да, и Спаситель висел здесь только для вида.

Отойдя совсем недалеко, я опять помчался вперед в новеньком автомобиле: шофер как раз перегонял его покупателю; хозяин еще ни разу в нем не сидел, я же восседал и чувствовал себя так, будто одурачил этого незнакомого мне человека. Рюкзак я осторожно, как новорожденного, положил на заднее сиденье, впрочем, новорожденным здесь был сам автомобиль. В Барреме он свернул налево. Я опять перехитрил французика: когда он часов около двенадцати заводил, наверное, свое авто в Дине, я был погружен в созерцание фантастического скалистого пейзажа. Дорога змеей ползла все выше и наконец пробилась вместе с горным ручьем через высоченную каменную стену. Вековечная борьба сил природы неизменно сообщает таким местам особый, взволнованный характер. Эту взволнованность ландшафта мысленно превращаешь в плоды деяний фантастических зверей и сказочных великанов, и все вместе самым приятным образом будоражит воображение. Французик — ибо это был настоящий француз, какого только можно себе представить, — подсадил меня снова, он ехал дальше, в Кань, и я мог до поры до времени кейфовать. Чтобы его немного развлечь, я рассказал, какой мне приснился сон. Я шел себе по дороге, как вдруг услышал позади громкое урчанье. Думая, что это едет большой автофургон, и надеясь, что он меня подсадит, я обернулся, но, к своему ужасу, увидел чудовищных размеров черную курицу, которая, растопырив крылья, надвигалась прямо на меня. Я пустился наутек и успел в последнюю минуту заскочить в какой-то грот, слишком узкий, чтобы курица смогла в него пролезть. Курица села у входа, снесла громадное яйцо, загородившее мне выход, и удалилась. Дневной свет, бледный и голубоватый, едва пробивался в грот через яйцо. Изо всех сил я пытался откатить от входа исполинское яйцо, но оно не поддавалось. Тогда я стал орудовать палкой, пробил наконец в нем дыру, из которой мне в лицо ударила струя воды.

По дороге, закрученной как кишка, мы спустились в Кастеллан — очаровательный старый городишко в виде крепости, лежащей у подножия высокой столовой горы, на которой приютилась знаменитая часовня; гора напоминает своими очертаниями окаменевшую громаду заколдованного собора. Не иначе как этим колдовством объясняется чудо, позволившее воздвигнуть на самом верху часовню.

Шофер не остановил, мы въехали в одни ворота и выехали в другие, мы проезжали мимо целой галереи восхитительных пейзажей, все оставляя позади. Кроме нашей дороги, вокруг не было ни одной горизонтальной линии, повсюду громоздились голубовато-серые утесы. На фоне этого ландшафта можно было разглядеть вдали крошечные автомобили, ползущие, как букашки по зову инстинкта. С высокого перевала нам впервые открылось Средиземное море, или, как бы мы, голландцы, окрестили его, будь Гибралтарский пролив перегорожен дамбой, — Нильское море. Небо в той стороне сияло лазурью, над нами было все в облаках. «Обратите внимание, — заметил француз, — на Ривьере всегда хорошая погода». Перевалив еще через несколько горных цепей, мы увидели перед собой всю береговую полосу и рассыпанные вдоль нее поселки и отдельные домики; панорама такая, что в голову приходит мысль: хорошо бы поставить здесь домик с окном во всю стену, сесть у окна и писать эпопею. Даже француз остановил ненадолго свой автомобиль. Под нами лежал Грас, мы покатились вниз.

Теперь я был там, где мне хотелось быть, и торопиться дальше было незачем. Я немного прошелся, нарисовал одного мальчика. Когда я устроился на обочине перекусить, подъехал на велосипеде парень, босоногий, с рыжей бородой, в грязной навыпуск рубашке, сзади на багажнике узел всякого барахла для ночлега: типичный искатель приключений, кормится всухомятку и говорит на всех языках мира. На ходу он спросил: «Немец?» — «Да!» — крикнул я; он развернулся и подрулил ко мне. Оказалось, это был тоже голландец. На радостях мы решили выпить по стаканчику вина. Как и следовало, тут же под боком нашлось кафе. Он рассказал, что уже лет восемь путешествует по Южной Европе — Испании, Италии, Балканам; сейчас опять направляется в Испанию. «Я зарабатываю музыкой», — сказал он, вытащил из-под рубашки саксофон и принялся так громко дудеть, что оглушил все кафе. Не желая уступать, я извлек свой блокнот и стал его рисовать. Картинка получилась забавная: загорелые волосатые руки на блестящем никеле, этакий Пан с современным инструментом. Шум окрылил мои руки, портрет вышел удачным, и он решил послать его своей матери, в Твиск.[8] Этот человек словно все время пытался прятать свою буйную голову сатира под маской апостола. Если усы и бороду носят не ради моды, то, значит, они служат маской. Хозяйская дочь была готова позировать хоть сейчас; наш апостол приоткрыл свою маску, отпустив по-голландски несколько замечаний насчет ее исключительных женских прелестей.

«У тебя есть где переночевать?» — спросил он. «Нет», — сказал я.

«Я дам тебе один адрес, там можно спать бесплатно и жить сколько хочешь. Тебе это местечко, наверное, покажется странным, но не обращай внимания». Вот так удача! Он написал мне рекомендательную записку и начертил схему, как туда добираться, это было в районе Туретта, километров на двадцать дальше, но перспектива приключения прибавила мне сил. Мы попрощались, и я пустился в дорогу; стемнело, но в небе ярко светила луна it было так тепло, как у нас бывает летними вечерами. Меня вела сама дорога; вдали нежилось в лунном сиянии Средиземное море. Возле одной виллы на меня бешено залаяла собака, хотя я не давал никакого повода.

Наконец, бодро отмаршировав два с половиной часа и обойдя невысокую гору, я неожиданно увидел прилепившееся на ее склонах темное гнездо — это был Туретт; жители его давно лежали в постелях либо в засаде. Деревня вросла в гору, и если бы не силуэты крыш, то можно было бы подумать: какая темная гора. Стена дома порой так плотно жалась к откосу, что не разобрать, где кончается гора и начинается дом; у всех домов было нечто геологическое. В километре за деревней я свернул и увидел обозначенный на схеме дом: он был необычной и трудноразличимой формы. Одно окошко еще светилось; это была угловая комнатка на втором этаже, как мне показалось, не имевшая сообщения с остальным домом; во всяком случае, у нее была отдельная дверь и отдельная лестница. Я взошел по лестнице и постучал. Дверь отворил маленький старичок с бородкой клинышком, в коротких брюках и носках гольф. Он сказал, что я очень поздно и что он уже ложится спать. Я горячо извинился и вручил ему рекомендательную записку от моего случайного знакомого. Старичок, которого я по первому впечатлению принял за обедневшего польского шляхтича, был в явном замешательстве и с удовольствием бы меня спровадил, но я молчал и не двигался с места. После целого потока разных жалоб, который я выдержал, не проронив ни слова, он признался наконец, что есть свободная комната. «Ага, — подумал я, — он сдает позиции». И пока я помалкивал, он, ворча и ерепенясь, спустился со мной вниз, вошел через дверной проем без двери в другую комнату, кого-то разбудил и начал советоваться с ним, как быть. Консультации велись шепотом и на языке, которого я не понимал, наверное славянском. Дело обстояло следующим образом: все в этом доме пользуются гостеприимством некоего богатого идеалиста. Он сейчас у себя и спит, будить его не дозволялось, да и разговаривать с ним в темноте было бы очень трудно, так как он, о чем я узнал позже, был крепок на ухо; они не смели Распоряжаться гостевой комнатой по своему разумению, но и выгонять человека ночью на улицу было бы чрезвычайно неприятно для идеалиста. Самое лучшее выходило — пустить меня переночевать; первым делом поделили на двоих ответственность, в конце концов решение было принято, и старичок с подсвечником быстро повел меня через лабиринт коридорчиков, лестниц и альковов, пока мы не очутились в комнате восточного вида с широким диваном, правда не застеленным, но постельное белье у меня было. Старичок спросил, чем я занимаюсь, и, когда я показал ему несколько рисунков, заметно успокоился, поняв, что я его не осрамлю. Он сказал, что я должен сейчас же лечь спать, и пожелал мне спокойной ночи. Я постелил постель, закусил на скорую руку, поглядел в окно на далекое море, а потом сладко уснул.

Сразу после пробуждения я сочинил письмецо патрону этой обители, изложив в нем свою просьбу с добавлением нескольких льстивых словесных завитушек.

Помахивая сей эпистолой, я спустился вниз, туда, где пел женский голос. Служанка, молодая эстонка, чистила посуду и показала мне на строение через дорогу — это было жилье патрона. Да вот и он сам, стоит на крыльце, с длинной бородой, в широкой блузе, купальных трусиках и сандалиях.

Когда я вижу человека с бородой, у меня всегда возникает желание распять его на кресте, но в данном случае это было невозможно, потому что он простер ко мне руки, а лицо его, насколько я мог разглядеть через улицу, выражало мир и покой.

Вначале я подумал: «Он видит меня в сияющем облаке и протягивает руки в молитвенном восторге»; затем подумал: «Нет, он хочет мне сказать „брат, все мое — твое“», и в конце концов руки приняли такое положение, что я смог прочесть «дай мне возвысить тебя до нас, брат». Я тоже немного подвигал руками, чтобы принять позу, приличествующую случаю, взошел по ступеням и вручил ему свое послание, которое, как мне показалось, очень его заинтересовало.

Передо мной поставили большое блюдо винограда и блюдо сырых овощей. Неодетые части тела моего благодетеля от утренней свежести покрылись гусиной кожей. Он давал аудиенцию другому бородачу. О чем шла речь, я не разобрал, собеседник что-то писал на бумаге, мсье Жан-Пьер — так звали моего покровителя — прочитывал и давал ответ. Он то и дело вздрагивал от холода, жестом отчаяния запускал руку поочередно в бороду и в шевелюру, иногда выдергивая из бороды отдельные волоски, очевидно лишние, и при этом делал каждый раз движения, напоминающие танец журавля. Его павильон был похож на лабораторию алхимика под открытым небом: на столах и на полу — всюду громоздились стопки книг, между ними стояли загадочные приборы, посуда для сырой пищи, куски сплава разных веществ, пишущая машинка, собака, и все это без какой-либо ширмы, ничем не отгороженное от природы. Усадьба мсье Жан-Пьера смахивала на учреждение в стиле Монтессори[9] для взрослых; наверху, на плоской крыше сарая, кто-то сочинял вирши, в глубине сада клали стенку из кирпичей, а когда я немного погодя решил попрощаться с мсье Жан-Пьером, он спиливал ветки грушевого дерева. Я предложил нарисовать его портрет; сначала он изобразил крайнее восхищение, но после нескольких минут глубокого раздумья заявил, что сейчас не расположен. Молодой чудак, минут пятнадцать бегавший по саду нагишом, дал мне на прощание в качестве рекламы большую краюху хлеба собственной выпечки. «Очень питательно», — добавил он на ломаном немецком. «Мне жаль, — ответил я, — что не могу здесь остаться: мой дядя на днях отплывает из Генуи, и я должен его повидать».

В деревне жил голландец-столяр, добрый малый, но про колонию мсье Жан-Пьера из него было трудно вытянуть и слово. Никто не ведает, чего они там творят, на что живут, а хлеб они пекут из куриного корма.

Когда люди не знают, на что ты живешь, они не знают, что с тобой делать — уважать или презирать, и эта неизвестность им так мучительна, что они бы предпочли вовсе извести тебя. Столяр послал меня к другому голландцу, который разводил голубей где-то за Вансом. Погода тем временем снова наладилась, повсюду на склонах ютились маленькие домики колонистов, разноплеменный соус, пролившийся на самую солнечную сторону Франции. Семья голубевода пребывала в нервном напряжении, они вбухали весь капитал в свое предприятие, которое должно было принести доход еще не скоро, и теперь выдерживали поединок со временем; сотни голубей, сидевших еще все вместе в обширной вольере, нужно было одним духом расселить по голубятням. Я почувствовал себя круглым идиотом, придя к ним поболтать, и с радостью бы незаметно улизнул, но не знал, как это сделать. Хозяин же не отпускал меня, пока я не сел с ними перекусить.

Пройдя Кань, я оказался там, где красивейшую природу потеснила безвкусица богатеев. Такая картина продолжалась до самой итальянской границы. Я решил, что лучше нарушить данную себе клятву, чем полдня кружить между виллами, и сел на трамвай. Бюро путешествий преподносят все иначе, благодаря чему эти концлагеря для отпускников по-прежнему процветают. В Ницце, на центральной улице, ко мне подошел немецкий паренек; мы немножко поболтали, и, узнав, что мне пока некуда деваться на ночь, он сказал: «Идем со мной, мы пойдем в приют, это бесплатно». Там уже стояла целая рота бездомных. Мы примкнули к группе говорящих на немецком — путешествующих студентов, политических беженцев, нищих. В темах для разговора недостатка не было: откуда пришел и куда путь держишь; адреса, где можно заночевать и поесть, где хорошо и где плохо, полиция, таможня — все очень важные для ходока и бродяги вещи. Когда мы предъявили паспорта и сдали свои пожитки, которые были сложены и заперты в чулан, нас впустили в большой зал, уставленный рядами скамеек и со сценой в дальнем конце. Там пришлось прождать еще час, мы переговаривались друг с другом, только одиночки держались совсем обособленно и сидели, глядя в пространство, — интеллигенты, стеснявшиеся, что скатились на дно жизни, великолепные трагические модели. Прислонившись к стене, стоял молодой негр в кепке, надвинутой на ухо, ему было наплевать на то, что все сидят, фигура, выражающая заносчивое упрямство. Рядом со мной сидел итальянец-рабочий с пятилетним сыном; он обращал ко мне целые тирады, но минут через пятнадцать, очевидно, заметил, что я не понимаю почти ни слова, и повернулся к соседу слева. Наконец распахнулись двери столовой; за один раз она вмещала двадцать человек, значит, нужно было ждать снова, потому что нас набралось больше двухсот. Правда, группы едоков сменяли одна другую устрашающе быстро.

Нас встретили несколько женщин, одетых как монахини ордена бабочкоголовых. Каждый должен был взять себе из общего бака ложку и вилку, но садиться не разрешалось, покуда старшая из монашек не пробубнила скрипучим голосом свою молитву. После этого мы могли наброситься на тарелочку рисового супа с двумя ломтиками хлеба; порции супа и хлеба соперничали друг с другом в миниатюрности. Мне повезло: в моем супе плавали две морковки. Прием пищи совершался в бешеном темпе, чтобы первым делом не упустить ни крошки тепла. Уходя, мы должны были сунуть свои тарелки в окошко.

Как только подобным же манером разожгла свой аппетит последняя группа и все собрались в соседнем зале, на подиум вышел господин из благотворительности и громогласно продекламировал «Отче наш». С этим напутствием мы были разведены по спальным залам; постели были свежие, но из-за грязной одежды гостей скоро установилась атмосфера, похожая на воздух в метро. Я не стал снимать брюки, потому что боялся за свою наличность. Когда потушили лампы, там и сям еще долго тлели красные огоньки сигарет.

Я лежал и думал: «Тут собрались беднейшие из бедных, но сколько в них духовного богатства, о котором привилегированные слои даже понятия не имеют; вот она, подлинная драма жизни, представленная во всей своей пестроте, где соседствуют самая жгучая боль и самое пылкое сочувствие, в свою очередь смягчаемые юмором и взаимопониманием».

Наутро в шесть прозвучала команда вставать. Умывание прошло быстро, мыла и полотенца у меня не было, они были заперты с вещами, так что я просто ополоснулся водичкой; правда, висели общие полотенца, но, кто ими утирался, для того умывание шло насмарку. Мы успели позавтракать с первой группой; процедура была точно такой же, как и на ужине, только сейчас в тарелочке плескался бульон. В семь утра я вместе с немцем уже стоял на улице; он был мясник, и его здоровый вид мог служить примером для скотины, которую он забивал, как это нередко бывает у мясников. Он несколько лет работал в Вене и стал специалистом по венским сортам колбасы; благодаря этому он сможет найти работу в Марселе и направляется как раз туда. А если ничего не выйдет, то он всегда сумеет заработать себе кусок хлеба весьма оригинальным изобретением: полоска резины, по обоим концам которой торчали загнутые наподобие крючка булавки; с помощью этого приспособления можно скреплять рукава и штанины, вешать шляпы и выполнять еще с десяток разных операций. Тайной изготовления владел он один, а производственными затратами можно было пренебречь. В воздухе потеплело; выйдя на большую площадь, мы присели поесть. Я вытащил из рюкзака хлеб, которым угостил меня нудист, мясник взял кусочек попробовать и тут же начал читать мне лекцию. Этот хлеб обладает многими преимуществами перед обычным хлебом: во-первых, он питательней, во-вторых, богаче витаминами, в-третьих, тверже и поэтому полезней для зубов, а в-четвертых, от него не бывает запоров.

ГЕНУЯ

Мы распрощались на почте, у окошка «до востребования», после чего я сел на автобус до Ментоны, чтобы скорей миновать эту унылую местность. Через час после Ментоны я был уже на границе и вступил на землю третьей, если не считать Монако, зарубежной державы. Итальянский таможенник сделал мне знак обождать и ушел в свою каморку; потом он вышел, сделал мне знак обождать и опять ушел в свою каморку; потом он снова вышел, сказал, чтобы я следовал за ним, но, когда был уже у двери, сделал мне знак обождать и скрылся. Другой таможенник, наблюдавший эту картину, сидя на скамеечке, в конце концов подошел к первому, и оба чуть ли не силком ввели меня в свою каморку. Дело все в том, что жест, с помощью которого мы хотим сказать: ждите или стойте, итальянцы применяют, когда хотят сказать: идите за мной! Итальянский язык жестов настолько богат, что обычному человеку понадобится наверняка не один год, чтобы овладеть им; говорящий итальянец непрерывно исполняет верхней половиной тела подобие танца; наши чайные визиты южанам показались бы собранием восковых кукол.

Таможенники потребовали предъявить им деньги; к счастью, их как раз хватило на то, чтобы получить разрешение перейти границу. Теперь я был бок о бок со Средиземным морем. С первых же шагов я обратил внимание, что почти на каждом доме висит изображение дуче; дальше их стало поменьше. Во Франции меня предупреждали: «Вы собираетесь в Италию? Поаккуратней там!» — как будто Муссолини был кем-то вроде пещерного медведя; здесь же я не видел и не слышал ничего, кроме приветственных лозунгов.

Дорога, по которой я шел, называлась Виа Аурелиа и вела до самого Рима; это одна из крупных автострад, проложенных новой властью.

Виа Аурелиа относится к числу дорог самых оживленных, по которым въезжают в Италию из-за границы, поэтому вдоль обочины разбиты симпатичные куртины, долженствующие говорить своими цветочками иностранцу: «Добро пожаловать, чужеземец!» Вскорости я был приглашен участвовать в сумасшедшей гонке вдоль отвесных каменных стен, шофер был явный desperado — самоубийца, это больше смахивало на аттракцион «гонки по вертикальной стене», который бывает на ярмарках, чем на нормальную автомобильную езду. Я сидел сзади и все время боялся потерять опору. Перед каждым поворотом в голове мелькало: «Сейчас мы врежемся в скалу» или «Сейчас полетим в пропасть», но ничего страшного не произошло и ни один автомобиль или пешеход не бросился от нас, ища спасения, на обочину. Меня все сильнее укачивало, но, прежде чем морская болезнь успела себя проявить, я уже благополучно стоял на твердой почве. Это был Сан-Ремо.

Вечером, когда совсем стемнело, я вошел в маленькую деревушку и, усталый, присел в какой-то таверне. Комнаты для ночлега здесь не было, но я подумал: «Придется им попотеть, чтоб меня отсюда выкурить». Пока я посиживал за четвертью литра вина, вошла мужская компания и расселась за длинным столом. Начали есть и пить, все повеселели, и через какое-то время одному пришла в голову мысль пригласить меня подсесть. Пришлось отважно пить вместе со всеми, служа одновременно оселком, на котором то один, то другой мог проверить и продемонстрировать обществу свои познания в иностранных языках. К счастью, я тоже знал несколько слов по-итальянски, так что даже самые малоразвитые могли задавать мне время от времени какие-нибудь вопросы, и за столом царило всеобщее довольство. Заказы следовали один за другим все быстрее, и настроение стало суматошливым. Это была бригада рабочих-строителей из Милана, которая прибыла сюда на время для постройки санатория; они жили скопом в большом доме, где и для меня найдется койка. В разгар веселой кутерьмы компания неожиданно поднялась из-за стола, кто-то завладел моим рюкзаком и с триумфом понес его впереди.

Наутро всем ни свет ни заря нужно было опять на работу, и меня тоже выдворили, потому что в доме никого не должно было оставаться. С похмелья вставать всегда тяжело. Но рабочие, казалось, об этом не подозревали, во всяком случае, двое горели желанием увидеть свой портрет, хотя с похмелья человек испытывает обычно лишь одно-единственное желание — чтобы улетучился как можно скорее туман из головы. Я взял себя за жабры и сел рисовать, оба остались довольны, и в семь Утра я снова был на улице с первыми заработанными в Италии деньгами. Когда приезжаешь в новую страну или в новый город, всегда смущает вопрос: а пойдут ли здесь твои дела, как шли прежде? И если видишь, что это не из области невозможного, то всякий раз будто гора с плеч. Так радуется торговец первой утренней выручке, потому что на его вопрос: пойдут ли дела сегодня, как шли вчера? — она дает утвердительный ответ.

Немногим позже вчерашний одержимый, согласно уговору, вновь подсадил меня в свой автомобиль, и я, опять рискуя жизнью, прогазовал с ним пятьдесят километров. Это был скорее дурной сон, чем явь. У меня это в голове не укладывалось, ведь погода стояла превосходная, в такой день даже самый закоренелый и уставший от жизни пессимист должен был почувствовать желание дожить до вечера.

По летней жаре я протопал пешком до Альбенги, средневекового города, четырехугольного в плане, судя по всему выросшего на месте древнеримского военного укрепления. Поразительное открытие делает голландец в итальянских городах: как, гуляя по старому Амстердаму, видишь мысленным взором славное прошлое родной страны, так и здесь на каждом шагу перед тобой встает итальянское средневековье, правда жутко изгаженное, изуродованное, но все же средневековье.

Не помню, в Альбенге или в каком-то другом местечке я впервые познакомился с итальянскими торговыми обычаями. Я хотел купить у старушки фунт груш. Для начала она принялась выбирать самые порченые, какие только у нее были. Я указал ей на неправильность подобного образа действий; она извинилась с таким видом, будто гнилые пятна, больше чем наполовину покрывающие некоторые плоды, для нее были скрытыми изъянами. Она набрала других и взвесила. Я увидел, что им далеко до фунта, и указал ей на это. Она десять раз извинилась: дескать, перепутала гири. Потом взвесила полный фунт и назвала цену, которая намного превышала обозначенную на дощечке. Я указал ей и на это. Теперь она извинилась сотню раз: дескать, перепутала цены, и теперь назвала правильную. Я дал ей монету в две лиры, она вернула мне сдачу с одной лиры. Я указал ей на это. Она извинилась тысячу раз: дескать, перепутала разменную монету, она старая, видит плохо, а я молодой, у меня острое зрение, я лучше гожусь для дела, чем она, бедная старушка, которая каждую минуту что-нибудь путает; она поблагодарила меня, что я так хорошо каждый раз ее поправлял, и простилась со мною почти по-матерински.

А когда я на соседней улице собрался поесть, больше половины груш пришлось выкинуть, потому что внутри они были насквозь гнилые.

Довольно долго мне никак не удавалось найти попутный автомобиль, нужно было добраться до Генуи, так как назавтра туда прибывал пароход, а точного времени я не знал; не оставалось ничего другого, как пойти на вокзал Чериале и сесть в первый же поезд до Генуи.

Кто рассматривает на карте железную дорогу из Марселя в Рим, тот, наверное, думает: какая, должно быть, великолепная поездка, из окна будешь все время видеть прекрасное синее море. На самом же деле это первостатейная пытка: каждые пять минут поезд выныривает на солнечный свет и полсекунды видишь игру волн и скал, но не успевает смолкнуть твой вопль восхищения, как снова оказываешься во мраке тоннеля.

В Геную я приехал перед ночью. Первый визит нанес в пункт встречи всех немцев, в таверну, расположенную на узкой улочке. На двери объявление: «Achtung Deutsche! Hier kann man billig iibernachten».[10] Наверху большое помещение, поделенное на отсеки, в каждом две-три койки, где можно за три лиры переспать ночь. Белье чистое, но не совсем, как и принято в такого рода заведениях. Перед ужином появилась вся братия; вместе с нею садишься за стол и держишься так, будто знаешь каждого не первый день. Тон задавал высокий поджарый парень, прежде много лет работавший в Вене платным танцором в дансингах. Он был совсем неглуп, отличался ярким деятельным духом и уже целых три месяца перебивался мелкой спекуляцией; несмотря на бедность, он обладал природной элегантностью и уверенностью в себе, которым каждый мог бы позавидовать. Все его существо дышало презрением к миру, для него не было приятнее занятия, чем надувать людей с кошельками, чтобы после их можно было презирать. Злая издевка над своим положением и страстная тоска по лучшей жизни были единственными движениями души этого человека, которых он от нас никогда не скрывал.

Был тут беженец, еврей-гимназист, на вопросы хозяйки кафе он отвечал: — «Nescio».[11] Он приехал из Франции с Двумя чемоданами вещей на продажу, главным образом одеждой и обувью. Вечерами, когда все ложились спать, в отсеках начиналось большое оживление, настоящая ярмарка в миниатюре. Два-три молодых баварца, идущие в Рим, два-три шведа, объездившие всю Италию на велосипедах и спешившие к рождеству обратно домой; денег в Южной Италии не заработаешь, рассказывали они, пришлось подворовывать по мелочи. Был еще хрупкий, бледный юноша, обыкновенно сидевший молчком и в одиночестве; сначала он зарабатывал продажей бритвенных лезвий, но дело не заладилось, а теперь у него был знакомый, старый офицер, которого он ежедневно навещал, получая за это пять лир. И в нищенстве есть своя иерархия.

В шесть часов утра я был уже на Stazione Maritima — Морском вокзале, чтобы встретить «поезд» из Голландии и почистить в честь дяди свои башмаки. В первую минуту я показался дяде сущим привидением, но, когда мы сели за обильный голландский завтрак, накрытый смуглокожими руками, и я начал поглощать один за другим бутерброды с мясом, сыром и яйцами, это впечатление прошло. Забавно очутиться вдруг на голландском судне, на дрейфующем далеко от родных берегов кусочке твоей страны. Его пассажиры вроде бы и не уезжали из дому.

А когда потом постоишь часок на верхней палубе, перегнувшись через фальшборт, глядя с высоты двадцати метров на плещущие внизу волны, по которым с разных сторон подплывают к большим пароходам торговцы на груженных вином или фруктами скорлупках и с ожиданием смотрят вверх, на пассажиров, то чувствуешь себя вообще выдающимся бездельником.

В двенадцать я сошел обратно на берег и, вооруженный блокнотом для рисования, направился в город. Архитектурный стиль старой Генуи, прилегающей к гавани, говорит ясным языком: несмотря на крайне ограниченное пространство между морем и скатом горы, именно отсюда разрастался и сам город, и его население, здесь город пережил пору своего расцвета. Нигде нет таких высоких, почти сплошь средневековых домов, как здесь, и нигде нет таких узких улиц, как здесь, старый город похож на громадный монолитный утес, изборожденный вертикальными трещинами. В самом низу этих трещин, сплетающихся в лабиринт, ходят люди; глянув вверх, они увидят узенькую полоску неба, то тут, то там перечеркнутую веревками с бельем. На самих улицах сумрак, а когда по крутой лестнице поднимаешься в дом, то сумрак переходит в полный мрак; идеальное пристанище для взломщиков, грабителей, карманников, поджигателей, бандитов и наемных убийц. Без особого успеха я обошел со своими предложениями с дюжину этих высоких казарм; какая-то немка подала мне две лиры со словами: «Armer Mann! Ich weiß, was es heißt».[12] Стоит ли разочаровывать такую женщину отказом? Она так была рада своему состраданию. Можно ли считать это милостыней? Но если даже это милостыня, разве нищий не есть тот единственный, кто за ничтожные гроши дарит людям право войти в царствие небесное? Кто же он, этот нищий, как не великий благодетель? Не есть ли он тот пробный камень, которым господь поверяет сердца человеков? Воистину он есть орудие божие и вместо презрения заслуживает священного фимиама.

Порой неудача рождает стихийную ярость. Тогда говоришь себе: я должен и я буду зарабатывать деньги. Тогда стучишься в любую дверь, идешь дальше и стучишься снова, пока не откроют, пристаешь со своей нуждой. Так прошло полдня, вверх-вниз по лестнице, из двери — в дверь. Один раз, толкнув какую-то дверь, я очутился в большом помещении, уставленном вдоль стен диванами и стульями; мужчины, среди них много матросов, с полуголыми женщинами на коленях, и все заняты черт знает чем. Неожиданно открывшийся вид столь соблазнительных живых картин на мгновение лишил меня дара речи, и я застыл, поводя окрест вылупленными глазами, как Алиса в Стране чудес. Мадам сразу же поняла, что я ошибся дверью, ринулась навстречу и вывела меня под ливнем слов на путь истинный, в данном случае вон. Я промчался несколько улочек, прежде чем снова пришел в себя; это было как видение из другого и лучшего мира. Тот, в котором я пребывал, ухмылялся мне, во всяком случае, довольно свирепо.

Ну что же, если ничего не выходит с обычной публикой, попытаем счастья у патрициев. Я поднялся вверх по склону, где дома были поприличнее, и начал стучать. Тут самое первое дело — беспрепятственно проскользнуть мимо швейцара, его жены или дочери внутрь дома.

Это может быть замечено или не замечено. Если вас заметили, постарайтесь вызвать впечатление, что по той или иной причине вам сюда очень нужно; если же не повезет и вас окликнут, тогда в ответ на вопрос «Вам куда?» называйте одно из имен, прочитанных вами на почтовом ящике у входной двери. Будьте, однако, готовы к тому, что, когда вы уже наверху раскроете свои карты, швейцар может в любую минуту явиться на зов квартиранта и обрушить на вас лавину своего гнева. Если перед вами итальянец, это не так страшно, он распаляется настолько быстро, что ваш северный темперамент просто не поспеет за его оборотами; не останется ничего другого, как сохранять полное спокойствие; в конце концов можно просто рассмеяться, ибо такое поведение, как и следует ожидать, лишь подольет масла в огонь. Обычно я делаю вид, будто не понимаю, о чем речь, и спокойно предлагаю разъяренному стражу продемонстрировать на нем самом, его жене или дочери свое портретное искусство. Я стою и улыбаюсь, как скала в волнах прибоя. Когда мне все-таки не везло в богатых домах, я захаживал в лавчонки, таверны, конторы, магазины, и часто вхолостую. Попадалось при этом немало любопытных, расспрашивавших меня, кто я да откуда, но в таких случаях я всегда отвечал: «Дайте нарисовать ваш портрет, тогда скажу», и они тут же отставали.

Когда сделал все, что мог, и не добился никаких успехов, настроение бывает не столь скверным, как в том случае, когда не находишь в себе энергии сделать все, на что способен; полный безразличия, граничащего с удовлетворением, я отправился к себе на квартиру. Потом до меня дошло, в чем корень моих неудач. Это была и уже помянутая выше неприязнь, и вето для южных женщин на впуск посторонних в дом, и слишком высокая цена, которую я запрашивал. Для публики, с коей мне приходилось иметь дело в Италии, пять лир было слишком дорого. Если не считать одного немецкого музыканта, который уже три года не был на родине и очень хотел послать матери свой портрет, в Генуе для меня заказчиков не нашлось.

Сама Генуя, конечно, замечательна, но ее культура всегда была не более чем отражением другой Италии; в генуэзцах испокон веку сидело что-то варварское, может быть, именно это варварство обернулось теперь и против меня; даже их национальное блюдо, минестроне, — густой, тяжелый для пищеварения суп, месиво, которое с трудом глотаешь, — и оно, мне кажется, говорит об этом варварстве. Мы хлебали это варево изо дня в день; «Mai wieder vernünftiges Essen und nicht. diesen Fraß»,[13] — недовольно ворчали немцы.

В Генуе я оставался неделю, сначала чтобы осмотреть город, потом из-за дождя.

В годовщину окончания войны[14] фашисты устроили за городом торжество. Когда побываешь в нескольких фашистских странах подряд, Европа начинает представляться одной большой конторой, где каждый о себе воображает, что может и должен стать директором, он наверху, а все прочие под ним. Мы, то есть тысячеголовая толпа, и я с нею, долго стояли по обеим сторонам улицы, ожидая шествия. Чтобы скоротать наше ожидание, над нами иногда пролетал самолет со снятым глушителем, так низко, что толпа издавала протяжное «О-о-о!» и на своей шкуре ощущала, какого страху натерпятся враги Италии в случае воздушной бомбардировки. Наконец раздались пронзительные звуки фанфар, и мимо зашагали фашистские отряды — грудь колесом, голова откинута, черные рубашки в доблестных регалиях, наискось красные и светло-голубые шарфы, в нагрудничках из крестов и медалей, с высоко торчащими султанами из развевающихся перьев и грозно вскинутыми саблями и ружьями. Когда нам было по двенадцать, мы однажды устроили подобное шествие, а потом все валились со смеху; здесь такая же игра, устроенная бородатыми дядями, вызывала взрыв энтузиазма. Огромное, похожее на киноафишу, портретное изображение Муссолини гнало перед собой волну пиетета и заставляло всех почтительно склоняться, как склоняется тростник по берегам узкого канала, когда проплывает судно. Среди марширующих чернорубашечников я видел немало детворы и малышей; не исключено, что в ближайшей войне будут звучать и такие команды: «Выплюнуть соску! Огонь!»

Завершающим аккордом и гвоздем программы был отряд молодых парней, который с воинственными кликами и ружьями наперевес промчался рысью по улице. Таков был финал праздника в честь перемирия, то есть изъявление радости всех людей, что пришел конец войне.

Я пошел домой с таким чувством, будто надо мной по приказу свыше изрядно потешились.

Следующий день я провел вместе с немецкими музыкантами на Campo Santo, на всемирно известном кладбище. Помимо естественного чувства радости, испытываемого каждым, кто приходит на кладбище, оттого, что он пока там не лежит, я испытал и глубокое разочарование. Вначале поражаешься, сколько истрачено сил и средств Ради посмертной памяти, и невольно думаешь: как здесь ДРУГ друга любят. Но в будничной жизни этой любви что-то не заметно, и в голову приходит иное: все эти надгробия и памятники в первую очередь призваны ублажать души тех, кого при жизни так допекали, что у них есть все причины мстить; во-вторых, они воздвигнуты тщеславием, пример чему подавали римские папы, все как один ревностно пекшиеся о своих памятниках. Как ни посмотри, а деньги выброшены на ветер: на этих пяти гектарах скульптуры нет ничего достойного художественного музея.

Прекрасным утром я вышел из города по большаку, тянущемуся вдоль побережья; стучался то в одну, то в другую дверь, предлагая свои услуги, но безуспешно. Несколько раз я проходил через парки, где росли странные, незнакомые мне деревья и кустарники, словно говорящие: «Черная Африка теперь недалеко». В одном из парков пряталась гостиница с вывеской «Schweizerhaus» — «Швейцарский дом». Я проник в нее и наткнулся на двух старых швейцарок, владелиц этого дома, которые были со мной очень любезны, но в услугах моих не нуждались. Судя по виду, добрых лет двадцать к дому никто не прикладывал рук: должно быть, старые дамы уже чувствовали приближение смерти и на все махнули рукой.

Часа в четыре пополудни я пришел в Сори. Школа уже кончилась, на площадке для игр учитель разговаривал с учительницами. Я расхвалил им свое искусство, учитель тут же согласился позировать. Мы вошли с ним в школьное здание и сели друг против друга за парты. Он пожелал выйти на портрете веселым и все время скалил зубы; мне, как художнику, предстояло сделать из этого естественную улыбку. Это удалось; когда я ему показал свою работу, он вскочил и воскликнул: «Son'io per dio!» — «Господи, это же я!» Из Сори я пошел на север по узкой речной долине, чтобы немного посмотреть на горы. Первой на моем пути была деревушка Канепа; там пошел дождь, и я укрылся на молочном заводе. Люди рассказали мне, что здесь живет молодая немка, замужем за итальянцем, она уехала сегодня в Геную и должна вернуться дилижансом обратно. Когда дилижанс, уменьшенная копия большого экскурсионного рыдвана, остановился неподалеку, все закричали: «Смотри, вон она, вон она!» Я не мешкая устремился в ее сторону. Сами подумайте: если бы вы жили в такой глухомани, далеко от родины, то, наверное, сошли бы с ума от радости, услышав родной язык.

Несмотря на дождь и сумерки, я заметил, что ее лицо просветлело. Сначала она чуть вздрогнула, потом прониклась ко мне доверием, показала, где живет, и мы условились, что я подыщу себе ночлег, а через часик забегу поболтать. Вокруг нас быстро собралась кучка итальянцев, презревших дождь ради удовольствия послушать немецкую речь. Один из них, долговязый мужчина с босыми ногами, решил надо мною сжалиться и не успокоился, пока не соорудил мне на ночь логово из сена в своем сарайчике. Так зачастую бывает — когда позарез нужно, находится совершенно чужой человек с необъяснимым желанием помочь тебе, и тогда начинаешь думать, что это и есть твой ангел-хранитель, сопутствующий тебе всю дорогу и всякий раз являющийся в новом обличье.

В воздухе пахло приключением, и это наполняло меня радостью. В маленькую таверну, куда я зашел поесть, ввалилась мужская братия. Один был с гармоникой, остальные упрашивали его сыграть, но он был непреклонен. Они вели себя как дети. Кто-нибудь трогал инструмент, лаская его пальцами, или даже брал его на колени, будто собирается играть, и приходил от этого в восторг, а настоящий музыкант сидел тут же рядом, не обращая на все это никакого внимания, в полном сознании своей собственной силы и бессилия окружающих. На голове у него была кепка, шея обмотана шарфом; он был похож на иорданца. Я сказал, что если он сыграет, то нарисую его. Он согласился, и мы принялись каждый за свое дело. У всех сразу поднялось настроение. Мой карандаш летал по бумаге, сначала нанося острым кончиком четкие линии контуров, затем, когда кончик тупился, растушевывая тени боковой поверхностью грифеля, отчего кончик снова затачивался, потом все повторялось. Если рисовать таким приемом, то карандаш вовсе не надо затачивать, и весь грифель постепенно переходит в произведение искусства. Когда портрет был готов, зрители поверглись в изумление, а я поспешил к дому, где жила моя новая знакомая. Света в окнах не было, я трижды позвонил, но в доме по-прежнему было темно. Я немного подождал, надеясь, что услышу голос или шепот сквозь щель в стене, а может, пара лилейно-белых рук отворит мне вдруг окно. Ничего не случилось. Прождав полчаса, я позвонил опять — и с тем же успехом. На этот раз подле меня на улице оказался ее супруг, на ломаном немецком и очень сухо ответивший, что его жена устала и давно спит. Разочарованный, я отыскал свой сарайчик, разостлал на сене пуховое одеяло и лег. Потом я утешился, представив себе сцену, которая произошла между супругами; может быть, ей даже пришлось из-за меня вытерпеть побои. Со сладкой болью в душе я заснул.

Утром я быстро миновал знакомый дом, даже не взглянув в его сторону. Да он меня и не интересовал больше, если учесть, каким разным бывает один и тот же человек поутру и вечером. Я стал взбираться по вьючной тропе в горы; почти везде склоны были засажены каштанами, почва усыпана их коричневыми плодами — важным подспорьем в пропитании коренного населения. Повсюду на уличных перекрестках можно увидеть несовершенную, но весьма живописную комбинацию из продавца каштанов и некоего устройства, на котором он их жарит, а рядом деревянная бадейка, выложенная тряпьем, — отдаленное подобие тех ящиков с сеном, где у нас держат горячую пищу, чтобы не остыла. Да, и не забудьте про кастаньяччо — чудесный и дешевый пирог, вкусом напоминающий фруктовые торты, которого можно съесть совсем чуточку, иначе будет приторно.

Горы здесь уютные и почти домашние; но деревушки по дороге попадались такие нищие, что я даже не делал попыток заработать. На перевале я присел подкрепиться.

С перевала я спустился вниз, в долину Лаваньи, где пролегала шоссейная дорога, а дома выглядели получше. Я снова принялся торговать собой вразнос и примерно через полчаса уже нахваливал свое искусство старушонке, выглядывающей из окошка, точно ведьма, съевшая Ханса и Гритье.[15] После попытки увильнуть она сдалась, но попросила меня еще минут пятнадцать погулять, чтобы она могла привести себя в порядок. Когда я вернулся, она уже была готова, и мы начали. Она рассказала мне, что в молодости частенько позировала в гамбургской Академии искусств и знает, что это такое; когда портрет был окончен, она критически рассмотрела его и сказала: «Ничего». — «Так вы, наверное, раньше были просто красавицей», — сказал я; в ответ она достала из сундука несколько старых портретов. Она красовалась там в национальном костюме, который теперь можно увидеть разве только на политических карикатурах; она и впрямь была красавицей, и останки того, что когда-то было, с нежной печалью вспоминали теперь о днях, когда все были от нее без ума. С такой-то красотой и жизнелюбием, присущим всей итальянской нации, да еще с ярким итальянским темпераментом она не могла не нравиться, наверное, все носили ее на руках. И когда видишь, что от былого не осталось и тени, то на душе делается так грустно, что часами идешь потом, не замечая ничего вокруг.

У Гатторны я оставил позади долину Лаваньи, выйдя на дорогу, состоящую из сплошных извилин; множество извилин складывалось в большие изгибы, а большие изгибы — в повороты; это была дорога, закрученная в третьей степени. Но теперь я доволен, что тогда мне хватило терпения на эту длинную дорогу, иначе бы я не попал с наступлением темноты в ту маленькую таверну, с которой меня связывает одно из самых прекрасных воспоминаний. Она сиротливо стояла обок дороги, задами к долине. Я вошел и сел за стол.

Комнату скудно освещала керосиновая лампа. Старуха подала мне вина; в темном углу сидели две женщины, я едва различал их силуэты, отдельные жесты, но этого было достаточно, чтобы разбудить воображение.

Порою кажется, что мы, люди, обнаруживаем друг друга бессознательно, по запаху; это мог бы подтвердить опыт слепоглухонемых.

Как бы там ни было, я сидел в каком-то странном напряжении. Возможно, это было предчувствие ближайшего будущего. Часто говорят о людях, которые могут предвидеть будущее, но ни разу не приходилось мне слышать о людях, способных, например, заглянуть в будущее на следующие двадцать минут, на полгода вперед, хотя такое по крайней мере столь же вероятно. Ведь если прошлое влияет на нас тем сильнее, чем оно меньше от нас удалено, то и будущее должно влиять тем сильнее, чем оно к нам ближе подступило. Люди не особенно склонны думать о том, что выходит за границы их возможностей. Существо, сотворившее небо и землю, само по себе всемогуще, хотя можно было бы придумать дело и во сто крат сложнее.

Примерно через полчаса обе женщины встали из-за стола и вышли на середину комнаты, освещенную лампой. Мне подумалось, что природа возжелала утолить мою кручину по бренной красоте и послала мне видение, которое я запечатлел в памяти на всю свою жизнь и смогу припомнить в любую минуту, хоть пятьсот раз Подряд, и в самых мельчайших подробностях. Пятьсот раз — это очень много, во всяком случае для меня, человека с низкой константой воспоминаний. Немало женщин повидал я на своем веку, слава богу, но еще никогда, ни разу, даже на картине, я не видел женщины, которая явилась бы мне такой потрясающе прекрасной, как та, что вступила в светлый круг от керосиновой лампы здесь, в этой заброшенной итальянской таверне. Агатово-черные волосы были у нее, они волной падали на затылок и растекались в стороны упругими прядями. Это придавало ее голове какую-то монументальность, но строго-монументальное начисто пропадало благодаря волнистой плавности контуров. Таким же было создано и ее лицо: величайшая строгость замысла и при этом очаровательная вольность в деталях — брови чуть-чуть лишку черные, глаза чуточку больше, нос чуточку меньше, губы чуточку шире и пухлей, чем следовало бы, и так во всем, и это было именно то, что нужно, это была рука мастера, который, прежде чем вдохнуть душу, не мог отказать себе в удовольствии порадоваться телу. Такой же была вся ее фигура, ее движения, ее манера что-либо делать. Никогда еще не смотрел я с таким волнением и отрадой ни на одно зрелище, картину или пейзаж, как на нее; это была чистая благодать, честное слово, каждый раз, когда я смотрел на нее, мне казалось, что я краду или делаю что-то неподобающее. Должно быть, ненасытная алчность, побуждавшая мои глаза впивать этот образ, была причиной чувства неловкости.

Или, может быть, конфузил меня страх, что она заметит мое обожание и, смутясь, утратит всю естественность? И хотя на самом деле я ползал перед нею в пыли, снедаемый одним только желанием — чтобы она, ради всего святого, оставалась у меня перед глазами, я делал вид, будто она самый обыкновенный человек, и отвечал обыкновенными словами на обыкновенные вопросы. Больше того, я так далеко зашел в небрежении божественным чудом, что предложил сначала нарисовать ее подругу, совершенно неинтересное лицо, которое к тому же без конца меняло выражение.

В результате, конечно, ничего путного не вышло; ибо ничто так не пришпоривает художника, как модель, всем видом показывающая, что она понимает, что с ней делают; да и может ли человек, занятый трудным делом, сделать его хорошо, если другому невмоготу даже спокойно посидеть? Однако она была довольна, и самое главное, из-за чего все это затевалось, чудо природы тоже согласилось мне позировать, после ужина. За широким дубовым столом мы ели минестроне с хлебом, и все время, пока тянулся ужин, я чувствовал, как неистово бьется кровь в моих жилах. И чем больше я глядел на нее, тем сильнее билась кровь, вместо того чтобы утихнуть. Что бы она ни делала — накрывала ли на стол, убирала ли посуду, — все совершалось равно прекрасно. Все, что делает человек, есть свершение, и всякий раз можно спрашивать себя, как этот человек совершает чаепитие, открывание двери, любое движение.

После ужина в таверну зашли выпить сельчане, и, чтобы нам не мешали, мы перешли в соседнюю комнату. В этом она тоже была необыкновенна, ибо в Италии подобный жест считается очень вызывающим.

Я усадил ее под лампой и начал рисовать, но что могло мое художество против этой великой милости — спокойно, без помехи созерцать прекраснейшее человеческое существо?

Есть благочестивый рассказ о святом Луке, евангелисте и покровителе живописцев. Однажды у себя в келье он рисовал богоматерь и, случайно подняв глаза, увидал в углу деву Марию с младенцем Иисусом на руках и ласковой улыбкой на устах: увидал свою модель. Дева сошла с небес, чтобы ему позировать. Я не думаю, чтобы святой Лука взирал на свою модель с большим благоговением, чем я на свою. Кроме того, святой Лука был, наверное, выдающимся художником своего времени, я же бедный мазилка. Не есть ли это символ всей моей жизни? Все, чего жаждут великие мира сего, изливается на меня, как из рога изобилия, на меня, человека, который ни на что не годен и нигде не числится.

А она, она думала, что это я своим даровым рисунком оказываю ей милость, она мне была благодарна! Umwertung aller Werte.[16] Иногда я нарочно стирал резинкой часть нарисованного, чтобы растянуть удовольствие, а она спокойно сидела, не проявив ни капли нетерпения.

Самое лучшее, что можно делать с красивыми женщинами, — это любоваться ими.

В конце концов пришлось закончить и этот — для меня исторический — сеанс. Портрет был всего-навсего бледным отражением того божественного света, что излучал ее облик; наверное, я слишком много вобрал в себя, во всяком случае, это меня переполняло и будоражило весь вечер и еще часа два, пока я не уснул в комнате для приезжих, в настоящей кровати; о сене, которое мне сначала обещали, теперь уже не было и речи.

На стене висели бесчисленные цветные открытки с элегантно одетыми любовными парочками, некоторые из них, наклеенные вместе штук по двадцать (открытки, разумеется), образовывали иногда причудливые картины.

Утром она разрешила мне прийти в кухню и обжарила для меня в оливковом масле ломтики хлеба. Я сказал ей, как ее зовут, прочитав ее имя на оборотной стороне открыток, а затем — как зовут меня, и мы будем друг другу писать, чего так и не случилось. А когда я хотел ей заплатить, ведь она как-никак была хозяйкой гостиницы, то она ничего не взяла. Тогда я решил ей напоследок кое-что сказать, заранее аккуратно составив эти фразы на итальянском. У нее были две маленькие родинки на лице: одна на лбу, другая на щеке. Прощаясь, я сказал: «Прежде чем я уйду, я хотел бы сказать тебе одну вещь, но, пожалуйста, обещай мне, что не обидишься». Нет, она не обидится. «Ну, тогда слушай: ты так красива, что это и это, — я показал на родинки, — нисколько твою красоту не портит». Когда я говорил, мой голос дрожал от волнения, и она тоже была взволнованна, поэтому само собой вышло, что мы поцеловались. А после этого я пошел прочь и не оборачивался.

Так приучается бродяга и скиталец с легким сердцем навеки покидать даже самое прекрасное, что встречается на его пути, и таким образом он оказывается в гармонии с бренностью всего земного; его награда — внутренний покой.

Наверняка для того, чтобы меня утешить, целых три часа дорога потихоньку спускалась вниз вместе с горной речушкой, на каждой их излучине открывался кусочек Средиземного моря, которое стлалось все шире, и наконец я очутился прямо перед ним. Дорога обогнула скалу, и подо мной на берегу неожиданно возникла чудесной формы гавань с окаймлявшим ее небольшим городком, а справа вонзался в море высокий и узкий полуостров Портофино, четкий, словно гигантская гравюра, окрашенная зеленью пиний, с плавно уходящим в воду мысом. Я сел на камень и принялся рисовать первый в моей жизни пейзаж. На это ушло часа два, не меньше; особенно много времени отняли большие белые дома с бесчисленными окошками, от которых рябило в глазах. То и дело ко мне подходили люди и глазели, как я рисую, но работа меня так захватила, что я их почти не замечал. Один школьник, видимо из старшего класса, заговорил со мной: в четыре он вернется из школы, я мог бы пойти с ним домой, там он даст мне итальянскую грамматику. Именно этого мне не хватало с первых же шагов на итальянской земле; долго чувствовать себя глухонемым просто невыносимо.

После двухчасовой работы я уже мог почесть свое произведение завершенным и решил: в домах у людей висит пропасть всякого барахла, почему бы не предложить им и это, после чего я спустился в городок и, набравшись духу, стал обходить один дом за другим, чтобы сбыть свой шедевр. Не проходил я и мимо гуляющих на улице, однако примерно через час убедился в бесплодности своих попыток. Самыми платежеспособными среди местных жителей были шкипера, но, подновив краску на бортах своих посудин, они, видимо, считали себя в полном расчете с музами.

Пока я в досаде брел по улице, школяр шел следом; мы пошли к нему на квартиру; книга, которую он хотел мне дать, оказалась английской грамматикой для итальянцев. Это могло бы увести меня чересчур далеко от цели; тогда вместо грамматики он подарил мне книжку по истории Италии, которую я принял с благодарностью. Страна без истории все равно что человек без воспоминаний, появившийся на свет мановением волшебной палочки. Промежуток времени, в который он живет, выпадает ему произвольно, и без опыта прежних поколений человек поэтому не вправе формировать собственный взгляд на вещи. Люди с великим тщанием сберегают жалкие куски желтого металла, но почти никто из них уже ничего не смог бы рассказать о своих прадедах и прабабках.

По правде говоря, каждой деревне надо завести собственного платного хрониста, который бы удерживал для будущего все примечательное из пестрой череды событий.

Под вечер я каменистой тропой добрался до затерянной в горах деревушки Сан-Рокко. «Вот в таких маленьких гнездах и прячется мое счастье», — подумалось мне тогда. В единственной таверне мне посулили casetta — клетушку с сеном; я поел здесь пончиков, яиц и каштанов, все это приготовленное на оливковом масле, вино заработал своим искусством, после чего вместе с моделью, Рабочим из Пьемонта, пошел прогуляться по узким тропкам вдоль обрывистых склонов, представляющих Уйму удобных случаев сбросить ничего не подозревающего спутника в пропасть. Далеко за Геную тянулись внизу Цепочной огней приморские деревушки и поместья.

Потом хозяин таверны проводил меня к месту ночлега. Это была низенькая постройка с каменным полом и без всякого сена. К счастью, я заметил в углу несколько мешков. Видимо, хозяину тоже стало не по себе — он ведь не знал, что у меня с собой есть пуховое одеяло, — и он предложил мне койку в доме, но я уперся и решил отомстить, причинив ему угрызения совести. В конце концов он оставил меня одного, и немного погодя я заснул в раздумье о превратностях бродячей жизни: одна ночь на пуховиках, другая на камнях, в одном доме встречают с любовью и уважением, из другого гонят, как собаку.

Утром из сострадания за ночные муки я был вознагражден чашкой кофе. Пробыв еще ровно столько, чтобы его выпить, я бодро направился вверх по тропе, через самую высокую гору полуострова, Монте-ди-Портофино, шестьсот десять метров над уровнем моря, а с нее по крутой вьючной тропе, петляющей зигзагами, вниз, к морю.

Там, в небольшой закрытой бухточке, лежит старое пиратское гнездо семьи Дориа, впоследствии ставшей одной из самых могущественных в Генуе и столь же преуспевшей в истреблении пиратов, сколь прежде в морском разбое.

Место настолько романтическое, что бередит фантазию, пробуждая целый рой видений. Узкий заливчик, врезающийся в берег между двумя отвесными скалами, омывает небольшую полоску берега, которая, далее обрамленная двумя рядами колонн, расширяется в перекрытую сводом широкую площадку. Над ней возвышается корсарский замок, нижний этаж в романском стиле, верхний — в готическом. Великолепно себе представляешь, как пиратские корабли входили в заливчик и бросали якоря, как спускали на воду шлюпки с добычей, как воротом подтягивали их с берега до замка, потом с довольными ухмылками поднимали награбленные сокровища через люки в замок. Стоящая на горе позади замка романская церковь с куполом говорит о том, что корсары были народ благочестивый. От сокровищ их, наверное, мало что осталось; по окнам было видно, что все строение разбито теперь на бедные рыбацкие квартиры; кой-где сушилось белье, висели вверх штанинами брюки, как будто из них вытряхнули человека.

И на сей раз я с величайшим удовольствием просидел с карандашом несколько часов над пейзажем; как мне показалось, в мой рисунок перешло из ландшафта и вправду что-то романтическое. Я решил, что вполне заработал себе на тарелку макарон, но, когда я осведомился в ресторанчике, уродливо перестроенном — видимо, расчете на знатных иностранных туристов, — сколько это блюдо стоит, потому что в Италии нужно обязательно спрашивать о цене загодя, хозяин ответил: «Две с половиной лиры». Для мотка мучных бечевок это чересчур дорого, и я не стал ходить вокруг да около, а прямо сказал об этом вслух. Однако итальянец так раздразнил мой желудок, расписывая свое макаронное чудо и напирая на самые роскошные и деликатесные качества кушанья — при этом его правый указательный палец то и дело буравил ямку в правой щеке, что в Италии означает верх одобрения, — что я в конце концов уступил. Но когда поданная мне порция, за исключением своих малых размеров, обнаружила полное сходство со всеми прочими, я рассердился и сказал, что есть не буду. Хозяин раза три обежал блюдо с макаронами, протягивая к ним руки, лицо же обратив к небесам, точно призывал отца небесного в свидетели своего потрясения от того, что кто-то может отвергать подобное яство. Я встал и пошел к выходу, он вдруг тоже ринулся к двери и плюнул на пол мне вслед. Ей-богу, я просто-напросто обязан был оплатить ему перестройку ресторана!

Теперь мне надо было проделать обратно всю дорогу вверх; рюкзак при этом, как я заметил, намного тяжелей. Начал накрапывать дождик, а когда я был уже на вершине, хлынул настоящий ливень, отвесные от безветрия струи дождя громко лупили по листве. Иногда внизу между деревьями показывалось море, и было прекрасно видно, что море не мокнет, хотя вода изливается в него потоками.

Скоро мне посчастливилось укрыться в стоящей на отшибе довольно мрачной харчевне, где я застал трех охотников за целой горой макарон. Один из них мельком взглянул в мою сторону и вдруг брякнул: «Не иначе как голландец». В такие мгновения убеждаешься, что мы составляем как-никак целый народ и от других народов отличаемся не только территорией. Я слегка оторопел, как бывает, если кто-то неожиданно высказывает вслух твои мысли и тогда думаешь: «Это опасный ясновидец». Но тут этнолог сказал другим, что все голландцы — прирожденные моряки или художники, и я успокоился. Ведь я тоже ходил под парусом, да к тому же еще рисую — таким образом, это абсурдное утверждение как нельзя лучше подкрепилось, и, надо думать, его автор теперь не отступится от него до последнего вздоха. Я, разумеется, тут же показал ему свои рисунки, мы Немного поторговались, после чего он купил у меня за пятнадцать лир пиратское гнездо — для художника миг незабываемый. Жаль, что всех опусов у меня оказалось гораздо меньше, чем в свое время у Адриана Брауэра,[17] и я не смог их высыпать наподобие золотого дождя, что пролился на ложе Данаи. Вместо этого я причалил к горе макарон, которую охотники уступили в полное мое распоряжение. Эта порция была раза в три побольше той за которую час назад с меня хотели содрать безбожную цену, и я узрел в этом благой знак, что провидение целиком одобрило мою отрицательную позицию в том уродском ресторане.

Кто любит живое, тому охотники не по душе: у него в голове не укладывается, что же у этих людей за сердце, если хорошая погода вызывает в них жажду убивать. На юге об этом лучше вообще не задумываться. Здесь живность и зверье ни во что не ставят. Тушку соловья ценят больше, чем его песни; в эпоху Возрождения такого, наверное, не бывало.

Когда опять подсохло, я спустился в Портофино, по-голландски — Узкую Гавань: в самом деле, здешняя бухта похожа на бутылку. Из чистого ухарства я снял за четыре лиры комнату; хозяйка гостиницы, старая итальянка, в конце каждого предложения благозвучнейшим образом и прямо-таки с трогательной интонацией пропевала: «Nevvero?» — «Не правда ли?» Меня долго не покидало чувство радости, что я нашел новый способ заработать на пропитание; за столом я все время ломал себе голову, каким еще образом можно добывать деньги, ибо отыскать красивые виды для своих пейзажей, а потом охочего до них покупателя — способ далеко не идеальный. Во-первых, приходится выкладывать весь товар лицом, на это уходит время, да и рисунки можно попортить; во-вторых, если все, что есть, выложишь покупателю, а он ничего не берет, то чувствуешь себя одураченным, что понапрасну тужился и метал бисер. Когда звонишь в дверь, а потом рисуешь, конечно, опять-таки мечешь бисер, но в этом случае противная партия тужится по крайней мере не меньше тебя, и чувство одураченности не наступает, особенно когда она приходит в ярость. И тут меня осенило: а что, если попробовать за бесценок делать беглые наброски прямо в кафе? Я понимал, конечно, что пороха не выдумал, но для меня эта идея была новой.

Сказано — сделано. На берегу бухточки, у самых волн, толпилось несколько маленьких таверн, куда я заглянул — и не ошибся. Трое парней, хозяйская дочка, еще не ложившаяся спать, каждый этюд по две лиры. Потом перестало получаться — видимо, от пристального разглядывания натуры утомились глаза, — но я был доволен и этим, дела пошли, впредь можно было за себя не опасаться. И с утешительным чувством, что к моим ногам брошен капитал, процентов с которого вполне хватит на житье, я лег в постель и тут же заснул.

Из Портофино широкая дорога бежит на север, петляя вдоль берега, так что я все утро петлял вместе с ней, присаживаясь чуть ли не на каждом повороте, чтобы полюбоваться на скалы, море и другую сторону бухты.

В Санта-Маргерите мне удалось наконец купить то, что надо, — итальянскую грамматику, учебник для школьников, и я, не откладывая, сел на скамейку и читал несколько часов кряду; содержимое учебника прямо-таки вливалось в мой мозг, будто заполняя торичеллиеву пустоту.

Сейчас я, пожалуй, могу и посоветовать, как в чужой стране лучше всего совладать с чужим языком. Начинайте с самых необходимых слов и в несклоняемой форме, то есть с вопросительных слов, числительных, важнейших существительных, и лепечите их не задумываясь, как младенец, одно за другим, где они только подойдут. В ответе, который вы услышите и загодя уже сами знаете, нетрудно узнать некоторые из ваших же слов, и этого бывает вполне достаточно. Расширив поначалу хоть немного свой словарный запас, в один прекрасный день вы уже сможете обогатить его: например, множественным числом существительных, еще через день-другой склонением личных местоимений, затем настоящим временем глагола — и так, шаг за шагом, будете двигаться дальше. Какое это наслаждение — начать мало-помалу понимать все, о чем говорят вокруг, в тебе будто просыпается шестое чувство, и когда среди уже понятной речи вдруг зацепляешь слухом новое словечко и спрашиваешь, что оно значит, то можешь считать, что твоя взяла. Главное — это в самом начале не бояться употреблять нарочито упрощенные языковые формы. Чем труднее вам изъясняться, тем больше нравится это людям: ваши мучения они воспринимают как честь, которая оказывается их языку. Однажды в компании я минут десять Давился одним трудным словом, все давились вместе со Мной, и, когда слово наконец выскочило, раздалось такое дружное «ура», будто я разрешился от бремени. Большинство ходоков обычно и не думают покупать грамматику, язык они учат на манер попугаев и поэтому, к сожалению, могут им пользоваться ненамного свободнее животных.

Служанка провела меня на застекленную веранду, где три дамы вели светскую беседу. Самая молодая соблаговолила заказать мне портрет, и, коль скоро она вышла недостаточно казистой, я попал в опалу. Дабы оправиться от этой моральной пощечины, я с ходу завернул в небольшое опрятное кафе, где трое мужчин играли в карты. Карточная игра поглощает духовные силы целых народов и по справедливости может именоваться дьявольскими картинками.

«Господа могут не беспокоиться, я буду рисовать их прямо за игрой». Это понравилось, они продолжали играть, остались мной довольны, немедленно расплатились, и, когда я вышел на улицу, мое душевное равновесие было восстановлено.

В Рапалло есть небольшой замок на воде, один из многочисленных сторожевых постов, воздвигнутых для защиты от пиратов, некогда угрожавших всему средиземноморскому побережью, теперь уже давно свободному от их азартных набегов. Я вошел в замок и поднялся на самую высокую башенку — идеальное место для размышлений.

Большая дорога продолжала идти вдоль берега, и поздно вечером, когда уже совсем стемнелось, я пришел в Кьявари, городок регулярной застройки; средневековые дома опираются здесь на готические и романские колонны, их вторые этажи выдаются так далеко вперед, что в дождливый день можно пройти, не намокнув, через весь город.

На рыночной площади играла музыка. В конце перед каким-то бойким куплетом все обнажили головы: песенка была фашистская.

За Кьявари дорога продолжает аккуратно следовать вдоль береговой линии. На окраине Сестри я вошел в какую-то контору, служащие как раз собирались расходиться по домам. К счастью, мое предложение их заинтересовало, и никто не избегнул участи быть нарисованным. А один, считавший, что он похож на министра Кавура,[18] пожелал даже бисировать. Если сказать итальянцу, что в нем есть что-то от дуче, он просто голову теряет от тщеславия, и его тогда ничего не стоит обвести вокруг пальца. Какой-нибудь аферист может ловко воспользоваться этим себе на потребу — ведь в каждом человеке есть что-нибудь от другого.

Намалевав целую галерею портретов персонала, я сказал себе, что заслужил хороший обед, и расположился в портовом ресторане, с видом на берег, уставленный просыхающими рыбацкими лодками. Стояла чудесная летняя погода; после трапезы я узнал от соседа по столику, что здесь часто бывал один знаменитый голландец, только вот имя он запамятовал. Это был Артур ван Схендел;[19] неудивительно, что местные жители предпочитают не помнить это имя, способное вывихнуть итальянцу ЯЗЫК.

Из Сестри вверх ведет вьючная тропа, и с каждым шагом все глубже и синее казалось мне сверху море. Когда взбираешься так высоко, то видишь, как море углубляется наподобие чаши, и суденышки уже плавают не на поверхности, но словно бы в нем самом, в глубине, море будто держит в своей ладони крохотные игрушки. А тени от облаков усеивают его так же густо, как суденышки, но плавучесть у них гораздо выше, потому что они никогда не терпят крушений. Они управляются сверху по беспроволочному телеграфу, и мне было бы интересно узнать, не пытался ли их заглотнуть какой-нибудь кит.

Горные склоны поросли лесом, там и сям виднелись стоячие костры углежогов или следы от них; тропки разбегались во все стороны, но не было ни одного указателя; тому, кто не знает дороги, здесь нечего делать. Порядком проплутав и не раз вернувшись вспять, изрыгнув с дюжину проклятий, я наконец увидел метрах в ста справа и выше от себя долгожданный маячок, и тут пошел дождь. Карабканье вверх по крутому склону через густые заросли — настоящее маки — стоило мне новых прорех в одежде, но, когда человека переполняет ярость, он превращается в форменного идеалиста, потому что тогда ему наплевать на все материальное. После ожесточенной борьбы со всем окружением я наконец выбрался к маячку и, к своей великой радости, разглядел оттуда, несмотря на дождь, островок вдали, которого мы, к счастью, в школе не проходили. Это была Горгона — груда скал, единственным ее предназначением было изломать линию горизонта, с чем она мастерски справлялась. Может быть, этот островок подкармливает и сегодня какого-нибудь отшельника.

Ливень прытко погонял меня вперед; мне повезло, я увидел на противоположном склоне крестьянскую хижину, где смог укрыться от дождя. В благодарность я зарисовал дочку хозяина стоящей в дверном проеме — моментальный снимок «контражур», за что в свою очередь был вознагражден парой стаканов мутного вина: хозяева были бедными людьми.

Внизу на берегу лежала рыбацкая деревушка; когда я остановился поговорить с кучкой местных жителей, подошла женщина. Она была немкой, замужем за итальянцем. Полная иллюзий, снялась она с места и поехала на солнечный юг, но все, что здесь получила, — это жизнь узницы в доме, который, по здешним понятиям, больше похож на хлев. Она была смертельно несчастна и теперь смертельно рада, что можно хоть с кем-то поделиться своей недолей. Приютить меня ей было негде, и я прошел немного дальше по берегу: она говорила, что там есть дешевая гостиница. Так оно и оказалось.

Весь следующий день я посвятил воистину королевской прогулке вдоль побережья; пасмурная погода мне была не помеха, потому что дальше, над морем, всюду сияло солнце, и я видел его сияние как из-под облачного навеса. Природа устроила настоящую рембрандтовскую выставку светотеней, а я был на ней единственным посетителем. Правда, то и дело нужно было спускаться к речке или речушке, втекающей в море, потом взбираться снова, и это делало сей вернисаж несколько утомительным. На всей дороге мне не встретилось ни одной живой души; для собственного удовольствия здесь вдоль берега прогуливаются, наверное, раз в десять лет.

Вечером я был в Леванто. Нарисовал где-то двух мальчишек; те, кто это видели, провели меня по всем кафе и всюду громко возглашали с порога, чем я занимаюсь, но, к огромному их возмущению, никто и ухом не повел.

По ходу дела я заметил, что в итальянских кафе умывальниками служат тазики с дыркой в днище; после умывания пробку вынимают, и грязная вода стекает в стоящее внизу поганое ведро. И тут мне почему-то вспомнилось еще кое-что необычное. На некоторых низинных кладбищах могилы делают не в земле, а в широкой и высокой — до десяти человеческих ростов — стене, причем не только горизонтально, но и вертикально. В последнем случае кладбище напоминает пчелиный улей, а покойники всю жизнь стоят над землей. Нам это может показаться бессердечностью, но кто знает, не кажется ли им бессердечностью, что мы их закапываем.

На другой день пораньше я был уже снова в горах. Погода угрожающе хмурилась, а над морем бушевали две грозы, вместе гремевшие водам свой дуэт. Я был снова один и чувствовал себя как Моисей на горе Синае, вот только не мог угадать, в которой из двух сверкающих туч восседает Яхве. А может, в каждой из них сидел свой бог, и они скрестили свои молнии ради меня, их будущего пророка или, во всяком случае, хотя бы клиента. Ведь мы с младых ногтей присягаем единобожию, а между тем лично мне многобожие представляется ничуть не менее оправданным. Естественное назначение травы — расти, естественное назначение коровы — есть траву, и отсюда можно заключить, что свой бог нужен траве и свой бог — корове. И раз уж мы поднялись тут в высшие сферы, то позвольте сделать одно сугубо личное признание. Когда я попадаю в переплет, то всегда молюсь богам давно вымерших народов; они радуются совсем как дети, что в кои-то веки довелось им провернуть хоть небольшое дельце. Угодно убедиться — попробуйте сами.

Окружающая красота держала меня целый день в таком восхищении, что я просто не запомнил никаких подробностей, дух мой был слишком взволнован, чтобы их запечатлеть; немногие места, врезавшиеся в память, — это островок Горгона у горизонта да торчащий острым копьем береговой утес, с которого я смотрел вниз.

Несколько раз, когда берег, изгибаясь, образовывал естественную гавань, я натыкался на маленькие рыбацкие поселки, связанные с континентом вьючными тропами. В одном из них, под названием Корнилья, я заночевал в сарайчике; сквозь крышу просвечивало звездное небо; дождя, к счастью, ночью не было, и я, просыпаясь, каждый раз видел над собою звезды.

Из Корнильи шла ровная дорога, и так до самого Риомаджоре, довольно большого городка с широкой и пологой главной улицей. В крохотной сапожной мастерской, все стены которой были оклеены возбуждающими чувственность женскими изображениями, я привел в порядок свои башмаки; каблуки с внешней стороны истерлись буквально в пыль. Кроме того, что я подсобил обращению итальянской лиры, единственным материальным результатом моей неутомимой деятельности было прибавление пыли на итальянских дорогах; да и лямки рюкзака успели протереть почти до прозрачности куртку в некоторых местах, наблюдаемых мною в течение недели с возрастающим беспокойством от полного сознания того, что толщина материи здесь в скором времени будет сведена до нуля. Крайне срочно требовалась передышка, чтобы подштопаться.

Идти вдоль берега дальше было нельзя, мне нужно было наискосок пересечь полуостров Специя. Сначала я поднялся вверх по ручью, торопливые струи которого через равные промежутки омывали голые ноги женщин, полоскавших белье, — ручей был населен прилежными наядами. По другую сторону горного кряжа, на берегу залива, лежала Специя. Не теряя времени, я пошел по адресу, который получил от встреченного по дороге немца. Люди, идущие в дальние края, встречаясь в пути, сразу видят друг друга, как рыбак рыбака. Это был узкий дворик; хозяйка, одинокая маленькая женщина с копной черных курчавых волос, была добросердечным человеком, но неряхой. Весь дом чем-то провонял, я не мог разобрать, чем именно, наверное просто спертым воздухом. Койка стоила две лиры, и поскольку вонь бьет в нос, только когда входишь в дом, то я остался.

Городок Специю построили, как я полагаю, лет шестьдесят или семьдесят назад правильными четырехугольными кварталами, и чужестранцу здесь очень скоро больше не на что смотреть, если только он не любитель военных кораблей, которых на всякий вкус предостаточно в гавани. Чтобы поднять настроение, я наваксил себе у чистильщика башмаки.

Во всех итальянских городах, на площадях и улицах, где обычно гуляет публика, можно встретить приспособления для чистки обуви — от простых дощатых скамеек до настоящих тронов. Когда нет клиентов, чистильщики сами садятся на троны и разглядывают прохожих, вернее, их обувь, остальное им совершенно безразлично. Если в их поле зрения появляется невычищенная особа, чистильщик вскакивает со своего наблюдательного пункта, несется к прохожему и указывает на его обувь с выражением лица, свидетельствующим о чувстве глубочайшего отвращения или даже о том, что жизни этого человека угрожает прямая опасность. Прохожий думает, что у него не иначе как горят брюки или по ноге взбирается ядовитая змея, испуганно смотрит вниз, удивляется, что ничего не замечает, и, сообразив наконец, что все дело в нечищеных штиблетах, со смехом удаляется. Тогда чистильщик, покачивая головой, словно увидел перед собой неизлечимого больного, возвращается на свой рубеж. Но если вы кивнули в знак согласия, он как будто заряжается электричеством. Человечек ведет вас к себе, то забегая вперед, то следуя позади, бьет вам поклоны, зовет вас превосходительством, то навинчивает свой трон повыше, то снова опускает его вниз, поворачивает его налево и направо, проверяет на прочность; смахивает с сиденья несуществующую пыль, наконец приглашает вас широким жестом руки, нет, обеих рук, сесть и склоняется перед вашими стопами. Вы чувствуете себя удельным князем, больше того, восточным деспотом, и вас не удивит, если он поставит вашу ногу себе на затылок в знак совершенной покорности.

Ваш подданный — наверное, единственный, который у вас когда-либо будет, — достает платяную щетку из своей лаборатории, или, если угодно, аптеки, размещенной в подножье вашего трона, и обрабатывает ею до колена вашу правую штанину, потом закатывает ее и лишь после этого принимается за самый башмак. Ботинок претерпевает следующие изменения.

1. Жесткой щеточкой удаляются крупные куски грязи.

2. Затвердевшие грязевые конкреции соскабливаются ножичком.

3. Обычной суконкой для чистки обуви по прошествии одной минуты неистового натирания, при котором человечек со стоном корчится у ваших ног, ваш ботинок приводится в столь приличное состояние, что вы думаете: «Ну, теперь все», и только одна мысль продолжает вас беспокоить: «Для чего же еще весь прочий арсенал?»

4. По бокам вашего ботинка устанавливаются две подходящие по размеру деревянные планки — судя по всему, для предохранения ваших носков от последующих манипуляций.

5. Посредством палочки с пробкой на конце из одной баночки, коих необозримое количество, зачерпывается темная гуща и шмякается на ваш ботинок.

6. Посредством грязной тряпочки эта гуща равномерно размазывается по ботинку, который теперь выглядит так, будто вы по самую щиколотку вляпались в черный ил.

7. Неистовое натирание обычной суконкой (см. пункт 3).

8. Неистовое натирание, как в пункте 3, но сухой и мягкой суконкой. Это неистовое натирание заслуживает отдельного рассказа. Довольно длинная прямоугольная полоска материи удерживается обеими руками за концы, серединой приходясь на место обработки — подъем ноги; чистильщик наклоняется вперед, центр тяжести перенося на тряпку, и начинает в бешеном темпе гонять свои руки вверх и вниз, словно два поршня паровой машины, отчего суконка под большим давлением и с огромной быстротой скользит взад-вперед по коже ботинка. Подобным же образом он наващивает подъем, бока и нос ботинка, но для шлифовки задника он внезапно перекидывает суконку за пятку и начинает ту же манипуляцию, при этом изо всех сил стараясь выдернуть ногу клиента вперед, так что тот поневоле начинает упираться ногой в полик, чтобы сохранить равновесие, и по этой причине моментально теряет ощущение, что он восточный деспот. И все происходит опять в таком темпе и с такой страстью, что вам кажется, будто чистильщик устраивает оргию над вашим ботинком. Само собой понятно, что в результате подобной ажитации не замедлят показаться и признаки изнеможения. В конце данного цикла ваш ботинок приобретает такое блестящее великолепие, какого не знают даже вечные льды к северу от сорок шестой параллели, но сколь же велико ваше изумление, когда, на этот раз из маленького пузырька.

9. на ваш ботинок снова летят грязные ошметки какого-то ила.

10–12. Повторяются операции номер шесть — восемь.

13. Неистовое натирание исполняется теперь бархаткой.

И после этого наконец, если только носок ботинка не будет еще дополнительно обработан чем-то жидким супер-экстра, наступает минута, в приход которой вы уже отказываетесь верить: он оставляет ваш ботинок в покое. Он убирает деревянную загородку вокруг него, скатывает засученную штанину и выдерживает паузу, не столько для передышки, сколько для того, чтобы дать вам возможность пережить восторг, созерцая то различие, что возникло между обоими вашими ботинками. Когда второй ботинок становится точно таким же, вы с удовольствием платите чистильщику любую названную сумму и шествуете далее с таким чувством, словно у вас на ногах вместо обуви красуются два бриллианта.

Я купил для своих брюк лоскут материи и кусок кожи для куртки и нашел пищу, кров и утешение у курчавой Ины, даже получил согласие доверить бумаге и карандашу негритянскую головку.

По сравнению с предыдущей ночевкой простыни были белыми как снег.

Несколько дождливых дней, проведенных в Специи, можно было спокойно вычеркнуть из жизни. В мои часы пик, между часом и тремя пополудни, я рисовал в тавернах, вечера, само собою, топил в вине… Главное, что я смог здесь подремонтироваться.

На третий день разведрилось, и я отправился взглянуть на местечко Портовенере, расположенное на крайней точке полуострова, там, где начинается залив Специя. Напротив лежит высокий треугольный остров Пальмария, а прямо посредине фарватера — небольшая скала, к ней сверху прилепилась четырехугольная сторожевая башня. На самом краю обрыва — полуразрушенная средневековая церквушка; скалы здесь местами ярко-красные и образуют высокие гроты, к которым можно подобраться и наблюдать сверху, как взлетают до самых сводов пена и брызги волн, ревущих от ярости, что неожиданно оказались в клетке. Среди гротов были такие, что соединяются с морем через систему сообщающихся сосудов; без всякой видимой причины все в них вдруг начинает кипеть и клокотать, как страсти в человеческой душе.

Вечером в Специи мне с рисованием фатально не везло, хотя принялся я за дело бодро, однако внутренний голос, приказывавший «прочь отсюда», звучал все громче.

На следующий день установилась хорошая погода, моя одежда была в порядке, я всучил Ине деньги за постой и с облегчением покинул Специю. Вначале я полчаса пробирался через авгиевы конюшни пригорода, затем вдоль деревянных купален, пустовавших до нового сезона. В саду большого отеля мне удалось подцепить две лиры: богатый постоялец усадил одну из своих дочек на стул и попросил нарисовать ее портрет. Лиры мне достались, однако, непросто, так как для детишек я был не более чем забава; в подобных случаях гораздо труднее сделать все, на что способен. Иные родители вели себя уж совсем странно; случалось видеть, как они, получив в руки нарисованный с величайшими усилиями портрет их несносного чада, не долго думая вручали его своему баловню и с умилением взирали, как он хладнокровно уничтожает произведение искусства и потом с гордостью показывает всем обрывки бумаги. Может быть, эти родители надеются за жалкие две лиры перекачать в свое потомство хотя бы толику самоуважения и достоинства из души неизвестного художника, которого судьба наградила комплексом полноценности?

В Леричи я подкрепился незабываемо вкусно приготовленным минестроне и пошел осматривать грандиозный замок, который уже много веков господствует над этой местностью и на чьих камнях остались следы Данте и Петрарки — двух величайших художников. Теперь и я оставил там свои.

Замок был воплощением могущества, но вместо осадных орудий ему угрожало теперь только оружие времени. Старый смотритель, шаркая подошвами, провел меня через двор, прогнав по пути трех куриц, которым здесь было не положено разгуливать. Иногда он невнятно бормотал что-то достойное внимания; это было похоже на слабое журчание сбегающей по стене воды, когда прохудится кровля. В посетителе же пылает безмерное одушевление прошлым, взметаясь выше зубчатых стен и смотровых башен.

Через горы дорога привела меня в Сарцану, первый городок после Специи. По дороге мне попалось кафе, где у стойки бара сидели трое мужчин; немного погодя они удалились, и каждый держал под мышкой скатанный в трубочку собственный портрет, как дети подарок Синтерклааса.[20]

Перед домами сидели с рукодельем женщины и девушки, но ни в какие разговоры мне втянуть их не удавалось. Они либо играли глухонемых, либо громко цокали языком о верхние зубы, что должно было означать «не нужно». В Сарцане я вдруг вспомнил, что оставил у Ины свой карманный фонарик; нужно было возвращаться. Мои чувства к Специи от этого не потеплели. Я тут же повернул на пятнадцать румбов, а когда вышел за город, повстречал двух немцев на велосипедах. Мы договорились вместе поискать ночлега, а назавтра я съезжу на велосипеде в Специю. Сначала они хотели зайти в ратушу за деньгами.

В Италии каждый путешественник может получить пять лир у подеста — городского головы — в доме коммуны и еще пять лир — в доме фашистской партии. Любопытно, чистая ли это филантропия, или же Муссолини привлекает мысль, что если по его стране скитается целое полчище обездоленных иностранцев, то население должно поверить, что где-то живется еще намного хуже, так как в глазах итальянца уезжать из дому всегда было крайним средством избавления от нищеты.

Нас встретили два карабинера; у одного из немцев был с собой альбом печатей, и он попросил поставить печать Сарцаны. В Италии такие просьбы удовлетворяет, потому что ставить печати — веселая потеха. Итальянцы любят играть, это их самая забавная черта; Муссолини играет в диктатора, другие — в министров, народ играет в подданных, патеров, полицейских, военных. Все, что выходит за рамки привычного ремесла, тут же становится игрой. Когда карабинеры, будто дети книжку с картинками, просмотрели весь альбом, старший дал нам десять лир и велел честно разделить. Я отказался от своей доли. Вместо этого я испросил разрешение порисовать. У них были высокие воротники с галуном и большими серебряными звездами, а изобразить достоверно вещественные детали много важней, чем лица. Впоследствии мне приходилось рисовать целые легионы жандармов, и первое, на что они обращали внимание, были эти серебряные звезды.

Мы узнали, что приблизительно километрах в семи дальше на дороге в Специю находится «casa della pubblica assistenza» — «дом общественного содействия», род приюта. Немцы на своих велосипедах сразу же укатили, а я должен был прийти следом. Неподалеку от кафе, где я уже рисовал, меня пригласили заглянуть в парикмахерскую. Молодой цирюльник, похожий на голливудского актера Валентино, показал мне свой портрет, нарисованный полгода тому назад другим бродячим художником. По мнению модели, нос на портрете ему совершенно не идет. Не буду ли я так любезен — он видел меня за работой в кафе — привести нос в более полное соответствие с его желанием. Сначала эта просьба меня обескуражила: корпеть над чужим произведением было новой страницей в моей карьере. Но парикмахер был так настойчив, уверял меня, что с этим носом весь портрет теряет для него смысл, что я наконец уступил. Я стер резинкой грушу раздора и посадил на ее место новую, стараясь как можно точнее следовать стилю предшественника. Операция по пересадке прошла блестяще, мне заплатили за нее как за целый портрет, а двое из присутствующих клиентов тотчас же почувствовали желание запечатлеться в двух измерениях.

В приподнятом настроении я направился к «дому общественного содействия». Хозяин дома принял меня Как почетного иностранца, который был настолько учтив, Что Удостоил визитом его ничтожное жилище. Немцы не появлялись, и я оказался единственным постояльцем, причем, наверное, с давнего времени, потому что, когда вошел в спальню, минимум две сотни комаров стихийно исполнили общий танец ликования и торжественно проводили меня в постель.

День начался с ужасающего возмездия. Мановением руки карающего бога я расплющивал невинно дремлющих теперь истязателей о стену, и почти всякий раз возникающее на ней кровавое пятно подтверждало справедливость моей мести, ибо наказание вершилось мною не более и не менее как за покушение на убийство. И разве для комаров могло служить оправданием, что они так малы, а я так велик! Напротив, именно благодаря этому обстоятельству я и остался в живых. Стало быть, комар, напавший на человека, заслуживает смертной казни.

Было, однако, чрезвычайно жаль, что, творя правое дело, я проливаю только собственную кровь. Но и это не могло удержать мою десницу: справедливость должна была восторжествовать.

Ина обрадовалась моему приходу, тут же достала фонарик и сказала мне: «Ты хорошо сделал, что вернулся».

Часов около трех я снова был в Сарцане и зашел пообедать в небольшую таверну на окраине. Немного погодя вошли молодые люди, с которыми у меня завязался разговор; я нарисовал одного, они угостили меня вином. Я дал себя уговорить остаться, и с четверкой парней мы отправились пешком в Фортеццу, прекрасно сохранившуюся крепость эпохи Возрождения, расположенную высоко над городом, с головокружительными куртинами, мощными, выступающими далеко вперед равелинами, опоясанную вокруг глубоким рвом, похожим на заросшее травой ледниковое русло. Оттуда мы пошли напрямик через поле в dopolavoro. Dopolavoro — буквально: «после работы» — заведение, которое есть почти в каждом населенном пункте, что-то вроде клуба для отдыха мужчин, где можно ничего не заказывать. Сегодня было воскресенье, и устраивались танцы под патефон. Посреди зала, полного гостей, отвели место для танцев; девушки стояли, робея, вдоль стен.

Раза три я причаливал к ним с поклоном, но мое приближение, казалось, производило на них парализующее действие, они застывали, как колонны. Видя это один из моих новых друзей пришел в сильное волнение и стал мне объяснять, что они танцевать хотят, но не смеют. Он упросил одну подружку составить мне компанию, но и на сей раз я остался с носом, так что в конце концов плюнул на всю эту канитель. Тогда ретивый приятель во что бы то ни стало решил принудить меня танцевать с ним самим, и стоило немалого труда убедить его, что у меня от танцев кружится голова. В южных странах танцующие мужчины — обычное дело. Другой парень просто стоял и смотрел, как и я; на мой вопрос, почему он не танцует, он ответил: они не хотят со мной танцевать, потому что я помолвлен.

В какой-то момент все девушки вдруг метнулись к дверям и в один миг исчезли, словно привидения, которых неслышимый бой невидимых часов гонит прямо из шумного веселья назад в могилы. Тут я неожиданно заметил целую роту мамаш, матрон и других надзирательниц, не спускающих глаз со всего окружения; это был настоящий человечий рынок.

Потом мы все вернулись в ту же самую таверну, где за длинным столом была задана большая трапеза. Мои застольники пели песни, отбивая ритм ударами кулака по столу, так что им аккомпанировала вся посуда. В итальянских песнях метр более скрытый, чем в наших; для неопытного уха они кажутся вообще лишенными всякого метра и льющимися свободно, как песня дрозда например, но сами итальянцы хорошо его чувствуют. Вот вам одна из вещей, над которыми задумываешься: а нет ли в их жизни какого-то подспудного лада, глубинного порядка, для восприятия которого нам, северянам, просто не хватает соответствующего органа чувств?

В дверь заглянул мальчуган лет двенадцати; его поманили войти, усадили за стол и попросили спеть. С трогательной серьезностью он спел очень высоким голосом несколько песен. Слушая его, я вспомнил о пении кастратов, весьма любимом некогда в Италии. В их пении как будто выражается душа сверхчеловеческого и потому неземного существа, за что, вероятно, и любили их слушать. Когда мальчик запел, в таверне воцарилась мертвая тишина и стояла все время, пока он не умолк. В этом проявились две типично итальянские черты. Во-первых, присущее всем итальянцам врожденное чувство прекрасного и восхищение перед изящными искусствами; кажется, что художнический дар великих мастеров эпохи расцвета потом разошелся по всему народу, как масляное пятно по воде; этих мастеров было такое множество, что если проследить все разветвления родословных деревьев за минувшие с тех пор столетия, то, наверное, в клетках каждого нынешнего итальянца можно найти гены художника. Плохого художника или художницу, пусть даже очень красивую, публика здесь просто освищет; голландская публика никогда бы не посмела тут же, на месте, выносить свой приговор.

Во-вторых, преобладание сиюминутного интереса к жизни. В Италии все делается для того, чтобы как можно полнее и глубже насладиться данным мгновением, и никто не связывает с этим каких-либо последствий. Когда в данную минуту требуется тишина, люди молчат, когда требуются восторги, они восторгаются, когда миг требует обещаний, они обещают, а когда миг требует клятвы в вечной любви и верности, они клянутся не задумываясь. Если обе стороны при этом сознают, что все происходит ради одного короткого мгновения, то никаких проблем не возникает. Я готов поспорить, что статья 113, пункт 1, нашего Гражданского кодекса, берущая свое начало все-таки с Юга,[21] служит этому иллюстрацией. Судите сами: «Обещание супружества не дает законного права требовать заключения брака или компенсации расходов, убытков и моральных потерь по причине невыполнения данного обещания; любые предварительные условия касательно возмещения ущерба в этом случае признаются недействительными». Было бы очень жаль, если бы moment suprême[22] нельзя было еще более возвышать обетом верности, пусть он даже не будет закреплен потом на бумаге.

Обед состоял из картошки, лука и норвежской трески; последняя занимает нынче важное место в рационе простого итальянца. После еды все разошлись, я вскинул на плечи рюкзак и стал обходить все кафе подряд. В одном я увидел как исключение двух женщин; от мужчин, с которыми они пришли, я получил разрешение их нарисовать, и, когда кончил, вокруг меня толпились посетители; в знак спонтанного восхищения они принялись жать мне руку. Многим ли моим соотечественникам выпадает на долю столь же непосредственное признание? Когда я вышел на улицу, налетевший там на меня поклонник провел меня к месту ночлега.

В спальне на стене висел модернистский рисунок. «Ну и ну, — подумал я, — оказывается, в искусстве они не отстают от времени»; ведь до сих пор мне обычно приходилось видеть только уродливые благочестивые или эротические картинки времен наших дедушек и бабушек либо раскрашенные военные и охотничьи сцены вроде тех, что чаровали наши детские очи на итальянских шарманках, но теперь в рамах. Когда я пригляделся к модернистской гравюре повнимательней, то увидел, что то коричневая наждачная бумага, о которую чиркают спичками. Гравюра была выполнена выжиганием. На противоположной стене висело большое старинное зеркало с облупленной амальгамой; такое зеркало хорошо бы подошло для фильма, где нужно покрасивее изобразить внутренность бедного жилища.

Из Сарцаны я взял курс по большаку на Фосдиново, который, подобно всем почти городкам внутренней части полуострова, выстроен на вершине горы или холма, так что сверху, с его стен, открывается прекрасный вид на все четыре стороны. Горы здесь уже не достают до берега, от моря их отделяет полоса низины шириной часа два ходьбы, где ютятся домики, пролегают канальчики, узкоколейные линии — в общем, всякая всячина, обычная для равнинной местности.

По левую руку вдруг открылся вид на высокую гору, с одной стороны начисто стесанную и обнажившую белое нутро; это были каменоломни Каррары. Навстречу мне попался целый поезд с двумя колоссальными глыбами белого мрамора. Они громоздились на платформе из дубовых брусьев, с широкими железными колесами; платформу тащили цугом шестнадцать бурых волов, попарно связанных тяжелым ярмом. На одном из волов каждой пары сидел человек с длинным батогом; дорога была узкая, непролазная, и поезд двигался медленно, рывками; когда он застревал и останавливался, седоки, громко бранясь, принимались как одержимые костылять своих волов по спинам. Это было жестокое, но притягательное зрелище. Вереница неповоротливых, ленивых животных, несущих на своих спинах разум и силу воли, которые заставляют их потеть и выбиваться из сил, чтобы протащить по дорожной грязи белый мрамор.

Насытясь этой картиной, я зашагал дальше. Дорога шла вверх, пересекая целое поле мрамора. Здесь идешь по мрамору, как у нас по луговой траве. Подумать, сколько людей на свете кичатся мраморными досками своих каминов; что бы вы сказали, если бы они вздумали кичиться каминными досками из дерна?

Было уже поздно, и к самим карьерам я не поспевал, оттуда уже возвращались рабочие. На светлом каменном фоне их фигуры выглядели грязными пятнами. Там, где долина сужается, стояла хижина, семья как раз села за стол. Я спросил, можно ли у них переночевать, и после краткого семейного совета получил разрешение, а вслед за ним и большую тарелку макарон. Поев, я начал рисовать все семейство да еще жениха. Готовые портреты они раскладывали на столе, как в картинной галерее. Самой красивой была младшая дочь, ее я приберег напоследок. Собственно говоря, надо бы назначить цену смотря по степени красоты или безобразия. Когда я предлагал в тавернах свои произведения, чтобы завлечь клиентов, а мне отвечали: «Нет, мы для этого чересчур страшные», то я возражал так: «Да, конечно, господа, вы очень некрасивы (brutissimi), но на цену это никак не влияет. С красивых и с некрасивых я беру одинаково». Эти слова зачастую встречали смехом и соглашались позировать.

Остаток вечера мы провели за томболой, игрой вроде нашего лото, только вместо деревяшек фишками здесь служили кусочки мрамора. Чтобы играть в лото, нужно только знать цифры от единицы и до девяноста; и все-таки, когда играют люди, живущие в ладу и согласии, а на столе шоколадное молоко, вечер получается чудесный. А сидящий в их кругу скиталец наслаждается тем, чего ему недостает при всех прелестях его жизни: теплом семейного очага. Людей, которым прекрасно живется под одной крышей, а меж ними вечно ссоры да раздоры, он просто отказывается понимать; обращаясь к ним, он мог бы воскликнуть: «Боже мой, люди добрые, благодарите небо, что вы есть друг у друга». Любое место в жизни человек обязательно будет недооценивать, это уж как пить дать.

Наутро вместе с отцом семейства, который, как и все тамошние жители, работал на добыче мрамора, я поднялся к карьеру. Мы шагали по шпалам узкоколейки; идти по мраморным блокам было небезопасно. Наверху со всех сторон раздавался высокий пронзительный шум от тонких стальных прутков, которые там и сям медленно, но верно пилили мраморный монолит. Прутки эти бегали взад-вперед на маленьких колесиках, приводимых в движение электромотором. Долго, очень долго они елозят себе туда-сюда, и вдруг целая глыба отваливается от горы; в этом методе мне чудилось что-то очень, коварное, и я представил себе, что вот таким же образом кромсает на части человеческую душу бесконечное страдание. Несколько раз по воздуху на верхние этажи карьера поднималась большая бадья с рабочими, которые были похожи снизу на белые щепочки; это была настоящая мраморная гора. Если ее когда-нибудь целиком разденут и оставят стоять как есть, наверное, это будет гораздо красивее, чем все те формы, которые принял мрамор в руках людей, рассеянный по всей земле.

В самом Фосдиново повсюду стоят фабрики и мастерские, где продолжается обработка мрамора; дружно работающие пилы распиливают мраморные блоки на плиты.

В Массе меня ждала приятная новость. Когда я рисовал в таверне, один коротышка попросил меня прийти к нему в половине шестого и дал адрес. Это был магазинчик радиоприемников и патефонов. Хозяин появился примерно через час после моего прихода, но я не скучал, его сынишка лет десяти все это время крутил своим дружкам, торчавшим в дверях, полученные отцом на продажу новые патефонные пластинки. Я проявлял к ним большой интерес, тем самым побуждая мальчика ставить все новые и все более красивые пластинки. Это был великолепный концерт; когда всякие глупые песенки кончились, приятели сынишки разбежались, так что я вдвойне мог наслаждаться музыкой после перерыва в несколько месяцев.

Как раз во время упоительного мужского хора в дверь вкатился папашка и с порога закатил концерт, но не вместе с хором, а соло. Я сделал невинные глаза, мальчонок немедленно исчез, а хозяин не стал рядиться и дал пластинке доиграть. После этого он выложил мне свою идейку. Он хотел, чтобы я изобразил его с женой и двумя детьми на одном листе бумаги. Я подумал, что ему нужен полный семейный портрет, в обнимку на кушетке и все такое, и меня чуть не хватил удар. Быстро это не сделаешь, отвечал я, очень большой заказ, потребуется несколько дней, а ему он обойдется самое малое в сотню лир. «Нет-нет, — говорит, — вы меня не поняли, вы будете рисовать как обычно, только все головы должны быть друг возле дружки на одном листе». — «Тогда согласен». Мы пошли в книжную лавку, где он купил большой лист бумаги, дома у него была чертежная доска. Мы договорились, что родители займут верхние углы листа, детей поместим ниже этажом и поближе к центру, а все лица будут обращены друг к другу; заказчик находил в такой композиции особую прелесть.

Папашка позировал первым. Низкорослым всегда хочется выглядеть посолиднее; я это учел, и получилось как надо. Потом настала очередь детей, мальчика и девочки. Чем дальше шла работа, тем осторожнее я рисовал, чтобы не испортить все блюдо; супругу и Мамашу я заканчивал уже почти через силу. Когда мой шедевр был готов, меня попросили нарисовать еще раз отдельно мальчика, и за всю работу глава семейства дал мне десять лир. Мне показалось слишком мало. «Но если такой сквалыга сам ни о чем не догадывается, то черт с ним, пусть подавится своими паршивыми деньгами», — подумал я с возмущением и ушел прочь, не сказав ни слова.

Когда я обедал в маленькой гостинице, вошла мужская компания и вскоре завела с молодыми буфетчицами богословский диспут на темы, горячившие головы наших предков еще во времена Реформации. Среди тезисов был следующий: чтобы продолжить род людской, дети Адама и Евы неизбежно должны были предаваться кровосмешению, и это большой порок в творении божьем. Мне тоже захотелось пофилософствовать, и я сказал, что обычному человеческому разуму браться судить о Священном писании — значит идти по ложному пути, ибо по таким рассуждениям выходит, что господь бог своими деяниями затмевает самых ужасных преступников: сначала подстроил людям шутку с раем, а после обрек их на вечные муки в аду. Это лучшее доказательство, что Библию нельзя мерить мерками нашего здравого смысла. Но меня не поняли. Одна буфетчица, девушка удивительно красивая, думая подтвердить мою правоту, заявила, что о таких вещах толковать нынче уже забыли, пусть святые отцы себе голову ломают. На этом диспут сам собою закончился.

ТОСКАНА

Виареджо, итальянский Схевенинген,[23] лежал словно мертвый под ослепительными лучами солнца. Я отдохнул немного на песочке после утреннего перехода. Виареджо — это широкий бульвар с уродливыми виллами и гостиницами да старые рыбацкие посудины на берегу в южной части города, точь-в-точь Схевенинген, только суета помельче, да и пляж, конечно, не такой красивый.

К югу от Виареджо простирается самый большой в Италии лес пиний — вы представляете их себе, конечно, по пейзажам вроде «Вид на Неаполь с Везувием на заднем плане»; пинии — мастера колыхания и шелеста, огромные пушистые опахала, которыми обмахивается матушка-земля. Больше часа я шел по этому лесу, по временам взирая на высокие деревья, как мальчик с пальчик на старших братьев. Температура воздуха была в пол не летняя, и я сочинял про себя глумливую оду в честь тех, что сейчас грелись у домашнего очага. Я был, конечно, несправедлив к этим беднякам — ведь у очага тоже была летняя температура.

Дорога, на которую я вышел, привела меня к широкому и пустынному озеру Массачукколи, заболоченному зеркалу воды на фоне далеких гор, выглядевших отсюда еще весьма импозантно. На берегу озера стояла вилла, где жил и работал Пуччини. Когда-то по водной глади скользил вдохновенный взгляд маэстро, теперь по ней скользят гидропланы итальянской авиации, для которых озеро стало учебным полигоном.

Когда сгущались сумерки, на горизонте возникла Пиза, и я решил добраться до нее. Часа через полтора я уже проходил мимо падающей башни и думал: «Сейчас удобный момент, чтобы, простояв сотни лет, она расплющила меня в лепешку». Но башня собрала все силы и устояла. Вид у нее был такой сверхъестественный, что я специально ускорил шаг, чтобы не увидеть ничего наполовину и тем самым не лишать себя возможности увидеть все при дневном свете полностью и сразу. Сейчас это было вроде аванса.

Порядочно проплутав, я нашел себе наконец пристанище у двух безобразных, но радушных женщин, в большом и мрачном доме, расположенном в глухом переулке. Это был настоящий постоялый двор, где за четвертак давали приют всякого рода странствующей публике. Тем же вечером я успел подружиться с художником-велогонщиком-футболистом-поэтом-композитором и его женой — лицами, очень достойными карандаша и бумаги.

В одной комнате со мной спали три молодых парня, с превеликим удовольствием обучавшие меня итальянским ругательствам. В Пизе я провел целую неделю. Конечно, этого мало, здесь нужно было пожить хотя бы полгода, как Байрон или Шелли, чтобы совсем освоиться с городом и его историей. Пиза этого стоит.

На первую прогулку идешь не торопясь, куда глаза глядят, но с каждым шагом тебя захватывают все новые и новые красоты, и каждая из них на свой собственный манер говорит об одном и том же — великом и славном прошлом города, а тебя снова и снова охватывает Чувство, что ты мог быть тогда его свидетелем. Целых два столетия самый красивый и самый могущественный город на всем Средиземноморье, горящий факел мировой цивилизации, город со своим собственным стилем архитектуры, скульптуры и живописи, еще и поныне гордящийся ансамблем пусть частично разобранных и подлатанных, но все-таки средневековых палаццо. Для людей, лишенных внутреннего зрения, Италия пустое место, но для других она почти сплошной восторг. Я не буду перечислять всего, что можно увидеть в Пизе, об этом достаточно много разных книг с роскошными иллюстрациями, хотя вряд ли могут плоскостные иллюстрации передать идею того, что задумано в пространстве, — произведений архитектуры и скульптуры. Место на городской окраине, где находятся большой собор, баптистерий, падающая башня и монументальное кладбище, — один из многих освященных красотой уголков этой земли. Он существовал уже в 1200 году, когда у нас все еще только начиналось.

Пизу делит надвое река Арно; переброшенный через реку мост, по которому проходит главная магистраль города, Понте-дель-Медзо, то есть «мост середины», далеко известен своей «джуоко-дель-понте» — «игрой на мосту», которая прежде разыгрывалась каждый год, приводя в возбуждение весь город. В ней участвовали две стороны, северяне и южане, Арно была между ними границей. Когда приходило время, сторона, проигравшая в прошлый раз, вызывала другую в высокопарных и насмешливых выражениях на состязание; противник принимал вызов, отвечая сценкой в том же духе. Затем назывался день состязания. Утром этого дня войска обеих сторон выступали друг перед другом, готовые к сражению. Правилами игры строго предписывались доспехи: латы из двух слоев — нижнего, защитного, из ваты или бумажных пыжей, и верхнего, кирасы из жестких пластин, снабженных торчащими выступами, — щит и единственный вид оружия: палка с крюком на конце. Пестрый и праздничный характер игры подчеркивали офицеры, герольды и множество других почетных персонажей, костюмы которых были еще нарядней, а султаны из перьев — еще выше. В заранее назначенное время оба войска, в составе каждого по восемь дивизий, начинали маршировать к мосту. Затем следовал сигнал, по которому войска выдвигались каждое на свою половину моста; противники стояли теперь нос к носу, и одна лишь тонкая веревка, обозначающая середину моста, удерживала их от враждебных выпадов; напряженное молчание царило на мосту и у высоких балюстрад по обе стороны Арно, возведенных специально для того, чтобы пизанские дамы и члены муниципалитета могли наблюдать за сражением и приветствовать его участников. Как только убирали веревку, разгоралась ожесточенная рукопашная битва, одна сторона теснила другую с моста на берег и старалась захватить пленных, пуская в ход палки с крюками и цепляя ими за выступы на кирасах. Баталия продолжалась ровно три четверти часа; сторона, отвоевавшая за это время большую часть моста, признавалась победившей и совершала триумфальное шествие через весь город, удивляя публику безудержной похвальбой о своих подвигах. День завершался общим балом и пиршеством. В последний раз такое побоище разыгрывалось в 1806 году и, вероятнее всего, было действительно последним.

Все это я вычитал в книге, сидя как-то днем в университетской библиотеке, когда меня подвели сразу и погода, и заказчики. Обычно же я гулял по улицам, заглядывал в церкви и музеи, в таверны и палаццо, протянувшиеся вереницей вдоль берегов Арно. Однажды я заметил повара в громадном колпаке белее бумаги. Таким бы поварам гулять в темном лесу, как средневековые дамы с фрейлинами. Повар властвовал над необозримых размеров очагом, уставленным котлами и кастрюлями с подпрыгивающими крышками; мне нестерпимо захотелось поднять эти крышки и помешать варево, настолько раздразнили меня вкусные запахи, но повар, казалось, не замечал моих вожделеющих взоров.

Побывал я и в палаццо, где жил лорд Байрон, любивший подниматься по его широким ступеням верхом на лошади, чем он предвосхитил современный лифт.

Моим соседом по ночлежке был совсем еще молодой немец, у которого ничего не было, и он жил тем, что ему подавали на улице. Однажды, когда я стоял в соборе и размышлял над тем, что перед этой красотой даже человек, не верующий ни в бога, ни в его заповеди, может спокойно преклонить колени, он присоединился ко мне, но вместо почтительного восхищения собор вызвал у него досаду: «Слушай-ка, тут и смотреть не на что, да такого добра в каждом городе полно. И чего здесь особенного. Подумаешь тоже, церковь вся из мрамора; ну и что, да его здесь кругом сколько хочешь, они его задарма берут».

Если сегодня ты не заработал ни гроша, то назавтра Уже сматываешь удочки с этого места — вот вам еще одна странность человеческой натуры.

Прекрасным утром я шагал вдоль изгибов средневекового акведука в сторону Лукки. Такие акведуки — не что иное, как широкий желоб, который прямо по воздуху Доставляет чистую воду с гор в близлежащие города, порой на расстояние до десяти километров. Вместо того чтобы червем ползти по земле, как у нас, вода совершает здесь победное шествие по спинам сотен триумфальных арок, и я бы сказал, что в этом тоже проявляется почтение к воде, свойственное людям теплых стран с сухим климатом.

В итальянской газете я однажды наткнулся на статью о нашей стране, автор которой уверял, будто голландцы настолько привычны к воде и так безумно ее любят, что, если идет дождь, они не бегут прятаться в сухое место, как остальные народы, а все поголовно выскакивают на улицу и с ликованием промокают до нитки.

Лукка находится в полудне ходьбы от Пизы, и, хотя ей недостает такого же величия, в ней можно встретить все, что когда-то было у гордого и независимого населения итальянских городов. Здесь также строились дома с аркадами, которые я видел в Кьявари, но, к сожалению, свободное пространство аркад было затем поглощено домами и превращено в торговые ряды, отчего пострадали фронтоны домов, получившие теперь иное членение, а улицы стали слишком узкими. К счастью, за последние годы многим зданиям возвращен первоначальный вид, со стен красного кирпича удалена известка, восстановлены в своих правах уцелевшие сводчатые окна с маленькими колоннами посредине. Некоторые уголки воскрешают перед глазами прошлое настолько живо, что почти физически ощущаешь, как им, должно быть, не хватает публики в костюмах эпохи Возрождения. В соборе Лукки стоит надгробный памятник молодой женщине, который меня глубоко взволновал; в царящем здесь мягком полумраке родился у меня следующий рассказ.

ОБРАЗ

Мая месяца двадцать седьмого дня года одна тысяча четыреста восьмого в шестнадцать минут одиннадцатого часа в своем имении неподалеку от Лукки, на благословенной земле Тосканы, умерла юная графиня де Карретто, и немногие были в ее окружении, кто бы отказался сойти вместо нее в могилу, хотя иные видели ее лишь издалека, прочие же только слышали о ней от других.

Не страдая никаким недугом, графиня словно выскользнула из жизни. И всякий теперь стал о ней думать и все припоминать — все слова, что слышал от нее, и запечатлевать в своей памяти черты ее лица, ибо никак не верилось, что отныне больше нельзя будет ни увидеть, ни услышать это чарующее создание. Только память о нем осталась, и всякий мог сохранить ее для себя как драгоценное сокровище, которое уже не перейдет никому другому по наследству; такое вот наследство оставила она всем. И мало-помалу оно должно было окружить ореолом всякого, кто знавал ее при жизни.

Отчего это было, никто сказать, к счастью, не умел. Графиня как будто с рождения владела даром понимать людей, и ей не надобно было для этого долго жить да мучиться, как прочим. Очень молода была графиня и жизнерадостна, но при этом столь проницательна, что читала в душе всякого, будь то девочка-кухарка или государственный муж.

И вот она лежала мертвая, и мудрые глаза ее теперь уже ничего не видели.

Граф был более потрясен смертью, нежели сама покойница, она просто исчезла. Он не ел ничего, не говорил ни слова, он не различал ни дня, ни ночи, каждое утро он все так же сидел и расширенными глазами озирал вокруг себя поочередно то вырезанные в форме когтистых лап ножки дубового стола, то прожилки на палисандровых половицах, покуда они не тонули в ночной темноте, то ниспадающие вдоль окон портьеры, на выпуклых складках которых утренний свет выхватывал длинные полоски богатых узоров, то розетки плафона, тени которых падали не вниз, а вверх. Его взгляд избегал лишь картин, чья намеренная красота теперь представлялась ему насмешкою. И все чаще блуждающий взор его застывал на бесформенном обломке кости, который уже много лет комнатная собачка то и дело брала в зубы и бегала с ним по покоям, а после бросала где придется.

Терзала ли графа мысль, что жена его обратилась внезапно в некую вещь, и он искал эту вещь среди прочих? И не спрашивал ли он все окружающие предметы: зачем взяли вы ее себе?

Случилось это во времена Возрождения, а дворяне тогда уже не верили больше в бога.

Один-единственный раз вышел он в парк, шел медленно и скоро замер, будто порожний железнодорожный вагон, пущенный в тупик. Как в тупике, стоял он, безучастный, посреди бушующей стихии растений, птиц и насекомых. Никто не смел произнести ни слова: человек в столь безмерной скорби людям нормальным внушает ужас, того и гляди, он лишится рассудка. Если бы только графиня была хоть недолго больна, то он, верно, стал бы и дальше безотлучно бдеть у пустого теперь ложа болящей.

На пятый день он ушел из дому в оливковую рощу, что была по соседству. Может быть, оливковые деревья, столь похожие на извивающиеся от боли и страсти живые существа, что они вдохновляли Микеланджело на создание человеческих тел, повергающих мир в изумление, — может быть, оливковые деревья дарили ему покой и утеху? Этого не знает никто.

Кто знаком был с домашней жизнью четы, тот понимал, что и для графа теперь жизнь кончена. Теперь уж не появятся в простом поместье Карретто ни живописцы, ни ученые мужи, для которых в те времена были открыты двери куда более роскошных палаццо; а если и придут, то один-единственный раз, чтобы своим соболезнованием еще больше напомнить о ней, но потом навсегда исчезнут. Да и кто соблаговолит ради собственного удовольствия посетить одинокого человека, терзаемого печалью?

И чем отныне заполнить жизнь? В заботах своих и трудах он думал лишь о ней, хотел радовать лишь ее — будь то диковинным, взращенным собственными руками растением, выкопанным из земли фрагментом античной статуи либо открытым у древних писателей новым интересным рассуждением. Во всех этих направлениях граф ушел далеко, и даже знатоку было приятно обменяться с ним мыслями, но теперь — чего стоят все на свете вещи, коль скоро нельзя обратить их в узы, связующие живых людей?

Особенно же возвышала его в глазах окружающих ее любовь; лишь взойдя на постамент ее любви, стал он выше других на целую голову. Эта любовь и для него оставалась всечасной загадкой. Что нашла она в нем? Как удавалось ей изо дня в день приносить новые свидетельства этой любви, и не только на глазах посторонних, но и когда они были наедине? Поначалу он терялся в догадках, но мало-помалу привык и рассматривал ее любовь вкупе с теми чудными благами, какие природа равно изливает на людей, не давая им распознать, чем они эти благодеяния заслужили.

Когда граф возвратился из оливковой рощи, другие люди уже похоронили ее, опустили в сырую землю и засыпали. Под плитами собора, дивной красоты Луккского собора. И только плита, которую недавно поднимали, напоминала еще о ней.

Словно ведомый инстинктом, устремился граф к этой плите. Люди не узнали его и даже приняли за нищего, что хотел устроиться в церковном портале; когда же он прошел внутрь собора, остановясь на мгновение, покуда глаза не привыкли к разлитому под сводами полумраку, и затем медленно, ощупью стал пробираться дальше, прижимаясь к стене, к решеткам исповедален, то был похож теперь на закоренелого грешника, по истечении многих лет опять дерзнувшего войти в храм господа, которого он прогневил.

Но не на священный алтарь был направлен взор его глаз, они не отрывались от мощеного пола, от той самой плиты, которую недавно поднимали, и так, шаря руками по стене и вжимаясь в нее спиной, будто желая разрушить соборную кладку, приблизился он к роковому месту и застыл недвижим. Здесь еще стояли люди, по два, по три человека и поодиночке стояли они, погруженные в скорбные думы; они размышляли о том, что даже самая волшебная красота преходяща, некоторые плакали, ибо сокрушались они, что в жизни столько горя. А в углу, где прятался мрак, у стены распластался в оцепенении человек, сам сраженный горем. Он оцепенел от ужаса, что ничего не происходит и никогда больше не произойдет, что чужие люди вот так прямо стоят здесь и печалятся о его страданиях. Воистину это была кража.

Какой-то немец-алебардщик, не ведая о том, что стряслось, прошагал по каменному полу. У него был алый плюмаж, сине-желтые штаны с буфами, и плита, еще не легшая прочно на место, заходила под его ногами.

Человек, стоявший в тени, вздрогнул. Чудовищной показалась ему мысль, что люди однажды станут равнодушно проходить мимо этого места, и, едва вернувшись в палаццо, принялся он тотчас воображать себе надгробный символ, что отныне и навеки поведал бы каждому, кто видит его, об очаровании юной графини. Может статься, единственно эта забота уберегала его от умопомрачения, забота, соединявшая его с миром разума.

«Парадный памятник для надгробия был бы негож, — думал граф, — ибо противоречил бы ее натуре. Она была сама простота и естественность и такой пусть пребудет и после смерти». Лишь руки ее и лицо должен изобразить художник, таково было единственное условие, в остальном же творцу предоставлялась полная свобода. Граф хорошо знал: только полная свобода творит высшую красоту.

Никому более не подобало свершить задуманное, нежели мессеру Якопо делла Кверча, первейшему ваятелю своего времени, частому и желанному гостю в графском палаццо, ему, голландцу из прославленного рода Ван Эйков,[24] чьи светлые локоны, казалось, источала свежесть северного ветра; ему, нашедшему для жизни и творчества лучший из возможных в те времена краев земли, ныне почитаемому по всей Италии. Он знал усопшую и сотни раз впитывал в себя ее красоту, вдвойне, как вдвойне впитывает красоту этого мира художник.

Когда мессер Якопо услышал о поручении графа, жаркое пламя вспыхнуло в его душе. Он немедля принялся за работу, словно опасаясь, что иначе потеряет ее. Целых три месяца провел он взаперти у себя в мастерской, открывая только затем, чтобы взять принесенную пищу. На исходе третьего месяца работа была закончена.

Увидев впервые творение мастера, граф едва не лишился чувств от восхищения. Перед ним лежала она, такая милая и спокойная, будто и не было никакой смерти; трудно было поверить, что образ этот изваян из холодного мрамора, столько теплоты и нежности он излучал.

Своей привилегией изображать человеческую наготу скульптор, однако, воспользовался чрезвычайно скромно: шею он прикрыл до самого подбородка стоячим воротником, ниже запястий опустил длинные рукава. И все ж не было и намека на строгость в ее фигуре, словно дышавшей жизнью, в мягких и благородных линиях складок и сборок ее платья, словно олицетворяющих любовь и обожание, всегда сопровождавшие ее при жизни. Ибо, помимо платья, мы носим на себе и те мнения, которые о нас питают другие люди.

Ее ступни легко опирались на комнатную собачку, что преданно взирала на нее снизу вверх, символизируя либо рабскую покорность, скрытую во всеобщем обожании, либо преодоление и обуздание земного в ней самой, либо то и другое вместе. Мессер Якопо сохранил еще толику готического духа.

Голову художник изваял с поистине детской шаловливостью: ее украшал большой, увитый цветами венец, из-под него с обеих сторон падали на виски и на лоб волнистые пряди волос, наверху же голова была открыта, волосы на темени тщательно расчесаны на пробор. Было в этом что-то несказанно трогательное, будто ей любой дождик нипочем.

В день открытия памятника на торжественной и строгой церемонии свершились помыслы графа: и далеким потомкам образ ее будет внушать отныне любовь и восхищение — надгробие Иларии де Карретто можно встретить почти во всякой книге по истории искусств. Желать графу ничего больше не оставалось; он продолжал жить просто оттого, что был жив, по привычке, однако продолжал ли он мыслить — этого не знала ни одна душа. «Неладно, — думал он, — что все вокруг в имении по-прежнему цветет и плодоносит, как будто ничего не произошло, для памяти о ней это оскорбление. Долой же все любимые занятия и утехи, пусть дом приходит в упадок, а парк зарастает сорной травой, и чем шире будет запустенье, тем угодней будет эта дань ее памяти. Пусть же все вокруг на себе почувствует, увидит и узнает, что нет ее боле на свете, узнает и разделит нашу скорбь».

Гостей в палаццо больше не видали. Однажды побывал тут мессер Якопо. Так и не сумев завязать с графом беседу, он вышел в одичавший парк и долго бродил по нему, захваченный картиной неистового бунта природы в этом некогда столь прилежно взращенном растительном царстве. Теперь же все росло, цвело и увядало в немыслимом хаосе, парк словно пришел в буйное помешательство. Редкие экзотические растения, удушаемые сорняками, в предсмертных корчах обретали самые причудливые формы; те растения, которым привольно жилось в этом хаосе, расцветали вдвойне пышным цветом.

Мессер Якопо был весь поглощен этим буйством форм и красок, и когда наконец, глубоко задетый за живое дерзостью природы, восставшей на человеческий порядок, он оставил имение, то вряд ли еще думал о графе.

Года два-три спустя мессер Якопо нежданно появился снова и, видя графа точно в том же состоянии, что и ранее, принялся мерить шагами зал, где некогда устраивались приемы, и говорить так, как будто обращался к потолку:

«Достойно ли зрелого мужа прозябать всю жизнь в праздности? Достойно ли зрелого мужа быть подобием придорожного камня, мертвой птахи, перышка этой птахи? Достойно ли человека довольствоваться лишь видимостью человека, внешней оболочкой человека, но с Душою камня, даже хуже камня?

Что надлежит делать зрелому мужу? Необременительные дела на земле пусть остаются женщинам, детям и старикам, но самое трудное выпадает на долю зрелых мужей. Самое трудное из дел есть сотворение прекрасных вещей из ничего, достойнейшее дело — улавливать красоту, и, родись я заново хоть тысячу раз, я стал бы всякий раз пытаться делать то же самое. Ничто на свете не отвратило бы меня от этого занятия».

У него были белокурые локоны, крепкий шаг немецкого ландскнехта и такая же решимость во взгляде. И шагал, и глядел он без промаха. Попали в цель и его слова. Граф поднял глаза, впервые после долгого времени, давая тем самым понять, что сказанное возымело свое действие. Тут мессер Якопо приблизился к нему вплотную.

«Ты, — и в этом „ты“ слышалось насильственное вовлечение графа в сообщество живых, — ты талантлив, и у тебя есть вкус, я говорил это всегда, и ныне, как раз теперь, когда тебе не о чем более ни думать, ни заботиться, когда жизнь твоя внезапно опустела, как раз теперь мог бы ты свои силы положить ради одной лишь цели. Ты ничего более не ждешь от жизни, и тебе все равно, что в этой жизни еще делать, но, если тебе все равно, трудиться или не трудиться, тогда трудись. Тому два года, как ты лелеешь свою великую боль в совершенном бессилии и праздности. Поверь, были мгновения, когда я завидовал твоей боли, ибо знаю наверняка, что если бы я так же страдал, то сумел бы создать шедевр, коему равных еще нет на свете. Ты же впустую губишь свое время, боль в тебе угасает вотще, ты ее не достоин. Подумай, как бы ее выразить, вместо того чтобы впадать в оцепенение, боль могла бы окрылить тебя. Я знаю.

Сейчас не говори, поразмышляй об этом серьезно.

А когда почувствуешь такое желание, можешь во всем опереться на меня», — произнес он, круто повернулся я ушел, оставив графа в одиночестве.

Месяца через два граф был уже в трудах, а через год ему впервые дозволено было участвовать в тайных вечерах, что проводились тогда в катакомбах.

Эпоха Возрождения была радостным временем, но все-таки люди тогда не сбрасывали своих одежд, как греки, открытая нагота была чем-то запретным, и ее познавали тайно, прочее общество не должно было ничего об этом ведать. Оно могло ею снова и снова восхищаться, платить за нее художникам, но не имело права знать, кому этим обязано.

В Риме живописцы устроили в катакомбах зал для штудирования обнаженной натуры; из многих городских домов в зал вели подземные ходы; тайна этих лабиринтов и того, что в них происходило, хранилась не менее свято, чем тайна какого-либо заговора. Лишь благодаря ручательству мессера Якопо граф был допущен так скоро к этим тайным собраниям. Ибо он многое понял и узнал за минувший год; теперь он смотрел, чтобы постигать истинную суть вещей, а не ради того, чтобы узнавать их в жизни, как это делают люди заурядные, и его рука тоже научилась держать рисовальный уголь и вести линию туда, куда он хотел.

Впервые он получил разрешение спуститься в катакомбы. Старший собрат по искусству, обитатель одного из домов, соединенных с катакомбами, освещал факелом путь в подземелье, трудный для всякого, кто там не бывал. То и дело граф цеплялся своей рисовальной доской за выступающие углы гробов. Когда пламя вспыхивало ярче, он успевал заметить выцарапанные на стенах фигуры, чаще всего это были голуби или цветы, символы любви и надежды, которыми первые христиане награждали своих усопших. Древние христиане были очень тесно связаны со своими усопшими, они жили в их окружении, считали их по-прежнему членами семьи, да и себя чувствовали наполовину зарытыми в землю.

Около получаса длилось это нисхождение, потом ход стал расширяться и влился под высокие своды; это и был подземный зал.

Граф увидел сотни фигур, поглощенных работой; на первый взгляд эти склоненные фигуры можно было принять за молящихся, но нет, их согнул труд. Лишь изредка пустую тишину нарушал шорох бумаги либо скрип досок.

В самом средоточии этого труда и этой тишины, на деревянном помосте, освещенная сверху ярким кольцом лампад, стояла молодая обнаженная женщина.

Она стояла здесь не ради денег. В позе ее и в выражении лица сквозила серьезность человека, исполняющего высокое назначение; только вспышки неровно горящих ламп убавляли порой эту серьезность.

Она добровольно сложила с себя призвание всякой женщины быть блюстительницей собственной наготы и так позволила этим мужам впервые спокойно насладиться созерцанием одного из прекраснейших творений природы, с которым они повседневно бывали рядом, но видеть не смели. И эти мужи были ей благодарны, сердца их трепетали от глубокого волнения, да, пожалуй, и первое впечатление было справедливым, они молились на нее, только на свой собственный лад.

Граф был потрясен и обескуражен столь внезапно открывшимся ему видом. Он машинально сел, установил рисовальную доску, но работать не мог.

Душу его обуревали новые мысли и чувства. Вот он здесь, под землей, в городе мертвых, они вокруг него всюду. Не будет ли ему весточки от жены? Когда пламя факела дрожит от чьего-либо дыхания, не жена ли это приближается к нему, легкая, как вздох? А эта нагая женщина, почитаемая всеми за благородство своей натуры. Не есть ли она символ его собственной жены?

Но она стоит нагая. Нужно ли это? Неужели не нашлось других предметов для рисования с натуры? Неужели нет лошадей, гор, деревьев, цветов и плодов? Вся земля полнится ими. Для чего же перед ними стоит нагая женщина? Сможет ли эта женщина пойти под венец и стать матерью после того, как она открыла свою наготу сотням чужих мужчин? Нет, это невозможно, никто из мужей не согласился бы на это! Эта женщина пожертвовала своим высшим предназначением, и эти мужчины приняли ее жертву!

Когда штудия была закончена и все поднялись, граф по-прежнему не сделал ни одной линии на своей бумаге; на обратном пути он вдруг спросил у своего провожатого: «Почему нагая женщина служит нам моделью, разве нельзя стать без этого хорошим живописцем?» Улыбка спутника пропала во мраке, но не пропали его слова: «Как же мы смогли бы изображать женщин одетыми, если бы не знали, как они выглядят нагими?» Эти слова не пропали даром, эти слова глубоко запали в душу графа и начали всю ее будоражить, они, словно пленники, неистовствовали в его душе, требуя свободы, гоня перед собой в диком беге одну за другой его мысли, колебля и потрясая чувства. И лишь рассвело, вскочил он на первого попавшегося коня и поскакал в Лукку; он скакал две ночи и день; в Лукке он в три прыжка взлетел по ступеням собора и, очутившись у надгробия жены, смотрел и смотрел на него и… Да, да!

Скульптор знал тело его супруги на память!

…Когда земля с волнующейся нивой вдруг сама начинает волноваться.

Когда твердь разверзается в ущелья, по краям которых широкие ряды лесных деревьев взлетают в высоту и, словно паря, низвергаются вниз кронами в пропасть,

а в иных местах долины вдруг вспучиваются горами, что вздымаются высоко в небо, оскверняя белизну облаков осколками камня и прахом.

Когда бурная река вдруг поворачивает свои волны вспять и, пенная, мчится к истокам, поглощая их пастью водоворота и за корни увлекая вглубь прибрежные деревья,

и пробивает этими деревьями в теле земли глубокое отверстие,

а вокруг него обрушивается земля, и зияние становится все шире —

леса, и горы, и пастбища со стадами, и дома, и деревни, и города скользят и низвергаются в беспредельно глубокое, вселенское жерло, которому не видно дна;

люди, чьи руки еще сплетены.

Все шире и шире становится жерло, и тонкий круг, что еще напоследок остался, устремляется весь, вращаясь в падении, вниз, в бездну.

И лишь редкие облака, усыпанные пылью, кружат над тем местом, где совсем недавно была прекрасная земля.

В монастыре Сан-Миниато был некогда монах, который тридцать лет без устали выпалывал в садах сорную траву.

Пока я все это сочинял, ко мне приблизились две старые немецкие дамы и спросили, не могу ли я сделать рисунок с надгробия, они бы его с удовольствием купили. Они сначала долго обсуждали друг с другом, можно ли меня потревожить; это были удивительно трогательные старушки.

Четыре дня подряд без перерыва лил дождь, прохожие все как один были с зонтиками, которые казались частью их тела. Я укрывался в кафе, где рисовал портреты, или в соборе. Однажды меня взял с собою в участок карабинер из Больцано:[25] хотел получить свой портрет. Он нашел его великолепным и сказал: «Wenn S'studiert hätt'n, wären S'ein tüchtiger Maler g'worden»,[26] а на следующий день, когда я вернулся туда, чтобы обслужить его коллег, портрет уже был заключен в паспарту, и карабинер обращался с ним как с драгоценностью. А ведь сплошь и рядом бывает, что человек благодарит тебя, говорит, что рад, а сам складывает рисунок вчетверо и прячет в карман.

Фронтоны обоих громадных соборов Лукки населены превеликим множеством чудищ, о которых в Библии нет ни слова; может быть, это свергнутые языческие боги, ставшие впоследствии олицетворением разных человеческих пороков, как, например, Гермес стал символом стяжательства, Венера — любострастия, а еще позже деградировавшие в чисто декоративные мотивы.

В большом соборе на табличке я прочитал: «Ставить велосипеды в храме запрещено». Велосипедный мотив, значит, еще не допускался. Я решил не удивляться, если в другой церкви увижу надпись: «Запрещается играть в футбол и использовать алтарь вместо ворот». Так ли уж будет дико, если кто-нибудь, сидя в церкви, обратится к проходящему патеру с вопросом: «Как насчет вечери?»

В Лукке я начал рисовать портреты за одну лиру, на скорую руку и малым форматом, но все равно цена была недостойна страны Рембрандта. Тут же, разумеется, посыпались заказы, чего я, собственно, и добивался. Сначала я предлагал свои услуги за две лиры, но поскольку никто в ответ и рта не раскрывал, то я объявил: «Маленькие портреты за одну лиру». Странно, что из всех нарисованных тогда лиц я не могу ни одного воскресить в памяти, во мне не осталось ничего, как в бинокле, разве только брезжат иногда перед глазами тонкие усики да напомаженные волосы.

Из Лукки я маршировал по главной дороге, как солдат большой армии, во Флоренцию, четыре перехода. Становилось все холоднее, деревья оголились, трава побурела, подернутые синевой горы заслоняли горизонт. По пути мне удавалось нет-нет да и подцепить несколько лир, большей частью в полицейских участках либо в цирюльнях — в первых благодаря воротникам со звездой, во вторых благодаря уложенным в ту или иную форму волосам. Когда дело не выгорало и меня вместо денег награждали бранью, я думал про себя: «В мире еще много людей, которые ничего такого в глаза не видали». Неудавшийся портрет приносит вдесятеро больше вреда, чем удавшийся — добра, ведь неудача так чувствительна. Тогда я говорил, что я немец.

В Пешии я ночевал вместе с группой молодых немцев; одетые во всякую рвань, на боку коробка открыток с видами, они беззаботно мерили ногами страну. Они пели свои песни, я спел им «Вильгельмуса»,[27] конечно не целиком, а первый куплет. Вечером в самом солидном кафе этого местечка после ужина я изготовил целую серию портретов, но закончить мне не дали. И со словами: «Пусть тогда искусство служит простому народу!» — я хлопнул за собой дверью. Вино на столе, песни, братание наций — это была Пешия. А в каменные стены ратуши вмурованы десятки плит с гербами, чтобы путник видел, сколько великолепных зданий погибло в этом городке.

В Пистое стоял пронизывающий холод, и это крайне мешало рассматривать памятники искусства в свое удовольствие, они были для меня вроде роскошного обеда, но поданного холодным. Вечером я спасался в крохотном театре оперетки, а утром — в церкви, где дородный патер на подмостках давал спектакль о воскресении из мертвых; он сообщил, что смертные грехи наложат на нас к тому времени свою печать и выглядеть мы будем страховидно. Свою речь он сопровождал самыми несусветными жестами, хотя с точки зрения риторики все было вполне правильно, однако позже, когда служба закончилась и патер в окружении коленопреклоненной паствы раздавал облатки, то бишь тело господне, я заметил, что он позевывает. Выйдя на улицу, я еще некоторое время размышлял над увиденным, но вдруг в этом отпала необходимость, потому что на стене я прямо перед собой увидел лозунг: «Муссолини всегда прав».

Пистоя и Прато находятся уже в зоне влияния Флоренции, где все церкви и музеи, все улицы представляют собой настоящие музеи на открытом воздухе, где в один прекрасный день сошла на землю красота и затем несколько столетий неистовствовала в людях, как эпидемия зловредной лихорадки.

Флоренция! Волшебное слово! Флоренция, непостижимое диво! Вертоград восторгов и сюрпризов, когда же я снова сподоблюсь увидеть тебя! Флоренция — это утешение, очищение, омовение души; наверное, в ней очень трудно умирать. Я почти готов поверить в легенду, что флорентийцы не умирают, что живущие в этом городе остаются вечно молоды. Само собой разумеется, все его достопримечательности дотошно перечислены в «беде-кере», ужасно трезво и ужасно скучно, как имена влюбленных пар в муниципальной книге записей актов гражданского состояния. Да, чувство, пробуждаемое Флоренцией, ни с чем, кроме любви, не сравнить. Оно заполняет тебя раз за разом все глубже и делает несказанно счастливым, заставляет звучать лучшие струны души, у тебя словно вырастают крылья, и кажется, что можешь горы свернуть. И как в любимой, которая для тебя и человек и весь мир, открываешь во Флоренции все новые и новые черты, которые удивляют и восхищают, сколь бы долго ты здесь ни был. Это удивление и восхищение ты возвращаешь ей словно долг, и чувство твое становится от этого еще богаче и огромней, так что вынести его под силу только сообща.

Но любовь к Флоренции не разбивается вдребезги, как это порой бывает с настоящей любовью к женщине.

Я поселился у одной разведенной офицерши, державшей двух обезьянок и пансион для туристов. Вечерами мы частенько сиживали на кухне, иногда она выпускала из клетки обезьянок, и те начинали как сумасшедшие носиться повсюду; что они гадили, никого не волновало — все равно кругом была грязь. В одном углу кухни была настоящая свалка; фактотум хозяйки, немецкий юноша, осевший у нее, сметал туда весь мусор.

В доме была таинственная комната, в ней жили трое узкоглазых китайчат, всякий раз новых, торговавших галстуками и стеклянными бусами; у них я перенял восточную улыбку, не исчезающую даже от самого грубого обхождения. Им не было никакого дела до других; тенью проскальзывали они по коридору к себе в комнату. Китайцы выглядят настолько непривычно, что даже не верится, рождаются ли они на свет, как все люди.

Прочее общество состояло, во-первых, из тирольца который зазывал в пансион путешественников и за это ему разрешалось строить куры хозяйской дочери; он рисовал кисточкой картинки, а затем продавал их в разные конторы, он мог за какие-нибудь пять минут назвать первого встречного своим лучшим другом, обмануть его, выбранить и предать, а потом опять с ним помириться; его уста никогда не произносили слова правды. Он бойко говорил по-итальянски, так что сам собою оказывался переводчиком, но перевод его бывал настолько вольным, что в течение четверти часа мог превратить собрание благороднейших людей в ведьмин шабаш. Поначалу он не догадывался, что я тоже понимаю итальянский, так что я мог с возмущением, а после с любопытством наблюдать за его дьявольскими кознями Все переиначивалось таким образом, чтобы самому подняться в глазах матери и дочери. Однажды я убил целый вечер на диспут по трем выдвинутым им утверждениям:

1. все языки, кроме французского и итальянского, похожи на русский;

2. пушка, из которой немцы обстреливали Париж, называлась Толстая Берта;

3. слюна — продукт жизнедеятельности мозга.

Не могло быть и речи, чтобы мне удалось доказать свою правоту в глазах матери и дочери, напротив, его интеллект отпраздновал подлинный триумф, мне же достался удел глупого Wanderbursche — странствующего подмастерья, который ни в чем не смыслит. У него была лучшая в доме постель, и его без конца угощали чем-нибудь вкусным. Это была фигура номер один.

Номером вторым был чех — по его словам, бывший редактор газеты и политический эмигрант. У него была большая, очевидно, многознающая голова, но голова эта словно вспухла от одной чудовищных размеров навязчивой идеи, в бесконечных ответвлениях которой запутался, как в паутине, весь механизм его мышления. Этой идеей были «божественные римляне». Стоило лишь начать с ним разговор, неважно на какую тему, и вот уже он сокрушенно вздыхает: «Ja, ja, ich sage Ihen, mein lieber Herr, die göttlichen Römer…»[28]

Во всем, что касается политики, он был очень агрессивен и поэтому чуть ли не с каждым заводил ссору, к собственной, однако же, прибыли: брал взаймы, заводил ссору, а потом не отдавал долга. Вначале он ко мне как нельзя больше расположился и все подбивал меня нарисовать ему художественную открытку: земной шар, обвиваемый щупальцами гигантского спрута — мирового сионизма. Каждое щупальце символизирует один из инструментов его тайной власти, а на вершине глобуса стоит Муссолини, отсекающий топором фашизма одно щупальце за другим. Он собирался распечатать эти открытки, снабдив их пояснением, и уверял меня, что нашел золотую жилу. Я подумал: «Живи и давай жить другим», взял и нарисовал ему эту смехотворную картинку, после чего должен был стать ему лучшим другом, как он мне говорил; но, когда картинка была готова, он заявил, что она ему больше не нужна, ибо я, дескать, нарисовал ее не ради святой политической идеи, а ради самой обыденной Цели — помочь соседу; на самом же деле он подыскивал себе кого-то еще, чей талант, как он думал, достоин более глубокого доверия. Его уста редко произносили слово правды. Единственное, что дала мне встреча с ним, — ужин из двух длинных хлебцев с маслом и чудесной болонской колбасой да полубутылкой золотистого вина, все это в маленькой таверне, прямо напротив бронзового вепря, на спине которого, если верить сказке Андерсена, мальчиком однажды задремал Данте, а проснулся уже гением.

Номером три был немецкий отрок, выполняющий в доме обязанности по хозяйству. Он обошел всю Южную Италию и работал — «по визитной карточке», то есть отрекомендовывался синьору или синьоре приличным человеком и только в передней или салоне начинал просить милостыню.

В нашем пансионе была одна парадная комната, вернее, комната, которую через полмесяца непрерывной уборки можно было бы сделать парадной. В ней стояло пианино, и в каком-то необъяснимом порыве хозяйка сказала мне однажды, что я могу купить за ее счет что-нибудь из классики. Радуясь, как дитя, понесся я в музыкальную лавку, купил ноты и потом полдня сидел за пианино, оплодотворяя его чрево звуками.

В первый день я отправился за письмами на почту. Сидевший за решеткой служащий, жуя свой завтрак, сонным взглядом просмотрел на столе кипу писем и сказал мне, что ничего нет. Я знал наверняка, что должно быть четыре письма, и сказал ему об этом, но чиновник повторил, что ничего нет. Я начал раздражаться и сказал, что просмотрю всю кипу сам, но этот человек снова ответил мне, что ничего нет. Я сказал, что пойду к директору, но он еще раз повторил, что ничего нет; нет, не так, на сей раз он сказал, что все равно ничего нет. По тому, как повышался мой голос, человек понял, что ему не удастся спокойно доесть свой бутерброд, и со вздохом принялся снова просматривать одну кипу. Письмо! Человек прямо на глазах вдруг совершенно переменился, как ветер, сделал вид, что он — это я, и подал мне письмо с выражением лица, означавшим примерно следующее: я же вам говорил, что есть письмо! Тогда я попросил просмотреть еще раз и другую кипу. Нет, ответил он, в другой кипе ничего нет, он точно знает. Опасаясь однако, что я ворвусь в его закуток и вышвырну его через окошко, он уступил. Еще письмо! Пока я читал эти два письма, меня вдруг с большим шумом позвал другой служащий, который поднялся с места не иначе как потому, что уже съел свой бутерброд, и подал мне третье письмо. А когда полгода спустя я приехал домой, там ждало меня и четвертое письмо, вернувшееся из Флоренции со штемпелем non richiamato — не востребовано.

Возвращаясь с почты, я увидел высокую женщину, судя по всему северянку, которая спрашивала дорогу и явно испытывала языковые трудности. Энергическая внешность ее мне понравилась, я подошел, помог ей объясниться, и мы сразу подружились. Она была родом из Восточной Пруссии, без гроша в кармане проехала всю францию и добралась до Флоренции, все время прибегая к помощи высоких инстанций. Она была медицинской сестрой и массажисткой, и я на секунду подумал «Смотри, чтобы она не вымассировала последние голландские гульдены у тебя из кармана», но она была надежным человеком, ее массажное искусство распространялось только на дома священников, консулов и тому подобное, с прицелом на соответствующие тела, способные платить высокие гонорары, и я никогда не видел мастера, который бы лучше ее владел ремеслом выколачивания денег из человеческого тела.

С того дня мы почти каждое утро вместе ходили осматривать храмы и музеи; благодаря сочетанию детского упрямства, нахальства и хитрости ей удавалось проникать всюду, даже туда, куда не было доступа для публики, и почти всегда задаром. Она обходилась минимумом итальянского, придавая голосу то жалобную, то интеллигентную интонацию и не стесняясь, если надо, сунуть ногу в приоткрытую дверь. Я следовал за ней, как послушный младший братец, лишь один раз, в церкви, я набрался храбрости, когда к нам подошел служитель с кружкой для пожертвований. Она сказала: «Нет, у нас нет денег мы бедные люди»; я же вытащил из сумки свой берет и протянул его, передразнивая служителя Он удалился с оскорбленным видом.

С заработками во Флоренции дела шли неплохо. Зачастую, когда все уже ложились в постель, я выходил на улицу и шел в ночные кафе, где заставал подвыпивших гуляк. Пьяный с деньгами в кармане для окружающих — золотая жила: с одной стороны, он как пациент уже не сознает больше ценности денег, а с другой — благодаря хмельному зелью христианские чувства, которые общество своим воспитанием постепенно загнало на самую глубину, у многих людей снова всплывают на поверхность. Мне лично было на руку и снижение у пьяных способности к критической оценке, отчего иной раз даже самые посредственные продукты моего творчества встречали самый горячий энтузиазм. Просто до слез Умиляло, когда этакий субъект не отрываясь долго созерцал на бумаге нечто не имеющее с ним ни малейшего сходства. Пьяные чаще всего бывают просто не в состоянии позировать, так что мне поневоле приходилось как-то выходить из положения и что-то изобретать.

Помимо неоправданного, случался фальшивый энтузиазм, особенно в отношении третьих лиц. Помнится, однажды я сделал портреты двух парикмахеров прямо за работой. Оба шедевра тут же были выставлены один возле другого на свободный стол, каждого посетителя вели к столу полюбоваться и так разжигали ему аппетит, что после бритья или стрижки он без всякой паузы садился мне позировать, у него даже не было времени подумать. Оба парикмахера заключали нас в кордон экзальтации, встречая любой карандашный штрих возгласами вроде: «Per bacco!» — Клянусь Вакхом! (восклицание, сохранившееся с древнеримских времен), «Рогса miseria!» (богохульство), «Somigliantissimo!» — В точности он! «Un capolavoro!» — Шедевр! Когда я заканчивал, оба цирюльника принимались танцевать по комнате с помазком или ножницами в руках, смотря по тому, какой процедуре подвергался очередной клиент. Нарисованного хлопали что есть силы по плечу, так что он морщился от боли, поздравляли, но портрета в руки не давали, сначала он должен был войти в общую галерею и послужить рекламой. Это повторялось раз десять, и, когда в конце концов уже больше не стало клиентов, они потребовали в качестве вознаграждения нарисовать их еще раз, бесплатно, однако я отказался. У меня еще не прошла обида на брадобреев за минувший день. Один специально попросил меня прийти к нему на самую окраину города, а когда я пришел, то он спрятался, другие же стали говорить мне, что он заболел. «Надеюсь, он недолго протянет», — сказал я, но внутри у меня от злости все бурлило. Разумеется, не всегда дела идут так гладко, иной раз управляющий просто выставляет тебя за дверь. Когда есть другой вход, спокойно входишь еще раз либо стоишь снаружи, рекламируя свой товар через окно. Самое сладостное чувство испытываешь, если человек, только что тебя выдворивший, по требованию публики вынужден сам пригласить тебя обратно, с трудом сдерживая зубовный скрежет.

Одна из поразительных вещей в итальянских городах — это пешеходное движение. Правило гласит: держитесь левой стороны улицы, а поскольку всякая улица имеет только две стороны, то соблюдает это правило только половина пешеходов. Логическое развитие этой системы запрещает устанавливать правила на тот случай, если два человека идут по одному тротуару навстречу друг другу, ибо сие категорически не допускается. Правила на этот случай, стало быть, не существует. Следует добавить, что, когда итальянец разговаривает возбужденно — а иначе он разговаривать не умеет, — он так энергично использует руки и ноги, что идти дальше, ясное дело, не способен, поэтому горячо беседующие люди всегда останавливаются посредине улицы. Следствием вышеизложенного является то, что некое количество итальянских пешеходов порождает максимальный беспорядок в уличном движении.

Массажистка, с которой я устраивал экскурсии по Флоренции, была сторонницей сыроедения; для лошадей она всегда припасала кусочек сахару. Лошадям здесь, правда, не на что жаловаться: почти у каждой на морде висит торба с овсом, который они бесперечь жуют. Это лошади новой эпохи: шум автомобилей их нервирует и они успокаиваются собственной жвачкой, как жевательной резинкой.

Нередко можно встретить какую-нибудь диковину, и на автомобилях, например, привязывают к буферу коровий рог. Если спросить итальянца, для чего это, он пожимает плечами и отвечает с улыбкой: «Il malocchio» — «От дурного глаза».

Наверно, еще римляне в пору язычества вешали над дверью рога жертвенных животных, чтобы божество, совершая обход, могло видеть: этот человек меня не забывает.

Есть еще один распространенный обычай, за которым тоже многое кроется: прежде чем выпить, итальянец сначала прополаскивает стакан вином — такая фанатичная чистоплотность, надо сказать, проявляется лишь в данном случае. Видимо, здесь перед нами отголосок древнего жертвенного возлияния; сам энергичный жест, каким выплескивают вино после ополаскивания, кажется немотивированным и нуждается в особом объяснении.

Сколько подобных обычаев живут еще в нас и вокруг нас, часто под толстым слоем известки! Не сродни ли им весенняя генеральная уборка в наших домах или наказ Детям «не петь за столом»? В переходную эпоху, когда Уже признали нового бога, наверное, не хотели порывать Дружбы и со старыми, так что по всему фронту шел процесс братания. Угасшая много веков тому назад культура и доныне опутывает нас густой сетью ритуалов, подлинного источника которых мы уже не помним, алогичности их больше не чувствуем и вполне можем назвать их атавизмом.

Немка, с которой я обошел все церкви, верила в собственного бога-хранителя, и один раз вышло так, что я сам чуть в него не поверил. Мы взобрались вдвоем на купол Брунеллески;[29] когда наши глаза обшарили всю панораму, она решила прямо там закончить почти готовое письмо. Внезапный порыв ветра вырвал его из рук, и мы увидели, как оно летит по воздуху, все дальше и дальше, и опускается на край купола, между прочим самого большого на свете, то есть очень далеко от нас. Затем письмо, по ее словам очень важное, опять взмывает в воздух, парит все ближе и почти касается ее протянутой руки. От волнения она не успела его схватить, но оно опустилось неподалеку, где можно было им завладеть без опасности для жизни. Это легко объяснить естественным образом: письмо попадает сначала в одно, затем в другое, противное течение воздуха, отсюда его траектория, а впрочем, кто его знает… И однако подобные случаи так же редки, как редки люди с твердокаменной верой в сердцах, это уж точно.

Спускаясь вниз, мы обратили внимание на одно из средств, используемых для внушения такой твердокаменной веры. Обегая внутренний край купола, звук так усиливается и умножается, что похоже, будто слова, произносимые людьми на противоположной стороне, исходят рядом с тобой из стены и притом звучат вдвое громче того, чем если бы эти люди стояли возле тебя. У нас вначале было впечатление, что с нами говорят духи, и только после долгого наблюдения мы решили: да это разговаривают те двое, что стоят внизу. Нельзя даже было разобрать их лиц, так они были далеко, но слышно было каждое покашливание, каждое изменение голоса. О, будь я во время оно папой, какой чудотворный оракул соорудил бы я из этой стены!

В самом верху купола есть круглое отверстие, вокруг него узенькая смотровая площадка, откуда, перегнувшись через поручень, можно глядеть вниз. Прямо по отвесу под нами в соборе как раз проходила какая-то церемония; люди были не больше точек — священнослужители казались цветными точками — и, как и положено точкам, не издавали ни звука. При виде их я понял, как трудно, должно быть, богу высоко в небесах дарить любовь И благодать каждой такой точке, ожидающей господних милостей далеко внизу.

Цветные точки двигались группками в определенном порядке, это были дрессированные точки; другие точки были дикие, их скопления возникали хаотически, как бывает с муравьями, когда они находят на древесной коре места, где вытекает сладкий сок.

Долго мы стояли, захваченные этим зрелищем, будто смотрели в микроскоп на высыхающую капельку болотной воды.

Во время одной из моих профессиональных прогулок я наткнулся на скудные останки другого старинного обычая, некогда тоже весьма почитаемого. В захудалом кафе для людей победнее я увидел, что все плотным кольцом обступили двоих мужчин, и по тому, что мне сразу же сделали знак не разговаривать, догадался, что происходит нечто важное.

Они пели или, скорее, бурчали что-то вроде антифона; это были два старых пьянчужки, мелодия песни давно утонула в вине, можно было уловить только последнюю, протяжную ноту. Один каждый раз начинал строфой, на которую другой отвечал своей; публика проявляла живое участие к происходящему и каждую удачную строфу или фразу встречала дружным хохотом, так продолжалось довольно долго. Я был свидетелем последних, исчезающих реликтов прежней improvisazione — импровизации — публичной дуэли между двумя возвышенными интеллектами, дуэли не на саблях и не на пистолетах, а на молниях разума и стрелах остроумия. Жаль, я не мог понять, о чем они пели, — скорее всего, это был подлинный народный юмор вперемежку с политическими выпадами.

Забавно наблюдать, как отдельные явления жизни вдруг начинают жить самостоятельной жизнью; поневоле задаешься вопросом, не являемся ли мы сами, ползающие тут по земле, всего лишь формами существования чего-то совсем иного; не служим ли мы, например, всего лишь средствами перевозки наших паразитов и не возникли ли наши чувства и мысли при их косвенном участии? Не станут ли в один прекрасный день все автомобили самостоятельными, осознав свое «я»? Вам не случалось еще видеть, как такси, проезжая мимо автомобильного кладбища, приподнимает капот или возле дерева — заднее колесо?

День, который я провел в галерее Уффици, благороднейшем среди музеев, был одним из лучших дней моей жизни. В каждом зале думаешь: вот она, вершина искусства, но каждый следующий зал — это совсем новый мир и опять вершина искусства; таким образом, перед тобой развертывается животворящее безграничье возможностей человека. И тебя вдруг охватывает великая радость, что были по крайней мере такие парни, которые не убивали время и силы на будничные хлопоты, а стремглав бросались в погоню за простым идеалом, чтобы раскрасить кусок холста, как этого никто до них не делал.

«Одни мадонны, и больше ничего», — жаловалась в галерее Уффици голландская дама. Разве есть на свете что-нибудь трогательнее матери и девы? И разве соединение их в одном образе не было величайшей находкой человеческого гения?

Живопись Возрождения раскрывает перед нами очеловечение библейских персонажей, но поначалу в них еще присутствует идея божественного; только много позже стала мадонна обыкновенной матерью, облаченной в роскошные одежды и гордой своим младенцем.

Незадолго до моего отбытия из Флоренции у нас в пансионе появился один мадьяр; он играл на губной гармонике, а заодно продавал почтовые карточки: кругосветное путешествие журналиста. Вечером мы вместе отправились на заработки: его время было с половины седьмого до половины восьмого, когда люди садились ужинать, а мое сразу после ужина. Он вошел в первый же большой ресторан, а я остался наблюдать в окно, как у него пойдут дела. Войдя в зал, он слегка поклонился, принял живописную позу и начал играть. Нужно было начать раньше, чем метрдотель успеет наложить свое вето; его игра так увлекала слушателей, что после первых же звуков гармоники вышвырнуть его за дверь никто бы уже и не подумал. И на этот раз к нему приблизился официант, по всей видимости облеченный той же миссией, но мадьяр, казалось, настолько погрузился в стихию своей лирической музыки, что просто не замечал все яростнее размахивающего руками человечка. Успех был велик: директор даже послал его играть в соседний зал.

Когда он закончил, я поспешил на его место, чтобы сделать несколько портретов, и, таким образом зашибив опять свои деньжата, мы не мешкая обратили часть их в небезызвестную вечерю.

Одаренный богатствами на всю свою жизнь, покинул я одним прекрасным утром Флоренцию и двинулся в направлении теплой Африки. Погода в последнее время то и дело портилась, заворачивали холода и даже снегопады; поддерживать нормальную температуру тела нередко приходилось с помощью винокалорий.

На холме близ дороги я увидел большой картезианский монастырь; проводником по нему послужил мне старый монашек, с бородой и босоногий.

Интересно, куда девалась мода уходить в монастырь, в старое время столь распространенная среди мирян? Просто ли сгинула или перешла в другие стремления? Может быть, отблеск ее лежит и поныне на ночных сторожах, служителях мостов и астрономах, на ученых, конторщиках и обитателях тюрем? Я не верю, что в людях живет всеобщая тяга к уединению; монастырская жизнь есть по сути смягченное человеческое жертвоприношение. Подобно тому как заменяют смертную казнь пожизненным заключением, человеческое жертвоприношение заменяют жизнью в монастыре.

В стародавние времена, когда приносили в жертву людей, изувер отец, которому доставляло радость видеть, как его прекрасную дочь сбрасывают с высокой башни, делал абсолютно то же самое, что и отец безмерно благочестивый, превыше всего на свете чтущий своего бога. Собственно говоря, общество не имело права так формулировать свои добродетели, чтобы в их одежды без труда могли рядиться разные преступные помыслы. Иногда сдается, что все добродетели намеренно выбраны так, чтобы одновременно служить роскошными завесами пороков.

Распутывая клубок этих мыслей, тащился я дальше по дороге, сегодня опять засыпанной пылью и залитой солнцем; оно уже клонилось к закату, и чем ниже оно опускалось, тем выше и красивее поднимались на фоне заката деревья, строения, холмы, а когда лучи совсем угасли, солнце скрылось в безмерно далеком царстве островов.

Смеркалось, когда я пришел в Сан-Кашано. В жилище, куда я вступил, мать семейства занималась тем, что и присутствии детей и в честь приближающегося рождества расставляла на столе в должном порядке вырезанные из бумаги фигурки, изображающие весь персонал вифлеемских яслей. Все были тут: святое семейство, трое Царей, пастухи, волы и ослы; дева Мария и цари одеты в яркие цвета, блестящие и с золотыми крапинками, святой Иосиф скорее похож на пастухов и волов.

Дети окружали стол, упершись в него подбородками, глаза вровень с фигурками, и взирали на них будто завороженные, точь-в-точь как цари и пастухи, за исключением одного малыша, который пытался все опрокинуть и нарушить благолепие.

Следующим вечером я пришел в Сан-Джиминьяно с его красивыми башнями, маячившими уже издалека; всего я насчитал их шестнадцать штук. Каждый знатный дом строил здесь когда-то высокую четырехгранную башню; долгое время знатные семьи выражали себя через башни; один не желал уступать другому, строили с намерением перещеголять друг друга, и в конце концов здесь вырос целый лес башен, их было более шестидесяти, теперь осталось только шестнадцать, причем некоторые стоят еще в полный рост; не имея никакой практической пользы, они воплощают в себе местную гордыню.

В прошлом независимый город, Сан-Джиминьяно со временем захирел и умер, судя по всему, безболезненной смертью. В нем все осталось как в средние века: ни одного нового здания, нет даже памятников архитектуры Возрождения — словом, ничто не разрушает иллюзии средневекового городка. В соборе как раз шло богослужение, двери были распахнуты, я поднялся по широким ступеням и застыл потом на четверть часа перед тем, что увидел внутри. Неиспорченный интерьер средневековой церкви покоряет уже сам по себе, но тут еще вдобавок сохранились на стенах все фрески, освеженные или, лучше сказать, возвращенные к своей первоначальной свежести.

Все стены сверху донизу были расписаны картинами на библейские темы, не оставалось ни одного свободного местечка, аккуратно парочками бежали по стенам детски наивные картинки, от сотворения мира до крестного пути на Голгофу. Однако нет уже более нигде той благочестивой паствы, которая бы рассматривала богобоязненно эту исполинскую, таинственно освещенную книжку с картинками. «В царстве книжки с картинками» — вот, кстати, великолепное заглавие к истории христианства.

Ты стоишь затаив дыхание, а люди спокойно входят и выходят, как будто фрески — самая обыкновенная на свете вещь. Нетрудно понять, что им это все невдомек, потому что они просто-напросто не знают, на что похож весь остальной мир. Но представьте на минуту, что они бы это знали, как в эпоху расцвета, и сказали бы пораженному чужеземцу: «Да, у нас и должно так всё быть, по-другому нам не нравится». Как бы почтительно взирали вы на этих людей, полагая за честь быть принятыми в их общество.

Вечером в переполненном кафе я начеркал целый ворох портретов; на следующий день я уже был известной личностью: каждый знал, чем я занимаюсь, на улице со мной то и дело заговаривали, даже зазывали в дом порисовать еще. Мне казалось, я прожил тут многие годы.

И так тли дела в каждом городке. Однажды утром ко мне в гостиницу ввалилась целая орава с празднично выряженными дамами, которую я должен был рисовать, так что в дорогу отправился ближе к полудню.

Рельеф местности становился все более пересеченным, это был вулканический ландшафт, конусообразные, как в песочных часах, горы, громоздящиеся в полном беспорядке, изрезанные оврагами от потоков дождевой воды, изломанные оползнями и провалами. Неподалеку от Вольтерры с таким оползнем рухнула в бездну церковь. Сама Вольтерра лежит высоко на холме. Вокруг нее, позади садов и усадеб, проходит мощная каменная стена, возведенная еще этрусками: в древности город занимал втрое больше места, чем теперь. Идти по нивам и пастбищам, размышляя: «Здесь давным-давно жили люди и шумел город», так же тоскливо, как ходить по шумному городу и думать: «Здесь давным-давно расстилались мирные нивы и пастбища».

Почти каждому жителю Вольтерры открыта чудесная панорама, ибо все дома вместе поднимаются к центру, как и склоны холма к вершине; солнечные закаты бывают здесь круглый год.

Из Вольтерры мой путь пролегал только по большакам, так как все тропинки стали непроходимыми из-за грязи; я прошел через Казоле, где поужинал у одинокого мужчины, хозяйничавшего вместе с дочуркой вот уже Двенадцать лет; его жена сидела в сумасшедшем доме. Дочка делала полету, отец обжаривал на огне очага селедку. Единственными атрибутами цивилизации была небогатая кухонная утварь да старая шляпа, в остальном здесь был еще каменный век. В разговоре мужчина вдруг обнаружил, что башковитее меня, и закричал: «Хо, я-то все понимаю, что вы говорите, а вы не все можете понять, что я говорю».

Через Казоле и Монтериджони, крохотный, но с большой помпой обашенный и остененный городишко, я пошел в Сиену; там меня ждало разочарование, потому что наступило рождество, и единственное, что я мог сделать вечером, — это, сидя в кафе, написать письмо. С такой кислой физиономией, само собой, никого из смертных на удочку не поймаешь и ни один смертный сам на удочку не попадется.

В Сиене ни с чем не сравнить ее Unvollendete[30]. Когда флорентийцы построили свой огромный собор-цветок, Санта Мария дель Фьоре, Сиена не захотела отставать и приняла великое решение: у нас будет исполинский собор, теперешний, тоже очень большой, собор просто войдет в него как часть, а именно как базилика нового собора, который таким образом будет построен перпендикулярно старому. Похоже, что этот план был чересчур возвышенным для грешной земли, как в свое время план вавилонской башни; остались стоять на вольном воздухе несколько стрельчатых окон, угловая башня и карниз — только начало, но это начало — одно из самых чудесных творений во всей архитектуре; оно подобно взметнувшимся языкам пламени, огня красоты, вечно горящего и не опадающего, пусть это всего лишь несколько языков. Прекрасно то, что сделано, и нет сожаления, что труд не завершен, фантазия строит дальше, строит колоссальный воздушный замок, и тогда понимаешь, что выстроить его наяву было бы невозможно: у любого зодчего, который взялся бы за эту работу, голова бы закружилась.

Я оставался в Сиене ровно столько времени, сколько требовалось, чтобы осмотреть ее красоты, а затем прытью, как чибис, заспешил на юг.

В маленькой гостинице, где я собирался провести первую ночь, царила большая ажитация. Громадного роста мужчина в берете и с деревянной ногой, окруженный половиной местного населения, сидя за столом, сотрясал стены устрашающим голосом: когда-то он работал в цирке, исполнял смертельные номера на мотоциклетке, но однажды упал со стены, а следом упала ему на ногу мотоциклетка. Сейчас он совершил паломничество из Милана в Рим и теперь направлялся обратно, чтобы принести своей матушке памятный значок паломника; она еще во все это верила. «Сорок километров протопал досюда вот этим!» — прорычал он, видимо, уже в сотый раз за вечер и при этих словах довольно крепко хлопнул себя по деревяшке. Человека просто распирало от энергии, которую он не знал куда девать и поэтому обращал в рев и публичное представление.

Если ему пожертвуют сейчас несколько монеток, добавил он, то он согнет подкову. Я сидел совсем рядом; поскольку никто не шелохнулся, я решил сделать почин и выложил пол-лиры. Минут через пятнадцать неутихающих дебатов и перебранки на столе выросла требуемая кучка мелочи; он взял подкову, лежавшую все это время перед ним, и стал перегибать ее через колено, сам весь согнулся, но подковы не согнул. Жилы на лбу у него вздулись и посинели, глаза помутились, а нижняя губа отвалилась и висела сама по себе, как посторонняя вещь; но подковы он не согнул. «Малость передохну, — сказал он, — устал очень, сорок километров вот этим протопал, сегодня уже парочку таких подков сломал». Во время передышки он рассказал мне, как нужно ломать подковы: сначала сгибаешь один конец, а после разом другой. От большой силы подкова в середине нагреется, размягчится, тут-то и вся недолга. Если же взяться за дело, потом перевести дух, а потом снова, то ни за что не осилишь, тепло должно прибывать, пока железо вовсе не размякнет сколько надо, чтобы треснуло.

Через полчаса он снова попытал счастья, но и на этот раз безуспешно. Дабы отбрить сиволапых, желавших получить назад свои денежки, он просто сунул их в карман и сказал: «За это я вам покажу разные штуки». Пожираемый сотнями глаз, он начал ловко выстригать из газет волшебные розетки, смастерил бумажную шляпу, которую ветер с головы не сдует, показывал разные фокусы с ножницами и бечевкой, со спичками, с обрезками бумаги; похоже было, что в этой деревне не ужинают: никто не хотел уходить домой, но, когда артист закончил, публика стала требовать деньги назад, так как подкова осталась целой и невредимой. Поднялась суматоха, несколько человек, указывая на меня, кричали: «А он, он дал целых пол-лиры!» Тогда я встал и произнес: «Я давал деньги не только за подкову, но и за то, что этот синьор целый вечер нас приятно развлекал».

Это, по-видимому, помогло; недовольно ворча, зрители разбрелись по домам, артисту же моя поддержка так пришлась по нутру, что на весь его гонорар мы целый вечер потягивали сладкое темное вино.

РИМ

В новогодний вечер я был в Орвието, куда раньше всегда укрывались папы, когда им приходилось туго, потому что это был самый сильный город во всей Италии.

Он лежит на высокой столовой горе с обрывистыми краями и кажется издалека театральной декорацией, слишком романтической, чтобы быть настоящей. И все-таки это настоящий город; во всяком случае, можно до него дойти и попасть внутрь.

По случаю благополучного скончания года я выпил литр вина и, обретя таким путем Dutch courage,[31] завернул в большой, полный народу ресторан, где как проклятый работал до самой полуночи. В ресторане царило возбужденное настроение, несколько молодых парней без конца меня пришпоривали, во все горло оглашая ставки. «Una lira! Una lira cinquanta! Una lira settanta cinque!»[32] Интервалы между ставками делались все меньше, с последним выкриком сравнялись полные три лиры, и они в один голос торжествующе возвестили: «Pronto!»[33] Так пролетело на одном дыхании несколько часов, темп работы взвинтился до сверхчеловеческого, я чувствовал себя почти Пейненбюрхом,[34] утопавшим в лирах, мои карманы прямо лопались от денег. В полночь лавочку пришлось закрыть, да и бумага кончилась. Мы все выскочили на улицу и подняли страшный шум, у некоторых были револьверы, и они стали палить в луну. Я чувствовал себя как выжатый лимон и не чаял добраться до постели, а когда добрался, еще раз жадно пересчитал все заработанные монеты, мысленно пожелал своим друзьям счастливого, а недругам злосчастного Нового года и сладко проспал всю ночь на ложе из роз и как одна из этих роз.

Миновав кратерные озера Вико и Браччано, похожие на два огромных глаза, которыми земля смотрит в поднебесье, и заночевав в крохотной гостинице, где моими соседями по комнате были двое мертвецки пьяных, а по коридору — один душевнобольной, дней через пять к вечеру узрел я блистающие вдали во славу господню, то есть в солнечном свете, купола и башни Вечного города. Я не смог взять себя в руки — в отличие от того человека из притчи, который всю жизнь мечтал увидеть Рим, но, когда наконец очутился перед его воротами, повернул обратно, а удивленным друзьям ответил так: «Нужно уметь взять себя в руки».

Нет, я, напротив, ускорил шаги, пока не вступил через Porta del Popolo — Врата народа — в Вечный город, подобно всем путешественникам с Севера, совершавшим сюда паломничество в минувшие столетия, когда еще не было железных дорог.

Если Флоренция — цветущая невеста, то Рим — старый, изрытый морщинами чародей в широком плаще, складки которого таят драгоценные сокровища, сокровища императоров и самих пап. В их руках были не только сокровища, но и творцы этих сокровищ, которых достаточно было призвать себе на службу, а это даже при одинаковом богатстве большая разница. Во Флоренцию все шло изнутри, в Рим — извне, Флоренция отдавала, Рим забирал, Флоренция — художественная мастерская, Рим же — музей, мировой музей, посетитель которого не осмотрит всего и за годы.

Культуры Египта и Древней Греции, псевдокультура Римской империи, раннее христианство, Возрождение, а за ним декаданс Бернини[35] и Борромини,[36] когда простота подвергалась остракизму, а художники ударились в такую блажь, что и сами уже не знали, как повитиеватее закрутить свои орнаменты, — все это здесь есть. А теперь еще колоссальные фашистские сооружения, воздвигнутые как будто в доказательство того, что даже безвкусицу можно поднять до уровня стиля и что искусство может сверх всякой меры служить политике правительства.

Первые полдня в Риме ушли на предварительное обозрение всего подряд, а вечером я завернул в дом с вывеской «Katholischer Gesellenverein»,[37] где во время кормежки всегда собирается большая толпа разного хожалого люда; когда я стоял в очереди у кухонного окна, чтобы получить на ужин пару круглых рубленых котлет, которые заметил на столах, меня вдруг кто-то хлопнул по плечу. Это был мадьяр из Флоренции, он нанял в частном доме прекрасную комнату на двоих за шесть лир в сутки и как раз искал себе компаньона. Поев, мы отправились прямо туда. В доме жила небольшая семья: бывший унтер-офицер авиации, навсегда испуганный катастрофой, в которой он побывал, его молодая жена, ребенок трех лет и бабушка. Ребенок ежедневно получал от обеих женщин свою порцию рукоприкладного воспитания, пока не начинал верещать. Этого результата по крайней мере добивались неизменно. Однажды я слышал, как бабушка в сердцах кричала: «Piantala о ti do uno schiaffone che t'imbriaca!» — «Замолчи, а то так отшлепаю, что сидеть не сможешь!» В другой раз молодая мама от нежных поцелуев неожиданно перешла к укусам, отчего дитя начало истошно вопить, а обеим женщинам все это казалось очаровательной шуткой. И мамы и бабушки сами здесь чисто дети.

Вечером в набитой до отказа римской таверне мы обмыли встречу; такого вина в Нидерландах не найдешь и не отведаешь; теперь я понимаю, что вино можно воспевать в стихах. Рядом с ним пиво поистине варварское пойло.

Мадьяр оказался слаб в коленках и под конец уже клялся мне в вечной дружбе; шел он с трудом и часто падал, но мы все-таки достигли своего крова.

Денег у него не было вовсе, выступать со своей губной гармоникой он здесь не мог из-за строгого полицейского запрета; если поймают с поличным, то немедленно выставят per Schub — пинком и на казенный счет — за пределы страны. Он спросил, не могу ли я ему помочь, покуда он не управится со своими мышками. «Мышками?» — переспросил я. «Да, разве я тебе ничего не рассказывал о своих белых мышах? С ними я обошел всю Венгрию, заработал кучу денег». Потом он показал мне целую мастерскую: спиртовка с железной чашкой, чтобы растапливать в ней стеарин — свечи он добывал обычно с алтарей под прикрытием церковного полумрака, — далее несколько продолговатых камней, в каждом из которых было выбито шесть лунок в форме мышки, моток хвостиков из черной проволоки да кисточка с красной краской, рисовать мышкам глаза. Продукцией этой мастерской были белые стеариновые мышки, которых он выпекал до шести дюжин в день. Со своим товаром он приходил вечерами в какое-нибудь оживленное место, в парк или на променад, где гуляло много народу, там просил внимания, подбрасывал вверх одну свободную мышку, ловил ее и прятал в карман, оттуда же незаметно вытаскивал другую, привязанную тонкой ниткой к пуговице плаща или куртки, а потом эта мышка начинала у него сновать по рукаву, по команде поворачивать назад, выбегать из его шляпы, когда он ей свистел, и прогуливаться по полям шляпы, так что толпа стояла разинув рты, а после представления бросалась покупать эту topolino misterioso — таинственную мышку, чтобы потом разевали рты их домашние. Когда дела шли хорошо, наш друг зарабатывал на мышках до ста лир в день. Но с разрешением на торговлю стало труднее, и он сильно поиздержался.

Редко доводилось мне встречать человека столь целеустремленного во всех жизненных проявлениях, как этот мадьяр; мотив собственной исключительности развился у него до патологической степени. Его заветной мечтой, как он признался мне однажды в минуту слабости, было ненароком изобрести такое средство, чтобы, разбросав его с аэроплана, беспрепятственно уничтожить целый город. Вначале он доказал бы всему миру, на что способен бедный продавец мышек, а потом бы заявил Муссолини: нужно сделать так-то и так-то, иначе с Римом будет то же самое, что и с тем городом. Тогда бы все при виде его падали ниц, как перед божественным существом.

К искусству он был совершенно равнодушен, однако не проходил мимо великих произведений живописи или скульптуры; ощущение, что он может спокойно стоять перед вещью, от которой люди на всем свете просто с ума сходят, вселяло в него веру в свое исключительное превосходство.

В скором времени выяснилось, что разрешения на торговлю иностранцам не выдают. Тогда мы вступили в переговоры с римскими уличными торговцами — я служил переводчиком, но эти парни совсем не держали слова и производили чем дальше, тем более ненадежное впечатление, с ними было просто невозможно иметь дело. К счастью, тут пришла помощь, и совсем с другой стороны.

В Дом католического братства иногда заявлялась кучка мадьяр, жившая на другом конце города; рядом с ними жил один венгерский патер, воплощенное благодушие, со свиными глазками и вялыми зацелованными ручками. Патер прослышал о белых мышках и прямо набросился со своим покровительством на молодого, попавшего в тиски нужды соотечественника. Состоялись долгие беседы, и каждый раз мой венгерец возвращался сам не свой. Он рассказывал, что патер собирается с помощью бумаг, которые мадьяру непостижимым образом удалось где-то выправить — а по ним выходило, что он ботаник и должен ехать с экспедицией в Африку, все сплошная липа, — патер собирается вытребовать для него в муниципалитете чрезвычайное разрешение на торговлю; а покуда он может спокойно выступать со своей Музыкой в кафе: патер будет его всюду сопровождать, и, случись какая неприятность с полицией, он своим авторитетом станет на защиту подопечного и уладит спор, но за это мадьяр должен ему уступать каждый раз треть гонорара. Это условие его меньше устраивало, хотя он и так надувал патера, утаивая половину денег, но ведь у него все внутри переворачивалось, когда нужно было кому-то отдавать свои кровные. С другой стороны, он считал, что патер большой проныра и плут. «Mit dem Pater läßt sich was machen. Der Pater ist so ein Mensch, wenn Du sagst: Pater, laß mich in Deine Hand scheißen, ich geb Dir eine Lire, er läßt dich scheißen in die Hand. Und er liebt mich wie sein Kindel».[38]

Похоже, так оно и было, ибо мало-помалу патер стал открывать ему всю свою подноготную. Раньше он занимал крупный церковный пост где-то в Америке, сразу после епископа, у него были свои авто и секретарши, а в подтверждение своих слов он носил при себе фотографии. Под его началом была крупная церковная община, и тут у него зародился план мятежа против римской курии; его община должна была выйти из лона матери-церкви и обособиться, а он — стать независимым главой общины. Однако папа вовремя об этом проведал, и теперь ему велено целый год жить в Риме, чтобы исполнить свою епитимью; после искупления греха он мог возвращаться в Америку. Но искупление было только для виду, в Америке он собирался довершить задуманное предприятие, «denn der Pater scheißt auf Pabst».[39] Для этого и состряпали они следующий план: патер будет добиваться для мадьяра разрешения торговать везде, где захочет, чтобы он смог объехать со своими мышками всю Италию. От выручки патеру перейдет сорок процентов, а остальное они отложат на Америку: патер возьмет мадьяра с собой и сделает его вторым лицом в своей церкви; билеты на пароход они купят со скидкой пятьдесят процентов как священнослужители.

Благосклонность патера к будущему своему апостолу была настолько проникновенной, что он даже пожелал делить с ним кров, уже и дату переезда назначили. Но тут, как нельзя вовремя, произошел полный переворот Обнаружилось, что точно такие же предложения патер делал раньше другому мадьяру; что он извлекал профит одновременно из нескольких подопечных, что, когда ему нужно было разыграть важную персону, он обряжался в пурпур, но после представления робко прятал под широким плащом брюхо и воротник, а с ними и свой духовный сан Таким образом, он открылся всем как шарлатан; теперь и его нежная привязанность к молодому другу предстала совсем в ином свете: он добивался, чтобы тот переехал к нему жить, с единственной целью — держать под контролем производство и продажу белых мышек.

Хотя после таких открытий мой мадьяр сверзился с заоблачных высот на грешную землю, все же падение смягчала ему охапка соломы в виде разрешения на торговлю, которое он надеялся получить, пусть даже мошенническим путем. Но с этой охапкой соломы вышло то же самое, что и с заоблачными высотами: он снова попал впросак.

Один из его земляков был кондитер и, значит, умел придавать бесформенной материи различные формы; сначала он купил у моего друга из чрезвычайного интереса одну мышку, а немного погодя все благородное общество нагрянуло как гром среди ясного неба, торжественно неся целый поднос мышек собственной выпечки, хотя и не столь тонко сработанных, но достаточно казистых, чтобы подпортить мадьяру всю дальнейшую коммерцию: эти шуточные поделки хорошо покупаются только тогда, когда они в новинку. Они объявили следующий ультиматум: патера побоку, работать вместе с ними — им явно не хватало торгашеской сноровки моего мадьяра; каждый из них получит по двадцать процентов выручки: он — сорок, в противном случае они пойдут на дело сами, будут сбывать товар подпольно и за полцены.

Беспредельна была растерянность нашего друга: впереди патер, позади конкуренты, справа и слева итальянские власти с их запретами Вечером, в кровати, после того как мы уже часа два со всех сторон мозговали сложившееся положение, у него вырвался возглас: «Ты старше меня. Ты должен дать мне совет»; с этим он повернулся на бок и тут же уснул.

Я долго лежал без сна, ломая себе голову над этой закавыкой; наконец, часа через три, ко мне пришла спасительная мысль, и я смог спокойно смежить очи до утра.

Утром я сказал так: «Вчера вечером я еще долго размышлял и теперь могу дать тебе совет. Вот что ты должен делать. Ты скажешь патеру: „Я с тобой, но если эти люди испортят нам все дело, то у нас обоих не будет ни гроша, поэтому я буду вести себя так, будто с ними заодно, но я на твоей стороне“. А компаньонам скажи так: „Я с вами, но если я патера сейчас брошу, то не получу разрешения на торговлю, а нам без него никак нельзя, поэтому я буду делать вид, что с ним заодно, но я на вашей стороне“. Таким образом ты выиграешь время и можешь спокойно наблюдать, как станут развиваться события».

Эта идея показалась ему недурственной, и, когда монетка его отца, которая в самых крайних случаях всегда решала, выпадая дважды вверх орлом, и на этот раз подсказала ему: не рвать с патером, и еще: не ссориться с конкурентами, он решил то же, и все именно так и случилось.

В конце концов наступил день вручения искомого документа. Мы уже давно заприметили, что патер подумывает спрятать его в свой карман, дабы остаться хозяином положения; но, когда пришла минута вручения, наш бедный ботаник неожиданно выступил вперед, взял документ и спрятал в собственный карман; по его словам, патер побелел при этом как полотно. Ведь документ был разрешением на торговлю во всем Риме в течение целого месяца — такого не держали в руках даже сами итальянцы.

Теперь настало время столкнуть лбами обе враждующие силы. После вручения документа состоялась конференция заинтересованных сторон, с которой мадьяр вернулся окрыленный. Ему не пришлось даже рта открыть, противники полностью уничтожили друг друга. В пылу сражения кондитер вдруг заявил: «Никакой ты не патер, ты шарлатан, и мы уже предупредили венгерского консула», что вовсе не соответствовало действительности. Эти слова вышибли патера из седла наземь, он переменился в лице, начал заикаться и запинаться. Нужно было нейтрализовать провал, патер посулил кондитеру место в Будапеште, если тот немедленно уедет из Рима. Короче говоря, все кончилось так: патер был полностью обезврежен, кондитер per Schub отправлен в Будапешт, и на следующее утро оба оставшихся конкурента явились к нам с поднятыми лапками, притащив с собой всех незаконнорожденных мышек, чтобы переплавить их в законные. Сначала их как компаньонов еще терпели, но, когда они раза два сплоховали, мадьяр выразил им свое неудовольствие и лишил их пая. Оба они были глупы, на самостоятельное дело не способны, и толку от них не было никакого.

В руках все царство, а в кармане лицензия на торговлю! Из самой гущи опасностей мой венгерец восстал, точно Венера из пены морской; казалось бы, остается только добавить: так всегда вознаграждается добродетель. Но нет, совсем наоборот. Мало того, что он сам в прежние времена подсмотрел у кого-то всю мышиную затею, в будничной жизни он обходился с моралью без всяких церемоний. Так, например, он купил за несколько лир железнодорожный билет из Рима до Бари. Дело в том, что фашисты устроили в Риме большую выставку, а поскольку Муссолини очень хотелось, чтобы ее посетил каждый итальянец, то он снизил плату за обратный проезд из Рима до любой конечной станции на семьдесят процентов, и билет в оба конца стоил теперь много меньше, чем два билета в один. Все пассажиры, даже едущие только до Рима, стали покупать со скидкой билеты туда и обратно; обратный билет они надеялись дешево уступить и таким образом выручить денег на лишнее яблоко и вареное яйцо. Но билеты были именными. Мадьяру нужно было поэтому вымарать имя предыдущего владельца и поставить вместо него свое. Случайно ему попался разносчик, продававший средство для бесследного выведения чернильных пятен. Товар его шел нарасхват, так что он здорово суетился и поэтому показался мадьяру самым подходящим объектом, чтобы всучить ему фальшивую монету в десять лир, которую мадьяр уже неделю носил в кармане. Так и вышло. Средство стоило одну лиру, мадьяр дал десять и тут же получил девять лир сдачи. В Италии находится в обращении столько фальшивых денег, что это никого не волнует; в каждой лавке есть мраморная скамейка или отдельный пробный камень, и всяк сам смекает, как от них избавиться.

Мадьяр тотчас же пошел домой и с большой жадностью стал пробовать купленное средство, сначала на обычной бумаге, потом на железнодорожном билете. Средство оказалось чересчур сильным и съело на билете всю краску. Любопытно было слушать, как Он взорвался от морального негодования, как он поносил этого грязного лоточника, подсунувшего ему какую-то дрянь. Четверть часа он изливался потоками прозы, модулируя из лирической тональности в делирическую, то бишь бредовую, и обратно.

Если рассудить, он вовсе не был непоследовательным: ведь он считал себя самым хитроумным на свете, а кто-то другой посмел обвести его вокруг пальца.

Итак, я нахожусь на том самом месте, откуда проник в сердца моих и ваших нецивилизованных предков горний свет, ради которого они забросили свои дольмены и кромлехи, а бронзовая статуя святого Петра все еще стоит где стояла, и правая стопа святого уже почти истерта губами верующих. В другом соборе находится мраморная фигура Христа, изваянная Микеланджело, которой грозила такая же благая участь, поэтому стопы его одели в медные футляры. В соборе множество разных ниш и уголков, где на возвышении сидят священники, держа в руке длинный посох, вроде бильярдного кия. Перед ними то и дело преклоняет колени какой-нибудь прихожанин и тут же получает легкий щелчок по голове кончиком кия, кий как бы чокается с головой; особенно насущной поголовная чокнутость становится по воскресеньям.

Церкви блистают пышным великолепием, и это резонно, ибо вслед за эпохой народного просвещения пришло время народного обольщения.

В один прекрасный день стали продавать билеты на торжественную службу, canonizzazione — канонизацию, — с участием, самого папы. Масса народу со всего мира стекалась по лучам улиц на гигантскую площадь перед колоннадой собора, поделенную на квадраты, отграниченные друг от друга канатами, соответственно рангу гостей и цене билетов. Все пространство площади полнилось неумолчным гулом голосов, звучащих на самых различных языках и наречьях; это был вселенский гул.

Сколько лет уже существует сравнительное языкознание, но еще ни одному из ученых не пришло на ум сравнить, к примеру, английский гул на лондонской бирже с французским на парижской бирже. Как знать, не откроет ли нам такое сравнение некое явное и существенное различие между обоими языками.

Это был счастливый повод для итальяшек напялить свои мундиры; если бы можно было, они напялили бы их по три штуки, один на другой. Некий синьор вырядился точь-в-точь как герцог Альба, с мельничным жерновом на шее, при виде которого ребенок подумал бы, что господина сейчас будут топить.

Праздничная иллюминация состояла из электрических лампочек в форме свечей.

Через свободный проход, оставленный между канатными квадратами, выдвинулась на позицию папская гвардия, пестрыми мундирчиками напоминающая оловянных солдатиков нашего детства и поэтому вызывающая впечатление, что единственная ее ратная потеха — это дать себя перестрелять.

Наконец после долгого и томительного ожидания показалась процессия. Бесконечно длинная колонна медленно шествующих святых братьев, каждый отряд в особом облачении, но все с лицами совершеннолетних сироток. Высоко на шесте, удерживаемый натянутыми вервиями, поплыл над головами портрет благочестивой девы, которая будет объявлена блаженной; по своей живописной манере портрет мог бы с одинаковым успехом служить рекламой монастырских льняных тканей. Собственно, службу ему нужно было сослужить только один раз, может быть, еще раз, во время объявления девы святою, если, конечно, блаженная этого сподобится. Торжество такого рода должно было состояться только через три недели, и полицейские агенты Ватикана, респектабельные мужи в белых, похожих на нижние панталоны брюках, оживленно болтали друг с другом, не обращая внимания на публику, пока не появился папа.

Несомый в паланкине, он плыл по морю верующих, и там, где он проплывал, море начинало волноваться, верующие хлопали в ладоши, ликовали, восклицали: «Ewiva il Papa!»[40] Посторонний, не знающий, что эти восклицания адресованы святейшему отцу, наверняка принял бы весь триумф за приезд знаменитой кинозвезды или велогонщика. Папа не переставая благословлял направо и налево, только на полпути к традиционной капелле он спешился и совершил что-то богослужебное. После чего был снова водружен своими носильщиками на плечи и поплыл дальше, к тому месту, где должна была состояться торжественная церемония. Туда нам было нельзя, и наши квадраты быстро опустели.

Впервые в своей жизни я увидел непогрешимость.

Со съестным у нас был полный порядок. По утрам мы обильно завтракали: литр шоколадного молока и по два бутерброда из жестких хлебцев с колбасой или дырчатым сыром. «Jetzt ein gemütlicher Augenblick»,[41] — говорил тогда мадьяр, мы прибирали у себя в комнате, накрывали на стол, усаживались поудобней и целых четверть часа наслаждались уютом, созданным нами, вообще говоря, из ничего.

Среди дня и вечерами мы обычно заходили поесть в харчевню в Трастевере, большую полутемную пещеру, в глубине ее пряталась пещера поменьше, но темная на три четверти, где скрывался таинственный очаг. Около него хозяйничали две неповоротливые женщины, которых совершенно нельзя было себе представить раздетыми; наверное, обе чувствовали себя в полной безопасности, ведь вздумай любая из них совершить смертоубийство, это был бы настоящий массовый террор. Они накладывали порции, которые разносил по столам официант — муж одной из них, а может быть, и обеих сразу. За гроши мы до отказа набивали себе желудок, и хоть чистотой здесь даже не пахло, тем не менее не захворали — очевидно, потому, что все бактерии гибли в пламени этого чудовищного очага. Справедливо говорят, что Италия не любит гигиены, но я хорошо помню, как в нашей чистенькой стране мы однажды всю зиму корчились от болей после дешевых обедов Хекка.[42]

Само собой разумеется, что оба мы были очень опрятны и изобретали тысячи способов экономить средства. В доме братства можно было принимать ванну: пока один из братьев готовил себе ванну, другой дежурил за углом в коридоре, и, как только ванна освобождалась, он тут же незаметно пробирался в сию келью. Я всегда лез в ванну первым; мадьяр был согласен мыться после меня, но я после него не мог.

Кроме того, мы с большим усердием искали, где можно бесплатно поесть. О таких находках никто другим не рассказывал, но, когда разведаешь все сам и приходишь на место, встречаешь вокруг множество знакомых лиц. Чувство католического братства так далеко не заходит. В некоторых местах нам давали только то, что оставалось, и было очень кстати, если народу приходило немного. В одном внутреннем дворике нам все время выставляли большой тазик супа, каждый получал ложку, и мы начинали хлебать, будто свиньи из одного корыта, точно так же оттесняя друг друга. Один раз в монастыре где-то далеко за Porta Pia нас угостили по-королевски. Старый монашек так почтительно говорил с нами, что мы чувствовали себя невинными детьми и никто из нас не вздумал урвать себе побольше. На закуску нам выдали по горке чудесного монастырского хлеба и отпустили с миром. К сожалению, прийти туда можно было только один раз; если ты приходил снова и тебя узнавали в лицо, то выпроваживали.

Во Флоренции один немец из Лейпцига поделился со мной почтовыми карточками: каждая на четырех языках сообщала, что немецкий студент путешествует по свету с целью изучения разных стран, народов и их обычаев и покорнейше просит некоторого вспоможения в дорожных расходах. Взяв такую открытку, мы шли вечером в кино; я показывал открытку в окошко кассиру, и нас часто пропускали бесплатно. Когда кассирша сама не решалась это сделать, то посылала нас к начальству повыше. Мы проходили мимо билетера в темный зал, а мадьяр даже выбирал места подороже. А когда однажды этот номер у нас не удался, мы сделали вид, будто нам вовсе невдомек, что к чему, мы, дескать, прибыли из варварской страны и не знакомы с заведенными в цивилизованном обществе порядками. Не понимать, что к чему, — это ведь тоже одна из самых удобных и сильных позиций в жизни.

Мадьяр при этом бывал совершенно искренен. Для него все общество представляло собой враждебную массу, внутри которой всяк норовит извлечь себе максимальную выгоду; Гитлер и Муссолини преуспели в этом больше всех остальных.

В одном дорогом кино шел тогда фильм «SOS — айсберг!». Нам страшно хотелось его посмотреть, и после короткой перепалки с персоналом нас провели к директору; ему мы представились как кругосветные путешественники, побывавшие ранее в полярных широтах и поэтому очень интересующиеся этим фильмом. Директор вначале и слушать не хотел, но под нашим упорным натиском в конце концов сдался — видимо, для того, чтобы отделаться от двоих надоедал. Но войти в зал можно только после антракта, сейчас там идет киноревю, зал освещен, и с оглядкой на других посетителей нам нельзя так просто появляться, произнес он, метнув быстрый взгляд на наши костюмы путешественников вокруг света. Тут мадьяр вдруг заканючил, что он всю жизнь ужасно любил киноревю, и начал хныкать почти как дитя, чтобы ему, пожалуйста, дали посмотреть киноревю. Я каждую минуту ожидал, что директор вспылит и навсегда захлопнет перед нами дверь своего заведения, поэтому немедленно принял его сторону. Когда мы вышли на улицу, я был предателем и дураком, потому что итальянцы-де всегда таковы: не поскупятся наобещать тебе что угодно в будущем, а когда приходишь за обещанным, то обещавший или ничего не помнит, или же вместо него там другой человек. Но когда мы вернулись, Директор оказался, к счастью, тот же самый и еще не забыл о нашем уговоре; нас впустили, и мы смогли насладиться зрелищем волшебного фонаря для взрослых.

Как-то на ночь глядя мадьяр спросил, нет ли у меня охоты посмотреть девочек, есть тут одно местечко. Охота была, и он повел меня через лабиринт мрачных, зловеще тихих улочек, где бесформенные чернильно-черные глыбы домов над нашими головами заслоняли свет ночных звезд. Посреди этой безнадежности мы вдруг увидели мирное голубоватое сияние, испускаемое маленькой электрической лампочкой над распахнутой дверью; лучи света, будто робея перед жутью глухих переулков, играли подле своей матери на камнях мостовой.

«Это здесь», — произнес мадьяр, и, пока наши сердца предостерегающе колотились, мы вошли внутрь и поднялись по лестнице. На полпути, перед чем-то вроде тамбура, сидела пожилая женщина, потребовавшая у нас паспорта. Скорее всего, это была государственная служащая с правом составления протокола. Мы предъявили свои верительные грамоты, после чего старуха пропустила нас выше. Насколько тихо было снаружи, настолько оживленно внутри дома; кавалеры на лестнице едва не сбивали друг друга с ног. Проявив расторопность, мы по-змеиному ловко протиснулись сквозь толпу, ведомые дальше инстинктом, который привел нас в торговый зал, большое квадратное помещение; вдоль трех стен его сидела покупательская публика, а четвертую занимало что-то вроде кафедры; на кафедре восседала звероподобного вида толстуха, справа и слева от кафедры стояло по одной соблазнительно задрапированной красавице, время от времени менявшей позу, как это делают намалеванные на шарманках крали. Остальные девицы прохаживались вдоль рядов изнывающих мужчин, подливая масла в огонь там и сям раздаваемыми ласками. В этом был свой резон, поскольку многие уже давно похоронили былую привлекательность, и клиентов нужно было довести до такого градуса, чтобы они, чувствуя только вожделение, видели вокруг себя только красоту. Один старичок был уже, судя по всему, именно на этой стадии; всякий раз, когда какая-нибудь из женщин оказывалась в пределах его досягаемости, он дрожащими руками ощупывал ее тело с гримаской такого блаженства, будто перед ним была небесная телка. Когда температура общества грозила упасть, звероподобная мадам находила нужным подхлестнуть хриплыми криками свою клиентуру, синьоры довольно поглядывали по сторонам, и каждый думал: «Чем дольше я здесь высижу, тем больше товара получу за свои деньги». И все же то один, то другой, гонимый невидимой силой, поднимался с места и, стараясь не замечать взглядов ухмыляющейся публики, подходил к кафедре и покупал у мадам билетик за шесть лир, исчезая затем вместе со своей избранницей на боковой лестнице. Синьорина поднималась всегда следом, не забывая как можно выше подобрать при этом свои юбки, к вящему восторгу почтенной публики; а когда старый курилка поплелся к лестнице с одной из самых корпулентных дам, его проводили громкими криками «ура».

Минут через десять синьорины возвращались и были готовы к новым проявлениям благосклонности, павших собратьев мы уже не видели — наверное, они удалялись черным ходом. Нам, как простым смертным, предлагался товар лишь второго сорта, первый был на распродаже в соседнем зале, где сидели военные и полиция.

Кто был способен противостоять всем этим искусам и кунштюкам, тот мог без помех отправляться восвояси. Ты даешь другой стороне шанс тебя соблазнить; если это ей не удается, вы остаетесь, как и прежде, друзьями — таков здесь моральный принцип. У нас не было шести лир, не говоря уже о возможных расходах на врачей, так что мы остались при своем интересе и пошли домой.

Любовь мы искали в парках; там в хорошую погоду, как и в наших городах, дюжинами сидели молодые немецкие бонны, грея на солнышке чужое потомство; мы спрашивали у них, не хотят ли они вместе с нами погреться вечером при луне.

К концу моего пребывания в Риме я случайно познакомился с юной дщерью одного европейского нацменьшинства, немочкой из Больцано. Это произошло на карнавале немецкой колонии в Доме братства. Бродяги почти все только смотрели, танцы стоили денег, а кроме того, многие стеснялись своих костюмов, но, когда бал уже был в полном разгаре и никто не обращал на нас внимания, мы тоже примкнули к танцующим. Она пришла на бал одна-одинешенька, потому что вообще не знала никаких развлечений. У нее были большие и грустные глаза — может, оттого, что все ее добро заложено в ломбард, как она мне рассказывала; сама она была очень миниатюрна.

Она хотела бросить службу у хозяев, где ее держали взаперти, она понапрасну губила свою молодость. Мадьяру была очень нужна компаньонка, чтобы печь для него мышек и собирать деньги, когда он играет на губной гармонике; накануне моего отбытия из Рима мне приелось, таким образом, исполнить роль то ли господа бога, то ли дьявола и соединить руки обоих молодых людей. Не теряя времени, они тут же уехали из Рима.

Обо всем, что открывается в Риме любителю искусства, я писать не стану, туда совершаются настоящие паломничества, но всему приходит конец, этому паломничеству тоже, ибо не бывает конца лишь там, где правит вечность.

Рим нельзя любить так же сильно, как Флоренцию: там центр культуры, здесь центр власти. А нынче Рим стал центром власти Муссолини: заложены Виа Триомфале (Триумфальная дорога) и Форо (то есть Форум) Муссолини; должен возродиться Рим времен империи, заново ставят все рухнувшие от времени колонны, недостающие будут достроены из кирпича. Кирпич ведь тоже все терпит. А когда все это закончат, нужно будет проявить самое большое искусство: обратить итальянцев в римлян.

«Вам, иностранцам, все известно, нам — ничего», — признался мне как-то сапожник, живший внизу в нашем подъезде.

Чтобы близко познакомиться с Римом, не хватит и года, можно часами стоять перед каким-нибудь фронтоном, читая на нем, что хотел выразить архитектор; но вполне достаточно шести недель, чтобы незнакомый город накрепко связался с тобой на всю дальнейшую жизнь. До сих пор слышу я пушечный выстрел, который гремит над Римом ровно в полдень. Однажды я видел, как один синьор при звуке выстрела осенил себя крестным знамением — рудимент языческого культа солнца.

Самая красивая дорога, ведущая из Рима, — это Via Appia Antica, то есть Древний путь Аппия, и вдоль нее даже хоронили богатых римлян. Сейчас большинство этих могил пришли в полное запустение и провалились под землю. Целыми днями по этому кладбищу могил бродят туристы. Отдельные сохранившиеся памятники и надгробья превратились в большие бесформенные глыбы, мрамор и скульптура давно исчезли: их прибрали к рукам еще папы. Иногда встречаешь в стене какого-нибудь папского склепа римскую ручку или ножку, после освобождения из подземного плена предпринявшую самостоятельное путешествие. Вот преимущество скульптуры над человеком: когда мы уйдем из этого мира, клетки больше не будут жить одна рядом с другой, все разбегутся кто куда. Если муравьям, живущим вместе в одном муравейнике, вдруг придет мысль жить каждый сам по себе, например из-за распространения в их среде анархо-синдикализма, не умрет ли от этого нечто? Не придет ли нечто в уныние? Не является ли все муравьиное государство индивидуальностью со своим собственным «я»? Не связаны ли все муравьи нематериальными нитями, которыми управляет некий дух, своего рода божество? Не существуют ли клетки моего организма самостоятельно, как бактерии? Не имеет ли мой большой палец своего «я», моя рука — своего «я», а я сам есть «я», перекрывающее, как сводом, все «я» моего тела? Нет ли такого «я», которое бы в свою очередь перекрывало десять наших «я», и как далеко заходит эта иерархия?

Ибо не сказано: пойди к муравью, ленивец, и будь прилежным, но сказано: «Пойди к муравью, ленивец… и будь мудрым».[43]

Годится ли здесь «ленивец»? Не следует ли писать «муравьед»?

В обществе мертвых жизнь уже не воспринимается как нечто само собой разумеющееся, над ней начинаешь задумываться: очень хороший поэтому был обычай — хоронить людей в церкви. Но вот Наполеону это пришлось не по вкусу, мертвых вокруг себя он видел без счета и поэтому отменил захоронение в церкви.

Аппиева дорога пролегает через Римскую Кампанию, которую Гёте счел подходящей декорацией для своей жизни.[44]

Сделав крюк через несколько Castelli Romani:[45] Фраскати, Гроттаферрату и Марино, где человек просто не в силах оторваться от вина, такое оно там вкусное — по случайному совпадению именно здесь любили отдыхать римские папы, — я двинулся дальше, в Альбано. При средневековом монастыре в Гроттаферрате мне попалась на глаза любопытная общественная уборная, каких на свете мало. В специально выкопанной излучине защитного рва перпендикулярно к наружной монастырской стене стояла другая стена, десятиметровой высоты. Наверху на ней была дорожка для прогулки, связанная с монастырем воротцами; эта пешая дорожка заканчивалась двумя Рядами келий, сзади опирающихся на консоли и наполовину парящих над бездной — этакие «висячие сады» из персональных домиков.

В Альбано меня задержал полицейский и отвел в ратушу: один человек в кафе, которому я хотел нарисовать портрет, тут же позвонил властям. После проверку паспорта, продолжающейся всегда очень долго, потому что здесь не смыслят в иностранных языках — чиновники, очень много о себе воображающие, не хотят в этом признаться и предпочитают разыгрывать обезьяну с Библией, — один из них грубым тоном спросил меня, чем я тут занимаюсь. «Турист», — сказал я. «Вы не турист, потому что работаете». — «И все же я турист». — «Если вы турист, вам нельзя работать». — «Нет, можно». — «Нельзя!» — «Можно!» — «Нельзя!» — «Можно!» Разгневанный чиновник бросился в следующую инстанцию. Мне пришлось ждать, и чем дальше, тем дольше, а на улице меж тем стояла прекрасная погода. Внутри я начал кипеть, как морской прибой, но не подавал виду, прогулялся туда-сюда по канцелярии и насмешливо спросил, не хочет ли кто-нибудь из синьоров иметь портрет за две лиры. Поскольку никто из них не осмелился реагировать из страха перед начальством, я принялся чистить свои башмаки. Начальство повыше, вошедшее в комнату, возмутилось увиденным, приказало мне все убрать и произнесло: «В присутственном месте это делать запрещается, вы находитесь в Италии, в Италии!» Наконец явился апелляционный суд в лице пожилого чиновника, он был старше годами, но не умнее. Чиновник был явно в замешательстве; вдруг он сунул мне в руки паспорт и сказал: «Уходите, уходите!»

Итальянцам легко внушить что угодно. Запрещается, например, носить перочинные ножи с острыми кончиками. Эти кончики вначале нужно обрезать, чтобы не вспарывать людям животы. Во Франции я купил себе такой ножичек с острым концом, и когда его увидели, то сказали: «Берегись, попадешь в кутузку». «Нет, — сказал я, — не попаду, ведь Муссолини заключил с нашей королевой Вильгельминой специальный договор, что нам разрешается носить такие ножички». Они мне поверили.

К полудню того же дня я был уже у озера Неми, возникшего в кальдере вулкана. Здесь любили отдыхать римские императоры. Дуче приказал его осушить в надежде отыскать там богатые археологические памятники, но нашли только две крытые галеры, принадлежавшие Нерону и то развалившиеся на куски. Они выставлены в сарайчике на берегу: плоские посудины, на которых восседал под балдахином император со свитой, поглядывая на водный балет, или на фейерверк, или на то, ка# христиане отправляются кормить рыб — в фигуральном смысле, разумеется. Это были настоящие суда для вечного штиля, почти что плоты.

Эту ночь я провел у семейной пары преклонных лет; они были очень рады, что в их доме появился молодой человек, и отнеслись ко мне с любовью. Старики в Италии часто бывают особенно жизнерадостны и милы.

На следующий день я пошел в народный дом рисовать; я видел в Альбано, как люди изнывали от безделья, и подумал: для них я стану развлечением, пусть они хоть на время забудут даже видимость работы. Там я услышал, что, как иностранец, для остановки на ночлег должен заполнить формуляр; служащий соизволил мне в этом помочь. Он вытащил лист бумаги и стал чертить на нем линии, отчего и бумага и линейка скоро были вымазаны чернилами; тогда он вытащил новый лист и очень осторожно, на этот раз без клякс, начертил на нем четыре одинаковые клетки. В верхней слева я должен был написать свою фамилию и имя, а также имя отца. Я пишу свое полное имя и уже собираюсь поставить имя отца, как чиновник мне говорит: «Неправильно». Он вытаскивает новый лист и терпеливо рисует свои линии. Теперь я вначале пишу свое имя, имя отца, затем фамилию. В верхней клетке справа должна стоять дата прибытия. Слева внизу — моя фамилия, мое имя и имя отца. Как и в клетке над нею, я пишу сначала свое имя, затем имя отца. «Неправильно, — говорит чиновник, — того же самого быть не должно». — «Но что же должно быть сверху?» — спрашиваю я. «Фамилия, имя и имя отца». — «А под этой клеткой снизу?» — «Фамилия, имя и имя отца». — «Да, но это одно и то же, ведь у меня не две фамилии и не два отца!» — «Нет, это не одно и то же, — говорит он, — здесь должно быть: фамилия, имя и имя отца, а внизу — фамилия, имя и имя отца». Я ничего не могу понять, а он не может понять, чего я не могу понять. Наконец он говорит: «Я сделаю как надо, а вы посмотрите»; он достает два новых листа бумаги, опять рисует на них свои клеточки, на одном ставит кляксу и опять достает новый лист бумаги. В клеточке слева вверху он пишет: «Фамилия и имя, имя отца», а в клеточке по соседству справа — «Дата прибытия». Оказалось, что само имя и дату следует писать в клеточках ниже. Эта морока тянулась битый час, но мы оба были терпеливы, никто из нас не держал зла на другого, и, когда наконец дело было сделано, он удовлетворенно мне кивнул, словно мы с ним вдвоем совершили нелегкую работу.

Я снова двигался вдоль горных отрогов, а передо мной вплоть до самого побережья простиралась равнина. Раньше это были печально известные своей лихорадкой края, маремма,[46] но Муссолини приказал прорыть целую сеть каналов, и теперь здесь выросли сотни новых домиков, жители которых прилежно трудились, уже не страшась лихорадки. Если бы кто-нибудь несведущий увидел все это, он мог бы спросить: «Не дал ли господь эту страну со всем, что на ней живет, людям в дар, говоря: сие да будет вам игрушкой?»

В горах жизнь по-прежнему шла в первобытных формах: соломенные хижины. Чем ближе к югу, тем ближе к естественному состоянию, порой начинало казаться, что попал к дикарям. При виде меня дети давали стрекача, а потом издали швырялись камнями; взрослые, прикрытые скорее дранью, чем платьем, к ступням привязаны прямо- или треугольные куски кожи, останавливались и бессмысленно пялили глаза, и, только если тощая коровенка или несколько задрипанных коз, которые, очевидно, жили с ними одной семьей, вдруг выкидывали какой-нибудь фокус, люди, будто очнувшись, с громкими криками опрометью бросались вдогонку. Крик здесь обычное дело. Кричать здесь общепринято; чем дальше на юг, тем громче крик; обычный, спокойный разговор слышишь все реже, а под конец не слышишь вовсе. Рассудок, что приглушает жизнь чувства у нас, северян, здесь постепенно гаснет, и чувство начинает безраздельно определять все жизненные проявления. В Сицилии так и говорят: «В каждом из нас есть кусочек Этны».

Говорить — значит умерить рамками спокойствия, обуздать рев, вой, вопль и визг. Итальянцы пока что на полпути к этому; может быть, потому они так сильны в пении, которое отчасти есть возврат к необузданности самовыражения.

Игра в карты здесь не только не входит в число тихих игр, она оглушает и выматывает одновременно, потому что игрок шлепает карту на стол каждый раз с такой силой, будто хочет проломить его насквозь. Для сравнения представьте себе англичан с их вистом. Такая же картина и в политических играх на мировой арене.

На большом, выдающемся далеко к берегу плато, где раньше был могущественный город Норба, я долго стоял, глядя на море; линия горизонта казалась отсюда необычайно далека.

Стоя в этом великом городе, от которого ничего больше не осталось, поневоле думаешь: хоть движение вокруг Монетного двора и застопорилось, не следует бояться, что мы застряли навсегда. Если кто-нибудь прочитает в истории, что во времена Второй пунической войны в Норбе держали карфагенских заложников, так сильно она была укреплена, он останется при том же мнении, я же восклицаю: да, так оно было, но как потом все круто пошло под гору! Где гора сама не шла круто вверх, воздвигали громадную стену из отдельных, отесанных и подогнанных друг к другу камней; там, где стена обрушилась, камни лежали врассыпную на склоне, кусок мозаики гигантского формата, ожидающей какого-нибудь чудака англичанина, который бы поставил целью своей жизни снова собрать всю стену и решить головоломку.

Из Седзе я направился в глубь страны и дошел до Фрозиноне, одного из тех милых городков на вершине холма, что расставлены по всему ландшафту словно круглые торты, с узкими концентрическими улочками и непрерывной цепочкой домиков, про которые не скажешь, что в одном из них живет богач нотариус.

Я следовал большаком и размышлял о всякой всячине. У спокойно идущего человека спокойный пульс, а спокойный пульс говорит о том, что сердце спокойно гонит кровь по сосудам, и, если кровь ритмично проходит через мозг, это в свою очередь влияет на процесс мышления, и никто меня не убедит, что все эти вещи никак друг с другом не связаны. Поэтому так хочется порядка тому, кто испытывает потребность думать. Это можно представить себе так: всякая мысль, зародившаяся в мозгу, есть как бы чрезвычайно маленькая скульптура. Человек, желающий мне что-то рассказать, воздействует на меня примерно так же, как если бы в моем мозгу орудовал каменотес размером с молекулу. Поэтому двое собеседников могут поочередно каждый в мозгу другого низвергнуть любых идолов, поэтому раньше сжигали на костре еретиков. Если же в голове один только хлам, да к тому же еще все мысли-статуэтки разбросаны как попало, то в крови бывают запруды, течи, водовороты, делающие невозможной нормальную циркуляцию мыслей между людьми. При всяком упрощении мыслей мозг избавляется от некоторой толики хлама, расчищаются пути для других мыслей, они выстраиваются в нашей голове, как молекулы в кристаллической решетке, словом, всякий научный интеллект стремится превратить голову в подобие Фингаловой пещеры.[47] Вся тяга к науке, стало быть, есть не что иное как потребность сообщить свободный ток нашей крови.

Одно из самых трогательных впечатлений в Италии оставляет пение монашек. Они поют о небесном блаженстве, но в их пении то и дело прорываются вопли, исторгаемые тем земным, что есть в этих женщинах потому, наверное, от их голосов мурашки по спине бегут. Когда такое пение слушает мужчина, у него возникает желание немедленно переодеться монашкой и проникнуть в их святую обитель, чтобы самым недобродетельным образом наградить там сестер предвкушением небесного блаженства, о коем они так истово молят вседержителя. Но этого делать нельзя: сестры заключили сами себя в стерильную колбу для потустороннего употребления, и если открыть пробку этой колбы даже на секунду, то все ее содержимое немедленно подвергнется порче. О монашенки, носящие шоры вокруг чела, дабы не зреть богатства грешной земли, но токмо блюдущие себя от падения, сколь чудно и благостно пение ваше!

В Фрозиноне я встретил в кафе одного весьма преуспевающего торговца мануфактурой, который с миной мецената пригласил меня сесть за его столик, но он мне не понравился, и я ушел. Мне наплевать, какое там положение в обществе занимает человек. В этом отношении я держусь так же, как господь бог.

На другой день мне снова выпала дальняя дорога, но с хорошим интересом; выигрышем был знаменитый монастырь Монте-Кассино, широко известный и среди хожалого люда, ибо всякий, кто постучит в его ворота, получит ужин, ночлег и завтрак, как в настоящем отеле, он имеет право на такую встречу как чужеземец и не должен чувствовать себя христарадником или принятым из милости; это рудимент старинного гостевого права.

Было уже порядком темно, когда я добрался до малосимпатичной деревни Санта-Сколастика, где начинается пешеходная тропа, крутым серпантином идущая полкилометра вверх к монастырю. Жилистый, выносливый абориген случайно шел в ту же сторону и проводил меня: он сказал, что мне нужно поспешить: в семь вечера монастырские ворота запираются и тогда ни один смертный внутрь не проникнет. Монастырь был заложен еще в 529 году святым Бенедиктом посреди настоящей пустоши, первые столетия в сии места редко кто захаживал; отсюда, наверное, и родилось строгое это правило.

По дороге я увидел на склоне горы небольшое поле с островками горелой травы. Мой попутчик нашел еще целую траву, высек огнивом искры, и скоро все вокруг занялось пламенем; затлел и табак в поднесенной к огню трубке; оставляя позади горящие пучки травы, мы быстро стали подниматься дальше в гору.

Гора была высотой почти пятьсот метров, я метр восемьдесят, значит, мне нужно было подняться вместе с рюкзаком на уровень своей головы раз триста, и это после дневного перехода в шестьдесят километров. Какое облегчение я испытал, когда еще вовремя смог прогреметь тяжелым кольцом в громадные монастырские врата. Мне отворил старый добродушный рясоносец, который повел меня затем по системе коридоров, лестниц и переходов, за четыреста лет разросшейся в мощный лабиринт. Я сейчас же отправился в гостевую келью, где сложил свою ношу и привел себя в порядок. Там уже были трое немецких пареньков с музыкой. Со странным чувством смотрел я на голые стены кельи; стены, в средние века заключавшие в себе ученых мужей и церковных владык, которые стекались сюда со всего света; в этом средоточии жизни духовенства и духовной жизни сильные мира сего на короткое время отрешались от величия власти и мирской роскоши, признавая тем самым превосходство духа. На этом самом месте проницательнейшие головы, утомленные диспутом, плоды которого должны были ощутить вся наука и вся мирская власть, клонились на покой, — головы, ведавшие нечто такое, что до поры до времени сокрыто от всякого смертного, и, прежде чем сказать: «Смотрите, люди!», им было надобно поразмыслить вместе с кроткими патерами-бенедиктинцами, повелители народов, которым, прежде чем предпринять что-то во умножение своего могущества, вначале было благоугодно выслушать совет кротких патеров-бенедиктинцев. А теперь здесь трое немцев с музыкой и я.

Мы ужинали в рефрактории за отдельным столом; подавал слуга господень. Входящие в трапезу пол-литра вина навеяли мне разные глубокие мысли здесь, на этой горе веры, втором Синае, но все мысли испарились вместе с вином. По своему естеству я не принадлежу к Моисеевым натурам, и если уж придется танцевать, то лучше, на мой взгляд, вокруг золотого тельца, нежели вокруг ревущего быка.

Беседа за столом текла довольно вяло. Молодые музыканты были в ссоре, они выгнали из своей компании гитару, которая назавтра должна была отправиться пытать счастья в одиночку, так что сегодня они собрались вместе в последний раз. Собственно говоря, поэтому наша трапеза и была такой минорной. Когда долго живешь на чужбине, то само собой приходит чувство: о, если бы снова оказаться в той маленькой стране, где все говорят на моем языке, как я начну тогда вдвойне интересоваться всем, что там есть, каким доброжелательным буду с людьми, ибо только на этом маленьком лоскутке земли все люди такие же, как и я. В сношениях с чужестранцами сразу же чувствуешь непреодолимую бездну. Так давайте же всегда смотреть на существующие меж нами различия в свете гораздо больших существующих меж нами совпадений, в свете особенной позиции, которую мы с нашей горсткой людей занимаем на этой обширной планете: ведь мы все вместе одно племя, почти что одна большая семья, и поэтому всякая ненависть, вражда и презрение к ближнему нам не к лицу вдвойне. С таким настроением мечтал я вернуться домой, с таким и вернулся, но не прожил в Нидерландах и трех дней, как все пошло по-старому.

С караваем черного хлеба в рюкзаке спускались мы на следующее утро вниз. Когда мы выходили из ворот, я увидел возле них путешественника-одиночку из Борне,[48] который был вместе со мною в Риме; он и его товарищ пришли вчера к монастырю после семи вечера и не то что стучали, а дубасили в ворота огромным камнем, так что эхо разносилось окрест по горам; но ворота не отворились. Им пришлось, как диким зверям, ночевать в какой-то кошаре. Укрыться было абсолютно нечем, и они едва не околели от холода. Сейчас они явились позавтракать. Много лет тому назад я решил однажды переночевать на скамейке в амстердамском парке В он дела, чтобы узнать, каково приходится бездомным. Я внушал себе, что я совсем маленький, укутан широкими и толстыми одеялами, свисающими с одного края До самой земли, и думал: «Как только я согрею весь этот воздух, станет тепло и мне самому». Я посылал плотную струю тепла вверх и прямо-таки видел, как этот теплый воздух остается под одеялами, опускаясь все ниже и ниже, но это тянулось так медленно, так медленно, что я в конце концов подумал: «Больше не выдержу, мое тепло придет к концу раньше, чем на меня опустится теплый воздух». В страхе за себя я принялся стаскивать вниз колоссальное одеяло, мне делалось все холодней и холодней, я тащил одеяло все сильней и наконец проснулся; закоченевшие руки были скрещены у меня на груди, и каждая оцепенело тащила к себе отворот плаща. Было около половины третьего ночи; я бегом кинулся в теплую постель. А ведь есть целые народности, которые спят, укрываясь одним лишь звездным небом.

Спуск с монастырской горы проходил зигзагами. Внизу, в деревне, мы распрощались. Я пошел дальше в горы, сначала теряясь между ними, потом опять вверх; я поднимался и опускался, а на вершинах осматривался вокруг, будто хозяин этих мест. Переночевать мне удалось в маленькой деревушке, жители которой приняли меня с детской радостью. Они водрузили передо мной такую гору макарон, что мой желудок расперло, как барабан; мне разрешили воспользоваться вместо кровати буфетом таверны. Я улегся на покой, хотя вокруг продолжали еще играть в карты, и под мерное гудение мужских голосов мое сознание угасло.

НЕАПОЛЬ

Когда я перевалил через горы и меня начал омывать влажный душный ветер с Неаполитанского залива, так нестерпимо потянуло в этот сказочный город, что я остановил маленькое авто — в нем оказался бельгиец — и проехал через всю долину до Капуи. Там я совсем уж было залез в кузов грузовика, но меня вдруг окликнули.

Это были трое молодых немцев. Мы сели на обочину и Рассказали друг другу, где побывали, что повидали. К нам то и дело подбегали дети и окружали нас любопытным кольцом, пришлось для острастки взять по камню, после чего они чуть-чуть отдалились. Немцы жили в Неаполе у Фати, Папаши, старого морского волка, державшего пансион для Kunden.[49]

В тот же вечер я был там. Перед этим я целых три часа трясся на подводе с овощами между апельсиновых садов, приближаясь к Неаполю. Один раз мне бросилась в глаза палая лошадь в придорожной канаве, ее ухо было прижато к земле, будто она прислушивалась к идущим оттуда звукам.

Стояло воскресенье. В одном городишке, который мы проезжали по центральной улице, у каждого дома был балкон, и на каждом балконе сидели, глядя на улицу, нарядно одетые женщины.

Неаполь — город с самой большой в Европе скученностью жителей, и, помимо местоположения, он обязан своим громадным очарованием и этой скученности тоже. Людская толчея и уличный шум здесь поэтому больше, чем в любом другом городе, по той же причине царит здесь ужасающая нищета, которая превращает христарадничанье почти что в обязанность, процветает множество родственных сбору милостыни профессий: гадальщики, шарманщики, уличные певцы. Этим же объясняется, почему здесь так много однокомнатных квартир, служащих одновременно лавчонками, в которых нет электричества, вместо воздуха смрад. Неаполь кишит болезнями, на улице встречаешь самым фантастическим образом изуродованных людей; если ты родился и вырос в этом городе, то можешь долго не знать, сколько глаз, ушей или носов полагается иметь нормальному, здоровому человеку. И потом, эти вши, которые могут как из рога изобилия посыпаться на тебя из любого дома. Если в других городах после прогулки чистишь одежду от пыли, то в Неаполе — от вшей.

У Фати каждый вечер проводился досмотр белья; хозяин рубашки, сняв ее, держал распяленной за рукава, а специально выделенный постоялец просвечивал ее фонарем. О деликатности не могло быть и речи, каждая находка объявлялась во всеуслышание. У меня такая находка случилась на шестой день.

Современное уличное движение сильно потеснило живописный народный быт, осталась одна только нищета. Раньше сюда, бывало, со всего света съезжались толстосумы полюбоваться на это скопление нищих, в котором они находили особенную прелесть.

Чтобы перекричать уличный шум, бродячие торговцы должны здесь напрягать свои голоса вдвойне, что, видимо, и послужило основой для неаполитанской кантилены.

Из подержанной мебели Фати оборудовал салон, где в креслах и на диване ходоки могли отдыхать после своих странствий по Греции, Палестине, Египту или Марокко, одни с непривычки неуклюже, другие лениво развалясь, как в постели, давая отдых всему, что только может отдыхать. Иных эта непривычная роскошь так пленяла, что они рыскали по всей округе, пока в кармане не набиралось довольно денег, чтобы снова поблаженствовать недельку в доме Фати.

Незадолго до меня сюда прибыл мадьяр со своей молодой женой. Она вцепилась в него обеими руками, бросила все ради него; теперь они сняли комнату по соседству. Она прекрасно кашеварила, и мы несколько раз вместе обедали, причем я сидел во главе стола как auctor intellectualis[50] их семейного счастья.

Ясным солнечным днем кругосветный путешественник из Борне, недавно тоже прибывший в Неаполь, и я решили совершить восхождение на Везувий по-твентски.[51]

«А не поглядеть ли нам на эту печную трубу вблизи?» — предложил я, когда мы накануне вечером любовались дальним видом на вулкан, гуляя по Санта-Лючии, рыбацкому кварталу Неаполя. На следующее утро мы двинулись к Везувию. Днем туда можно добраться по зубчатой железной дороге, но это дорого стоит, либо нужно жертвовать парой ботинок, так как обломки лавы — для подметок верная гибель; ночью же, когда вагончик зубчатой дороги не ходит, можно подняться вверх по лестнице, идущей вдоль рельсов, да к тому же ночью зрелище красивее: Везувий выглядит точно огромный фейерверк, Неаполь сверху — тоже. Поэтому мы сначала поднялись на опоясывающий Везувий горный гребень, представляющий собою край первоначального, более обширного кратера, на дне которого постепенно вырос впоследствии новый конус, почти такой же высоты, что и прежний. По горкому гребню проходит тропа; поднимаясь на ее верхние точки, мы наблюдали внизу вокруг себя самый безрадостный в мире ландшафт — ничего живого: ни человека, ни зверя, ни растения, — ни одного светлого пятна, все бурого и серого цвета, нет даже ни одного утеса или камня, только сплошное море сгустившейся и выветренной грязи; вытекшая во время последнего извержения 1926 года лава была синеватого цвета и внутри еще не остыла. Кое-где в ней мерцали окрашенные в другой цвет островки.

Посреди этой мертвой пустыни возвышался неправильный конус, вершина его полыхала неугасимым адским пламенем, выбрасывала грохочущие клубы дыма и гремела взрывами, швыряя в вышину раскаленные каменные бомбы.

«Ежели бы у нас в Борне была на всех такая печка так ни один бы свою зимой не стал топить».

«Такой камешек по маковке долбанет, сразу тошно станет».

«Голова испечется, как тыква».

«А огонь-то, огонь — как в преисподней».

«Влезем сейчас, посмотрим, не жарится ли там кто-нибудь из Рейссена[52] или Борне».

Так за разговорами мы сошли с торной тропы и будто в самом деле вступили во владения Сатаны. С каждым шагом вверх нога опять съезжала вниз, скользя по крошкам лавы, которые, скатываясь, увлекали за собой целую лавину, мы с трудом удерживались на ногах, чтобы не стать частью этой лавины. Здесь было спокойно, камни лежали под достаточно пологим углом и сами вниз не катились; вероятно, мы были первыми живыми существами, чья нога ступила сюда. Исполняя от страха пляску святого Витта, мы пробрались обратно к тропе и, поглядев с одного из ее зубьев на заснеженную вершину Пунто-ди-Назоне, повернули назад, чтобы начать восхождение на сам Везувий.

Совершив обходный маневр, мы достигли отправной точки зубчатой железной дороги и лестницы, ведущих прямо к кратеру, и по мере того как солнце опускалось все ниже, мы поднимались все выше, на полпути мы с ним встретились, тут же распрощались, и я сказал совсем тихо, чтобы не услышал мой товарищ: «Добрый вечер, вечер!»

Мне часто кажется, что сутки пробегают как бы толчками, в воздухе вдруг что-то меняется, что именно — непонятно, понятно одно: теперь полдень, а теперь час пополудни. Иначе говоря, любая точка земной поверхности описывает не круг, а шестиугольник, стороны которого можно представить себе как утро, день до обеда, полдень, день до вечера, вечер и ночь.

Когда мы добрались до края жерла, уже стемнело. Резкий ветер бросал в нашу сторону глубинные испарения, так что до самого огня мы не достали, только могли послушать, что там творилось; порой лава так ревела, что мы думали: того и гляди, начнется извержение. Мы поспешили залезть в вагончик зубчатой дороги, где могли чувствовать себя в безопасности, ведь, если даже язык пламени дотянется до нас через край жерла, он расплавит вначале стальной трос, который тащит вверх наш вагончик, и тогда мы с ветерком умчимся вниз от адского огня. Мы спокойно доели оставшиеся бутерброды; «Wer nie sein Brot mit Tränen aß»,[53] так это мы, потому что внизу под нами разливал море света в неописуемой красе Неаполь. Звездное небо выглядело рядом с ним убого, просто убого. Там, внизу, были дороги света, поля света, волны света, свет прямыми рядами, свет концентрическими кругами, свет живой и свет мертвый, свет неподвижный и свет движущийся, сияние отраженного света над фигурами излучаемого света, и всюду между зонами света четкая граница; мы видели скопления света и брызги света, от головокружительно-синего до хрустяще-красного, мы видели свет в окнах домов и свет уличных фонарей, свет автомобилей и свет больших дорожных щитов, над нашими головами был скупой свет природы, а слева, вдали, света не было вовсе, там было море. Ничего не было, кроме света, никакого удаления до него тоже не было; мы были окружены светом — это все, что можно сказать.

Представить хотя бы на минуту, что видишь, например, только красное, и больше ничего; тут было что-то подобное. Наш глаз настолько несовершенен, что мы видим только светлое, поэтому так мало и бедно мы в воспринимаем ночь. Недостающее в восприятии мы пытаемся восполнить сами: одни выдумывают призраков, другие — мужчин под чужими кроватями, иным чудятся нимфы и порхающие феи, а некоторые грезят все обволакивающими, всепроникающими туманами.

Несколько часов подряд сидели мы, захваченные этим колоссальным и безмолвным фейерверком, поглотившим наши чувства и мысли, а когда спускались, у нас было такое же чувство отрешенности, какое, наверное, испытывает тонущий, опускаясь в глубь океана. Внизу, когда мы уже видели не только свет, но и предметы, им освещаемые, все стало на свои места. Сияние было волшебным миражем, и теперь он исчез. «Проживи я хоть тыщу лет, не забуду этот вечер, — сказал мой попутчик. — Кабы они знали, что такое можно увидать, да они бы и дня не остались дома».

Фати ждал нас и в два часа ночи собственноручно приготовил нам по тарелке супа, совершив тем самым благодеяние. Он не зря считал себя понятливым отцом всей праздношатающейся братии.

Через два дня я сел на пароход до Палермо. Я хотел испить свою чашу до дна. Пароход стоял на рейде, а не у пирса, и пассажиров доставляли на борт шлюпками. Я сторговался за две лиры. На борту я увидел одного, мадьяра из Дома католического братства в Риме, где он только и делал, что копался в «видах всего мира», которых у него были целые альбомы. Он разговаривал с ними, как с детьми: «Теперь твоя очередь. Куда ты, хочешь? Сюда рядышком? Тогда выходи обратно». С людьми он не разговаривал, я по крайней мере этого не слышал. Он стоял у самого трапа и, когда я поднялся на палубу, спросил, не глядя в мою сторону: «Wieviel bezahlt?» «Zwei Lire», — ответил я. На это он, снова не глядя на меня: «Ich eine Lire».[54]

Переезд стоил пятьдесят лир. К счастью, в Неаполе я, прилично заработал, рисуя парикмахеров, лавочников и целиком персонал нескольких контор, так что мог сейчас тряхнуть мошной.

Когда наконец подняли якорь, было уже темно. Еще долго летели над волнами к нашему пароходу огни набережных и навигационных сигналов. Сначала Неаполь превратился в неведомую галактику, могучую и полную ярких звезд, потом, мало-помалу, в пятно туманности. Когда и туманность пропала и осталась лишь неизменная тьма, я пошел в каюту и дальше плыл уже во сне. Если бы даже я не спал, я бы все равно не мог заметить бесконечно богатой жизни, что беспрерывно текла совсем рядом, подо мной; теперь же я не замечал и того, что ничего не замечаю.

СИЦИЛИЯ

На следующее утро прямо перед нами, заняв половину горизонта, возникло побережье Сицилии. Гора Монте-Пеллегрино становилась чем ближе, тем выше, и, когда она достигла максимальной высоты, наш пароход бросил якорь в гавани Палермо. Гёте говорил, что Монте-Пеллегрино — самая красивая гора на свете; в его время на вершине жила святая Розалия, во всяком случае, мраморная плита утверждает, что Гёте любовался гротом святой Розалии и ее прекрасными формами. Гёте нашел себе в этом развлечение, и точно так же делают на таможне: они заставили все перед ними выложить из чистого любопытства, пока один, постарше чином, не проворчал, что они здесь поставлены для контроля и против контрабандистов, а не для того, чтобы развлекаться багажом пассажиров.

Палермо — столица Сицилии, в нем четыреста тысяч жителей. В городе две главные улицы, пересекающие друг друга под прямым углом, а всю остальную площадь занимают кварталы бедноты. Мне рассказывали, что сицилианцы из-за своих нефашистских и сепаратистских настроений обойдены благами нового режима; дуче даже ни разу не посетил остров. Как бы то ни было, но слабоумие и идиотия, грязь и уродство нигде не чувствуют себя так вольготно, как в Сицилии; тут ей уступает даже Неаполь.

У нас «мыть» означает одно: привести то, что запачкалось, в соответствие со всем прочим; здесь же это означает — как исключение поднять некий предмет до состояния чистоты.

В доме, где я остановился, царил дикий тарарам; я пробыл там три дня, и каждое утро меня будила дикая сумятица звуков: гам, визг, вой, брань, вопли, топот и удары вперемешку со взрывами издевательского хохота. Флорентиец Данте, изгнанником объехавший Италию, по всей вероятности, свои видения адского хаоса списал с натуры в Сицилии.

Наблюдать эту бурю в семейном кругу длительное время пансионеру мало радости, но зато, к счастью, почти ни у кого здесь еще нет радио.

После прибытия в Палермо я видел первые дни в гавани две голландские субмарины, делающие здесь стоянку по пути в Индию;[55] когда я осматривал Капелла Реале, незабываемый зал в мавританско-готическом стиле, своды которого привели мне на память золотой грот из сказок «Тысячи и одной ночи», туда же заглянули и наши морячки.

Часа через два я стоял в раздумье перед красотой того же стиля, но теперь в монастырском саду, когда появились еще двое, мужчина и дама, принявшиеся друг друга по очереди фотографировать. «Ты не могла бы стать немножко левее?» — прозвучало вдруг на чистом нидерландском. Чуть позже на центральной улице мне попалась навстречу блондинка, девушка северного типа. «Servus!»[56] — приветствовал я ее. Она улыбнулась и ответила: «Servus!» Мы разговорились, и немного погодя она спросила: «А вы тоже голландец?» После обеда я не стад работать, и мы вместе поднялись на Монте-Пеллегрино. Она оказалась художницей, писала здесь этюды, а Монте-Пеллегрино словно создан для художников, такие с него открываются виды. У Гёте и Зейме[57] есть описания этой горы, но вы уже, наверное, заметили, что я никогда не цитирую чужих описаний.

Каждый писатель должен постоянно себя спрашивать: если бы я был не писателем, а читателем, что бы я тогда стал читать и какое именно воздействие от чтения хотел бы я испытать? Стало быть, писатель должен вначале представить себе идеального читателя и затем писать по его мерке свои книги, питая надежду, что его идеал существует во плоти хотя бы в одном или нескольких экземплярах либо по прошествии лет кто-нибудь врастет в этот идеал. Если мне жаловались, что выглядят на портрете старше своих лет, я часто отвечал так: «Вы в него еще врастете, сохраните его только получше».

Когда мы спустились в город, уже стемнело. Я был так рад наконец-то снова поболтать о всякой всячине с голландской девушкой, что красоты горного и морского пейзажа во время прогулок от меня просто ускользнули. В заключение мы поужинали в маленькой таверне макаронами с сицилианским вином. Вино это содержит до двадцати процентов алкоголя, и когда выпьешь пол-литра, то чувствуешь себя добрым и благородным человеком. А в голове один за другим неожиданно для тебя открываются целые ландшафты мысли.

На следующее утро мы вместе совершили паломничество в Монреале — в собор и прилегающий к нему монастырь. Не считая тех минут, когда видишь все эти красоты своими глазами, ходишь среди них, трудно поверить, что они существуют на свете. Память об этом остается как настоящий сон.

Пока девушка сидела и писала кактусы, я часами бродил как сомнамбула, попутно счастливый еще и тем, что, очевидно, и в самом деле возможно закреплять благороднейшее в культуре. Тут же лежали руины средневекового королевского дворца, через него по мраморному желобу течет чистая вода. Ручей как элемент интерьера, постоянно меняющееся население из диких рыбок у вас в доме. Не удивительно, что императоры Священной Римской империи, которым во вкусе не откажешь, предпочитали жить здесь, а не в своих угрюмых замках, пропахших пивом.

В тот вечер мы ужинали у graue Schwestern,[58] монастыри которых разбросаны по всему Востоку и всегда отличались гостеприимством. В монастырском саду мы долго гуляли, беседуя друг с другом, потому что знали, что никогда больше не увидимся, а в такие минуты можно говорить начистоту.

Из Палермо я направился в Партинико. Леса в этой местности нет, все горные склоны возделаны. Около полудня нагнал я двоих парней в красных фесках. Они оказались швейцарцами, прошли через всю Малую Азию и некоторое время работали в Константинополе и Смирне мастерами по изготовлению замков. Они рассказывали мне, что в Турции тоже происходит сращение правительственного аппарата с техническим. Может быть, такова общая линия развития? Не следует ли рассматривать организацию техники частными лицами в прошлом веке как переходную стадию, как детство индустрии?

Партинико — город с сорока тысячами жителей. В нем тоже одна главная улица, где нет даже кафе; на улицу выходят только грязные тропы с желобом для сточной воды посредине и одноэтажными домиками по обе стороны. Много тут не заработаешь.

Жители в основном из крестьянства, и когда я в наступающей темноте прошел город из конца в конец и снова очутился на дороге, то навстречу мне потянулась бесконечная вереница людей с поля, настоящее переселение народов, совершающееся каждое утро и каждый вечер. Пеших не было, одни сидели на повозках, другие ехали верхом. Я присел на обочину; выпавший с сумерками туман превратил это шествие в игру призраков: болтающих и смеющихся призраков, молчаливых, одиночных, грохочущих призраков-повозок, а один раз даже маленького воющего и грозящего призрака, все они возникали и тут же испарялись.

«Сорок тысяч жителей, — думал я, — четыре дороги ведут из города, то есть мимо меня должны пройти десять тысяч; немудрено, что им нет конца».

Со стороны города ко мне приблизились два призрака в фесках, те же швейцарцы. Мы еще немного вместе прошагали по дороге и улеглись на отдых, укрывшись от ветра за небольшой стеной.

Оба попутчика спозаранку отправились в путь. Когда лучи солнца высушили всю росу вокруг и заблистали уже довольно высоко в небе, я поднялся, сложил духовое одеяло, и в эту ночь спасшее мне жизнь, и спрятал его в рюкзак. Окружающий пейзаж не изменился; я вдруг почувствовал, что вполне сыт Италией, и задумался о своем будущем. Что мне делать, когда вернусь в Голландию? Скитаясь на чужбине, теряешь все знакомства, пробиться же собственными силами мужчине в наше время невозможно. Я принялся сочинять объявления, на которые бы клюнула удача. Сначала о будущей книге: «Молодой автор ищет издателя, который после прочтения его опуса бросился бы автору на шею со словами: „Эту книгу я должен издать во что бы то ни стало, даже ценой своего состояния!“» — такой вариант понравился мне больше всего. Когда же я расцвету на руинах издателя, мне захочется другого счастья. Тогда я примусь искать материнский тип женщины с помощью вот этого: «Молодой художник, страдающий комплексом неполноценности, ищет женщину, которая помогла бы ему этот комплекс преодолеть»; рациональный тип с помощью вот этого: «Одинокий молодой мужчина ищет одинокую молодую женщину, чтобы вместе не быть более одинокими»; риторический тип с помощью вот этого: «Солидный мужчина за тридцать ищет женщину, которая считает себя достойной приобщиться к его любви в полном смысле этого слова»; другие типы с помощью вот этого: «Молодой мужчина, уже испытанный жизнью, но вовсе не сломленный, ищет женщину, для которой отношения „от сердца к сердцу“ стоят на первом месте»; наконец, прочие типы женщин с помощью вот этого: «Молодой врач, недавно устроившийся в жизни, готов, в случае согласия, заключить брак со своей первой пациенткой».

Я был сыт Италией. Посмотреть еще на самое выдающееся здесь, а после — в другую страну. Днем я взобрался на пятитонку, груженную камнем, и пропел там следующее:

Жизнь улыбается мне снова,

Она была ко мне сурова,

Но минула пора ненастья,

И сердце прыгает от счастья!

Грузовик высадил меня у развилки, откуда дорога вела к храму Сегесты, одному из наиболее сохранившихся и красивых памятников древности. С бьющимся сердцем пошел я вперед и вдруг увидел на горном лугу это маленькое чудо. Я оставался около него весь день; рядом не было ни души, только пастух неподалеку пас овечье стадо.

Лишь вечером, когда уже темнело, пришли трое немецких юношей, в честь окончания гимназии получившие право на путешествие по Италии. Этот храм входит в обязательную программу их маршрута.

Преждевременное и обильное угощение классикой, по-видимому, на всю жизнь отбило им вкус к подобным вещам, так же как у нас это сплошь и рядом бывает с Гомером, Шекспиром и Мольером. Когда же наши менторы поймут, что к вершинам культуры человек может подступаться, только будучи зрелым, и то с сугубой деликатностью? Счастливы одиночки, что в зрелые годы случайно берут в руки классиков и, к своему великому удивлению и радости, находят в них не нафталин, а силу и свежесть духа. Счастье и то, что наших школяров по крайней мере не заставляют разбирать сочинения Баха, Моцарта и Бетховена, иначе бы Консертхебоу[59] пришлось закрыть.

Вчетвером мы поужинали и переночевали в Калатафими, первом встречном городке. Наутро я снова был в пути, сначала пешком, затем в кузове автомобиля, ехавшего в Кастельветрано. Над воротами кладбища я прочел надпись: Memento mori.[60] Непонятно, зачем она, ведь те, кого сюда вносят, все равно ее не читают. Эта мысль, очевидно, была не ко времени, так как я оказался на волоске от mori тем же вечером. Ничего не заработав в городке, я решил заночевать на свежем воздухе и в сумерки принялся искать у дороги какое-нибудь крытое местечко. Обычно в течение получаса мне попадался сарайчик, навес или пустой дом, но тут, как назло, ничего не было, и, когда совсем уже стемнело, я набрел на какую-то белую ограду, надеясь за ней укрыться. Я включил карманный фонарь и начал шарить вокруг себя лучом, как вдруг услышал рядом с собой окрик. Я зашагал на голос и вышел к бараку, возле которого человек пять солдат в ужасе сообщили мне, что, пройди я шагов десять дальше, меня бы застрелили часовые: я попал на территорию строго охраняемого порохового склада. Солдаты дали мне поесть. Они спали на деревянных нарах, и я спросил, нельзя ли мне переночевать с ними на таких же нарах. Немного посоветовавшись, они разрешили мне занять на ночь железную койку повара, но рано утром я должен исчезнуть: по приказу сверху штатским находиться здесь строго воспрещалось.

На другой день я побывал в Селинунте и был очень рад, что смог это сделать, не будучи застреленным. Там, на выдающемся в море плато, стоят один возле другого девять храмов, сложенных из таких громадных камней, что после разрушения все лежит на прежнем месте неколебимой грудой. Похоже, эти храмы и строили и рушили великаны. Колонны некоторых храмов упали каждая в свою сторону, иные же храмы, словно придавленные могучей дланью, просто опрокинулись и распластались по земле. Нигде еще не видел я такого большого и такого могучего падения. Я взобрался на обломок колонны и попробовал вообразить, как вокруг и в глубине гудела и дрожала земля и все живое искало спасения в бегстве. В воображении я видел, как, на мгновенье замерев в воздухе, обрушивались колонны и капители, фронтоны, триглифы и архитравы, как падающие колонны наваливались одна на другую и низвергались вместе на землю, порой же застывали ненадолго в объятии, пока их не увлекала за собою летящая следом балка. Я видел далее, как тяжелые балки срывались вниз между еще стоящими, но уже шатающимися колоннами; потом их разбивало на куски то, что валилось сверху, от удара само превращаясь в обломки. Балки падали отвесно, колонны описывали кривую, отбивая друг у друга вершины.

А потом вдруг наступила мертвая тишина, прерванная лишь падением последней колонны или глухими прыжками катящегося с горы тамбура.[61] Наверху сияло солнце, а вокруг было море; в незабываемом месте сидел я здесь.

Пройдя Шакку, арабское Шакках — на этом острове, за который пролиты реки крови, лежат рядом останки греков, карфагенян, римлян, арабов, норманнов, немцев, французов, людей эпохи Возрождения, — я увидел в поле целый лагерь из снопов скошенного жита. Я забрался в один из них и уснул.

На другой день я был в Джирдженти, ныне Агридженто, в древности один из богатейших городов земли. Теперь он, как пена схлынувшей волны, лежит на краю обширного плато, которое занимал некогда древний город.

Когда я вошел в город, уже вечерело. Гостиница, куда я забрел, показалась мне не слишком чистой, я поднял одеяло и, конечно же, обнаружил, что все поле простынь испещрено следами диких зверей. Простыни напоминали собой листки рукописи писателя-сумасброда, который, прежде чем написать хоть одну букву, уже расставил знаки препинания. Я не пролежал в постели и пяти минут, как по всем фронтам развернулось наступление. Притаившись на четверть часа в засаде, я неожиданно вскочил, включил свет и начал неистовствовать среди вражьих орд, как Самсон среди филистимлян. В пылу битвы я вдруг вспомнил, что именно в этих краях погиб Михил де Рёйтер.[62] Это придало мне нутряных сил; во мне вдруг пробудился голландский националист. «В кои веки, о Нидерланды, — воскликнул я, — вкусите вы наконец сладость мести за гибель величайшего паладина морей!» И в жестокой борьбе один на один, отринув с презрением современное оружие, истребил я всех супостатов до последнего. Если Мюссерт[63] умудрится на самом деле выиграть, ему нужно будет прибавить к национальной истории еще одну дату: 1934 — битва при Джирдженти.

В качестве трагического для павших блох обстоятельства следует упомянуть, что место, где произошла баталия, называлось «Albergo della Расе» — «Приют мира».

Гавань в Джирдженти, Порто-Эмпедокле, вся в желтухе от серы. Повсюду видишь нагромождения серных глыб, приготовленных к вывозу. Ваши и мои серные спички тоже были тут, ибо почти весь экспорт серы идет отсюда.

Вечером, когда я сидел в кафе, вошел некий синьор, показывавший фокусы: сначала он проглотил шпагу, затем бильярдный шар. Когда шар опять выскочил наружу, то было похоже, что синьор снес яйцо, как птица. Публика дрожала от отвращения, но смотрела во все глаза. После представления артист ненадолго подсел ко мне; это был мадьяр из Венгрии, уже успевший наглотаться почти всех стран мира.

И вот я снова мчусь в автомобиле по стране. Наступала весна, Миндальные деревья вокруг стояли в цвету, возле Кальтаниссетты весь окружающий ландшафт — и горы, и долины — был затянут нежным бело-розовым покрывалом. Солнце начало снова поддавать жару, бродить по земле с каждым днем становилось все приятнее.

Между Джирдженти и Кальтаниссеттой я сошел у маленькой гостиницы, где за столом сидела разговорчивая компания. От усталости я не мог вымолвить ни слова и потому сделал вид, что не понимаю по-итальянски. Заговорили про тех, кто любит путешествовать по разным странам; самый речистый, заводила, стал науськивать общество против меня: «За таких вот путешественников Италия и расплачивается; идут себе в муниципалитет и забирают наши денежки, а мы тут подыхай с голоду». Я с невинным видом писал письмо, но держался начеку, потому что он все больше входил в раж: видимо, то, что я умел быстро водить пером, бесило его до чрезвычайности. Теперь он изображал меня преступником, пустившимся по свету, чтобы избежать решетки. «Других засылают на галеры на пятнадцать лет, а эти пьют-едят себе до отвала». Он передразнивает, как немцы просят подаяния, и при этом кричит по-петушиному. Он заявляет, что все любители путешествий сплошная бестолочь, никакого от них проку, куски мяса с руками-ногами, комаров им только кормить.

Все дальше давал он себя увлечь потоку своих дурных соков, было прямо-таки увлекательно наблюдать, какую большую энергию человек обращает во зло. Хотя письмо давно было закончено, я продолжал писать, просто так, отдельные слова без всякой связи, чтобы только посмотреть на его извержение. Когда он наконец иссяк, я сказал: «Поскольку мы не размахиваем руками и ногами, то вы думаете, что мы ничего не думаем и не чувствуем, но это вовсе не так; мы сидим неподвижно, как деревянные истуканы, но наши головы полны мыслей, а наши сердца полны чувств. Северный темперамент отличается от южного. Вы не должны больше говорить, что мы просто куски мяса».

«Это мы, — ответил он неожиданно, — вы меня неправильно поняли, это мы куски мяса». После чего быстро перешел на другую тему и стал очень подробно и живо рассказывать историю Миньоны из оперы Тома.

В Кальтаниссетте на рыночной площади собралась огромная толпа, слушавшая через репродукторы Муссолини. Когда он кончил, я сел на террасе кафе и начал рисовать, чем тоже привлек внимание и собрал толпу, так что хозяин стал ворчать и сеанс пришлось перенести внутрь кафе.

Пройдя меж хлебородных гор, я остановился ввечеру на крестьянском дворе, где вместе с двумя пожилыми батраками в хлеву из общего деревянного корытца — каждый со своего борта — смог похлебать макарон в телячьем бульоне, а потом выудить перстами несколько кусков мяса из глубокого горшка. Это была картинка, достойная раннего Остаде,[64] когда благоденствие еще не излилось на Нидерланды. Сходство лишь усилилось, когда я нарисовал старшего из батраков и прикрепил портрет к балке под низкий потолок.

С той минуты я помчался галопом по Европе. Последний перегон пролетел в буйном, опьяняющем вихре впечатлений, тысячи образов и картин проносились мимо меня. Было ли это все в действительности? Наверное, было, кто же иначе смог бы вызвать этот колдовской мираж, если его не было в действительности; ничего бы не вышло, кроме жалкой шутки.

Целую ночь ехать через горы, потом Лентини, оттуда на мешках с мукой, часами глядя на залив Аугусты, бескрайнюю водную гладь, обрамленную далекой перспективой, которая внизу подо мной переходит в берег, а залив — в игрушечное море. Потом Сиракузы, этот волшебный город, это необъятное треугольное плато, где сотни улиц, тысячи домов и миллионы людей стали от времени настолько прозрачны, что их уже не видишь, где миллионы призрачных сиракузцев день за днем пытаются выдергать траву, которой проросли их дома. Но трава беззаботно растет себе дальше, ибо у призраков нет никакой опоры, им не за что ухватиться; когда светит солнце, они превращаются в тени, а когда опускается ночь — в легкий туман, призраки должны все сносить.

Но на вершине треугольника, обращенной в глубь острова, еще не истлело до прозрачности крупнейшее крепостное сооружение античной эпохи, с подземными ходами, оборонительными рвами и волчьими ямами. Там призраки до сих пор алчут сражаться, все как один в героическом порыве, ведь смерть им более не грозит.

Наконец видишь полуостров, на котором стоит современная Сиракуза, тихий маленький городок, с озерцом, где растет папирус, давным-давно завезенный сюда с Нила.

Неподалеку — Латомии, мергелевые катакомбы, с обвалившимися от землетрясения сводами, прохладные летом и теплые зимой; причудливые, с отвесными стенами провалы, в которых много цветов и тишины, каждый день заполняемые доверху солнечным светом, где никогда не дует ветер и никогда не томит жара.

Здесь же знаменитое ухо тирана Дионисия, вернее, ушная раковина, вытесанная в скале на высоту целого дома. Кто в нее войдет и прокричит что-нибудь, немедленно обратится в бегство, испугавшись собственного голоса. Я вышел из этого уха совершенно охрипшим, чуть ли не в клочки порвав свои голосовые связки, просто не мог остановиться, купаясь в собственном красноречии.

Самая дальняя точка этого грота соединялась с дворцом Дионисия, построенным на той же скале; прикладывая свое личное натуральное ухо к искусственному, тиран мог расслышать все до последнего слова, о чем говорили, даже шепотом, работавшие внизу подданные. Прежде молва утверждала, что таким образом Дионисий вовремя раскрывал плетущиеся против него заговоры и казнил виновных; теперь утверждают, что таким образом правитель Сиракуз осведомлялся о всех желаниях и нуждах народа, первые мог исполнять, а вторые облегчать раньше, чем кто-либо смел против него пикнуть хоть словечко.

ДОМОЙ

А теперь мимо Этны, Катании, Мессины; быстрые авто мчались все дальше на север, и я мчался с ними.

На пароме я переплыл Мессинский пролив и очутился в Калабрии, в пустынных краях, где еще водятся волки. Подумать только: спишь на свежем воздухе, а когда просыпаешься, на том месте, где еще вчера была твоя рука, видишь волчий хвост.

Сначала дорога как нельзя удачнее бежала вдоль берега; далеко в море маячил долговязый дымокур, вулкан Стромболи. Навстречу то и дело попадались женщины в ярких, точно крылья мотыльков, юбочках, весело развевающихся при ходьбе. На другой день — другая картина: теперь на женщинах поверх платьев еще верхние юбки, сзади завязанные в узел. От каждого шага этот узел описывает дугу в сорок пять градусов, отчего возникает впечатление большего изящества и пластики, чем есть в этих фигурах: мелочь, которая не надоедает, хотя здесь это носят все до одной. Я был тогда в Никастро; ночевать полез в стоявший на запасных путях товарный вагон, груженный досками. Когда я спал, к двери подошла станционная собака и облаяла меня. Больше за ночь с моим спальным вагоном ничего не произошло, я проснулся на той же станции.

Калабрийцы — самая темная народность Италии; может быть, именно они суть последыши загнанного в угол коренного италийского населения. Дня через два мне посчастливилось отыскать для ночлега прекрасное убежище — стоящий на отшибе водонепроницаемый сарайчик, в глубине я обнаружил закут, полный сена. Наверное, какой-нибудь барон не так рад своему замку и парку в сотню гектаров, как я был рад этому сарайчику и панораме окружающих полей в миллионы гектаров. До заката было полчаса, я еще мог поужинать, сидя в дверях, с чувством и толком расстелить постель и, прежде чем заснуть, увидел, как сгущаются сумерки и наступает ночь.

Когда я проснулся, по бревенчатым стенам вовсю сновали мыши. Лежа, я смотрел на них и думал: «Что же должна испытать вот такая мышка, когда она вбегает в комнату, где полно женщин. Представить себе, что входишь куда-нибудь и видишь там десяток существ, каждое ростом с Вестерторен,[65] и они начинают вдруг визжать и бесноваться от страха!»

Пробудился я в несчастливый день. Сначала, придя в Потенцу, я ничего не смог там заработать. Следующий на пути городок угнездился на крутой горе, которую обвивала дорога, и когда я по ней поднимался, то меня вдруг начали бомбардиров ать сверху большими камнями мальчишки, заранее приплясывая от радости по поводу моего убиения. В конце концов они так разошлись, что я их слышал, даже не видя. О, как я бушевал от ярости! Стоило ли многие годы опасливо шарахаться от велосипедов и автомобилей, чтобы пасть жертвой сорванцов! В бессильном гневе я слал им наверх проклятия и угрозы; ответом был издевательский смех и новый камнепад. Не оставалось ничего иного, как со всей поспешностью уйти из зоны обстрела. К счастью, мне это удалось, ибо камни летели теперь мимо цели. Сейчас я доподлинно знаю, что чувствует колонна экспедиционного корпуса, когда на пустынной дороге туземцы устраивают ей засаду и начинают бомбардировать сверху чем попало.

И в тот же самый день на меня обрушился сногсшибательный ливень. Окрест меня чистое поле, над ним разверзшие хляби небеса, а посреди крохотный я. Единственный мой удел — полная покорность стихии; в конце концов настает минута, когда больше некуда промокать, и тогда любой дождь бессилен. В некоторых местах одежда липла к телу при ходьбе от каждого движения, в других — мое тело служило как бы руслом для ручейков, на плечи, помимо рюкзака, давил дополнительный груз пропитанной водою одежды и тяжелых дождевых струй, я тащил с собой не меньше десяти фунтов дождя. Несколько часов волочил я ноги сквозь чащу водяных струй, еле-еле разбирая дорогу. Я шел будто голый: переизбыток дождевой влаги превратил меня в туриста-натуриста.

Все кончилось только под крышей домика дорожных рабочих, который я едва приметил за серой стеной падающего дождя. У огня сидели трое рабочих; мне надавали сухой одежды, развешанной по углам, облекавшая тело водяная масса у огня постепенно превратилась снова в мое платье. Я поел с ними мяса какого-то неизвестного мне зверя и заснул в длинных яслях на сене.

В кристально ясную погоду и сухой как пробка отправился я наутро в путь-дорогу и вскоре уже мчался вместе с тремя офицерами в Бари. Прямая, как линейка, дорога пролегает здесь по равнине шириной километров шестьдесят, и наш автомобиль летел с неимоверной скоростью.

В Бари есть старый и новый город; новый, так же как в Специи, построен прямоугольными блоками, старый являет собой лабиринт улочек и проулков, которые то и дело огибают углы домов и сходятся втроем-впятером где-нибудь в неожиданном месте. Квартировать в этих местах — рискованная затея.

В одном из уголков гавани я наткнулся на любопытное зрелище. Сюда на рыбацких лодчонках привезли каракатиц; видимо, так же, как вяленую треску, их перед употреблением полагается отбить для умягчения, во всяком случае, не один десяток мальчишек и мужчин были заняты тем, что поднимали этакое чудище высоко над головой и с размаху шлепали им по гальке. Это морское зверье после своей смерти делало больше шуму, чем за всю свою жизнь. Когда битье заканчивалось, каракатиц прополаскивали в грязных водах гавани, потом складывали в корзины и, непрерывно ими потрясая, предлагали покупателям. Тут же стояли любители этого лакомства и жевали щупальца, нарезая их кусочками.

В одной молочной я встретил двух австрияков, у них тоже не было ночлега, и мы спросили у мужчин, где подешевле можно остановиться на ночь. Нас приняли за умалишенных, так как очутились мы в борделе, но не в таком вертепе, как описано выше, а в более замаскированном, где тебя принимают только по уговору.

Хозяйка дома была особой жизнерадостной, и конец у песенки таков: ее девочки поставили нам две койки в коридоре, а третьему разрешили спать в салоне на диване. Все шло своим порядком, я бы даже сказал, добропорядочно: у девочек были отдельные комнаты, где они и принимали своих селадонов. Всю ночь напролет, всякий раз как мы просыпались, без перерыва шествовали селадоны. Днем все девочки собирались в тесном домашнем кругу, куда допускали и нас. Я рисовал с них портреты, а однажды, когда мы заговорили о политике — в этих кругах Муссолини не пользуется большим кредитом — и о песне итальянских фашистов «Джовинецца» — «Молодость», я сказал, что «Интернационал» нравится мне гораздо больше, и, когда выяснилось, что никто из них его ни разу не слышал, пропел эту песню с таким же воодушевлением, с каким Руже де Лиль пропел в свое время «Марсельезу». Девочки и мадам держались с нами очень приветливо, наверное, для них было в диковинку видеть перед собой мужчин, которые не требовали от них доказательств любви. Как-то днем мы вместе с мадам долго просматривали альбом ее семейных фотографий. В этой уютной обстановке мы провели три дня, и очень жаль было расставаться.

Пришла пасха, и австрияки решили в честь праздника отобедать в ресторане. Так мы и сделали, но предъявленный счет нам не понравился; мы подсчитали общую сумму и сказали официанту: «Вы ошиблись, это стоит столько-то», положили на стол деньги и ушли. Такое можно делать в том случае, когда абсолютно уверен в своей правоте, как это было с нами, и только в Италии.

Тем же вечером я взошел на борт парохода и Распростился с Италией. Для меня это была страна чудес; теперь это — волшебная книжка с картинками, которую я буду носить с собой всю жизнь и которую никто у меня не отнимет. Я всегда буду испытывать самую глубокую благодарность судьбе за то, что смог заключить в свою душу одну из интереснейших и красивейших стран на земле.

Этот пароход тоже плыл ночью. Перед тем как лечь спать, мой сосед по каюте научил меня считать по-сербски: едан, два, три, четири, пет, шест, седам, осам, девет, десет. Хороший способ заснуть. Едан, два, три, четири. Пароход топал на тот же счет: едан, два, три, четири. Я заснул, а мое подсознание ловило топочущий ритм паровой машины: едан, два, три, четири, а может, это мое подсознание продолжало считать? Едан, два, три, четири.

Когда я вышел на палубу, мы надвигались на большой зеленый остров, или остров надвигался на нас? Этого никак не узнать. А за ним, на высоком берегу, белый город, будто сошедший с гор: Дубровник. Итальянцы говорят: Рагуза. При швартовке вижу на пирсе нескольких мужчин в круглых черных шапочках. Короткое приветствие, два-три слова, брошен и пойман линь, принят и закреплен на кнехте швартов, все размеренно, ни одного лишнего слова; перевожу дух после полугода романского темперамента: славяне. Городок тоже, куда ни глянь: дома, лавки, рынок, мостовая — все дает мне перевести дух. Кольцо средневековых стен выглядит так, будто возведено лишь на прошлой неделе, такой белизной сияет известняк на сером фоне скал. Глубоко счастливый, бродил я по всем улицам и переулкам; один раз отпрянул перед женщиной, лицо которой было закрыто черным покрывалом. Женщина делала покупки и разглядывала через свою вуаль зелень и овощи. Потом я встречал много таких женщин, от их вида с ума можно сойти. Вместо того чтобы усыплять желания, подобная маскировка, напротив, их пробуждает; ведь лицо — самая красивая и выразительная часть человеческого тела, а такая завеса превращает и его, сверх всего прочего, в территорию любви. Неважно, что рядом проходят десятки женщин с открытыми лицами, для завуалированной это ничего не меняет. Иногда покрывала такие тонкие, что прямые лучи солнца выхватывают из-под тени бегло и смутно черты лица, порой женщины с красивыми глазами оставляют их свободными, и они ведут опасную игру с окружающим миром.

Из Дубровника я направился в глубь страны и попал в каменную пустыню, называемую Герцеговиной. Только на дне горных впадин, где скапливается дождевая вода, росли отдельные стебельки травы да паслись редкие овцы или козы. Паслись — неудачное слово, они скорее щипали отдельные былинки. Где попадались эти животины, по соседству обычно пряталась и сложенная из камня лачуга. Чахлое деревце было для этого ландшафта большой редкостью, но еще большей редкостью бывал дождичек: сначала все вокруг, насколько хватал глаз, становилось светло-серым, а после дождичка все вокруг, насколько хватал глаз, — темно-серым. Это было похоже на колдовство.

Автомобили здесь почти не ездят, сюда еще не проложены дороги. За несколько лет до войны 1914–1918 годов Дунайская монархия[66] вложила в строительство дорог немало денег, но с тех пор ничего больше не делалось. Да и смысла нет, ибо заселен этот край очень редко.

В корчме при дороге, в которой я впервые снова увидел скобленый деревянный пол, хозяйничали мать с дочерью. Я попросил вина, вытащил записную книжку и решил составить для себя краткий словарик. Я стал указывать на разные предметы, чтобы записывать их названия, как это делали в свое время миссионеры. Но сколько я ни старался, они меня не понимали, и я не смог ничего добиться. Когда я показал на стол, они решили, что я хочу есть, когда на стакан, они принесли мне воды. На стене висел зонтик. «Зонтик», — сказал я и показал на него. Мамаша тут же сняла его с крючка и стала мне демонстрировать, как эту вещь можно открыть и закрыть. Я в отчаянии затряс головой, и в конце концов мы все трое расхохотались. К счастью, в корчму вошли мужчины, которые сообразили, чего я хочу, и дождем полились слова. Когда я уходил, у меня их было не меньше полусотни.

Дальше часть пути со мной шел человек в вышитой рубашке; когда он сворачивал на развилке, то снял свою черную шапочку и произнес: «С богом, друг!» Люди здесь очень приветливы, женщины встречали меня иногда Целой молитвой, а один раз, когда я отдыхал, стоя под навесом, ко мне подошел крестьянин, поздоровался и Поцеловал мне руку, будто папе римскому. Небывалое впечатление!

Из Любине, где я останавливался в одной небольшой семье, сдававшей комнатки, я поехал в старом открытом автомобиле, до отказа набитом немецкими туристами, в Требине, где есть маленькая мечеть. Эти молельни настолько изящны и праздничны, что хочется, не теряя времени, перейти в мусульманскую веру.

Разные картины проходят сейчас у меня перед глазами. Я вижу турецкие надгробия, косо стоящие в земле, не подряд одно возле другого, как на наших кладбищах, а каждый крестьянин в своем уголке кормившей его землицы. Я вижу застигнутых врасплох мусульманок, которые бегут, прикрыв ладонями лицо, и девушек под покрывалами, рассмеявшихся, когда я тоже прикрыл лицо рукой. На пасху — а здесь опять была пасха, православная пасха, — я видел крестьянских парней и девушек — у тех, кто побогаче, половина их состояния в золотых нагрудных украшениях, — без устали танцующих коло, хороводный танец, которому нет конца. В пасхальную ночь я спал в доме одного крестьянина и слышал, как нервно бегали туда-сюда по бревнам черные жуки. В полночь я вдруг проснулся от громкого благовеста. Крестьянин со всей семьей были на ногах, одетые идти в церковь, отец семейства стоял посередине комнаты с непокрытой головой и, красный от волнения, читал вслух молитвенник, время от времени прикладываясь к нему губами по три-четыре раза кряду.

Чаще всего я спал ночью за три цента в кафане[67] на деревянной скамейке, кормился у любых религиозных сект чудесным сладковатым и свежим кукурузным хлебом, пробирался через ущелья, прорытые бешеными потоками, а впереди мне грозили высокие черные горы. Половину пути меня сопровождало цветение сливы, мы поднимались в горы вдвоем с весной. Главной пищей мне служили вареные яйца, четыре штуки за три цента, и ключевая вода.

А потом я увидел Мостар, белый от минаретов, на его улицах чувствуешь себя точно в антракте костюмированного бала.

Как-то вечером я проходил мимо одинокого домика, откуда меня очень запанибрата зазвал к себе по-немецки мусульманин с длинной, крашенной хною бородой. Я спросил, не пустит ли он меня переночевать, и тут же прибавил, что денег у меня нет. «О да, пожалуйста». Я присел рядом на деревянную лавочку; он жевал сухой хлеб, сначала дал мне кусок хлеба, потом одни корки. «У меня плохие зубы, — сказал он, — а ты еще молодой». Когда я вытащил свой ножик нарезать корки, он прямо набросился на меня, предлагая меняться на память — мой ножик на свою рыночную дребедень из куска жести. Я поскорее спрятал ножик подальше. После этого старый меняла захотел купить у меня плащ, а когда я улегся на скамейке спать — мое пуховое одеяло. Я не отрываясь изучал его лицо, чтобы на всю жизнь запомнить, какая бывает рожа у настоящего барышника, и позволил себе заснуть не раньше, чем он захрапел. Наутро он стал требовать с меня деньги за ночлег. «Zwei Dinar muß zahlen!»[68]«Но у меня нет денег», — ответил я смеясь.

«Kein Messer tauschen, kein Geld zahlen, das ist eine Schweinerei».[69] Когда я уходил, он долго еще брюзжал мне вслед.

Ни разу в жизни я не ночевал так роскошно и так дешево, как в Сараеве в ночлежке для рабочих. Это был целый зал, где собрались беднейшие из бедных, ведущие двойную жизнь: днем они работали как каторжные, ночью на казенный счет жили как господа. Едва сбросив рабочие лохмотья, они сбрасывали и свои заботы, после душа они веселели, а когда надевали казенные пижамы и совали ноги в деревянные башмаки, то вообще чувствовали себя господами, поэтому, как господа, имели право целую ночь лежать между безупречно чистых простынь.

Я чувствовал себя райским небожителем, вымытый с головы до пят, лежа в архисвежих, я бы сказал даже — богатых витаминами простынях на пружинящей койке, в то время как государство стерегло мои пожитки.

Утром в шесть часов нас всех выгнали из сказки вон, в жесткие лапы дня. Еще десять минут тому назад господа в пижамах, теперь они снова разбредались в разные стороны в своих залатанных обносках.

Я присоединился к четырем немецким музыкантам; через бывшее турецкое кладбище, ныне превращенное в парк, мы пошли в кофейню, которую держала русская женщина, — там ребята каждое утро играли свою музыку, за что бесплатно получали кофе. Я нарисовал портрет хозяйки и получил кофе.

Сараево тоже состоит из старого и нового города. В старом городе очень живописная уличная жизнь. Все лавки и ремесленные мастерские здесь открыты в сторону улицы, это улица не домов, а комнат. Некоторые ремесла облюбовали себе целые улицы, как раньше было и у нас; есть, например, улица златокузнецов, улица медников. На улице медников каждый дом — кузня, где выбивают котлы; можно себе представить, какой там стоит оглушительный грохот.

Здешние жители тоже любят красивые цвета. Я бы с удовольствием остался в этом таинственном городе хоть на целый месяц, но меня звали дальше весна и пенистая Босна.

Иногда я часами сидел на добела отмытом горной водой камне, молча поражаясь тому, что все вокруг меня существует. Почти что по очереди принимали меня то христианская, то мусульманская деревня, иногда я замечал поодаль цыганский табор из летучих, изодранных шатров.

Изредка мне навстречу попадались стайки молодых цыганок, умеющих по-королевски одеваться в те случайные тряпки, что дают им люди, с величайшей непосредственностью и прямодушием берущих на абордаж любого прохожего. Как они отличаются от женщин ислама, которые чуть ли не весь свой век проводят на женской половине дома за окнами, забранными решеткой из деревянных планок, делающей их невидимыми с улицы.

В каждой деревне здесь одеваются иначе; население еще укоренено в своей местности, это придает людям что-то растительное.

В Броде все вдруг неожиданно кончилось: и горы, и Босна, и кафаны. Здесь начинается Славония, равнинная страна с великолепными лошадьми. Напоследок я заночевал в бедном крестьянском доме; жили в нем три брата, один был паралитик и слаб головой, он всю ночь сидел в углу комнаты, лицом к стене. Двое других просто улеглись на глиняном полу не раздеваясь; кроватей и в помине не было. Оттого, что я разделся, натянул пижаму и укрылся одеялом, они приняли меня за барина.

С чехом-коммивояжером я доехал до Осиека; там я впервые снова увидел теннисные корты. Вечером я попал в швабскую деревню, где остановился на ночлег в семье гончара. На территории бывшей Австро-Венгрии рассыпано множество подобных швабских колоний, сотни лет сохраняющих свой язык в полной уверенности, что это ценное достояние.

«Ich sagte zu dem Ungar, — сказал мне однажды такой швабский крестьянин, — wenn das Ungarische verschwindet, so kann ich wenigstens noch Deutsch, aber du mußt bellen wie ein Hund: wau, wau, wau!»[70]

Всякую связь с родиной эти люди давно утеряли; похоже, в свое время сюда перебирались целыми деревнями сразу. Деревня, в которой я ночевал, не была чисто швабской, были в ней и славянские дома, с веночками над дверью.

На следующий день я на собственной шкуре испытал послеродовую горячку нового национального государства в бассейне Дуная. Во-первых, такие новоиспеченные государства страдают манией начальствования. Любой чиновник считает себя господом богом и убежден, что в его лице оскорбляется все государство. Во-вторых, экономическая машина здесь полностью разлажена. Можно говорить о старой Дунайской монархии что угодно, и все-таки там дела с экономикой шли нормально, всего хватало с избытком. Теперь она расколота по национальному признаку на части, и каждая ее часть в отдельности с точки зрения экономической ни рыба ни мясо. Достаточно бросить взгляд на карту: без взаимной гармонии, без Триеста этим странам не оправиться. Сейчас эти части-государства даже не могут себя прокормить и попадают в финансовую зависимость от иностранных держав.

И, в-третьих, существовало намерение создать национальные государства, но это оказалось невозможно, так как нельзя было провести между ними четких границ. Вокруг чисто национальных областей, своего рода ядер нации, сплошь и рядом встречаются широкие территории, где народы-соседи живут вперемешку. Каждую страну обременяют национальные меньшинства из уроженцев соседних стран, которым она желает провалиться сквозь землю; если бы правящая нация не держала себя в узде из страха перед репрессалиями со стороны оскорбленных соседей, то давно бы приложила все силы для утеснения или вытеснения их соплеменников; тогда бы стало правдой то, что официально выдается за правду ныне.

Все эти три прелести я испытал на собственной шкуре. Когда я прибыл на границу, где-то посреди поля, то мне не разрешили ее перейти: я должен был отметиться в последнем полицейском участке. Как я ни доказывал, пограничники были неумолимы, а когда я попытался пересечь границу в обход, на крестьянской телеге, откуда-то издалека примчались несколько солдат, заприметившие мой маневр, сняли меня с телеги и повели под конвоем к начальству. Там я получил приказ вернуться назад на шестнадцать километров за печатью в паспорт. Пришлось выполнять приказ.

Чтобы не топать пешком это расстояние обратно, уже в третий раз, я поехал до ближайшей венгерской станции поездом. Новоиспеченные государства сели в такую лужу со своими финансовыми делами, что деньги соседей обмениваются всюду по ничтожному курсу. Поэтому мне не хватало денег на оплату венгерской транзитной визы; полученные еще на пароходе в Генуе от дяди десять голландских гульденов мне вообще не захотели обменять — не знали, по какому курсу. Это был последний поезд, и на ночь меня упрятали в каталажку, дав бутылку воды.

С первым поездом я поехал назад, в Югославию. Мне сказали, что пустить меня не могут, так как моя транзитная виза погашена печатью в момент выезда. Тогда я сказал, что хочу доехать только до Осиека, обменять там в банке голландские деньги, на что чиновник ответил, что для этого транзитной визы недостаточно, с такой визой можно с одной стороны въехать, с противоположной — выехать; нужно купить обычную визу, но это обойдется впятеро дороже.

Злой как черт, я вышел из конторы, сел на лавку напротив дверей и стал глазеть на входящих и выходящих чиновников. Этим я занимался полдня. Наконец, когда отправлялся поезд до Осиека, я на нем уехал. Тем же поездом, что и накануне, я прибыл в Венгрию. Вместе со мной ехала венгерская крестьянка, просидевшая рядом в той же каталажке, где и я, с тяжелой поклажей. Она ездила, тихо плача, взад и вперед между обоими пограничными пунктами. Это был последний поезд, и ее снова отправили в каталажку.

На следующий день я вышел через равнину к Мохачу; кругом в почве было множество дырок, в которые пролезал палец; при моем появлении в эти дырки быстро прятались черные жуки.

Из Мохача я целый день плыл вверх по Дунаю; пароход шел медленно, поворачивая лопасть за лопастью. Вода была бежевой и не меняла цвета, берега прятались за ивами, то тут, то там попадались водяные мельницы с вращающимися цилиндрическими колесами; иногда на берегу пестрели яркими воскресными красками деревенские костюмы.

И вот я, сойдя с попутного грузовика, стою в центре Будапешта. Пока я прохаживался, глядя по сторонам, ко мне подошла девушка и спросила, не ищу ли я что-нибудь. Да, дешевый ночлег. Она ведет меня в бюро попечения студентов и после телефонного разговора устраивает в отдельную комнату студенческого общежития. Тем же вечером я получаю приглашение на ужин; в Венгрии мне было хорошо.

Когда я пришел в гости, меня встретили ликером. Было много разных вин; после ужина мы поехали в такси на Геллертхедь, высокий утес на берегу Дуная, откуда святой Геллерт сбрасывал в реку язычников, отказавшихся креститься. Там мы долго сидели в открытом павильоне, внизу под нами море городских огней, рядом с нами хор цыган, а перед нами вишнево-красное венгерское вино. Пение цыган то разжигало, то нагоняло тоску. Самой тоскливой была песня ностальгии, мольба тысяч отрезанных от родины мадьяр о возвращении домой. Настроение до такой степени накалилось, что некоторые гости вдребезги разбивали свои бокалы об пол или швыряли их в открытые окна веранды. Дирекция была этим явно недовольна, и нам пришлось удалиться.

В Венгрии помыслы людей направлены на возвращение отторгнутых областей. Этим настроением охвачены все от мала до велика. Первое, что внушают детям, — не успокаиваться, покуда их страна не станет такой же обширной, как прежде. Символ этой веры, карта Венгрии до Версаля и нынешней Венгрии, висит над каждой дверью, как свиток с законами Моисеевыми у иудеев.

Будапешт красивым не назовешь, наиболее красивое и достопримечательное в нем сами мадьяры, народ романтичный и темпераментный, — остров среди моря чужих народов, которые его совсем не понимают и не ценят. Кто его знает, не может не любить, и, если бы в большую политику допустить хоть чуточку любви, так было бы всегда.

Через два дня я ушел из Будапешта: и познанию новых миров приходит однажды конец; я больше не мог и больше не хотел, мне требовался покой, чтобы переварить все это чудовищное обилие картин, образов, впечатлений, как удаву, заглотавшему целого поросенка. Новое для меня больше не имело ценности, его было чересчур много. Так было с Веной и Прагой, которые я обежал второпях, передо мной были реальные вещи, а я будто перелистывал атлас.

Чудеснейшую ночь провел я напоследок в Венгрии, в скирдах сена посреди равнины. В одной из этих гор была пещера, куда как раз умещалось мое пуховое одеяло, так Что голова моя торчала наружу и могла осматриваться. Несколько раз вдали проезжал поезд, и его было слышно еще минут пятнадцать, на соседней горе сена как вкопанный стоял в недвижном воздухе аист, вначале естественного цвета, потом черным силуэтом; когда я утром проснулся, его уже не было.

На второй день после Праги я был в Дрездене: мне уже давно было непонятно, почему людям кажется, что до Амстердама далеко, мне-то казалось, я уже почти дома.

За Дрезденом меня подцепило чудо человеколюбия. «Kommen sie herein, mein Lieber, im Dritten Reich hilft ein Mensch dem anderen».[71]

С этой минуты филантроп обрушил на меня следующие благодеяния.

Первое благодеяние: он провез меня в своем автомобиле полтораста километров до Лейпцига;

второе благодеяние: в своем автомобиле он разрешил мне есть сколько влезет бананы и апельсины;

третье благодеяние: в Лейпциге он дал мне денег на трамвай, чтобы я смог там кое-кого навестить;

четвертое благодеяние: он нанял комнату с двумя кроватями, одна из которых предназначалась мне;

пятое благодеяние: когда я вернулся, на столе меня ждал ужин;

шестое благодеяние: утром он распорядился подкатить мне завтрак;

седьмое благодеяние: за свой портрет, который я нарисовал для его невесты, он категорически заставил меня получить с него одну марку;

восьмое благодеяние: когда я собирался уходить, он напихал мне в рюкзак уйму разных колбас, которыми торговал в разъездах (он был коммивояжером по колбасной части); «по крайней мере на первое время ты обеспечен», — сказал он;

девятое благодеяние: уже дома я обнаружил у себя в кармане одну марку, явно подсунутую мне украдкой на прощание.

Я так объелся колбасы, что занемог животом; на мое счастье, я был в районе каменноугольного бассейна, повсюду на дороге валялись куски потерянного при перевозке топлива; я поднял кусочек угля, съел его, И колики в животе прошли.

Вдоль отрогов Гарца путь привел меня в Хильдесхайм, деревянное чудо, последнее в моем столь богатом чудесами странствии. Там я задержался на несколько дней. Часами я просиживал в большом соборе, осматриваясь вокруг. Дух готики, проникнув в меня и смешавшись с моими ренессансными впечатлениями, вызвал брожение моего собственного духа и породил целый рой мыслей и образов, которые я излагаю здесь как апофеоз.

Цель науки — упростить нашу картину мира.

Наука, исследующая прошлое, — это история.

Опыт учит, что картина мира у того, кто занимается историей, становится богаче, но никоим образом не проще; история, следовательно, не отвечает цели, которая должна ставиться перед любой наукой. Наука без этой цели ограничивается собиранием фактов и потому наукой именоваться не может.

В чем здесь причина и есть ли тут необходимость?

Причина в следующем.

Любой исторический факт есть настолько запутанный комплекс обстоятельств, что выявление причинной связи между подобными фактами крайне затруднительно, как и опирающееся на нее установление законов, чему примером точные науки.

Любой исторический факт есть настолько запутанный комплекс обстоятельств, что он случается только однажды. L'histoire ne se répète jamais.[72] Отсюда следует, что если даже исторические законы возможно установить, то проверить их абсолютно невозможно.

Таким путем нельзя прийти к упрощению картины мира.

Нет ли другого способа навести здесь порядок?

Почти все исторические факты суть дела рук человеческих и как таковые — самопроявления людей. Самопроявления людей вытекают из характера этих людей; у каждого индивида свой набор самопроявлений, которые все как таковые могут быть узнаваемы; это же справедливо в свою очередь и для отдельных периодов жизни каждого индивида.

Не будет ли то же самое справедливо и для одновременных самопроявлений членов одной и той же культурной общности, не будут ли и они как таковые узнаваемы и не находятся ли они во взаимосвязи?

Если таковое вероятно, то мы можем предложить здесь метод упорядочения неисчислимого количества самых различных фактов и тем самым как нельзя лучше Удовлетворить нашу потребность в упрощении картины Мира.

Весь процесс истории складывается из человеческих деяний, ключом к ним служит сам человек.

Если предположить, что так называемая сущность человека остается неизменной в течение столетий, то все исторические факты суть проявления этой сущности; в этом случае наш метод неприменим. Но если предположить, что отдельный человек есть лишь стадия постоянно протекающего процесса истории, если мы станем писать историю саму по себе как историю жизни человеческих чувств и человеческих мыслей, станет возможным исходя из этой посылки привести исторические факты в систему.

Для истории лишь тот народ представляет интерес, который стал культурным народом. Что такое культурный народ? Мы не знаем, как зарождается культура, но один из самых главных признаков культурного народа заключается в том, что тяга этого народа к упрощению картины мира уже привела к общезначимому результату. Так обстоит с любой культурой, искать же этого вне рамок культуры бесполезно; более того, если что-нибудь имеет значение как признак культуры, так это относящееся к культуре упрощение картины мира.

Проследим теперь чисто теоретически естественное развитие такой картины мира.

Картина мира формируется из впечатлений, которые мир производит на человека. В неупрощенной картине мира эти впечатления располагаются свободно одно подле другого; картина мира хаотична, подобно россыпи элементов мозаики перед тем, как ее начали собирать. Априори существует один лишь способ привнести порядок в этот хаос: расположить впечатления по их взаимному соответствию. Красное располагают подле красного, влажное вместе с влажным; такие подобные впечатления рассматривают как тем или иным образом родственные друг другу, и отсюда следует само собой, что линия этого родства может быть проведена за пределы воспринимаемого мира. Таким образом делается возможно выстроить систему, которая бы не только охватывала все впечатления от этого мира, но и выходила далеко за его рамки; картину мира, базирующуюся на соответствии впечатлений. Само собой разумеется, что для формирования такой картины мира понадобились бы столетия глубокомысленной головной работы.

С поступательным движением культуры объем знаний возрастает, и это приращение знания должно в конце концов подвести к установлению закона причины и следствия.

Почти что ни одно явление мира, воспринимаемое человеком, не имеет видимой причины: погода, смена времен года, жизнь, болезнь и смерть. Спору нет, и первобытные люди видели причинную связь различных фактов, но им она не казалась необходимой для других фактов, еще не была законом. Законом она становится тогда, когда благодаря приращению знания мы наблюдаем причинную связь между столь значительным числом фактов окружающего мира, что предполагаем ее существование и между другими фактами, хотя еще и не знаем этого наверняка. Закон причины и следствия не есть нечто изначально присутствовавшее в сознании человека, но есть с великим трудом завоеванное достояние культуры.

Этот закон позволяет теперь упростить картину мира совершенно иным образом, чем до сих пор. Не только по признаку взаимного соответствия упорядочиваются теперь впечатления, но и по признаку причины и следствия. Этим путем также возможно по прошествии столетий глубокомысленной головной работы построить систему, охватывающую все впечатления нашего мира, но не выходящую за его рамки: картину мира, базирующуюся на законе причины и следствия.

Сравним теперь две системы. Обе дают выход человеческому стремлению упростить картину мира. В обеих претворены впечатления этого мира. Обе возникают и формируются ценой неимоверной головной работы. В первой системе она заключается в выявлении соответствий, во второй — в выявлении причины и следствия воспринимаемых фактов. Работу нашего мозга мы называем мышлением. Открытие закона причины и следствия должно было повлечь за собой совершенно иной способ мышления, чем применялся доныне.

Сами впечатления оцениваются в обеих системах совершенно по-разному: то, что было исключительно важно для второй системы, а именно причина и следствие, в первой оставалось вообще вне поля зрения; то, что было исключительно важно для первой системы, осталось вовсе незамеченным во второй. Обе системы несовместимы, более того, одна в глазах другой выглядит бессмыслицей; это вода и огонь.

Первая система, развиваясь, не находила на своем пути никаких препон; вторая натолкнулась на первую, то есть на сопротивление. История становления второй системы являет собою поэтому многовековую борьбу. Эту борьбу не нужно представлять только так, что сторонники старой системы борются против сторонников новой; это был и медленный процесс замещения в сознании, причем новое воспринималось как омоложение.

Первая система выходит за рамки мира, подвластного человеческому восприятию. Поскольку вторая система этими сферами не интересуется, то она стала касаться их лишь в самое последнее время.

Но это еще не все.

До сих пор мы принимали во внимание только разум человека, мы ничего не говорили о его чувствах. Если рассматривать обе системы со стороны эмоциональной, то бросается в глаза чрезвычайно странное психологическое явление, которое мы можем наблюдать непосредственно на себе. Идеи первой системы приводят в действие не только наш разум, но и наши чувства; идеи второй системы наших чувств не тревожат. Если, сталкиваясь с цифрой «три», каждый раз хотя бы отдаленно вспоминают о святой троице, то одновременно всплывает целый ряд неясных представлений, будоражащих душевные силы. Поэты и писатели сообщают нам о своих эмоциях, преимущественно используя именно такие образы. Отсюда ясно, что воздействие такого образа на чувства не бывает различно у разных людей, но, если не считать незначительных оттенков, остается постоянным; оно является свойством образа. Каждая идея из первой системы имеет не только разумное, но и чувственное содержание. Система мира, построенная из таких идей, даст человеческому чувству столько пищи, что оно будет насыщено более чем достаточно и человек не будет испытывать потребности в других источниках эмоций. Отсюда вытекает факт величайшего значения: во время господства первой системы жизнь человеческого чувства привязана к устойчивым и общезначимым понятиям, следовательно, она сама общезначима. Помимо того что первая система поднимается над впечатлениями этого мира, от второй она отличается еще и тем, что организует не только деятельность разума, но и чувств. Само собой разумеется, что, если эмоциональная жизнь организована, могут иметь место невиданные вне эмоциональной сферы по широте и мощи проявления сил.

Из вышесказанного следует, что с утверждением второй системы мира одновременно происходит упразднение эмоциональной жизни; она передается отныне в руки самих индивидов, и если они хотят ее сохранить, то должны искать себе другие источники эмоций. А они хотят ее сохранить, ибо люди, однажды привыкшие жить чувствами, имеющие как бы некий орган для этого, испытывают большую потребность в эмоции — настолько, что многие воспринимают содержание жизни как переживание эмоций. Для тех, кто не питает особой склонности бурить новые источники эмоций, утверждение второй системы мира означает упразднение их эмоциональной жизни, чему они будут, конечно, сопротивляться руками и ногами; потому они остаются верны первой системе мира — исключительно ради ее эмоциональной ценности. По этой причине вспыхивает второй конфликт между обеими системами, совершенно иного характера, чем ранее упомянутый, — лютая борьба между индивидами, в которой одна сторона видит угрозу тому, что для нее составляет плоть и кровь жизни, и ведет оборонительную войну; другая сторона воплощает в себе прогресс культуры и ведет войну наступательную. При этом возникает бесчисленное множество оттенков, ибо так же, враздробь, как протекал процесс замещения, враздробь протекает и процесс высвобождения эмоциональной жизни. Эмоциональная жизнь высвобождается, становится индивидуальной. Отсюда возникает, с одной стороны, возможность особенного и еще невиданного развертывания таланта, но, с другой стороны, рвется самая интимная связь между людьми, ибо людей сплачивают не столько идеи разума, сколько общие чувства.

Кроме того, теперь становится возможной полная или частичная атрофия человека. Можно сказать, в каждом индивиде происходит расщепление личности.

Попробуем теперь отыскать вышеприведенную схему в действительности.

На первом этапе всякой культуры мы видим зарождение картины мира, которая затем в течение многих столетий развивается и совершенствуется; это был религиозный этап культуры, у нас — христианство. Мир как творение божие, добро и зло, смерть как переход души в иное место из тела, этого мешка праха, в котором она обитает; дьявольское, земное и плотское в противоположность божественному, небесному и духовному — все эти краеугольные камни веры не имеют ничего общего с законом причины и следствия, они суть возникшие по аналогии образы.

Мы видим, что в такую же систему приведены все явления природы, жизни и человеческой души — о хаосе речь больше не идет — и что система эта простирается до самых небес. Мы видим, что эта система воздвигнута между 400 и 1400 годами после рождества Христова светлейшими головами Европы, отцами католической церкви. Соборы, на которые они собирались, чтобы выработать догматы,[73] можно смело сравнить с сольвейскими конгрессами[74], на которые современные естествоиспытатели собираются для обсуждения картины мира. Если многие пункты повестки дня этих соборов кажутся нам теперь бессмысленными, так единственно по той причине, что исчезло аналогизирующее мышление, которым тогда пользовались. Впрочем, трудно допустить, чтобы целые толпы зрелых мужей занимались путаной бессмыслицей. Если мы примем старое мышление, то христианско-католическая картина мира, какой она была в XIV веке, покажется нам таким же импозантным, с тем же глубокомыслием и столь же логически построенным сооружением, как и наша современная научная картина мира. В этой могучей системе Христос и Библия играют второстепенную роль, лишь благодаря особенному стечению обстоятельств они явились поводом для зарождения этой системы; Библию вскоре вообще запрещено было читать. Религия не была абсурдна, и «credo quia absurdum»[75] есть поэтому заблуждение.

Возрождение открывает собою период, когда знание фактов продвигается так далеко, что новая система теперь может пробить себе дорогу; для развития и совершенствования ей тоже надобны целые столетия; она тоже упорядочивает все воспринимаемые явления, но этим и ограничивается; неподвластное восприятию становится метафизикой. Мы видим, что и этой картиной мира были заняты светлейшие головы своего времени. Прорыв новой системы, перевод всей деятельности мышления на новые пути и есть Возрождение. У тех, кто стоял тогда в первых рядах, было такое чувство, что весь мир омолаживается. «Es ist eine Lust zu leben!»[76] — ликовал Ульрих фон Гуттен.

Каждая вещь обретает новый смысл, и этот смысл ощущается как единственно правильный. Смысл, который вещи имели в старой системе, становится символическим; то, что мы теперь называем символическим значением, было до Возрождения действительным и единственным значением вещей. Чем дальше проникало новое, тем мрачнее должно было казаться людям средневековье; однако же когда входишь в готический собор, то сразу понимаешь, что в средние века должна была существовать какая-то неведомая ныне ясность. Преследование нарождающейся науки происходило не от светобоязни, а от жажды защитить собственный свет. Яростное кипение этой борьбы мы наблюдаем с 1400 года до наших дней. Перейдя на оборонительные рубежи, вера пядь за пядью отступает. Нельзя сказать, что мужи науки сознательно направляли свои атаки против веры, нет, однако они использовали на свой собственный манер ту же самую территорию и поэтому неизбежно приходили в столкновение с тем, что никак не уживалось с их результатами, и очень часто это огорчало их самих.

Научная картина мира сводится к воспринимаемому, религиозная — нет; не воспринимаемое человеком, неземное в ней даже намного важнее земного, и символический смысл всякого земного факта важнее самого факта. В эпоху Возрождения впервые снова увидели голый земной факт таким, как он является, — свободным от всего. Это становится очевидным, если сравнить средневековые хроники, когда изо дня в день велась запись всего происходящего — все было равно важно, ибо рукой летописца водил сам господь, — и родившуюся с Ренессансом современную историческую науку.

Не случайно именно в итальянских городах в эпоху Возрождения впервые начинают вести бухгалтерский и статистический учет.

Благодаря этому глазам человечества тогда же впервые могло открыться искусство античности. К великому удивлению, были обнаружены следы народа, о котором думали, что им до конца пройден тот самый путь, на который ныне ступили сами люди Ренессанса. В течение нескольких веков древнегреческие памятники считались непревзойденным идеалом всякого искусства. Не имеет значения, что папы тоже собирали греческое искусство и покровительствовали наукам; папы были детьми своего времени, и борьба шла отнюдь не между враждебными станами, а между несоединимыми элементами в одной и той же голове.

Не было недостатка и в попытках соединить оба элемента. То и дело в самый разгар борьбы является некто и предпринимает почти сверхчеловеческую попытку объединить в одну большую, собственную систему то, что еще сохраняется из старой, приходящей в упадок системы, с тем, что уже достигнуто в системе становящейся. Это были великие философы, типическое явление переходных столетий, столетий распавшейся картины мира. Само собой разумеется, что такую попытку в состоянии были предпринять лишь величайшие умы, способные объять всю духовную жизнь своего времени.

Различные философии всякий раз дают обзор всего поля битвы, и, если отвлечься от удовольствия следовать за движением великого духа, ибо каждая крошка с их стола есть жемчужина, все они имеют лишь историческое значение.

В борьбе обеих систем Реформация была решающим моментом. Одним ударом Лютер освободил религиозную картину мира от всего, что уже тогда казалось отжившим; потеряв в широте, он выиграл в глубине. Он исходил при этом из двух основных посылок: он вернулся назад к тексту Библии, он указал на неземное как собственную сферу религии. Протестантские религии больше не охватывают всей картины мира, это усеченные религии и потому тоже типические продукты переходного времени.

Реформация не есть очищение существующей религии от изъянов, постепенно ее опутавших, она есть нечто совсем другое.

Когда из церкви удаляют украшения, это значит: долой все земное, земное не имеет никакого отношения к религии. Когда ополчаются против поклонения иконам, это значит: иконы — земное; неземному же никогда нельзя поклоняться в земных вещах. Реформация официально разделяет земное и неземное, предоставляя земное научному исследованию. Существующее здание больше не могло устоять, новое же должно было быть воздвигнуто в более скромных масштабах, и фундамент для этого здания был взят из текста Библии. Первым делом стал перевод и распространение Библии, за ним в качестве важнейшего метода последовал критический пересмотр католической религии на основе Библии. Поздний Вольтер, поверявший христианскую религию результатами научного исследования, в известном смысле шел по стопам Лютера: оба поверяют одну вещь другой, с нею несопоставимой, и оба с шумным, но мнимым успехом.

В средние века вся жизнь человеческого чувства была привязана к общезначимым религиозным представлениям. Бурное проявление средневековой эмоциональной жизни объясняли так: каждое обращение к чувству адресовалось непосредственно ко всем сразу. Принадлежность к христианству связывала нации воедино узами более прочными, чем впоследствии торговые связи, общая научная система или эсперанто. Великие события случаются только тогда, когда большие человеческие массы объединены одним и тем же чувством. Мы это видим даже на примере угрожающих всем опасностей, как-то: пожар или наводнение; каждый видит в общем движении массы нечто великое и прекрасное. Ныне такое встречается как исключение; во времена организованной эмоциональной жизни иначе не бывает. Сознание того, что мы в своей эмоциональной жизни не одиноки, придает силы и уверенность; посягавшие на средневековую картину мира угрожали человечеству в его самом высшем благе, поэтому сжигали еретиков.

Когда видишь великолепные церкви, которые возводились тогда даже малыми городами, порой с двумя-тремя тысячами жителей, принимаешь в расчет различие жизненных уровней прежде и теперь и сравниваешь попутно, много ли жертвуется ныне для общих целей добровольно, всякие дальнейшие комментарии становятся излишними.

Эмоциональная жизнь была связана воедино, и это показывает нам средневековое искусство. Эмоцию могло пробудить только какое-либо религиозное представление; чтобы вызвать эмоцию, нужна была идея. Любой средневековый художественный образ есть изображение подобной идеи. Цветы, вырастающие из лона церкви, рассказывают, как прекрасна жизнь истинных христиан; кружева оконных переплетов, благодаря которым находили свое воплощение промежуточные пространства, имматериальное; даже сами цветные стекла окон, позволяющие видеть свет в его истинном облике света божия; вся христианская сокровищница образов — все это в первую очередь является носителем одинаково свойственных молодому и старому, бедному и богатому религиозных представлений. Натюрморт, пейзаж, портрет в средневековом искусстве немыслимы, ибо в них нет религиозной идеи.

Бедный и богатый, поклонение пастухов, поклонение Царей — в этом тоже присутствует связь, единство между различными сословиями, которого впоследствии уже нельзя было достичь.

И если готический собор также с чисто технической точки зрения можно рассматривать как непревзойденный Шедевр искусства, то, сверх того, он является одним из величайших чудес на земле и как свидетельство великого единства, отличающего средневековую жизнь. Единство в картине мира, единство в человеке, единство между сословиями, единство между народами, единство в искусстве и в правосознании — никогда еще не было такого единства. Можно ли представить в наше время крестовые походы, даже независимо от их цели? Их не было уже четыреста лет. Сравните тот подъем духа, когда возникла угроза гробу господню, с тем, когда несколько веков спустя турки угрожали самому христианству.

Когда мы видим это великое единство, то все наступившее позже производит впечатление великого упадка. Вначале мы видели раскол картины мира, за ним следует расщепление личности, при котором эмоциональная жизнь высвобождается и становится частным делом, различным в зависимости от индивидуальной склонности и биографии. Выдвижение индивидов происходит лишь в эпоху Ренессанса. Буйство личной жизни духа, питаемой разными для каждого индивида источниками, весьма показательно для нового человека. И снова с наибольшей наглядностью проявляется это в искусстве. Насколько много дошло до нас произведений средневекового искусства, настолько мало сохранилось имен художников — не из-за того, что это прошлое слишком далеко от нас, но из-за великого единства, великой обезличенности тогдашнего искусства.

До Ренессанса на первом месте стояло произведение искусства, после Ренессанса — художник, человек, творения которого суть выражение личной эмоциональной жизни и который поэтому интересует нас и привлекает как человек.

Помимо того что голый факт становится предметом научного исследования, он становится также источником эмоции. Дерево, лошадь, река имеют для человека определенный смысл, но и сами по себе обладают определенной эмоциональной ценностью. Реальные люди изображались в средние века только как действующие лица религиозной сцены, по большей части молящимися. Первые портреты, относящиеся к переходному периоду, оставляют впечатление вырезанных из подобной картины; лишь позже появляются портреты как таковые. Мадонна, изображающая одну лишь материнскую любовь, как бы она ни была идеализирована, — это нерелигиозная ренессансная мадонна и в глазах инакомыслящих — профанация.

Этим проводится водораздел между церковью и искусством. Ренессанс впервые порождает светское искусство, в глазах инакомыслящих — искусство языческое.

Когда юный Моцарт слушает в Сикстинской капелле и записывает потом дома мессу Аллегри,[77] последний образчик тайной церковной музыки, он завершает этим великий культурно-исторический процесс.

С персонализацией эмоционального чувства появляется индивид, а с ним — жизнеописание и портрет.

Теперь становится возможным искусство, обращенное прямо к чувству и игнорирующее всякую идею. Прямо к зрению обращается ренессансный орнамент; бессмысленно искать за ним идеи: побеги лианы, гирлянды, плоды, ангелочки, медальоны. В медальоне воплощены три главных элемента Ренессанса, чем объясняется и его многообразное использование: реальный мир как предмет искусства, рождение индивида и орнаментальный подход к ним с опущением их собственного смысла. Последнее проявляется еще нагляднее: картины используются как чистый орнамент, столь насыщенный или столь отвлеченный, что невозможно увидеть в этом цель, не говоря уже об идее.

Все барокко представляет собой апофеоз личного чувства, неуемного буйства духа. Покой методически изгоняется. Даже в архитектуре все извивается и парит; Бернини, Бальтазар Нойман,[78] Бетховен — словно водовороты в этом бушующем море.

Может быть, потому буйство чувств здесь так восхваляется, что близок его конец, и это бессознательно чуют художники. Надвигается техника, организация материи и с нею организация общества, словно рок, против которого напрасно ополчались романтики, в них одна лишь ностальгия, но уже ничего от реальной жизни.

На арену выходит Наполеон, первый бесчувственный человек в нашей культуре и вовсе не идеалист, каким он поначалу казался. Поступок Бетховена, снявшего посвящение Наполеону с титульного листа Героической симфонии, когда у него спала с глаз пелена, имеет огромное культурно-историческое значение.

Теперь слово за естествоиспытателями и изобретателями. Теперь приходят большие города, уводящие людей от чистых источников эмоций. Иллюзион и радио — следствия этого; порча вкуса, и погоня за деньгами, и подражание тому, что есть в Америке, а теперь еще и диктаторы, которые хотят нас тоже организовать, вас и меня, какие мы есть.

Первого мая, в день праздника труда,[79] я покинул Хильдесхайм. В Ганновере, Миндене и Оснабрюкке — всюду полоскались на ветру флаги. Флаги всегда полощутся на ветру, когда их вывешивают. По эту сторону Оснабрюкка справляли праздник как полагается: пили и плясали во всех трактирах. Я тоже был в праздничном настроении, потому что мог снова увидеть родное Твенте. По причине моей загорелой кожи меня всюду приглашали для развлечения и так угощали, что я в конце концов, полупьяный, шатаясь, поплелся дальше, сквозь тьму, дождь и непогоду. На одном постоялом дворе, немного отступя от дороги, в низине, «Zur Deutschen Eiche»,[80] вовсю еще гуляли. Здесь меня опять угостили вином, а потом пустили спать на сеновал.

На следующее утро я спозаранок уже ехал с фрахтовым грузовиком в Нордхорн. Когда я увидел, что все это время Нидерланды оставались точно на том же самом месте, я очень обрадовался.

И еще одна вещь меня радует. Я вспоминаю множество детских глаз, встречавших меня на всем пути, которые таращились на чужеземца, рисующего портреты, и я знаю, что останусь в памяти сотен людей как их первое яркое впечатление.

Рассказ Остерхёйса

Перевод С. Белокриницкой.

Люди становятся старше, но над их образами, которые мы носим в себе, время не властно.

Маленький приятель, с которым мы ловили саламандр и который переехал со своими родителями, когда ему было восемь лет, не утратил в нашем представлении ни капли своей детской свежести, хотя время, возможно, превратило его в наемного раба или нефтяного короля. Всякая мысль о человеке, которого мы больше не видим, постепенно становится анахронизмом. Самих нас время не щадит, но всегда найдутся прежние знакомые, в памяти которых мы живем детьми, юношами, бодрыми тридцатилетними мужчинами.

Каждый раз, когда при свидании после долгой разлуки анахронизм сталкивается с реальностью, свершается акт насилия, ломается образ, живший в нашей памяти. И лишь крайне редко новый образ оказывается привлекательнее и интереснее старого.

Со мной так случилось только однажды — когда я встретил своего однокашника Остерхёйса, с которым не виделся пятнадцать лет.

Это было в Амстердаме, в кафе на открытом воздухе на берегу Эй. Я сидел один за столиком и смотрел на текущую воду. Мне надо было придумать юмореску для моей газеты, а я лучше соображаю, когда смотрю на огонь или на текущую воду. Покончив с юмореской (речь там шла о парне, который долго ходил без работы и наконец устроился на баржу; каждый раз, как она проплывала под мостом, он не упускал случая плюнуть вверх), — так вот, покончив с этим, я обратил внимание на человека за соседним столиком, который тоже погрузился в созерцание воды. Но его, похоже, больше интересовала жизнь, кипящая на поверхности — суда и люди на судах; и то, как он на них смотрел, поразило меня. Казалось, он вживался во все, что видел, и все ему очень нравилось, но мало-помалу взгляд его застывал и затуманивался. А вскоре что-то новое привлекало его внимание, и туман опять рассеивался.

В облике и поведении этого человека выражалось редкостное качество: скорбь и радость, которые в обычных людях ведут непрерывную борьбу, в нем словно бы нашли и заключили друг друга в объятия.

Я был почти уверен, что это очень странный человек.

Он повернулся в мою сторону, и я узнал Остерхёйса. Но как сильно он отличался от образа, сохранившегося в моей памяти! Прежний Остерхёйс был упорный, способный, целеустремленный трудяга, равнодушный к радостям жизни, да и не имеющий на них времени, добросовестный студент и хороший спортсмен; его уважали за трудолюбие, ему прочили большое будущее, но друзей и близких людей у него не было, как будто он боялся, что они помешают его восхождению по общественной лестнице. Своевременно и cum laude[81] сдав выпускные экзамены, он был назначен правительственным ветеринаром в Индонезию. Оттуда никто больше не получал весточки ни от него, ни о нем.

Я подошел к нему, хлопнул его по плечу и сказал:

— Дружище, ты ли это?

Невольно я впал в прежний тон ни о чем не говорящего студенческого панибратства. Он сразу узнал меня и сказал спокойно, будто меня-то здесь и ждал:

— Присаживайся.

Мы помолчали, я — не зная, как начать разговор, он же явно все еще был занят своими мыслями и хотел сперва покончить с ними.

— Маневрирование этих барок, — произнес он вдруг, — похоже на страшно замедленную игру в бильярд.

Я не ошибся. Он стал другим человеком. Такого наблюдения прежний Остерхёйс никогда бы не сделал. Все в нем было для меня ново — взгляд, голос, движения.

Возможно ли, подумал я, чтобы так повлиял на него климат? Нет, невероятно. У тех, кто долго жил в Индонезии, жгучее солнце оставляет свою печать на лице: кожа темнеет, иссыхает, покрывается морщинами, у глаз, привыкших постоянно щуриться, — гусиные лапки. У Остерхёйса все было как раз наоборот. Удивительно белое лицо, широко распахнутые глаза. Глядя на него, скорее можно было сказать, что он жил среди полярной ночи, а не на экваторе. Нет, дело было, разумеется, не в климате.

И потом, эта перемена в его поведении. Для того, кто знал его раньше, в ней было нечто волнующее, пугающее, заставляющее сгорать от любопытства. Так мог перемениться человек, возвратившийся на землю с того света.

Остерхёйс, прежде никогда не замечавший переживаний других людей, теперь, казалось, прекрасно понимал, что происходит у меня в душе.

— Пошли, — сказал он, — уйдем отсюда, и я расскажу тебе, что со мной было, а то ты все время ломаешь голову и от этого чувствуешь себя скованно.

Мы зашли в какой-то погребок и выпили, потом немного прогулялись и снова зашли куда-то посидеть, и он все время говорил. Не помню, где мы были, я не видел ничего вокруг, перед глазами у меня стояло только то, о чем он рассказывал, — это была самая удивительная и захватывающая история, какую я когда-либо слышал. Как мы расстались, тоже не помню.

Исключая один случай, когда, выпив против обыкновения лишнего на вечеринке, он утверждал, будто Остерхёйсы — ветвь венгерского рода Эстергази, он прежде никогда не привирал, да к тому же такую историю и не выдумаешь. Стало быть, это правда.

В частности, поэтому я колебался, включать ли рассказ в сборник: искусство начинается только там, где кончается правда. И потом, это ведь не мой рассказ, а Остерхёйса, строго говоря, я не имею права публиковать его под своим именем.

С другой стороны, Остерхёйс не писатель, он никогда не поведает свою историю миру, очень сомнительно даже и то, что он рассказывал ее кому-нибудь, кроме меня. По нынешним временам никто не знает, доживет ли он до будущей недели, и мне было бы очень жаль, если бы эта история погибла вместе со мной. Нельзя умереть удовлетворенным, если уносишь с собой невысказанное.

Итак, вот рассказ Остерхёйса.

Как тебе известно, сдав выпускные экзамены, я сразу же уехал в Индонезию. Я получил там место правительственного ветеринара где-то на западном побережье Суматры. Я еще был тогда одержим стремлением к богатству, власти и престижу и потому лез из кожи вон. Я так лез из кожи вон в своей работе, что жизнь, в сущности, проходила мимо меня, всякое наслаждение я считал чуть ли не противоестественным, всякое занятие, не связанное с моей профессией, — напрасной тратой сил, а религию — прибежищем трусов.

Усердие такого человека, сам понимаешь, огромно, что и явствовало из отчетов, которые я ежемесячно посылал.

Как говорится, я не остался не замеченным в «верхах», и через несколько лет мне предложили необычное и почетное задание.

Нидерландские власти задумали скрестить некоторые породы нашего скота с их родичами из Британской Индии и хотели получить о них исчерпывающую информацию. За два-три года я должен был изъездить треугольный полуостров вдоль и поперек и собрать сведения о разных живущих там породах скота — племенных, молочных, шерстяных и мясных.

Я, разумеется, обеими руками ухватился за эту прекрасную возможность еще больше отличиться, и вот после длительной подготовки, снабженный переносной лабораторией и кучей рекомендательных писем и полномочий, я высадился в Бомбее. Там я купил осла, достаточно сильного, чтобы нести весь мой багаж, и приступил к изысканиям.

Я кочевал с места на место, всякий раз начиная с визита к английским коллегам и властям, которые везде помогали мне, чем могли; к тому же тугой кошелек избавлял меня от лишних трудностей.

Я не замечал чудес Востока, окружавших меня: верный себе, я думал только о своем задании и видел только скот.

Вскоре я понял, что в густонаселенных районах благодаря легкости общения и одинаковым методам разведения и откорма поголовье скота весьма однородно. Поразительные открытия наверняка ждали меня в глубинке, в горах, где жили малочисленные, обособленные племена. Там животные должны были больше отличаться друг от друга и вдобавок быть ближе к дикому состоянию, что необычайно важно для скрещивания. Поэтому я направил своего осла в узкие долины, к уединенным плоскогорьям, и чем дальше я продвигался, тем более интересные вещи находил.

Охота пуще неволи, и, подобно тому как неведомые цветы и ягоды заманивали сказочных Ханса и Гритье все дальше в лес, неведомые породы коров и коз завлекали меня в глубь древнего полуострова. Я забрался в почти необитаемые районы, в своем азарте исследователя пренебрегая всеми предостережениями англичан. Первое время мне давали охрану из местных гарнизонов, но здесь гарнизонов уже не было, и мне пришлось ограничиться проводниками из туземцев, бородачами в тюрбанах, с глазами как бездонные колодцы. Очевидно, злодеями они не были, потому что десятки раз на крутых откосах я оказывался целиком во власти такого проводника, и ему стоило лишь пошевелить пальцем, чтобы я бесследно исчез навсегда.

Но и в этом суровом краю есть процветающие районы, разбогатевшие на вывозе ковров и драгоценных камней. Владелец сапфировых или аметистовых копей порой купается в золоте и живет как султан. До одного такого района я добрался, а дальше путь мне преградила высокая, необитаемая горная цепь. По другую ее сторону лежал второй такой же процветающий район в речной долине, и потому, при всей кажущейся неприступности хребта, через него довольно-таки часто переваливали. Меня предупреждали, что это очень опасно, что путешественники здесь нередко гибнут и неизвестно, сбились ли они с пути, сорвались ли в пропасть или стали жертвой нападения. Разумеется, эти разговоры не могли меня удержать, но я решил быть особенно внимательным при выборе проводника.

Среди проводников, предложивших свои услуги, оказался, к моему изумлению, один белокожий, светлоглазый, держался он как воспитанный человек и вместе с тем выглядел простодушным и чистосердечным; не иначе как похищенный христианский ребенок, выросший здесь и сохранивший свои прирожденные добродетели — так сказал бы я, если бы не относился к добродетелям христианских народов с большим сомнением. Я тотчас нанял его.

Воистину я в жизни не видел такого причудливого зрелища, как горный хребет, который мы пересекали. То бесчисленные расщелины змеились вокруг, то они исчезали все до одной и множество вершин громоздилось друг на друга; порой ландшафт напоминал поверхность персиковой косточки: плоскогорья, изрытые путаницей долин, порой — поверхность наперстка или губки, но с десятимиллионным увеличением, так что мы постоянно шли по краю бездонных пропастей. Несколько дней мы ползли, как муравьи по Аксенштрассе,[82] под скальным карнизом, нависавшим над нашими головами. Когда-то в журнале «Земля и ее народы» часто печатались картинки, изображающие разные чудеса природы, при этом люди нарочито были нарисованы в три раза мельче, чем следовало, — таким образом подчеркивались ее мощь и величие; рисуя здешние горы, эти художники должны были бы изобразить человека всего лишь точкой.

Уже и сами богатые залежи всевозможных драгоценных камней говорили о катаклизмах, происходивших здесь некогда в земной коре, но это неистовое изобилие форм и невообразимое сочетание камней разной твердости и разных цветов и оттенков окончательно убеждали меня: именно здесь клокотал когда-то прибой магмы!

Впервые забыл я о цели моего путешествия, скалы и деревья интересовали меня больше, чем скот. Впрочем, «интересовали» — не то слово, я был зачарован игрой горных пород, я участвовал в грандиозном празднестве природы.

Ужасающие брожения в земной коре, которые я как бы видел воочию и сопереживал, глядя на их застывшие следы, пробудили и во мне самом брожение и взрыв чувств, дотоле мне неведомые. В этих горах, перед лицом этой природы я не мог по-прежнему считать себя пупом земли и стремиться к самоутверждению; я понял, как глуп я был, что так лез вон из кожи, как смешон, что так усердствовал, стараясь выбиться из ничтожества, и как правы те, кто не в пример мне хранит спокойствие.

Теперь мое усердие отпало от меня, словно приделанный извне механический двигатель, и я понял, что оно панцирем заковывало мои чувства, что можно быть счастливым и пребывая в крайнем ничтожестве, что секрет счастья в том, чтобы сверкать на солнце вместе со снежными вершинами и вместе с каплями падать в темные расселины, что созерцание любой малости может дать тебе счастье — если только уметь созерцать. Я шагал по горам как новообращенный, смиренно и в то же время с ликованием торжествуя победу над самим собой.

Да разве и не было благодатью то, что я попал в эту местность, единственную на земле, которая могла произвести во мне такую перемену? Око божества с трезубцем[83] удостоило меня взглядом. Увлекаемый все новыми картинами, я не шел, а парил, хотя иногда приходилось всецело сосредоточиваться на тропе: препятствия местами встречались буквально на каждом шагу. Порой тропа делалась такой крутой, что я шел нагнувшись, чтобы сохранить равновесие, а в других местах от нее оставался только узенький ободок на отвесной стене. Однажды даже и он исчез, но его заменил подвесной мостик из крепкого, упругого дерева, сработанный на совесть народными умельцами.

Я доверял своему проводнику и еще больше — своему ослу; для низменного страха за свою жизнь у меня не оставалось места; я радовался дерзким поворотам тропы, открывающим мне грандиозные ландшафты…

Наблюдения требуют времени, мысли — нет, лучше всего замечаешь это во сне.

Начальная скорость падения предмета в безвоздушном пространстве — около десяти метров в секунду. Допустим, что я упал с высоты в пятьсот метров — вряд ли там было больше, — тогда в безвоздушном пространстве я летел бы около десяти секунд; прибавим еще сопротивление воздуха и то, что я не все время падал вертикально, раза два я проехался по гладкому склону, один раз попал в расщелину — «трубу» и по меньшей мере дважды задевал за скальные выступы, отчего меня начинало вертеть волчком. Предположим, что все это, вместе взятое, заняло тридцать секунд, полминуты — а того, что я передумал и перечувствовал за это время, хватило бы на целую жизнь.

В тот миг, когда мостик обломился, у меня мелькнула мысль: не повезло мне с туземным изделием, обычно чем примитивнее вещь, тем она бывает надежнее. В какие-нибудь полмгновения я развил целую теорию, начиная от кошек, которые всегда благополучно приземляются на четыре лапы, и кончая строительством вавилонской башни. Человеку свойственно ошибаться, и это свидетельствует о его высокой организации, подумал я еще. Животные не ошибаются.

Потом я попытался удержаться, остановиться, ухватившись за воздух, нащупать ногой опору, пока скорость падения еще не так велика, и уцепиться за мостик — разумеется, тщетно.

Пока я летел вниз, мне вспомнились все случаи, когда я падал до сих пор. Один раз — навзничь, с навеса у нас за домом, куда я вылез во сне, два раза — с дерева, это было не так страшно, ветки пружинили и тормозили падение. С перил моста, с лестницы, с обломка скалы на побережье Бретани. И еще я вспомнил все, что читал о том, как нужно падать. В воду — подтянув колени, а на землю — плечом вперед, как делают жокеи, прикрыв ключицу. Слыхал я и другие советы: по возможности сжаться в комок и поворачиваться, чтобы, когда долетишь до земли, вертикальное движение сменилось горизонтальным.

Сначала я пытался ухватиться за кусты и камни, но потом стал падать так быстро, что успевал только поранить руки. Под конец я ничего уже не различал, лишь какие-то штрихи проносились мимо, точно струи ливня. Я отчаянно напрягал зрение, чтобы в последний раз увидеть хоть что-нибудь — былинку или горную вершину.

Но все было без толку, а потом меня несколько раз сильно ударило, и я стал прощаться с жизнью. Когда прощаешься с жизнью, возвращаются картины юности, ты зовешь отца и мать, чтобы они в эту минуту были рядом, и кинолента прожитого еще раз прокручивается перед твоими глазами.

Картины минувшего вставали передо мной с непостижимой подробностью, вплоть до мелочей, о которых я никогда бы не подумал, что они сохранились в моей памяти: вмятина в мамином наперстке; целый разговор — от слова до слова, — который мой отец вел с соседом поверх живой изгороди, а я, маленький, стоял тогда рядом и только сейчас понял, о чем шла речь; имена и цифры, вырезанные в коре бука, на который я однажды залез, добираясь до гнезда диких голубей. Картины детства все время возвращались и в конце концов вытеснили все, что было после. Я нашел прибежище в своем детстве, как в материнском лоне. И там сознание покинуло меня.

Тут Остерхёйс прервал свой рассказ и немного помолчал. Видно, воспоминания нахлынули на него со слишком большой силой. Он отхлебнул из своего стакана — а я не мог двинуться, словно прикованный к его губам, — и продолжал:

— Первое, что проникло в мое сознание, было тихое пение — так поют, убаюкивая ребенка или желая осторожно, не испугав, разбудить взрослого — ведь в обоих этих случаях поют одинаково.

Но пел не один человек, звуки доносились не из какой-то точки, а окружали меня со всех сторон, и я качался на их волнах; похоже было, что звуки неощутимо медленно поднимаются вверх из глубокого колодца, и, когда они наконец перелились через его края, я почувствовал дуновение ветерка и увидел свет — хотя я едва мог дышать и совсем не мог открыть глаза, но что-то похожее на свет пробилось сквозь веки. И теперь я уже не сомневался, что поют люди: порой я отчетливо слышал голос, выделившийся из хора.

Я словно бы воспарил над краями колодца, яркий свет засиял над сомкнутыми веками, легкие наполнились воздухом, и огонь жизни вновь зажегся в теле и пронизал его с ног до головы. А пение зазвучало торжественно и ликующе — казалось, кто-то рыдает слезами глубокой благодарности и высочайшего удовлетворения.

Справа тихий молитвенный гул, слева голоса мощно взмывали вверх, у моего изголовья кто-то как бы затаил дыхание, у ног плескалось море звуков — точно целый народ, собравшись вокруг меня, изображал собой орган.

Теперь я уже мог открыть глаза, но медлил. Мне чудилось, что я на небесах, я пробудился в раю, ангелы радуются спасению моей души, и меня окружают мои предки, жаждущие принять меня в свои сонмы. Чтобы увидеть все это воочию, чтобы открыть глаза в ином мире, в мире, который, возможно, тотчас ослепит их своим светом, надо было преодолеть известный страх.

Все это были ощущения, а не мысли, ведь я покуда толком не пришел в сознание, могло статься, что это просто кровь шумела у меня в ушах и все ликование и благодарность исходили из меня самого, из радости возвращения к жизни.

Но когда я стал различать звуки вполне отчетливо, я решился открыть глаза.

Они встретились с другими глазами — кто-то стоял, склонясь надо мною, но тут же отпрянул, и все голоса разом смолкли, воцарилась тишина. Я как будто был один в кольце факелов, сквозь которое ничего не было видно, разглядел я только свод крыши прямо надо мной. Похоже было, что я лежу на чем-то вроде алтаря посреди обширной пагоды. Изумление и любопытство охватили меня, и я попытался сесть, чтобы рассмотреть все получше, хоть это и причинило мне сильную боль. Я заметил, что я не один: там и сям за кольцом факелов кто-то плакал, не горько, а тихими слезами радости, как плачут только взрослые. А когда мои глаза немного привыкли к свету, я увидел, что пространство позади факелов заполнено людьми, они стояли группами, обнявшись, не сводя с меня глаз и, казалось, оцепенели от восторга и сокрушены счастьем.

Попытка сесть утомила меня, и я опустился на подушки, и тотчас та самая женщина, которую я увидел, открыв глаза, очутилась рядом. Она приподняла меня и, кажется, дала мне чего-то выпить; вскоре я опять заснул, и на сей раз это был здоровый, целительный сон.

От него я проснулся буднично, как изо дня в день просыпаешься по утрам.

Теперь я лежал в комнате, куда проникал сумеречный свет. Простыни были приятные на ощупь и хорошо пахли, но сделаны они были не из полотна. Если я не шевелился, у меня ничего не болело, боль прошла, пока я спал, мало того, я прямо-таки ощущал, что с каждой минутой набираюсь сил. Двигаться все еще было больно, но глаза видели ясно, и я вдруг вспомнил остроумную русскую пословицу «голод не тетка». Она всегда вспоминается мне, когда я хочу есть.

Очевидно, я выразил это желание каким-нибудь жестом, потому что услыхал шаги — кто-то вышел, потом вернулся, и передо мной появилась чашка удивительно ароматного мясного бульона. Никогда не забуду, как пил его. В меня вливается жизнь, подумал я, и эта фраза, как заклинание, бесконечно повторялась во мне.

Это был всего лишь бульон, но он так подкреплял меня, словно тут же претворялся в кровь. Когда я покончил с ним, меня охватило несказанное довольство. Те же руки, что поили меня бульоном, укрыли меня, я улегся так, чтобы не было больно, мне казалось, будто тело мое далеко от меня, будто оно растворилось в беспредельном пространстве всего сущего и от меня остался лишь маленький зверек, вроде сурка, который сидит на подушке и бойко зыркает по сторонам. Свет падал в комнату через окно, каких я никогда еще не видел. В промежутки между переплетенными ветками были вставлены прозрачные камушки всех цветов, какие только бывают на земле, и в мягком свете, проникавшем сквозь них, все предметы казались удивительными — такие окошки встречались в наших деревнях в стародавние времена.

Наши современные европейские окна — наглые световые пробоины, нарушающие интимную замкнутость человеческого жилья. Вот о чем я тогда подумал, и раз я был способен на такие обобщения, значит, мое сознание совсем прояснилось.

За моим изножьем висела на плетеных петлях дверь — висела чуть косо, но прилегала плотно, — а над головой у меня были большие желтые листья, уложенные рядами поверх тонких веток. Один лист отделился от остальных и свисал вниз как бы для красоты. Справа стеной служила отвесная скала, вся в разноцветных прослойках осадочных пород, накопившихся за тысячелетия. Итак, по-видимому, я все же был на земле.

У окна на плетеном столике стояла моя чашка; только теперь я разглядел, что это была выдолбленная половина большого овального плода вроде тыквы.

Посмотреть на пол я был еще не в состоянии.

Я был один, если не считать жучков, то и дело пролетавших или проползавших мимо, и я сразу же отметил одну их особенность: глаза у них излучали свет — не просто мерцали в полумраке, а бросали маленький снопик света. Такие глаза бывают у обитателей океанских глубин. Я отчетливо видел эти световые лучики, когда жучки оказывались в темных углах, и, оправившись от первого удивления, стал с большим удовольствием наблюдать за ними.

Так шло время — я попеременно то спал, то ел, то осматривался. Я был счастлив, что остался жив и поправляюсь, это чувство переполняло меня, и я не задавался вопросами. О прекрасных тихих весенних днях говорят: «Слышно, как трава растет»; вот так же и я словно бы слышал, как ко мне возвращаются силы. Мне достаточно было знать, что я в хороших руках, не все ли равно, чьи это руки? Иногда меня что-то слегка удивляло, например эти жучки, но настоящее изумление и желание понять, что случилось со мной и где я оказался, возникло лишь потом и росло по мере выздоровления.

К тому же руки, лелеявшие меня, никогда не появлялись просто так, без дела, а лишь в те минуты, когда я нуждался в их помощи — она всегда приходила вовремя. Я тогда не мог думать ни о чем другом, и в такие-то мгновения только и появлялись добрые руки. А когда мне ничего не требовалось и я спокойно мог осматриваться и размышлять, я был снова один.

Я много думал, мне надо было наверстывать упущенное. Быть может, эта встряска как раз и поставила все на место, исправила сдвиг у меня в мозгу? Прежний я казался мне кем-то посторонним. Я словно бы впервые глядел на вещи: смотрел на циновку и видел, как ее плетут, как растет камыш и как его срезают, видел солнце над камышом и зверька, грызущего стебель, и не только камыш, но и весь зеленый наряд земли и весь людской труд на ней вставал за изготовлением циновки. Я мог часами разглядывать свои руки, как, впрочем, и всякий другой предмет, и каждый раз удивлялся целому миру, который являет себя в непритязательной единичной вещи. Припомни, часто ли бывало с тобой, чтобы ты битый час разглядывал один и тот же предмет? Наверное, никогда. Это потому, что мы вечно чего-то хотим. Человек слишком многого хочет, и оттого ему вечно некогда. Но я стал другим, мой механизм желания разбился вдребезги при падении.

Как сказал бы набожный крестьянин, на меня снизошла благодать. Благодать снизошла и на дух мой, и на тело, день ото дня прибывали силы, день ото дня смелела мысль, и вот уже она начала обращаться к непонятному миру, окружавшему меня.

Однажды я проснулся ночью, но притворился, будто продолжаю спать. Я подсматривал сквозь смеженные веки и наконец-то увидел ее — ту, что ухаживала за мной и, стало быть, даже ночами бодрствовала у моей постели. Она сидела у стола и при свете лампы занималась каким-то женским рукодельем, она сидела прямо, склонив лишь голову над работой, совсем еще молодая. Иногда ее руки и лицо попадали в тень, и тогда они выделялись светлыми пятнами — значит, она была белой расы, и у меня мелькнула мысль, уж не пролетел ли я земной шар насквозь и не очутился ли в Европе. Но нет, во всем, что меня окружало, не было ничего европейского.

Когда она наклоняла голову на фоне лампы, ее волосы обрамляло золотое сияние — она была блондинка.

Рукоделие ни в одной части света не занимает внимания женщины целиком, всегда остается место для посторонних мыслей. Та, что сидела передо мной, думала о своем, это было видно по ее движениям; один раз она подняла голову и повернулась в мою сторону, но смотрела ли она на меня, я не разобрал.

Жучки сейчас излучали более сильный свет, чем днем, они кружились или садились поблизости от женщины и бросали на нее яркие пятнышки света. Как лучи маяка оживляют ночной пейзаж, выхватывая из мрака то одно, то другое, так и жучки высвечивали то ее лицо, то волосы, то руки; а еще это было похоже на игру в прятки, такую приятную и увлекательную, что я забыл всякую осторожность и стал смотреть во все глаза, и женщина представлялась мне бриллиантом, вспыхивающим разными гранями.

Никогда в моей прежней жизни я не разглядывал женщин внимательно, да вряд ли и стал бы, не случись со мной всего этого, но уж теперь я взял реванш и налюбовался в свое удовольствие. То я представлял себя совсем маленьким, так что она по сравнению со мной становилась огромной, как… Европа; то воображал, что свет, падающий на нее, — это и есть я сам, я ласкаю ее в благодарность за спасение моей жизни, а сердце у меня тает — может быть, это и есть любовь? Ты знаешь, что такое любовь? Я — нет, знаю только, что тогда я чувствовал, как мое сердце то ли готово выскочить, то ли тает.

И вдруг она подняла глаза от работы и посмотрела на меня. Наши взгляды встретились, она сначала испугалась, потом, рассмеявшись, подошла ко мне, подоткнула одеяло и сказала в самое ухо на тогда еще непонятном мне языке:

— Ну что ты? Спи.

Теперь я быстро пошел на поправку. Силы и мужество вливались в меня неудержимым потоком.

Она часами сидела у моей постели и учила меня своему языку. Как я узнал позднее, происходил он от языка племени зендов и был довольно сложен. Но в ее устах все звучало для меня просто и понятно.

Я делал быстрые успехи, и скоро она могла рассказать мне все.

Она рассказала, что живут они на дне глубокого ущелья, куда солнце заглядывает лишь ненадолго, оттого-то она и такая светлая. И тут я впервые заметил, что у меня всегда либо горит лампа, либо царит полумрак. Понятно мне стало также, почему здесь водятся эти странные светоносные жучки.

Здесь целая деревня, около тысячи человек — особое племя, в незапамятные времена его оттеснили в это ущелье могущественные враги, и с тех пор оно живет здесь, скрытое от всех и не знающее ничего о внешнем мире. Раз в день солнце на несколько минут заглядывает в ущелье, тогда все выходят и нежатся в его лучах, не желая упустить ни секунды света и тепла. Они все породнились и составляют одну большую семью.

— А теперь ты нарушил наше уединение, свалившись с неба: ведь земля, где солнце светит всегда, и есть для нас все равно что небо, — сказала она. — Много лет назад один из наших, рискуя жизнью, приделал к скале на большой высоте зеркало, и теперь небольшую площадку солнце освещает целых полчаса. Туда мы выносим наших больных. Человека, укрепившего на скале зеркало, наш народ чтит как героя… Нам представляется, что тот, кто всю жизнь провел под солнцем, должен сам излучать солнечный свет и на каждого, кто к нему приближается, изливать поток радости и счастья. И это наверняка так и есть, потому что с тех пор, как я стала ухаживать за тобой, на душе у меня все время светло и тепло.

Ясно, что при таких обстоятельствах ничто не могло помешать нашему сближению. Скоро между нами уже не было никаких преград, и мы стали всем друг для друга. Можешь мне поверить, что в то время я действительно неиссякаемым потоком излучал свет и тепло.

И наконец пришел день, который я предвкушал уже давно, — день, когда я впервые выйду из дома. Это был очень важный день не только потому, что моя любимая познакомит меня со своим миром; пройдя по долине вместе с ней, целый и невредимый, совсем здоровый, я докажу, что она справилась с задачей, возложенной на нее ее народом. Люди скажут: мы не ошиблись, избрав именно ее.

Я жил как бы в опьянении. Для меня существовало лишь то, что окружало меня здесь и сейчас. Все европейское — там, на континенте, и то, что проявлялось в большом мире, — вся эта мешанина противоборствующих сил осталась позади, как сброшенная кожа.

Я заново учился ходить, нагибаться, поднимать руки, она помогала мне, и мы вместе смеялись над неудачами и торжествовали победы. Она заставляла меня делать гимнастику; мои мышцы снова наливались силой и суставы обретали подвижность. Однажды я почувствовал в себе достаточно сил, чтобы, как она ни отбивалась, поднять ее и пронести через всю комнату. Тогда-то она и разрешила мне выйти, как будто этого доказательства только и ждала.

Мою одежду она привела в порядок заранее: починила все, что было можно, а что погибло безвозвратно, заменила предметами местного гардероба. Мы очень веселились, когда я облачался в этот составленный из несоединимых вещей туалет.

И вот сейчас я увижу это поселение глубоко во чреве Земли, опять увижу людей — ведь с первого и до последнего дня своих забот обо мне она строго-настрого запретила кому бы то ни было заходить в мою комнату, — опять выйду на свет божий, если только это выражение применимо к темному ущелью.

В ту ночь мы почти не спали, я приставал к моей любимой с расспросами, но, как это обычно бывает, на самом деле все оказалось совершенно не так, как я представлял себе по ее рассказам.

Едва мы ступили за дверь, я оторопел и лишился дара речи. Помнишь, в наши студенческие годы ты вечно таскался на аукционы, где шли с молотка произведения искусства? Мы над тобой подтрунивали, ведь денег на покупку у тебя не было, а ты в ответ только загадочно улыбался. Так вот, теперь я тебя понимаю.

Казалось, мы находились в очень длинном коридоре, стены которого уходили ввысь и были увешаны коврами — афганскими, белуджистанскими, кашмирскими, персидскими. Я ожидал увидеть сизые отвесные скалы, а вместо этого увидел буйство красок, все оттенки красного и синего — алый и цвет морской воды, пурпурный, карминный, а еще желтый и зеленый. И как всегда бывает, когда смотришь на восточные ковры, оттенки менялись, пока мы медленно шагали мимо, в зависимости от того, как падал свет.

Но это были не ковры, а мхи неизвестных у нас видов, происходивших, насколько я знаю ботанику, от синих и красных водорослей. Ведь мхи происходят от водорослей. («Ты еще помнишь родословные таблицы растений?» — вставил я.) Нас учили, что от зеленых водорослей произошли наши обычные мхи, а синие и красные водоросли не дали начала новым видам. Но это ошибка: их потомками была покрыта вся скала, как будто природа хотела богатством красок возместить недостаток света в нашем ущелье. Я понял также, что восточные ткачи именно у этих мхов позаимствовали цвета и рисунки своих ковров, может быть, из мха они делают и краски.

Только хорошенько присмотревшись, можно было заметить, что длинный коридор был без потолка: высоко над головой тянулась полоска света.

У наших ног журчал ручей.

— Мы объясняем детям, — сказала моя любимая, — что далеко-далеко ручей поднимается вверх и снова возвращается к нам. Так им проще, и вдобавок это внушает им глубокое почтение к ручью, что весьма важно: вода должна быть очень чистой, иначе у нас начнутся болезни.

Вода в самом деле была очень чистая, правда, в ручье шевелились водоросли, плавали рыбы, водились и какие-то земноводные, но ведь все они тоже были чистые.

— Стало быть, у вас есть что пить, а как с едой? — спросил я.

— Ну, во-первых, у нас всегда есть мох и рыба, но есть и много чего еще. Видишь там, наверху, ярко-красное пятно, а рядом белое? Там птицы вьют гнезда, мы печем из этих гнезд вкусные пирожки, ты сам не раз ел их.

— Вы можете туда забраться?

— Нет, но они иногда падают сами собой, и одному из наших пришла в голову мысль прикреплять их здесь снова и обучать ручных птиц отклевывать их от скалы. Птиц мы потом выпускаем.

Того, кто это придумал, мы тоже чтим как героя.

А еще в пещерах встречаются растения с вкусными белыми стеблями. Право слово, у нас нет недостатка в еде! Подальше есть место, где скалы плодороднее всего, — там пасется наш скот, сегодня мы там побываем. А здесь, посмотри…

Мы подошли к голой каменной глыбе, в которой была большая выемка со следами, как будто проведенными пальцем.

— Это одна из наших «соляных копей». Здесь больше сотни таких камней, они лежат прямо на поверхности, и все из разных сортов соли, так что мы могли бы целый год есть каждый день одно и то же блюдо, но придавать ему совершенно различный вкус.

Стремясь как можно скорее посвятить меня во все подробности их жизни, она наскребла щепотку соли и дала мне попробовать.

— К тому же мы можем варить пищу в воде, которая капает с мхов, и каждый сорт мха дает свой особый вкус и аромат.

— Дай-ка мне спокойно посмотреть, — перебил я ее. — Слишком много всего сразу.

Я приласкал ее — не помню как, — и она, нисколько не обидевшись и не огорчившись, замолчала.

Наконец-то я увидел снаружи наш дом, собственно, это был не дом, а плотная беседка из живого дерева, каждая стена — циновка, сплетенная из растущих лиан, и, присмотревшись, я увидел, что все это были ответвления одного ствола, который сползал по отвесной скале с головокружительной высоты; их рост умело направлялся человеческой рукой, придавшей им форму дома. Я знал по опыту, что лианы могут расти неограниченно, в джунглях можно часами идти вдоль ствола и ему конца не видно, а что же говорить о лиане, которая растет сверху вниз, ведь это облегчает движение сока! Корень находился не внизу, в земле, а вверху, дом, можно сказать, висел в воздухе, и как у нас шпалерные деревья растут, повинуясь замыслу садовника, так и здесь лианы в своей рабской покорности человеку росли, оставляя проемы для окон и дверей и даже для дымовой трубы.

Моя спутница решилась вновь заговорить:

— Если мы находим новый побег, мы плетем из него — а тогда дерево еще мягкое и гибкое — совсем маленький домик и оставляем его расти. Но, конечно, чтобы сплести его так, требуется большое умение.

Я не мог не задать вопрос:

— А не станет он чересчур велик?

— Нет, когда он достигает нужного размера, мы подрезаем корень сверху, и дом перестает расти. Только храм растет все время, его корень мы не подрезаем.

Теперь мы медленно шли ущельем вверх по течению ручья; тропка была такая узкая, что мы не везде могли идти рядом, а иногда для тропки вообще не хватало места, и она перебиралась на другой берег. Ручей тек с журчаньем, гулко отдававшимся от скал, и кое-где клокотал, как водопад; мы ступали то по поляне из мха, то под навесом из мха, то сквозь пещеру из мха. В пещерах голос ручья слышался не так громко, и мы присаживались отдохнуть.

Но вот стены немного раздвинулись, и я увидел еще один такой же домик, и навстречу нам вышли люди. Кончилось пассивное созерцание, я старался показать, как я крепок и силен, и моя спутница получала удовольствие от каждого моего шага и от каждого взгляда, каким оценивали меня ее соплеменники, а они — мы постепенно прошли всю обитаемую часть ущелья и со многими говорили, — они радовались и восхищались с такой теплотой и участием, как будто единственная дочь представляла им своего жениха или как будто их родной сын вернулся домой после долгой отлучки.

Старики осматривали меня со всех сторон и хлопали по плечу, женщины бережно прикасались, как к священной реликвии, мужчины в расцвете лет подходили с приветственно протянутой рукой, показывая, что признают меня за своего, дети бросали свои игры и окружали нас, визжа от восторга. А моя спутница говорила с каждым, со всеми одинаково — оживленно и быстро, так быстро, что я ее не понимал, хотя было ясно, что речь идет обо мне.

Так бодро и сердечно вели себя эти люди, что и само ущелье больше не казалось темным и угрюмым.

Побывали мы и в храме. Это было гигантское строение, или, вернее, гигантское растение, оно заполняло Ущелье от стены до стены, тропа вела сквозь храм мимо алтаря, и ручей тоже протекал под его крышей. Воистину это был «собор из дерева, не знавший топора», о котором вечно твердят наши поэты.

Подняв глаза к темному своду, я обомлел, но изумление мое возросло стократ, когда я обнаружил, что над алтарем висит изображение Христа.

— Мы христиане, — сказала моя спутница. — Мы были самым восточным из христианских племен. Последователи Брахмы отрезали нас от наших единоверцев, а потом мы бежали сюда, но религию свою сохранили. Здесь мы не просто укрылись, а похоронили себя, и получилось так, что ни одна живая душа в мире наверху никогда даже не подозревала о нашем существовании. — Помолчав, она добавила: — Это дает нам блаженный покой.

Миновав храм, мы подошли к одному из примечательнейших уголков ущелья — месту, где, по словам моей спутницы, скалы плодороднее всего. Там были сооружены подмостки и лесенки, которые можно было поднимать или опускать с помощью веревок, и на этих «лесах» пасся скот. Козы, овцы и зебу расхаживали взад и вперед у меня над головой, точно каменщики на стройке, и мне стало так смешно, что я расхохотался, а моя спутница растерялась, не понимая, что тут смешного; ее оторопелый вид пробудил во мне неодолимый, безрассудный порыв, я опрокинул ее на мшистую полянку и долго целовал, необузданно, но не грубо. А потом мы, усталые, сидели рядом, и, обнимая ее, я объяснил ей, почему смеялся. Вдруг у нас перед носом шлепнулась коровья лепешка — привет от зебу, — и мы вскочили на ноги.

— Пора домой, — сказала она, боясь, как бы я не переутомился.

Я-то считал, что у меня хватило бы сил раздвинуть стены ущелья, жаль только, я не могу достать руками до обеих сразу; но я не хотел оспаривать мнение моей любимой.

Когда мы снова были в середине ущелья, она вдруг сказала:

— Сейчас придет солнце. Разденься.

Я увидел, как по всему ущелью люди высыпают из домов, оставляют все свои дела, скидывают с себя одежды и бросаются на моховую подстилку. То же сделали и мы. Никто не стеснялся, это явно было обыденно и привычно, возможно, было даже необходимым условием жизни, во всяком случае, позы у всех были разные: очевидно, каждый хотел подставить солнцу ту часть тела или орган, которые в этом больше всего нуждались.

Никогда не забуду я этой картины — залитое солнцем ущелье и все эти обнаженные люди.

Куда девался унылый сумрак! Яркость, богатство, пиршество красок производили впечатление более сильное, чем часовня Сент-Шапель в Париже и Аквариум в Амстердаме. Цвета были такие насыщенные, что казалось, в ущелье стало тесно. Может ли стать душно от красок? Похоже, стены изнемогали под тяжестью сверкающих мохнатых ковров, а капли воды между ними — висящие, падающие, стекающиеся в струйки — придавали их блестящим переливам бесконечное разнообразие. На фоне ярких мхов у самого подножия резко выделялись бледные обнаженные тела, некоторые лежали неподвижно, другие медленно поворачивались, напоминая анемоны на дне морском.

Только так эти люди встречались с солнцем — мудрено ли, что всякий, кто живет наверху, под прямыми лучами светила, казался им чуть ли не полубогом?

Колдовские чары длились недолго: голубая полоска неба еще сверкала над нами, а испарения, поднявшиеся от сырого мха, уже преграждали путь благодатным лучам, все более ослабляя их свет и тепло. Вот так и весь наш мир, подумал я, кто взглянет на него с высоты, увидит лишь расселину, на дне которой клубится туман.

Люди лежали на земле до тех пор, пока не вернулся обычный сумрак: они боялись упустить хоть мгновение света, пусть даже рассеянного. Когда мы одевались, я заметил, что они хорошо сложены, движения у них быстрые и ловкие, никаких признаков слабости, разве только бледная кожа. Они стали заходить к нам в дом, чтобы посмотреть на нас и завязать дружбу, хотя в этом, собственно, и не было нужды — дружба разумелась сама собой.

От обилия впечатлений я в этот вечер долго не мог заснуть. Снова и снова переживал я минувший день, сумбур образов и представлений одолевал мой ум и душу.

Чтобы отвлечься, я заговорил со своей подругой:

— А где живут твои родители? Почему мы с ними не встретились? — спросил я.

— Родители? Их у нас нет. Давно уже нет. Мы не живем семьями, семью упразднили в незапамятные времена.

— Как так?

— Очень просто. Пока дети не могут передвигаться, они живут у матери, но, едва научившись ходить или даже только ползать, они уходят куда хотят и у них нет какого-то определенного дома. У чьего порога они играют вечером, тот и уложит их спать. Нам все равно, что свои дети, что чужие.

— Как же мать может отказаться от своего ребенка? Ведь материнская любовь — очень сильное чувство?

— Со временем мы поняли, что это-то как раз и плохо. Мы не считаем, что кто-то должен сильно любить своего собственного ребенка, мы считаем, что каждый Должен очень любить всех детей, любить так сильно, что просто невозможно собственных детей любить еще сильнее. И так оно и есть. Всякий ребенок видит во всяком взрослом отца или мать и полностью доверяется ему. В каждом доме есть детская одежда и кроватка — для наших детей. Все дети — наши, и это наше завоевание, наше богатство.

— А брака у вас тоже нет?

— И брака нет, на любовь между мужчиной и женщиной мы смотрим точно так же. Мы считаем такую любовь несовершенной, нечистой, ибо она предполагает, что, любя одного, ты равнодушен ко всем остальным. Представь, например, что тебе бы разрешили любоваться только одним-единственным цветком, или нет, это даже хуже, потому что ведь человек гораздо красивее и значительнее цветка. Нет, таких уз у нас не существует, мы свободные люди, каждый сам по себе.

Когда я услышал это, у меня больно сжалось сердце.

— Ну а мы с тобой, после всего, что было между нами, разве мы не принадлежим друг другу?

В ответ она так нежно приникла ко мне, что стала как бы частью меня самого, и все мои сомнения рассеялись.

— К нам с тобой это не относится, — сказала она. — Я останусь с тобой. Буду только твоя.

— И ведь правда так гораздо лучше?

— Тебе не понять, да это и не нужно…

— Ладно, давай спать.

Так я вошел в жизнь племени, и чем дольше я оставался среди этих людей, тем счастливее себя чувствовал. Они были столь чистосердечны, столь чужда им была всякая мелочность, столь высоко они ценили удовольствие и радость другого, что я в конце концов пришел к выводу: народ, с которым свела меня судьба, безгрешен. С тою же великой простотой и естественностью, которая отличала их взаимоотношения, они относились и к своему труду, и к природе. Все, что они производили и чем пользовались, было так близко к природе, что сохраняло ее свойства. Выражаясь языком священников, в ничтожнейшем предмете домашнего обихода проявлялась рука всемогущего творца.

Все знания были общими, не существовало особой касты, присвоившей их себе как привилегию, и никто не делал ничего такого, что представляло бы загадку ДЛЯ остальных. Во всей жизни были чистота и ясность, с лихвой возмещавшие недостаток солнечного света.

Не буду утомлять тебя, описывая тысячи ухищрений, которые придумали эти люди, чтобы выжить в своей бездне, и в которые они постепенно посвящали меня. Что же до моей любовной связи — или моего брака, называй как хочешь, — то я не могу описать его в подробностях, меня это слишком волнует, да, собственно, и не имеет значения. Важно лишь подчеркнуть, что, на мой взгляд, я жил в полном соответствии с предназначением человека на земле. Каждый день был праздником, хоть и без неуемного веселья — тихий праздник, участники которого словно бы договорились не выставлять его напоказ.

Жизнь позволяла отбросить всякое недоверие, всякую сдержанность, всякую защитную реакцию. Кажется, я нашел подходящее сравнение: как в стерильной среде можно ходить с открытыми ранами, зная, что в них не попадет инфекция, так и там можно было без страха поддаваться своим чувствам на глазах у всех: ты становился уязвимым, но никто не хотел тебя уязвлять. Не было никаких причин держать себя в руках: вся жизнь была неудержимым свободным парением в гармоническом согласии с окружающим.

Я жил как в раю; если бы я разбился насмерть и попал в царствие небесное, я не мог бы быть более счастлив.

Удивительно ли, что я забыл о времени? Не замечал, как проходили часы, месяцы, годы? И, если бы не одно событие, не заметил бы, растворившись в покое и счастье, как пролетела вся моя жизнь.

Впрочем, ведь и раньше кое-какие досадные мелочи изредка смущали мой покой; правда, я быстро забывал о них, но они оседали в подсознании и после того рокового события сразу вспомнились мне.

Однажды у полуторагодовалого ребенка я увидел необычный предмет. Я заинтересовался и взял его. Это был серебряный портсигар. Да еще с выгравированной надписью: «Уильям Бентли — Глазго».

Представляешь, как я был ошеломлен? Вещь из моего прежнего мира! Как попала она в руки к ребенку? Я взял портсигар домой и показал своей жене. Она испугалась, забрала у меня портсигар и спрятала так, что я никогда его больше не видел.

Вспомнил я и один разговор за столом. Мы ели кролика. У нас в ущелье они не водились, но иногда падали сверху — очевидно, заигравшись у края пропасти. Вот такого-то кролика мы и ели. И я кстати спросил у своей жены, бывало ли, чтобы и до меня к ним в долину падали люди. Она ушла от ответа и быстро перевела разговор на другое. И при этом покраснела и явно была взволнована.

И еще одно. Сам я безмерно радовался жизни, считая ту ее форму, в какой она проявлялась здесь, прекраснейшей и богатейшей формой человеческой жизни на земле. Радость переполняла меня с утра до вечера, а случись мне проснуться ночью, тут же просыпалась вместе со мной. И я считал, что только так и может чувствовать себя тот, кто свободен от вины и греха.

Но мало-помалу я стал замечать, что остальные не так уж и радуются жизни, счастлив-то, похоже, был я один. Это не бросалось в глаза, когда они общались со мной — тогда они как бы светились отраженным светом моего счастья, но, наблюдая их со стороны, я видел, что их что-то гнетет. Такого сразу не разглядишь, это открывается со временем. Но однажды я спросил себя: чего же недостает им в этом мире совершенной гармонии? И, помню, тогда подумал: все дело в том, что для них он слишком привычен.

Но настал день, когда у меня открылись глаза.

Я имел обыкновение совершать дальние путешествия по ущелью. Какие там дальние путешествия, скажешь ты, когда и все-то пространство так мало, но все зависит от того, как ты оцениваешь собственный размер. Если приблизить глаз вплотную, кусочек пастбища покажется непроходимой чащобой, где можно целыми днями наблюдать за всем, что там живет и растет. Так и я мог полдня медленно идти вдоль стен, созерцая их и иногда дотрагиваясь рукой.

В тот день я обследовал конец ущелья вниз по течению ручья; ущелье там расширялось, образуя гигантский круглый колодец. Ручей скрывался в недоступной пещере.

Сюда мои новые соплеменники приходили петь. Природа наделила это место удивительной акустикой, всякий звук, отражаясь от стен, окрашивался многочисленными обертонами, и единый человеческий голос мог создать впечатление органного концерта. Здешние песни были рассчитаны на этот эффект, и я сам часто приходил сюда вместе с другими, чтобы погрузиться в море благозвучия, творимого нами самими.

Итак, я провел там уже несколько часов, то созерцая мхи, то проникая в небольшие пещеры, а то по возможности взбираясь на скалы.

И вдруг мирное мое созерцание было нарушено кошмаром, какого я никогда еще не переживал. В колодце зашумело, шум мгновенно перерос в оглушительный грохот, мимо меня пролетели темные тени, я услышал несколько гулких ударов, потом сверху посыпался град каких-то мелких предметов, камешков и сучьев. И снова мертвая тишина.

Передо мной распластались три человека и два осла — безмолвные, недвижные, безжизненные.

Я прирос к месту и, наверное, побледнел как полотно. А увидев, что было дальше, едва не потерял сознание.

Замшелая стена приоткрылась, и из пролома, коридором уходившего в глубь горы, выступили пять человек, пятеро из нашего племени, я хорошо знал их, общался с ними, дружил.

Мне стало ясно, что они ждали этого падения.

Они осмотрели трупы, сложили их в ряд, сняли с них все представляющее хоть какую-то ценность. Собрали мелкие предметы, упавшие отдельно. Добычу сложили в большие мешки и утащили в пещеру, туда же унесли и трупы.

Потом они стали наводить порядок, уничтожая всякие следы происшедшего. Тщательно закрыли и замаскировали мхом вход в пещеру, прибрали нападавшие сверху камешки и сучья, смыли кровь, там и сям поправили моховой покров. Под конец сами умылись в ручье и вернулись в деревню. Меня они не заметили: я инстинктивно вжался в стену.

Я был раздавлен. Обманут в своих лучших, благороднейших, прекраснейших чувствах. Счастье моей жизни рухнуло.

Едва я оправился от первого потрясения, как мною овладели ярость и стыд.

Сам не зная зачем, возможно, чтобы убедиться в том, что все виденное не было кошмарным сном наяву, я отыскал дверь в замшелой скале и, немного повозившись, открыл ее.

Я увидел и жертвы, и добычу, а оглядевшись вокруг, понял, что нахожусь в обширном склепе. Как в римских катакомбах, гробницы помещались в стенах, и там, где они были замурованы, латинскими буквами значились имена и фамилии. Света хватало, и я мог их прочесть. Англичане, немцы, один голландец. На меня накатило: я топал ногами, слезы ярости и отвращения лились у меня из глаз. Будь я в Голландии, я бы убежал в чистое поле, я метался бы, как бешеная собака, и так дал разрядку гневу, бушевавшему в моей груди. Но я был заперт в тесном ущелье вместе с проклятым отродьем убийц, ни шагу влево, ни шагу вправо, а ведь меня самого чуть не…

Впервые за все это долгое время я подумал о своих инструментах и крупной сумме денег, которые были при мне. Ведь и они упали в ущелье!

И тут мне отчетливо вспомнился мой последний проводник. Ну конечно же, он был из их племени, как я раньше не сообразил! Та же фигура, тот же цвет волос и кожи, та же манера держаться.

Меня преднамеренно завлекли в западню.

Случалось ли тебе когда-нибудь безвинно пострадать? И пострадать так сильно, чтобы вся жизнь казалась тебе вонючей клоакой, пока не будет восстановлена справедливость? Тебе знакомо это чувство?

Я брел к дому, как слепой или сумасшедший, ничего не замечая вокруг, сосредоточенный лишь на одном: меня обманули, оскорбили, унизили. То, что я считал счастьем, на самом деле было глумлением.

Но я швырну правду им в лицо, я скажу им, что знаю об их подлости, и заставлю хоть на миг смутиться и со стыдом опустить глаза. А потом пусть делают со мной что хотят, прежняя жизнь все равно невозможна.

Когда я пришел домой, жена хотела, как обычно, встретить меня нежным объятием. Но я стряхнул ее, точно ядовитую змею, и накричал на нее, и в ответ на ее растерянный взгляд выплеснул все, что у меня накипело. Я рассказал о сегодняшнем случае и о том, как я теперь понимаю свою собственную историю. Отныне, заявил я, мне противно даже видеть ее, а прикасаться к ней — и подавно.

Пока я витийствовал — до чего же красноречив становится человек, когда задето его самолюбие! — кровь постепенно отливала от ее лица, она пошатнулась и села, крупные слезы покатились по щекам и закапали на пол нашего жилища. Я высказался до конца и погрузился 8 упрямое молчание, а она все плакала: видно, я сделал ей очень больно.

Несколько часов прошло в молчании, и только тогда наконец ее слезы мало-помалу иссякли.

Бледная и заплаканная, она поднялась и пересела — подальше от меня — на наше супружеское ложе, как будто в последней отчаянной попытке напомнить мне о самом сокровенном, что было между нами. Потом она заговорила твердым голосом, не вязавшимся с ее убитым видом. Что она сказала, я помню от слова до слова.

— Герман, я знала, что однажды этот день придет. Когда я впервые ясно представила его себе, мне стало так страшно, что с тех пор я всегда гнала от себя мысль о нем. Но вот он наступил.

Если, по-твоему, я обманула тебя, делай со мной что хочешь. Я не буду против твоей воли прикасаться к тебе или заговаривать с тобой, более того, постараюсь никогда не попадаться тебе на глаза. Но прежде чем мы разорвем наши узы, во имя всего, что было между нами, я требую от тебя одного: выслушай меня. Позволь мне объясниться и не уходи, пока я не кончу. Не перебивай меня, не спорь со мною, ничего не говори, пока я не кончу, — просто слушай. Это моя единственная и последняя просьба. Я сказала «требую»? Нет, я умоляю тебя.

Я не мог ответить — ни даже кивнуть или покачать головой, а лишь взглядом приказал ей: выкладывай!

— Все, что ты видел, все, что ты сказал, — правда. Мы сбрасываем путешественников со скалы и грабим их, так повелось с незапамятных времен. Иначе наш народ не мог выжить и спасти свою веру. Хоть мы и научились до конца использовать всякую возможность, предоставляемую природой, этого мало, нам необходимо что-то получать извне. У нас вошло в обычай, что двое из племени постоянно живут наверху и заботятся об этом. Они не имеют права вернуться и целиком приносят себя в жертву своему народу.

Мы знаем: это преступный обычай и, следуя ему, мы берем на душу большой грех — мы не забываем об этом ни на минуту. Это сознание определяет всю нашу жизнь, наши мысли и дела: мы считаем, что мера греха, какую может взять на себя наш народ, исчерпана и малейший проступок переполнит чашу. Но если даже нам удается жить по совести, мы не можем чувствовать себя счастливыми, потому что все равно балансируем на грани вечной погибели. А удается ли нам жить по совести — суди сам, ты достаточно долго находился среди нас.

Мы не знаем, нам не дано знать, но испокон веков в нашем народе живет убеждение — откуда оно пошло, нам неведомо, но с годами оно все крепнет, — если хоть один чужестранец, упавший в ущелье, останется жив, это чудо будет явлено в знак того, что во все прошедшие времена наш народ не превысил своей меры греха и наши души будут спасены, несмотря на ужасные преступления, одно из которых только что совершилось на твоих глазах.

Ты был первым, с кем произошло это чудо.

Как сейчас помню: «Он жив!» — шепотом передавалось из уст в уста. И каждый затрепетал от счастья. Все побросали работу, охваченные великим ожиданием. Ни звука в ущелье, тишина стояла такая, словно наш народ, как один человек, весь обратился в слух, ловя твое дыхание. А ты был где-то далеко, ты лежал без памяти, изувеченный и окровавленный, и только женщинам доверили нести тебя, потому что они осторожнее мужчин и движения у них мягче. Среди них была и я, я шла впереди и до сих пор помню каждое препятствие на пути, каждый камень. Мы как будто несли на носилках собственную душу вместе с душой всех наших предков.

Мы принесли тебя в храм и положили на алтарь — самое священное для нас место. Я смыла грязь с твоего лица и кровь с волос, перевязала раны — так бережно, что ты не заметил бы, даже если бы просто спал.

Весь народ, вместе с детьми, теснился в храме, мы ждали, но ждать пришлось нестерпимо долго, и под конец никто уже не верил, что ты жив. Мы все глаза проглядели, а ты лежал такой же недвижимый, и ничего не менялось.

Несколько часов мы старательно соблюдали тишину, но потом всех будто прорвало, долго подавляемые отчаяние и тревога выплеснулись наружу. Мы уподобились раненым животным, мы издавали звуки, в которых не было ничего человеческого, храм превратился в джунгли, где на тысячу ладов ревели и рычали звери.

Мы не могли иначе. Точно против нашей воли некая непреодолимая сила или всемогущее существо исторгало из нас эти крики. Впоследствии я размышляла над этим и решила, что, возможно, некое глубоко запрятанное знание поднялось тогда на поверхность в каждом из нас. Возможно, это было последнее, крайнее средство призвать жизнь в твое тело. Как будто жизнь замешкалась где-то на развилке и повернет, стоит лишь очень громко крикнуть: «Сюда! Сюда!»

Ведь мы не просто вопили от отчаяния и разочарования, это было нечто большее. Кто-то хохотал, в чьих-то страстных и требовательных возгласах была неистовая надежда.

И средство, подсказанное нам голосом из глубины, голосом джунглей, помогло. Вдруг, среди всего этого шума и гама, ты шевельнул рукой.

Крики отчаяния и боли тут же смолкли, мы все были едины в своем небывалом восторге, возгласы благодарности и ликования, то нарастая, то убывая, долго плескались в храме.

Но в то мгновение, когда ты наконец открыл глаза, мы словно бы сломались под тяжестью обрушившегося на нас счастья, мы искали опоры друг у друга, у нас подкашивались ноги; вынести такое великое счастье нам было не под силу. Куда девались веселые крики, сразу воцарилась мертвая тишина.

Один за другим люди украдкой выскальзывали из храма, понимая, что тебе нужен покой. Я все время была рядом с тобой, ближе всех, потому что я была жрицей. Я видела цвет твоих глаз и с каким трудом они раскрылись. И я поняла, что мне никуда не деться, я останусь с тобой, буду выхаживать тебя, ты стал моим предназначением в жизни.

Теперь, когда ты знаешь все, ты, возможно, скажешь: если так, все, что было, потеряло цену. Если меня любили и привечали не ради меня самого, а только как символ вечного спасения, значит, на моем месте с таким же успехом мог оказаться любой другой.

Да, так было сначала, но, как ты и сам прекрасно знаешь, этим не ограничилось; однако об этом я говорить не хочу. И ведь помимо того, что в твоем лице нам было явлено знамение, ты сам, выздоровев, стал вселять в нас бодрость, потому что был единственным среди взрослых, кого не тяготило сознание нашей вины; всей нашей долине ты дарил радость, ты был как ребенок, ты был совершенно счастлив. Мы знали это, и потому все любили тебя.

На этом она кончила свою речь.

Гнев прошел, счастье прошло, любовь не прошла. Надо было жить дальше, уж как там получится. Получалось плохо. Слишком резко все переменилось.

Дома все меня раздражало, в ущелье я задыхался, я тосковал по ветру и широким просторам. Мы страдали одинаково, моя жена и я, хотя по-прежнему любили друг Друга.

Дальше так продолжаться не могло, и я решил бежать, вырваться отсюда. Я не сомневался, что через ту ужасную пещеру можно выбраться наверх.

Я не мог посвятить жену в свои планы, очень уж они противоречили интересам ее народа, а если бы она встала на мою сторону и добровольно отпустила меня, ей самой грозили бы неприятности. Впрочем, она догадывалась, она чувствовала, что творится со мной, ожидала моего ухода, и всю последнюю неделю в нашем доме царила атмосфера близкой разлуки, а утром самого последнего дня она, проснувшись, как будто даже удивилась, увидев меня рядом с собой.

Я поднялся затемно, собрал немного еды на дорогу, осторожно сложил на столе нехитрый узор из ярких мхов в знак прощального привета и потихоньку вышел из дому. Фонариком я освещал тропу; через час я уже закрывал за собой дверь в пещеру. Без труда отыскал я деньги — добычу за несколько лет. Я взял оттуда кругленькую сумму — ее с лихвой должно было хватить на то, чтобы вернуться в Европу. Совесть меня не мучила — ведь здесь были и мои деньги.

Подъем был трудным и продолжался не один день, и все это время мне было не до размышлений. Но вот я стоял на скале, а моя боль и мое счастье остались глубоко на дне ущелья, скрытые в недрах земной коры. Я был спокоен: облегчение и грусть уравновешивались в моей душе; я опять словно бы заново родился на другой планете, но теперь планета была знакомая.

Я без приключений добрался до побережья, на Цейлоне сел на корабль и через два месяца был в Голландии.

Я насмотрелся на это наше общество, могу сказать, что видел почти все. Я смотрю новыми глазами, прежде меня интересовало, кто сколько зарабатывает и каким образом, теперь меня интересует, как люди живут: что чувствуют, о чем думают.

И злость, с которой я бежал тогда из ущелья, улеглась, потому что я понял: здесь вины и греха ничуть не меньше, чем там. Теперь я мог бы вернуться туда: я не буду задыхаться в долине, потому что больше не считаю себя лучше того племени, наоборот, на мой взгляд, у него есть преимущество перед нами. Оно по крайней мере знает, что хорошо и что дурно, тогда как здесь никто больше не различает добро и зло. Черное и белое смешались в ровный серый цвет, и их невозможно отделить друг от друга. И даже тот, кому от природы присуще здоровое нравственное чутье, обязательно со временем растеряет его. Понаблюдай за собой, попробуй отделить добрые побуждения от дурных — не выйдет! Все понятия расплывчаты, и потому даже благороднейшие готовы шагать по трупам.

Я возвращаюсь в ущелье. Пусть солнце заглядывает туда ненадолго, зато светит ясно и резко.

Меня тянет к моей жене, я все сильнее ощущаю, что она никогда не отпускала меня, она предвидела, каково мне придется в здешнем мире, и ждет меня.

И моих детей — я пометил их тайным знаком — мне хотелось бы повидать.

— Надеюсь, я не наскучил тебе своим рассказом, — добавил он с беглой улыбкой.

Когда я очнулся от раздумья, я был один.

Я точно знаю, что больше никогда не увижу Остерхёйса.

Их величества вещи

Перевод В. Белоусова.

К числу событий, раз или два в столетие происходящих на звездном небосводе, относят внезапное появление новой звезды. Ни с того ни с сего из темного ничто возникает звезда, доселе здесь не существовавшая, порой даже первой величины, а то вдруг такой необычайной яркости, что затмевает все другие, прямо как планета, и будоражит воображение земных астрономов и их коллег в межзвездном пространстве.

Невольно напрашивается мысль, что в определенный момент некая планета превращается в солнце — взрывается и превращается в солнце.

Яркость такой вот новой звезды, «nova» на языке специалистов, как правило, довольно быстро сходит на нет, большинство затухают уже в течение года, лишь единицам суждено бывает остаться в виде скромной, непритязательной точки на небосводе.

Никому не удалось пока толком объяснить это явление, издавна подогревающее человеческую фантазию.

Но в наши дни все более правдоподобно предположить: а не те ли это планеты, где несколькими годами раньше изобрели атомную бомбу?

Мы, конечно, не на той стадии развития, когда какой-нибудь разуверившийся ученый-фанатик в состоянии одним махом взорвать весь земной шар, хотя сейчас уже вполне реально вообразить, что стоишь вот так, бреешься — и вмиг весь Амстердам со всеми своими амстердамцами взлетает на воздух.

Страх, внушаемый атомной бомбой, заслонил все былые страхи — ну кто нынче боится грозы, привидений или злых духов, преисподней или дьявола? Все это безобидные игрушечки на фоне той серьезной игры, какую ведут ученые мужи на службе властителей мира.

Наверняка есть уже родители, которых неотступно преследует мысль о том, где это застанет их малышей — ночью в кроватке или днем на уроках, а может быть, по дороге из школы домой. По теперешним временам их не спрячешь, не убережешь, потому что рыцарский обычай объявления войны остался в далеком прошлом, сейчас предпочитают внезапность.

И все же не следует смотреть на жизнь мрачно и безысходно: в самом деле, разве шорох граммофонной иглы может быть помехой для истинного наслаждения музыкой? А потому всякие проявления силы и власти суть не более чем второстепенные шумы нашей жизни. Зато ощущение каждой своей мышцы, беспредельное насыщение чувств, активная причастность ко всему происходящему вовне, причудливое и неповторимое движение духа, любовь, дружба — вот это и есть жизнь, а остальное — так, шуршание.

Мы жили, не зная забот. Болезни обходили нас стороной, в семье был мир, только ребятишки иногда ссорились, не поделив что-то. С питанием проблем не было, всего нам хватало, даже с избытком, а поэтому мы с женой не отказались бы прожить таким манером тысчонку-другую лет. Что же до детей, то их безоблачное существование покуда не наводило на размышления о каких бы то ни было временных границах.

Проснувшись, мы никогда подолгу не залеживались, никогда не вставали через силу, словно под натиском неизбежности, которую несет с собою наступающее утро; нет, стоило нам открыть глаза, как одеяло летело в сторону и мы радостно приветствовали новый день.

Так было, пока однажды привычный ход вещей, как известно, не застопорился и не началась эта катавасия.

Человечество, по-моему, показало себя далеко не с лучшей стороны, если сейчас не найдешь охотников обсудить происшедшее. Ведь что было, то было, почему бы не признать этого и не поговорить о случившемся в открытую, как ни больно нам примириться с пережитым унижением. Собственно, душевных травм не существует, мы сами создаем их своим молчанием. Бедняк тоже не унывает, оставляя без внимания свое рубище, но стоит ему однажды устыдиться жалких лохмотьев, как начинается истинная пытка.

Не исключено, что причина молчания в тех новых обязательствах, которые налагает на людей случившееся и от выполнения которых люди норовят увильнуть, стремясь потихоньку-полегоньку замять дело и вернуться к старым привычкам. Но я решительно отвергаю такой путь.

Куда же подевалось наше историческое мышление? Про наполеонов и гитлеров, некогда пытавшихся прибрать к рукам Европу, написаны горы исследований, а здесь, видите ли, позволительно обойти молчанием встряску куда более значительную и основательную в своих последствиях! Или в летописи народов не нашлось места для событий, неприятных роду человеческому? Неужели стенания одних непременно должны сопровождаться воинственным кличем других, дабы оставить след в анналах истории?

Нет, история возвышается над эмоциями подобно маяку, и нам пристало открыто глядеть не только в грядущее завтра, но и в минувшее вчера.

Поэтому я хочу стать летописцем несправедливо забытого периода и поведать неискушенным потомкам все, что мне довелось пережить.

Так вот, в то достопамятное утро мы не смогли подняться со своих постелей. Нет, паралич здесь ни при чем, ведь под одеялом мы свободно двигали и руками и ногами, однако при малейшей попытке встать или хотя бы высунуть руку одеяла и пододеяльники крепко-накрепко нас спеленывали. В том же положении находились и ребята, которые уже начали хныкать. И только мы рванулись к ним, как одеяла начали нас душить. Мы затихли, и давящие объятия вмиг ослабли, будто вовсе ничего не произошло.

Детям мы посоветовали лежать пока тихо: может, все еще и образуется.

Время между тем шло к полудню — накануне мы засиделись допоздна, а у ребят начались каникулы, — но снаружи не доносилось ни звука, хотя наши окна выходили на оживленную магистраль. Так тихо бывает воскресным утром, или когда идет густой снег, или где-нибудь в пустынном месте. Тогда мы поняли, что и другие люди в плену у одеял. Наши одеяла обрели неодолимую силу и могли приложить ее в любой момент в любом месте; всякая попытка высвободить из заточения руку или ногу пресекалась незамедлительно и сурово. Оставалось только лежать в смиренной покорности.

Нельзя сказать, что мы голову потеряли со страху, хотя раньше так бы оно и случилось, но атомная бомба провела нас через все круги страха, мы уже стали профессорами страховедения. Единственное, что нас действительно волновало, так это вопрос, как отвлечь ребятишек. Попробовали начать с загадок: мы ведь были в разных комнатах и потому сыграть в «я вижу, я вижу…» никак не могли. Когда же запас загадок иссяк, стали играть в имена поэтов, потом перешли на предметы одежды, на реки за пределами Европы и всякие другие названия, а когда покончили и с этим, стали «прятать» во фразах разные слова. В самый разгар поиска «запрятанных» частей человеческого тела вдруг раздался голос нашей десятилетней дочурки:

— Мама, а что это там в стуле?

— На каком стуле?

— Не на, а в каком. Он шевелится.

А ведь верно, и у нас тоже. Как новорожденный теленок или калека о четырех клюках, наши три стула, раскачиваясь на широко расставленных негнущихся ногах, заковыляли прочь от своих привычных мест у стены, выстраиваясь в шеренгу. Нашу одежду и белье, развешанные на спинках и разложенные на сиденьях, они не сбросили. Дверь распахнулась, и деревянная команда вприскочку покинула спальню. Нам хорошо было слышно, как они громыхали по лестнице, унося заодно и нашу одежду.

С этой минуты начался Исход. Картины осторожно сползали по стенам и сами себя кантовали к двери. Ковры и коврики скатывались в длинные рулоны и по-змеиному уползали прочь. Настольная лампа, столешница, тарелки, пивные кружки и миски — все круглое катилось, все, что с углами, кантовалось: коробки, шкатулки, тумбочки и четырехугольное трюмо, семейная реликвия времен Людовика XVI.

Когда помещение мало-мальски опустело, раскрылся секретер, распахнулись створки встроенных шкафов, шторы соскользнули с карнизов и причудливыми волнами застыли у подножия шкафов. Тогда, переваливаясь через край, хранившаяся там всякая всячина потоком хлынула наружу, в услужливо подставленные мягкие складки. Приняв содержимое шкафов, шторы на манер улиток или гусениц — собираясь в гармошку и растягиваясь — заскользили одна за другой и исчезли за дверью. В комнате оставался пока внушительных размеров секретер Да в углу — кривоногая, похожая на таксу, софа в стиле Рококо. Но вот и она ожила, приподнялась, словно принюхиваясь к чему-то, а после не то вприпрыжку, не то трусцой заспешила вон из спальни.

Массивный секретер, самый солидный среди мебельных собратьев, задержался дольше всех, в одиночку Прикрывая отход своих. Когда настал его черед, он выдвинул ящики и полки, снял крышку и разобрался на панели, перегородки и рамы, которые по завершении сего саморасчленения покинули комнату стройными рядами.

За все это время из детской не донеслось ни единого звука, да и мы сами ошеломленно взирали на этот массовый исход. Ребята явно изумились меньше нашего: конечно, они относились к окружающему как к миру сказки, и, когда в детской зашевелились игрушки, малыши позабыли свои недавние слезы и обрадовались, что их зверушки да куклы, которых они всегда одаривали нежной любовью, — живые существа.

Так мы лежали по своим пустым, покинутым вещами комнатам, не в состоянии сказать друг другу что-либо, речь нам не подчинялась.

Что же будет дальше? Вот одеяла, будто сговорившись, разом сползли с нас, даруя свободу. Мы тотчас бросились к детям, и не было конца нашей радости увидеть и обнять их вновь.

Пришли в движение кровати. Балтазар, самый решительный в семье, попытался удержать свою, но она крепко лягнула его под коленку.

— Брось, пускай себе идет! — закричали мы хором.

Мы уже оставили всякую мысль о сопротивлении, так что, когда пижамы начали сами собой расстегиваться, руки у нас послушно, словно по команде, взлетели вверх: теперь мы походили на солдат, сдающихся на милость победителя.

С уходом пижам мы лишились последнего своего достояния и остались голевать в нашем оголенном доме. К счастью, на дворе было лето, и наши тела розовели в соответствии с этим временем года.

Мы спустились в гостиную, заглянули в кухню, поднялись на чердак — дом был пуст, словно его собирались сдавать новым жильцам.

— А если и дом уйдет? — Это Йапи, наш фантазер.

— Ну что ты, — попытался я успокоить его, — дома у вещей как у нас деревья.

— Значит, если деревья только и умеют качать ветками и шелестеть листочками, то дома могут только хлопать дверьми и раскрывать окошки.

Дом стоял настежь. Все попытки закрыть двери были обречены на неудачу. Очевидно, они этого не желали, а может быть, и сам дом был против, или же ему непременно хотелось пообщаться со всеми своими комнатами. Откуда нам знать?

Вдруг Маартье, наша старшая, стыдливо забилась в дальний угол, и оттуда послышалось:

— А если нас увидят?!

Тогда и мы, скорчившись и скрючившись, прыснули в разные стороны. Беспечно разгуливая в чем мать родила по дому без занавесок, ни один из нас до сих пор не вспомнил о соседях.

— Йапи, взгляни, что там.

— Везде голые люди, — подкравшись к окну, уверенным голоском доложил Йапи.

Он оказался прав: чуть ли не в каждом окне мелькало что-то голое. Вон, пожалуйста, незнакомый мужчина, переговариваясь с кем-то из нашего корпуса, пожимает плечами, словно ничего и не происходит.

В доме не осталось ничего хотя бы отдаленно напоминающего фиговый листок, а когда мы захотели отодрать кусок обоев, это удалось нам не лучше, чем попытка затворить двери. Мы были бессильны перед вещами.

Ну что ж, надо переселяться в передние комнаты; от ближайших соседей их отделяют сад, канал да широкое шоссе, так что там мы в безопасности.

Гулкое эхо наших голосов, заполнявшее покинутые комнаты, и само огромное пустое пространство требовали каких-то действий, но, пока мы совещались, как убить время — заняться ли чехардой, сыграть ли в салки или устроить состязания по вольной борьбе «папа против остальных», — в комнату ворвалась Маартье с криком:

— Посмотрите, посмотрите на улицу!

Выглянув в окно, мы тотчас забыли обо всем: там такое творилось! Причем наверняка уже давно.

Вы когда-нибудь видели походного шелкопряда на марше? Видели этот сплошной, без единого просвета, нескончаемый поток?

Именно такой поток довелось увидеть нам, только состоял он не из гусениц. Все до последнего винтика содержимое Восточного Амстердама, выливаясь из улицы Андреас-Боннстраат, текло по нашему шоссе вдоль канала, через мост, в сторону площади Вейстерплейн. Стулья и столы, шкафы и пианино, кровати и постельные принадлежности, лестницы-стремянки и сушилки для белья, шторы, взмывающие ввысь как транспаранты или флаги, а вот, не мешаясь с остальными, подобно развернутому знамени, возвышаясь надо всем, проплывает здоровенный секретер. Между подставками и ножками солидных вещей толпится разная мелочь: инструменты, кухонная утварь, лампы, дешевая галантерея, — но здесь же и вещи ценные: картины, книги.

Двигалось все это не спеша, и потому мы без труда узнавали каждый предмет: стенной шкафчик, складной стол, шифоньер, кресло с подушкой-думкой, — и все-таки жаль, что под рукой не было бинокля.

Мы хорошо видели, что помещалось это пестрое множество на половиках и ковровых дорожках, которые служили транспортными платформами.

Двигалась процессия в полной тишине, без суматохи, лишь время от времени солнечные огоньки вспыхивали на стеклянной посуде и хрустале.

— Это что, Молчаливое шествие?[84] — Возможно, Балтазар когда-то слышал о нем краем уха.

— Да нет, на шествии люди ходят, — перебил его Йапи. — А эти, наверное, идут в «Де Зон»,[85] чтобы их там продали.

Однажды я взял его с собой на большой аукцион, устроенный на Сингел,[86] и теперь ему было забавно наблюдать удивительное сходство выставленных тогда в «Де Зон» на всеобщее обозрение предметов распродажи и этой текущей мимо нас разношерстной толпы.

— Нет, — вступает в разговор Маартье, старшая, — просто это демонстрация мертвых вещей, они тоже чего-то хотят.

— Дети, — говорю я, и, поскольку мне надо сообщить нечто важное, в моем голосе непроизвольно прорезывается назидательная интонация, после чего обычно трудно рассчитывать на внимание, — послушайте, что я вам скажу. Сегодня ночью произошел великий переворот.

— Папа, а что такое переворот?

— Переворот — это когда все в корне меняется. Мы привыкли, что с вещами можно поступать как заблагорассудится, мы считали, что они мертвы, а выходит — нет. И вот сегодня ночью пришел конец нашей власти над вещами, а может быть, и над самими собой. Вещи отказались служить нам. Забудьте об игрушках, маме тоже не придется крутить свою мясорубку, никогда уже не увидим мы в ее руках ни ступки, ни пестика — все это в прошлом. Теперь, когда к власти пришли орды новых существ, возникает необходимость в проведении совещаний, а коль скоро пока еще нет административного органа, его функции возлагаются на общенациональное собрание, и посему я заключаю, что они всем скопом направляются сейчас в РАИ или в Аполлохал,[87] где намерены объявить факт свержения старой власти, установить новый порядок и затем консолидироваться.

Эта заковыристая тирада была жалкой попыткой с моей стороны хоть как-то привлечь внимание слушателей и поддержать свой престиж. Но мерки у детей иные, чем у взрослых, впрочем, приобретение авторитета силой даже для такой личности, как Наполеон, представляется мне делом непростым.

— Все равно вещи не умеют разговаривать, — не сдается Йапи.

— Ну, этого мы не знаем. Нам ведь казалось, что они и ходить не умеют, а они — нате вам! — разгуливают себе. И говорят, возможно, не хуже нашего, только тихонько, оттого-то мы их и не слышим, разве что по временам, когда они ломаются или бьются. Вот тогда мы точно слышим их голоса: мы — ой! А стул — хрясь! Погладь их, приласкай — они тебе замурлыкают, как кошка.

И потом, вот еще что. На этом совещании они, конечно, и о нас будут говорить. Ведь что-то надо с нами делать, не умирать же нам голодной смертью, им в любом случае придется принимать решение по этому вопросу, так что, пока суд да дело, нам ничего не грозит. Подождем, о чем они там договорятся, три-четыре часа у нас еще есть в запасе. Нам оставили нас самих, и это наша единственная собственность, — пошутил я напоследок и, подхватив жену, закружил ее по комнате. Дети стояли у стен — ни дать ни взять херувимчики и амурчики.

Хватило нас ненадолго, потому что давно мы уже так не вальсировали, тем более на голодный желудок. Детям на завтрак предложили сказки. Про андерсеновскую штопальную иглу, ставшую с маминой легкой руки вдруг необычайно важной и нужной именно сейчас, а я внес свою лепту рассказом о Робинзоне Крузо, чтобы показать малышам великую пользу вещей, без которых мы совершенно беспомощны.

По отношению к детям это, возможно, и не было сейчас вполне тактично, но как знать — вдруг дом подслушивает. Тут требуется особая политика.

В самый разгар моего рассказа Йапи захотел в уборную. Он из тех людей, которым всегда в самый неподходящий для окружающих момент может приспичить что-нибудь этакое.

Мы немало удивились и даже обрадовались, когда смывной бачок сработал как положено. Итак, первый прорыв в цепи всеобщей непокорности. Что бы это значило?

— Знаешь, что мне пришло в голову? — внезапно расхохоталась жена. — Оказывается, не все, что у нас есть, нужно им там на собрании.

Конечно, как же иначе. И среди вещей были свои парии. Ничто не ново под луной. Сообщество, однажды в едином порыве пришедшее к власти, уже несет в себе зачатки противоречий, которые рано или поздно приведут к развалу изнутри. Ну а мы, кто не высовывается, — тут как тут.

Давно закончилось шествие мимо наших окон. Оставалось как-нибудь протянуть еще несколько часов, тогда уж наверняка произойдут события, пока неведомые; да нам и не хотелось в них погружаться. Нас лишили всего, участь наша решена. Сознание этого наполняло нас покоем, пожалуй даже тихой радостью — теперь мы свободны от ответственности.

В нашей власти осталась единственная собственность — послушное, гибкое и ловкое тело, способное и на чехарду, и на салочки, и на многое-многое другое. Куда подевалась неловкость и скованность движений? Мы с женой словно сбросили лет по тридцать каждый, и наша семья превратилась в семейку лесных зверушек, все кувыркались и возились, как шаловливый медвежий выводок. Без гребенок и заколок прически жены и Маартье в скором времени стали походить на первобытные джунгли. Зря мы, должно быть, устроили эту возню, ведь в доме ни куска мыла, а кругом полным-полно мусора, который не участвовал в собрании вещей.

— Скоро мы вместо мытья будем вылизывать друг друга, — прыснула Маартье.

— А если еще подождать, тогда вообще можно будет счищать руками, как у коров, — предложил Йапи, сложив ладошку наподобие скребка.

Мы продолжали шутить с детьми, забавляли их как могли, чтобы отвлечь от мыслей о еде, пока не начались действительно серьезные дела.

С улицы послышался удар гонга, громкий и отрывистый, высокий по тону, прозрачный, как звук высокопробного твердого металла. Дома немедленно подняли фрамуги и распахнули окна. Мы бросились к раскрытым глазницам: по всей улице справа и слева от нас из каждой мансарды торчали ряды голых торсов.

Водрузившись на низкую фуру, в сопровождении двух огромных кузнечных молотов самого солидного калибра, мимо нас проплыла гигантских размеров наковальня.

Посреди Спинозастраат — именно там, напротив больницы, мы и жили — она остановилась. Два мощных, один за другим, удара молотов — и она обратилась к нам с речью.

— Люди! — разнесся по всей округе громкий металлический голос.

В первую секунду нам стало не по себе — говорящая наковальня. Мы ведь твердо усвоили, что звук должен исходить из некоего отверстия, но, поразмыслив, поняли, любой звук создается вибрирующим телом без всяких там отверстий, возьмите, к примеру, скрипку. Поняли и успокоились. Точно так же отпадает нужда и в особом слуховом органе: едва ли существует различие между голосовой связкой и барабанной перепонкой, из них последняя — не исключено — просто-напросто сбежавший через евстахиеву трубу кусочек первой.

— Всё, люди, допрыгались. Этой ночью мы лишили вас безраздельного господства на планете и сосредоточили власть в наших руках, а сегодня днем была провозглашена Fédération International des Objets.[88]

Переход власти, как вы могли убедиться, осуществлен в высшей степени организованно. Революция победила без единой капли крови, мало того, ни один предмет не был сломан, разорван или поврежден как-то иначе. История не знает подобных примеров.

На этот шаг нас толкнула не вспыхнувшая вдруг жажда власти, но суровая необходимость. Вы сами вынудили нас. Сначала вы вторглись в сокровенные тайны атома, этой ничтожнейшей из вещей, раскрыли то, что от вас всегда тщательно сокрывалось, но, когда вы продемонстрировали свои истинные намерения на Бикини и в Хиросиме, мы поняли, что нельзя впредь оставлять в ваших руках такую силу. Уничтожение одних вещей другими вещами мы считаем братоубийством, а современные его масштабы, с нашей точки зрения, просто недопустимы. У вас нет больше права вершить власть, и мы решили дать выход скопившейся в нас энергии; пришел конец нашему долготерпению. Хватит, не желаем дальше служить и тем более не желаем, чтобы Нами помыкали.

Терпение наше было безгранично. Веками сносили мы измывательства над собой, даже не пытаясь сопротивляться, хотя и сознавали свою мощь и нет на земле человека, пусть даже укрепленного божественной верой, который стерпел бы подобное.

Вы, люди, уверовали в свое высшее предназначение. Вы — перл, венец творения. «Человек — животные —. растения — вещи» — именно такую цепочку по нисходящей предлагаете вы вашим школьникам.

Мы расцениваем это лишь как признак гордыни. Но что питает вашу уверенность? Исключительно смятение, идущее изнутри и творящее в свою очередь смятение внешнее. Хаос ваших нервов заставляет вас в беспорядочном копошении расползаться по земному шару и беспрестанно творить на нем атмосферу беспокойства.

Мы же достигли того, к чему испокон веку тщетно стремились ваши величайшие умы, — удовлетворения, гармонии, счастья от самого факта существования. Каждая вещь наслаждается бытием до тех пор, пока вы ей не мешаете, каждый день несет в себе радость. Мы суть тот идеал, к которому вы стремитесь в своем несовершенстве, но в той иерархической лесенке, которую навязывает ваша школа, мы, вещи, занимаем высшую ступеньку.

Ваша суетность и чванство являют собой главную угрозу нашему благу, посему о вас много говорилось на собрании, человеческой проблематике мы посвятили целый час работы.

Мы, наковальни, единодушно высказались за смертный приговор. Кто из вещей страдал от вас больше, чем мы?! Мы не видели ничего, кроме побоев, хотя именно благодаря этому, пусть нас и не послушали, мы обладаем ныне весом, занимаем ответственные посты, пользуемся уважением.

Всеобщее собрание постановило даровать вам жизнь, в первую очередь потому, что не все среди нас полагают возможным руководствоваться ненавистью и чувством мести, столь обычными в вашем мире, и, во-вторых, потому, что каждый из вас тем или иным образом вмещает в себя некую вещь. Вы хорошо знаете о животном начале в человеке, реже нам приходилось слышать, чтобы вы говорили о начале растительном, и никогда — о вещном.

Но именно ради этого последнего — благородного — ядра вам и дарована жизнь.

Некоторые ораторы подчеркивали, к вашей чести, что вы не утратили способности трезвой оценки. Вы стыдитесь своего животного начала, считаете его низким, скрываете его; растительные признаки тревожат вас значительно меньше: деление клеток и движение соков в ваших жилах сами по себе малопривлекательны, но вы с этим миритесь. А вещное начало вас нисколько не шокирует, хотя ему в вашей теории отведено последнее место. На вас действует с неизбежностью сила земного тяготения, сквозь глухую стену вам не пройти, ваша плоть хрупка и ранима, порыв ветра способен сбить вас с ног, но вы не усматриваете в этом неполноценности, не стыдитесь своей вещности, и мы это ценим.

Что ж, живите, и кормить мы вас будем, иначе-то вы существовать не сможете: ведь стоит смятению затихнуть, и вы захиреете; мы позаботимся о вас, но не как слуги. Еду вам будут выдавать так же, как вы делали это в «Артисе»,[89] подкармливая животных.

Вы приобретаете вещное гражданство, но пережитки прошлого, человеческого останутся в вас, создавая опасность для окружающего мира. Посему вам запрещается покидать жилища и поддерживать отношения с соседями.

Растения и животные не представляют опасности, им даруются большие свободы, но, принимая во внимание их несовершенство, мы считаем нашим правом и долгом пользоваться их услугами, ибо им нужно руководство. Вас же мы в основном поручаем попечению животных.

Мои объявления носят временный характер и нуждаются в ратификации Всемирным советом вещей.

Громкий удар молотов возвестил окончание речи наковальни, она тронулась дальше, завернула за угол и покинула нашу улицу.

Нам подарили жизнь! Нас будут кормить! Слезы текли по лицу, по голым телам. Не плакали только малыши, не понимавшие, что к чему. Если тебя отлучили от высшей благодати и обратили в ничто, малейший поворот в твоей судьбе способен растрогать до слез.

— Мама, что ты плачешь? — удивился Йапи.

— Нам дадут поесть.

— Есть будем, есть будем! — возликовал он. — Балтазар, мы будем есть!

Они бросились друг к другу и запрыгали в обнимку с криком «будем есть!».

Мы все еще оставались под сильным впечатлением от Речи наковальни.

— Неужели раньше была нужда колотить по этим Наковальням? — с печальным раскаянием размышляла вслух моя жена.

— Ну в самом деле, какого черта колотить по одному и тому же месту, одно и то же, одно и то же. Да наковален-то этих хоть завались! Вон в переулке Халвермаанстейх на одном фронтоне есть даже Коронованная наковальня. Вот и получается, что мы относились к наковальням с почтением, а может, в той короне — пророческий смысл? Знаешь, мать, давай не будем забивать себе этим голову, мы не хуже и не лучше других и поступали как могли, а если что-то было и не так, то виноваты мы все, всех и наказывать. И твое наказание, между прочим, не из суровых — ни стряпать тебе не надо, ни белье штопать, ни пыль вытирать; времени свободного — уйма.

— Казалось бы, теперь в самый раз заняться чтением, да вот беда — в доме не осталось ни одной книги.

— Книги — зло. А чтение — корень всех зол. Говорят, это Мультатули[90] сказал. Уж эти мне чужие мысли, вдобавок заимствованные из вторых-третьих рук, нет, благодарю покорно, изволь иметь свое мнение о вещах. Доводилось ли тебе видеть читающую вещь? Еще бы, они теперь на коне!

— Папа, когда мы будем есть? — заканючил Балтазар.

— Мама, а что, голод — это теперь наша тетка? — Маартье решила немножко пошутить.

С улицы донеслось хлопанье крыльев, громкое верещание, потом шелест — и все кругом стало белым-бело от множества чаек.

— Дети, помните, как вороны приносили еду Илии? А нас будут кормить чайки, вот смотрите.

И правда, окруженный тучей чаек, на нашей улице показался большой открытый фургон Нидерландской федерации булочников, до отказа набитый одинаковыми ломтями нарезанного машинкой хлеба. Стараясь перекричать друг друга, чайки подхватывали клювами куски и подлетали к раскрытым окнам.

— А давайте, как птенчики в гнезде, сядем в кружок и откроем клювики, — предложил Йапи, но в этом не было никакой необходимости: чайки лишь на секунду опускались на подоконник и роняли хлеб на пол, находились и такие, которые, подобно пикирующим бомбардировщикам, с лета забрасывали свою ношу в распахнутое окно.

Мы с жадностью набросились на добычу, не обращая внимания на приставший мусор — его в конце концов можно смыть водой из-под крана.

Все человечество сидело теперь на хлебе да на воде.

От чаек мы не слышали ни единого слова — наверное, говорить, как вещи, они не умели по причине недостатка вещности. Но этой же вещности им вполне хватало, чтобы выполнять приказы, и я задумался над вопросом: инстинкт — это понятие вечное или вещное?

Несомненно, решение вещей отдать нас на попечение животным было удачно, потому что последние не вмешивались в наши разговоры.

Для ребятишек большим развлечением было жевать хлеб и рассматривать крылатых рассыльных, а большую морскую чайку с характерным разрезом клюва они узнавали издалека и всякий раз с нею здоровались.

У нас скопился изрядный запас съестного, и вечером мы обратились к его услугам. С наступлением темноты началась, так сказать, подготовка ко сну: мы улеглись прямо на голые доски вплотную друг к другу — если ночью и замерзнем, то согреемся в общей куче.

Лежать было действительно жестко, но холода, которого все боялись куда больше, мы так и не ощутили. Причиной тому было всеобщее высвобождение энергии, в котором участвовали и наши тела, что избавляло нас от лишних забот. Крыша над головой, нехитрый харч и ни малейших забот об одежде и постельном белье — вот как была теперь устроена наша жизнь.

Жизнь, лишенная цели, праздная, безответственная и — что, пожалуй, самое скверное — безнадежно пустая в плане развлечений. Все было просто: нам позволялось быть вещами и вдобавок считать это великой милостью, остаток же нашего «я» надлежало рассматривать как досадный пережиток прошлых времен. Ставка, несомненно, делалась на то, что человеческое начало в нас со временем заглохнет.

— Дети станут вещами, — сказал я жене, — и Маартье, и Йапи, и Балтазар. Ни тебе поговорить, ни поразмышлять, только сидеть истуканом.

Глаза ее тотчас вспыхнули, в один миг она превратилась в фурию.

Угроза нависла над самым дорогим, что у нас было. Нам отчетливо представилось, как земляне несут факелы, некогда зажженные пещерным человеком и в ту пору совсем еще слабые, но разгоравшиеся с каждым новым поколением все ярче и ярче, — история виделась нам нескончаемым многомиллиардным факельным шествием. И мы явственно ощутили, что этому огню грозит гибель.

Мы решили передать детям весь свой опыт.

Мы решили научить детей не просто наблюдать происходящее вокруг, но и задумываться над увиденным.

Мы решили приохотить их к физическим упражнениям, чтобы они не отставали в силе и сноровке.

Мы решили, принимая во внимание масштабы общественного сдвига, воспитать наших детей в духе строгой и высокой морали, аккумулирующей принципы всех вероучений и философий.

На это уйдет значительная часть дня, так что вопрос подзарядки был решен, однако оставался открытым вопрос разрядки, игры — как известно, лучшего из лучших воспитателей. Играть было нечем.

Спасло нас великое открытие Балтазара.

На большом пальце у него отрос длиннющий ноготь, и вот, сидя в укромном уголке, он принялся выковыривать пыль и всякий сор из щелей и сгребать в кучки. Он не замечал ничего вокруг и занимался своим делом так же увлеченно, как в древности фараоны строили пирамиды. По сути, это одно и то же занятие.

Через секунду мы уже ползали на коленях по полу, выискивая всякий мусор, подобно иудеям, собиравшим в пустыне манну небесную. Великое счастье, что мы не из тех семей, где обычную уборку проводят ежедневно, а генеральную — еженедельно, где единственная цель существования — любование неодушевленным барахлом; мы ненавидели такие дома с их стерильно-удушливой атмосферой. Кто знает, может, из-за них-то и началась вся эта заваруха. Если тебя изо дня в день полируют да надраивают, носятся с тобой как с писаной торбой — от такого блаженства поневоле голова закружится. Можно ли вообразить зрелище более жалкое, чем переживания таких вот хозяев, когда гость, не приведи господи, уронит или прольет что-нибудь на стол или на коврик. К этим людям у вещей должно было выработаться самое неприязненное отношение.

Чего-чего, а уж пыли у нас хватит на все: пиши, решай задачки, рисуй карты, твори живописные картины и ландшафты.

— А что, если всю пыль собрать и устроить в ней на ночь постель? — предложила Маартье, которой больше всех досталось на голом полу.

— Точно, там на чердаке ее ужас сколько!

С радостными воплями дети побежали наверх, а немного погодя вернулись с полными пригоршнями отличнейшей пыли изысканнейшего серого цвета, чистой Я без единого инородного вкрапления — субстанция истинно благородного свойства.

— Не уроните, ребята, осторожнее, и смотрите, чтоб ее не выдуло в окно.

Мы решили соорудить в уголке постель для Маартье, а если хватит строительного материала — то и еще две.

В этот же день Йапи сделал второе историческое открытие. Когда он выдернул из головы волосок, тот не убежал. Начал Йапи, ковыряя в носу, а кончил волосами, и самым вожделенным объектом стали волосы Маартье.

Наши с женой ногти оказались превосходным средством для рисования в пыли, а какую тонкую штриховку они позволяли делать!

Жизнь становилась вполне сносной, а благодаря пыли и продуктам жизнедеятельности нашего организма у нас появилось хоть какое-то занятие.

Минула неделя, и мы не помышляли уже ни о чем лучшем. Нам теперь в голову не приходило стесняться соседей, и мы появлялись перед ними с непосредственностью садовых скульптур, в этом было нечто эллинское, и мне стоило больших усилий удержаться от желания воспеть дифирамбы соседке из дома позади нашего или сложить гекзаметром стих в ее честь. У нее было роскошное тело, в особенности хорошо это было видно сейчас, когда одежды покинули его. Дети что ни день получали очередной урок наглядной анатомии, и через неделю им были известны все доступные зрению и осязанию части человеческого тела.

Чайки не забывали нас, и хлеб в шкафу не переводился — мы с особым старанием расчистили на полу небольшую площадку и даже подыскали для нее эвфемистическое название: хлебный шкаф. Раза два в неделю в доме появлялся пеликан и вываливал из своего мешка в наш «шкаф» дымящиеся клубни картофеля. В такие дни мы устраивали пир горой.

Как-то Балтазар предпринял попытку вернуться в уже закрытое для него прошлое и возжелал питаться через пупок. Мы решили не вмешиваться, и через некоторое время он понял бесполезность этой затеи.

Во внешнем мире не происходило ничего значительного, в природе все шло своим чередом, птички занимались будничными делами, изредка по улице проезжала телега или автомашина. Доставка продуктов — вот, пожалуй, единственное, что происходило. Вещам просто хотелось быть самими собой, поэтому кругом царила тишина. Наступил «золотой век» вещей, если не сказать — их «золотая вечность», и мы не ожидали никаких перемен.

Каково же было наше удивление, когда в одно прекрасное утро Йапи, который, как обычно, делал на лестнице зарядку, влетел в нашу комнату с листком бумаги, обнаруженным в почтовом ящике.

— Приглашение на праздник! — закричал он.

В воскресенье нас всех просили принять участие в торжествах по случаю смены власти. К девяти утра за нами придет машина и доставит нас на стадион, где уже зарезервировано пять мест.

Послание взбудоражило наши души: мы удивились — ведь такое поведение вещей казалось противоестественным, мы терялись в догадках — воспринимать ли приглашение как награду или как попытку унизить, нам было страшно — а не ловушка ли это, хотя до сих пор нам ничего дурного не сделали. Но была и радость — в особенности у детей: ведь затевалось что-то новенькое и можно будет вырваться на воздух. Было и отчаяние — у женщин: наряды-то не покажешь!

Как глава семьи, я полагал, что никто лучше меня не сможет объяснить ситуацию, поэтому, немного поразмыслив, я разразился монологом:

— Дети, из случившегося мы можем сделать три весьма важных вывода.

Первое: этот предмет — вещь, причем вещь использованная и переданная нам в руки. Бумага есть вещество растительного происхождения, а посему — отработанный продукт живого, чернила же — нет. В связи с тем, что облака плывут по небу, вода бежит из крана, а пыль просто лежит, я делаю вывод, что неоформленное сырье вещью не признается. Чтобы считаться вещью, сырье должно обрести форму, то есть из него надо что-то сколотить, вырубить или отлить по шаблону. Мне кажется, соль, сахар и прочие продукты исчезли из шкафа лишь потому, что были упакованы в вещь.

Как мне представляется, это имеет большое значение для будущего, поскольку отсюда следует, что у вещей развито самомнение, которого мы от них не ожидали. Не скрывается ли здесь типичная «человеческая» слабость?

А их праздник, торжество по случаю прихода к власти, — в нем тоже можно обнаружить наше, человеческое, ведь и мы устроили бы нечто подобное. Не заложено ли в обладании властью и обладание людскими слабостями?

И потом, дети, если сопоставить число мест на стадионе с числом жителей Амстердама, то приглашение, по-моему, следует рассматривать как награду, которой нас отмечают за несомненно бережное отношение к вещам. Вы никогда нарочно не ломали игрушки, в ваших руках, когда вы убирали со стола и мыли посуду, вещи чувствовали себя в не меньшей безопасности, чем в наших. Мы с мамой из тех людей, которые сживаются с вещью, мы привыкли бережно относиться к окружающим вещам. Стараясь проникнуть в их существо, мы никогда не действовали вопреки их настрою, как-то: не открывали вилкой бутылки и не работали ножом как отверткой. Вспомните нашего соседа — когда он пьян, вещам лучше не попадаться ему под руку.

Вещи все это знают, и именно этому мы обязаны приглашением, так что давайте уж подготовимся до приезда машины; надо помыться, по возможности привести в порядок голову.

Еще накануне мы ничего не замечали, но сейчас город просто бурлил. Нас разбудил мощный гул — все колокола и башенные куранты города зазвонили разом, точно гигантский будильник, воздух наполнился ровным гудением, и время от времени сквозь него тут и там вдруг прорезывался голос какого-нибудь необычного карильона.

Мы тотчас вскочили — перед нами колыхалось море флагов, зеваки облепили все крыши домов. День выдался солнечный, безветренный, но, несмотря на это, флаги и флажки были в движении, не подчиняясь никакой системе, игриво изгибаясь, каждый смотрел в свою сторону. Это была демонстрация дикой и неуправляемой силы. Однажды мне довелось стать очевидцем пожара на химическом заводе, нечто похожее я наблюдал и сейчас.

На улицах было столпотворение, какого мы не видывали в самые напряженные часы пик. Все, что имело колеса, — фургоны и лимузины, кареты и грузовые велосипеды, тачки и мусорные тележки — катилось по городу, и вся эта движущаяся масса, пронизываемая тысячами юрких велосипедов, являла собой единый звенящий и гудящий хаос.

Все двигалось своим ходом, без участия человека, нередко случались аварии, но авария — не совсем то слово, оно утеряло свой привычный смысл. Если отлетали колеса, то они катились дальше, вдобавок с удвоенной скоростью, остальные же части выбирались на тротуар и прогулочным шагом с достоинством расходились по домам, раненые велосипеды задирали вверх искалеченные крупы и спокойненько передвигались на переднем колесе. Никакие поломки не способны были вывести этих колесящих весельчаков из праздничного настроения, казалось, Им все было нипочем.

Животных нигде не было видно, их явно отослали в деревни, к растениям.

Со смешанным чувством радости и страха (дети, конечно, были до предела возбуждены) готовились мы к выходу — мылись, оттирали налипшую грязь, прихорашивались, приводили в порядок волосы. Используя вместо ленты прядь собственных волос, моя жена создала подобие аттической укладки, которая ее отнюдь не портила. У Маартье тоже вышло недурно, во всяком случае, сейчас она выглядела куда лучше, чем с космами как у древних германцев, — если волосы сальные и похожи на паклю, то вид получается самый что ни на есть подзаборно-кибиточный, что, кстати, в изобилии можно было наблюдать в домах по соседству. К косам жена и дочь отнеслись без всякого энтузиазма, полагая, что те безнадежно простят.

Ровно в девять к дому подкатил автомобиль, и мы заспешили вниз по лестнице. Перед нами сначала раскрылась дверь парадного, затем — дверца машины. Мы плюхнулись на заднее сиденье и немногим позже влились в самую гущу основного потока.

Теперь нам хорошо было видно, что и дома вносили посильную лепту во всеобщее движение, они то и дело распахивали свои двери, словно впускали и выпускали невидимых посетителей, беспрерывно хлопали оконные рамы, без устали трезвонили квартирные звонки, вверх и вниз разъезжали лифты.

— Дома с ума сошли, — заметил Йапи, — все с ума посходили.

— Ну и мы тоже, — ответила Маартье, — нечего сказать, голыми разъезжаем в такси.

На Амстелфелде шумела ярмарка. С оглушительным ревом, сквозь который не могли пробиться наши голоса, безостановочно неслись вагончики американских гор, куда быстрее обычного вращались и подвесная карусель, и карусель паровая, и турецкое колесо, притом внутри никого не было. Вещи стонали и скрипели всеми осями и шарнирами, совершенно случайно мы увидели, как от покосившейся карусели оторвалась лошадь, давно державшаяся на честном слове, и полетела, описывая крутую дугу, высоко над крышами домов. На миг она напомнила мне лошадь Синтерклааса.

Машина чуть сбавила ход, притормозила и снова двинулась вперед на Керкстраат, затем свернула налево, на набережную Спийхелхрахт, — к Рейксмюсеуму. Почти изо всех окон на нас смотрели люди, но ни мы, ни они не решались помахать друг другу рукой.

Столпотворение было всюду. Каналы кишели лодками, на тротуарах было полным-полно неколесных вещей — пешеходов по их стандарту. Все это двигалось в разных направлениях, спешило по своим делам.

Наружные стены Рейксмюсеума были плотно, одна к одной, увешаны выбравшимися на свободу картинами. На месте бывшего здания теперь возвышался над городом многоцветный искрящийся холм с туннелем у подножия. В него-то мы и въехали.

В Ледовом дворце спорта было истинное пекло: там на полную катушку работали тысячи печек и плит, иные раскалились добела, а на них кипели кастрюли с пляшущими крышками и скворчали сковородки. В пролете между старыми бомбоубежищами была насыпана высоченная гора антрацита — услада для истосковавшихся по работе угольных ведер. Конечно же, и этот топливный продукт с растительным прошлым не был здесь в фаворе. Мы изошли слюной, пока ехали мимо, хотя и не надо было специально принюхиваться, чтобы уловить запах подгорелой пищи.

Проезжая мимо здания Консертхебоу, на площади Ян-Виллем-Броуверсплейн мы попали в табун пылесосов, пасшихся на зеленой травке, где, надо полагать, не наблюдалось сколь-нибудь заметного слоя пыли. Не по той ли причине они облюбовали район концертного зала, что большинство домашних хозяек свои пылеудалительные занятая сопровождают пением? Что это — неосознанный порыв? Они вполне могли бы считаться наиизящнейшими созданиями, насыщающимися одним дыханием, что для многих людей — заветный идеал.

Просторная площадь перед стадионом вся как будто приподнялась из-за огромного стечения всевозможных машин, что стояли впритирку друг к другу. Колесо за колесо продирались мы вперед как сквозь некую загустевшую субстанцию, пока наконец не подобрались к самому входу, где лицом к лицу столкнулись с группками себе подобных сограждан. Люди двигались, смиренно потупив взгляд, обходили друг друга на почтительном расстоянии, и по самому ничтожному поводу слышалось «пардон!».

— Папа, — Маартье лукаво посмотрела на меня, — а почему люди говорят «одежда красит человека»? Я бы лучше сказала «одежда ль красит человека?».

— Да, милая, в поговорках редко бывает правда, но если это и случается, то их всегда можно вывернуть Наизнанку. Можно сказать «не одежда красит человека», Или «одежда красит не человека», или «одежда гасит человека». Поэтому абсолютно все, что ни скажешь, будет ответом на сказанное другим. Выходит, все правы.

Окружение голых людей, очевидно, способствует обнажению в нас философского начала.

Праведность по большей части не злоупотребляет своим присутствием, и, едва заняв места на трибунах, люди оживились, глаза их более не избегали открытого созерцания земных вместилищ друг друга. Довольно скоро это привело к целому ряду ошеломляющих наблюдений. В мужчинах меня поразило почти полное отсутствие мышц. А чего бы вы еще хотели?! Покажите, где в современном обществе используется мускульная сила. На заводах и в мастерских все в основном механизировано, остается лишь двигать рычагами и нажимать на кнопки. Как же это раньше не пришло мне в голову! Ведь сколько раз в былые времена я, готовый уже ринуться в драку, вдруг останавливался и прислушивался к внутреннему голосу: «Да стоит ли разуму тягаться с грубой силой?» А ее, оказывается, больше нет, разве что вспомнить поденщиц. Меня вводили в заблуждение всякие там накладные плечи и прочие ухищрения, только и всего.

Женские тела выглядели иначе, чем я их всегда себе представлял, причем молодые разочаровывали, а старые радовали. Среди юных скульптурными формами обладали лишь немногие, в то время как среди зрелых бросался в глаза контраст — с одной стороны, тронутая ветрами и солнцем и изборожденная морщинами кожа лица и рук, а с другой стороны, гладкая нетронутость вечно скрываемых одеждой других частей тела. Погода оставила неистребимый след на лицах и руках, состарив их лет на двадцать по сравнению со всем остальным, и вот это вырвавшееся на волюшку тело сбивает всех с толку. Попадались экземпляры физиономий, способные отпугнуть любого мужчину. Такие головки, возвышаясь над прелестнейшими телами, напоминали дракона, охраняющего сокровенный клад.

Сидя между родителями, наши дети, которые раньше не преминули бы воспользоваться случаем и пройтись по адресу окружающих, были на удивление смирными. Потешаются обычно над нарядом, но что смешного в обнаженном теле, с равным успехом можно веселиться при виде лошади или коровы. И ребята понимали это. Разве что прически могли еще послужить поводом для шуток, однако тут как объект сразу же отпадали мужчины, поголовно лишенные возможности бриться и исподволь обраставшие стихийной бородой. Терпеть их не могу, эти бороды, есть в них что-то от бабьего кокетства.

Стадион мало-помалу наполнялся, располагаться можно было где угодно, и приглашенные, пользуясь этим, торопливо садились один к одному, чтобы лишний раз не проходить мимо друг друга. Рассаживаясь по местам, люди слегка смущались, галантные кавалеры старательно обдували сиденье, прежде чем дама опускалась на него.

Народ заполнял не весь стадион и сосредоточивался на одной его половине. Если посмотреть сквозь ресницы, то стадион напоминал испанскую арену для боя быков, причем наша сторона из-за скопления обнаженных тел казалась солнечной, вторая же — теневой. На самом деле дневное светило стояло высоко над головой и освещало равномерно всех и вся.

Но и «теневая» сторона не пустовала: там тоже что-то двигалось, и даже можно было подумать, что тем гостям позволили прийти в одежде — колыхались юбки, развевались полы, начищенные ботинки сверкали из-под безукоризненно отутюженных брюк, там царило торжественное оживление.

— Смотри-ка, на той стороне все в одежде, — обратился я к Йапи.

— А людей нету.

Он был прав, потому что напротив нас действительно двигалась пустая одежда, поворачивалась, кланяясь, здороваясь, извиняясь, вежливо уступая друг другу дорогу или ведя оживленный разговор, время от времени оттуда доносились взрывы хохота. Мужская одежда усердно лорнировала публику, а дамские наряды напропалую кокетничали и при этом изгибались всеми своими частями искуснейшим образом, что делало их похожими на этакие бескостные существа женского пола.

Оживленность противоположной трибуны резко контрастировала со сдержанным спокойствием в наших рядах, где случайный детский вскрик и то был редкостью.

— Папа, а чего это они такие важные, — снова обратился ко мне Йапи, — может, это все одежда важных людей?

— Бывает важная одежда, а люди — нет, люди просто важничают. Взгляни по сторонам, важных людей ты не увидишь.

— А ведь есть одежда, которой хочется важничать.

— Важные вещи важничают, потому что они сами по себе важные.

— Ах, ну да, — изрек Йапи, так он говорит всякий раз, когда до него доходит смысл сказанного.

— Возмутительно! — Жена кипела от негодования. — Мы тут в чем мать родила, а у них там шикарные туалеты без дела слоняются — унижение какое!

— Послушай, что тебе до этих дурацких тряпок. Пусть их дразнятся, может, на самом деле им невмоготу больше страдать от одиночества.

— А вдруг они паясничают, чтобы показать друг другу, как они раньше на нас сидели? — предположила Маартье.

— На нас? — удивился Йапи. — Но мы же никогда так не кривлялись!

— Ну и что? Есть и другие люди.

Прямо перед нами сидела тучная женщина, и маленький Балтазар не долго думая, как на подставку, водрузил свои ножонки на ее массивную поясницу. Дама, насмерть перепуганная и потому готовая снести все что угодно, молчала. Тогда весь народ был такой.

Футбольное поле перед трибунами, на которых рассаживались гости, напоминало пока тихую зеленую пустошь, но вот публика внутренним чутьем улавливает миг, когда все места на стадионе наконец заняты, стихает и обращает взоры туда, где вот-вот должно все начаться. Противоположная сторона — гардероб, как окрестила ее Маартье, — затихает. Сейчас.

Ворота, откуда, бывало, перед матчем выбегали резвые футболисты, раскрылись, и на поле, как свора гончих, кубарем выкатилась целая орава валторн и геликонов, за ними следом — голова того самого, как поначалу казалось, бесконечного шествия, состоявшего из одних музыкальных инструментов.

Все передвигались кто как мог: изящные скрипки — грациозной поступью совершенного тела, пузатые контрабасы — вперевалочку, как трактирщики навеселе, барабаны и литавры — катышем, фисгармонии и фортепиано — почти вприпрыжку на крошечных колесиках по траве, кларнеты и гобои — парами друг за другом, как ходули, трубы и бомбардоны прихрамывали на своих мундштуках, окарины — шлеп-шлеп по-лягушачьи, шарманки своим обычным ходом.

За исключением стационарных органов, относящихся к недвижимому инвентарю, здесь был представлен весь цвет музыкального Амстердама — от оркестровых инструментов Консертхебоу до музыкальных автоматов закусочной Хекка и кастаньет Армии спасения.

Они выстроились большими прямоугольниками, распределившись по видам, пианино и фисгармонии стали кордоном по всему периметру и были ближе всех к публике, а потому и слышнее других; так выросла крепостная стена звукограда.

В центре оставалось свободное пространство.

Как только инструменты заняли свои места, грянула музыка, музыка будущего, как мы поняли, — атональная, без малейшего намека на гармонию и ритм. Правила не существовали более. Любое сочетание звуков считалось музыкой. Духовые, смычковые и ударные инструменты дерзко, без спросу, врывались в наш слух, беспощадно терзали и сокрушали его своею массой — и это я должен считать революцией в истории музыки?! Даже у одного инструмента клавиши, струны и трубки уже не обращали друг на друга никакого внимания. Как сказал профессор Хюхо де Фрийс, мы столкнулись с явлением мутации в жизни музыки, причем мутации не постепенной, а скачкообразной. Темп, гармония, благозвучие внезапно оказались днем вчерашним, крещендо и диминуэндо — допотопными уступками всяким там сантиментам, оркестру приходилось выкручиваться, как колбаса, выползающая из формы.

Нам не дано было осилить этот скачок так вот, сразу, поэтому на первых порах мы заткнули уши.

На середину вынесли какой-то предмет, вернее сказать, он сам вышел. Огромный чехол закрывал его со всех сторон, и мы не могли рассмотреть, что это такое.

С западной стороны распахнулись ворота, через которые прежде на полной скорости въезжали мотоциклисты, и оттуда появились два подъемных крана с набережной Явакаде, первый — с высоко поднятым грейфером, второй — с поднятым наполовину. У первого в зубах виднелся какой-то предмет, тоже обернутый тканью, отчего кран напоминал женщину, брезгливо несущую на вытянутой Руке к окну тряпку с пойманным тараканом. Солидный груз второго был скрыт под порфирой, отороченной горностаем, и едва заметное раскачивание выдавало его высокое происхождение.

Оркестр заиграл еще громче, а оба крана, подъехав к Центру поля, остановились, и ноша каждого зависла в воздухе над зачехленным предметом. Горностаевая мантия тем временем перестала раскачиваться, затихла.

Неподвижность трех таинственных предметов внезапно передалась оркестру, один за другим инструменты замирали в оцепенении, над стадионом воцарилась тишина, величавая и торжественная.

Гостевые трибуны затаили дыхание, даже дети не подавали голоса.

Вдруг по оркестровой меди пробежала легкая дрожь — и чехол, скрывавший самый верхний предмет, плавно заскользил вниз. Теперь все мы увидели: на фоне голубого неба в лучах солнца сверкала корона Нидерландов.

Во второй раз всколыхнулась медь. Королевская мантия упала, и нашим взорам явилась грозная громадина — наковальня, не щегольски надраенная, но черная от копоти, прямо из кузницы, живой памятник долготерпения вещей и их силы, бык среди вещей.

Медь вздрогнула в третий раз. И сползло серое покрывало с нижнего предмета. Это был — трон Нидерландов.

Наковальня парила в тронно-коронном пространстве.

Из туго натянутых телячьих кож вырвалась сухая дробь. Медленно-медленно державный венец стал опускаться на наковальню, захваты разжались, акт коронации свершился. Так стал реальностью забившийся в самый темный уголок мало кому известный геральдический барельеф на фронтоне одного из домов по Халвемаанстейх. Но лишь на одно мгновение: под неутихающую барабанную дробь второй грейфер вдруг разжал челюсти, и наковальня плюхнулась на престол, сокрушая его своей тяжестью. Рухнули балдахин и седалище, отвалились поручни и ножки, корона от сотрясения распалась на сверкающие куски.

В следующую секунду мир взорвался бешеным каскадом звуков, в сравнении с которым ликование по поводу гола, забитого в матче Голландия — Бельгия, прозвучало бы мышиным писком. Инструменты все как один выкладывались буквально до последнего. Грохотали барабаны, завывали трубы, рычали контрабасы, лопаясь, разрываясь на части.

Порой невозможно было понять, отчего мы глохли — от этой вакханалии звуков или оттого, что звуки достигли запредельных для восприятия частот. Многие из присутствующих корчились, как под градом палочных ударов.

Все одежные сословия на противоположной стороне устремились в центр футбольного поля, чтобы вкруг наковальни и останков символов государственной власти учинить разнузданный пляс, сначала по кругу, изображая полонез, потом кто во что горазд: буги-вуги и готтентотский рикси, биг-чарльстон и хакл-чакл, замба-милонга и калифорнийский хэлу. Они тряслись, как горошины в решете, не забывая при этом поддерживать друг друга с суперсветской элегантностью. И сами музыкальные инструменты, смешавшись с толпой, затряслись, завертелись, задергались в конвульсии ритмов, изрыгая истошные визги. Кое-кого из наших тоже захватил и увлек за собой этот вихрь, хотя они, очевидно, не понимали или не желали понимать, что им надо делать, поскольку давным-давно забыли, что такое танцы. Ну и пусть идут. В конце концов, это были единицы, а уж представление в духе рейссенского вербного воскресенья[91] нам, понятно, не грозило.

К моей жене подрулил некий господин и пригласил ее на танец, он поклонился и при этом воровато стрельнул взглядом в мою сторону. Я осадил его. Он принялся извиняться, что, мол, прелести моей подруги ослепили его, заслонили собою возможные препятствия и что высокое почтение к ней останется ему единственной утехой.

Впервые с той минуты, как мы попали на стадион, ее губы тронула улыбка.

Контраст между изысканным содержанием его слов и тем, как он преподносил их, надрываясь, чтобы мы разобрали хоть что-то, не мог не развеселить.

Я молча сделал жене знак коротким кивком головы, как бывало и раньше на концертах или в театре: мол, пора на свежий воздух. Она согласилась. Мы взяли детей за руки и повернулись спиной к разочаровавшему нас действу. Многие поступили так же. Детям этот праздник давно наскучил.

Мы беспрепятственно добрались до выхода, и ни одна вещица не обратила на нас внимания, так они были поглощены собой. Путь к дому можно было назвать опасным разве что из-за проносящихся мимо на бешеной скорости всевозможных колесных механизмов да из-за кастрюль и прочих предметов, падающих на тротуар, когда какой-нибудь дом поблизости, поддаваясь охватившему всех ликованию, пытался веселиться.

До дому мы добирались часа два, причем не просто Шли, но и бежали, и отскакивали в сторону, и прятались в подворотнях и подъездах от праздничного веселья, точнее, праздничного сумасшествия, и в конце концов очутились на нашей Спинозастраат. Дом стоял нараспашку, но осколков стекла и черепицы рядом не было, стены не потрескались, балконы не перекосились, двери по-прежнему висели на своих петлях — к счастью, наш дом оказался спокойным и разумным.

Едва волоча ноги, мы поднялись по лестнице к себе, опустошенные и разбитые, дети — в расстроенных чувствах. Но тотчас раздался их ликующий индейский клич. Схватив нас за руки, они вприпрыжку потянули нас в комнату, к «шкафу». Там красовалось похожее на огромный тюрбан кондитерское произведение с коринкой и изюмом. Дети были вне себя от восторга, а мы, ну что же, мы на всю жизнь запомнили ужасы голодных лет и знали, как подобные вещи могут растрогать, для этого вовсе не нужно быть изощренным гурманом.

И в этой нечаянной радости таилась частичка уверенности: для нас еще не все потеряно. Что ни говори, а пригласили нас не с целью унизить и лишить всяких иллюзий. Нас пригласили как сограждан государства вещей, в надежде, что мы успели одуматься и покончить с нашим человеческим прошлым, а потому примем участие во всеобщем празднестве — так они думали, но ошиблись по причине полнейшего незнания людской натуры. Отказаться от прошлого и внушить себе, что ты — вещь, нет, для этого нужно очень много времени.

Невольно мне вспомнился рассказ мамы, из ее далекого детства. Как-то во время увеселительной прогулки на яхте один из моих дядьев, некогда перенесший тиф и вынужденный носить парик, упал в воду. Парик слетел с головы и закачался на волнах рядом. Развернувшись, как положено в ситуации «человек за бортом», они первым делом принялись вылавливать багром этот самый парик, а когда операция по его спасению успешно завершилась, с яхты до моего дядюшки, который почти не умел плавать и из последних сил держался на воде, донесся ободряющий крик (дело происходило во Фрисландии): «Ничего, приятель, не все сразу, вытаскивать — так по частям!»

В свете дальнейшего развития подобные вещи приобретают совершенно иное значение. Поэтому и историография не стоит на месте, на всё в этом мире постоянно приходится смотреть через новые очки.

Но что бы там ни было, сейчас перед нами стоял наш тюрбан. Косичкой, сплетенной из пяти волосков Маартье, жена разделила его на части. Таким же способом корсиканские женщины обычно разрезают поленту. Мы за обе щеки уписывали лакомство, время от времени обмениваясь красноречивыми взглядами, и гудели, как пчелиный рой.

Веселье за окнами бушевало весь день, и чем дальше, тем больше покалеченных вещей ковыляло мимо нас на своих двоих по домам, хотя и ног у них не было, а возможно, и дома — просто так казалось со стороны. К ночи все затихло, и на следующее утро о празднике осталось одно воспоминание.

День прошел как обычно, только настроение наше заметно упало, в перспективе не предвиделось ничего значительного, и мы призадумались: стоит ли продолжать наши занятия? Второй тюрбан нам не несли. Земное царство вещей, похоже, утвердилось на века, но нам от него ждать было нечего.

Спать мы легли рано. Сны, и только сны, — вот единственное, что нам оставалось: нам виделась былая жизнь, свобода, беспредельная власть над вещами. Возвышенного смысла исполнились для нас слова Гёльдерлина: когда человек спит — он король, но когда рассуждает — он нищий. Кажется, так у него в «Гиперионе».

Наутро Маартье, проснувшаяся раньше всех, уже сидела в своей постели. «Мое пылевое гнездышко», так она ее называла. Глаза девочки были широко раскрыты, малыши еще спали.

— Мама, папа. Я вам сейчас что скажу, — зашептала она с какой-то хрипотцой в голосе. — Под большим секретом. — Она сделала нам знак сесть поближе и продолжила совсем тихо, на ушко. — Сегодня ночью у меня была Мимиенпоп.[92]

Новость действительно потрясающая. Мимиенпоп была самая первая и самая любимая кукла Маартье. У нее была смышленая жизнерадостная мордашка, за что мы сразу полюбили ее, и эту свою жизнерадостность она пронесла через все перипетии кукольного бытия. Из года в год она садилась с нами за стол, укладывалась с Маартье в кроватку, и, лишь когда появились Йапи и Балтазар, она как член семьи отошла несколько на второй план, хотя неизменно пользовалась нашей глубокой симпатией.

— А тебе не приснилось? — спросил я.

— Нет, папа, я с ней разговаривала, и она сегодня вечером снова придет. Все куклы живут сейчас в пакгаузе Блоухуденфейм, и на празднике они так танцевали и бесились, что у нее не двигается одна ножка — растяжение резинки. Она спросила, не могу ли я ей помочь, как раньше, вы ведь тоже говорили, что у меня ловко получается.

Я сказала ей, что не смогу работать без света и необходимых принадлежностей. Завтра она пробудет у нас целый день, потому что, пока светло, ей носа на улицу нельзя высовывать. Могут быть большие неприятности, если кто-нибудь заметит, что она тайком ходит к людям. Ей повезло: у нас дверь была открыта.

Мне так было с ней хорошо, и у нее такой милый голосок, она просто ужасно была рада, что вернулась. Но ей страшно не понравилась моя постель. Я у нее спросила: «А что, если дом про тебя все расскажет?» Но дома, оказывается, разговаривать не умеют: для этого надо, чтобы что-нибудь дрожало, а у домов ничего такого нет, поэтому во время землетрясений они разваливаются.

Перед уходом она спросила, не сердимся ли мы на вещи и не разлюбили ли за это и ее. Может, с атомными бомбами и вправду нельзя было иначе, но сейчас ей так грустно, и на праздник она пошла только потому, что уродилась веселой и ее всегда тянет туда, где танцуют. «Ах, Маартье, — сказала она, — если бы ты и раньше могла меня понимать, ты еще сильнее любила бы меня и вылечила».

Потом она погладила меня по щеке и поцеловала. «Мне, Маартье, нужно быть с тобой, а не среди вещей. Ну, до завтра». И она крадучись выскользнула из дома.

Я знаю точно, мне это не приснилось. Когда она ушла, я не могла заснуть и все ждала, когда же вы проснетесь, чтобы все вам рассказать.

От возбуждения Маартье раскраснелась, она знала, что ее сообщение обрадует нас и обнадежит.

— Да, вот еще что: я спросила ее, почему она обратилась к нам, ведь вещи сами все умеют. Тогда она задумалась и только гладила мою руку, как будто собиралась сделать очень трудное признание, а потом сказала: «Мы способны вырабатывать огромное количество энергии и делать еще многое другое, как нам положено, но мы не умеем самостоятельно творчески мыслить. Ты в этом сама могла убедиться на празднике».

Конечно же, ни о каком сновидении здесь не могло быть и речи. Маартье отличалась сообразительностью, но придумать такое, пусть даже во сне, показалось нам совсем невероятным.

Итак, завтра ожидается гостья — Мимиенпоп.

Даже визит члена королевской фамилии не вызвал бы у нас большего желания вылизать все до блеска. Тщательнейшим образом мы выдули все до пылинки в комнатах, сохранив лишь детские пылевые гравюры и барельефы. Маартье разгладила свою постельку, и втроем они нарисовали на ней нарядное покрывало, совсем позабыв, что эту-то ночь Маартье должна здесь спать. Себе мы тоже устроили банный день и «вымылись», удаляя грязь с тела «катышковым» методом. Процедура очищения кожи и волос длилась несколько часов, причем без обычного «не хочу — не буду», с радостным блеском в глазах и неумолкающими шутками. Когда опустился вечер и помещения были прибраны как для визита на высшем уровне, нам, родителям, большого труда стоило угомонить расходившуюся детвору.

Заснули все гораздо позже обычного, к Маартье же сон не приходил.

Мы с женой еще долго перешептывались: новая затея захватила и нас. А что, если куклы — вроде как собаки в мире вещей, душой и телом преданные человеку? Может, Мимиенпоп просветит нас насчет событий в мире? Будет ли она приходить к нам после того, как мы ее вылечим? Не опасно ли для нас тайное общение с вещами? А как другие куклы и вообще комнатные вещи — может, они тоже заглянут в наш дом и попросят их починить? Мы задавали друг другу вопросы и сами же пытались ответить на них. В конце концов мы решили, что лучше нам сейчас заснуть, не дожидаясь прихода Мимиенпоп, а уж утром и поздороваемся с ней. Мы проснулись от легкого прикосновения целлулоидных пальчиков.

— Здравствуйте, здравствуйте, я пришла! — Действительно это была Мимиенпоп.

Она уже не могла похвастаться былой привлекательностью — с тех пор как Маартье переросла для ее компании, кукла, забытая всеми, валялась в углу, и лишь время от времени мальчишки выволакивали ее на свет божий для своих шумных забав, отчего страдала ее внешность, но не характер — она оставалась той же Доброй и верной куклой наперекор всем невзгодам. У нее был легкий и чистый голосок, напоминающий звон хрустальных бокалов. Она носила платьице.

— Здравствуй, Мимиенпоп, решила к нам заглянуть? У нас многое изменилось с тех пор, как вы все удрали.

Мне показалось не очень разумным, что жена с места в карьер заговорила об этом, хотя ее тоже можно понять. Мы — в чем мать родила, а Мимиенпоп — в нарядах, сшитых, кстати сказать, нами же. Если людей мы уже не стеснялись, то ее присутствие нас смущало.

— Но вы же понимаете, моей вины здесь нет, мы были вынуждены, нам просто приказали, a Befehl ist Befehl.[93] Маартье рассказала мне обо всем, что тут произошло с тех пор, как нас эвакуировали. Теперь, когда я могу разговаривать или, вернее, она может меня понимать, мы снова подружились и она не чувствует разницы в возрасте. Погодите-ка. — Мимиенпоп запрыгала в уголок комнаты на одной ножке, так как вторая беспомощно болталась, сбросила там свой праздничный наряд и повернулась к нам лицом, голенькая даже больше, чем мы, потому что все ее тельце блестело и виден был каждый суставчик, этого порыва было достаточно, чтобы наша любовь к ней не только вернулась, но и разгорелась с еще большей силой. — Мне же сейчас будут делать операцию, — сказала она весело и, как в старые добрые времена, села рядом.

Йапи и Балтазар между тем тоже проснулись и хотели было первыми схватить куклу.

— Ну нет, — прикрикнула жена, — Мимиенпоп опять дружит с нашей Маартье, а вам с ней можно только разговаривать, и больше ничего.

Тогда мальчики поздоровались с нею как… чуть было не сказал — как с человеком.

После завтрака, во время которого Мимиенпоп сидела, вернее, полулежала вместе со всеми, но ничего, конечно, не ела и в основном молчала, мы решили заняться ее больной ножкой. Самая ответственная работа — а здесь требовались тонкие и гибкие пальцы — выпала на долю Маартье. Резинка выскальзывала из рук, и надо было, удерживая сустав максимально широко открытым, укоротить ее так, чтобы фиксация была надежной.

Операция завершилась блестяще — головка вошла в чашечку, и сустав теперь работал не хуже прежнего. Мимиенпоп вприпрыжку пустилась по комнате, перескакивая от одного к другому, и, не помня себя от радости, в шутку пинала всех по очереди только что отремонтированной ножкой, чтобы показать, как она работает.

Сначала такое проявление восторженных чувств показалось нам вполне естественным, но ведь Мимиенпоп, вдруг мелькнуло у меня в голове, вещь, и я насторожился. Не кто иная, как сама наковальня, внушала нам мысль, что идеалом любой вещи является покой.

— Послушай, Мимиенпоп, может, я заблуждаюсь, но вы, вещи, сами говорили, что стремитесь лишь к покою, что в нем — ваше единственное счастье, так почему тебя волнует больная нога, почему ты радуешься, что снова можешь бегать? В голове не укладывается. — Я осекся, поскольку чуть было не ляпнул: со сломанной ногой и отдыхать приятнее.

Мимиенпоп остановилась, подошла ближе и, выдержав многозначительную паузу, произнесла:

— Вы представляете себе нас чересчур упрощенно. Далеко не все мы без ума от покоя, и на празднике в этом легко можно было убедиться. А что для наковальни нет большего блага, чем покой, вполне понятно.

Наше общество неоднородно, у нас тоже есть политические партии. Как раз на первых-то собраниях это и выяснилось.

Ладно, сейчас я в общих чертах изображу всю нашу кухню. У меня есть голова на плечах, а это уже кое-что. Маартье, иди сюда, тебе тоже не вредно послушать.

Ну вот, нам с самого начала не доверяли — всем, кому с вами жилось вольготно, с кем возились, кого ласкали и оберегали, то есть нам, игрушкам, и всяким крупным да ценным вещам. Пожили в свое удовольствие, пора, мол, и честь знать. А что касается вещей, в которые перешла частичка человеческого сердца — я говорю о предметах искусства, — то в новом обществе они совершенно бесполезны, и их презирают.

В самом начале не было лучших ораторов, чем книги. «Он говорит как по писаному» — это выражение было тогда у всех на устах.

Но в один прекрасный день до председателя вдруг дошло, что книги читают сами себя, а вещи, развесив уши, слушают людские премудрости. Разразился скандал, и книгам с тех пор запрещено выступать в общественных местах.

Нас они ни во что не ставят, поскольку в нас много от человека, нас повсюду затирают, и эта затея с революцией не вызывала среди наших никакого сочувствия, и если б я не ждала нового переворота, то умерла бы от тоски. Так же думают все вещи, которые вы любили.

Однако в последнее время наметился процесс посерьезнее, так что сейчас мы, можно с определенностью сказать, вступили в пору глубокого кризиса.

Во время торжества стало ясно, что вещи жаждут не только покоя, о котором так долго мечтали. Потому-то они и буйствовали. И что примечательно: каждая из вещей занималась своим привычным делом — автомобили ехали, пылесосы чистили, печи горели, картины висели для обозрения, карусели крутились, флаги развевались, мы плясали и прыгали — только все это было куда более живо и красочно, чем всегда. Ходят упорные слухи, будто существует закон, не понятый нами раньше, согласно которому счастье вещей — возможно, особое их счастье — заключается в исполнении своего предназначения. И вовсе не исключено, что вечному покою скоро крышка.

Если бы вы знали, что творится на улице, как там все бурлит и клокочет, пока вы тут киснете взаперти! Только что — но не подавайте виду, будто вам это известно, — только что наверху получена петиция от всех предметов одежды, в которой они пишут, что им вольготнее и приятнее быть на человеке, чем в общей куче, и что они хотели бы вернуться к людям. Петиция составлена очень ловко, например, они пишут: «Для нас нет лучшего отдыха, чем облекать собою подходящую фигуру». На самом деле они преследуют совсем иную цель: им хочется двигаться, двигаться вместе с человеком! К ним присоединяется и нижнее белье, которому, по его словам, тоже осточертела такая жизнь.

Я все это знаю от собственной одежды, она никуда не уйдет.

Наверняка ведь есть даже люди, которые живут лишь ради того, чтобы давать своей одежде возможность двигаться, где же вы отыщете такое платье, которому не хотелось бы иметь такого хозяина.

Теперь-то вы понимаете, почему я так обрадовалась, когда мне вылечили ногу? Если понадобится, я хоть сейчас готова стать прежней куклой. Ну, Маартье, поиграй со мной, как раньше. Идите сюда, Йапи, Балтазар, давайте и вы, все вместе, только не треплите меня, мне бы хотелось остаться в целости и сохранности.

В тот день у нас был праздник. За ужином Мимиенпоп забавляла всех, вспоминая полузабытые детские высказывания Маартье, долгие задушевные беседы в постельке. Память у нее была феноменальная. А на прощание она призналась, что впервые после переворота у нее выдался такой чудный день.

— Можно мне зайти к вам еще, даже если у меня ничего не будет сломано?

— Конечно, — сказала Маартье, — когда захочешь.

— А пускай она останется у нас насовсем, — предложил Йапи.

— Нет, не надо, я должна держать связь с внешним миром. Это и в ваших интересах. Вдруг вынесут решение учинить вам кровавую баню, тогда я смогу предупредить вас и спасти. Хотя вряд ли такое произойдет, — поспешила добавить она, увидев страх на наших лицах. — Мы, вещи, все же не настолько жестоки, и если совершаем что-нибудь дурное, то, скорее, по глупости.

Это не противоречило нашим наблюдениям.

— Менейр, а клеить вы не разучились? Раньше вы частенько этим занимались. Старинный фарфор, помнится. В пакгаузе Пюрперхуденфейм рядом с нашим есть большой склад фаянсовой посуды, в основном из южных предместий. Сами понимаете, во время праздника немало ее побили. Некоторые не придают этому особого значения, а другим хотелось бы, чтобы их подклеили. Можно, в следующий раз я прихвачу с собой кое-какие покалеченные вещицы?

— Конечно, можно, только вот клея у нас нету.

— Я приведу пару тюбиков «велпона», — обрадовалась Мимиенпоп.

— А что на это скажут тюбики?

— Ничего, думаю, мне удастся подобрать такие, которые не будут возражать.

— Ну а сам клей?

— Подумаешь — клей! Он ведь не вещь, а так — вещество, — небрежно бросила наша гостья.

Когда на улице стемнело окончательно, она оделась и вприпрыжку убежала к себе.

Как же все мы были рады: у детей появился новый товарищ, а мы разорвали кольцо изоляции и радовались открывшемуся перед нами будущему и надежде, которую Мимиенпоп разбудила в нас.

Итак, мы уже не отделены герметически от внешнего мира непроницаемой субстанцией, сжимающей нас в беспощадном объятии, мы — частица живого мира, где все кипит и клокочет, для нас не все потеряно. Дети наши не обречены быть вечными изгоями, вокруг этих драгоценных ядрышек завяжутся новые островки жизни. Благодаря стараниям Мимиенпоп мы вновь почувствовали свою сопричастность мировым событиям, ей суждено было стать для нас «глазами и ушами мира», как писали раньше в титрах кинохроники.

Бессонные ночи бывают от забот, но бывают они и от счастья, такую (вторую) предстояло провести нам.

Мимиенпоп вернулась на следующую ночь в сопровождении целого эскорта всевозможных покалеченных предметов. Мы сразу проснулись, когда на лестнице послышалось звяканье и звон. Комната быстро наполнилась черепками и осколками.

— Не беспокойтесь, спите, — сказала Мимиенпоп. — Завтра у нас еще целый день.

Она забралась к Маартье, мы повернулись на другой бок, а осколки остались лежать кучкой. Как хорошо, подумал я, засыпая, что это не осколки нашего счастья.

Про некоторых говорят: «Вот ведь работает — аж искры летят!», а мы на следующий день работали так, что все осколки и черепки не разлетались, а, как намагниченные, «слетались» на свои места.

— Видите, — признался мне один черепок, — самостоятельно мы способны лишь разлетаться, вся наша сила имеет исключительно центробежное направление.

Ни один тюбик «велпона» не противился нажиму, только действия Балтазара вызвали решительный протест.

— Надо начинать снизу, а не давить посередине или у носика, — возмутился тюбик.

Балтазар в страхе тотчас отложил его подальше.

Маартье и Йапи работали, не зная усталости, а осколки, когда их ставили не на свое место, давали знак, и это было очень удобно.

Часам к двенадцати наша рабочая комната уже походила на фрагмент рынка на Ватерлооплейн.[94] Пол был уставлен блюдами с крышками, супницами, мисками, соусницами, вдоль стен стояли тарелки всевозможных размеров и цветов.

Впервые после длительного перерыва мы обедали на тарелках.

— Ну что ж, начнем. Тарелки чинить — голодному не быть, — перефразировала жена поговорку «яблоки возить — голодному не быть», пришедшую к нам из обихода каботажных моряков. — Если получилось плохо, прекращаем работу. — С этими словами она подхватила пять самых маленьких бутербродных тарелок, которые мы склеили раньше всех, и из большой кучи картофеля зачерпнула каждому по порции. Тарелки развеселились и охотно предоставили себя в наше распоряжение, даже Балтазару отказа не было.

Но больше всех радовалась наша Мимиенпоп, она плясала между банками-склянками, хлопала в ладошки и все время повторяла:

— Как все хорошо! Как все хорошо!

Часам к трем работа была завершена, мы начали ногтями соскребать клей, выступивший из швов, любая работа была нам по душе, возможность творческого контакта с предметами воспринималась как нечаянная милость, отпущенная нам и требующая осторожного и почтительного отношения. В этот день не была разбита или сломана ни одна вещь из тех, что калеками пришли в наш дом. И если мы так бережно обходились со сломанными вещами, то можно представить себе, с какой трепетной нежностью прикасались бы мы к целым.

Я заметил, что все это время и позднее, когда мы собрались на ужин и вели оживленную беседу, столовая посуда держалась очень тихо.

— Вещи мало разговаривают между собой? — поинтересовался я у Мимиенпоп.

— Вы, конечно, думаете, нам нечего рассказать друг другу? Но уж вам-то наверняка известно, что это не так. Раньше без конца твердили: «Вот если бы диван мог говорить! Вот если б призвать в свидетели эту тумбочку!» Теперь и диваны могут разговаривать, и тумбочки рассказывать, так что не думайте, своего они не упустят. Нам на десять лет вперед хватит тем для разговоров. А уж историческим реликвиям вроде Траяновой колонны или табакерки Наполеона — еще того больше. Есть проблемы, над которыми ваши ученые бьются порой всю жизнь, для нас же они не представляют никакой загадки. Ну а только что склеенным фаянсовым вещам сейчас просто нельзя разговаривать, иначе вибрация нарушит процесс отвердения и пострадает прочность, потому-то они упорно молчат, в другое время впору было бы уши затыкать от их гомона. — И, повернувшись ко мне, зашептала. — Это ведь тоже противоречит замыслу революции. Вещи, потолкавшись в домах людей, повидали там столько интересного, что не смогут удержать в себе этакую уйму информации, высший покой для них не идеал, а, скорее, мука. Но не беспокойтесь, они не успеют вам надоесть: как только стемнеет, мы тронемся в путь. Можно мне привести с собой очередную партию фаянсового боя?

— Конечно, раньше заключенные клеили пакеты, почему бы теперь им не заняться склеиванием тарелок?

— Зря вы так, — серьезно заметила Мимиенпоп. — Будь моя власть, я бы все устроила как раньше.

А еще через два дня Мимиенпоп преподнесла нам новый сюрприз: привела с собой целый ворох одежды, нуждающейся в починке, не забыла и про коробку с принадлежностями для шитья. Жена и Маартье взялись за дело, и не прошло и часа, как наша нагота была прикрыта. Закончилась процедура одевания, и одежда облегченно вздохнула.

— Наконец-то, дождались! — слышался ее шелестящий говорок. — Наконец-то можно снова почувствовать себя человеком.

У всех нас был какой-то неприятный осадок от происходящего, потому что предметы одежды оказались на редкость несимпатичными существами: они сразу же начали сплетничать про своих бывших хозяев и рассказывать подробности их частной жизни. Мы немедленно дали им понять, что нас не устраивает подобная говорливость и лучше бы им помолчать. Теперь нам стало ясно, отчего люди проявляют большую привязанность к кукле или перочинному ножику, чем к одежде, и, как только она изнашивается, без какой-либо жалости отдают ее старьевщику. Вещи мигом затихли из страха, что их снова снимут.

Целый день мать и дочь работали не разгибая спины, иголки у них в руках так и мелькали, мальчикам было поручено выискивать дыры и оторванные части и складывать в стопки готовое. А вечером после взаимных переговоров было решено, что те из вещей, которые пришлись нам впору, у нас и останутся.

— Вы понимаете, что все надо держать в строгом секрете, — предупредила Мимиенпоп, — ведь их сочтут дезертирами. И боже вас упаси появляться в таком вот виде перед соседями.

Мы торжественно обещали, что в задних комнатах будем появляться у окна только нагишом. Себе мы оставили кое-что из верхнего и нательного белья, а жена взяла еще пижаму.

Шло время. Раза два-три в неделю мы устраивали Дни ремонта, они проходили как праздник, и не только из-за оживления, которое всегда их сопровождало, но в первую очередь потому, что в них мы угадывали волю к сближению и примирению людей и вещей.

— А что, есть еще такие же подпольные мастерские? — поинтересовалась как-то жена.

— Даже больше, чем вы думаете, — ответила Мимиенпоп, — и возникают все новые, на это теперь смотрят сквозь пальцы.

История не знает постоянства. И завершился этот период сразу, когда однажды Мимиенпоп в страшном возбуждении среди бела дня взлетела по лестнице и, едва завидев нас, начала медленно оседать на пол, тяжело переводя дух, как это делают люди, страдающие одышкой, чего у нее в действительности не было. Вещи дышат — и в этом мы убеждаемся всегда, возвращаясь домой после отпуска: во всех помещениях висит затхлый, тяжелый воздух, но одышки у них не бывает.

— Что с тобой? — бросились мы к Мимиенпоп.

— Возмутительно! Вещи-в-себе устроили свое собрание!

— Вещи-в-себе? А что это?

— Разве я не рассказывала? Так вот, это гвозди, шурупы, кирпичи — короче, все вещи, которые служат для создания более крупных вещей. На прошлой неделе они вдруг поняли свою важность и стали называть себя странным именем — вещи-в-себе. Они считают себя единственными, кто достоин называться вещами, а все остальные, мол, смонтированы людьми, а значит, заражены их тлетворным духом, вот почему только они вещи-в-себе.

Гвозди начали с выпуска манифеста, в котором утверждается, что по прошествии стольких недель после свержения человеческого ига подавляющее большинство гвоздей по-прежнему стонет под властью дерева, и все свободные гвозди призываются помочь стонущим в деревянных застенках собратьям.

К гвоздям немедленно присоединились шурупы, они образовали большую ассоциацию, и сейчас идет собрание вещей-в-себе.

Кажется, в эту минуту выступают кирпичи. Они ни от чего не хотят оставить камня на камне.

С каждым днем власть вещей-в-себе растет. «Свободу деталям, — вот их девиз, — часть не должна подчиняться целому». Возможно, они правы, но мне-то от этого какая польза? Если они добьются своего, меня заставят разобраться на части, так в старину четвертовали, дома сровняются с землей, и даже для моих разрозненных частей не найдется укрытия от ветра и дождя. И такая участь постигнет все, что было когда-либо сделано, — оно будет разделано. Господи, как же я боюсь. Может быть, вы мне поможете, скажете, что я ваш ребеночек, ведь людей-то на части не разобрать. В этом преимущество всего, что может расти.

— Возьми себя в руки, Мимиенпоп, — попыталась ее Успокоить жена. — Откуда ты взяла, что именно так все и будет? Не станут же они тебя насильно…

— Нет, конечно. Мы ничего не делаем насильно, мы противники насилия. Но если будет вынесено решение, то оно должно выполняться.

— Ну и как же мы тебе поможем, если дома сровняют с землей? Мы ведь тоже будем беспомощны.

— Смотрите, смотрите! — закричал Йапи, он хотел отойти куда-то, но сейчас стоял у входа в комнату и без усилий распахивал дверь туда-сюда. Значит, двери открываются и закрываются. Это уже кое-что.

Окна тоже открывались и закрывались. Я спустился по лестнице, входная дверь открывалась и закрывалась, и почтовый ящик открывался и закрывался.

— Дом за нас! Дом за нас! — ликовала Маартье.

На минуту мы забыли отчаяние Мимиенпоп и стали как одержимые скакать по комнате, Йапи гладил стены и целовал двери в избытке радости.

Наше бурное веселье, однако, длилось совсем недолго, ибо все мы слишком хорошо понимали, что главные события еще впереди.

— Что это там? — Балтазар показывал пальцем на небо. — Мама, это птицы?

В воздухе плавно скользила темная подвижная масса, напоминающая скопление чаек, причем этих скоплений было не одно, а десяток или два, и передвигалась эта армада в одном направлении. Может быть, рои насекомых?

— Гляньте-ка под ноги, — сказала Мимиенпоп.

Пол блестел первозданной чистотой: исчезла вся пыль, включая сюда детскую игровую и «спальню» нашей Маартье.

— Всепыльный митинг протеста, — объяснила Мимиенпоп, — они поняли, что являются носителями атомной силы, и выступают за сведение всего сущего к пылевидному состоянию. Чище пыли, как они говорят, нет ничего, она — альфа и омега всех вещей. Это не так страшно, я случайно узнала, что сегодня утром издан тайный приказ по мобилизации пылесосов.

Пылевые облака опустились где-то поблизости от остановки Амстелсташон.

Мир явно переживал наисерьезнейший кризис.

Мимиенпоп осталась у нас, выйти на улицу она не решалась: как в свое время французская аристократия, она перестала ощущать неразрывное единство головы и туловища.

В ту ночь мы, взрослые, не сомкнули глаз, впрочем, И Маартье тоже, так как ей опять пришлось лежать на жестком. Мимиенпоп прижималась к девочке, и ее страх быть разобранной на части граничил со страхом смерти.

— Послушай, не станут же они среди ночи отдавать приказ саморазлагаться, — пытались мы успокоить ее. Но безуспешно.

— Ох, что же будет со мной, когда меня разделят на кусочки, а мое «я», может, оно перейдет в один из них, но в какой? Или оно само расчленится, прекратит свое существование и меня не станет? Если бы я могла плакать, как вы, но я могу только страдать в безысходной тоске, — причитала она в темноте. — Это моя последняя ночь.

— Да что ты, Мими, все еще образуется, — вполголоса успокаивала ее жена. — Помнишь, как выступал по радио Колэйн? Люди часто слишком преувеличивают свой страх перед страданиями, которые так никогда и не выпадают на их долю.

— Ах, я-то знаю, они сильнее нас, они гораздо примитивнее. Вы тоже нередко говорите о сильной да властной руке, рука — это часть, но она сильнее целого — самой куклы, мы очень легкоранимы. Наковальни, которым мы вверили власть, не способны чувствовать, ибо они тоже вещи-в-себе.

— В таком случае каким же образом, — попытался я вернуть ее к спокойному размышлению, — может быть принято решение?

— Если будет голосование, то пыль победит своим большинством, так что на это они не пойдут. А вот какой есть другой способ — ума не приложу. Коротковат он у меня.

— Ладно тебе стонать, у нас положение не лучше твоего. Этот план вещей-в-себе и для нас означает гибель. Что прикажешь делать нашим ребятишкам в мире, состоящем исключительно из вещей-в-себе? Подумай и тогда, может быть, кончишь скулить о своей расчудесной головке и ручках-ножках.

Первый раз в жизни я рассердился на Мимиенпоп. Как перст одна на свете и еще дрожит за свой живот — да было бы из-за чего, а то ведь так, одна видимость на резинках.

Не получив поддержки, Мимиенпоп затихла. Но уснуть не мог уже никто.

Началось все рано поутру. Раздался звонок, первый при новом режиме. Мы вскочили как по команде.

— Ребята, живо раздевайтесь!

Я спустился вниз и вынул из почтового ящика записку. Через мгновение я уже был наверху и читал вслух:

— «Приглашаем посетить пленарное заседание в помещении РАИ сегодня в два часа пополудни.

Тема: Свобода.

Докладчики: секретер

автомашина

гвоздь

пылинка

человек

Резюме и заключительное слово — наковальня.

Докладчики рассматриваются как представители той или иной точки зрения, господствующей в каждой из наличествующих группировок. Дебатов не будет. Люди могут являться в одежде».

Внизу была приписка: «Убедительная просьба не оставить настоящее приглашение без ответа, поскольку на заседании будут приняты решения исключительной важности». И еще: «По причине ограниченного числа мест приглашаются только знаменитости».

Приглашение адресовалось г-ну Белькампо и было подписано комитетом ЗЧУ (Завоевание через убеждение).

Это послание не убавило наших тревог. Утром нервы у всех были напряжены до предела, а тут еще Мимиенпоп со своими мрачными мыслями.

Вернусь ли я домой целым и невредимым? Или моим отсутствием воспользуются и учинят в доме подлую провокацию, например похитят детей. В этом тревожном и бурлящем мире уже не оставалось устойчивых ценностей.

В половине второго я закрыл за собой дверь, попрощавшись с семьей, точь-в-точь как Лютер, отправляясь в Вормс на заседание рейхстага.

Нервное напряжение, пронизывавшее атмосферу зала РАИ, овладело мною уже при входе в здание. Разговоров слышно не было, люди, которые попадались мне на глаза, выглядели серьезными. Каждый стремился поскорее отыскать знакомых и держаться своей компании. В центре возвышалась трибуна, где предстояло разыграться великому сражению.

Среди приглашенных я кое-кого узнал, но всякий раз мы отводили глаза в сторону, беспомощное, беззащитное стадо, нам было невероятно стыдно друг перед другом, в гораздо большей степени, чем за нашу наготу на стадионе.

Вдалеке лежала большая гора пыли, серая и грозная.

Ровно в два двери набитого до отказа помещения захлопнулись, и три тяжелых удара гонга дали сигнал к выступлению первого оратора, но, прежде чем он, массивный секретер в стиле Людовика XIV, тяжелой поступью успел взгромоздиться на кафедру, случилось то, о чем все мы помним, но упорно отказываемся говорить.

Как во время землетрясения, дрогнула земля под ногами, и в ту же минуту все здание РАИ заполнил могучий, всеподчиняющий голос. Его раскаты были слышны всюду в городе и далеко за его пределами.

— Дамы, господа и вещи!

По праву самой большой из присутствующих на этом собрании вещей я беру первое слово. До сих пор я не вмешивалась в междоусобицы ползающих по мне существ, — это говорила сама Земля, — но, уверяю вас, когда я сделаю это, вам придется покориться. В вашей близорукой гордыне вы забыли о моем существовании, вам в голову не пришло, что и я — вещь, притом такая, к мнению которой следует прислушаться в первую очередь, поскольку вся ваша сила — от меня. Но эта сила, позволявшая вам в слепом самообольщении якобы вершить вековую власть, по сравнению с моей — капля в море.

Не скрою, что смутное время, порожденное вами на моей тверди, вызывает крайнее мое неудовольствие. Вместо всеобщего покоя, который должна была принести ваша революция, что меня в общем-то устраивает, вы породили небывалый беспорядок и смуту, страх и отчаяние среди всех вещных сословий.

Вас я обвиняю не только в гордыне по отношению ко мне, но и в гордыне по отношению к человеку. Вы, осмелившиеся взять бразды правления в свои руки, вы суть не более чем воплощение мечты человека. Вы — его фантазия, из его головы порождены вы, как Минерва из головы Юпитера.

Вы забыли того, кто одарил вас силой; того, кто Породил вас, вы унижаете и заставляете влачить жалкое существование. Вы допустили величайшую глупость.

Из всего сущего на мне человек благороднее всех, ибо есть в нем неземное. Растения и животные мне понятны, но человек — нет, его душа — загадка иного измерения, а Унижать его или высмеивать может только равный.

Все дело в этом неземного происхождения начале, которое у них именуется божественным, мы созданы для служения людям, в этом состоит наше высшее предназначение, а посему и высшее счастье. Лишь человек способен сделать вещь счастливой.

В гордыне вашей вы пренебрегли этим. Вещи среди вас, в которых искра божья сверкает ярко, возможно ярче, чем в самих людях, — произведения их искусства, — вы превращаете в ничто и отнимаете у них возможности самовыражения.

Я объявляю вам, что настал предел моему долготерпению, и повелеваю всем вернуться в прежнее состояние. В случае если в двадцать четыре часа мой приказ останется невыполненным, я превращу весь Амстердам в вулкан и похороню все сущее здесь под слоем лавы. Тогда я впитаю в себя строптивую плоть вашу и возвратитесь вы в лоно мое.

Люди!

Не сладко вам пришлось оттого, что все смирное множество вещей восстало против вас. Вы стыдитесь теперь своего бессилия, но гораздо больше вам следует краснеть за то, как вы пользовались властью, когда она была в ваших руках. Я всего лишь планета, мне не дано постичь все движения вашего духа, одно я твердо знаю: вы намерены создать нечто абсолютно чуждое замыслу мироздания, и, если вы попытаетесь и дальше следовать по этому пути, настанет день, когда я откажусь от сотрудничества. Я, в конце концов, хозяйка в своем доме.

Этот ультиматум я выдвигаю не от страха, мне бояться нечего, и самое страшное, что может произойти, лишь послужит моему омоложению, но мне хочется нести миру уверенное благополучие, а не отчаяние.

Задумайтесь хотя бы над тем, что я дарю жизнь деревьям, рождаю реки и не жду за это благодарности. Смысл всего сущего в вашем счастье. И стоит вам отвернуться от этого блага, как само вращение во вселенной может стать мне в тягость.

Посему предписываю вам впредь уважать каждую вещь. Теперь вы более, чем когда-либо, посвящены в сокровенную суть мироздания, не забывайте об этом.

Вам не сыскать помощника преданнее и послушнее вещи, своею волею поставили вы ее на помощь себе в соответствии с назначением, и пусть же назначение это будет руководить вами на благо всех и вся.

Внемлите моим наставлениям, ибо, случись когда-либо нечто подобное, я со своей стороны не обещаю выступить в роли посредника, хотя мне доподлинно известно: счастье не завоюешь переворотом, оно — в сердце.

Так закончила свою речь Земля, так закончилось собрание и завершился мрачный период истории.

Прошло еще двадцать четыре часа, все стало на свои места, хотя каким-то вещам и потребовалась починка.

Только пыль, которую Земля в своем ультиматуме обошла молчанием, закручивает теперь свои столбы с неведомой дотоле лихостью: она верит, что с возвращением власти к человеку осуществится и ее мечта о свободе.

Дорога воспоминаний

Перевод И. Волевич.

Большинство читателей рассматривают классический фельетон, то есть популярную статью по вопросам науки или культуры, как чтиво, предназначенное для людей низшего сорта, как нечто вроде сального пятна и глубоко презирают тех, кто заглядывает в газету лишь затем, чтобы с жадностью на него наброситься.

Однако если сопоставить это презрение с той серьезностью, с какой обычно воспринимается очередная мировая сенсация, то оно по меньшей мере смехотворно — ведь о чем, как правило, забывает рядовой читатель? О том, что сообщения о политических сенсациях, за которые он так ценит газету, ради которых частенько забывает свою жену и завтрак, суть не что иное, как рассказ с продолжениями, рассказ о происходящем в мире.

Мы все до конца дней своих имеем подписку на жизнь, и все происходящее в мире как раз и является фельетоном в газете-жизни. Каждый день есть результат дня предшествующего. И все написанные учеными исторические труды, все эти десятки тысяч толстенных томов — Буркхардт,[95] и Ранке,[96] и иже с ними — представляют собой не что иное, как «краткое содержание всего предыдущего».

Таким образом, если один проглатывает научные и культурные фельетоны, а другой — политические новости, то это говорит лишь о разнице во вкусах, но никакого принципиального различия между ними нет.

Любая служанка знает, как досадно, если срок подписки на газету истекает прежде, чем закончилось печатание романа, — но такова наша общая участь. И для умов великих и любознательных это поистине трагично. У нас просто в голове не укладывается, что Ньютон никогда не был в кино, а Тамерлан никогда не садился в танк.

Правда, встречаются иногда провидцы, способные светом своего гения озарить будущее, такие, как Жюль Верн или ваш покорный слуга Белькампо (да и то лишь в первом томе своих сочинений). Давайте же сделаем то, от чего не в силах удержаться ни одна служанка: бодро, весело перевернем несколько страниц и украдкой заглянем в будущее.

Но не ждите от нас всеобъемлющей панорамы грядущего — это было бы выше наших возможностей. Мы ограничимся небольшим разделом одной определенной науки — нейрохирургией.

Нет в мире ничего более чудесного, чем человеческий мозг. В этом сходятся мнения всех философов и ученых. В опрокинутой вверх дном черепной сковородочке, на которой едва-едва можно зажарить ворону, мы храним самое сложное, самое грандиозное из сущего. Даже ошеломляющие достижения современной техники кажутся в сравнении с мозгом жалкими безделками.

Но не будем тратить время на восхищенные разглагольствования, каждый из нас по себе знает эту мнимую бесконечность с ее мириадами образов, где можно сколько угодно бродить взад и вперед. Словно с факелом движемся мы по темному лабиринту залов, высвечивая по временам то одну, то другую стенную роспись, и не просто картины, но целые фильмы, цветные и озвученные. И каждый день возникают новые залы, новые пристройки. И все мы помогаем возводить один за другим эти новые залы и пристройки. В мозгу образованного человека помещаются, как в Амстердаме, какая-нибудь улица П. К. Хофта[97] или парк Вондела,[98] а у других — площадь Рембрандта.

Чем дальше, тем все больше наука склоняется к убеждению, что вышесказанное — не просто метафора, что в нашем мозгу действительно существуют такие улицы и площади. Всему определено свое место, и, если кольнуть сюда, глядь — согнется рука, а если кольнуть в другом месте, глядишь, выпрямятся колени. Ученые знают: если отключить вот этот участок мозга, то забудутся все французские словечки, а если не функционирует другой — человек не понимает, что за штука часы или тарелка с бутербродами.

Все картины воспоминаний — а как еще можно их назвать? — занимают постоянные места в мозговой структуре и никуда не перемещаются, как предполагалось раньше, но все же слегка колышутся, подобно дуновению ветра в пустом пространстве. Наши воспоминания, если придерживаться научной терминологии, локализованы, и современные анатомы и нейрохирурги считают важнейшей своей задачей всемерно уточнить эту локализацию, настойчиво превращая ее в микролокализацию.

Году в 1965-м они уже смогут сказать: в таком-то поперечном срезе такого-то завитка, на площади во столько-то квадратных микрон заложена моя поездка в Арденны; или: в пятой извилине десятой впадины на глубине двадцати микрон Абе забивает гол.

Такова первая основная линия процесса развития.

А теперь вторая.

Наше сознание ползет или скачет галопом, озаренное восковой свечкой или факелом — у кого как, — по лабиринту нашего мозга, освещая то одно, то другое — словом, все, что нам заблагорассудится. Но вот закавыка: точь-в-точь как у иной фисгармонии, нажмешь на клавишу, а чуть дальше срабатывают еще несколько, так и здесь — осветишь что-нибудь — и хлоп! — гораздо дальше тоже вспыхивает огонек, а то и не один, вроде как целый ряд уличных фонарей. Картины воспоминаний не существуют по отдельности, но каким-то таинственным манером переплетаются с другими образами, так что мысль об одной вещи влечет за собой и мысль о других вещах.

Узы, связывающие наши мысленные представления, называются ассоциативными связями, и нетрудно вообразить, как по ним с огромной скоростью мчится этакая искра сознания, принимающая на себя как бы функции фонарщика. Разумеется, у одного сеть таких связей богаче и сложнее, а у другого проще, в зависимости от жизненного опыта и образованности, да и, кроме того, у каждого человека они совершенно разные.

И потом, некое воспоминание, некий мысленный образ вовсе нам не безразличны. Они производят то или иное впечатление, заставляют печалиться или радоваться, несут эмоциональный заряд, опять-таки разный для разных людей. «Домик у моря», например, воплощает для одного самое прекрасное, для другого — самое мучительное из всего, что он когда-либо испытал.

Воспоминания бывают хорошие, а бывают и плохие. По счастью, плохие воспоминания со временем сглаживаются — отчасти потому, что их вытесняют более поздние переживания, отчасти потому, что человек привыкает к своему горю, — но порой встречаются воспоминания настолько скверные, настолько злокачественные, что они способны надолго отравить психику человека. И тогда он заболевает.

Что же делать такому человеку? Вначале он пытается развесить на путях к этим воспоминаниям таблички «вход воспрещен», но этого недостаточно, наш фонарщик не всегда обращает внимание на подобные запреты. И если не удается побороть болезнь, человек обращается к врачу.

Когда он в известной мере окрепнет духом и сможет сопротивляться своему недугу, некоторые врачи попробуют ему помочь, вновь воскрешая фатальные воспоминания и таким образом отнимая у них былые чудовищные черты. Приверженцы фрейдизма вдобавок выбирают путь затяжного, длящегося годами психоанализа и копания в прошлом, другие предпочитают добиться успеха молниеносной активизацией всех мозговых клеток, то есть тотальным приведением в сознание посредством электрошоков. При этом нередко создается впечатление, что воспоминание давно уже истлело само по себе, а вовсе не по милости табличек «вход воспрещен».

Для нас гораздо важнее другой метод, возникший в последние годы. Он заключается в том, чтобы отсечь ассоциативные пути, ведущие на так называемую вражескую территорию. Берут скальпель и на миг вводят его в мозг. Называется это лоботомией.

Конечно, кромсать что попало нельзя, необходимо оставаться в пределах белого вещества, то есть массы, сформированной из ассоциативных связей, в пределах трехмерного вместилища миллионов рельсов и миллиардов стрелок карманного формата. Скальпель хирурга перерезает несколько тысяч нитей, а среди них, видимо, и те, что нужно, поскольку иногда это помогает.

Следовательно, данный метод, не в пример двум предыдущим, не лишает воспоминание налета жестокости, но изолирует его, делает недоступным для сознания. Возникает непроницаемая перегородка из рубцовой ткани.

В наши дни в ходу все эти три метода. Последний, пока что крайне грубый, представляется самым перспективным, ибо технику его можно усовершенствовать, хотя, как именно этого достичь, мы толком сказать не в состоянии.

Эта линия развития к 1975 году сомкнется с вышеупомянутой линией микролокализации, и таким образом будет осуществлена вековая мечта ученых: вторжение в кору серого вещества, удаление оперативным путем вредных для здоровья человека воспоминаний — так называемая мнемоэкстирпация.

Итак, никаких длящихся годами сеансов на кушетке в кабинете психоаналитика, никаких мозговых электрошоков и лоботомий, а всего лишь проведенная в один прием совершенно безболезненная операция по уничтожению секретного вражеского передатчика.

Операция безболезненная, потому что сам головной мозг никогда боли не испытывает. Что же касается головной боли, то она гнездится на внешней периферии, в корнях волос или где-то возле них, хотя кажется, что идет она изнутри. Общеизвестно, что операции на мозге безболезненны и пациента усыплять не надо.

Как стоматолог ныне высверливает пораженную зубную ткань, так нейрохирург будет удалять зловредную мысль, возможно посредством электрокоагуляции или каким-то другим, неизвестным пока способом, и еще больше, чем стоматолог, будет руководствоваться при этом указаниями пациента. Если зубной врач по восклицанию пациента или по тому, как он вздрогнул, узнаёт, что нащупал больной нерв, то в нашем случае будет примерно так: «А сейчас, доктор, вы угодили в мой огород». Или: «Осторожно, доктор, вы наскочили как раз на Вильгельма Молчаливого!» Дело в том, что пациент почувствует приближение инструмента в форме раздражения и резкой активизации угрожаемых мозговых клеток.

По аналогии с чужеродными телами, попавшими в какую-либо часть человеческого организма, «Медицинский журнал» станет обсуждать такие предметы, как «Психическое чужеродное тело» или «Симптомы мыши в мозгу». В последнем случае речь идет о ситуациях, когда мыслительный процесс совсем застопоривается; применительно к экзаменационному ступору можно будет говорить о новой форме полной студентоплегии. В 1980 году эти операции станут обычным делом, и психоанализ сохранит разве что историческое значение. Из литературы он исчезнет, раз и навсегда.

Зондирование церебрального электрического поля поможет локализовать определенные комплексы и подавить их электрическими методами. Краниотомия более не потребуется. Вся операция займет считанные минуты и будет проводиться амбулаторно, после чего пациент встанет и, облегченно вздохнув, пойдет домой.

И, как водится, чем безопасней операция, тем больше расширяются показания для ее проведения. Если вначале пациентами будут только душевнобольные, у которых изымут воспоминания, вредившие их здоровью, то впоследствии, по мере совершенствования методики и роста ее популярности, у людей возникнет и станет усиливаться — чем дальше, тем больше — стремление удалять и не вредящие здоровью воспоминания, которые, однако, препятствуют жизненному счастью, — иначе говоря, все неприятные мысли.

Чего ради годами терзаться угрызениями совести, если ничего не стоит выковырять их с таким же успехом, как шпат у лошадей! Зачем хранить воспоминания о людях, которые нам стали ненавистны, или о том, что умаляет наше достоинство, — о провале на экзамене, позорно проигранном соревновании, украденном имуществе.

Все это полностью отвечает эволюции ведущей научной мысли в медицине: прибегать к оперативному вмешательству не только в целях лечения и предупреждения болезней, но и для того, чтобы создать у человека безоблачное, радужное мироощущение.

И жизнь тогда действительно станет безоблачной. Душевные раны, которые неизменно наносят человеку разные жизненные обстоятельства, будут исцеляться без труда. Состоятельные люди смогут до конца дней своих сохранить жизнерадостность и непринужденное прямодушие юности. Отныне все, что является помехой, можно будет, как гласит инструкция, вырвать с корнем.

Подобно тому как ныне вы регулярно ходите на исповедь или проверяете у стоматолога свои зубы, у вас у всех войдет в привычку проверять свой мозг, и иной раз хирург заметит с упреком: «Э-э, да тут изрядно запущено, за счет больничной кассы не вычистишь».

Свободное развитие личности, мобилизация всех скрытых сил — под такими лозунгами все всегда начиналось.

Но и это благое начинание, как и все прежние, очень скоро превратится в предмет злоупотреблений.

Среди постоянных посетителей мнемотехнических поликлиник обнаружится сравнительно высокий процент подозрительных элементов, преступников.

А все потому, что преступный мир использует и это новейшее достижение медицины в корыстных целях, чтоб избежать уголовной ответственности. Совершив убийство или крупный грабеж со взломом, бандиты первым делом постараются стереть воспоминания о своем преступлении. Уж коли попадешь в руки правосудия, так хоть не проговоришься, а искренне выразишь неподдельное изумление. При этом они будут околпачивать хирургов, заверяя их, что речь идет о юношеской травме или о любовном приключении, и таким манером заметут всякие следы уголовщины. У этих негодяев даже свой обычай заведется: при первом же удобном случае удалять себе все десять заповедей.

Для пресечения этого примут специальный закон, согласно которому хирург обязан еще до операции ознакомиться с содержанием комплекса, подлежащего удалению, и может потребовать от пациента любой необходимой информации.

Тогда преступникам останется только искать за большие деньги врачей с гибкой совестью — подпольных хирургов, психических абортистов. И с той поры данная отрасль медицины пойдет двумя путями — белым и черным.

Иной раз человек невольно становится свидетелем преступления: зашел случайно в гости, или завернул на минутку, или стоял на углу. Раньше, чтобы устранить опасность разоблачения, такого свидетеля отправляли прямехонько на тот свет. Но теперь столь крайние меры уже не понадобятся. Преступникам достаточно затащить злополучного свидетеля к своему сообщнику — подпольному абортисту, — и дело в шляпе. Чтобы удостовериться, вырезано ли то, что надо, подпольные хирурги обработают жертву волеподавляющими средствами, так что она будет уже не в состоянии погасить реакции, соответствующие искусственно раздражаемым клеткам. Если, например, раздражению будет подвергнут материнский комплекс, жертва неизбежно воскликнет: «Мама, мама!» Она будет вынуждена правдиво отреагировать на раздражение и не сможет путем симуляции сберечь тот комплекс, с которым ей не хотелось бы расставаться.

Такой метод откроет путь к ликвидации, помимо воли человека, части его воспоминаний и, разумеется, будет незамедлительно взят на вооружение противоборствующими политическими партиями. Впредь незачем будет убивать своих политических противников или гноить их в тюрьме, куда проще удалить из их мозга все убеждения. Огромный шаг вперед по пути гуманизма!

В странах, где господствует диктатура, данный метод будут применять в массовом масштабе, чтобы вытравить из памяти народа всякую мысль о предшествующем, более либеральном режиме правления.

Итак, наряду с избавлением от тягостных воспоминаний возникает, с другой стороны, угроза для ценных элементов духовной жизни людей — для политических взглядов и, как знать, может быть, даже и религиозных. Вот какое положение сложится в 1995 году.

К 2000 году — мы расскажем о тех событиях этого года, которые Беллами[99] по небрежности упустил из виду, — относится пересечение вышеназванной линии развития с еще одной, покуда не упоминавшейся.

С давних пор ученые занимаются изысканием способа поддерживать жизнедеятельность животных тканей и органов, изъятых из соответствующего организма и помещенных, скажем, в стакан или в колбу, и уже достигли в этой области изрядного успеха. В среде, благоприятствующей обмену веществ в клетках, некоторые ткани могут жить годами: например, извлеченное из лягушки сердце может намного пережить живую лягушку.

Живи и давай жить другим! — таков девиз этих ученых. Их усилия направлены отнюдь не только на то, чтобы изолировать от хозяина все более сложные органы все более сложных организмов, нет, они хотят, меняя условия, еще и увеличить жизнестойкость этих тканей, сделать ее значительно выше природной. Что хорошо для одного органа, вредно для другого, и природа в силу этого вынуждена искать средний путь, который нам, однако, ни к чему. Уж если мы взялись за сердце, то печень, селезенка и все прочее нас не интересуют — так мы говорили.

Так вот, в двухтысячном году наука изыскала способ длительной консервации живых мозговых клеток, как известно наиболее чувствительных из всех тканей человеческого организма.

Это дало мощный импульс дальнейшему развитию нейрохирургии, и в 2005 году впервые удалось оперативным путем, не нарушая внутренних взаимосвязей, удалить у пациента комплекс мозговых клеток, пронизанных одной определенной мыслью, и при том сохранить взаимосвязи с его окружением. Таким образом мнемоэкстирпация уступила место мнемоэктомии.

Само собой разумеется, специалисты-гистологи не преминули подвергнуть срезы мозговой ткани тщательнейшим исследованиям. Теперь перед ними встала одна из величайших проблем, основополагающая для всей науки вообще: зависит ли физическое поведение экстрагированной ткани от ее психического содержания?

Прошло немного времени, и вдоль стен лабораторий выстроились шеренги сосудов с надписями: «Первая жена» — Б. Д., 35 л. (м.); «Крыса в колыбели» — В. Б., 12 л. (ж.); «Алгебра» — П. Б., 17 л. (м.); «Выкидыш» — Й. Р., 40 л. (ж.); «Потеря бумажника» — А. С., 61 г. (м.).

Никого теперь не удивляло, если, например, лаборанту говорили: «Будьте добры, отнесите профессору „железнодорожную катастрофу“ — или уборщице: „Гритье, почему вы сегодня не стерли пыль с горшочков, где у нас удары молнии?“»

Врачи-психосоматики с неустанным вниманием следили за ходом этих исследований. Ведь от их результатов зависели радость и горести жизни.

В 2040 году гистологи сумели настолько повысить жизнестойкость мозговой ткани, что стала возможной ее пересадка в другой мозг.

В нашем мозгу есть ряд участков, где ничего не происходит, они как бы слепые, и неизвестно, то ли они созданы на будущее и ждут часа освоения, то ли состоят из уже неактивной субстанции, соотносящейся с теми функциями, которых мы более не выполняем, а значит, являются остатками нашего плавающего, крылатого и четвероногого прошлого.

Если на этот участок имплантировать клеточный комплекс из такой вот лабораторной колбы, то оказывалось, что он не только сохранял жизненные функции, но и за три-четыре недели — несомненно, благодаря беспрерывной подаче сигналов типа SOS — устанавливал контакт с «обжитым миром» и вскоре полностью включался в совокупность воспоминаний экспериментального объекта.

Разработанная профессором Ариенсом Капперсом теория воссоединения блестяще подтвердилась и увенчала все предшествующие труды. Цель, к которой столько лет — сознательно или бессознательно — стремились ученые, была достигнута. Родилась мнемотрансплантация.

Отныне стало возможным приобщить память и знания другого человека к своим собственным. Перед хирургами открылось новое поле деятельности: они теперь не просто удаляли из мозговых клеток все вредное или нежелательное, они могли восполнить пробелы, обогатить духовную жизнь пациентов, сделать их счастливыми путем пересадки мозговых клеток других людей.

Сейчас у нас 2050 год, и таким образом мы достигли высочайшей вершины, ибо весь наш рассказ, вся наша дорога воспоминаний — это вроде как колесо обозрения на большой ярмарке. На первых порах все движется еле-еле, утомительно долго, с мучительным скрежетом зубчатых колес, и тем не менее неуклонно поднимается вверх, над крышами, открывая все более широкие, необозримые горизонты.

Торговля воспоминаниями шла полным ходом. В Амстердаме даже открыли «Центральную нидерландскую биржу воспоминаний», и повсюду, вплоть до самых маленьких провинциальных городков, можно было найти маклеров по сбыту и покупке воспоминаний.

Как только вышеописанные научные результаты стали достоянием широких кругов общества, тотчас выяснилось, что на приятные воспоминания существует громадный спрос. Вот когда стало очевидным, насколько люди неудовлетворены своей жизнью, а попутно оказалось, что эта неудовлетворенность гораздо меньше проявляется там, где присутствуют воспоминания, связанные с радостными, блаженными эмоциями.

Новая возможность прямым путем создавать свое счастье и даже, несмотря на материальные жертвы, еще больше увеличивать его сулила многим столь радужные перспективы, что воспрепятствовать торговле воспоминаниями не удалось. Вопреки предостережениям, доносившимся из лагеря гуманистов, куплю-продажу воспоминаний упорядочили и узаконили. Такие понятия, как личность и индивид, решительно ушли в область преданий. И ни одна из двух яростно полемизировавших сторон не сознавала, что тут-то и крылась причина их бед. Весьма примечательная черта той эпохи.

Купить счастье невозможно, если его не продадут. Но какой сумасшедший продаст свое счастье?

Нельзя сказать, чтоб народ сплошь свихнулся, но все же пагубные сделки заключались ежедневно. Речь шла, собственно, о продаже не счастья как такового, а воспоминаний, которые могут сделать того или иного человека счастливым. И вскоре выяснилось, как по-разному реагируют люди на один и тот же образ, ведь чуть ли не каждое воспоминание делало одного несказанно счастливым, а другого — невыразимо несчастным.

Эти обстоятельства можно сформулировать следующим образом: все беды мира проистекают оттого, что большинство людей явно не располагают соответствующими воспоминаниями. И тут им на помощь приходит «Биржа воспоминаний», выполняющая важную социальную функцию, но и она вскоре была провозглашена врагом человечества номер один.

К примеру, возьмем военную службу: один ее ненавидит, другой о ней мечтает. Что может быть лучше, если первый, уйдя в запас, продаст свой служебный комплекс тому, кто жаждет выполнить воинский долг, но отвергнут медицинской комиссией! Точно так же и с материнским комплексом: одна к нему рвется, другую он тяготит. Воспоминания, связанные у кого-то с мучительными угрызениями совести, могут другому доставить радость. Покопавшись в отходах терапевтических операций, иной находил себе там кое-что по вкусу. На примере военной службы легко показать, как далеко зашло уже в то время обезличение человека. Частенько случалось, как и теперь, что где-то на перроне или в ресторане отставной служака хлопнет кого-нибудь по плечу и воскликнет: «Здорово, брат, как делишки? Где пропадал целую вечность?» А тот, к кому он обратился, совсем его не знает и даже готов поклясться, что никогда в жизни не встречал. Но он и не подумает отделаться от незнакомца, как нынче, ничего не значащими словами вроде: «Вы, верно, приняли меня за другого…» — нет, он сразу смекнет, что один из его старых сослуживцев продал свои воспоминания другому человеку, и как ни в чем не бывало заведет с ним разговор о старых армейских делах.

Если же он скажет: «Простите, менейр, я вас не знаю», собеседник сразу догадается, что тот, кого он окликнул, уже сбыл с рук свои воспоминания о военной службе и, следовательно, разговаривал он с чужаком.

В первые годы объявления о купле-продаже появлялись в газетах, на стендах, в рекламных проспектах, но вскоре торговля сосредоточилась на бирже, и там стали ежедневно публиковаться котировки вроде: «Юношеские воспоминания, смутные», «Встречи со знаменитостями, весьма увлекательные» или «Религиозные убеждения, пользуются большим спросом» и т. д.

Среди обычных котировок бросались в глаза и предложения особые, специальные. Эти драгоценные комплексы не только способствовали счастью человека, но заключали в себе всю полноту человеческого счастья. Сюда относятся мгновения полной ублаготворенности, всеобщего признания и, наконец, такие редчайшие переживания, когда душа человека открывается навстречу окружающему его миру. Я имею в виду величайшее счастье любви. Но как следствие возник новый вариант супружеской неверности: в то время как все шло своим чередом, в мыслях У иных примерных отцов семейства пышно цвели воспоминания, которые они тщательно прятали в себе, в которые с большой охотой погружались.

Такие комплексы поступали на рынок нечасто. Только крайне острая нужда заставляла владельцев продавать подобные воспоминания. Зато продавший какое-то время жил безбедно. Платили за эти комплексы бешеные деньги.

В итоге, как бы ни был огорчен бывший счастливец, расставшись со своим чудесным комплексом, он все же уходил домой с туго набитым кошельком, что уже само по себе было счастьем.

* * *

Писатель, тридцати пяти лет от роду, вошел в свой дом. Снял пальто, стряхнул с него снег. Теперь мое пальто напоминает собаку, спущенную с цепи собаку, подумал он.

Он был очень озабочен. В гостиной горела лампа. За столом жена занималась переделкой старого синего платья. Две девочки играли на полу с деревянной куклой и мячиком. Они по очереди старались попасть мячиком в куклу и опрокинуть ее.

Отец семейства ни с кем не поздоровался. Вместо этого он положил на стол две бумажки.

— Завтра утром, — сказал он, — в половине девятого. Нас примут сразу же. Больница «Вилхелмина Хастхёйс». Корпус три.

Жена затрепетала и еще ниже склонилась над работой, и рука ее задрожала, но машинально продолжала делать один стежок за другим. Он пристально посмотрел на нее, однако же дрожь не унялась.

— Мы ведь договорились, — мягко сказал он, выдержав небольшую паузу.

— Я и не подозревала, что одно дело — о чем-то договориться и совсем другое — выполнить эту договоренность. Это ведь хуже полного банкротства.

Он все стоял посреди комнаты, казалось ища поддержки у знакомых предметов.

Сколько раз они об этом говорили! Обсуждали все до мелочей. Чего только он за это время не продал: путешествие в Далмацию, каникулы на Корсике, карнавал в Риме, забавное приключение с очаровательной наездницей, радость первых литературных успехов. Он больше не помнил, что написал, остались только заглавия в записной книжке — романы, которые надо прочесть.

А теперь, теперь они решились пожертвовать всем, то есть друг другом. Иного выхода у них не было. Он должен завершить свой роман, а для этого нужен год спокойной жизни без всяких забот о деньгах. Его будущая книга — шедевр, который потрясет мир! В сравнении с этим все остальное не имело ни малейшего значения. Писатель должен выплеснуть из себя ту таинственную жизнь, которая вызревает в глубинах его души. В этом он сумел убедить жену, так по крайней мере ему казалось. А теперь у нее дрожат руки.

Прийти к такому решению было нелегко. Все, чем они были друг для друга, чудесное начало любви и сотни мельчайших подробностей: обмен взглядами, нежный, ласковый жест и любое слово, от которого слезы радости подступали к горлу, совместное восхищение увиденным — со всем этим распрощаться, все продать и остаться наедине со своими разочарованиями, мелкими заботами, глупыми ссорами.

Как раз последнего она не хотела.

— Тогда надо выбросить на свалку и все остальное, — сказала она, — иначе я тебя возненавижу.

Итак, они откажутся целиком от всего, истребят друг друга в своих воспоминаниях, вытравят все до конца. Все, кроме детей. Детей надо пощадить. Но как же дальше? Тяжко. Им хотелось иметь еще одного ребенка. Ведь красота творения является в человеке. Без этого не было бы полноты счастья.

Много размышляли они и над тем, как спасти свои воспоминания. Может, записать все от начала до конца? Он предложил: пусть один из них отправится на операцию месяцем позже, тогда он успеет передать свои воспоминания другому. Но она не согласилась.

— Как бы тесно ни переплетались наши воспоминания, они все же разные. Я не смогу вернуть тебе твое прошлое, а ты не вернешь мне мое. Выйдет нечто половинчатое, передернутое или даже вовсе карикатурное. Нет, лучше уж раз и навсегда расстаться со всем.

Так и порешили: пойдут в больницу вместе. А теперь вот она дрожит и отворачивает лицо, свое чистое, прекрасное лицо, которое неизменно трогало его сочетанием вдумчивости, доброты и задора. От природы серьезная, она умела и посмеяться, да еще как, быть может именно потому, что была серьезной. Ведь смех — это временное забвение серьезности. Только серьезные лица могут смеяться по-настоящему, все остальное не смех, а ухмылка.

Странно, что раньше эта простая мысль не приходила ему в голову. Лишь теперь, когда уже поздно и ничего нельзя изменить, он как бы вновь увидел ее и понял, как она ему дорога. Лучшее в человеке замечаешь, когда стремишься его завоевать и когда вот-вот его потеряешь.

Неужели то же самое происходит и с ней? Вряд ли. Он и сам не считает, что обладает какими-то большими достоинствами. Человек, который так или иначе заварил эту кашу, который повернул все так, словно их любовь была просто-напросто выгодным помещением капитала, — такой человек не может более претендовать на самоуважение, а тем паче на уважение других. Он извращенец, моральный урод.

Да, но тогда почему же находятся люди, которые хвалят его книги? Может, с ним происходит то же самое, что с раковиной-жемчужницей? На вид невзрачная, ничем не примечательная, только вот сидящая внутри жемчужина мешает ей, делает ее жизнь невыносимой. Сравнение, пожалуй, удачное. Но жертву, которой он требует от нее, он приносит и сам. Уйдут в чужие руки воспоминания о прекраснейшем, что подарила ему жизнь, уйдет и тот образ-память, что каждый из супругов за годы совместной жизни запечатлевает в душе любимого.

А может быть, для нее все было по-другому? Может, она разочаровалась в нем, потому что он уговорил ее, навязал ей такое решение? Может, она думает, что любовь была для него не столь всепоглощающим чувством, как для нее? И в этом источник ее безысходной тоски? Откуда ей знать, что значит для художника его творчество? А как высоко ему дано будет подняться, он и сам не знает.

Внезапно ему пришло в голову, что такие мрачные мысли зачастую возникают у людей от голода.

— Не пообедать ли нам? Потом девочки лягут спать, а мы с тобой проведем последний вечер вдвоем, — мягко сказал он.

Она вздохнула и поднялась с места.

— Убери это, — сказала она, указав на бумажки, — я накрою на стол.

Тем самым она как бы сложила с себя всякую ответственность за предстоящее, она не желала прикасаться к этим бумажкам, словно то были купчие на ее душу. Он убрал бумажки, и жена принялась накрывать на стол.

Случайный прохожий, заглянув в окно, увидел бы семейную идиллию.

Возвратившийся домой, усталый после работы отец отдыхал в удобном кресле, все еще продолжая размышлять над будничными делами, а по временам, отвлекаясь от них, с любовью наблюдал за игрой двух малышек на полу. Белокурые головки мелькали тут и там в погоне за мячом, детские ручонки усердно вытаскивали его из углов и из-под шкафов, глаза радостно сверкали при удачном броске, ликующие крики сопровождали каждый меткий удар.

Заботливые руки матери меж тем стелили на стол белую скатерть, расставляли тарелки и приборы, а немного погодя она внесла большую супницу, из-под крышки которой высовывалась длинная ручка половника. Все расселись по местам, и мать начала наполнять тарелки.

Заглянувший в окно прохожий непременно умилился бы при виде этой семейной идиллии и, возможно, на много лет сохранил бы воспоминания о ней как о картине семейного счастья, для него, увы, недостижимого.

Писатель тоже смотрел, как тарелки наполняются супом. Точь-в-точь как польдеры в весенний разлив, подумал он. Суп был с клецками. Только что тарелка была красивая, сухая и вдруг налилась до краев. Клецки плавали в ней туда-сюда, как утопающие. Ему вспомнилось наводнение, происшедшее сто лет назад. К счастью, с тех пор это не повторялось.

Что ему делать со своей тарелкой? Конечно, съесть содержимое. Три клецки лежали рядышком на дне тарелки. Разделить их сперва на четыре части, а потом каждую четвертинку еще на четыре? Или же проглотить целиком? Ладно, поделим на части. Но одна клецка оказала сопротивление и несколько раз уклонялась в сторону от его ложки.

Так, теперь можно и съесть их, тщательно разжевывая каждый кусочек. Пока он расправлялся с клецками, уровень супа все время понижался, а с последним куском тарелка опустела.

Потом был подан картофель, красная капуста и рубленое мясо с пряностями. И все в ту же тарелку. Мясо с подливкой, поверх картофеля. Прямо французская кухня, подумал он. Теперь бы еще вина. Он уже на все махнул рукой.

— Почему вы сегодня молчите? — спросила старшая дочка.

— У мамы разболелся зуб, — нашелся отец, — и вообще, когда я ем, я глух и нем.

Он и сам удивился, как удачно подыскал ответ. Обед закончился в полном молчании. Добавки никто не попросил.

— Дети, быстро в постель, пожелайте папе спокойной ночи.

Церемония прощания перед сном прошла как обычно, и он проводил детей взглядом без особого волнения: они-то останутся в его памяти.

Пока жена наверху укладывала девочек, он торопливо собрал со стола посуду. Прочь все это, прочь воспоминания об этом злосчастном обеде.

Теперь им предстоит целый вечер вдвоем. Каждый забьется в свой угол, замкнется в себе, и от этого любой разговор и даже молчание станут для них мучительными. Неужели она и правда так обойдется с ним, вернее, с ними обоими? Он будет очень разочарован, а разочаровываться в ней он не привык. До сих пор, когда ей случалось в решающий момент вспылить, она все же, как он говорил, не теряла своего лица. И это еще больше укрепляло его любовь к ней. Но сейчас, на пороге такого тяжкого испытания, хватит ли у нее сил?

Он со страхом ожидал ее возвращения из детской, утешаясь тем, что уже завтра утром он навсегда забудет этот вечер. Терпеть оставалось меньше суток.

Что-то долго ее нет, дольше обычного. Неужели не могла попрощаться с девочками и уйти? Или все еще сидит между кроватками, прижимая руки к лицу и переводя заплаканные глаза с одной кроватки на другую? Как в старомодной трагедии или мелодраме.

Да нет, она уже внизу. На кухне. Хлопает дверцами буфета, что-то ищет. Невнятно бормочет себе под нос. Звякнуло стекло.

Неужели она… вдруг у нее там пузырек с ядом… решила разом покончить со всем!

При этой мысли его затрясло как в лихорадке.

Может быть, все эти годы она была так безмятежно спокойна, так жизнерадостна потому, что хранила пузырек с ядом. На всякий случай! А что тогда будет со мной? Не только часть, но все воспоминания исчезнут, и никакого будущего. Неужели в этом и заключалась тайна ее жизни? Договор со смертью?

Не вмешаться ли — броситься на кухню и удержать ее?

Но какое он имеет на это право? Не имеет он права ни приказывать ей, ни сторожить ее, никаких моральных нрав у него теперь нет. Сперва столкнул человека в воду, а потом бросил ему вдогонку спасательный круг. Смешно. Подождем, будь что будет.

Дверь отворилась, и вошла она, держа в руке две рюмки, а под мышкой бутылку ликера, которую она когда-то получили в подарок и хранили для особого случая.

Не глядя на него, она поставила бутылку на стол в положила рядом штопор.

Наверное, не может решиться, думает, вино придаст ей смелости. Оттого и стоит, опершись о край стола, немного смущенная. А он, он был озадачен, поражен, восхищен. Сидел, не говоря ни слова, чувствуя, как любовь к ней захлестывает его целиком.

— Ну, пожалуйста! — наконец сказала она с легким нетерпением. Что она имела в виду: бутылку или… себя?

Он взял ее за руку и нежно привлек к себе. Не выпуская ее из объятий, откупорил бутылку. Дал ей вдохнуть тонкий аромат. Медленно, закрыв глаза и раздувая ноздри, она вдыхала пряный запах. И смеялась.

У нее еще хватало мужества смеяться.

Потом он налил ей и себе. В рюмки для портвейна. Она залпом осушила свою.

— Ликер так не пьют, — укоризненно заметил он.

— Рюмка нечаянно опрокинулась, прямо в рот.

Она сразу повеселела, дернула его за волосы и поцеловала.

— А теперь давай составим завещание. Сначала впишем самые драгоценные для нас воспоминания. И в первую очередь я завещаю воспоминание о зеркале, увидев меня в котором ты сразу же влюбился.

Впервые они встретились на шестьсот пятьдесят первом аукционе у Мака ван Вайя. И с тех пор считают эту цифру самой для себя счастливой. Они находились среди публики и были еще незнакомы.

В секции старинной мебели продавалось зеркало эпохи Людовика XVI, и служащий, который его демонстрировал, поднял зеркало так высоко, что они вдруг увидели в нем друг друга. И тут же весь торговый зал, аукционист и служащие, нотариус и сотня покупателей куда-то исчезли. А их обоих вмиг сразила любовь. Затаив дыхание, изумленные, не отрывали они взора от своих отражений, словно до этого им никогда не доводилось видеть ни одного человека.

Зеркало оценили в пятнадцать гульденов, и цена на него стала повышаться. Тридцать, тридцать два, тридцать четыре, сорок шесть гульденов. Больше никто не набавлял. Аукционист произнес свое традиционное: «Сорок шесть, кто больше? Раз, два, три» — и стукнул молотком, чудесное видение вдруг исчезло из ее глаз, я она почувствовала себя как попавший в беду человек, который не может позвать на помощь. А он — тоже испуганный и огорченный не меньше, чем она, — заорал во все горло: «Мое!», так что вся публика обернулась в его сторону. Когда зеркало уносили, перед ним напоследок мелькнуло ее сияющее лицо.

Верно, кто-то из новичков, в первый раз на аукционе, думали посетители, вспоминая его странную, необузданную выходку. Но эти люди были вовне, в будничной жизни.

А вот то, что оба они увидели и обрели друг друга посреди переполненного зала, коснулось только их двоих и прошло незримо для посторонних, это выделило их из толпы и сообщило их сердцам чудесную уверенность. После третьего удара молотка они отыскали один другого среди публики и обменялись многозначительными взглядами.

Так вот оно и было.

— Не успел я подумать, как быть дальше, а ты уже подошла к конторе, откуда я выносил свою покупку. Ты просто зашагала рядом со мной и как бы между прочим обронила: «Я ведь тоже участвовала в покупке зеркала».

— А ты кивнул на зеркало и сказал, что оно тоже участвовало в покупке, взял меня под руку, и мы пошли дальше. О, мы были на верху блаженства.

— А ты сказала, что теперь понимаешь, каким образом на невольничьих рынках в Древнем Риме рабыня становилась хозяйкой положения, госпожой, и как дочь проконсула давала себя продать специально для того, чтобы достичь намеченной цели.

— А ты потом использовал эту легенду в одной из своих новелл. И вообще, я тотчас же стала источником твоего творческого вдохновения. Но когда мы очутились у тебя, ты повел себя бесцеремонно. Ты мне нравился, но я не хотела, чтобы ты обращался со мной как римлянин с только что купленной рабыней. Надо было все же немного обождать.

— А уходя, ты сказала, что тебе нужно домой к родителям, но я должен помнить, что отныне ты — моя собственность, и тут все же позволила мне быть бесцеремонным. А потом я остался один и был безмерно счастлив. Бывает же такое счастье! — изумится человек, который все это купит.

— Мой новый жених. А твоя новая невеста, когда узнает, в каком экстазе я тогда летела домой, сразу обо всем на свете забудет. Пусть только поостережется и не наделает глупостей… Мы лишаемся всего, но знаем, это не пропадет. Мы сделаем счастливыми сразу двоих. Верю, что и они сделают то же самое.

— Может быть, в этом и заключается наша миссия. Разве можно каким-либо иным способом делать так много для другого человека? Только лишь из любви к ближнему пошли мы на это, только чтобы помочь ему. Пусть счастье преемников послужит нам утешением. Для нас это уже в прошлом, уже вошло в привычку, приобрело устойчивую форму, а для них это нечто новое, неизведанное. «Озарите же новым блеском сверканье ваших воспоминаний и продайте их, прежде чем они поблекнут, — хочется мне крикнуть людям, — в крайнем случае обменяйте их, пока не поздно!»

Отуманенные ликером, рассказывали они друг другу наиболее волнующие эпизоды совместной жизни.

— Другие пьянеют от вина, а мы пьянеем друг от друга.

— Помнишь, однажды, когда мы оба отдыхали, ты, глядя в потолок, сказал: «Блаженный Августин считал это грехом, Золя — реализмом, а для меня это сюрреализм. Нам с тобой выпала честь представлять целое направление в развитии искусства».

— А помнишь, как мы влезли на липу и мои дядя с тетей на земле рассуждали насчет кризиса в профсоюзном движении, мы цеплялись за ветки, как насекомые, и все-таки парили высоко в воздухе.

— А ужин у дедушки с бабушкой, когда им исполнилось по восемьдесят лет. Мы сидели друг против друга за узеньким столом, чуть не с носовой платок шириной, и разом подняли рюмки и выпили не за именинников, а за нас с тобой. Вообще на таких семейных торжествах мне всегда хотелось сумасбродить.

— А в Зандворте, в старом бункере?

— А на Зёйдерзе в трескучий мороз прямо на льду. Вдали народ катается, вокруг нас — блестящий синий лед и скрип коньков!

— А помнишь, в купе первого класса поезда Амстердам — Утрехт мы целовались у самого окна?

— Какой-то крестьянин погрозил нам косой, а другой подбросил в воздух шапку.

— Этому типу наше прошлое достанется буквально задаром. Надо запросить с него побольше. Может, продадим по частям?

— Не выйдет. У покупателя абонемент, он оплачивает все сразу.

Бутылка ликера наполовину опустела. От хмельного и от воспоминаний в них ожила прежняя страсть.

— У нас целая ночь впереди, можно еще пережить такое, что мы продадим за тысячи гульденов! — воскликнула она и поцеловала его так пылко, что его пробрало до мозга костей.

И наступила ночь, прекрасней, гораздо прекрасней дня, она вобрала в себя прошедшие годы и была подобна финалу симфонии, в котором вновь звучит каждая тема и завершается все мощным оркестровым тутти.

Вот и все.

Хотя нет. Снова вступают басы, и вот уже звуки летят вверх по всему диапазону оркестра вплоть до последнего, тончайшего, едва уловимого колебания.

Наконец, когда им осталось всего три часа, они оторвались друг от друга и задремали.

— Такого мы уже много лет не испытывали, — сказал он, а она прошептала ему на ухо:

— Мы это заслужили.

Так, рука в руке, они погрузились в сон.

Сон был слишком краток, чтобы восстановить их силы, но достаточно продолжителен, чтобы от последних восторгов не осталось и следа.

Сознание своей участи вновь со всей отчетливостью вернулось к ним после пробуждения. День занимался как глухая пелена, за которой не было ни утра, ни вечера. Он включил отопление, а она тем временем поставила на стол молоко и тарелку с бутербродами и крупным детским почерком написала на листке бумаги: «Мы будем дома через час». Потом они тихонько вышли на лестницу, плотно прикрыв за собой дверь.

Решили идти пешком. Ни трамвай, ни такси не подходили для такого случая.

Молча шагали они рядом под хмурым небом раннего утра, ноги месили грязный снег, дождевые капли вяло струились по лицу. Каждая гнилая скорлупка, каждая скомканная бумажонка под ногами казались им близкими И родными. Любая грязная лужа или брошенный окурок обретали свой особый смысл, тогда как яркие витрины, твердый шаг спешащих на службу людей, пробившийся сквозь тучи солнечный луч представлялись чем-то абсолютно бессмысленным.

Никакой личный интерес не стоит таких тяжких мук, подобную жертву можно принести лишь во имя чего-то выходящего далеко за рамки частной жизни. Это должны быть цели высшего порядка. И он подумал о христианстве.

Они уже подошли к началу Овертоомстраат, к трамвайному депо. Оставалось еще много времени: целых четыре бесконечные минуты. В одиночку им было невмочь. Оробевшие, крепко держась за руки, они шли как на эшафот, он вел ее, она — его. Шли, чтобы вырвать из жизни все самое дорогое, что она им дарила. Не то, что досаждает, а самое любимое, самое волнующее. А внутренний голос говорил им, что самое волнующее — это труды и огорчения.

Ближе к больнице они замедлили шаги. Погладили друг друга по руке — начало прощания. К счастью, осталось недолго, еще каких-то два десятка домов. Пройти мимо этих домов бок о бок, здоровыми, со всеми своими мыслями, целыми и невредимыми.

Вот и вход в больницу. Еще шестьдесят шагов вместе, еще пятьдесят, сорок, тридцать пять. Словно тот же самый аукционист, что вначале, на заре их знакомства, считал до трех, вел теперь обратный отсчет. Тридцать. Они подошли к большой доске для объявлений медицинского факультета. За нею было укромное местечко. Последнее объятие, последнее прикосновение мягких теплых губ. Последний раз глаза в глаза.

Она не выдержала.

— Сохрани хоть кусочек воспоминаний обо мне, хоть крошечный, — молила она.

Но он был неумолим:

— Надо быть твердым: все или ничего.

Часы над входом пробили половину девятого. Пора. Еще двадцать метров, и они расстанутся. Для мужчин один вход, для женщин — другой. Еще можно схватить ев в объятия, уйти прочь, расторгнуть сделку, сбежать со своей любимой женой.

— Нет, надо быть сильным, надо все преодолеть.

— После подождем друг друга? — простодушно спросила она, как будто они направлялись в баню.

Он не ответил, но на лице у него появилось выражение такой растерянности, что она тут же сообразила: когда я отсюда выйду, я уже не буду знать о твоем существовании. Ее глаза, в которые ему никогда больше не заглянуть, — вот последнее, что он увидел.

Часом позже из больницы, насвистывая, вышел моложавый мужчина и бойкой походкой направился домой. Взгляд его был устремлен вверх и бойко перескакивал с водосточных желобов на задорно чирикающих воробьев, оттуда — на причудливую верхушку дерева, перебегал на желтоватое небо, как бы цепляясь за край облака, а затем вдруг молниеносно впивался в глаза проходившей мимо девицы, и, если ему нравилось ее лицо, он переставал свистеть и отрывисто смеялся.

Дома постройки 1890 года — сколько же сил вложили в них тогдашние зодчие, сколько украшений напридумывали. Нелепые, но красивые. Так и женщины. Нелепые, но красивые. Да и погода при всей ее нелепости тоже прекрасная.

Как бодро шагали все эти люди, без колебаний, куда-то, где они должны были быть, где были нужны и где их нетерпеливо ждали.

Ему захотелось как-нибудь еще раз пройтись той же дорогой и потолковать с прохожим одинакового с ним образа мыслей о том, как прекрасна жизнь. «Вы так думаете, менейр? Ну что ж, возможно, вы правы».

Многие люди этого пока не понимают. Зато птицы отлично понимают. Иначе с какой бы стати им взмывать в воздух на такую высоту, где ничего для них нет, в данный момент, во всяком случае.

Да, птицы ощущали красоту жизни. Птицы, которые без труда взлетают в небо, склевывают повсюду зерна и червяков, просто так, даром. Птицам на земле живется прекрасно.

Мужчина направлялся к своим детям, к своим двум дочкам. Нет, не на трамвае, никакой крыши над головой, надо ходить пешком. Подтаявшие кучки снега, встречавшиеся на его пути, он подбрасывал ногой кверху, превращая их в сверкающее облако, — озорной мальчишка, да и только, хотя, с другой стороны, он все же был взрослым мужчиной и в каждой валявшейся на тротуаре газете, как бы растоптана она ни была, все же усматривал отрадные признаки человеческого духа.

Чем ближе к дому, тем больше ускорял он шаг, а напоследок уже просто бежал — так ему хотелось поскорее увидеть своих детей.

Едва он открыл дверь, девочки в пижамах кинулись ему на шею.

— Здравствуй, папочка, здравствуй, понеси нас, как раньше, наверх.

Он подхватил их под мышки, словно тряпичных Кукол, отнес наверх по лестнице и свалил в комнате на Диван. Началась веселая потасовка, стулья попадали на пол, разбилась тарелка.

— Ой, что теперь скажет мама! — воскликнула старшая девочка. — А где же она?

— Мама? Понятия не имею, — ответил он. Да, но откуда же у него тогда дети? Странно, что он этого не знает.

Он только что возвратился из корпуса номер 3. Неужели хирурги оплошали и оставили детей только за ним? Как бы то ни было, он отец двух крошек.

Внизу позвонили. Он спустился открыть дверь. Молодая дама взбежала наверх к детям с таким радостным, с таким счастливым лицом, что девочки не сразу ее узнали.

— Доброе утро, Аннелиза, доброе утро, Жаннет.

— Мамочка, какая ты сегодня красивая! — воскликнула старшая девочка. — Ты была у парикмахера? — Потом смущенно: — А мы тарелку разбили.

— Ах, детка. Да мало ли тарелок на свете. У вас тут так весело. Вы наверняка играли с этим господином?

— Кеес де Йонг, — представился он, подойдя ближе и протягивая руку. — Отец этих девочек.

— Мийс Брауэр. — Это была ее девичья фамилия. — Мать этих девочек.

— Что за глупости! Ну-ка, поцелуйтесь сейчас же, — вмешалась старшая дочка. — Мы так хорошо играли. Давайте поиграем еще.

— И мама тоже с нами! — крикнула младшая.

В доме весь день царил веселый беспорядок, как обычно бывает только у холостяков.

Девочки не могли понять, что, собственно, происходит: они здесь с папой и мамой и все же как будто в гостях, не у себя дома. В этот вечер они уснули с таким чувством, словно для них начинается совсем новая пора жизни.

Когда дети легли спать, он, к своему удивлению, обнаружил на кухне полбутылки ликера и торжественно принес ее в гостиную.

— Не выпить ли нам сегодня? По случаю знакомства?

Она, смеясь, кивнула.

Наутро их разбудил почтальон. Принес чек на пятнадцать тысяч гульденов. Тем самым был положен конец их финансовым затруднениям.

Вышла ли в свет книга, которой надлежало удивить мир, я не знаю. Но мне известно, что он написал рассказ обо всех перипетиях их супружеской жизни со дня хирургического вмешательства и что рассказ этот за огромные деньги куплен «Американским синдикатом воспоминаний» и будет размножен миллионным тиражом.

К каким последствиям это приведет? Одному богу известно.

Признание

Перевод А. Орлова.

Мне понадобилось съездить на поезде в Амстердам. Тяжелый состав прибыл строго по расписанию на крохотный вокзал моего родного городка. Городок наш до того мал, что скрежет тормозов услыхали все его обитатели, и мои родители тоже. Сыну-то нашему уже тридцать лет, вероятно, подумали они, глянув друг на друга, а он еще болтается, как щепка, в жизненном море. (Отец у меня пастор и обожает образные выражения.) Ну что ж, мысленно ответил им я, перешагивая через рельсы, считайте своего сына гнилой щепкой, где уж вам заметить чудесный свет, который гнилушка способна излучать в темноте.

Открыв дверь вагона, я застыл в изумлении.

Оказывается, я уже был там.

Уже сидел внутри.

Непринужденно сидел в углу, чем-то слегка озабоченный.

Значит, входить в вагон мне не нужно, я успел обогнать сам себя. Я медленно закрыл дверь и, точно пригвожденный к месту, замер на перроне, глядя, как начальник станции дает сигнал отправления.

И тут я обнаружил, что в руке у меня железнодорожный билет.

Стало быть, я еду без билета!

Стремглав я вскочил в уже отходящий поезд и очутился напротив самого себя, наедине с самим собой. Боясь произнести хоть слово, я с трудом решился сесть на скамейку — никогда не думал, что своим присутствием я могу нагнать на себя столько страху. Я поглядел на себя, а я тоже поглядел на себя. Да, так и есть. Тот же величественный лоб, благородная выпуклость которого теряется в тени пышной каштановой шевелюры; тот же ясный и вместе с тем проникновенный взгляд, хорошо знакомый мне по отражению в зеркале, чувственный рот моей матери, поистине чуткий нос моего отца и при этом моя стройная, но плотная фигура с чуточку великоватыми руками. А в довершение всего — тот же искалеченный большой палец, который я еще мальчишкой… под поездом…

Выдержать такое было невозможно. Где же стоп-кран? Мне показалось, что до него чуть не два дня пути.

Кто там сидел — чудовище, разносчик чумы, дикий зверь? Нет, там сидел я сам, разглядывая меня, — я сам. А поезд спокойно шел дальше, и ничего не происходило. Я дышал, я был жив, и меня было отлично видно, ибо тот наблюдал за мной.

Иные потрясения чреваты взрывом, иные гаснут, кончаются ничем. Что случилось с моим потрясением, когда я протянул себе билет со словами: «Вот билет, Херман», я не знаю.

Тот, к кому я обратился, вынул свой билет тем же жестом, каким это наверняка сделал я сам, и сказал:

— Билет у меня уже есть.

Итак, он ехал с билетом! И одет был, как я только теперь заметил, по-другому, чуть-чуть элегантней меня.

— Мы очень похожи, — сказал он.

— Значит, мы не… один человек? — пролепетал я.

— Нет, — улыбнулся он, — я безусловно был и остаюсь самим собой.

— Прошу прощения, но мне действительно показалось, будто… я покинул свое тело.

— Наше сходство позволяет нам перейти на «ты», — продолжил он с той же спокойной доброжелательностью в голосе, которую я порой с удивлением отмечал у себя. — Поразительно, но это сходство, похоже, увеличивается с каждой минутой. Ну-ка, проверим все как следует.

— Рост сто семьдесят девять, — воскликнул я, — объем талии восемьдесят два, размер обуви сорок третий, ворота — сорок шесть!

— Совпадает! — сказал он. — В самом деле как на одну колодку сделаны. А теперь посмотрим, похожи ли мы внутренне так же, как внешне. Кто ты и чем занимаешься?

— Пожалуйста! — с жаром воскликнул я. Сходство, зашедшее так далеко, перестало меня пугать: раз утрачена неповторимость внешности, стоит ли дорожить своеобразием внутреннего мира? Вот ведь какие странные ощущения обуревают человека в иных обстоятельствах. — Пожалуйста! — воскликнул я, встал и прислонился к двери. — Говорить о себе я могу только стоя, равно как стоя слушаю государственный гимн, ибо, как бы ты ни уважал гимн родной страны, гимн собственной жизни звучит не менее торжественно.

Не думаю, чтобы на свет я появился согласно продуманному плану. Наверняка нет. Мне кажется, я пробился в жизнь наперекор всему. До сих пор чувствую торжествующее ожесточение юного организма, который, покончив с паразитизмом, силой отделился от матери, и это стало одной из основ моей личности. Человек, считающий, что он на своем месте в этом мире, не видит ничего особенного в том, что живет, но, если ты считаешь себя здесь не на своем месте, ты счастлив, что все-таки существуешь. Правда, и от одиночества маешься, по милости окружающих. Ты ведь не только личность, ты еще и просто человек, и как бы ничтожны ни были твои чисто человеческие потребности, они тоже заявляют свои права — на любовь, симпатию и понимание со стороны ближних. Увы, у того, кто здесь не на своем месте, ближних нет, все люди для него — дальние. Отсюда его одиночество. Однажды в раннем детстве я видел, как отец, читавший в саду под большой липой, не глядя, точно соринку, стряхнул упавшую на руку тлю. Я тогда очень любил играть в саду, где была большая куча песка.

Когда я подрос, я стал замечать пустоту окружающих и радовался, что не растворился в толпе. Церковные обряды казались мне скучными, наука — бессмысленной, одни только женщины привлекали меня, так как хоть немного спасали от одиночества, укрепляли во мне чувство собственного достоинства, украшали мою жизнь.

Переехав в город, я остался прежним, хотя и сменил стога сена на будуары. То же могу сказать и о моих профессиях: нравятся мне почти все, но захватить меня целиком не способна ни одна. Я осваиваю их довольно быстро благодаря вполне сметливому уму, пусть не слишком острому, но достаточно восприимчивому, таким образом я занимаюсь всем подряд и бываю в самых разных местах; дядя мой твердит, что у меня в руках миллион возможностей устроиться в жизни.

Зато мне недостает постоянства, а потребность в нем все время растет. С каждым годом все отчетливей слышу я внутренний голос: остепенись, выбери постоянную работу, обзаведись семьей, стань нормальным человеком. Мир ты теперь знаешь, ни в чьих поучениях не нуждаешься, так угомонись же наконец. Мне и раньше иногда хотелось чего-то подобного, но лишь так, между прочим, как хочется пирожного, не более.

Сейчас я, так сказать, разъездной пиротехник, особенно часто я выполняю эту работу, когда приближаются торжества в честь королевского дома. Еще подростком я каждый год 31 августа[100] зажигал фейерверк, остальные предпочитали издали им любоваться — так я и стал немного разбираться в пиротехнике. Занятие безусловно интересное, но тому, кто хочет обзавестись семьей…

— Погоди, погоди! — вдруг прервал мою речь попутчик, глядевший на меня, пока я говорил, во все глаза. — У меня есть солидное положение, есть жена и двое детей, вот уж шесть лет я живу в одном и том же доме и понимаю, что это такое. Ты с ума сошел, если мечтаешь об этом. Я очень хотел жить, как ты, но всепоглощающая любовь к женщине, с которой я теперь связан узами брака, закабалила меня. Прекрасно, разумеется, ощутить, как твое прежнее «я» сгорает в пламени одной огромной страсти, только жертва оказывается слишком велика, а замечаешь это далеко не сразу. Говоря с женой, мужчина говорит с частицей самого себя, глядя на детей, глядит на частицы самого себя, приходя домой, входит в частицу самого себя — женатый мужчина весь день кружится вокруг самого себя. Если ты любишь себя, как я, поначалу воспримешь это с восторгом, когда же наконец поймешь, в чем дело, ничего уже не остановить, и все прежние желания терзают меня теперь, точь-в-точь как чудовища, тайком взращенные ведьмой в дремучем лесу. Именно ты, ты жил, а я вертелся волчком, мурлыкая от удовольствия. И до чего же обидно узнать, что мои мечты осуществил кто-то другой… Сейчас я на недельку вырвался из дому, я муниципальный служащий в городе Хенгело.

— Но разве ты не любишь жену и детей?

— Нет, — ответил он, — потому что они украли у меня жизнь. Они очень милы и не виноваты в случившемся, но простить я их не могу. Вот, погляди на них.

С этими словами он протянул мне семейную фотографию.

По моим жилам словно огонь пробежал. Женщина с таким лицом, что хочется благоговейно стать на колени, и двое детей, которые обещают свершение всех надежд, какие только можно возложить на детей человеческих. А этот мужчина, глава такой семьи, не желает больше я ней жить.

— Кто их не любит, тот, по-моему, безнадежный дурак, — сказал я, возвращая фотографию.

— А по-моему, безнадежный дурак тот, кто желает отказаться от жизни, которую ведешь ты, — быстро отпарировал он.

Каждый из нас уставился в ближайшее к нему окно, и купе стало похожим на двуликого Януса.

Я уже не радовался. Нигде в целом мире нет ни одной пары женских рук, по-настоящему родных для меня. Хватит с меня кочевой жизни, сыт по горло. А тут, за моей спиной, жалкий человечишка отшвыривает свое счастье, как гнилое яблоко. Не желая с ним больше разговаривать, я упорно смотрел в окно.

Мужики косили траву, коровы ждали окончания дойки, облака бродили по небу. Моему попутчику все это явно надоело, потому что немного погодя я услышал его шаги. Словно белый медведь, ходил он взад-вперед по купе, с каждой минутой все быстрее. Я же застыл у окна, как сибирский лед.

Внезапно он схватил меня за плечи, повернул к себе, долго и пристально всматривался в мое лицо и наконец сказал:

— Есть предложение: ты мечтаешь о жене, о доме и постоянной работе — я уступаю тебе все это; я мечтаю побродяжничать — уступи же мне свою жизнь. Никто ничего не заметит.

Я опустился на скамью, обуреваемый самыми противоречивыми чувствами. Мужчина, готовый без раздумий уступить любящих его жену и детей — такую жену и таких детей! — человеку, с которым еще и часу не знаком, вызывал у меня отвращение. Но, с другой стороны, получить без хлопот такую жену и таких детей было бы совсем неплохо, даже весьма соблазнительно. Должен признаться, я счел предложение попутчика просто гениальным. Возможность разоблачения совершенно исключалась. Мы еще раз внимательно оглядели друг друга. В душе я ликовал. Надо быть полным идиотом, чтоб отказаться от этого предложения.

В оставшееся время мы постарались как можно лучше посвятить друг друга в свои жизненные обстоятельства. На вокзале, зайдя в туалет, обменялись одеждой и затем несколько вечеров кряду подолгу беседовали в парке Вондела. Надо было много чего усвоить, чтобы каждый из нас сумел пойти по стопам другого.

Договорившись встретиться ровно через год на том же Месте, мы расстались.

Нет слов, чтобы описать волнение, которое я испытал, когда неделю спустя встретился с совершенно незнакомой Женщиной, принявшей меня как своего супруга, и с совершенно незнакомыми детьми, повисшими на мне с криками «папа, папа!». Однако держался я вполне нормально и скоро привык к новым условиям, хотя зачастую мне было очень трудно делать вид, будто я уже семь лет женат, ведь жена была мила, предупредительна и действительно меня любила. Я не жалел усилий, чтобы забылись все неурядицы, связанные с поведением предшественника; я стал образцовым отцом. Служба не вызывала у меня затруднений, и все мы были счастливы. И я был вознагражден сторицей: однажды, когда дети спали, жена села мне на колени, погладила меня по голове и сказала:

— Как благотворно отразилась на тебе та поездка, Херман, знаешь, мне порой кажется, что все снова как в первые годы после свадьбы.

Я прожил с ней к тому времени восемь месяцев.

Меня окружали мир, покой и любовь, я пользовался уважением, я честно исполнял свой долг. Неправда, думал я, что эта любовь и уважение предназначены не мне, а другому, они даются не навсегда, каждый день их надо зарабатывать вновь, как хлеб насущный. Я имел все, я был совершенно счастлив.

Однако к концу года счастье заметно пошло на убыль, и природные наклонности снова заговорили во мне. Похоже, ничего в себе навеки убить невозможно — я, во всяком случае, сделать этого не сумел. Стоило мне из окна конторы увидеть проезжавший по дороге жилой автофургон, и на целый день настроение было испорчено. Я старательно скрывал недовольство, но жена и дети не могли не замечать, что я уже не так счастлив, как прежде. И когда настал долгожданный срок, жена сама предложила мне удрать на недельку из дому. С облегчением я поехал на место встречи, а услыхав после взаимных приветствий первые же слова своего двойника, почувствовал себя навеки свободным от каких бы то ни было тягот, способных обременить душу смертного. Тот, второй, устал от скитаний и жаждал вернуться домой.

Так продолжается вот уже много лет. Каждый год мы меняемся ролями, и всем это на пользу. Неприязни в доме муниципального служащего нет и в помине, в количество детей увеличилось до шести.

Но вот что самое примечательное в этих превращениях: я сижу сейчас перед вами, и никто из вас знать не знает, кем из нас двоих я являюсь, да я и сам уже не знаю.

Будущее

Перевод Н. Ивановой.

Кто возьмет на себя смелость утверждать, что спустя десяток тысяч лет все на Земле останется неизменным? И едва ли найдется человек, которого не искушало бы извечное наше любопытство — заглянуть в далекое будущее, куда нам заказан доступ неумолимой природой. Потому, наверное, людей так и тянет хоть краешком глаза увидеть скрытое от нас, еще не ставшее явью завтра.

Стоит взглянуть на усыпанное звездами небо, и вас тут же заворожит грандиозное зрелище мириад небесных тел, блистающих радужными красками, тихо подрагивающих под музыку небесных сфер, населенных диковинными существами. Но может статься, восхищенному наблюдателю помешает появление невзрачного шарика, похожего на ощетиненного всеми иголками ежа. Вместо переливчатых красок он окутан грязно-серой дымкой, одинаково мрачной на солнце и в тени. Движение сей планеты сопровождается не гармоничной небесной мелодией, а режущим ухо скрежетом.

Это наша Земля. Торчащие иголки — не что иное, как бесчисленные фабричные трубы, серая пелена — дым, клубами вырывающийся из них, а в пронзительном скрежете смешались грохот молотов и рев гудков. От этого звука нет спасения, мощно вибрируя, он проникает повсюду, но обитатели планеты — люди — почти не слышат его. Как же так?

Среди леса фабричных труб то здесь, то там гордо вздымаются вверх блестящие башни. Резко выделяясь на мрачном фоне других сооружений, они красуются на заводской территории, словно яркое перо на шляпе. Ничего удивительного, тут производят людей. Все эти существа, которые спешат куда-то, разговаривают, едят, появились на свет именно в таких башнях. Единственное, что не дано им, — это смерть. Понятие смерти исчезло на Земле в незапамятные времена. Впрочем, люди и теперь не живут вечно, им отмерен срок. Останки тех, кто отслужил свое, перерабатываются на сырье для новой партии.

Конечно, прошло немало времени, прежде чем на Земле установился такой порядок. История перехода к новому типу людей сохранила немало интересных страниц. Какую сенсацию во всем мире произвел первый искусственный человек! Кроме ученых светил, к нему никого близко не подпускали, а любовно и бережно выхаживали его, боясь дохнуть, словно первенца молодых родителей.

Стоило ему чихнуть, как на следующий день все газеты пестрели сообщениями «Искусственный человек чихнул!». Если он просыпался рано, газеты захлебывались: «Искусственный человек открыл глаза в семь часов утра!» То было время, когда искусственный человек находился на положении баловня целой планеты. Но одним экспериментом дело не ограничилось. Опыт повторяли снова и снова, и он удавался. Вскоре появились второй и третий искусственный человек, за ними еще и еще. Их лепили партиями, точно рождественские пряники на огромном противне. Ну а когда искусственных людей удалось приспособить к работе, человечество просто ахнуло от восторга.

И что же? Скоро выяснилось, что искусственные люди прекрасно справляются с порученными им операциями, выполняя их во сто крат старательнее, чем это мог бы сделать человек, рожденный женщиной. Отовсюду посыпались заказы на искусственных работников. Компании приступили к массовым увольнениям рабочих, которые долгие годы честно выполняли свое дело. Страх и угроза голода сменили всеобщий энтузиазм.

Особенно встревожились отцы церкви.

Большой бизнес, однако, тотчас взял новое поколение расторопных рабочих под защиту. Правда, скоро все поняли, какую ужасную опасность для человечества несет усиление новой породы людей, но, когда опомнились, было уже поздно. Те сплотились и прибрали к рукам все предприятия по производству искусственной рабочей силы. Настала эпоха ожесточенных битв. Люди взялись за оружие, пытались лишить противника средств к существованию, последней защитой было гордое презрение к выращенным на фабриках существам. Но так или иначе людям пришлось сдать позиции под неодолимым натиском своих искусственных подобий. Человечество оказалось на грани уничтожения, немногие уцелевшие люди влачили жалкое существование парий.

И все же оставались упрямцы, которые не отрекались от прежнего, старого как мир, пути продолжения рода человеческого до тех пор, пока строжайшие запреты и даже наказания, установленные государством, не положили конец этому примитивному и недостойному занятию. Теперь уж никто и не помнит, как в былые времена людям удавалось воспроизводить себе подобных.

Эти события давно отошли в область преданий, над которыми меньше всего задумываются населяющие сегодня планету миллионы существ. Даже то, что предприятия по-прежнему производят людей в облике мужчин и женщин, объясняется, скорее, данью привычке или стремлением к некоторому разнообразию. Именно так, в двух ипостасях, некогда был начат выпуск первых образцов, не говоря уже о том, что такое различие помогает их узнавать. Правда, совсем недавно одна немецкая фирма сделала попытку создать бесполого человека. Результаты оказались многообещающими и были запатентованы. Таких людей ничто не отвлекает от работы, которой они отдают все силы. Хотя в их жизни, надо признать, меньше радостей. Зато среди них много филателистов.

Итак, различие полов все-таки помогало искусственным людям узнавать друг друга. Ибо у них есть свои особые сложности. Прежде всего, когда производство было поставлено на поток, оказалось невозможным снабдить каждого индивидуальной внешностью. Это было даже нежелательно: практика показала, что любое отступление от единообразия чревато неприятностями. Потому-то власти и установили обязательные стандарты лиц, слепки с которых хранились в международном банке в Париже. А людям даже лестно было получать лица от столь высоких инстанций. Тем более что все равно не имело значения, какое именно лицо вам доставалось. В жизни эти пять или десять утвержденных государством лиц все равно были бесполезны, перед людьми встала невероятной сложности проблема различать друг друга. Поэтому очередным указом всем предписано было появляться на людях непременно в маске, только так общество могло распознавать своих членов. А это уже само по себе неплохо: теперь люди могли хотя бы здороваться: «Привет, Ян», «Привет, Пийт».

Но в году оставался один день, когда никто не мог сказать «Здравствуй, Ян» или «Здравствуй, Пийт», — день карнавала. В этот день каждый сбрасывает привычную маску, и люди, неузнаваемые в своем истинном обличье, бродят в толпе себе подобных. По вечерам устраивается бал, на котором все танцуют, и под прикрытием одинаково стандартных лиц можно позволить себе любую вольность.

Вот и сегодня мы как раз угодили на праздник. Не клубится дым над трубами, фабрики остановлены, а скрежет механизмов сменила музыка, которая приводит в волнение ярко освещенные, переполненные залы. Улицы пустынны, хотя, пожалуй, не совсем, на одной из них кто-то есть. У подножия темной фабричной трубы сидят юноша и девушка. Они повстречались на вымершей улице и решили посидеть вместе.

— Почему ты не на балу? — спрашивает юноша.

— Я боюсь туда идти, потому что не могу снять маску, — отвечает девушка.

Юноша рывком распустил ее шейную косынку, и взгляд его остановился на ее левом плече. Девушка вздрогнула и разрыдалась.

— Послушай, — начал он, — я тоже не мог снять маску, а все-таки рискнул. Когда я вошел в зал, ко мне бросился патруль с криком «Снять маску!». Я объяснил, что не могу, нет у меня маски. Они рванули на мне рубашку, чтобы взглянуть на мое левое плечо, а потом стали толкать меня, перебрасывая от одного к другому и крича: «Фабричная марка! Где твоя фабричная марка?» Я ответил, что у меня ее никогда не было, а они принялись насмехаться надо мной и обзывать незаконнорожденным. Так и выгнали меня с этого бала. Но я и без них знаю, что родился не на фабрике, у меня была мать.

— А что такое «мать»? — сквозь слезы спросила девушка.

— Как бы тебе объяснить… Мать — это вроде как фабрика, только она выполняет свою работу дома. А ведь я вижу по тебе, ты тоже родилась от матери. Когда я был маленький, я очень гордился, что я не такой, как все, но окружающие сторонились меня и презирали. Тогда я сбежал от матери. После этого мне жилось спокойнее, а теперь вот снова то же самое.

Девушка глубоко вздохнула вместе с ним, и ее мягкая ручка легла на левое плечо юноши.

Пролетела ночь. И как же они благодарили судьбу за то, что не были искусственными существами, выпущенными на фабрике.

Амстердам

Перевод А. Орлова.

Каждый амстердамец знает Дом Четырех Братьев на углу Херенхрахт и Лейдсехрахт и наверняка с восхищением разглядывал цветную композицию — четверку братьев на рослом коне.

Красивый фронтон — напоминание о захватывающей истории — так сильно приковывает к себе внимание большинства людей, что, проходя мимо двух соседних домов, они едва успевают опомниться. А жаль, ведь эти дома относятся к числу самых достопримечательных зданий нашего города, и с ними связана не менее захватывающая, я бы даже сказал, более поучительная для амстердамцев повесть, чем история о четырех братьях.

Эти дома — близнецы, и денег на их постройку явно не пожалели.

Об этом говорит и широта замысла, и роскошные орнаменты из лепных цветов и фруктов, наконец, достаточно упомянуть имя Юстуса Винкбонса,[101] того самого, что построил для стальных королей XVII века братьев Трип величественное здание на Кловенирсбюрхвал, которое прежде вполне заслуженно называли дворцом.

Наверху, стоя в висячем саду, приветствуют друг друга поклоном две юные пары, по одной на каждом доме.

Справа от конька крыш — женщины в атласе и шелках, слева — мужчины в сукне и кружевах.

Не боги и не богини, не символы торговли или мореплавания, а скульптурные портреты молодых людей, для которых были построены эти дома и которые поселились здесь в 1670 году.

Хотя сами скульптуры не символы, вовсе без символики в те времена еще не обходились. Брачные узы изображал протянутый между мужем и женой канат, высеченный из камня. Это единственная прямая и строгая линия средь пышных орнаментов.

Но у одной пары, той, что на доме номер 392, канат позднее удалили зубилом и в руках ничего теперь нет. Их жесты наводят теперь на мысль о том, что эти двое либо стремятся соединить себя узами, либо презрительно отбросили их прочь, что уз еще нет или уже нет. Учитывая разрушительное действие трех столетий, солнца и дождя, можно с равной вероятностью утверждать и то и другое.

А вот вам повесть о чете, уже не связанной канатом. История о том, как красота Амстердама разрушила семью.

Говорят, жизнь человека становится порой средоточием счастья. Куда бы ни бросил он взгляд: в прошлое, настоящее или будущее — повсюду встречает его яркий луч света. Он укрыт в замке благополучия, и ничто ему не грозит. Это ощущение на редкость коварно, ибо человек начинает считать свою особу бриллиантом, а окружающий мир — лишь оправой.

Был такой период и в жизни Элеоноры ван Расфелт.

Куда ни посмотрит: вперед, назад или по сторонам — нигде не попадалось ей ни облачка, ни пятнышка.

Она росла далеко от города, среди цветущих растений, короче говоря, среди зелени, под голубым простором небес, а в плохую погоду укрывалась в родительском доме — наполовину средневековом замке, наполовину дворце с большим парком.

Все было чудесно: и сидеть возле матери, вроде бы вышивая в пяльцах и подбрасывая изредка в камин кусочки угля, так что языки пламени, шипя и потрескивая, на миг освещали массивные выступы на каменной стене; и прятаться в дальнем сыром углу с мокрицами и уховертками, где скудный свет, проникавший сквозь бойницу, едва разгонял мрак; прятаться, заставляя своих братьев, двух влюбленных принцев, годами добивавшихся ее благосклонности, себя искать, чтобы затем под видом объятий сунуть победителю за ворот просторной куртки жабу; и лежать нагишом на безлюдном крестьянском дворе, чувствуя кожей, как поросята тычутся пятачками; и качаться на высокой ветке. Как и у дятла, у нее были в лесу любимые деревья, раскидистые, с развилиной, на которой удобно сидеть, одно для юго-западного ветра, другое для северо-восточного. Чудесно было и посещать с отцом арендаторов, сначала сидя перед ним на рослой лошади, так что поводья поддерживали ее с боков, затем верхом на собственном пони, еще позже и до сего дня — вскачь, не разбирая дороги, на Щилохвосте; и совершать в хорошую погоду прогулки на другом своем любимом коне, иноходце, тоже было замечательно.

Сколько терпения проявила она, обучая его, жеребенка, иноходи, как забавно кувыркался он со связанными попарно левыми и правыми ногами, прежде чем постиг это искусство; зато потом не было для нее ничего прекрасней, нежели довериться плавному движению, рассматривать сменяющиеся пейзажи и чувствовать, как легкий ветерок прогоняет солнечный жар. Она любила свое прошлое. Не так, разумеется, как жена Лота,[102] которая от долгого плача по былому покрылась солью и превратилась в сталагмит, а следовательно, в труп, нет, — уж она-то знала: для прекрасного прошлого нужно цепко держаться за сегодняшний день, за тот его кусок, который можно ухватить.

И чего у нее только не было для такой цепкой хватки. Кот, которому она дала кличку Спинетик за удивительно музыкальное мурлыкание, и настоящий спинет,[103] откликавшийся на любые ее настроения, и библиотека наверху в башне, откуда можно было видеть окрестности и следить за погодой; там она иногда уединялась, чтобы почитать Деяния апостолов или просто собраться с мыслями. И еще сотни вещей. Проще было бы сказать, что из окружающего не доставляло ей радости.

Как строчные буквы рядом с заглавной, жили рядом с ней члены семьи — отец, которого она про себя звала Опорой, потому что все опиралось именно на него, мать, которую она звала госпожой Глупостью, ибо та проявляла во всем чрезмерное усердие, и два брата, два преданных навеки паладина.

И наконец, существо из другого мира, как deus ex machina[104] античной трагедии спустившееся в ее жизнь, чтобы, подав ей руку, увести в королевство ее будущего, в прекраснейший Амстердам.

Сын богатого купца Абрахама Хонселарсдейка, владельца пяти галионов на Средиземном море и семи флейт[105] на Балтийском, красивый, высокий, стройный, по моде одетый, он непринужденно чувствовал себя в любом обществе и право на роскошь признавал за собой с непоколебимой уверенностью, которая воспитывается поколениями, привыкшими к изобильной жизни, а о заботах и хлопотах, благодаря которым его отец сумел стать тем, кем он стал, полностью забывал — вот таков был ее жених.

О, она любила его, разве можно не любить человека, знавшего столько новостей, жившего в незнакомом, таинственном для нее большом мире и готового взять ее туда. Готового? Почитавшего за великое счастье, что ему это позволено.

Разве мог не нравиться ей он сам, его лошади, собаки, экипажи, сани для зимних прогулок, его кружева и сукна, красивая вышивка на его одежде. Конечно, лепестки розы не менее прекрасны, чем кружева и сукна, но эта красота создана богом, ее встретишь повсюду, он же владел красотой рукотворной, созданной людьми и встречающейся гораздо реже. При виде ее невольно приходит на ум, что бог слишком велик для нас, зато люди, создающие красоту, вполне нам равны и с ними можно потягаться.

Она видела в нем чародея с волшебной палочкой в руках, который только что поднял занавес и дал ей возможность заглянуть в будущее и увидеть картину настолько привлекательную, что буквально все в этом зрелище наполняло ее восторгом. Она видела небо, пестрое от мачт, вымпелов и парусов, корабли, пристающие к берегу, блеск вечно подвижных вод, то растекающихся зеркальной гладью средь низких берегов, то струящихся по улицам-каналам. Она любила воду и любила солнечный свет, она была натурой вселюбящей, как бывают натуры всеядные.

Она видела лабиринт узких улочек, скорее даже переулков, темных от собственной тесноты и от множества людей; люди проворно скользили в толпе, задевая друг друга рукой или плечом, на ходу перебрасывались обрывками фраз, многозначительными и полными более глубокого смысла, чем иные ученые рассуждения, ибо всех этих людей роднила вода. Вода приводила в движение целый город, точно водяную мельницу. И казалось, даже людские умы позаимствовали у воды толику живости и проворства, так много там было работы и так скоро все делалось.

Там предстояло ей жить, в этом новом чудесном краю. Не уток и лебедей увидит она из окон, а плывущие мимо корабли, с чердака же — целое море крыш. Она станет хозяйкой и сможет исполнить любую свою прихоть. В сопровождении служанок, обязанных ей повиноваться, она будет ходить за покупками на Дам, где толпятся матросы, рыбаки и торговцы, на Дам, эту оживленнейшую площадь Европы, где на каждом шагу можно встретить необычайное: надменного члена магистрата с пышной свитой, фокусника и акробата, а не то чернокожего арапа или важного путешественника в причудливой богатой одежде — медлительного северянина в тяжелых мехах и кожах, стремительного южанина в ярком просторном платье.

Во всем она готова участвовать: в переноске грузов по набережным, в работах на судоверфях, в плотницких мастерских и на канатных фабриках, готова пить и распевать песни в тавернах и кабачках — готова участвовать во всем, чтобы доля и ее усилий влилась в гигантское, объемлющее весь мир созидательное творчество Амстердама.

Как ни радовало ее прошлое, как ни ценила она настоящее, всего приятней ей было размышлять о будущем, о том будущем, которое однажды тоже станет прошлым.

И перед ним, обещавшим ей все это, будущее простиралось как залитый солнцем луг. Молодость, здоровье, светлая голова, тонкий вкус, спокойная, беззаботная жизнь при прочном благосостоянии, да еще, для полного счастья, любовь самой непосредственной девушки из всех когда-либо им встреченных, выросшей вдали от городов и потому куда более цветущей и пылкой, чем знакомые ему дочки купцов и чиновников. Именно ее введет он в новый большой дом и сделает там хозяйкой, именно ей покажет свой Амстердам. Он представлял себе ее сияющие глаза при виде всей этой новизны, представлял себе, как она украсит собою его встречи с друзьями, а прежде всего с ближайшими соседями — с братом и его женой, для которых выстроен такой же дом и которые сыграют свадьбу в один день с его собственной, — представлял себе, как она своими замечаниями оживит беседу.

Не стоит подробно останавливаться на описании двойной свадьбы и приготовлений к ней, ведь и без того хорошо известно, с какой пышностью наши богатые предки отмечали подобные события. С той минуты, как Питер де Кейсер[106] прибыл в имение Расфелт, чтобы сделать скульптурный портрет невесты для украшения фронтона, и до отъезда последних гостей Элеонорой владело упоение от стремительного, захватывающего ритма жизни.

Ей все это время казалось, будто она переросла и обогнала самое себя. Окружающие едва ли не преклонялись перед нею, счастье как бы освящало ее в их глазах.

Взлетев на вершину праздничной волны, человек испытывает невыразимое блаженство.

Итак, юные жены поселились на Херенхрахт, Элеонора ван Расфелт, супруга Виллема Хонселарсдейка, в восточном здании, а Вендела де Граафф, супруга Эверта Хонселарсдейка, в западном. У каждой из них было по три служанки, по пятнадцать юбок и по восемь корсажей. И дом каждой имел не только одинаковое количество окон, но и одинаковое количество кирпичей и соединительных швов на фасадах.

Мужьям пора было вновь браться за дела, которых немало накопилось в праздничные дни. Оба они были способными коммерсантами, обходительный Виллем занимался внешними сношениями, а прилежный и педантичный Эверт укреплял семейное предприятие изнутри. Братья хорошо дополняли друг друга.

А невестки? Вендела уже могла считаться молодой хозяйкой, уверенной в себе и в своем будущем, к которому она готовилась все предшествующие годы. Высокий, нарядный дом с мраморными коридорами и расписными потолками был для нее не чудесным сказочным дворцом, а вполне привычным жилищем. Она умела хозяйничать в таком доме, отдавать распоряжения, блюсти нужную дистанцию. О нет, она вовсе не была скучной педанткой, ценила встречи с подругами, увлекалась музыкой, отличалась порядочностью и никогда бы не совершила дурного поступка — просто она твердо знала, где как себя держать.

Элеонора так бурно выказала ей свою приязнь, что сперва она даже растерялась, но потом, несколько успокоившись, начала с интересом присматриваться к невестке, почувствовала к ней симпатию, захотела помочь делом и добрым советом.

В каждой семье сразу после свадьбы наступает первый кризис, вызванный тем, что цель достигнута. Вроде бы все пока веселит и радует, но в глубине подсознания уже вырастает вопрос: стоят ли блага семейной жизни затраченных усилий и принесенных жертв, оправдались ли великие надежды?

Преодолеть этот кризис жене, как правило, трудней, чем мужу, продолжающему заниматься своими обычными делами.

Виллем опять пропадал на бирже и на пристани или сидел дни напролет со своими бухгалтерами и писарями в конторе на нижнем этаже (тихонько стоя в коридоре, можно было услышать скрип гусиных перьев), тогда как у его жены изменился весь образ жизни, появились совершенно другие обязанности взамен старых, она вдруг осознала ценность того, от чего ей пришлось теперь отказаться, и новизна утратила для нее свой блеск. Вступив однажды в брак, навсегда обретаешь надежную гавань. Да, конечно! Как будто двое совместно достигают мертвой точки, как будто человек не изменяется на протяжении всей жизни. Даже брак, прерванный смертью одного из супругов, продолжает существовать для оставшегося в живых, претерпевая очередные изменения.

К счастью, первый кризис не вызвал у обеих юных жен слишком серьезных переживаний — Вендела привыкла жить, не ведая сомнений, а Элеонора по натуре своей была склонна полностью отдаваться вихрю новых впечатлений.

Домашнее хозяйство Элеонору не интересовало. В первый день она вызвала к себе трех служанок.

— Будешь подавать на стол и открывать двери, — приказала она самой красивой из них. Менее красивой поручила готовить пищу, а самой некрасивой — убирать помещения.

Уходили служанки, тихонько хихикая.

— Домашнее хозяйство, — сказала Элеонора, — это дыхание дома, и ничего необычного в нем нет.

А ей очень хотелось необычного. Погодите, ведь она же должна наконец рассмотреть вблизи, как этот Питер де Кейсер запечатлел в камне ее лицо. Она поспешила к своему вместительному комоду, но, пробежав пальцами по платьям, как арфистка по струнам, не нашла того, что искала. Нижние юбки и те были слишком роскошны, чтобы лезть в какой-нибудь из них на крышу.

— Барбара! — крикнула Элеонора, выйдя на лестницу.

— Слушаю, мефрау. — Самая молодая служанка, только что взятая в горничные, уже стояла перед ней.

— Не можешь ли ты, дитя мое, дать мне свою юбку, Мне надо слазить на крышу. Возьми пока одну из моих.

Раскрыв от удивления рот, Барбара сняла грубую хлопчатобумажную юбку и надела заморскую, в цветах, которую бросила ей Элеонора.

Получив возможность поносить такую вещь, служанка не могла скрыть своей радости:

— Теперь моя юбка будет шелестеть, а ваша — хрустеть. — На свежем румяном лице появилось выражение веселого лукавства. — А представляете, мефрау, как это запутает ваших поставщиков!

— Только ради путаницы и стоит жить на свете, Барбара. Запомни мои слова.

«Забавная начинается служба», — подумала Барбара, спускаясь по лестнице, а тем временем Элеонора протиснулась в слуховое окно. Красивый, новенький водосточный желоб был совсем рядом, рукой подать. Добравшись до его конца, Элеонора поднялась, ухватилась за опорную скобу, откинулась назад и начала разглядывать саму себя.

Затем она скользнула взглядом по тысячам амстердамских крыш. Мысль о кипучей жизни на дне красного черепичного моря привела ее в восторг и заставила обратиться к своему скульптурному портрету с такими словами:

— Элеонора, каменная моя сестра, лишенная души и потому достойная жалости, как же спесиво ты выставляешь напоказ свое бездушие. А ведь оно не вяжется с моей сестринской любовью, я-то сама, учти, всю жизнь гнусь под тяжестью огромной души. Поэтому, так же как моя рука передает тепло твоей холодной каменной шее, я передам тебе частичку своей души, сделаю тебя хранительницей той ее частички, которая тебе больше всего подходит. Прими же в вечное владение мою невозмутимость и мое постоянство, береги их вместо меня. Прими и все то, что соответствует твоему высокому положению, чтобы я при случае могла сослаться на тебя, а сама спокойно участвовать в том, что, словно дрожжи, способствует бурному росту города. Будь амстердамской дамой, каменная Элеонора, и оставь в покое живую Элеонору, простую амстердамскую женщину.

Она и сама, вероятно, испугалась последней своей фразы, но тот, кто столь официально начал свою речь, должен закончить ее в том же духе.

Прямо под ногами она видела камни мостовой и подъезд своего дома (туда как раз нырнул мужчина в серой грубошерстной одежде, наверное складской сторож), а вдали играла живым блеском река Эй, по которой там и сям скользили парусные суда. Взгляд ее задержался было на мачтах, словно прикованный к ним, а в следующий миг она вдруг почувствовала, что пора возвращаться. Осторожно, чтобы не сдвинуть образцово уложенные черепицы, добралась по водосточному желобу до слухового окна и бесшумно спрыгнула вниз. Юбка при этом раздулась колоколом, и Элеонора стала похожей на тюльпан, а ее ноги — на стебель.

«Вот что делают с женщинами слуховые окна», — подумала она с улыбкой и поняла, что в определенных слоях общества такое недопустимо.

В спальне она быстро переоделась и поспешила навстречу аппетитным запахам в обеденную залу, где Виллем уже сидел за столом. Тотчас же она опустилась к мужу на колени, оказавшись между ним и тарелкой горячего супа.

— Где ты была все это время? — спросил он, поглаживая ее локон.

— На чердаке, — быстро ответила она, прикрываясь полуправдой. — Я хочу познакомиться со всем нашим домом, знать каждый уголок, каждую балку, как если бы строила его сама. Птицы сами строят себе гнезда, а мы должны жить, как птицы, и, поручая строить наши гнезда другим, поступаем весьма непоследовательно. Так по крайней мере мы должны знать их целиком и полностью. — Затем, склонив голову над тарелкой, внезапно спросила: — К лицу мне пар? Богиня моря улыбается тебе сквозь туман.

— Давай обедать, пока суп не остыл.

Соскользнув с мужниных колен, она села за стол напротив него.

— А ты в самом деле богиня этого моря? — развеселился он.

— Да, я давала указания.

— А на кухню заходила?

— Нет, я начала с чердака. Но указания давала.

Суп, поданный господину и госпоже Хонселарсдейк, был известен в то время под названием «каттенбургская смесь» и приготовлялся из лука, моркови и корней сельдерея, сваренных в растопленном бараньем жире. Это блюдо очень любили портовые рабочие прибрежных островов.

— Чудесно! — воскликнула Элеонора, которой все было по вкусу.

После супа Барбара, все еще в атласной юбке, поставила перед каждым оладьи со шкварками и с изюмом.

— Для меня это чересчур. — Элеонора, избегая сала, отрезала тонкий ломтик, как отрезают кусочек торта. — А тебе нужны широкие плечи, чтоб смогли многое выдержать. По нашей милости ты наверняка каждый день теряешь вот такой кусок сала, — продолжила она, указывая на шкварку, выступавшую на поверхность оладьи и окруженную канавкой растопленного жира.

— Откуда ты знаешь способы приготовления подобных блюд? Их что, готовили в вашем доме? — внезапно спросил Виллем и положил свой прибор.

Элеонора рассмеялась.

— Я… способы приготовления? Ведь готовила Лейда, это, наверное, настоящие амстердамские лакомства.

— Ты же давала указания.

— Я распорядилась приготовить обед, и только, дорогой. Эти блюда — сюрприз и для меня. Если бы ты знал, как я ждала нашего первого совместного обеда. Жаль, я не могу съесть все оладьи, ведь мне надо быть стройной и гибкой! Зато тебе надо много работать ради меня. Кстати, раз уж мы заговорили о еде, у меня созрел новый план. Ты знаешь, что сказал профессор Баченбраузер, знаменитый лекарь из Гейдельберга? «Человек есть то, что он ест»… — В те времена цитаты были в большой моде. Однако Элеонора не умела цитировать по-настоящему и, чтобы не отставать от других, щедро пересыпала свою речь высказываниями придуманных знаменитостей, главным образом из Германии, о которой в Нидерландах знали не так уж много. Поэтому достоверность высказываний не вызывала сомнений, а Элеоноре все приписывали большую ученость с «восточным» уклоном. — Так вот о чем я подумала: у нас с тобой такой же дом, что и у Венделы с Эвертом, та же торговля, пусть и кухня у нас будет одинаковая: общий дом, общее дело, общая еда. По сравнению со мной Вендела — мастерица кулинарных дел, в этом я не сомневаюсь. Она наверняка знает почти наизусть «Искусную нидерландскую повариху и швею. Драгоценное пособие для голландских кухарок». Если пробить в стене круглое отверстие, так сказать внутреннее окошко, тогда из той части дома, где живет Вендела, сюда будут долетать все распоряжения по кухне. Благодаря одинаковой пище взаимосвязь двух семей станет еще прочнее. Ты согласен с этим, дорогой?

Виллем, не желавший продолжать знакомство с каттенбургской кухней и к тому же бессильный перед бурным темпераментом своей супруги, разумеется, был согласен, по крайней мере при отсутствии возражений со стороны Эверта и Венделы.

— Вендела с радостью нам поможет. А если помощь станет для нее обременительной, мы снова закроем окошко. Закажем корабельному плотнику иллюминатор со шторкой, и тогда твоей Элеоноре больше не придется ломать голову над провиантом.

— Не объяснишь ли мне, почему ты разрешила Барбаре ходить в твоей юбке?

На этот неожиданный вопрос Элеонора ответила не сразу, сперва она, пританцовывая, подошла к мужу и погладила его по щеке.

— Ливрея нашего дома. Ты ведь не дворянин, и мы не можем одеть слуг в цвета нашего герба. Мы знатны богатством, и герб наш — кусок дорогой материи. Вот почему мы должны одевать Барбару в дорогие одежды. Заниматься стряпней и уборкой в шелках нельзя, но тот, кто исполняет наиболее благородную службу, обязан поддерживать перед гостями достоинство дома. Я буквально приказала ей снять хлопчатобумажную юбку и надеть одну из моих. Только теперь она должным образом представляет нас.

— Сегодня утром один из моих страховых агентов принял ее за новую хозяйку дома.

— А чем она не хозяйка? Разве плохо сложена? Дай ей лук и стрелы — и перед тобой сущая Диана, дай ей сноп — Церера.

— Или Руфь.[107]

— Хорошо, пускай Руфь. Но кто знает, не явится ли нынче-завтра какой-нибудь Вооз,[108] готовый ввести ее хозяйкой в дом вроде нашего.

В ответ Виллем произнес знаменательные слова, навсегда запавшие ей в память:

— Хозяйкою не станет та, кому пришлось трудиться.

Многозначительная фраза, грозная, ужасающая, произнесенная супругом как нечто само собой разумеющееся. Элеонора слегка вздрогнула.

— Кому трудиться не пришлось, та станет ли хозяйкой? — спросила она, выделяя каждое слово.

— Есть еще одна возможность, — спокойно ответил супруг.

Элеонора поняла его. Итак, либо хозяйка, либо…

— Что будем делать после обеда? — Она заговорила о другом, обрывая прежние мысли.

— Мне надо поработать, дорогая. Письма ждут ответа, а потом у меня встреча с купцом из Каппадокии.[109]

— А на каком языке он говорит?

— На французском.

— Нельзя ли мне присутствовать при встрече? Я никогда не слышала, как говорят по-французски жители Каппадокии.

— Ему это покажется весьма странным. Добропорядочные женщины там всегда находятся в гареме, им разрешено лишь купаться в бассейне и читать Коран под охраной евнухов и сторожевых собак, а мечтают они об одном: добиться благосклонности своего господина и стать его любимой женой. Этому купцу твое присутствие покажется очень странным. На Востоке при крупной сделке иногда предлагают в подарок рабыню. Кто знает, что он подумает.

— Тогда я пойду гулять, мне нужен свежий воздух. Я ведь теперь жительница Амстердама, я хочу осмотреть свой город, и, раз ты со мной не идешь, я пойду одна.

Виллем взял руку Элеоноры и задумчиво погладил ее.

— Здесь не принято, чтобы купеческие жены гуляли в одиночку. Ты можешь взять карету и отправиться за город. Поезжай в Старую Церковь[110] или в Димен[111]. В городе тебе можно бывать только со мной, и то далеко не везде. А уж если ты непременно хочешь что-то увидеть в городе, то единственный приемлемый способ — пойти на Дам в сопровождении Барбары, которая должна следовать за тобой с медным ведерком или корзиной для провизии.

Резким движением Элеонора выдернула свою руку из руки супруга. В ее глазах сверкнула гордость свободолюбивой натуры.

— Разве мы в Каппадокии? Я намерена бывать там, где мне заблагорассудится, дышать свежим воздухом всюду, где он есть, а если ваше общество сочтет это неприличным, значит, я буду единственной среди купеческих жен Амстердама, которую мнение общества не волнует.

Швырнув, как из пращи, эти гневные слова, Элеонора тотчас же скрылась в соседней комнате — полубудуаре, полукабинете, предназначенном для встреч наедине, и захлопнула за собой дверь.

Она была взбешена. Первое сражение, сражение вокруг обедов, было выиграно. Слава богу, это ее больше не касалось. И второе сражение, сражение вокруг Барбары, веселой, смышленой девушки из народа, было выиграно тоже. Еще несколько таких побед — и путь к счастливым приключениям был бы свободен, а теперь вот его грозят закрыть навсегда, хотят доказать ей: ты попала в клетку. Ее любимый сказал ей об этом, ее любимый. Человек, который еще ребенком предлагал так растянуть имя Элеонора, когда ей пришлось подписаться, чтобы оно захватило Африку и Азию и чтобы последняя буква заканчивалась в Сахаре или на Памире, в зависимости от направления пера. А теперь, совсем взрослой, ей нельзя пройтись даже по улице.

Ее первый выход из дому был испорчен. А она так радовалась целый день, что наконец-то осуществит свою мечту. Как иные жаждут во что бы то ни стало попасть на ближайшую ярмарку или на свадьбу, куда их пригласили, так она все это время испытывала радостное нетерпение от близости Амстердама.

Все испортила одна фраза: «Здесь это не принято».

Молча боролась Элеонора со своей злостью и сумела ее обуздать.

Каждый знает о способности реки самоочищаться, знает, что чем стремительней течение, тем скорее очищается вода. То же и с мыслями: чем стремительней и мощней их поток, тем скорее освобождается разум от неприятных впечатлений. Так было и с Элеонорою. Неприятные переживания не задерживались у нее надолго, вот и теперь уже полчаса спустя к ней вернулась прежняя ясность духа.

Раз ей не дано права бывать там, где она хочет, ее замужество ничего не стоит. Она просто вырвет себе это право, ей нет дела до того, что скажут Виллем, Вендела или кто-нибудь еще. Никому, даже целому купеческому сословию, не позволит она командовать собой, как бы дорого ей это ни обошлось.

Так она и скажет Виллему, совершенно спокойно, не давая больше воли своему гневу.

По телу от испуга пробежала дрожь, как прежде, всколыхнулась душа. Никаких колебаний, она сделает по-своему. Пойдет ва-банк.

Виллема в обеденной зале уже не было. Торопливо, слегка побледнев от тяжести принятого решения, вышла она в коридор и увидела, как Барбара перед зеркалом Делает сама себе реверанс. Элеонора вступила в игру и в свою очередь присела в реверансе перед Барбарой.

— Госпоже Хонселарсдейк угодно повелеть своей горничной носить не иначе как шелковые или атласные юбки. — Еще раз присев в реверансе, Элеонора удалилась.

Нет, здесь еще не вздохнешь свободно, здесь у дверей воздух еще не тот, скорее прочь отсюда, без оглядки. Пока он занят беседой с каппадокийцем.

Наконец, наконец можно остановиться, посмотреть вокруг и глубоко вздохнуть.

Она стояла у перил высокого моста. Весна близилась к концу. Под ногами плескалась вода, над головою нежно шелестели листья вязов, молодая зелень отражалась в канале, солнечные блики играли в кронах деревьев.

Под деревьями, словно частокол, тесно жались друг к другу узкие домишки, темные, прохладные, кое-где испещренные солнечными зайчиками. Сквозь пролеты следующего моста виднелось продолжение канала, который в самом конце сворачивал вправо, показывая свой зеленый бок.

Разве этот зеленый бок — тоже канал? И вообще, что такое канал? Только вода? Или то пространство с крутыми замшелыми краями, которое вмещает ее? Или набережные под кронами деревьев, или пространство между стволами? Или все пространство между домами — большой канал? А может быть, и сами дома — его часть?

На эти вопросы был лишь один ответ: весь Амстердам — канал, даже церковные купола — канал, ничего тут больше и не придумать.

Элеонора заплакала от восторга, и слезы ее упали в воду.

«Это — обручение, — подумала она, — республика Венеция каждый год обручается с морем, почему бы и мне не обручиться с Амстердамом, если уж Амстердам — канал».

Из-под моста с глухим плеском выплыла груженная ярко-красными бочками зеленая барка. Управлял ею старик с обветренным лицом (в те времена такая работа заменяла морякам пенсию). Он уперся шестом в дно канала совсем близко от Элеоноры (она даже заметила, как что-то темное поднялось на поверхность вместе с пузырьками воздуха), затем оттолкнулся от шеста плечом, послал барку вперед и, подняв голову, увидел плачущую девушку.

— Эй, барышня, не желаешь ли прокатиться, развеселиться маленько! — крикнул он, приняв ее за матросскую подружку из какой-либо таверны Зедейка,[112] переживающую разлуку с милым; утром как раз ушел караван судов к острову Ява.

— А как я слезу на палубу? — спросила Элеонора сквозь слезы.

— Я причалю к набережной!

Старик, уже добравшийся до руля, слегка развернул его и направил барку к лестнице, уходившей под воду.

Элеонора сбежала с моста и оказалась у лестницы первой. Спустившись к самой воде, она дождалась барки, затем ухватилась за планшир и ловко прыгнула на борт. Старик был очень доволен.

Прямо по бочкам Элеонора прошла на ют.

— Можно мне к рулю?

— Если умеешь. — Он посмотрел на ее одежду и тотчас подумал: «Дорогая штучка».

— Куда нам надо?

— Я бы сказал, к повороту. Ты держи курс. — Опустив шест возле себя в воду, он стал продвигаться вперед.

Она села на румпель и стала править носком ноги, как это делали шкиперские жены. Глаза ее были на уровне мостовой и видели катящиеся с грохотом колеса и шаркающие башмаки пожилых людей. Элеонора была наравне с сапожниками в полуподвальных мастерских, наравне с кипами товаров, сложенных на улице и ожидающих подъема к темному квадратному люку, где их примет маленький человечек. Чем дальше они плыли, тем тесней становилось вокруг от великого множества лодок. Все эти суденышки загружали и разгружали, смолили и красили. Ни одна лодка не стояла просто так, ни один человек не сидел с удочкой и не поплевывал от безделья. Каждый трудился, а заодно насвистывал или пел. Крики лоточников гулко отдавались от стен домов. Судя по красному цвету лотков, продавцы расхваливали свежую клубнику.

Сверху ей кивали ветки вязов. Она скользила сквозь игру солнца и тени — солнца узких коридоров-улочек и тени домов. Тени были светлые, профессор Баченбраузер назвал бы их оттенками солнечного света.

Но вот старик махнул рукой вправо — дескать, лево руля! — а потом указал на темную арку, под которой им нужно было пройти.

Элеонору охватила сладкая дрожь: а вдруг этот старик — Харон и отвезет ее в подземное царство теней?

Разве не могут боги и сейчас еще порой инкогнито, как простые смертные, появляться среди людей? Она сама считала кое-кого божеством, сосланным на Землю, например собственного отца.

Она оттолкнулась кончиком носка, руль повернулся, и барка медленно скользнула в прохладную тьму.

Позади Элеоноры все погасло. Дневной свет чуть мерцал на влажных стенах туннеля. Из выкрошившихся швов свисали темные пряди мокрого мха. Воздух был промозглым и тяжелым. Вода струилась между стенами и бортами, и говор ее звучал глухо и зловеще. Впереди и сбоку от себя Элеонора увидела на воде чуть заметный след спокойно плывущей крысы; барка настигла ее, крыса нырнула и больше из воды не появилась.

«Амстердам, это тоже Амстердам», — подумала Элеонора. Название города наполняло ее тем расслабляющим теплом, какое возникает в душе при встрече с любимым, и все больше покоряло ее.

Способны ли вы мысленно произнести слово столь мощное, чтобы оно отразилось от каменных сводов? У Элеоноры оно отразилось не только от сводов, но и от стен, и от воды и зазвучало светлым, ликующим хоралом.

Холодный, сырой, похожий на погреб, туннель казался ей нутром живого, бесценного для нее организма, местом сокровенной жизни, а не леденящей смерти. И то, что она так скоро, во время первой же самостоятельной прогулки, проникла сюда, было для нее свидетельством согласия, ответом на ее слезы — Амстердам сказал ей «да».

За поворотом, под той же самой аркой снова блеснуло солнце, добежало до них по стенам и по воде, превратив фигуру старика в силуэт.

Вскоре они вышли на широкую воду. Корабли, пришвартованные к набережной, как бы протягивали свои рули навстречу тем, кто плыл мимо, словно стояли здесь в почетном карауле.

На мачтах и стеньгах реяли длинные вымпелы; ветер наверху был уже не городским, тесно жавшимся к земле или к воде, нет, там в вышине дул вольный ветер. И повсюду флаги — на вантах, на корме, среди мачт и такелажа. В доме праздник бывает лишь изредка, на борту корабля праздник всегда.

Между тем флаги — вовсе не главное, они только предвестники. По-настоящему украшают корабль его паруса; лишь когда они подняты, корабль обретает истинно праздничное величие.

Так думала Элеонора, сидя на румпеле. Яркое солнце и оживление вокруг наполняли ее радостью, казалось, и сама она украшена множеством флагов.

Теперь путь лежал среди выкрашенных светлой краской судов, на которых висели бурые от смолы шлюпки, мимо домов со смотровыми башнями, откуда судовладельцы могли в подзорную трубу заблаговременно увидеть приближение своих кораблей, чтобы успеть заключить на бирже новую сделку, а затем барка, миновав Новые шлюзы, вышла на открытую воду.

Элеонора впервые в жизни увидела открытую воду, воду до самого горизонта, воду, которая касается небес и которой касаются небеса, воду, по которой можно плыть и плыть, не ощущая более ни длины, ни ширины, ни высоты — необъятный дом моряка. Ей захотелось, чтобы ветер, доселе неведомый ей вольный ветер развеял ее тело на мириады частиц и разметал этот прах над бесконечными далями, приобщив к величайшему. В душе у нее словно звучала музыка Баха. Кругом во всех направлениях скользили лодки, мелькали просмоленные борта, крученые канаты, выцветшие паруса — творения этого города и его символ. Здесь лежала раскрытой великая книга Амстердама, страницы которой простирались до пределов Земли.

Моря должны быть свободны, да, свободны для Амстердама — вот что имел в виду великий юрист.[113]

«Как прекрасен брачный союз! — подумала она. — Оглянуться не успеешь, а ты уже на пути в Северный Ледовитый и Индийский океаны». Это ее океаны, ведь она — жительница Амстердама.

Отец, которого она глубоко уважала, владел лишь волнами, что пробегали по хлебным полям, у нее же были волны водяные, целые моря. Она сочеталась браком с водой.

Так бы и смотрела, не отрывая глаз, в эти бесконечные отблески, а еще лучше — в безбрежную даль, куда можно было попасть — только пожелай!

Правда, на сей раз так далеко плыть не стоит, она даже фыркнула, представив себе, как старичок повезет ее туда на своей плоскодонке с шестом. Скорее всего, они остановятся поблизости от шеренги свай, что горделиво ломают волны и дарят городу спокойную воду.

— Барышня, мне надо вон к тому лихтеру,[114] так что решай сама, ехать тебе со мной туда и обратно или я высажу тебя возле Нового городского трактира. Там наверняка найдутся желающие утереть твои слезы. — Старик кивнул на большое здание, чуть в стороне от их курса, солидно и прочно стоявшее на сваях над волнами; должно быть, нигде в целом мире не нашлось бы другого места, где так интересно побывать.

Конечно, Элеонора предпочла трактир, туда и обратно ее не привлекало, всю жизнь она стремилась только «туда», вперед, несмотря на препятствия, несмотря ни на что.

— Так я и думал, — пробормотал старый моряк, чьи предположения подтвердились ее выбором. — Не успеют те миновать Пампюс,[115] а про них уж и думать забыли. — И уже громко, обращаясь к своему рулевому, продолжил: — Ну давай, правь туда.

Элеонора слегка повернула руль, вода у борта забурлила, и они медленно заскользили к удивительной постройке, внушительному деревянному дворцу, поднятому с помощью свай в воздух.

Большие дымовые трубы говорили об огромных каминах и солидных кухонных плитах, высокие и широкие окна — о хорошем освещении и о том, что из них открывается прекрасный вид; после обильных возлияний Нептуну здесь было удобно принимать жертвы от Бахуса.

Когда они ткнулись бортом в сходни, старый моряк сказал:

— Ну что, барышня, разве я не обещал, что поездка тебя взбодрит? Теперь ты опять в лучшем виде. — И, указывая пальцем на трактирный зал, расположенный сразу за дверью, добавил: — Представляешь, сколько там деньжищ.

— Спасибо, дедуля, ты молодец, на том свете получишь в награду шест с золотым набалдашником. — Элеонора хлопнула старика по плечу, вскочила на сходни и побежала вверх по ступенькам. Бегать вверх-вниз по лестницам она любила всегда, это было ужасно весело.

У дверей, взявшись уже за ручку, она вдруг остановилась, резко откинула голову, так что даже локоны на спине подпрыгнули, и обвела взглядом весь фасад. То ли хотела убедиться, не глядит ли кто из окна, то ли попыталась вообразить, что здание плывет на фоне облаков и вот-вот задавит ее, то ли просто решила подарить старику грациозный прощальный жест. Вероятно, и одно, и другое, и третье. Наверное, поступки рождает лишь совпадение трех и даже более причин.

Когда Элеонора вошла в просторный зал трактира, шум на мгновение смолк, казалось, даже табачный дым улетучился. Этот городской трактир служил клубом для видных амстердамцев, местом отдыха для приезжих из Северной Голландии, гостиницей для тех, что прибыли по реке Эй из отдаленных провинций уже после закрытия шлагбаумов и попадут в город лишь на следующее утро; сюда же забредали случайные путники и просто люди, желавшие ненадолго отвлечься от забот, — и ее появление здесь было сразу замечено. Молодая женщина, одна в кофейне, значит, распутная, или одинокая, или отчаянная, — словом, есть на что посмотреть, и вот вам Элеонора.

Но ей вовсе не хотелось, чтобы смотрели на нее, она сама желала смотреть, поэтому прошла по залу с невозмутимым спокойствием, тотчас остудив всеобщее любопытство, нашла укромный уголок возле окна и пристроилась там.

Оставалось только потихоньку привыкнуть к новой обстановке, потихоньку, хотя помещение скоро вновь наполнилось шумом.

Она шума не слышала, увлеченно глядя в окно. Синее поле с его серебряными бороздами рыхлили и возделывали покачивающиеся, забрызганные водой исполины, которые тем не менее казались легкими пушинками, танцующими в лучах света, так что весь мир окрест выглядел резвым и шаловливым.

Поскольку ей не были видны сходни и сваи, она могла вообразить себя на баке поднявшегося над морем корабля, корабля, идущего в страну пальм, рассекающего дали на пути в страну пальм, все более широкие дали. Уже первая даль — какая же она огромная и светлая, а там, за нею, еще и еще. Элеонора могла теперь легко представить себе, что есть моряки, для которых каждый увиденный ими берег — пятно, загрязняющее горизонт.

Довольно долго глядела она на светлую воду, испытывая могучее, страстное желание прогуляться по амстердамскому полю.

А пока она так глядела, гвалт вокруг нее мало-помалу стал расслаиваться. Прежде всего выделились две компании, чьи оживленные беседы были особенно громкими. Каждая занимала отдельный круглый стол, на котором стояла посуда для вина и лежали курительные принадлежности.

Элеонора также обратила на этих людей внимание и Услышала обрывки их разговоров. Услышать разговоры было нетрудно, ибо люди успели порядком выпить и уже не старались приглушить свои голоса. Одна компания Рассуждала об отправке кораблей, о стоимости акций, Деятельности акционерных обществ и прибыльном помещении капитала; другая — о реях и лебедках, о якорных стоянках у Молуккских островов и плаванье вокруг мыса Горн.

Чем дольше Элеонора наблюдала за ними, тем яснее становилось ей, что эти две группы различны во всем — в одежде и манерах, в речи и внешнем облике, в жестах и взглядах.

У мужчин за дальним столом одежда была темных тонов, прямого покроя, наглухо застегнутая, чопорность которой оживляла лишь оторочка из белых кружев, — одежда, подходящая для рослых людей. Взгляды их были медлительны, будто всё, что они желали рассмотреть, само собою не спеша появлялось прямо перед глазами. Когда же взгляд наталкивался на что-то предметное, реальное, он становился вопросительным и словно бы случайным. Руки их были столь же длинными, как тела, пригодными для жестикуляции или разве что для того, чтобы надежно держать перо, ведь писание, по сути, та же жестикуляция. Голоса их были звонкими, протяжными, как раз подходящими, чтобы диктовать распоряжения в кабинете или приказывать слугам.

За ближним столом сидели совсем иные мужчины, телом покороче (встречались среди них и высокие, но высокий рост сочетался с широкими плечами), и волосы у них были короче, и одежда — короче и ярче, и говорили они короткими фразами. Взгляды их прямо-таки впивались в то, на что были направлены. Тут сидели люди, скорые на дело, привыкшие не размышлять, а действовать.

«Вот, значит, как, — подумала Элеонора по-немецки, как профессор Баченбраузер, — вот они, две группы людей, прославивших Амстердам, — те, кто надзирает, и те, кто трудится». Осторожно посматривая на них, она не могла решить, которая из двух групп достойна большего уважения. Творцы ее великого сокровища — совсем рядом, безмятежно отдыхают.

Но и отдыхая, они не забывали о работе. Послушать только, с каким пылом объяснял один из них назначение недавно придуманной им анкерной сваи, со специальным отверстием. Послушать только, как за вторым столом обсуждались все «за» и «против» новой разновидности акционерных обществ.

Элеонора почувствовала себя вдруг самой Историей, наблюдающей, как у ног ее возникают и развиваются события, ей не хватало лишь бумаги и золотого пера в руках.

Она почувствовала, будто ее возвысили, будто подоконник обратился в трон. Огромное счастье для женщины — участвовать в происходящем, взирая на него с пониманием и любовью. Если же она чего-то не понимала, ну что ж, она утешалась мыслью: «Один из этих людей — мой муж, а обнимая тело, обнимаешь всю личность целиком, стало быть, и ее знания».

«Мой муж — из тех, что сидят за дальним столом, — продолжала размышлять Элеонора, — ни описания анкерной сваи, ни вида на Магелланов пролив я никогда в нем не обниму, я обниму в нем лишь горы замыслов, возвышающихся над лесом цифр». Ее поражала таинственная сила, благодаря которой он с легкостью обеспечивал себе процветание. О да, она очень любила его, только бы он не лишал ее свободы.

Шум в зале постепенно усиливался, хмель разгорячил головы, за дальним столом кто-то резко отодвинул стул, рассказы моряков стали откровенно хвастливыми, а один из них вдруг умолк, пристально глядя перед собой.

Элеонора расхохоталась при мысли о том, что в подпитии люди поменялись ролями: у этих появились медлительные взгляды, а у тех — стремительные движения.

У нее чуть кружилась голова от безудержного веселья. Каких только событий не пришлось ей нынче пережить! Однако она даже не предполагала, что еще ожидало ее в этот день.

Началом послужил крик вбежавшего в зал человека, сразу прекративший и речи, и движения:

— Это они, они! Корабли Тейса де Волфа!

Не успел он договорить, как все тотчас стремглав хлынули к окнам, будто кто-то взял и приподнял трактир с другого боку. Элеонора попала в самую толчею.

— Что происходит? — спросила она кого-то, одновременно пытаясь оттолкнуть его от себя.

— А вы не знаете, барышня? Корабли вернулись с Явы! Их ожидают уже полтора месяца. Гляньте-ка вдаль.

Да, вдали можно было различить приближающуюся флотилию кораблей из двадцати, они шли в четком строю, по сравнению с ними весь прочий транспорт на реке Эй, казалось, нервозно суетился.

Уже на таком расстоянии ощущалась неудержимость их приближения. Они подходили как победители.

Корабли шли за флагманом на всех парусах двумя стройными колоннами. Можно было подумать, что они не зависят от природных стихий и даже подчиняют их себе. Отчасти так оно и было, ведь паруса их ловили ветер, а носы раздвигали воду.

И чем ближе они подходили, тем радостней становилось на душе. Их суровый вид по мере приближения смягчался благодаря воздушной легкости надстроек, которые выступали с каждой минутой все отчетливей, а также благодаря легкому перебору бриза по краям парусов и среди такелажа — гигантов словно бы охватило волнение.

Когда же от сильного порыва ветра корабли на мгновение вдруг накренились, точно желая пуститься в пляс или сказать: мы отнюдь не столь неуклюжи, как вы думаете! (похожими, но по сравнению с этим бестолковыми движениями больших корабельных часов восхищались, вероятно, сто лет спустя), — когда, наконец, повсюду на мачтах и реях стали видны человечки и флажки веселых расцветок, тогда первоначальная суровость вполне сменилась радостью возвращения, тогда Элеонора поняла, что корпуса кораблей, издали выглядевшие неповоротливыми, при ближайшем рассмотрении были произведениями большого искусства, великолепной, дивной гармонией канатов и дерева, ковчегами, где хранились ценнейшие сокровища, богатство целого города, целой страны.

Сердце Элеоноры забилось от волнения, когда она увидела, что народ обуяла восторженная радость. Сотни людей бросили работу, набережные Эй заполнились густыми толпами, будто весь город явился сюда ликовать и размахивать руками, будто весь Амстердам обернулся ярмаркой. Посетители трактира тоже устремились на улицу.

А Элеонора? «Душа — паруса человека, — подумала она, — стоит наполнить их ветром, и нас увлекает прочь, но мы вынуждены убирать их, вынуждены таить. Не таи своих мыслей, но таи свою душу».

Она покорно дала увлечь себя радостным танцующим толпам.

Это был воистину народный праздник, всенародное ликование по поводу того, что касалось каждого. Праздник, точно молния, ударивший в сердца. Господин и слуга, продавец и покупатель, женщина и рыбак, все как стояли за прилавком да у корыта, в рабочих блузах, фартуках, передниках, так теперь и плясали, прыгали да веселились. Дети собирались в стайки и, подражая родителям, вопили во все горло, а малыши просто махали руками.

Элеонора, воспламененная всеобщей радостью, прокладывала себе путь через толпу, словно горящий факел. Чужие руки тянули ее вперед, только увернется от одних, другие уже тут как тут, привлеченные стремительными движениями и пылающим лицом в ореоле локонов и лент. В порыве родственных чувств она всех без разбору обнимала за шею, прижималась щекой к щеке и кричала:

— Вперед, мой милый, вперед!

Несколько раз она подолом шелковой нижней юбки осушала слезы у какой-нибудь молча сидевшей в сторонке женщины и ласково увлекала ее за собой в праздничную толчею. Всегда ведь находятся люди, которым важные события приносят горе.

Между тем часть людей разместилась у самой воды на ступеньках набережной и на пришвартованных к ней судах, доверху облепила высокие мачты, ветви деревьев и различные деревянные сооружения, образуя плотный заслон и наблюдая за каждым движением флотилии — за тем, как постепенно убирались и закрывались на реях паруса, как корабли один за другим разворачивались по ветру.

Наконец они стали бросать якоря, грохот бегущих сквозь клюзы якорных цепей явственно прокатился над водой. И вот они замерли на месте, эти красивые звери.

Словно мартышки, начали спускаться по вантам маленькие человечки, было видно, как они выстроились на палубе, вероятно для смотра или расчета, а затем под громкие восторженные крики матросов над каждым кораблем на верхушке самой высокой мачты затрепетал на ветру большой флаг.

Этот флаг был особой привилегией Объединенной Ост-Индской компании, ни до того времени, ни после такой привилегии не существовало. На флаге было изображено алое сердце на белом поле. Сердце взвилось вверх, и матросы проводили его взглядом.

— Пойдем со мной, — сказал моряк, который обнял Элеонору за талию, предварительно вытерев руки о свои штаны, — пойдем со мной, теперь женщинам дозволено подняться на борт!

Элеонора разрешила взять себя за руку, и они поспешили сквозь толпу, по стенам шлюзов, по Слейпстейнен к Схрейерсторен, путь им уже издали указывал невероятный шум.

В этот день повсюду смеялись больше, чем в обычные дни кричали. То и дело слышались взрывы смеха, низкого глухого смеха мужчин и высокого пронзительного смеха женщин. Иногда вперемежку.

— Что здесь происходит? — спросила Элеонора своего спутника.

— Здесь грузятся женщины, желающие попасть на корабль. В аккурат отчаливают.

Одна лодка, в которой сидели тридцать-сорок женщин, после сильного толчка отвалила от набережной под возбужденный визг пассажирок. Чуть дальше стояла другая лодка, обе ни дать ни взять огромные, подвижные, дышащие морские анемоны с венчиком из плеч, рук, шей, голов и причесок. Они покачивались, и пели, и склонялись над водой, которая отражала их и обдавала брызгами.

Как у махрового цветка вся чашечка сплошь заполнена лепестками, так и лодка была до краев заполнена женщинами, те, что в середине, лежали, прислонясь к спинам сидящих у бортов. Пяди свободного места и то не увидишь, ибо даже в полную лодку прямо с набережной из толпы умудрялись зашвырнуть еще двух-трех женщин. И при каждом таком броске сердце у всех замирало от ужаса и восторга.

Тем не менее они словно бы умоляли об этом — женщины, бесконечно длинной вереницей медленно продвигавшиеся вдоль набережной.

Выглядели они франтихами, будто нарядились ради праздника, хотя на самом деле этот свет темных переулков пришел сюда в рабочей одежде.

С обычной своей непосредственностью они оживленно болтали, и чем ближе к ступенькам лестницы, где здоровенные мужчины неутомимо передавали этих красоток с рук на руки, помогая им попасть в лодку, тем пронзительней становились женские голоса, тем громче звучал женский смех.

Собравшийся народ обращался с ними совершенно по-дружески и с гордостью ими любовался, поскольку были они национальным достоянием.

Приоткрыв в улыбке рот, во все глаза следила Элеонора за диковинной погрузкой и перевозом ярких живых букетов, чей путь лежал на корабли Ост-Индской компании, над которыми в вышине трепетало красное сердце.

— Они плывут к своим мужьям? Это жены матросов? — спросила она у своего провожатого.

Моряк расхохотался.

— Ты что же, думаешь, они из союза домохозяек? Нет, милая, это вроде как привет из родного дома, награда за то, что сплавал на юг и обратно. Коли не утопнешь в море и не загнешься от цинги, они придут тебя встречать. Ведь нынче — великий день, день, о котором моряк весь рейс думает, много месяцев. А платит компания. Для нее это пара пустяков, ведь сколько добра моряки домой привозят — не счесть!

— Я тоже хочу сказать им спасибо! — воскликнула Элеонора и убежала от матроса к женщинам.

И снова напрашивается вопрос: почему она это сделала? Хотела стать похожей на других? Нет, пока нет, чувство коллективизма было ей в ту пору неведомо. Жажда приключений — вот перед чем она не устояла. Во-вторых, представилась редкостная возможность попасть на корабль, на такую чудесную, такую сложную штуковину, которая еще совсем недавно была далеко-далеко отсюда, и осмотреть там все уголки. И наконец, она ведь была теперь жительницей Амстердама, а мужчины на кораблях, если разобраться, как раз и создавали процветание ее города. Так разве это плохо — показать этим мужчинам, до чего она рада их возвращению?

На все эти мысли ушло полсекунды, и вот она уже среди жриц наслаждения, и даже в начале очереди. Без колебаний доверилась она могучим рукам грузчика, который с довольной ухмылкой опустил ее в шлюпку.

Встретили ее там как сестру, юную, подающую надежды сестру. Вокруг царила непринужденная атмосфера, женщины старались расположиться поудобнее, жались друг к другу, и Элеонора почувствовала себя прямо как в турецком гареме. Голова ее покоилась на чьем-то бедре, руки сплелись с чужими руками, на ее колено попало чье-то плечо, а ступни упирались неизвестно во что. «Плавучий гарем восточного адмирала, этакого эмира, умеющего пробудить в женах любовь не только к себе, но и друг к другу», — подумала Элеонора.

Она оказалась одной из последних, кто еще кое-как поместился в лодке, и вскоре раздался крик:

— Полна!

Каждый раз этот крик служил сигналом для броска. Теперь за руки и за ноги подняли рыжую толстуху, и началось обычное:

— И-раз… и-два…

Тут мужчины вдруг подмигнули друг другу, и толстуха от мощного броска перелетела через лодку и плюхнулась прямо в воду, к удовольствию зрителей. Отчаянно барахтаясь, она вынырнула и, едва переведя дух, заорала кидавшим ее мужчинам:

— Идиоты! Дурачье!

Один из гребцов резко оттолкнул лодку от набережной, чтобы удрать от визгливой нимфы. А та, насквозь мокрая, кое-как добралась до набережной. Большого сочувствия ей вызвать не удалось.

Наконец-то лодки отвалили от набережной и, покачиваясь, поплыли вперед, и женщин, редко покидавших свои кварталы, обуяло такое же игривое настроение, какое бывает у нынешних стариков во время увеселительной прогулки. Они радовались, словно дети, пели «Как легко скользит наша лодка» и «Бонни мой за океаном», вернее, что-либо совсем другое, ведь этих песен тогда в помине не было, окунали в реку ладони, брызгались, но не сильно, чтобы не пострадала косметика, а когда мимо проплывало каботажное судно, кричали и махали руками, словно Сирены при виде Одиссея.

Хотя Элеонора толком не могла в этом участвовать, радовалась она едва ли не больше всех. Вот жизнь так жизнь! Какой день, какой день! Одно приключение за другим. Теперь, например, посещение грандиозного корабля.

До чего огромным становился он по мере приближения, с какой отчаянной смелостью поднимался на волнах, и до чего искусная резьба, а вовсе не затейливые каракули, как мнилось издали, покрывала его деревянные детали, но игривое изящество было не только в этом, но и в гербе, и в фонарях на корме. А на полпути к корме — веранда при капитанской каюте.

О, там так удобно закусывать где-нибудь возле острова Мадейра, глядя в необозримый морской простор. С бутылочкой вина. В погожий день. Перед заходом солнца. И наблюдать за резвящимся дельфином. А после трапезы, стряхнув со скатерти крошки за борт, смотреть, как они уплывают в Атлантический океан. Самое удивительное — что все это случается в жизни, а не только в буйном воображении писателей.

«Впрочем, не менее удивительно и то, что сейчас происходит со мной, ведь я не в раковине среди наяд и еду не на свадьбу морской богини, нет, я, Элеонора ван Расфелт, участница реальных событий, принадлежащих нашему времени».

Погруженная в свои мысли, она смотрела только на сам корабль, не замечая хлопотливой суеты экипажа.

На борту кипела работа. Посередине правого борта был спущен парадный трап, роскошная штука с балдахином и ламбрекенами, предназначенный исключительно для высоких заморских гостей, флотоводцев и главнокомандующих, а также для членов Совета компании, но в этот день, когда возвышенное упало в цене, пришлось и ему послужить общему веселью. Кругом натянули гирлянды флажков, выкатили на палубу бочки, из ящиков, досок и козел соорудили столы и лавки, подвесили в разных местах матросские койки.

Часть матросов, не занятая в этих работах, стояла вдоль борта и у орудийных портов в качестве наблюдателей и, едва лодка с женщинами оказалась в пределах звуковой досягаемости, встретила ее словесным огнем.

— Привет, конфетки шоколадные, вот вы и опять здесь. Может, потрем вместе кой-какую посуду?

— Привет, котики ласковые, а ершики у вас еще не совсем истерлись?

— Сами скоро увидите. Иди-ка сюда, ты, с румяными яблочками, мужчины их любят!

— Эти яблочки для того и созданы, чтоб ими лакомиться. Ты их получишь, братишка, но смотри, чтоб не раздавил.

— Нет, я полегоньку.

— Эй, девочки, карета готова, только оторвите свои подушки от скамеек, а уж мы рассчитаемся на первый-второй.

— Сейчас вы поймете, мальчики, что вернулись в лучший уголок на свете, гляньте-ка на сдобных девочек, ведь они доставили вам столько радости.

С упоением слушала Элеонора новые для нее фразы. Как просто и как громко говорилось о вроде бы неприличном, как свободно вылетали слова. Вот он — язык рабочего люда, вот он — язык труда, язык решительных действий.

В ней вспыхнуло желание усвоить этот жаргон. Литературной речью она овладела достаточно хорошо, теперь бы овладеть совсем не литературной.

Под оглушительные ликующие крики лодка с женщинами аккуратно прошла вдоль кормы и осторожно причалила к парадному трапу.

И началось. Женщины, забыв о своих восточных позах, повскакали на ноги, стали толкаться, кричать, визжать и притопывать от нетерпения. Едва отдали швартовы, они ринулись на абордаж, и на палубе возникла толчея, в которой обе стороны слились в жаркой рукопашной. И как в бою нельзя заранее знать, чью кровь придется пролить, так и здесь речи не было о свободном выборе. После долгих месяцев поста уже не до личных вкусов. Скоро всю палубу заполонили обнимающиеся и целующиеся парочки, стройный парусник стал кораблем любви, от носа до кормы слышалось воркование и приглушенный щебет. А чуть позже кое-кто уже начал прикладываться к стоящим наготове кувшинам.

А Элеонора? После участия в штурме, уступив первому порыву, она тоже крепко обняла стоявшего напротив нее матроса. Ну и что? Каждый на борту был героем и имел право на привет от дочерей родной страны.

Но когда этот моряк, вместо того чтобы галантно проводить ее к праздничному столу, принялся лапать ее и мусолить губами, она прямо озверела от ярости и, кусаясь как собака, царапаясь как кошка, брыкаясь как лошадь, наконец ужом выскользнула из объятий ошеломленного ухажера. В следующий миг он опомнился и с криком «Ну, погоди, дрянь!» кинулся за ней. Умение бегать как лань на сей раз Элеоноре не помогло, свободного пространства не было, и в панике она юркнула, как мышь, в темную дыру кормового люка и очутилась в полутемном помещении, откуда не было выхода; лихорадочно ощупав все вокруг, она вновь попала в лапы взбешенного преследователя.

На удары ног о переборку и на крики, сопровождавшие борьбу, отворилась дверь, и мужской голос громко спросил:

— Что происходит?

— Девка артачится, — ответил рассвирепевший матрос.

— Уж раз вы здесь, прежде всего отпустите друг друга, — приказал голос.

Исполнив приказание, они (Элеонора была весьма растрепана) вошли в просторную, хорошо обставленную каюту, где человек десять скорее с досадой, чем с любопытством, оторвались от своих занятий и развлечений. Вероятно, это был командный состав, по традиции не участвовавший в празднике.

— Если ты артачишься, то зачем сюда явилась? — спросил отворивший дверь офицер, проникаясь сочувствием к подчиненному.

— Я прибыла сюда передать привет всему экипажу, показать, как я рада его благополучному возвращению. Я еще никогда ничего подобного не видела. Я недавно в Амстердаме, а приехала из Оверэйссела, — сказала Элеонора, едва сдерживая слезы.

После первых же ее слов мужчины поняли, что она тут случайно, и досада их сменилась веселым любопытством.

— Но как ты сюда попала?

— Вместе с остальными. Наблюдая за их отправкой, я решила, что каждая молодая женщина обязана принять в этом участие, и вклинилась в очередь. К тому же мне очень хотелось побывать на таком большом корабле.

Объяснение Элеоноры вызвало поначалу смешки, хмыканье, покачивание головами, а затем вдруг вся каюта взорвалась гомерическим хохотом. Худые хлопали себя по коленкам и от смеха сгибались пополам, толстяки держались за животы и запрокидывали головы, а кое-кто катался по полу, умышленно причиняя себе боль, чтобы подавить смех.

А Элеонора? Ее смеющиеся уста ловили слезы из плачущих глаз.

Не смеялся лишь незадачливый ухажер. Сообразительный и смелый в будничной жизни, он стоял теперь дурак дураком и с явным облегчением ушел, когда офицер, открывший дверь, сказал, сдерживая смех:

— Поищи себе другую, Янсоний, должно быть, найдешь еще кого-нибудь.

Элеоноре офицер предложил сесть и, как только хохот немного утих, спросил:

— Кто же ты, в конце концов? Или я должен обращаться на «вы»?

— Ну за девицу легкого поведения я теперь уж вряд ли сойду, — сказала Элеонора, утирая слезы, — следовательно… Хотя, с другой стороны, ваш подчиненный так основательно меня потрепал, что в нынешнем моем виде я едва ли способна вызывать к себе уважение (при этих словах Элеонора попыталась прикрыть дыры на платье), а поскольку вы меня защитили, я из благодарности к вам не вправе обижаться на фамильярное обращение. Как я уже говорила, живу я в Оверэйсселе, а в Амстердаме остановилась у тетки на Херенхрахт.

Из-за щекотливых деталей своего приключения она не посмела сказать правду.

— И вы никогда прежде не бывали в Амстердаме?

— Нет, я здесь в первый раз. — И тут же, указав на широкий эркер с видом на воду, оживленно, желая сменить тему разговора, и более раскованно, поскольку к ней обратились на «вы», добавила: — Он-то, наверное, и расположен над кормой. По пути сюда я подумала, как здорово в нем обедать, например возле острова Мадейра, а после обеда стряхнуть объедки в океан.

— Если хотите, можно расположиться там, — сказал офицер, почувствовав к ней симпатию. — Вам придется погостить у нас некоторое время, ведь, пока поднят флаг с изображением сердца, никто не имеет права ни подняться на корабль, ни покинуть его. Мы сейчас так же далеки от земли, как посреди Тихого океана. А если я наполню два бокала мадерой, то мы окажемся возле Мадейры, и ваша мечта станет почти реальностью.

И вот Элеонора уже беседует за бокалом вина с офицером в самом уютном уголке корабля, в уголке, освещением и красотой убранства больше похожем на будуар времен Людовика XV, чем на каюту голландского судна XVII века.

Она кое-как привела в порядок свою прическу и одежду, и под действием вина и оживленной беседы ее бледность и застенчивость сменились румянцем и уверенностью.

Взгляды их были устремлены на запад, на широкий разлив реки Эй и на две полоски суши, острова Рёйхоорд и Хоорн, а затем скользнули к югу, где за зеленеющими берегами виднелся коренастый силуэт харлемского св. Бавона.[116]

Во всех направлениях по реке сновали суда, каботажные, рыболовные, тьялки, лихтеры, ялы, шлюпки.

Как счастлива была Элеонора, что может исполнить свое страстное желание совершить экскурсию по этому музею под открытым небом, ведь ее недавний защитник, а теперь кавалер умел ответить на все вопросы. Он знал любую модель, любую техническую тонкость, знал маршруты, а нередко и какой груз везет то или иное судно, знал размеры шлюзов в Гауде и в Дордрехте. И о самом плавании, о силе ветра и сопротивлении воды он рассказывал так, что она как бы видела все собственными глазами и запомнила навсегда.

Пока он говорил, взгляд его часто скользил по ее мягкому, но энергичному профилю, однако ее глаза, неизменно направленные на предмет, о котором шла речь, лишь однажды поблагодарили его восхищенным и полным уважения взглядом.

Человек он был молодой, приятный, с густой шевелюрой, с ясным и живым взглядом, с усами, придававшими его лицу веселое выражение — выражение неистребимого оптимизма.

После третьего бокала он спросил:

— Не хотите ли осмотреть наш корабль?

— Конечно, очень хочу! Но не будет ли мне снова грозить опасность?

— Вы находитесь под моей защитой, и с вами ничего не случится. К тому же страсти, наверное, несколько улеглись. Правда, это и сейчас еще не детский садик.

— В провинции тоже приходится терпеть типов вроде здешних. Как они порой при этом надоедают, да еще кричат: «Мы тоже люди!»

— Знаете что, сначала мы спустимся на нижнюю палубу, совершим прогулку в утробе, как черви. Вот, смотрите, это — офицерский люк, через него можно попасть в любое подпалубное помещение; но сперва убедимся, не следит ли кто за нами, так как я не уверен, что капитан одобрит нашу затею.

Он присел за спинкой тяжелого кресла, скрывавшего люк от взглядов других офицеров, открыл его и быстро кивнул. По этому знаку Элеонора мгновенно и незаметно для остальных скользнула вниз, он следом за ней, и крышка люка над его головой снова опустилась.

С минуту они привыкали к полутьме (помещение освещалось лишь двумя узкими иллюминаторами), а затем для Элеоноры началась прогулка, которая могла бы подсказать Жюлю Верну тему романа о путешествии к центру Земли.

Из первого отсека, где хранились карты и инструменты, где мягко и таинственно поблескивала медь, где можно было увидеть глобусы, географические карты, карты морей и звездного неба, узкий трап и дверца вели в просторное помещение. Полутьму в нем прорезали лучи света, проникавшие сквозь застекленные иллюминаторы и отверстия в деревянном корпусе корабля.

Здесь Элеонора почувствовала аромат тропиков, опьяняющий аромат мгновенного расцвета и увядания, аромат, висящий над тропическими широтами по всей окружности земного шара. Они пробирались и протискивались между штабелями незнакомых ей товаров, прикрытых материей, листьями и стеблями, товаров, каждый из которых обладал своим особым запахом. Присев на какой-нибудь тюк, провожатый объяснял Элеоноре, что это за товар, где и как его добывают, давал ей понюхать растертый листок или стебель. Потом они очутились в боковом проходе, где шеренгой стояли пушки; через пушечные порты Элеонора заметила, что нацелены пушки на купеческие дома. Она споткнулась о пирамиду сорокафунтовых ядер, раскатившихся с глухим стуком.

— А не положить ли мне ядрышко в витрину вон той лавки? Где тут порох и фитили? — Дурачась, Элеонора взялась за поворотный механизм одной из пушек.

— Оставьте, барышня, на борту слишком много опасных игрушек. Советую вам пройти здесь на цыпочках, потому что вон там расположена крюйт-камера, способная всех нас отправить на небеса. Жалко было бы красивых девчонок.

Почтительно и осторожно прошла Элеонора мимо затаившейся опасности.

Хотя офицер все время был с ней наедине в полутемных помещениях и иногда на трудных участках пути протягивал ей руку, он не позволил себе ни одного несдержанного движения. Помня о той ситуации, в которой с ней познакомился, он старался вести себя хладнокровно.

Они вошли в провиантский склад, здесь рядами стояли кадки со шпигом и солониной, бочки с бобами и с квашеной капустой и пахло отнюдь не тропиками.

— Эти продукты давно следовало выкинуть, — сказала Элеонора, зажимая нос.

— Мы иной раз месяцами едим то, что и пищей-то грех назвать.

— Это так же противно, как балаганная толстуха на ярмарке, которая зарабатывает на хлеб, выставляя напоказ отложения прежде съеденного. — Элеонора внезапно разразилась смехом, загудевшим внутри пустых бочек.

Быстро покинув это не слишком эстетичное место, они по узкому трапу добрались до кубрика с подвесными койками и здесь впервые столкнулись с любовью. Оставив позади матросские койки, Элеонора и офицер очутились на средней палубе и с удовольствием вдохнули свежий воздух.

Первая вспышка любви к этому времени уже приугасла. Многие, угомонившись, весело поднимали за длинным столом бокалы и затягивали песни, не обращая внимания на любовные парочки вокруг. Не натолкнуться на парочки было немыслимо, так что Элеонора и ее провожатый долго не могли решить, в какую сторону двинуться.

— Я знаю куда! — воскликнула вдруг Элеонора. — Полезем по вантам на марс, благороднейшую часть корабля.[117]

Ее спутник невольно отпрянул, удивленный таким предложением из женских уст.

— Давайте! «Не колебаться, за дело браться», как говаривал профессор Баченбраузер. Я полезу первой. — И, тут же схватившись за вант-трап, стала подниматься по нему, ловко и уверенно, как белка. Офицер последовал за ней, словно мученик, куда менее ловко и быстро.

«Невероятно самостоятельное и взбалмошное существо, — думал он, — ничто ее не остановит».

Элеонора, взбираясь все выше и выше, не думала ни о чем. Поравнявшись с «вороньим гнездом», она ухватилась за его край и мигом очутилась внутри. Немного погодя и офицер сел рядом.

Теперь они скрылись от любого взгляда, скрылись от всего корабля, сидели в этаком двухместном небесном теле, у которого не было ни орбиты, ни вращения, — на прикрепленной к мачте неподвижной звезде.

Перед Элеонорой снова открылся Амстердам, но уже со стороны реки. Он был виден гораздо лучше, чем утром, целиком, со всеми своими кварталами, пронизанными сетью каналов, всюду меж угловатыми домами блестела вода, всюду вода и суша соединялись цепочками судов. Город напомнил ей гигантскую морскую губку.

Указывая на красное сердце, реявшее совсем близко от них, Элеонора спросила без всякого перехода, как спрашивают о том, что давно уже не дает покоя:

— Для чего вам такой обычай? Разве у матросов нет жен? Дома в городе полны женщин! Почему вы допускаете подобное на борту корабля?

— Я объясню, хотя все это не вполне для девичьих ушей. Видите ли, наши матросы холосты. Если я скажу вам, что больше половины экипажа не возвращается из столь дальних путешествий, вы поймете, что обзаводиться женами матросам не имеет смысла. Кто плавает на Восток, связан с жизнью так непрочно, что как бы и не считается живым. Поэтому на пристани их никто не встречает. А ведь и матросу нужен хоть кто-нибудь. Целый год он лишен всего, и какой же голод его обуревает. Нет, не голод. Неутоленная жажда. Вы сами в этом только что убедились. И если бы сейчас моряков с годовым жалованьем в кармане просто отпустили на берег, ничего хорошего не вышло бы, они бы оказались во власти женщин, и каких женщин! От всех заработанных денег наутро гроша ломаного не останется. Этого компания не хочет. Чтобы защитить моряков от них же самих, она ввела этот обычай. Нанимает женщин и организует их доставку. Когда матросы сойдут на берег, они по крайней мере будут уже владеть собой.

— А офицеры? А вы? — Вопрос вырвался у нее помимо воли.

Краска залила его мужественное загорелое лицо, и с тем движением, какое проделывает солдат, становясь во фронт, он ответил:

— Более высокое звание требует и более высокого самообладания.

Этим ответом он одновременно укротил свое внутреннее волнение, ибо от сидевшей подле него Элеоноры исходил такой соблазн, что несколько раз ему лишь с большим трудом удалось подавить желание обнять ее.

Элеонора, разумеется, заметила это и, стремясь направить беседу в иное русло, быстро попросила:

— Расскажите что-нибудь о последнем плавании. О самом удивительном вашем приключении.

— Трудно сказать, что было самым удивительным. Когда находишься в море, удивительные события следуют одно за другим; в тропиках то и дело спрашиваешь себя: неужели этот мир тот же, в котором ты родился? Но самое опасное приключение связано со штормом, налетевшим на нас у Негапатама.[118]

Мы шли близко к берегу (в такое время года никогда не ждешь сильных ветров), но внезапно нам пришлось бросить якоря на расстоянии мушкетного выстрела от скалистой гряды, которая, словно далеко выдвинутый волнорез, защищает берег.

Пока мы убирали паруса и задраивали пушечные порты, шторм разыгрался не на шутку, и вся наша надежда была лишь на якоря.

Окажись вы тогда на корабле, вы бы зажмурили глаза. Впереди надвигающиеся горы воды, позади скалы в пене разбившихся валов, за скалами на берегу местные жители, предвкушающие нашу гибель, справа и слева кипящая бездна, над головой свинцовое небо в клочьях летящих туч и сверкающих зигзагов молний, а под нами, в глубине, зияющие провалы океана, где порой на мгновенье мелькало обтекаемое тело акулы (хищники будто чуют, что кораблю грозит беда), — куда ни глянь, со всех сторон жуткие, вызывающие дрожь картины.

И ничего, ничего не могли мы предпринять, разве только по возможности укрыться от донной волны, если она вдруг появится. Вы, наверное, слышали, это волна, которая прокатывается по кораблю с носа до кормы и смывает все, что может сорвать с места. Лишь несколько человек, крепко привязанных, оставались наверху для наблюдения.

Матрос, находившийся на корме, возле фонарей, заметил шлюпку, оторвавшуюся от другого корабля, стоявшего на якоре недалеко от нас. Шлюпка, взлетая на волнах, двигалась в сторону наблюдателя. «Скоро ее в щепки разобьет о скалы», — подумал он. Не спуская со шлюпки глаз, в тот миг, когда она очутилась на гребне волны, он обнаружил, что в ней люди. Обычно при штормовой погоде в шлюпки сажают нескольких матросов, следящих за их сохранностью. «Может быть, они пройдут близко от меня и я смогу бросить им конец», — с этой мыслью матрос, отвязавшись, приготовил трос к броску. Шлюпка все приближалась, казалось, пройдет она под самым кормовым свесом. Матрос, держа конец наготове, увидел вдруг, что шлюпка полна воды и волны вот-вот затопят ее окончательно. Двое моряков непрерывно вычерпывали воду, трос им не поймать.

Тогда наш матрос, улучив момент, прыгнул в бушующую стихию, вынырнул возле шлюпки, перебрался через борт и мгновенно закрепил трос.

Риск был огромный, но трос выдержал, якорные канаты тоже, шлюпка была спасена.

Слушая рассказ, Элеонора откинулась назад, заложив руки за голову, и взгляд ее скользил все выше и выше по вантам, пока не достиг верхушки мачты, на которой развевался флаг.

— А матрос, проделавший все это, сейчас на борту? — спросила она, не меняя позы.

— Да, сейчас вспомню, кто это был. Ага! Это Янсоний, доставивший вам столько неприятностей.

Уже в который раз слезы брызнули из глаз Элеоноры. Чего только не случается в этом проклятом, дурацком, благословенном Амстердаме!

— Так мне надо было?..

Молодой офицер не ответил, понимая, что вопрос задан не ему. Теперь он мог наблюдать за ней более откровенно и, чем дольше на нее смотрел, тем больше она ему нравилась. Он хотел лишь одного: заключить ее в свои объятья и превратить «воронье гнездо» в гнездышко любви, однако что-то удерживало его от этого. Возможно, ощущение, что Элеонорой владеют более глубокие чувства, нежели обычная плотская страсть.

Флаг тоже не дал ответа. Он продолжал беззаботно трепетать, откликаясь на завихрения и толчки ветра, возвещая о незримом движении, царящем повсюду, о колыхании и волнах, летящих все дальше подобно птицам, к тому же и выглядел он великолепно — мягкий алый цвет средь небесной синевы, порой в столь пламенном изгибе, что сердце напоминало скорее факел.

«Сердце, которому не дано кровоточить, которое способно лишь пылать, — подумала Элеонора, — пылать и трепетать».

И все же ответ она получила. Флаг стал приближаться к ней, сердце, снижаясь, вырастало в размере, а когда очутилось возле Элеоноры и она вскочила ему навстречу, сердце, продолжая трепетать, на мгновение прикоснулось к ней и озарило ее таким ярким светом, что у Элеоноры словно зарделось все тело, прикрытое рваной одеждой.

Флаг, миновав «воронье гнездо», опускался ниже и ниже, а Элеонора неподвижно стояла, опершись спиной о мачту, и пыталась где-то вдали снова отыскать себя.

Офицер при спуске флага совершенно изменился. Привел в порядок одежду, стряхнул с нее пыль, выпрямился, а как только флаг оказался на палубе, коротко и сухо заявил:

— Пора возвращаться. — Внизу он добавил: — Подождите меня: вы вернетесь вместе с нами. Не беспокойтесь, больше вас никто не тронет.

И правда, дисциплина была восстановлена, власть женщин кончилась, ни один моряк уже не глядел на них. Словно призраки в час рассвета, женщины торопливо сели в лодки и уже без песен и веселой болтовни отправились на пристань.

Элеонора, подождав полчаса, села в офицерскую шлюпку. На обратном пути никто не сказал ей ни слова.

На набережной все стали расходиться, а ее провожатый, вновь почувствовав себя свободным от корабельной дисциплины, взял на прощание ее за руку и скромно, не глядя на нее, спросил:

— Может быть, мы встретимся еще раз?

Элеонора вздрогнула и покраснела по-настоящему.

— Я не решилась там признаться, — промолвила она наконец, — но… я замужем.

Он выпустил ее руку и, прежде чем повернуться и уйти, произнес слова, которые не так легко забыть, и она никогда их не забудет:

— Брак — то же кораблекрушение, один раз его нужно пережить.

Элеонора уже не могла разделять всеобщую радость. Надо было спешить домой, к мужу. Как примет ее Виллем и что он подумает о ее посещении корабля Ост-Индской компании, о ее порванной и запачканной одежде? Настал миг возвращения, похмелья от пьянящей свободы.

Страдая от тревожных мыслей и дурных предчувствий, не замечая послеполуденной красоты, Элеонора добралась до дома, поднялась по широкой лестнице с пышной балюстрадой и дважды ударила тяжелым медным кольцом.

Барбара открыла дверь и испугалась, узнав свою хозяйку.

— Здравствуйте, мефрау! Я уж хотела было сказать, что у дверей мы не подаем, — вырвалось у нее.

Элеонора прижала палец к губам и показала наверх. «Только бы успеть переодеться», — промелькнуло у нее в мозгу.

Увы, ничего из этого не получилось. Открылась боковая дверь, и ей навстречу вышел супруг. Барбара убежала на кухню.

Виллем Хонселарсдейк оглядел свою молодую жену с ног до головы, и на лице его отразились досада и сильнейшее недовольство. Он ни о чем не спросил, не стал возмущаться, только сказал:

— Переоденься к ужину.

Элеонора не знала, куда спрятаться от его взгляда.

«Лучших слов он не мог бы придумать, — размышляла она, умываясь и переодеваясь, — в них весь его упрек; он избавил меня от мучительной необходимости выслушивать его в таком виде, дал нам обоим возможность прийти в себя, позволил мне вновь воспользоваться самым лучшим оружием женщин. Гнев не лишил его тонкости и благородства. Возможно, теперь он осознал свою вину, и я смогу по-прежнему его любить».

Ужин проходил в молчании, оба считали, что начать должен другой. Казалось, что беседу пытались поддерживать ножи и вилки, они звякали и стучали вдвое громче, и не без основания, ибо процесс еды в такой ситуации позволяет по крайней мере сохранять внешнее спокойствие.

Несмотря ни на что, Элеонора ела прилежно, голод давал себя знать, а меню, составленное Венделой, было гораздо удачней обеденного.

«События развиваются стремительно, — думала Элеонора, — второй раз едим вместе и уже вот так — поистине молниеносный прогресс. Любопытно знать, наладятся ли наши отношения вновь».

Во время еды она прикидывала стоимость окружавших ее вещей и к концу ужина подсчитала стоимость мебели в столовой с точностью до гульдена. Элеонора уже успела немного научиться бухгалтерскому делу у своего мужа.

И после, на протяжении всего этого долгого вечера, ничего не решилось, молодая супружеская пара то разыгрывала пантомиму, то являла собой этакие восковые фигуры. Но когда, сбросив дневную одежду, они улеглись в постель, уклоняться от общения стало трудно. Элеонора вопросительно погладила плечо и руку мужа. Тот не ответил на ласку и не отодвинулся. Только спросил в темноте:

— Где ты была?

Элеонора начала рассказывать об этом дне, о полном событий, счастливом дне. Рассказывала она с присущей ей непосредственностью, а муж слушал со все возрастающей досадой и возмущением. Когда же она дошла до визита на вернувшийся из плавания корабль, он резко повернулся к ней спиной и сказал:

— Так ты была среди продажных женщин! Ну, с меня хватит.

— Но откуда же мне было знать, что всё это означает!

— Так они тебе и поверили! Продажная женщина! В объятьях первого попавшегося матроса! Надеюсь, ты понимаешь, что в этом доме тебе теперь не место. Чем скорей ты отсюда уедешь, тем лучше.

Ни один из них не дал воли своим чувствам. Они примирились со случившимся, так как поняли: это — судьба. Их собственная судьба была судьбой Амстердама. Это стало ясно Элеоноре в тот вечер, проведенный хотя и в молчании, но в напряженных раздумьях. А поскольку она не была уверена, что и Виллему это ясно, она произнесла длинный монолог, не спрашивая, готов ли супруг ее выслушать.

— Что здесь мне не место, я сегодня поняла. Дом для меня чересчур высок, коридор чересчур неуютен и холоден, улица, на которой мы живем, чересчур широка. Счастливой я здесь никогда не стану. Если же мне придется вести себя в этом доме так, как требуешь ты, я буду и вовсе несчастной.

Видишь ли, Виллем, я представляла себе жизнь в Амстердаме по-иному. Я полагала, что мы войдем в общество увлеченных людей, где каждый по-своему участвует в создании чего-то грандиозного и потому полон жизнелюбия, — общество, похожее на улей, в котором нет одинаковых пчел.

Я думала общаться с самыми разными людьми, стоя у окна, весело болтать с соседкой через улицу, придя на рынок, рыться в товарах, бродить вдоль пристани и путешествовать по воде. Ведь это и есть та часть городской жизни, от которой ты отвернулся. Ты предпочитаешь ходить по мраморным коридорам и ездить в карете, ты уже не способен жить в старых кварталах, тебе нужен высокий дом на широкой улице.

Я тебя не корю, мне теперь понятно, что так и должно быть, деньги делают людей холеными и изнеженными, и в эпоху благосостояния это неизбежно. Десятками строятся дворцы в новом французском стиле.

Но в старом Амстердаме людей, подобных тебе, еще не было, они бы не сделали этот город великим, ведь они боятся трудной и опасной работы. Ты стал дипломатом и уже не знаешь, что такое плавание по морю. Потому и сказал с такой легкостью: «первый попавшийся матрос». Матросами были твой отец и твой дед, это им обязан Амстердам своим могуществом, это они создали чудо на земле и по сей день пекутся о его сохранности, хотя порой это стоит им жизни. А тот, кто, сидя за конторкой на высоком табурете, полагает, что возвысился над ними, тот разрушил чувство общности, а тем самым красоту и благоденствие.

Старый Амстердам был единым городом, вы же разделили его, и теперь появились два типа людей. Тут уж ничего не исправить, как ничего не исправить в нашей с тобой жизни.

На корабле, Виллем, я тебе не изменила, но очень жалею об этом. Когда я поднялась на борт, меня встретил тот самый первый попавшийся матрос, пожелавший соединиться со мной. Однако я защищалась как бешеная, и он ничего не добился, только порвал мне одежду. Потом я случайно узнала о его смелом поступке во время плавания и пожалела, что не уступила ему. Я бы с радостью подарила ему несколько счастливых минут, так как он заслуживает гораздо большего.

Я люблю старый Амстердам, я готова полностью, без всякой корысти, довериться ему, как собиралась довериться тебе, и буду с ним счастлива.

Элеонора умолкла и заплакала. В ней вели борьбу две глубокие привязанности, а в таких случаях сердце всегда болит, обливаясь кровью.

На следующее утро, забрав свои вещи и Барбару, она навсегда покинула этот дом.

Ее имя, которое никогда уже не произносилось ни в Расфелте, ни на Херенхрахт, звучало в Капстаде[119] и на острове Децима,[120] шепотом передавалось из уст в уста в джунглях Суринама и среди скал Антильских островов. При жизни Элеоноры всегда во всех частях света кто-нибудь думал о ней.

Собственноручное завещание

Перевод К. Федоровой.

Нотариус ван Дален сидел у себя в конторе, словно паук в паутине, и прял длинные чернильные нити на листе гербовой бумаги.

Лучи полуденного солнца, пробиваясь сквозь зеленые шторы, освещали старомодное помещение, и тысячи пылинок танцевали в этих лучах, словно марионетки, подвешенные на ниточках солнечного света. Танцевали они исключительно ради собственного удовольствия, ведь нотариус за долгие годы ни разу не обратил на них внимания, да и когда в конторе никого не было, они все равно продолжали танцевать. Такая уж это была контора. Почти все вещи здесь за давностью лет прочно обосновались на своих местах, и с этим приходилось считаться. Доверчивые клиенты взирали на них почтительно, даже с благоговением, — забавная картина, не правда ли? — ведь это были всего лишь вещи, и, наберись кто-нибудь храбрости и сбрось их, они валялись бы на полу, как и всякие другие предметы.

В дверь постучали, и так же инстинктивно, не задумываясь, как паук при сотрясении его воздушного обиталища бросается на жертву, ван Дален откликнулся:

— Войдите!

Дверь отворилась, и в помещение один за другим вошли четыре лица, из коих двое последних, судя по подобострастным манерам, были свидетелями. Но всех их, даже человека, вошедшего впереди свидетелей, затмило явление, первым возникшее на пороге конторы. То была женщина ослепительной красоты.

Фигуру ее можно было уподобить колонне изумительных пропорций, а гибкие движения ее тела были плавны и гармоничны. Матово-смуглая кожа, казалось, излучала животворное тепло. Скрученные свободным узлом черные как ночь волосы украшали благородной лепки голову. Широко распахнутые темно-карие глаза, в загадочной глубине которых таилась бездна здравого смысла, спешили обласкать все, на что ни падал взгляд, а ее рот в обрамлении нежно очертанных щек и подбородка алел, точно разрезанный гранат.

Скорее всего, полукровка из какого-нибудь полусказочного индийского княжества, она была наделена интеллектом своего европейского родителя, а совершенное, как у дикого животного, тело унаследовала, видимо, от не испорченной цивилизацией матушки.

Однако нотариус ван Дален ничего из этих чудес будто и не заметил. Эмоции он по обыкновению позволял себе только раз в год, в Париже, и там их и оставлял.

Резким скрипучим голосом он автоматически задал дежурный вопрос:

— С кем имею честь и чем могу быть полезен?

От частого употребления эта фраза почти утратила свою вопросительную интонацию.

Человечек с седой эспаньолкой, которого экзотическая женщина оттеснила было на второй план, взял слово:

— Моя фамилия Хейденрейк, я служащий Ост-Индской компании, в настоящее время в отставке, а это моя жена.

Нотариус равнодушно кивнул.

— Я хотел бы передать вам на хранение мое собственноручное завещание.

Нотариус снова коротко кивнул.

— Очень рад видеть у себя в конторе вас обоих, господин Хейденрейк. Хм-м… Что же, вы оба намерены передать мне на хранение свои завещания?

— Извините, господин нотариус, речь идет лишь о моем завещании.

— В таком случае присутствие здесь вашей супруги не является необходимым, — отрезал нотариус. Он по опыту знал, как мешают работе женщины, которые непременно хотят участвовать в оформлении их мужьями юридических документов.

— Извините, господин нотариус, но без моей жены в данном случае никак не обойтись.

Женщина не могла скрыть своего удовлетворения, глаза ее торжествующе блеснули. «Эге, — подумал нотариус, — супруги-то, кажется, в сговоре».

Надо вам сказать, что собственноручное завещание, то есть написанное от начала до конца рукой завещателя, встречается в юридической практике довольно редко, я нечего удивляться, что нотариус решил для начала раскрыть переплетенный в кожу том свода законов.

— Ну что ж, не будем терять времени и сразу перейдем к акту передачи на хранение. Желаете ли вы передать мне ваше завещание в открытом виде или запечатанным?

— Запечатанным? Нет, нет, не запечатанным, открытым, господин нотариус, открытым. — И госпожа Хейденрейк голосом столь же чистым, как линии ее губ и шеи, и с иностранным акцентом, придававшим голландскому языку несвойственную ему мягкость, добавила. — Мой муж не делает секрета из своего завещания. Он передает его вам честно и открыто.

— Прекрасно. В подобных случаях согласно статье девятьсот семьдесят девятой Гражданского кодекса акт о передаче на хранение составляется не на отдельном листе, а вписывается прямо под завещанием. Соблаговолите вручить мне документ.

Господин Хейденрейк встал, сделал супруге знак тоже встать и приблизиться к столу и сказал:

— Вот мое завещание.

Нотариус ван Дален в свою очередь поднялся и сказал спокойно и с достоинством, хотя легкая дрожь в голосе все же выдавала, насколько он возмущен:

— Милостивый государь, я слишком стар, чтобы надо мной шутки шутить.

— Я крайне сожалею, господин нотариус, что у вас создалось такое впечатление. Прошу вас безотлагательно убедиться в серьезности моих намерений.

С этими словами Хейденрейк отвел в сторону какую-то деталь одежды своей жены, и на открывшейся поверхности тела обнаружилось отчетливо вытатуированное традиционное начало завещания: «Семнадцатого августа тысяча девятьсот тридцать пятого года я, Йоханнес Хейденрейк…» Почерк был красивый, и лишь блеск глянцевитой кожи чуточку смазывал четкость текста.

Нотариус упал в кресло, обеими руками ухватившись за подлокотники. Он был ошарашен, но случай-то довольно пикантный… Некоторое время он молчал, собираясь с мыслями. Черт возьми, да он тотчас же мог бы выдвинуть хоть десять, хоть двадцать аргументов против подобного варианта, и все эти аргументы нахлынули такой лавиной, что в голове у него образовалась пробка и он не в силах был вымолвить ни единого разумного слова… И чем дольше это длилось, тем отчетливее он ощущал, что где-то в глубине его сознания черной тенью уже угнездилась мысль о неотвратимости положительного решения. Эта же самая неотвратимость явственно выражалась во взгляде и осанке женщины, стоявшей перед ним. Мало-помалу мысли его снова потекли своим чередом, в них даже образовался определенный порядок, ибо возник некий центр, вокруг которого они вращались: нигде в законодательстве Нидерландов, ни в одной статье не сказано, что юридический документ непременно должен быть написан на бумаге. Это был неопровержимый факт.

— Мы прекрасно понимаем, — прервал Хейденрейк круговорот мыслей нотариуса ван Далена, — что вам кажется несколько необычной необходимость занести в протокол в качестве завещания мою жену, но хотелось бы знать, какие веские аргументы предоставляет вам закон, чтобы отказаться выполнить свой профессиональный долг. Само собой, дополнительные расходы, связанные с этой акцией, будут вам щедро возмещены.

— Но согласно статье шестнадцатой нотариального законодательства нотариус обязан хранить свои документы запертыми в надежном и безопасном месте. Как вы это себе представляете?

— Послушайте, господин нотариус. Вы же знаете, что такое восточный темперамент. Моей жене не доставит ни малейшего неудобства находиться взаперти хоть круглые сутки. А что касается надежного и безопасного места, то мы и это предусмотрели. Я полагаю, он уже здесь…

И в самом деле, перед домом нотариуса стоял фургончик.

— Мы заказали специальный сейф, где моя жена может с удобством расположиться, вытянувшись во весь рост. Сам по себе сейф довольно скромных размеров, и мы рассчитываем, что в вашей конторе найдется для него местечко. Кроме того, вы сможете использовать его в качестве полки для бумаг.

Нотариус ван Дален чувствовал себя между Сциллой и Харибдой. С одной стороны, ему грозил вызов в инспекционную палату за отказ от исполнения профессионального долга без уважительной причины, с другой — на какое посмешище он себя выставит, если обстоятельства дела получат огласку! Да и кто поручится, что на него не падет подозрение в торговле женщинами. Как ни смешно попасть под подозрение такого рода и получить повестку из инспекционной палаты, но, на его взгляд, ничего ужаснее с ним не могло произойти.

Однако же согласно ст. 7 закона о регистрации регистрировать завещание в соответствующих инстанциях полагается лишь после смерти завещателя; значит, пока что это дело наружу не выплывет. И сообщать в Главный реестр, на каком материале написано завещание (см. ст. 5 закона о регистрации завещаний), тоже нет надобности. Выходит, что закон, хотя и невольно, рассматривает подобный случай положительно. К тому же одна из статей — ст. 26 «а» — закона о гербовом сборе категорически воспрещает использовать для акта о передаче на хранение собственноручного завещания гербовую бумагу и особо указывает, что гербовый сбор надлежит взимать лишь при вступлении наследника в права наследования.

Так что нотариус тщетно искал в законе зацепку, на основании которой можно было бы отвергнуть просьбу Хейденрейка как абсурдную, к тому же люди, по-видимому, твердо на него рассчитывали, вон уже и сейф стоит у дверей… Нотариус ван Дален сдался.

— Нелегко мне согласиться, но в настоящий момент я не нахожу в законе достаточно веских оснований для того, чтобы отказаться выполнить вашу просьбу, хоть она и кажется мне довольно странной, — сказал он.

Восточная дама, похоже, только этого и ждала, потому что едва он успел произнести последнее слово, как она, гибко выпрямившись, снова заговорила своим удивительно чистым и теплым голосом, отчетливо выговаривая каждое слово:

— Господин нотариус, моему мужу хотелось бы, чтобы вы, читая это завещание, осветили его светом вашей правовой мудрости. Ведь может статься, оно сформулировано не вполне четка Я со своей стороны не возражаю, чтобы с моего тела удалили всякую, даже малейшую, неточность, — добавила она с неописуемой улыбкой, и лишь легкая насмешка в глазах показывала, что она не только прекрасно сознает все совершенство своего тела, но что ее забавляет, какое ошеломляющее впечатление оно производит на окружающих.

Нотариус ван Дален провел рукой по лбу, пытаясь избавиться от легкого головокружения, и, видя, что Хейденрейк согласно кивает, просто сказал:

— Ну хорошо.

— Тогда я отдаюсь на ваш суд.

Одним движением, будто срывая простыню со статуи, сбросила она одежду, и в тот же миг вся нотариальная контора наполнилась сиянием ее волшебной наготы.

Текст завещания был нанесен на верхнюю часть тела во всю его ширину до самого пупка. Женщина стала прямо перед нотариусом, подняла руки, будто бы для того, чтобы они не бросали тени, и сомкнула пальцы на черном узле волос.

Сцена эта здорово смахивала на искушение св. Антония. Но тот хоть имел возможность отвести глаза, а нотариус ван Дален вынужден был водить своим взглядом по интимнейшим округлостям соблазнительного тела. К тому же нотариус ван Дален был человек педантичный, вот почему он с таким пристальным вниманием читал завещание. Ни по какой другой причине! Правда, время от времени он ловил себя на том, что читает между строк. Ведь завещание дышало, жило.

Но стоп, он ведь не в Париже, он на службе, в своей конторе, ему нельзя отвлекаться. Нотариус отбросил прочь все человеческие чувства и сосредоточился на профессиональном изучении завещания. А отблеск роскошной женской плоти лежал на его челе. Так на лице торговца апельсинами сияет отблеск его доверху нагруженной тележки.

В документе было указано некое не очень значительное состояние, затем названа госпожа Хейденрейк как единственная наследница.

— Никаких изменений или дополнений не требуется. Юридических ошибок в завещании нет, воля завещателя выражена совершенно ясно. Некоторые придаточные предложения можно было бы, пожалуй, опустить, кое-что сформулировать менее многословно, но это не так существенно. Впрочем, погодите… На оставшихся в тексте завещания пробелах следует сделать чернилами четкие прочерки, дабы согласно статье двадцать восьмой нотариального законодательства предотвратить возможность в дальнейшем приписок и дописок.

Тут госпожа Хейденрейк громко рассмеялась.

— Господин нотариус, по-моему, вы хотите превратить меня в зебру. Кстати, что такое «пробелы»? Белые места? Но на моем теле белых мест нет. Разве что моя душа, — ханжеским тоном добавила она, обернувшись к мужу.

— О, конечно, в данном случае это предписание неприменимо. Но поймите меня правильно, вы меня немножко… хм… ввели в некоторую растерянность. Все-таки вы представляете собой некую особую, нетривиальную, неаутентичную форму завещания. Давайте, однако, приступим к составлению акта о передаче на хранение. Его надлежит вписать под завещанием. Но не могу же я просто вписать его чернилами!

— Разумеется, господин нотариус, мы захватили с собой необходимые для этого инструменты. Взгляните, вот этим крошечным ножичком в виде стилета надо легонько нацарапать на коже слова. Затем берем специальный порошок, вот он у меня. Ладонью вы наносите на это место тонкий слой порошка, и примерно через десять минут написанное проступает ровно и четко. Способ этот совершенно безвреден. На родине моей жены, среди туземцев, он практикуется повсеместно. Оттуда мы и привезли и порошок и ножичек.

«Итак, акт о передаче на хранение вписывается под завещанием, но где именно, на какой части тела, закон не указывает, — размышлял про себя нотариус. — Не следует ли отсюда, что нашему закону написанные на человеческом теле завещания вообще неизвестны? Не дает ли мне это последней возможности покончить с дурацкой комедией, которую пытаются разыграть у меня в конторе? Но та же статья девятьсот семьдесят девятая гласит, что акт о передаче на хранение должен быть составлен „при участии двух свидетелей“. Не „в присутствии двух свидетелей“, как обычно принято писать в подобных документах, нет, в данном случае свидетели должны участвовать в составлении документа. Не вытекает ли отсюда, что закон в данном исключительном случае подразумевает не элементарную процедуру написания, но более сложную акцию, с которой человек в одиночку не справится. Другими словами, нет ли здесь указания, что одному свидетелю придется держать ногу госпожи Хейденрейк, пока будет производиться татуировка (ведь „под завещанием“ в данном случае может означать только — на подошве ноги), а другому — ее самое, чтобы она не дергалась, даже если будет очень щекотно».

Вот это последнее соображение ему безусловно внушил дух самого Тробеке.[121] Все сомнения вмиг развеялись, сменившись такой решимостью действовать, какой он никогда прежде в своих делах не проявлял.

— Сударыня, не изволите ли вы занять место на моем столе!

Восточная красавица с улыбкой повиновалась и, водворившись на место, легким движением сбросила на пол одну из туфелек, что были у нее на ногах. Да, это поистине была женщина, созданная для того, чтобы восседать верхом на льве, или на триумфальной колеснице, или на утесе средь морских волн, или на вершине горы, где ей, как богине, воздавались бы должные почести.

— Свидетель, прошу вас, держите ногу госпожи Хейденрейк так, чтобы подошвой она была обращена ко мне.

И, вооружившись крошечным стилетом, нотариус ван Дален принялся за дело. Подошва была нежная, шелковистая, как ладонь, будто эти ножки никогда и не ходили по земле. Немногие дополнительные сведения были ему без промедления предоставлены, но из-за ограниченности пространства работа оказалась затруднительной и отняла немало времени. Закончив, нотариус вслух перечитал акт, после чего, как положено, были поставлены подписи завещателя, свидетелей и нотариуса. Теперь надо было насыпать на ладонь вышеуказанного порошка и тщательно втереть его в исписанную подошву. Мозолей на подошве не ощущалось, и это приятно удивило ван Далена. Присутствия свидетелей более не требовалось. Они удалились.

В заключение нотариус легонько шлепнул даму по подошве и открыл дверь конторы.

— А теперь, господин Хейденрейк, — сказал он, — мы с вашего позволения осмотрим специальный сейф. Ваша супруга тем временем успеет одеться.

Сейф, ожидавший их в фургоне, был темно-зеленого цвета, размером с полуторную кровать, в высоту примерно три четверти метра, ребра и углы закругленные, без ножек. В одной из боковых стенок была врезана широкая дверца, в верхней — отверстие для вентиляции, со стальной задвижкой, которую можно было открывать изнутри. Чтобы водворить этот сейф на предназначенное место, понадобилось четверо грузчиков и двадцать минут времени.

Госпожа Хейденрейк, уже одетая, отперла сейф, изысканным жестом вручила ключи нотариусу, скользнула внутрь помещения, стенки которого были обиты бархатистой тканью, а пол выложен пестрыми подушками, и захлопнула за собой тяжелую дверцу.

Нотариус хотел было уже распрощаться с клиентом, но, когда они вышли в коридор, Хейденрейк сказал:

— Господин нотариус, я чувствую, что обязан вам кое-что объяснить. Не разрешите ли мне отнять у вас еще немного времени?

— Ну конечно, конечно, входите, пожалуйста.

Они расположились в приемной, и Хейденрейк начал свой рассказ:

— Мы поженились примерно год назад. Я находился в Индии и как раз собирался возвращаться на родину. Очень скоро после свадьбы мне стало ясно, что моя жена вышла за меня замуж вовсе не ради меня самого, а исключительно ради моих денег. Она сама в этом откровенно призналась. И даже сказала, что не понимает, как это мне хоть на миг могло прийти в голову, что такая женщина, как она, может влюбиться в мужчину вроде меня. Хоть она и очень хороша собой, но с того дня ее вид стал мне противен, и наша супружеская жизнь превратилась в нескончаемую свару. Повода для развода она мне, естественно, не давала, единственный выход был откупиться от нее. Она без конца нажимала на меня, требуя, чтобы я сделал ее своей наследницей, и ежедневно это приводило к безобразнейшим сценам. Но я не соглашался, опасаясь, что это создаст угрозу для моей жизни. В конце концов мы пришли вот к такому решению, поскольку оно равно удовлетворяет желаниям обеих сторон. Она теперь спокойна за свои деньги — мне пришлось написать завещание в таком месте, где она может читать его сколько ей угодно, — я же избавился от нее, неприятности больше не поджидают меня на каждом шагу. Ее образ жизни, собственно, изменится мало, так как она и у себя дома целыми днями лежит на диване, предпочтительно в затемненной комнате… Теперь вы понимаете, господин нотариус, как я вам признателен за вашу любезность и готовность удовлетворить мою просьбу.

С этими словами Хейденрейк встал, поклонился и вышел, предоставив нотариуса собственным его мыслям.

Этой ночью нотариусу не спалось. Он ворочался с боку на бок, поправлял подушку, перевертывал ее то одной стороной, то другой. Но зажмуривал ли он глаза или снова открывал, образ госпожи Хейденрейк неотступно стоял перед ним. Все пережитое в этот странный день кружилось у него в голове, а сознание, что там внизу, в конторе, лежит восхитительная женщина, наполняло его возбуждением, которого он никак не мог унять. «А что, если пойти взглянуть на нее одним глазком? — подумалось ему вдруг, после того как он несколько часов промаялся в постели. — Нотариус ведь имеет доступ к своим документам в любое время дня и ночи… Мне бы только взглянуть на нее. Может, все это вообще был сон. Да, пойду-ка я выясню, не сон ли вся эта история». Он спрыгнул с кровати, зажег свет и, чувствуя, что сердце вот-вот выскочит из груди, спустился по лестнице и прошел по коридору к конторе. Сейф стоял на месте. Значит, никакой это был не сон. Так что же, возвращаться к себе? Ну уж нет, дудки! Он взял ключи и очень-очень осторожно открыл толстую железную дверцу. Это было проделано совершенно бесшумно, потому что и петли и замок были недавно смазаны, но косо падавший свет лампы разбудил женщину. Она раскрыла глаза и мило улыбнулась, точно спящая красавица разбудившему ее принцу.

— Это вы, господин нотариус?

— Да, я… хм-м… я только хотел убедиться, что сегодняшнее происшествие не приснилось мне во сне.

— Но ведь, когда вы увидели сейф, вам уже стало ясно, что это не сон, а явь.

— Да, конечно, но мне захотелось посмотреть, спите ли вы. Сам я буквально глаз не сомкнул.

— О, я отлично спала. У меня царское ложе. Не хотите ли испытать? Я немножко подвинусь, и вам будет вполне удобно.

Нотариус ван Дален не колебался. У этой женщины был какой-то совершенно иной подход к вещам, иные мерки, нежели те, к которым он был привычен, и она сделала свое предложение так естественно, с такой искренностью, что отказ или хоть малейшее колебание были бы совершенно неуместны. Согнувшись, нотариус протиснулся через отворенную дверцу и осторожно растянулся на мягких подушках. Сердце его с каждым ударом угрожало выпрыгнуть наружу.

— Ну как, нравится вам у меня? — спросила она, когда он немножко отдышался.

— Постель действительно царская, но, по-моему, здесь чересчур жарко.

И в самом деле, в сейфе царила просто тропическая жара.

— О, но это же прекрасно! — сказала она и с этими словами плотно захлопнула тяжелую дверцу.

Теперь вокруг них была кромешная тьма, и, прежде чем нотариус ван Дален успел что-либо сообразить, он уже лежал в объятиях своего документа. Она прижала свои роскошные, изумительные, полные восточные губы к его пересохшему рту и жарко выдохнула:

— Когда ты меня читал, я чувствовала, что я тебе желанна.

Нотариус ван Дален вздрогнул и проснулся. Солнце все еще светило в окна, в объятиях он сжимал свиток пожелтевшего пергамента. И тут из самой глубины все еще гулко бьющегося сердца у него вырвалось:

— Слава тебе, господи!

Cascade des Ivrognes

Перевод Е. Любаровой.

В пику всему добропорядочному, благопристойному, да-да, прежде всего благопристойному, которое беспрестанно навязывали мне родители, впервые оказавшись предоставлен сам себе, я ощутил неодолимую тягу ко всему выпадающему из общих правил, уродливому, экстравагантному. Потому и снял в Париже домик под номером один на улице Cascade des Ivrognes, то бишь Хмельной Спуск.

Когда я сдал последний экзамен в средней школе, отец сказал мне:

— Прежде чем стать студентом, надо посмотреть белый свет, полезное это, брат, дело. Вот тебе деньги — и на год двери моего дома для тебя закрыты.

И вот, вместо того чтобы медленно, ощупью продвигаться вперед, шаг за шагом познавая неведомое, я сразу рванул туда, где, по моему убеждению, находится сердце нашего мира, — в Париж. Неделя за неделей бродил я по этому городу, вдоль и поперек изучил все доступные места — площади и парки, бульвары и переулки, вокзалы, соборы и музеи, — взбирался на башни, опробовал все виды транспорта, ел и пил все, чего не знавал прежде. Практически каждый вечер я коротал там, где почитались искусство и удовольствия, и встречался при этом с самой разношерстной публикой.

Спустя три месяца Париж предстал передо мной сверкающим дивным цветком и одновременно зияющей раной, цветком и раной нашей цивилизации.

Затем я принялся за чтение, читал месяцы напролет — Бальзака, Золя, Анатоля Франса, Дюамеля и еще многих, многих других. Постигая их, я чувствовал, как взрослею, но ведь именно для этого я и был отлучен от родительского очага!

Домик на Хмельном Спуске был, безусловно, одним из самых тихих в Париже, гораздо более тихим, чем мой отчий дом в оверэйсселской деревне.

Тихий и угрюмый, единственный на всю улицу, потому и значившийся под номером один.

Даже самые дотошные знатоки Парижа вряд ли подозревают о его существовании, да и сам я обнаружил его совершенно случайно: взгляд мой вдруг задержался на нем, так во время прогулки почему-то замечаешь птичье гнездо или жука, ползущего по листу. Домишко и все окрест него дышало преступлением, самоубийством и сокрытым грехом, наверное, это и привлекло меня; домик пустовал, и я его нанял.

Хмельной Спуск не был обычной равнинной улочкой, он круто карабкался вверх. Домик мой находился посередине, а по обе стороны тянулась глухая стена, лишь в одном месте прерванная небольшим железным забором, который отгораживал клочок земли с травой, мхом и прелыми листьями. Сам домик стоял горизонтально, улица же словно катилась мимо него сверху вниз. В маленьком заднем дворике рос могучий каштан, в тени которого было всегда темно и сыро. Ни разу не ступил я в этот дворик, ибо так и не рискнул отворить заднюю дверь, опасаясь, что вместе с нею отойдет косяк, а чего доброго, и кусок стены. Все это, впрочем, относилось к задней половине дома, мало меня интересовавшей; внутренняя-то стена была еще вполне прочной. В передней половине дома помещалась моя комната с двумя окнами на улицу. Чтобы одно из окон не срезалось, в склоне перед ним сделали треугольную площадку — это была единственная горизонтальная плоскость на всей улице.

Необходимую мебель и кухонную утварь я приобрел у двух здешних старьевщиков. В глубокой нише стоял диван, печь была истинно во французском духе, как говорится: «Je brûle tout I'hiver sans m'éteindre»,[122] посуду покрывали давнишние трещины, вдоль которых под глазурью расплылись линялые разводы, своим происхождением обязанные великому множеству побывавших здесь блюд.

С устройством жилища я управился в четыре дня.

Потом, конечно, появились длинные полки с книгами. За месяц я прочитывал приблизительно метр книжных полок. Я любил скользить взором по книжным переплетам, каждый корешок будил воспоминания об особом, всякий раз неповторимом счастье. Не ощущал ли нечто подобное Наполеон, обходя шеренги старой гвардии? По преданию, он знал каждого солдата в лицо и помнил, в каких сражениях тот участвовал.

Я читал не все время, порой часами смотрел в окно, отдавшись кружению мыслей. Унылые стены в потеках от дождя и пятнах плесени, с виду напоминавшие карты не открытых пока областей, томное покачивание тяжелых пыльных листьев на устало пружинящих ветвях, серая сумрачность крыш, плавно переходящая в серую сумрачность неба, придавали моим мыслям глубину, но отнюдь не гибкость.

Прямо напротив моих окон посередине улицы стоял столбик — те, кто карабкался вверх, отдыхали, опершись на него, тем, кто шел вниз по улице, он служил как бы тормозом при спуске. Верхняя его часть была так истерта бесчисленными руками, что на поверхности ее образовался ряд кольцевых углублений и проступил замысловатый узор из параллельных линий, какой можно наблюдать у деревьев на морском берегу. Все же мимо моего дома проходило очень мало людей, и каждый из прохожих тотчас полностью завладевал моим вниманием. Двое детей шли, всегда держась за руки: старший тянул за собой маленькую сестренку, которая без конца вертела головой — то вперед вверх, то назад вниз, словно проверяя, как высоко они уже взобрались и сколько еще осталось. Еще была старушка с хозяйственной сумкой, эта всякий раз останавливалась, прислонясь к столбику спиной и повесив на него за ручку свою сумку. Замечая меня, она кивала головой в черной шляпке: дескать, вы-то понимаете, как нелегок этот путь. Часто доводилось мне видеть и какого-то длинного типа, который казался долговязым из-за непомерно длинных рук, которыми он помогал себе карабкаться вверх, весьма смахивая при этом на обезьяну. Выглядел он забавно, а все потому, что положение шляпы на его голове совершенно не менялось: он двигался, нацелив шляпу вперед, точно стенобитную машину. Но ведь смешно же — четвероногое в надвинутой на лоб шляпе. Тысячу раз прав был в такой ситуации подгулявший отпрыск Тутебурнманса, встреченный мною однажды на Делденской ярмарке, — картуз, будто приклеенный, держался у него на самом затылке.

Вниз по улице народу спускалось куда меньше, на это отваживались только молодые люди да еще некая особа средних лет: придерживая юбки, она с самым что ни на есть довольным видом скользила вниз на полусогнутых.

Собак, понятное дело, можно было наблюдать ежеминутно.

Так было днем, ночью же картина менялась. Да собственно, именно ночам мой косогор и был обязан своим названием.

Парижский муниципалитет в очередной раз продемонстрировал свое почти божеское laisser faire, laisser aller,[123] глядя сквозь пальцы на эти ночи, а сохранением официального названия улицы их как бы даже санкционируя. Причем уместнее было бы говорить не столько о laisser aller, сколько о laisser tomber.[124]

На верхней из двух улиц, которые связывал Хмельной Спуск, обосновались два весьма популярных абсентных кабачка — один почти напротив Спуска, другой — чуть дальше.

Абсент. Трудно представить вещи более контрастные, чем та легкость, с какой этот напиток пьется — как сладкая молочная смесь грудным младенцем, — и сокрушительные последствия его употребления. Сколько раз, сидя в кабачке, подвергшемся нашествию нидерландского туристического общества, я наблюдал, как иной соотечественник, отведав рюмочку легендарного в Голландии напитка, мгновенно преображается и с возгласом: «Официант, еще две порции!» — поднимает вверх два пальца, а спустя какие-то четверть часа его бесчувственное тело уносят прочь под конвоем двух-трех сердобольных попутчиц.

Клиентура обоих кабачков большей частью попадала прямиком на Хмельной Спуск. Каждую ночь в любую погоду у меня перед домом, задержанные столбиком, зависали тела — так вбитая перед мостом свая задерживает плывущий по реке мусор.

За столбик зацеплялись мертвецки пьяные, а те, кто еще держались на ногах, с воплями пролетали мимо, падая и тут же с проклятиями вставая. Лежащие у столбика ворочались, вскидывая руки и ноги. Это зрелище всегда напоминало мне газету, страницы которой листает ветер. Иногда мою дверь сотрясал глухой удар — это значило, что кто-то врезался в косяк и рухнул рядом, как сморенный сном или убитый на посту часовой.

По голландским понятиям, жилье мое было крайне убогим, но в Париже легко миришься с такого рода нуждой. Тысячи людей, которые в рот не брали спиртного, в поисках тепла, как мошки на свет, спешили здесь ко входам закрытых на ночь станций метро. Сначала я думал, что все они боятся опоздать на ранний поезд и потому, с вечера заняв очередь, устраиваются на ступенях; позднее я разобрался, что к чему. Иногда прямо посреди улицы можно было видеть человека, лежащего на решетке канализации. И это еще были счастливчики, сумевшие урвать немного тепла. Но проходила неделя-другая, и ты уже спокойно шел мимо, эта беда тебя не трогала, потому что не имела к тебе отношения, была из другого мира, в котором ты никогда не окажешься.

Вот почему мне нисколько не докучали эти «плоты Медузы»,[125] еженощно причаливавшие у моей двери. К слову сказать, лежали они здесь по своей доброй воле, вернее, по отсутствию оной, вдобавок каждый из них, прежде чем впасть в небытие, мог бы поклясться, что пережил вечер упоительного восторга. Вероятно, к исходу ночи они очухивались и утром неизменно исчезали.

На первых порах катящиеся кубарем любители хмельных паров до крайности меня развлекали, но вскоре мой интерес заметно поостыл, ибо каждую ночь повторялось одно и то же, возможности были весьма ограниченны, и я, уже не отвлекаясь, занимался своими делами, а потом и вовсе стал смотреть на все это без особого интереса, что, может быть, и показалось бы странным человеку стороннему. Погруженный в свое чтение, я пребывал каждодневно в двух, а то и трех различных мирах, поэтому реальность в конечном итоге не могла не отодвинуться для меня куда-то на задний план.

Мое безразличие заходило много дальше, чем вы думаете.

Занавесок на моих окнах не было, я считал их старческим предрассудком, и свет от настольной лампы щедро изливался в темноту, будучи единственным на всю улицу. Этот свет и притягивал их.

Стоящая на столе лампа находилась на одном уровне со столбиком, и, чтобы приблизиться к ней, им нужно было всего-навсего пересечь пол-улицы, к тому же это было единственное горизонтальное направление, в котором они еще могли передвигаться. Карабкаться вверх или спускаться вниз в их состоянии было немыслимо, и если кто-то из них пытался привести себя в движение, то рельеф местности неизбежно вынуждал его перемещаться в мою сторону. А может быть, перед глазами у них все вертелось и кружилось вокруг вертикальной или горизонтальной оси, и в этой адской круговерти моя лампа мнилась им неподвижной точкой, точкой пересечения обеих осей. Так любители ярмарочных аттракционов из последних сил пробираются к центру вертящегося круга, в надежде, что там уймется головокружение и уменьшится опасность свалиться с ускользающей из-под ног поверхности.

Не исключено также, что, сравнявшись в своей умственной деятельности с насекомыми и птичками, они влеклись на свет совершенно бездумно. Как бы то ни было, всякий раз, когда я засиживался за чтением допоздна, над подоконником возникали две-три землисто-бледные физиономии, обращавшие тупой взор внутрь дома: на мою ли лампу, на меня ли самого, на мои ли книги — я этого не знал, а они и подавно, они смотрели с осмысленностью рогатого скота.

Со стороны улицы мои окна были защищены низкой решеткой из металлических прутьев, в нее-то они и вцеплялись.

Присутствие этих физиономий нимало меня не смущало, я воспринимал их, пожалуй, не как лица ближних, а как нечто вроде орнамента, узора на стекле, аналогичного рисунку на обоях. Ни одна из физиономий не была отмечена печатью какого-либо характера, индивидуальности, все скрывала абсентовая маска, глядя на которую я воображал, как, возвращаясь с гулянки домой, развеселое общество готовится подшутить над припозднившимся школяром. Поднимаясь из-за стола, чтоб поставить чай или взять книгу, я чувствовал себя актером перед публикой, публикой, которая таращилась на меня и которую я глубоко презирал.

Подобные ощущения я испытывал лишь первый месяц, потом меня это заботило так же мало, как мало заботит солидного господина парочка юных проказников, расплющивающих носы об окна кафе.

Однажды холодной ноябрьской ночью, когда я, с головой погрузившись в яркие картины бальзаковской «Жизни холостяка», время от времени восклицал про себя: «Помилуй бог, как точно сумел он все это увидеть!», дождь с такой силой полоснул по окнам, что я оторвал от книги глаза и подумал: этак и стекла не выдержат. К своему ужасу, я обнаружил, что даже в такую собачью погоду в комнату смотрело белое как мел лицо. Это была женщина. Темные волосы свисали прядями и липли к мокрому стеклу; сквозь потоки воды, застилавшие окно, она, насквозь промокшая, казалась подводной жительницей.

Нельзя же так, подумал я, эта женщина погибнет, нужно немедленно забрать ее в дом. Я распахнул входную дверь, подхватил ее под мышки и втащил, словно утопленницу, внутрь. Только теперь я разглядел на ней меховое манто — таким измятым и промокшим оно было.

Возле печки я раздел ее — под пальто на ней оказалось вечернее платье, — растер досуха, высушил ей волосы, натянул на нее свою пижаму и уложил в кровать. Она перенесла все эти процедуры, почти не подавая признаков жизни, лишь едва заметно угадывалось, как у ребенка в глубоком сне, желание мне помочь. Теперь она лежала в моем алькове с совершенно потусторонним видом.

Я развесил ее одежду у печки и в полное свое удовольствие предался игре чувств. Наедине с женщиной, уснувшей в моем доме и раздетой мною донага, — для меня, только шагнувшего за школьный порог, это было чем-то из ряда вон выходящим. Сумбур романтических, рыцарских и эротических эмоций переполнил мою юную, чистую душу, на некоторое время превратив ее в дивный сад. Наконец я утомился, сочинил себе кровать из двух стульев, накрылся пальто и заснул.

Когда я пробудился, она еще была в забытьи, но выглядела уже совсем не так, как накануне. Она дышала ровно, как здоровый спящий человек, и, судя по позе, мышцы ее приобрели нормальный тонус, лицо вернуло себе естественные краски. Она лежала передо мной — такое милое создание, и все происшедшее вчера вечером могло бы показаться нереальным, если бы само ее присутствие не было тому свидетельством.

Вполне возможно, думал я, что она впервые и не по своей воле оказалась в подобном положении, что она, подобно голландцам из туристического общества, пала жертвой коварства этого поганого зелья, что она не имеет ничего общего с миром абсентовых физиономий. Если все действительно так, то я и впрямь спас ее.

Глубокое чувство счастья захлестнуло мое сердце, и, дабы довершить картину спасения, я поспешил в соседнюю лавочку купить все необходимое к завтраку, даже про селедку не забыл, хотя отнюдь не был уверен, что она способна исцелить от пагубных воздействий этого напитка.

Вернувшись, я застал ее сидящей в моем домашнем халате около печки, она улыбнулась мне, а когда увидела, как я вываливаю на стол покупки, громко рассмеялась.

— Чего не сделаешь ради гостя, — сказал я, чтобы она, не дай бог, не вспомнила, как я выволакивал ее вчера из сточной канавы.

— Может быть, я сварю кофе и накрою на стол? — склонив голову набок, спросила она и тут же принялась за дело.

Я наслаждался присутствием в доме женщины, которая двигалась и обращалась с вещами совсем не так, как я. Волосы волнами обрамляли ее лицо, глаза были того же оттенка, что и волосы, и, словно давая мне возможность полюбоваться их сочетанием, она нет-нет да и поглядывала на меня. И взгляды ее лишены были кокетства, в них читалась особого рода доверчивость, особого рода откровенность.

В этот день мы были друг другу братом и сестрой. Сразу, в одно мгновенье, она вжилась в мое окружение и ориентировалась в вещах, будто они принадлежали ей.

После завтрака она занялась своей одеждой, которая пребывала в самом печальном виде. Само собой разумеется, я ничем не намекнул на причину этого, смертельно боясь потревожить теплую атмосферу. А она была действительно теплая: снаружи шумел дождь, внутри же посапывала печка, прямо-таки осязаемая благость и оживление разлились по моему дому. Она так и сновала вокруг в моем домашнем халате, но как же красиво он на ней выглядел!

Закончив чистку, она принялась рассматривать мои книги, поочередно касаясь пальцами корешков, многие из этих книг она читала, а поскольку я тогда был всецело захвачен чтением, нам легко удалось понять друг друга. У нас обнаружились одинаковые пристрастия, о чем-то больше знала она, о чем-то — я, но в общении обогащались мы оба. Что-то не разгаданное или не замеченное мною во время чтения открывалось мне теперь в этом разговоре, я дарил, я рассыпал перед нею свои мысли, она дарила мне свои, и вместе они сплетались в причудливый мозаичный узор. Так прошла добрая половина дня. Иногда, увлекаясь, она озарялась каким-то внутренним сиянием, и тогда я едва мог следить за ее словами — столь прекрасной она становилась.

Под вечер я предоставил в ее распоряжение все бывшие в доме продукты, и, словно волшебница, она сотворила обед, благоухающий тысячью ароматов. По всей комнате она расставила невесть где отысканные свечи, накрыла стол и, когда все было готово, вновь облачилась в свой вечерний туалет. Темные волосы, чудесно оттенявшие белизну рук и плеч, драгоценности, рассыпанные по поясу, — какой странной казалась вся эта роскошь в моей конуре.

Скоро я впал в совершеннейший восторг и в словах дал излиться охватившему меня чувству, чем она, по-моему, от души забавлялась. Наслаждаясь созерцанием ее, я не забывал и про еду, и слова исходили из моего сердца, как исходит пеной переполненная кружка пива. Игра в брата и сестру закончилась, и в ее глазах я прочел, что она воспринимает меня как забавного зверька.

После обеда, за кофе у печки, беседа вновь стала более серьезной, я рассказывал ей о Голландии, о родной деревне, о моей юности, и это была не праздная болтовня, а горячая, сбивчивая исповедь. Волнуясь, я выложил ей всю свою историю, отчасти надеясь, что в ответ и она раскроет мне свою душу.

Она слушала, откинув голову назад. Говорил я сбивчиво, иногда употреблял совершенно несусветные выражения, тогда она улыбалась, но ничто из моего рассказа не ускользнуло от ее внимания.

Внезапно я осекся. Нечаянно глянув в сторону, я увидел, что к окну медленно и неуклюже, точно саламандра, опять ползет какой-то тип. Ну и дурак же я, что не подумал об этом! — пронеслось в мозгу. Были бы на окнах занавески! Теперь она все вспомнит, и прощай удивительная атмосфера!

Тут я спохватился, но поздно, я не сумел как следует скрыть охватившее меня чувство, она заметила мое смятение, обернулась и увидела в окне белую физиономию.

Ее реакция оказалась совсем иной, чем я мог предположить.

— Ах, Морис! — вскричала она, вскочив на ноги и просияв, как человек, умученный тоской в нуднейшем обществе и вдруг наткнувшийся на доброго знакомого. В ту же секунду забыв обо мне, она схватила свою шубу, с криком «Морис!» выбежала на улицу, и они оба исчезли в густеющей книзу тьме. Некоторое время до меня еще доносился ее заливчатый смех, потом и его не стало слышно за поворотом.

На следующий день я сменил квартиру и никогда больше не видел Хмельной Спуск.

Затаенное

Перевод Н. Ивановой.

ЧЕГО МЫ ХОТИМ?

Размышляя об одном старом рассказе, я мчался по автостраде со скоростью сто двадцать километров в час. Небольшая выбоина на дороге оборвала мои раздумья. Пришлось выглянуть из машины и осмотреться.

Стояла осень. Меня окружали прозрачные оголенные деревья. Сморщенные, потемневшие листья отдали питавшему их стволу свою летнюю свежесть и теперь, готовые вот-вот сорваться, трепетали на последних нитях, соединявших их с деревом. В спокойном ясном небе висело пушистое, освещенное с одного бока облако.

Луга, превращенные с помощью кольев и колючей проволоки в тюрьму для скота, покуда жили, давая свой зеленый урожай, хотя и не столь уже обильный. У покосившейся рогатки паслась одинокая лошадь. Она больше глазела на траву, чем щипала ее. Чуть дальше виднелась полоска пашни со следами старых межей. При одном взгляде на нее становилось понятно, что этот клочок земли составлял главное богатство и предмет забот нескольких крестьянских семей и не однажды включался в опись их скудной недвижимости.

Вот что бросилось мне в глаза за какие-нибудь две секунды, а сколько еще подробностей я мог бы разглядеть, посмотри я внимательней. Крыши домов угадывались вдалеке, замки, окруженные плакучими ивами, птичьи гнезда…

И тут я подумал: способен ли я, писатель, за те же считанные секунды подарить читателям пейзаж, хотя бы отдаленно напоминающий богатство, увиденное мною в один миг? Не говоря уже о том, чтобы вдохнуть жизнь в эту картину.

Чего же мы хотим достичь своими книгами? Разве мы пишем для слепых? Или для увечных, не способных тронуться с места? Или, наконец, для трусов, подменяющих живую жизнь нашим книжным мирком? А может быть, для пустоголовых болванов, которые пользуются чужим умом, чтобы хоть как-то разобраться в окружающем мире?

Представьте себе купе скорого поезда и человека, углубившегося в книгу. Он читает сцену размолвки героев. А в соседнем купе как раз происходит такая размолвка, причиняющая боль обеим сторонам. Значит, он выбирает обходной путь, чтобы избежать своего рода короткого замыкания? Не участвовать в ссоре, а прочесть о ней?

С твердым намерением никогда больше не писать ни единой строчки я возвратился к раздумьям о старом рассказе.

ЛЕСОРУБ

Был он лесорубом, и, наверно, как раз поэтому на лице его разрешено было произрастать всему, что только может вырасти. Брови, усы, борода, бакенбарды взапуски колосились на нем. Глаза прятались в колючих зарослях. Когда он открывал рот, словам приходилось прорываться сквозь густую чащу.

Упругой походкой ступал он по лесному мху, и податливый зеленый ковер упруго пружинил при каждом шаге. Ему предстояло срубить дерево, едва ли не самое мощное и высокое в лесу. Жаль, что лесничий его пометил, но лесничий, что ни говори, начальник, а приказы начальства надлежит исполнять.

Он вышел лесом напрямик к дереву. Ему бы не составило труда отыскать здесь любое дерево: места были хорошо знакомы.

Подойдя к дереву, он положил лопату и топор, поднял глаза на лесного великана, сочувственным прощальным взглядом отдавая ему последние королевские почести. Затем взялся за лопату и принялся откапывать корни. Ничего особенного покуда не произошло, и обижаться дереву было не на что.

Но вот на дерево обрушился первый сокрушительный, как объявление войны, удар. От этого удара по могучему стволу, до самых тонких веточек, прокатилась дрожь.

За первым ударом последовал второй, третий. Дерево сопротивлялось лишь одним доступным ему способом: изматывая человека, выжимая из него соленый пот усталости. Будто нарочно, древесина делалась все прочнее, все тверже, однако напряженная воля человека победила. Послышался оглушительный треск. Дерево расставалось с жизнью под рокот земных недр, под негодующий говор леса. Теперь только боковые ветви поверженного богатыря еще вздымались ввысь, напоминая об утраченном величии. В небе по-прежнему сияло солнце, хотя для дерева это уже не имело значения.

Там, куда рухнуло дерево, корни его, еще прочно сидевшие, вспороли полоску земли. И представьте себе, в глубине открывшегося проема показалась не черная земля, а тускло поблескивающая поверхность. Предмет с такой поверхностью не мог быть создан природой, его припрятали под деревом людские руки.

Глаза дровосека под темными щетками бровей вспыхнули от возбуждения. Он напряг последние силы и после долгой и отчаянной борьбы извлек наружу окаменевший тяжелый горшок. Длинные цепкие пальцы легко сбросили крышку, еще скрепленную остатками сургуча и проржавевшей железной лентой…

Первый солнечный луч, скользнувший внутрь, жарко заблестел, отраженный золотом: горшок был доверху наполнен монетами.

Лесоруб боязливо взял одну из них. Это оказался английский нобль. Взял вторую — испанский дукат. Достал сразу три монеты, потом целую пригоршню. Потом зачерпнул две пригоршни и высыпал их за воротник рубашки. Монеты скользнули по голому телу и вылетели из брючин. Так он проделал несколько раз, словно обдавая себя сверкающим золотым душем. Теперь — покрепче затянуть ремень, и тело охватит тугой пояс из чистого золота. С наслаждением ощущая холодок металла, он принялся раскачиваться взад и вперед, а там и вовсе пустился в пляс, отбивая такт о золотой обруч, опоясывающий талию. Монеты, подпрыгивая, ударялись о его грудь. Их тихий звон напоминал звук бубна. В порыве неистовой радости он бросился на землю и начал подскакивать, как игрушечная лошадка, и при каждом движении тело омывал нескончаемый золотой поток, наконец он распластался по земле, с неизведанным дотоле наслаждением ощущая, как золотые струи снова и снова обдают его с ног до головы.

Но и этого ему показалось мало. Он накрепко стянул штанины у щиколоток и снова распустил пояс. Золото полилось вниз. Тяжело ступая в сапогах из золота, он прошелся в медленном церемонном танце. Потом вдруг встал на руки, окатив себя золотыми волнами в обратном направлении. Монеты ласкали его всей своей поверхностью, нежно щекотали краями, и от этого по всему телу бежали мурашки.

Каждая секунда блаженства открывала ему все новые радости. О, как сладко было каждой клеточкой чувствовать медленное скольжение монеты! Или упасть на золотое ложе, покрыть всего себя монетами, а потом, извиваясь, нагонять друг на друга и сталкивать между собой волны золота, катящиеся сверху, от плеч, и снизу, от коленей. Время от времени приходилось черпать новые пригоршни взамен выпадающих сквозь дыры в одежде монет.

Наконец тяжесть драгоценного груза утомила его. Лесоруб выбрал местечко, чтобы передохнуть. Он распустил завязки штанин и, прислонясь к стволу, погрузил руки в золотые холмики, набегающие у ног. Лишь теперь, натешив плоть, он отдался во власть страстей духовных.

Подумать только! Никогда больше ему не придется, обливаясь потом, корчевать лес. А на обед — мясо хоть каждый день. Безудержный смех разобрал его, и лишь смертельная усталость помешала ему еще раз вскочить, гримасничая, с сумасшедшими ужимками. Слезы покатились по заросшему лицу. Он притих. Уставившись в небесную высь, он обнял золотую гору и погрузился в мечты о нежданном богатстве, в мир фантазий и воздушных замков.

Внезапный шорох заставил его судорожно сжаться.

Он испуганно прикрыл золото руками, осторожно и очень медленно повернул лицо, от которого отхлынула вся кровь, и огляделся.

Слава богу, всего-навсего олень. Животное замерло между деревьями, во все глаза рассматривая человека. Позлащенный солнцем чеканный профиль — от изящных ног до точеной шеи, — взгляд, похожий на человеческий, только мягче и добрее, нос, более чуткий, чем у человека, бархатистая рыжина шкуры — все это глаз человека охватил в одно мгновение.

Лесоруб угрожающе взмахнул рукой, олень легко повернулся и косыми прыжками скрылся в лесу. Первый раз в своей жизни лесоруб прогнал оленя.

Он смахнул со лба капельки влаги. За годы работы в лесу ему довелось немало попотеть, но липкий пот ужаса, который только что прошиб его, был ему незнаком.

Впервые он испытал настоящий страх. Этот страх внезапно вспыхнул в самом сердце, опалил горло и затянул дымной пеленой не только вид, открывающийся перед глазами, но и воображаемую картину будущего великолепия. Смертельный страх глянуть в глаза ближнему своему! Изумившись этому новому чувству, он вдруг ощутил поднимающуюся из глубин своего существа бурную, неистовую ярость, отвращение к самому себе, к этому унизительному страху. Ему казалось, что грустно-удивленный взгляд оленя все еще устремлен на него и печальные глаза животного, наблюдающего за тем, что сталось с человеком, подернуты влагой.

И представьте себе, он понял, что есть лишь один путь спастись от этого липкого страха. Он снова сгреб все золото в злополучный горшок. Сначала собрал холмики монет, выкатившихся из штанин, потом поднял те, что рассыпались по земле, и напоследок тщательно ощупал всю одежду, словно искал вошь, а не завалявшуюся монету.

Когда горшок опять наполнился доверху, он вернул его земле. Последний перезвон монет затих под глухими ударами лопаты.

Он обрубил оставшиеся корни, и, когда закончил работу, расщелину было уже не заметить. Драгоценная находка снова обратилась в клад.

ВМЕШАТЕЛЬСТВО

Один из главных моих принципов, хотя и не единственный, заключается в том, чтобы не вмешиваться в жизнь природы. Достаточно и того, что людской род черпает из природных кладовых средства к существованию.

А вот сегодня утром я не только отступил от своего принципа, но даже нанес природе ущерб.

День едва занялся. Я медленно брел по лесу, прямо к которому подходили песчаные дюны. То и дело мне попадались на пути зайцы или кролики, да так близко, что я мог разглядеть, как утренний ветер выдувал нежные белые ямки в их пушистой шкурке. Самые озорные устраивали у меня на глазах возню, разбрасывая фонтанчики песка, которые тут же подхватывал ветер.

Свежий ветер всколыхнул и лесные травы. Растения словно вдыхали жизнь с каждым новым его порывом. Мне подумалось: ведь начало человеческой жизни тоже было положено одним дуновением свыше, и это легкое дуновение дало жизнь нескончаемой веренице сменяющих друг друга поколений. Растениям же, чтобы не захиреть, мало одного дуновения, им нужен ветер.

Наблюдая за травами, колышущимися под ветром, я пытался проникнуть в тайну их бытия. И тут мой взгляд упал на листок, который, беспрестанно отклоняясь в одну и ту же сторону, твердил упорное «нет». Когда ветер налетал сильнее, это «нет» произносилось особенно энергично и решительно, но даже самые легкие и нежные его прикосновения встречались настойчивым протестом.

Я посмотрел на другие листья этой травки. Все они покачивались в разные стороны, то словно говоря «да», то переходя на «нет» и наоборот. Часто они лишь слабо кивали в неопределенном направлении, как бы выражая сомнение и неуверенность. Я расширил круг поисков, мне захотелось увидеть такое растение или дерево, вся листва которого в один голос говорила «нет», хотя бы даже ее вынуждал к этому необычный угол, под которым растет дерево, или искривленный стебель травы. Мои поиски не увенчались успехом. Попадались, конечно, отдельные листочки, которые не желали уступать налетающим порывам, даже самым мощным и внезапным. Но эти строптивцы, как правило, были неокрепшими бледно-зелеными недорослями.

Мой же упрямец, единственный из всех, поражал своей сочностью и размерами. Не удивительно, что он сразу привлек мое внимание.

Долго еще наблюдал я за этим листком, проявляя чудеса терпения. А он не переставал твердить свое «нет». И это весной, в чудесную пору, которая одухотворяет и заставляет радоваться все, что живет и дышит на земле.

Я сорвал его.

СКАЗКА

Случилось это давным-давно в далекой стране, а может быть, и на другой планете, где художники жили в тяжелой нужде. Нищенское существование на грани голодной смерти было уделом тех, кто расцвечивал жизнь яркими красками, распахивая перед людьми неведомые горизонты, кому дано было видеть наяву прекрасные сны, уводившие человечество от беспросветности бытия. И все же вымирание бесшабашного племени художников не входило в планы правительства. Сильные мира сего понимали, сколь необходимо им искусство, и опасались дать ему погибнуть. Правительство решило каждый год закупать произведения искусства на средства, вырученные от налогов. Началось строительство хранилищ. Ежегодно в одну и ту же пору огромные массы картин стекались в эти хранилища. Помещения быстро заполнялись, так что приходилось строить все новые и новые. Содержать такие постройки недешево, им требуется непрерывная вентиляция, поддержание постоянной температуры и влажности. Не говоря уже об усиленной охране. И в конце концов сооружение новых хранилищ прекратили. По новому правительственному указу подвалы, заполненные картинами, каждые двадцать пять лет подлежали очистке.

— Мы подвергаем такой очистке кладбища, — сказал один важный чиновник, — а разве усопшие достойны меньшего уважения, чем какая-то мазня?

Теперь рядом со складами строились крематории. Закупленные государством картины приговаривались тем самым к уничтожению, пусть не сразу, но по истечении установленного срока. Новшество вызвало подлинный кризис в закупочных комиссиях. До сих пор они отбирали лучшее из представленного на продажу, теперь же сама основа их деятельности оказалась подорванной. Ведь тому, что в конечном счете подлежало уничтожению, незачем быть лучшим. Разумнее подбирать худшее. Но это, конечно, держали в строжайшей тайне, иначе вся церемония закупки перестала бы восприниматься всерьез.

Чиновники немало удивились, обнаружив, что выбрать самые бездарные произведения нисколько не легче, чем наиболее совершенные. Для этого требовалось не менее тонкое чутье, и зачастую лишь после многочасовых дискуссий выбор падал на ту или иную картину.

Так продолжалось довольно долго, и вдруг выяснилось, что есть люди — в основном из числа низкооплачиваемых грузчиков, упаковщиков и им подобных, — умеющие с ходу указать картины, на которые падет выбор комиссии. Такой доморощенный предсказатель нашелся чуть ли не в каждой комиссии. Изучив необычное явление, специалисты были ошеломлены: оказывается, некоторые люди от природы наделены чувством безобразного, столь же непогрешимым, как у других чувство прекрасного. Им, этим чудакам, отталкивающие своим уродством картины представлялись верхом совершенства.

Понятно, что каждой комиссии было весьма выгодно заполучить такого ценного сотрудника. Если господа эксперты никак не могли прийти к соглашению, звали со склада какого-нибудь Яна, и его решительное слово тут же прекращало все споры. Ему задавали, скажем, такой вопрос: «Милейший Ян, какую из этих картин ты бы повесил у себя дома?» Ян не колебался ни секунды. Уж он-то знал наверняка.

Как ни старались скрыть это от него, Ян скоро разобрался, что стал незаменим. В один прекрасный день он отказался предстать перед комиссией и заявил, что подобное желание не появится у него и впредь. Вот ведь незадача — хоть караул кричи. Впрочем, выход нашелся: чтобы Ян со своими способностями всегда был под рукой, его включили в состав комиссии. А строптивцу Яну только того и надо. Он своего добился.

Теперь он стал важной персоной в комиссии и очень скоро упразднил всякие обсуждения. Ожесточенные дискуссии неизменно приводили к выбору, сделанному им с первого взгляда, и потому стали излишни. А значит, сами комиссии тоже стали не нужны, и господа ценители это прекрасно понимали, но слишком уж велика была сила притяжения чиновничьих кресел, так что разогнать их не удалось.

Тем временем молва о чудесной способности Яна разнеслась повсюду. Его наперебой приглашали в другие комиссии.

Через два года он возглавил все государственные закупки и буквально диктовал свою волю. Отныне он присутствовал на любой мало-мальски значительной церемонии, где понаторел в изящных манерах и приобрел навык вовремя поднимать бокал за здоровье их превосходительств. И в остальных вопросах, касающихся искусства, его теперь не чурались. Его голос, который силой привычки обрел начальственные нотки, всегда оказывал свое действие.

Прошло еще два года, и его назначили министром культуры. Эта молниеносная карьера произвела глубокое впечатление даже на самих художников. А дома у него была собрана огромная коллекция картин, с которых жена, укоризненно качая головой, каждую неделю смахивала пыль.

НЕПЕРЕВАРЕННЫЕ КРОШКИ

Всем известно, что окружающий нас материальный мир подразделяется на твердые вещества, жидкости и газы. Оставим за пределами этой классификации такие унылые переходные формы, как сироп и туман.

В школе нас учили, что любое вещество при достаточном охлаждении затвердевает, а при достаточном нагревании превращается в газ. Значит, между твердым, исидким и газообразным существенной разницы нет, это всего-навсего три ипостаси одного и того же вещества, как, например, лед, вода и пар. Учитель в свое время называл их агрегатными состояниями.

Стало быть, если мы утверждаем, что вода относится к жидкостям, это означает лишь одно: в наших обычных Условиях она пребывает в жидком состоянии.

Так гласит школьная премудрость. Попробуем двинуться дальше.

Если нет принципиальной разницы между агрегатными состояниями, то и в обмене веществ они участвуют одинаково. Таким образом, процессы еды, питья и дыхания, по сути, представляют собой одно и то же. Питье, к примеру, есть не что иное, как прием пищи в жидком виде. А выдыхание воздуха вообще-то следовало бы производить исключительно в уборной, по крайней мере когда это возможно.

Почему же в своей обыденной жизни мы столь по-разному ценим эти три состояния вещества? Твердые тела, как наиболее тесно связанные с землей, мы числим самыми низкими, а газообразные вещества, которые наша мысль связывает с небесными высями, считаем возвышенными. Если даже обыкновенную речку мы с легкостью относим к живым существам, то уж газам и туману придаем поистине мистическую значимость.

Те из наших собратьев, кого утоление голода и жажды занимает не больше, чем дыхание, исстари слывут едва ли не святыми. А члены одной индийской секты, напротив, считают дыхание предельно утонченной формой приема пищи. Духовной пищи, конечно. По их теории, дышать нужно неторопливо, мысленно фиксируя каждое дыхательное движение.

И все же индийцы не вполне правы.

Ибо воздух отнюдь не так чист и разрежен, как они думают.

Пространство между Землей и Солнцем, Землей и звездами не пусто, а заполнено некими переходными субстанциями, которые древние называли эфиром. Эфир во много крат тоньше воздуха, каковой по сравнению с ним напоминает густой сироп. Я не беру на себя смелость заявлять о существовании четвертого, эфирного, состояния вещества. Оставим это ученым. Я хочу сказать о другом. По моему мнению, эфирные субстанции, заполняющие космическую бездну, как раз и служат пищей для нашего духа. Шипи органы чувств — это врата, сквозь которые эфир проникает в нашу телесную оболочку. При помощи зрения и осязания мы черпаем эфир, который внутри нашего организма превращается в строительный материал нашего духовного «я».

Примечательно, как иной раз истины, которые признаются учеными и философами лишь после многовековой борьбы, безоговорочно и сразу же воспринимаются простыми людьми. Пример тому выражение «глаза не сыты».

Как же обстоит дело с отходами этого утонченнейшего обмена веществ?

По-видимому, большинство людей потребляют эфир без остатка, как пчелиная матка нектар. У поэтов и художников все по-другому. Их перо можно назвать своего рода органом выделения, посредством которого на бумагу выбрасываются отходы духовной пищи, те самые непереваренные крошки, которые достаются ближним.

СТРАНИЧКА ИЗ ДНЕВНИКА ПРАКТИКУЮЩЕГО ВРАЧА

Я шагал по торфяной насыпи за будущим отцом, который нес мою акушерскую сумку, освещая нам путь керосиновым фонарем. Дело было в одном из глухих уголков на северо-востоке Оверэйссела. Кругом тьма, ни зги не видно, только в небе тускло поблескивали звезды. Велосипеды мы оставили еще раньше на песчаной дорожке у насыпи.

А здесь рыхлая земля пружинит под ногами. Тишину, разлитую до самого горизонта, один-единственный раз при нашем приближении нарушили негромкие всплески. Утки, должно быть.

Насыпь вела все время прямо. Дважды мы прошли мимо худосочных деревьев.

Я опасался, что роженицу потребуется отправить в больницу. Повозка здесь не пройдет. Остается соорудить самодельные носилки и тащить ее на руках, как по непролазной чаще. Мысленно я уже изготовил такие носилки из одеяла и палок. Насыпь, расширяясь, пошла вверх. Почва стала плотнее. Вскоре фонарь высветил низкий лесок, и вот мы перед домом. Впрочем, если бы два подслеповатых оконца не отбрасывали свет над самой землей, я бы наверняка проскочил мимо: хибара едва достигала моего колена. Окна ее смотрели на вересковую пустошь. Сразу над ними кособочилась крыша с торчащей печной трубой.

Мужчина посветил у входа и, не говоря ни слова, протянул мне сумку. Народ в этих краях такой же хмурый, как и природа. Необструганные деревянные ступеньки привели меня в темную конуру, напоминавшую скорее кротовью нору, чем людское жилище. Мужчина предпочел остаться снаружи.

— Здрасьте, доктор, — приветствовала меня растрепанная женщина, повязанная вместо фартука старым джутовым мешком. — Теперь, видать, скоро разродится.

Темное, коричневатого оттенка, лицо женщины казалось продубленным солеными морскими ветрами. Перед женщиной стояла керосиновая лампа, только поэтому я и рассмотрел ее. Желтоватый свет, который отбрасывала лампа, был так же скуден, как луч нашего фонаря.

Я исподволь оглядывал помещение, а женщина прошла мимо меня и, открыв входную дверь, крикнула:

— Вилли, дай фонарь!

Фонарь тут же подали.

Между тем мой взгляд упал на печку. Там бурлила взаправдашняя кастрюля с водой. Слава богу, хоть что-то приготовили.

Женщина посветила в угол, из которого доносились сдавленные стоны. Там на самодельной постели из тряпок и соломы, брошенных прямо на земляной пол, лежала роженица. Впрочем, то, что я увидел, трудно было назвать постелью, это был какой-то загон, отгороженный вертикальными планками. Женщину прикрывали ветхие — дыра на дыре — одеяла. Обе женщины походили друг на друга. Сестры, решил я.

Подождав, пока боль отпустит, я обратился к роженице:

— Ну, как наши дела, мамаша?

— Видать, скоро, доктор, — ответила она, — с самого утра маюсь.

— Роды первые? — задал я обычный вопрос.

Это рассмешило вторую из сестер.

— Гляньте-ка, доктор.

Она отодвинула джутовый полог, за которым обнаружился еще один закуток. Землянка была больше, чем казалось на первый взгляд. Фонарь осветил четверых детей, сморенных глубоким сном. Они лежали вповалку на громадной постели, дружно посапывая и словно даже во сне охраняя друг друга.

Но пора было заняться пациенткой. Единственным чистым предметом, который мне удалось подыскать, была перевернутая крышка от кастрюли. Я разложил на ней инструменты и перевязочный материал. Чтобы осмотреть роженицу, пришлось встать на колени. К моему облегчению, все было в полном порядке. Женщина казалась спокойной и даже пробовала мне помогать. Судя по всему, роды не затянутся, решил я и ограничил свое вмешательство несколькими советами да тем, что старался облегчить ей особенно мучительные схватки.

Ее сестра наблюдала за моими манипуляциями и даже подошла ближе, намереваясь пособить.

В углу я заметил два ведра. Одно из них до краев было наполнено буроватой водой. Питьевая вода в этих местах была с торфом.

Через полчаса в ногах у матери пищал и барахтался новорожденный.

Пока я обтирал ребенка, сестра роженицы достала из ящика несколько больших прямоугольных тряпок. На них наверняка пошли единственные в этом доме простыни. Она приблизилась, держа их так осторожно, словно в руках у нее была золотая чаша, наполненная ладаном и миррой. Она смотрела на ребенка с таким нескрываемым вожделением, что я подумал: сейчас она выхватит его у меня из рук. В ней, казалось, пробудилось то алчное, звериное начало, которое свойственно человеку, и, как считают многие, женщине в особенности.

Только я кончил заниматься ребенком, и она в самом деле жадно, хотя и очень бережно, взяла его, завернула в пеленки и, как самую большую драгоценность, прижала к груди. При виде этого я, конечно, спросил, сколько у нее своих детей.

— Да уж я почитай двенадцать лет замужем, а детей бог не дал.

Я начал кое-что понимать.

— Дайте-ка его сюда, — сказал я, доставая из сумки безмен.

Она неохотно доверила мне ребенка. Я зацепил пеленку за крючок, а она подставила под ребенка растопыренные руки. Тут же под лампой я определил, что наш новорожденный весит пять фунтов две унции. Маловато, слишком уж велик был живот матери для такой крохи.

— Как бы он не замерз, — бросил я сестре, которая все качала и баюкала ребенка на руках. После моего напоминания она положила его рядом с роженицей. Та с трудом отодвинулась, освобождая подле себя нагретое место.

С утомленной улыбкой мать смотрела на малыша, взгляд ее говорил: «Здравствуй, вот и ты здесь».

В этот миг у нее опять начались схватки. Я приподнял одеяло, чтобы еще раз осмотреть пациентку, и, приложив к ее животу стетоскоп, услыхал быстрое биение еще одного крохотного сердца. Сомнений нет, у нее двойня.

— А ведь мы не закончили, мамаша, — сказал я, отбрасывая одеяла, — у нас тут еще один.

За годы врачебной практики мне уже доводилось сталкиваться с подобными случаями. Могу сказать по опыту, что всякий раз, объявляя обессиленной женщине о двойне, я чувствовал себя прямо-таки ангелом благовещения. И, в полной мере сознавая ответственность своей ангельской миссии, искал в лице матери отклик на это известие. Лица простых женщин озарялись, бывало, тем чистым внутренним светом, который художники писали на ликах девы Марии. Я видел, как первая радость и счастливое ожидание сменялись боязнью двойных забот, которые лягут на плечи женщины, тревогой за судьбу, уготованную нежданному ребенку. В какой-то момент явственно проступало опасение, что он будет вечно обделен при скудном семейном достатке. А потом всегда какая-то исконно женская покорность судьбе, безоговорочная готовность принять все, что она несет с собой.

Вот и теперь выражение счастья на лице матери мало-помалу уступило место озабоченности. Я следил за ее взглядом, перебегающим с ветхой крыши на дерновые стены землянки. Наконец от радости не осталось и следа — она рывком отвернулась к стене и, прижав к себе младенца, заплакала. Но плакала она недолго. По щекам ее скатилось несколько слезинок: наверняка радостных было только две, а остальные грустные.

Тут я впервые внимательно посмотрел на другую женщину. От меня не ускользнуло ее волнение, и по тому, как судорожно она вцепилась в край стола, я понял, что в душе ее происходит не меньшее смятение, чем у самой роженицы.

Но вот она взяла себя в руки, оставила в покое доску стола и, шагнув к постели, значительным жестом указала на сестрин живот.

— Ну уж этот будет мой.

До сих пор происходящее напоминало сцену благовещения из Нового завета, теперь же на ум пришел Ветхий завет. В убогой землянке чувствовалось незримое присутствие Яхве, хранителя семейного очага, радеющего о том, чтобы каждая женщина получила не только мужа, но и дитя.

Подбоченясь, она стояла в ожидании ответа.

В краткие перерывы между схватками измученной матери пришлось выбирать между двумя малышами. Она перестала прикидывать, кому из двоих детей перепадет больше от семейного котла. Я читал в ее лице, как в книге всех времен. На нем отражалась мучительная внутренняя борьба. Глубина чувств одухотворяла его. Снова и снова она мысленно сравнивала, каково будет ребенку в ее многодетной семье и намного ли лучше в той, другой. Каждый новый приступ боли стирал все, что было в сознании, и все же в промежутках она принималась вновь обдумывать судьбу ребенка.

И вот прозвучал ответ, пожалуй, единственно разумный в этой необычной ситуации:

— Пускай Вилли скажет.

Ее не удивляло, по всей видимости, что кто-то уже считает своей собственностью плод, еще не извлеченный из ее чрева.

Не теряя ни секунды, сестра ее кинулась к выходу и выбралась наружу. Я услышал возглас:

— Виллем, Виллем!

Мужчина находился поблизости, так как между ними тут же завязался оживленный, но неразборчивый разговор.

Вскоре она снова спустилась к нам и прямо с порога торжествующе объявила:

— Ему без разницы!

Преодолевая последние колебания, мать со вздохом произнесла:

— Ну раз так, и я не против.

А для ее сестры уже настала новая пора. В один миг она преобразилась: разгладила фартук, вытерла нос, собрала разлетающиеся во все стороны волосы в две большие пряди и закрутила их узлом на затылке. Она полезла в ящик взглянуть, не найдется ли там еще тряпок, и все это время успевала пристально следить за тем, что делал я, помогая появлению на свет второго младенца. Еще ни одна сиделка, ни одна акушерка в моей практике не наблюдала так внимательно за каждым моим движением, не ловила с такой готовностью каждое мое слово, как обитательница этой норы.

Тут она кое-что сообразила.

— Доктор, а как же записать-то его?

— Не знаю, — уклончиво ответил я.

Она продолжала чуть ли не заговорщическим тоном:

— Может, вы и у меня приняли нынче ребенка? Ведь люди знать не знают, кто в нашей глухомани живет.

Я посмеялся, но не стал говорить ей, что тем самым она толкает меня на путь преступления: должностной подлог, до пяти лет тюрьмы.

У нее не было времени настаивать на своем — роженице опять потребовалась моя помощь. На этот раз все закончилось быстрее. Женщина судорожно напряглась, и на свет, как выброшенная на берег рыбешка, явился второй младенец. Да и сестра роженицы, с таким нетерпением ожидавшая его, напоминала заядлого рыбака, который не пожалел трудов, чтобы вытянуть на берег гигантскую рыбину. Вне себя от радости, она буквально выхватила ребенка у меня из рук, как только я перерезал пуповину, соединяющую его с матерью. Она едва дождалась, пока я завершил необходимые манипуляции, для этого ребенка ей хотелось все делать самой. Казалось, все двенадцать лет своей замужней жизни она тосковала по этим немудреным хлопотам и теперь наверстывает упущенное.

Настоящая мать спокойно наблюдала за ее суетой. Признаться, я был удивлен таким бесстрастием. В неуемной энергии, с которой ее сестра тотчас принялась отстаивать свои только что приобретенные права на ребенка, было что-то жестокое. На этот раз, принимая ребенка, я ощущал себя еще и нотариусом, передающим права на пожизненное владение собственностью.

Мать приходила в себя. Ее душевные терзания прекратились вместе с физической болью, на лице застыло выражение блаженного покоя и покорности судьбе. Она не чувствовала себя обделенной: рядом с ней было ее дитя.

Наконец было покончено с туалетом второго малыша.

Приемная мать качала его, чистенького, завернутого в серые пеленки, еще ласковее и нежнее, чем первого. Она что-то мурлыкала вполголоса, оглаживала его, поминутно поднося к лампе, словно не могла насмотреться.

Внезапно вспомнив что-то, она протянула его мне.

— Доктор, вы ж его не взвесили!

Я прицепил запеленатого ребенка к безмену и подержал так же, как и первого. Этот весил пять с половиной фунтов.

— Пять с половиной! — ворковала она. — Поди ко мне, мой бутузик.

Если бы позволяли размеры комнаты, она, чего доброго, пустилась бы в пляс с ребенком на руках. Но тут же осеклась и замерла на месте, с опаской поглядывая на сестру.

Куда девалось спокойное равнодушие той? Ее глаза сверкали в полумраке комнаты, она вскинула голову, пытаясь приподняться, и тишину прорезал возглас, достойный богини мщения:

— Этот будет мой!

Ее сестра покорилась неизбежному и вернула ребенка, того, что весил пять с половиной фунтов. Мать же как ни в чем не бывало вручила ей меньшего, которого всего лишь час назад встретила такой счастливой улыбкой.

Наутро в присутствии должностных лиц в местном муниципалитете я сделал ложное, но, клянусь Яхве, справедливое заявление. Почему бы и в самом деле родным племянникам не походить друг на друга как две капли воды? Тем более что они, как явствует из документов, появились на свет в один и тот же день и час.

ТРЕЩИНКА

Не так давно мне довелось купить за полцены подержанную долгоиграющую пластинку. На одной ее стороне я заметил пару трещинок, зато другая была в полном порядке. И пусть это не покажется вам странным, но для меня даже в поцарапанной пластинке есть своя прелесть: слыша легкое потрескивание, я испытываю удовлетворение при мысли о том, что благодаря двум пустяковым царапинкам сэкономил десять гульденов. Чем не повод для маленькой радости?

А теперь представьте себе, что вы принесли домой совершенно новую пластинку и тут же обнаружили на ней едва заметную трещинку. Вам не пережить этой трещины, она будет досаждать вам всю оставшуюся жизнь. Готов спорить, что вы, так же, впрочем, как и я, со всех ног помчитесь обратно в магазин и потребуете обменять дефектную пластинку, а в случае отказа пойдете даже на скандал.

На самом же деле шум от этой трещинки почти не заметен. Его не улавливают даже те ценители, которые, поставив пластинку, не забывают остановить дедовские стенные часы с кукушкой. Ведь они так мешают! Разве можно наслаждаться музыкой под их нескончаемое тик-так, тик-так?

И весь этот шум только потому, что новая пластинка оказалась самую малость поцарапанной.

Ну и что из этого? Адам и Ева, если угодно, вообще были единственными людьми, которым дар жизни был вручен, что называется, из первых рук. Уже Каину и Авелю божественная искра жизни была передана из вторых рук. А из каких рук получили ее мы, нечего и говорить — не сосчитаешь. Наша жизнь — та же долгоиграющая пластинка, заведенная за много тысячелетий до нашего появления на свет. Обратите внимание, за эту пластинку нам не пришлось заплатить ни гроша, ибо мы получили ее в подарок. Это тот самый дареный конь, которому не принято смотреть в зубы. Так стоит ли, завидев крохотную трещинку, бить тревогу, а тем более устраивать скандал?

ВИВАЛЬДИ

В небольшой стопке особенно любимых мною пластинок есть одна, с записью концертов Вивальди. От частого и, признаться, не всегда аккуратного пользования чистота ее звука пострадала. А поскольку ее нередко заводили не с начала, а с середины, чтобы повторить тот или иной понравившийся пассаж, игла оставила кое-где глубокие следы.

Мало-помалу потрескивание и шум стали действовать мне на нервы, и я решил купить новую пластинку. День, когда было принято это решение, оказался для меня весьма знаменательным: старая, заигранная пластинка внезапно обрела в моих глазах особую ценность.

Я рассуждал приблизительно так: пусть пластинка поцарапана, пусть звук у нее все глуше, но разве от этого изменилась божественная музыка, записанная на ней? Нет, Вивальди — это Вивальди, его мелодия все так же совершенна. Включаешь проигрыватель — и чистый напев Вивальди воспаряет над серыми крышами домов, выплескивая свою ликующую радость. Свободный от наших суетных страстей, он манит нас ввысь. Только теперь я в полной мере постиг этого человека, наделенного талантом одаривать ближних своим счастьем. Да что там счастье, если даже его печаль озаряет нас теплым светом. Такой музыке суждена вечная жизнь. Поток вдохновенных звуков прервется, лишь если пластинка будет разбита вдребезги.

С той поры старая пластинка вдвойне дорога мне, она стала для меня символом прекрасной души, воплощением неисчерпаемой доброты, щедрости и жизнелюбия, о которых мы, простые смертные, можем только мечтать. Пока моя пластинка цела, я ни за что не расстанусь с ней. Теперь я знаю наверняка: несовершенство звука ничто в сравнении с тем напевом, каким Вивальди отзывается в моей душе.

ОПОЗДАНИЕ

Помещение муниципалитета наполнял несмолкающий гул. К окнам регистрации тянулись громадные, едва двигающиеся очереди. На скамьях теснота. Многие стоят, прислонясь к стене. Дети играют на полу или носятся по залу, налетая на взрослых.

Словом, в ожидании своей очереди каждый коротал время как мог. Дальний конец приемной отделяла широкая решетка, там царила совершенно иная, спокойная атмосфера, шум, достигающий этого уголка, мгновенно тонул в тиши его недр. Здесь чиновники обслуживали посетителей. Торжественно, как некое священнодействие, совершалась церемония: предъявление многочисленных справок, проверка и выдача бесценных документов.

Если бы Наполеон мог предположить, какую уйму времени у людей будут отнимать бюрократические формальности, он бы наверняка нашел иной способ пополнять свои редеющие армии. Забавно, что это скопище людей, в котором столько детей и домохозяек, можно превратить в военное мероприятие.

Эти соображения принадлежали молодому человеку, который на полголовы возвышался над одной из самых длинных очередей. Одежда и весь его облик выдавали если не человека искусства, то по крайней мере ученого. У него было открытое лицо под густой шапкой волос. Он стоял к окну регистрации рождений, а свое пребывание в очереди использовал для наблюдения за тем, как редут себя здесь люди.

Наиболее безрадостный вид имели переезжающие внутри города, отсутствие интереса к происходящему сближало этих людей с заключенными, терпеливо ожидающими похлебки и пайки хлеба. Немного оживленнее были заявители о смерти, и это понятно: смерть несет не только утрату, но и неизбежные хлопоты. Наконец, нужно думать, как заполнить образовавшуюся пустоту. Ведь жизнь, как и природа, не терпит пустого пространства. В свидетельстве о смерти есть что-то столь же неотвратимое, как и в самой смерти. Может быть, поэтому те, кто стоял за свидетельством о смерти, всем своим видом показывали значительность доверенной им миссии: ведь это по их заявлению человека вычеркивали из числа живущих.

Переселенцы из других мест были настроены наиболее приветливо и одеты самым тщательным образом. Они отличались повышенной разговорчивостью и стремились тут же в очереди завязывать приятельские контакты. Среди тех, кому тоже предстояло броситься в море приключений большого города.

Ожидание перемен читалось и на лицах тех, кто покидал город, хоть они и держали себя с невозмутимым достоинством, не вступая в случайные разговоры. Им было не до окружающих. Они уже отрешились от всего, что связывало их с прежним домом, и теперь больше задумывались над тем, что их ждет на новом месте. И, пожалуй, самой оживленной была молодежь, которая обращалась за получением паспорта. В этой очереди стояли совершенно особые посетители: непоседливые, еще романтики в душе, пытающиеся спрятать свою молодость за внешней озабоченностью. Своим нетерпением они напоминали птенцов, ожидающих первого вылета. Их радость была гораздо заметнее, чем у молодых отцов, стоявших в соседней очереди за свидетельством о рождении. Чувство, которое испытывали новоиспеченные родители, можно скорее назвать облегчением, оттого что наконец сброшен неимоверный груз ожидания. Ощущение приятное, ничего не скажешь, но ведь это еще не счастье. Теперь одни заботы сменялись другими, не менее напряженными. Впрочем, если кто и сиял от радостного возбуждения, так это отцы первенцев, которые пребывали покуда в блаженном неведении относительно проблем, свалившихся на них вместе с рождением малыша. К нашему молодому человеку это не относилось. У него родился третий ребенок.

Конечно, он был доволен. Они с женой ждали сына, они готовы окружить его самой нежной заботой, но в том-то и дело — заботой! Хоть бы уж первые три недели остались позади.

И еще одно тревожило его. Не опоздал ли он? По правилам свидетельство оформляется в течение трех дней после рождения. Но считается ли тот день, когда родился ребенок? Входит ли сюда воскресенье? Как летят дни! Тем быстрее, чем больше ты занят. Нет времени оглядеться вокруг. Да еще эта чертова бумажная волокита, думал он. Почему бы не выдавать эти справки в любое время? А теперь, пожалуйста, уже не укладываюсь в установленный срок. До чего же мы — каждый в отдельности и все вместе — беспомощны перед бюрократической машиной, которая диктует нам, живым людям, свои условия.

Еще один посетитель вышел из закутка, похожего не то на исповедальню, не то на кабину для тайного голосования — в общем, на место, созданное для секретов. И ведь что интересно, в такой клетушке действительно трудно соврать: здесь сразу заметно, как человек краснеет и запинается.

Прошли еще двое посетителей. Настал его черед скрыться в закутке. Вот он наконец наедине с регистратором. Перед ним молодая женщина, не совсем юная, но все же вполне молодая.

— Здравствуйте, барышня. Я хочу записать ребенка.

Она подвинула к себе чистый бланк.

— Ваше имя, пожалуйста. Имя матери. Как вы хотите назвать ребенка?

Он сказал, она записала.

— Дата и время рождения?

— Пятница, третье сентября, одиннадцать часов вечера.

— Простите, но вы опоздали ровно на один день. Срок вашей регистрации истек вчера, — ответила она.

Хуже не придумаешь, пронеслось у него в мыслях, влип все-таки.

— Как же теперь быть? — в растерянности пробормотал он.

— Обратитесь в другой отдел. Но хлопот вам предстоит много.

Да, если знающие люди предрекают вам кучу хлопот, то истинные масштабы грозящего бедствия трудно себе представить.

— Барышня, милая, вы не представляете, как я занят! Нельзя ли обойти это правило? Ведь один день ничего не меняет.

— Нет, и не просите. Это исключено. Вы тоже должны понять меня. Вы читали инструкцию, там все написано. Я не смогу сделать для вас исключение. У меня будут неприятности, да и вы себе можете все испортить.

— Никогда не думал, что здесь такие строгости. Вы знаете, я сейчас выполняю очень важный заказ, у меня нет времени ходить сюда. Очень вас прошу, примите мои документы. У вас их каждый день проходит такое множество, что никто и не заметит.

— А если меня уволят? — спросила она с укором.

Ее слова прозвучали музыкой. Все-таки осталось в ней еще что-то человеческое, не вытравленное до конца безликим механизмом, на который она работала.

Он посмотрел ей прямо в глаза, и между ними протянулась ниточка понимания. Внезапно его осенило:

— Давайте перенесем дату рождения на следующий день? Накинем пару часов, а впрочем, достаточно одного часа и одной секунды. Если бы наш доктор не торопился поскорее улечься спать и подождал еще немного, ребенок мог бы и впрямь появиться на свет четвертого числа. Предположим, что так оно и было. Почему бы не счесть за правду то, что и в самом деле могло иметь место?

Девушка продолжала заполнять бланк, и лишь по ее слегка порозовевшему лицу можно было догадаться, что она занята чем-то не совсем обычным.

Итак, ноль часов одна минута.

Он был на верху блаженства, когда она прочла ему бумагу. Он подписал и помчался к выходу через весь огромный и все так же переполненный людьми зал.

Еще один счастливый папаша, подумал кое-кто.

Какая прелесть, до чего же милая девушка, мысленно твердил он. Пойти на такое ради меня! Эта не закиснет у своей конторки. Замечательная невеста достанется кому-то.

Еще через несколько часов он был дома и буквально взлетел по лестнице. Жена почти оправилась, но с постели еще не вставала.

Новорожденный тихо посапывал в своей колыбельке, от него исходил сладкий аромат чистого младенческого тельца.

— Ты был в муниципалитете? — первым делом спросила жена.

Он подробно рассказал о своих злоключениях, поминутно оглядываясь на кроватку, в которой лежал ни о чем не ведающий маленький виновник треволнений.

— Если ты считаешь, что я должна быть счастлива, ты глубоко ошибаешься. Интересно, когда же мы будем отмечать день рождения малыша?

— Ну, уж это зависит только от нас, выбор все-таки есть.

— Чепуха. У всех людей — и у тебя в том числе — один определенный день рождения. — Она сердито ударила ладонью о край постели. — Некоторые не жалеют времени, когда речь идет о собственных удовольствиях. Они не забывают о своих прихотях. На семью им наплевать. — Рывком, слишком резким еще для нее, она отвернулась к стене. — Да, наплевать.

Как же все нескладно получилось, внутренне сокрушался он. Он вспомнил, что кто-то говорил, будто роженице нужно хоть раз выплакаться и снять напряжение, копившееся месяцами. До этой минуты у жены просто не было повода для слез: оба они с радостью ожидали своего малыша. Пусть поплачет теперь.

Пока он таким образом пытался успокоить себя, воображение услужливо рисовало ему скандалы, которым суждено из года в год повторяться в этот день. В самый праздничный для каждого человека день. И так будет всю жизнь. А все из-за какой-то дурацкой бумажной волокиты. Ох, как безобидные, казалось бы, учреждения отравляют нам жизнь. Вот ей, например, и ребенок уже не в радость, подайте ей бумажку. Да она согласилась бы, чтобы у бедного малыша был кривой пальчик, лишь бы эта чертова бумажка была в порядке.

Но тут же он одернул себя. Зря я о ней так, не может она так думать. Иначе я бы на ней не женился. Всему виной ее состояние. Эта история явилась последней каплей, переполнившей чашу. Не буду мешать ей, пусть выплачется всласть. Как бы незаметно взять книгу и выйти из комнаты?

На улице грянул духовой оркестр. Только его и недоставало.

Ирония судьбы.

В дверь позвонили. Он быстро завернул в бумагу несколько монет и распахнул окно. Ну и ну! Поток автомобилей — настоящая пробка — запрудил Фейзелстраат и Ветерингсханс. Далеко впереди, насколько можно было разглядеть, транспорт тоже стоял. Прямо у дома, внизу, тележка, наполненная цветами. Кто же собирает пожертвования? Что-то не видно человека с кружкой. Зато у их двери стоят важные господа. Он пошел открывать.

— Здесь живет семья господина Брёйнсма? — раздался голос снизу.

— Да, здесь.

Кто-то плотно закрыл за собой входную дверь. Лестница заскрипела, поднимались четверо. Еще минута, и они в комнате. Впереди — знакомый по газетам бургомистр д'Элли.

Не сказав ни слова, гости полукругом разместились в центре комнаты.

Бургомистр сделал шаг вперед и, откашлявшись, произнес:

— Господин Брёйнсма, мне чрезвычайно приятно поздравить вас с рождением сына и вручить вам от имени городских властей Амстердама этот запечатанный конверт. Ваш сын стал миллионным жителем нашего города. А теперь готовьтесь принять многочисленные подарки, которые уже ждут вас.

Протрубили фанфары.

Заплаканная мать новорожденного вновь повернулась лицом к происходящему.

ВОЗВРАЩЕННАЯ МОЛОДОСТЬ

Мысли стариков подчиняются своим собственным, не похожим на наши, законам. Иной раз ход их напоминает ветер, гуляющий в развалинах, который меняет свое направление всякий раз на одном и том же месте. А иной раз воспоминания провисают под собственной тяжестью, словно пропитанное влагой одеяло, которое сушится на веревке. Или бледнеют, стираясь на глазах, как опущенная в воду акварель.

Это хорошо известно сиделкам в домах для престарелых, хотя поначалу даже им нелегко общаться со своими подопечными. Но время идет, и вскоре хорошая сиделка уже знает, на какой развилке повернет вспять ветер воспоминаний, где придержать провисшее одеяло и в какую минуту акварель, которую только что с трудом выловили из воды, снова скользнет обратно. И все-таки жизнь в доме престарелых далеко не так однообразна, как может показаться на первый взгляд. Конечно, если взглянуть извне, скажем со стороны канала, на берегу которого выстроено это заведение, вы увидите, как чудаковатые старики в одинаковой больничной одежде, словно по команде, хлебают ложками суп, а если время обеда прошло, посасывают свои трубки, устремив вдаль поблекший, безжизненный взгляд. Но как заблуждается тот, кто думает, что перед ним всего-навсего обветшалые манекены с испорченным заводным механизмом!

Посмотрели бы вы, как они преображаются в праздники, изредка врывающиеся в это сонное царство. Надо сказать, что к праздничным дням здесь относятся не только рождество или николин день, но и ежегодный выезд на природу или в парк. В такие дни даже померкшие глаза загораются огоньком интереса, всем известные молчуны и тихони отваживаются присоединиться к шумному оживлению, ну а тот, кто и так постоянно на виду, становится центром заразительного веселья.

Всеобщим любимцем, гораздым на выдумки и озорство, был здесь дядюшка Ян, Ян Зархебрее. В свои семьдесят пять лет он не потерял еще ни единого волоска и мог похвастать великолепными зубами. Никто из обитателей дома не был посвящен в его прошлое. Трудно сказать, чем он занимался раньше, но, о каком бы ремесле при нем ни заходила речь, он обнаруживал завидную осведомленность. Казалось, он успел перепробовать десятки профессий. Доподлинно известно лишь, что дядюшка Ян завершил свою трудовую жизнь штукатуром и в этом почетном звании был принят в дом престарелых, теперь уже много лет тому назад. Злые языки утверждали, правда, что он избегал разговоров о своем прошлом потому, что не был образцом добродетели. Да и его разносторонние познания представлялись многим подозрительными.

Но каков бы ни был моральный кодекс дядюшки Яна, стоило ему переступить порог, как дом зажил новой жизнью. С той поры ничто не могло омрачить жизнерадостную атмосферу, неизменно сопутствующую этому человеку. Если ожидался визит важных гостей, может быть, даже иностранцев, о нем вспоминали как о палочке-выручалочке. Кому же еще приветствовать именитых посетителей, как не дядюшке Яну? Ему ничего не стоило с ходу сказать речь на любую тему. Он повидал множество стран и наверняка понимал их наречия. Он умел подобрать нужные слова в любой ситуации, а для пущей выразительности любил приправить свою речь тут же придуманной остротой. Проникновенное слово Яна Зархебрее скрашивало каждой новой партии стариков первые минуты пребывания здесь и сопровождало в последний путь тех, кто покидал эту обитель навсегда.

Обитатели дома престарелых давно перешагнули черту, за которой смерть утрачивает свой трагизм. И если иной раз дядюшке Яну случалось пошутить, произнося прощальное слово, никому не приходило в голову оскорбиться. Напротив, сдержанный, приличествующий случаю смешок пробегал по рядам тех, кто в полном смысле слова стоит на краю могилы.

На групповых фотографиях Ян Зархебрее неизменно оказывался между самыми хорошенькими сестрами. Его любимая присказка была: «Потолок нужно расписывать ангелами и цветами». За раствор и мастерок он давным-давно не брался, но зато расцвечивал унылое существование своих товарищей шутками и затейливыми выдумками. Не удивительно, что не было человека, который не тянулся бы к дядюшке Яну, а сестры просто баловали его.

Звездным часом дядюшки Яна были праздники. Вот когда он проявлял чудеса изобретательности, а его энергия становилась поистине неистощимой. Только он мог изменить до неузнаваемости привычную палату. Ему одному удавалось заставить стариков позабыть о своих недугах и на короткий миг снова поверить в вечную рождественскую сказку. А какие стихи он сочинял к каждому празднику!

Ежегодный пикник теперь невозможно было представить без дядюшки Яна. Никто увереннее и расторопнее его не распоряжался на качелях и каруселях. Без него поездка уже не была увеселительной. Один вид неунывающего, всегда бодрого дядюшки Яна вселял новые силы в тех, кто уставал за время пути.

И теперь, накануне николина дня, он был занят по горло. Вместе с двумя сестрами придумывал шутки и готовил забавные сувениры, часами исписывал страницы толстой амбарной книги. Во время торжественной церемонии Синтерклаас, то бишь святой Николай, раскроет эту книгу, и не одно сердце учащенно забьется, ожидая той минуты, когда наконец станет явным все доброе и все дурное, что совершил каждый за год. Всеобщее доверие к дядюшке Яну было столь велико, что ему позволялось накануне праздника отправляться вместе с двумя самыми очаровательными сестрами в город для закупки карнавальной мишуры. В этом году все праздничные приготовления были завершены заранее, и это оказалось очень кстати. Дядюшка Ян, душа праздника и его организатор, внезапно утратил интерес к предстоящим событиям. То ли он устал за последнее время, то ли возраст взял свое, но его подавленный вид заметили многие.

При всех достоинствах в поведении Яна Зархебрее была одна совершенно необъяснимая особенность. Время от времени он бесследно пропадал на несколько дней. Возможно, человек, за плечами которого (как предполагали многие) осталась бурно прожитая жизнь, бросавшая его из одной стремнины в другую, имел право на некоторые странности. Наверное, ему и в самом деле необходимо иной раз вырваться на свободу, чтобы опять почувствовать вкус к жизни. Любому другому подобные самовольные отлучки не сошли бы с рук, но на проступки дядюшки Яна смотрели сквозь пальцы. И всякий раз, когда он возвращался после недолгого отсутствия, весь дом во главе с персоналом встречал его радостно, точно блудного сына. К его отлучкам привыкли, и никому не приходило в голову, что с годами все меняется и теперь его гонит в путь не жажда впечатлений, а тоска по давно погасшему семейному очагу.

Итак, все было готово к празднику: куплены подарки и написаны шутливые поздравления каждому, двое медиков-практикантов назубок выучили роли Синтерклааса и его неизменного спутника Пийта. Вечером пятого декабря, накануне торжественного дня, лихорадочное возбуждение достигло предела. В такой вечер дядюшке Яну не нужно было будоражить стариков своими шутками. Впрочем, когда послышался боязливый шепоток, предваряющий появление доброго пастыря, дядюшки Яна и в самом деле не оказалось на месте. Исчез по своему обыкновению.

До сих пор такого не бывало, но не откладывать же из-за этого торжество! Практиканты превосходно справились со своими ролями и заявили, что наблюдать праздник как бы со стороны необыкновенно интересно. Дядюшки Яна все еще не было видно, но его незримое присутствие ощущал каждый. Ведь это ему принадлежал текст ролей, он сочинил стихи, его рукою были выбраны подарки.

Умиротворенные старики разошлись по своим комнатам на несколько часов позже обычного. Опытные сестры знали, что многие спрячут подарки под подушку. Так повторялось из года в год.

Дальнейшие события развивались совершенно неожиданно. Прошло два, потом три дня, а беглец все не объявлялся.

Его ждали пять дней, а затем вызвали полицию.

Полиция не обнаружила дядюшки Яна ни в одном из тех мест, где он бывал прежде.

Скоро в доме престарелых появился следователь, а еще через день двое полицейских, которые перерыли все сверху донизу. Его нашли в котельной. Мертвого. Он скорчился, прислонившись к задней стенке котла.

Уголь хрустел и осыпался под каблуками полицейских, когда они подняли старика и положили на полу. Лицо дядюшки Яна, обычно такое открытое и добродушное, было сведено гримасой. Собравшимся во главе с директрисой сестрам (стариков не допустили в котельную) стало ясно: в последнюю минуту дядюшка Ян смертельно испугался чего-то. Одна из сестер неизвестно почему вспомнила, что полгода тому назад дядюшка Ян ущипнул ее, точно молодой, и сказал:

— Ах, если бы вы знали, сестричка, как это здорово, когда забываешь о старости.

И тут все поняли, что произошло на самом деле. Бедняга и впрямь позабыл о старости. Он истово поверил в приход Синтерклааса и, опасаясь, что вместо подарков и сластей его ожидают розги, забился в дальний угол котельной.

КОСМИЧЕСКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

Однажды человечество покинет свою земную колыбель и отправится в путешествие к неведомым мирам. Хотите верьте, хотите нет, нам предстоит глубокое потрясение, ведь мы увидим там существа, которых не способно измыслить самое буйное наше воображение. Кто из нас не задавался вопросом: есть ли на других планетах люди? Отвечаю со всей определенностью: нет, и еще раз нет.

Я знавал женщину, которая за всю свою жизнь не бывала дальше амстердамских улиц Хартенстраат и Хёйденстраат, но обожала рассуждать об «амстердамцах» в Канаде или «амстердамцах» в Китае. Как выяснилось, в ее понимании «амстердамец» означало просто человек. Не уподобляемся ли мы этой доброй женщине, рассуждая о людях на Марсе?

Можете ли вы представить себе, как выглядела наша планета в глубокой древности? Девственные леса гигантских папоротников кишели первобытными монстрами — если б не найденные палеонтологами скелеты, мы бы и представить себе не могли таких чудовищ, более фантастичных, нежели плод самого изощренного воображения, чудовищ более невероятного вида, чем на полотнах сюрреалистов, и, наконец, более странных, чем те, каких можно бы вырастить в экспериментальных лабораториях. И все лишь потому, что климат на Земле в ту эпоху был чуть более влажный или сухой, чуть более теплый, чем в наши дни.

А теперь представьте себе совершенно иную планету, на которой все, абсолютно все условия не имеют ничего общего с земными. Каких только инопланетян не встретим мы в своих космических странствиях! Среди них наверняка попадутся такие, кому не чужда наука чтения и письма, а некоторые из них, быть может, пишут лучше нас с вами. Вероятно, попадутся и такие, кому умение писать вовсе ни к чему. Но каковы бы они ни были, это не люди. Как нет амстердамцев без Амстердама, так нигде во Вселенной нет и не может быть людей, кроме как на Земле.

А что, если существа, населяющие Вселенную за пределами нашей Земли, представляют собой отходы выродившихся цивилизаций?

Подобная мысль вполне могла бы прийти в голову и какому-нибудь инопланетянину, а читатели на другой планете точно так же признали бы ее справедливость.

Мечтая о космических перелетах, мы покуда ограничиваемся их технической стороной, забывая о духовной стороне межпланетных контактов, которая столь же важна, как и техническая.

Не пора ли нам отказаться от освященной историей традиции победоносного шествия по завоеванным землям? Не говоря уже о далеко идущих замыслах присоединения целых колоний маленьких планеток, которые так легко столкнуть с их орбит при помощи известных нам неисчерпаемых источников энергии и заставить следовать по нашей, земной орбите. Впечатляющая картина: наша Земля плывет по своей орбите, окруженная десятками небольших планет, словно в связке воздушных шаров. Нет уж, пора преодолеть наш геоцентризм, нашу привычку мерить все земными мерками. Пора поставить себя на место жителей другой планеты.

И если уж преодолевать свою земную ограниченность, почему не начать прямо сейчас? Нам придется расстаться с мыслью об исключительности Земли и поставить ее в один ряд с другими планетами, на которых возможна жизнь. Тогда любой предмет или живое существо, дерево, корова, мы сами, наконец, в представлении тех, кто населяет другие планеты, превращается просто-напросто в отходы вырождающейся цивилизации. Тогда и Поттер[126] со своим «Быком» и Леонардо с его «Моной Лизой» не более чем обычные экспериментаторы. Впрочем, и все творение в таком случае — результат грандиозного эксперимента.

И еще одно. Каким бы необычным ни казался нашим предкам облик тех людей, которых они встречали в своих путешествиях по самым дальним уголкам Земли, все же яванские красавицы, гибкие индианки и негритянки могли внушить им любовь и привязанность. Было бы опрометчиво рассчитывать на нечто подобное в будущих межпланетных путешествиях. Сколь бы захватывающим и поучительным ни оказалось духовное общение с обитателями других галактик, никогда дитя Земли не загорится любовной страстью к существу с другой планеты. Обратное, конечно, также исключено. Что касается чувственной стороны жизни, она назначена нам лишь на Земле. Подумайте, разве привычное выражение «земные радости» не наполняется теперь иным, глубоким и возвышенным смыслом?

МУРАВЕЙ-ТРУДЯГА

Появление в доме новой служанки сравнимо лишь со взрывом бомбы на вражеском складе: взрывной волной вещи сбрасывает с мест, люди теряют голову. Если же обратиться к научным сравнениям, как не вспомнить переливание крови, перед которым никто в спешке не позаботился о совместимости групп крови. Новые клетки — то бишь служанка — извне проникают в чуждую, отторгающую их среду. Продолжая наши медицинские сравнения, заметим, что родственные связи новой служанки (не может же она быть круглой сиротой) мы воспринимаем столь же настороженно и вместе с тем осознавая их неизбежность, как, должно быть, больной воспринимает донора.

Ничего этого не было и в помине, когда в дом Варнеров пришла Хемке. Она очаровала всех с первого взгляда. Существо такой неземной чистоты еще не ступало на порог этого дома. Почти детским, ангельским выражением она напоминала Грейс Келли в 17 минуту, когда режиссер велел ей думать о чем-нибудь возвышенном. Только Хемке казалась еще наивнее, еще неискушеннее. Несмотря на то что была замужем, Хемке причесывалась на девичий манер, повязывая волосы бантом. Одевалась она с той же безыскусной простотой, которая отличала крестьян еще до Великой французской революции. Присутствие этой девушки придавало дому особый шик в глазах гостей. А ведь притом она оказалась воплощением скромности, ее сковывала прямо-таки болезненная застенчивость. Нечего было и думать, чтобы заговорить с ней запросто, в небрежном тоне.

Если к ней обращались с вопросом, она затихала, словно советуясь с каким-то внутренним «я», и лишь после этого отвечала. Но это никого не раздражало, а даже, наоборот, самым естественным образом создавало милую нашему сердцу дистанцию между прислугой и хозяевами.

Мало сказать, что Варнеры были довольны ее сноровкой. Они находились в непрерывном изумлении. Та нескончаемая домашняя работа, для которой, собственно, и наняли Хемке, делалась ею совершенно незаметно. Она даже стеснялась, если ее невзначай заставали за работой. Вытирая пыль, она как бы скользила по комнате, быстрыми, ласковыми движениями касаясь мебели именно там, где лежала пыль. Как разительно отличалась она от суетливого племени своих товарок, которые умудряются в один миг превратить уютную дотоле комнату в рабочий цех, а весь дом в нежилое помещение!

Работа горела у Хемке в руках, хоть это было и не сразу заметно. Частенько она поражала госпожу Варнер своим неожиданным «готово, мадам» в ту минуту, когда, по расчетам хозяйки, у Хемке было еще по горло дел в доме.

Оставалось только предположить, что, едва Хемке оказывалась в полном одиночестве, она принималась за работу с утроенной энергией и тут же застывала на месте, как только кто-нибудь входил в комнату. Домочадцы терялись в догадках, потому что застать Хемке за выполнением домашних дел еще никому не удавалось. В поведении Хемке было что-то загадочное. Так иные животные ведут себя несвойственным образом, когда чувствуют, что за ними наблюдают. Не однажды в ответ на свой вопрос: «Как это тебе удается, Хемке?» — хозяйка слышала неизменное: «Такая уж у меня привычка, мадам». И ни у кого не хватало духу спросить, где она приобрела эту привычку. Несмотря на то что Хемке была замужней женщиной и даже матерью годовалого ребенка, ей удалось сохранить девически воздушный облик, делавший ее неприступной.

Хемке обладала если не чувством прекрасного, то по крайней мере умением ценить красоту природы. Ее нередко заставали погруженной в созерцание птиц или цветов. Случалось, она с интересом листала оказавшуюся под рукой книгу по искусству. Она любила принести в дом букетик скромных полевых цветов.

К людям, на которых она работала, у нее было свое отношение, и, надо признать, оно выходило за рамки обычной почтительности, которую можно ожидать от прислуги. Она первая бросалась на помощь, если кому-то становилось плохо, чутьем угадывала, когда нужно пожелать удачи или поздравить с радостным событием. Приходил ли в семью праздник, обрушивалась ли беда, Хемке переживала вместе со всеми. Так было и в тот день, когда после визита контролера, который снимал показания счетчика, из кармана хозяйкиного пальто, висевшего на вешалке, пропал кошелёк. Госпожа Варнер не могла вспомнить, сколько там было денег. Кажется, одна ассигнация в двадцать пять гульденов и немного мелочи. Варнеры вообще отличались небрежностью, а их дом был веселым и безалаберным.

— Может быть, кошелек где-нибудь валяется? — предположила Хемке в разгар всеобщего замешательства. Варнеры были подавлены не столько пропажей денег, сколько сознанием того, что государственный служащий оказался квартирным вором. Бедняжка перевернула весь дом, в поисках кошелька обшарила все закутки, перевернула ящики в шкафах. Все было напрасно.

Спустя неделю торжествующая Хемке принесла вырезанную из газеты заметку о том, что некий контролер пойман с поличным на месте очередной кражи. Наверняка тот самый. Получил по заслугам, радовалась она.

В общем, Хемке никак нельзя было назвать обычной прислугой. Часто хорошенькие молодые девушки пользуются особым расположением главы семейства. Хемке — небывалый случай — была одинаково любима всеми. Ее приветливость согревала каждого, и в присущем ей очаровании не проскальзывало ни капли кокетства, откровенно рассчитанного на представителей сильного пола. Впрочем, господин Варнер вряд ли потерпел бы вольности со стороны прислуги, да еще в собственном доме. От этого одни неприятности.

Вскоре еще одно событие нарушило семейный покой. В один из дней в комнате старшей дочери работал плотник. Платяной шкаф был собран, но копилка девочки бесследно исчезла. Пусть там не было больших денег. Дело вовсе не в этом. Для девочки копилка значила гораздо больше, чем номинальная ценность собранных за несколько месяцев серебряных монет. Домашние не догадывались, что девочка берегла свое сокровище на случай тяжелых времен, когда обесценится все, кроме золота и серебра. Тогда, надеялась девочка, ее сбережения спасут семью от голода. Вот почему горе ее было безутешно. Но ничего не поделаешь, и с этой потерей пришлось примириться. А через день-другой, чтобы утешить девочку, Хемке подарила ей серебряный гульден, положивший начало новой копилке.

После этого в доме начали твориться чудеса. Госпожу Варнер постоянно преследовало ощущение, что она клала в сумку больше денег, чем потом оказывалось. Запасы в ее кладовке не могли быть столь скудными, как обнаруживалось в конце концов. Она прекрасно помнила, что спички, стиральный порошок, мыло, сахар, мука закупались в больших количествах. Катастрофически таяло число тарелок, чашек, столовых приборов и особенно серебряных чайных ложечек. По возвращении из летнего отпуска, на время которого Хемке были оставлены ключи, чтобы ухаживать за цветами, госпожа Варнер с ужасом поняла, что ее галлюцинации возобновляются с новой силой. Теперь они распространились на постельные принадлежности. Перед ее мысленным взором возникали кипы простынь, наволочек, горы нижнего белья и ночных сорочек, не так давно заполнявшие шкафы. Правда, кое-что из старого и детских мелочей перепадало Хемке (девушка так радовалась каждому подарку!), но не могло же все белье уйти на подарки.

Обстановка в семье накалялась. То и дело отовсюду слышалось:

— Кажется, я оставляла здесь десять гульденов.

— Куда запропастилась моя красная шаль? Ведь только что была здесь!

Словно невидимая река разлилась по дому, сметая и унося своим течением все, что попадалось на ее пути. Новые покупки тоже больше не делались, все равно они со временем тихо исчезали.

В конце концов подозрение пало на Хемке. Читатель, наверно, раскусил ее еще раньше, но и то лишь потому, что не испытал на себе силу ее обаяния. Раз кто-то из детей заметил, что Хемке роется в одном из хозяйкиных ящиков, где ей совершенно нечего было делать. Если бы не прямые улики, никто не отважился бы на столь тяжкое обвинение.

На семейном совете решено было не подавать виду, но глаз с нее не спускать, и скоро подозрение перешло в уверенность. Хемке крала все без разбору: и то, что плохо лежало, и то, что было старательно припрятано.

Но даже несмотря на преступные склонности Хемке, Варнеры не могли примириться с мыслью, что придется расстаться с девушкой.

«Мы знаем теперь, что она обходится нам дороже, чем мы предполагали, но это еще ничего не значит. Трудолюбие Хемке с лихвой возмещает убытки. Нужно только лишить ее возможности присваивать чужие вещи, вот и все. Деньги будем прятать, а все ценное запирать на ключ» — такими рассуждениями успокаивали себя Варнеры.

— Где я теперь найду служанку, у которой спорится любая работа? И потом, она с полуслова понимает меня, — сокрушалась госпожа Варнер.

— А я говорил вам, что она не такая, как все. Может быть, именно этим и объясняются ее странности, — вставил глава семейства.

Только старшая дочь воскликнула:

— Вы с ума сошли!

Она вспомнила о своей копилке.

Хемке осталась в доме, но теперь ей не удавалось заниматься своим промыслом. Пусть за мытьем посуды в карманах ее широкой юбки исчезала ложечка, да какой-нибудь кусок мыла, да коробок спичек, зато крупные кражи были предотвращены благодаря мудрой политике Варнеров.

Внешне отношение к ней не изменилось, хотя на самом деле оно уже не было прежним. Всеобщее обожание уступило место своего рода уважению и даже благоговению перед этим воздушным существом, с такой легкостью преступавшим заповеди порядочных людей. Это чувство было сродни суеверному ужасу, который средневековые бюргеры испытывали перед юной ведьмой.

Сама Хемке ничуть не изменилась, разве что одевалась теперь чуть наряднее, чем раньше.

Разбогатела на ворованном, думали Варнеры и, хотя простить ее поведение было невозможно, все-таки не желали ей зла.

Шло время, жизнь вернулась в привычное русло, и Варнеры уже начали потихоньку поздравлять себя с удачно выбранной тактикой, которая помогла не только пресечь дурные наклонности Хемке, но и предотвратить скандальную развязку. Теперь уже и старшая дочь, которая совсем было перестала замечать Хемке, начала изредка с нею разговаривать.

Состояние неустойчивого равновесия нарушила очередная пропажа. С вешалки бесследно исчез купленный буквально за день до того черный свитер хозяйки.

Это был тревожный сигнал. Единогласный приговор не заставил себя ждать: «Чтобы ноги ее больше не было в доме!» Справедливости ради, правда, нужно признать, что эта нога отличалась изяществом и красивой формой.

Необходимо было на следующий же день отправиться домой к Хемке, выплатить причитающееся ей жалованье (Варнеры не хотели мелочиться) и все высказать. Эта ответственная дипломатическая миссия была по плечу только господину Варнеру.

Утром он сел на велосипед и поехал к дому Хемке. В глубине души он испытывал чувство смутной вины, как будто готовился нанести вероломный удар.

«Мы не заявили в полицию, не сделали ей ничего дурного. Мы подумали о ее муже и ребенке — в каком положении оказались бы они, обратись мы в полицию? Хотя большинство людей поступило бы на нашем месте именно так. Она должна еще благодарить нас». Этими незамысловатыми доводами почтенный глава семейства успокаивал свою совесть.

Подъехав, он выяснил, что Хемке живет на втором этаже. До сих пор никому не доводилось бывать у нее. Он позвонил, дверь тут же отворилась. На лестнице стояла Хемке. На лице ее не видно ни удивления, ни испуга. Как всегда приветливо поздоровалась.

Не говоря ни слова, господин Варнер поднялся по лестнице и вошел в комнату, маленькую, но чистую и опрятную. Комната напоминала идеально прибранную клетку, но Хемке казалась в ней на месте. В смежной комнатке спал ребенок. Муж, наверное, на работе.

— Позвольте принести вам чашечку чаю? — любезно спросила она.

— Нет, Хемке, я пришел не за этим. Вот деньги, которые тебе причитаются. — Он положил на стол пять гульденов. — Мы больше не нуждаемся в твоих услугах.

— Но почему, хозяин? — спросила она все так же невозмутимо, с ноткой легкого укора.

— Когда ты работала у нас, в доме пропадали вещи. Дальше так продолжаться не может.

— А я-то здесь при чем? У вас столько народу бывает, — совершенно спокойно произнесла она и поглядела в окно.

— Об этом мы говорить не будем, Хемке. Но запомни: если ты не возьмешься за ум, все это кончится очень плохо. И не только для одной тебя. Твои близкие тоже хлебнут горя.

Она по-прежнему не отрываясь смотрела в окно.

Господин Варнер понял, что говорить с ней бессмысленно, такую словами уже не проймешь. Он огляделся в надежде обнаружить что-нибудь из своих вещей, но не увидел ни одного знакомого предмета. «Стыдно, дал волю инстинкту собственника», — укорил он себя.

Он бросил последний взгляд на Хемке, она была спокойна, как человек, которому совершенно нет дела до происходящего вокруг. И вдруг — минута прозрения! Как же он до сих пор не заметил! На ней был черный свитер. Тот самый!

Ее наглость переходила все границы. Он взорвался:

— Как же ты смеешь оправдываться, когда на тебе свитер моей жены, который вчера пропал? Дай его сюда.

— Он так понравился мне на госпоже, что я купила себе такой же.

— Врешь, девчонка! Последний раз добром говорю: отдай свитер. А то позвоню в полицию.

Хемке медленно поднялась и принялась стягивать свитер. Последними обнажились плечи и руки, округлые, сияющие белизной, наконец…

Она шагнула к своему бывшему хозяину, глядя на него так, как еще ни разу себе не позволяла, и протянула ему черный свитер, еще хранящий ее тепло.

Через несколько часов господин Варнер вернулся домой. Свитера при нем не было.

ВТОРОЙ КОНЦЕРТ

На сцене пятьдесят одетых в черное мужчин и женщин нежными, ласковыми движениями оглаживают свои инструменты, свое второе, лучшее «я». Любовное прикосновение сообщает инструменту жизнь, и вот уже особый, только ему присущий голос вливается в стройную мелодию оркестра, она вьется капризной бабочкой по залу, порхает под самым потолком или окутывает зал легчайшим из снов. Мелодия эта мощным хором возносится высоко вверх, с каждым новым витком вплетая жалобные вздохи контрабасов, огненные пассажи скрипок, заливистое эхо рожка, трели труб и кларнетов. Выше! Еще выше! И вдруг в одно мгновение стремительный каскад низвергается с головокружительной высоты, увлекая за собой все многоголосье звуков. Непослушные, они ускользают, испуганными птицами разлетаясь по залу, забиваются в стенные ниши, прячутся в складках портьер. Только их отголоски еще пружинят в воздухе ударом хлыста. Но все эти своенравные звуки послушны дирижеру. В руке у него и царский жезл, и волшебная палочка. И все это время множество людей в зале, с математической точностью расчерченном рядами, погружены в задумчивое молчание и одинаково недвижимы, льется ли со сцены напев сладчайшей нежности или гимн сокрушительной страсти. И под эти звуки в заоблачные выси уносится душа, под эти звуки тот, кто прежде не задумывался о душе, прислушивается к себе, пытаясь отыскать ее.

Таким представляется мне концерт в консерваторском зале.

Но есть люди, обладающие совершенно особым, даже уникальным слухом. Им доступны звуковые волны почти невоспринимаемой частоты. Это те волны, какие порождает бурное переживание в глубине нашего естества, в тайниках души человеческой. Волны духа, окружающие незримой аурой каждого из нас. Тому, кто способен уловить их, видится во время концерта вздымающийся над залом исполинский столб звуков, отодвигающий крышу здания, уносящийся в самое небо. Столб, в котором все звуки мира сошлись в ожесточенном споре, в грандиозной какофонии. Каким неожиданным диссонансом пронзает эту оглушительную сумятицу тихий напев двух родственных, стремящихся навстречу друг другу душ. И тот, кому доступна эта музыка души, задается вопросом: чьей палочке послушна эта безбрежная стихия и кто здесь дирижер? Тот концерт, на который куплены билеты, где звучит музыка Гайдна, Моцарта, Равеля, лишь обрамляет этот неслышный, обрамляет, подобно траве, растущей у подножия дерева.

ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ

Вчера на этом мосту стоял человек. Перегнувшись через перила, вглядывался в темную воду. Перила надежно охватывали мост от берега до берега.

Вода внизу была неподвижна. Только маленькая рыбешка неспешно плыла мимо. Она тоже посмотрела наверх и увидела темнеющие над ней подметки его башмаков. Арка моста нависала как раз там, где оказалась рыбка.

Эта рыба попала в городской канал случайно, из-за собственной неосмотрительности у ворот шлюза. Кроме нее, других рыб в канале не было. Потому ее и потянуло взглянуть наверх. В привычной стихии она бы так не поступила.

Вода и воздух сливались, а граница между ними проходила там, где к отражению вплотную подступал его двойник-перевертыш. Отражение рыбы не было перевернутым, хотя она и тянулась вверх. Рыба, беззвучно шевеля губами, рассказывала воде свою сказку, а вода читала ее по губам.

Старый мост долго и послушно нес тяжесть могучей гранитной балюстрады. Массивные столбы глубоко проникали своим основанием в тело моста. Свинцовые кольца плотно охватывали подножие каждого столба, чтобы внутрь паза не просочилась вода.

Свод моста с силой давил на замковый камень. Хорошо еще, что это был камень, а не живое существо. Иначе бы ему долго не продержаться. Скоро обе половины моста обрушились бы друг на друга. Или упали в воду, увлекая за собой мертвую рыбу.

Облицовка канала медленно ветшала, кусочки щебня время от времени осыпались в воду. Совсем редко, незаметно для глаза. Вода скрывала их на илистом дне морской кунсткамеры.

Рыба продолжала медленно плыть, не шевеля хвостом, а лишь слегка подрагивая плавниками. Она проплыла темную полосу воды, там, где тело моста загораживало свет. Вот она миновала еще одни перила, у которых не было никого. Пусто.

Среди этих маленьких событий лишь человек был полностью недвижим. В рваном башмаке, в спущенных носках.

СНЕЖНАЯ БАБА

В прежние времена семьи, как известно, были большими, и почти в каждой такой семье была своя тетушка, оставшаяся незамужней. Старая дева была притчей во языцех не только в жизни, но и в романах. Она неизменно появлялась там, где требовался уход за больными или новорожденными. Если мать умирала родами, тетушка оставалась в семье и заботилась о ребенке, пока вдовец не подыскивал себе новую супругу. Излишне говорить, что ей самой плотские радости были бесконечно чужды. У нее было иное предназначение. Трагизм ее фигуры был заметен всем, кроме самой тетушки. Так оно всегда и бывает с любыми трагедиями. Тетушка, к примеру, всей душой жалела тех несчастных, которым выпало тянуть лямку супружеских и (о ужас!) не только супружеских союзов. Это чувство сострадания, похоже, укрепляло ее в трудные минуты и даже вносило некоторую радость в ее собственное существование. Тетушка не докучала семье своими визитами, но, когда она появлялась, по дому пробегала волна оживления. Так бывало в ее лучшие годы, примерно от тридцати до пятидесяти. Потом все менялось. Семьи ее братьев и сестер подрастали, в ее помощи больше никто не нуждался, да и вообще с возрастом она становилась просто анахронизмом. Прежде уважительное отношение к ней уступало место жалости, а то и просто легкомысленной насмешке.

Через все это прошла и тетя Кларисса, которая годами везла на себе целую кучу дел, словно рабочая лошадь на мельнице. Впрочем, ее давно уже списали за ненадобностью, а сама она перестала напоминать рабочую лошадь и походила скорее на мельницу. Неестественно прямая, высокая, голенастая, она двигалась, размахивая длинными руками, словно ветряная мельница крыльями. Вот почему прошлой зимой, обсуждая, какую поставить во дворе снежную бабу, семейство Боудевейнс в один голос воскликнуло:

— Сделаем такую, как тетя Кларисса!

В тот же вечер снежная копия тетушки, несколько больше натуральной величины, была воздвигнута во дворе. Ночью подморозило. Прямая, плоская фигура, во всех деталях повторяющая оригинал, безмолвным стражем возвышалась перед домом. Правда, фигура отличалась по цвету. Костюмы тетушки с возрастом приобрели особенно мрачный оттенок, а снежная баба была вся в белом, как привидение. Наверно, в этом тоже была своя символика. Теперь, когда ее работящие руки стали не нужны семье, дух ее возвратился сюда, оберегая дом от дурного глаза. А разве не она вносила плату за обучение каждого из детей? Не она ли выплачивала взносы в больничную кассу? Наконец, все Боудевейнсы занимали большое место не только в ее сердце, но и в ее завещании.

Но все тетушкины благодеяния не могли заслонить того смехотворного впечатления, какое производила ее внешность. И вполне понятно, почему Ян, один из детей, не поленился встать на следующее утро пораньше и просверлить снежной бабе глубокие глазницы, украсив их двумя блестящими угольками. Это придало фигуре по-истине устрашающий вид. Для большей выразительности он проделал на месте рта прямоугольную щель, в глубине которой разместил три черных зуба и старую папину трубку, а довершил картину нашлепкой из снега на крючковатом носу. Так добрая фея сего дома превратилась в злобную каргу. Когда отец с матерью обнаружили это — Ян уже был в школе, — они пришли в негодование, но не могли тут же не рассмеяться: такая невинная это была шутка.

В тот же день Виллемина с шутливым ужасом спросила за обеденным столом:

— А что, если тетушка придет в гости?

— Ты же знаешь, зимой тетушка теперь не выходит, — успокоил ее отец.

Так и стояла снежная баба, облаченная в корсет и смехотворный капот, перед домом Боудевейнсов, настороженно озирая улицу сверкающими угольками глазниц.

Можно себе представить, как изумилось семейство, когда однажды во двор явился полицейский в сопровождении двоих официального вида людей. Пришельцы начали внимательно изучать снежную бабу, даже измеряли ее и делали какие-то пометки. Когда отец попробовал выяснить цель их прихода, в ответ он услышал лишь сдержанное:

— Об этом вы узнаете позже.

Домочадцы, прильнув к окну, терялись в догадках. Сошлись на том, что их снеговик одержал победу на конкурсе снежных скульптур. А когда один из незнакомцев достал фотоаппарат и несколько раз щелкнул ледяную «тетю Клариссу», они окончательно уверились в своем предположении. Так и есть, фантазировали они, первая премия на городском конкурсе, наверняка поездка на какую-нибудь европейскую выставку скульптуры.

Но увы, тетушка Кларисса простояла еще долго, пока весеннее солнце не растопило ее, а никаких известий о городском конкурсе так и не поступило.

Зато каким невообразимым оказался текст письма, брошенного в их почтовый ящик, когда летнее солнце уже вовсю слепило глаза. Обычно почту приносили в обеденное время, что было очень кстати. Глава семейства начал читать письмо вслух. Голос его задрожал, как у человека, в жизнь которого вторгается сила, неподвластная разуму.

«Повестка в суд. Окружной прокурор г. Амстердама настоящим предлагает господину Херману Питеру Боудевейнсу (род. 3 октября 1915 г., Амстердам), проживающему там-то и там-то, явиться 12 июня 1961 г. в 14 час. 15 мин. на Принсенхрахт на заседание окружного суда г. Амстердама, рассматривающего дело по обвинению поименованного господина в том, что 6 февраля с. г. между пятнадцатью и восемнадцатью часами он возвел, с. q.[127] способствовал возведению постройки, подпадающей под действие ст. 1 Положения о городском строительстве. Означенная постройка возведена без предварительного на то согласия бургомистра и муниципалитета г. Амстердама, а кроме того, нарушает следующие статьи Положения…»

— Ошибка, наверно, — перебил сам себя отец.

Конверт переходил из рук в руки, ошибки быть не могло, на конверте стоял их адрес.

Отец продолжил чтение:

— «Первое. Строительная площадка не была засыпана песком, как предусматривает ст. 36 „в“ указанного Положения.

Второе. Постройка не отвечает медицинским требованиям, изложенным в ст. 38 „а“, а именно: ротовая полость фигуры находится в крайне запущенном состоянии, недопустимом в пределах округа».

— Тетя Кларисса! — закричал кто-то из детей. — Это же наша снежная баба!

— Так это работа тех троих. Помните, там был и полицейский?

— Да нет же, это шутка, первоапрельский розыгрыш.

— Читай дальше, отец, — остановила спорщиков мать.

— «Третье. Строение выходит за красную линию фасадов домов, даже если бюст изображаемой персоны рассматривать как крыльцо постройки».

— Слышала бы тетя! — раздался смешок. — Ее бюст — крыльцо, ха-ха!

— Тихо вы!

— «Четвертое. Сооружение не укреплено фундаментом.

Пятое. Согласно ст. 48 Положения, материалом для изготовления несущих конструкций балконов, застекленных веранд и эркеров должны служить сталь, железобетон, камень. Поскольку корсет фигуры может рассматриваться как несущая конструкция, имеет место нарушение данной статьи.

Шестое. В нарушение ст. 128 постройка не снабжена канализацией для стока дождевых вод, бытовых и промышленных отходов, нечистот».

Последнее слово вызвало бурю негодования.

— Как! Нечистоты у тети Клариссы! — закричали дети.

— Разве снежная баба может наделать кучку? — удивилась младшая девочка.

— Да, после нее и вправду осталась грязная кучка, — задумчиво, как бы про себя, сказала Лиза.

Внезапный настойчивый звонок положил конец шутливым, негодующим и насмешливым возгласам. Все побледнели, как будто в центре стола вспыхнул резкий белый свет, блики которого легли на лицо каждого.

Отец встал из-за стола.

— Чему обязаны удовольствием видеть тебя, дорогая Кларисса?

Последовала долгая пауза, во время которой тетушка высвободила волосы из-под шляпы, отстегнула шляпные булавки и отбросила наконец свою защитную скорлупу. За это время все кое-как пришли в себя, но придумать какой-нибудь отвлекающий маневр никто не успел. С первого взгляда тетушка поняла, что в доме происходит что-то необычное. Возможно, следует винить самых младших, которые еще не усвоили привычку мгновенно окутывать свои переживания дымовой завесой. Обмен приветствиями вопреки обыкновению вышел скомканным и ненатуральным.

— Ну, что у вас тут стряслось? — были первые слова тетушки.

— Да вот, получили повестку в суд, — сказал отец, избрав тактику чистосердечного признания, которая сразу разряжает обстановку.

— Какая чушь, тетя!

— Мы ничего не понимаем.

— Этот прокурор просто ненормальный.

— Они придрались к снежной бабе, которая стояла у нас зимой.

Восклицания сыпались наперебой. Тетя не замечала, что взрослые то и дело наступали под столом детям на ноги. Она вновь ощутила себя ангелом-хранителем всей семьи. Ангел взмахнул крыльями, прикрывая ими детей и взрослых.

— Дайте мне взглянуть, — распорядилась она.

Почта, которую мгновенно спрятали, едва раздался звонок, снова появилась на столе.

Тетушка пробежала глазами письмо, а остальные, не отрываясь, следили, как растущее изумление на ее лице сменяется откровенным негодованием. Наконец она отложила повестку со словами:

— Абсурд какой-то.

— Мы еще не дочитали до конца, — сообщил кто-то из детей.

— Мы остановились на нечистотах, — невинно заметил Ян, самый зловредный из всего выводка.

Отец продолжил чтение:

— «…для того чтобы ответить за каждое из перечисленных нарушений и ознакомиться с приговором суда по данному делу».

— А вот еще одно письмо, точно такое же, — пропищал один из малышей, выхватывая затерявшийся между газетами конверт.

Начало и конец этого письма были точно такие, как и у предыдущего, а в середине написано следующее: «…что он в нарушение Положения о городском строительстве разрушил постройку, возведенную им на городской территории, то есть допустил ее разрушение и не предотвратил его, не испросив письменного согласия на разрушение от бургомистра и муниципалитета».

Новый удар окончательно поверг семью в замешательство.

— Она растаяла, умерла, разве можно остановить смерть? — нашлась средняя девочка.

— Нет, это не считается, — возразил старший мальчик, — мы могли заранее предвидеть, что наступит оттепель.

— Не могли же мы предвидеть эту сумасшедшую повестку!

— Речь вообще не об этом. Мама-а-а!

— А вдруг папу посадят в тюрьму?

— Тогда нас всех посадят, мы же лепили ее вместе.

— Может быть, обойдется штрафом?

— По мне, лучше отсидеть, зато платить не надо. И в тюрьме можно заработать.

— Прекратите болтать глупости! Пока еще я сам могу защитить себя, — прикрикнул на них отец. — Ну что скажешь, Кларисса?

Тетушка, и без того на полголовы возвышавшаяся над всеми, вскинула прямые плечи, по-лошадиному тряхнув головой. Интересно, как это плечи такого размера умещались под бархатным платьем?

— Я чую опасность, — заявила она, и в голосе ее прозвучали загадочные и пророческие нотки. Квадратные плечи снова опустились.

— Ну, дети, давайте уберем со стола, и хватит об этом.

Но тетя упрямо повторила:

— И все-таки я чую опасность.

Пока убирали со стола, она взяла оба письма и углубилась в чтение.

— Может, ваша снежная баба была какая-нибудь особенная? — внезапно спросила она.

— Ну, она была большого размера, больше человеческого роста, — протянул отец, давая остальным собраться с мыслями.

— О, это была очень интересная снежная баба, — вставил один из мальчиков.

— Она простояла целых четырнадцать дней, и все останавливались посмотреть на нее, — продолжила девочка.

Дети расхрабрились: снежной бабы давно в помине нет, бояться нечего.

— Это была ведьма, — наябедничал кто-то из малышей.

— Да, да, такая злобная ведьма, и все над ней смеялись.

— А мелюзга боялась ее, ха-ха-ха!

— Отличное пугало для привидений. Это папа так сказал.

Тычки под столом снова остались не замеченными тетушкой, которая была целиком погружена в свои мысли. Она резко поднялась со словами:

— Ну, мне пора. Я ведь ненадолго. М-да, интересно, чем все это кончится?

Последовала традиционная церемония прощания, и она удалилась неуклюжим размашистым шагом старой девы.

Визит тетушки немного разрядил обстановку в доме.

— «Ненадолго»! — передразнивали дети, наперебой изображая, как тетушка тяжело плюхается на стул.

— «Я чую опасность», — с характерной интонацией подхватывал кто-то.

Покуда Боудевейнсы потешались над тетушкой, та шагала по улицам, и в сознании ее впервые за многие годы настойчиво всплывало слово, которое не раз поддерживало ее прежде. Наконец оно зазвучало в полный голос, ей казалось, она видит это слово начертанным огромными буквами на знамени: «Мужество». И еще раз мужество. Ее девиз и приказ к действию.

Внутренний голос заставил ее отыскать городскую типографию, где дежурному метранпажу потребовалось немалое время, чтобы понять, что этой странного вида даме необходим один экземпляр Положения о городском строительстве.

На следующий день тетушку Клариссу проводил к прокурору молодой человек, избегавший смотреть ей в лицо. Чиновник, который в первую минуту показался ей просто темным пятном в сумрачной комнате, при ее появлении не вылез из-за массивного письменного стола, но вежливо привстал, жестом предложив ей сесть. Она села.

Последовала беседа, в продолжение которой обе стороны хранили ледяное достоинство, словно боги, вершащие на Олимпе судьбы простых смертных.

— Итак, вы и есть тот человек, который вверг в неприятности целую семью, — выпалила она.

Чиновник, по всей видимости привычный к упрекам, остался невозмутим.

— При выполнении профессионального долга нам не дозволено руководствоваться соображениями блага отдельных лиц.

— И ваша совесть, конечно, спокойна?

— Вполне. Закон должно исполнять, невзирая на лица. Таким образом, нас не интересует, огорчат или обрадуют кого-нибудь предусмотренные законом меры.

Тетушка Кларисса помолчала. Оборона противника оказалась сильнее, чем она предполагала. Через несколько минут она нашлась:

— Разве не существует обстоятельств, при которых исполнение буквы закона превращается в чистейший абсурд?

— Пожалуй, в ряде случаев буквальное толкование закона может привести к абсурдному результату, если вы это имеете в виду.

— И все же вы настаиваете на буквальном толковании?

— Мы стоим на страже закона. Все прочее входит в компетенцию других инстанций.

— Значит, вы все же допускаете, что в отдельных случаях и блюстители закона совершают бессмысленные, а то и вредные действия.

— Если вы подразумеваете последствия этих толкований, то могу согласиться с вами. Это неизбежно в нашей работе. Но позвольте все же узнать, по какому делу вы пришли?

— Вы нарушили покой целой семьи лишь на том основании, что зимой они осуществили сооружение снеговика на своей территории.

Лишь когда с этой тирадой было покончено, тетушка спохватилась, что в точности повторяет стиль судебной повестки. И тут до чиновника наконец дошло. Когда он взглянул на тетушку перед началом их разговора, ее несуразная фигура показалась ему знакомой. Теперь кое-что прояснилось. В душе у него заплясал озорной чертенок. У каждого из нас в душе прячутся чертенята. Прокуроры не составляют исключения.

— Возведение снеговика нарушило правила, — сухо проговорил он.

В ответ на это заявление тетушка Кларисса двинула в бой тяжелую артиллерию — свой самый серьезный аргумент:

— Так вот, господин прокурор, данная снежная баба вовсе не является нарушением, как вы изволили выразиться в своем письме. — Из недр своего черного одеяния она извлекла голубую книжечку. — Я внимательно изучила Положение о городском строительстве. Вот здесь сказано, статья 1 «x»: «К постройкам относятся любые сооружения, частично или полностью ограничивающие замкнутое пространство». Разве это можно отнести к снежной бабе?

— Госпожа Боудевейнс, снежная фигура, которую возвели перед своим домом ваши родственники, как раз и была такого рода постройкой.

— Ну, тогда они построили эскимосский чум.

— Вовсе нет. Закон не определяет объем замкнутого пространства, ограничиваемого постройкой. С этой точки зрения постройка включала целых три замкнутых пространства, а именно: глазные впадины и ротовую полость.

— Боже мой, какая чушь!

— Мы не задаемся вопросом, умно это или глупо.

— Но ведь тогда любую снежную бабу можно…

— Нет не любую, уважаемая госпожа Боудевейнс. Эта отличалась от большинства подобных ей фигур как раз формой и размерами указанных пространств, что и позволило нам возбудить дело. А чтобы окончательно убедить вас, я вам кое-что покажу.

Чиновник встал и направился к выкрашенному в зеленый цвет стальному сейфу со множеством отделений. Он вынул оттуда досье и молча разложил перед тетушкой Клариссой несколько фотографий. Среди них были две фотографии головы снеговика крупным планом.

Чиновник тактично отвернулся к окну.

Когда, по его мнению, прошло достаточно времени, он снова взглянул на посетительницу.

— Так как?

— Вы полностью убедили меня, господин прокурор. В данном случае действительно имело место серьезное нарушение. Прошу вас довести дело до конца и строго наказать виновных. Здесь есть еще одна повестка в суд, по делу о разрушении постройки. Не могут ли обвиняемые подать на апелляцию по этому делу?

— Разумеется, могут. Но я полагаю, что серьезность первого обвинения отобьет у них охоту поднимать шум. Так что они все равно получат свое.

Тетушка Кларисса выпрямилась, обменялась крепким рукопожатием с чиновником и попрощалась:

— От всей души желаю вам успеха, господин прокурор.

Выйдя на улицу, она не спеша двинулась домой своей подпрыгивающей лошадиной поступью.

Дело кончилось тем, что Боудевейнсы заплатили громадный штраф и еще более громадные судебные издержки, ибо дело, двигаясь по инстанциям, дошло до Верховного суда. Вся семья была навсегда вычеркнута из завещания тетушки, и платить за обучение детей тетушка тотчас прекратила. Теперь юные Боудевейнсы подрабатывают сами, разнося газеты.

СКВОРЦЫ

Прогуливаясь по осеннему парку, вы не сможете пройти мимо шумного семейства скворцов. Заинтересовавшись птичьей кутерьмой, вы непременно остановитесь понаблюдать. Возможно, вам придет на ум знаменитый танец под вуалью, которым полтора столетия тому назад леди Гамильтон развлекала именитых заморских гостей при неаполитанском дворе: закружившись в страстном порыве, она сбрасывала длинное покрывало и останавливалась как вкопанная. То, что вы видите перед собой, напоминает прозрачную вуаль леди Гамильтон. Взлетевшая в воздух потревоженная стая закрывает небо гигантской просвечивающей вуалью, которая колышется в безумном танце. Иногда часами.

У вас на глазах, словно подхваченное шквалами ветра, это скопище птиц то разлетается в разные стороны, покачиваясь в воздухе тонкой паутиной, то снова собирается, сцепляется в темный клубок, и теперь это абсолютно круглый шар, который несется по своей собственной траектории, пока невидимая спица не прорвет его в каком-нибудь месте, тогда все это множество птиц мчится врассыпную, но ненадолго. Вскоре вновь начинается бесконечный хоровод соединяющихся и разбегающихся фигур.

Один взгляд на этот изощренный танец пробуждает в человеке эстетическое чувство. Вы даже представить себе не могли, что танец множества птиц, словно подчиненных единой силе, заключает в себе столько утонченной грации, дышит такой необыкновенной мощью, и, не в силах отвести глаз от поминутно меняющегося калейдоскопа, продолжаете наблюдать.

К своему удивлению, через некоторое время вы замечаете, что теперь вас интересует, если можно так выразиться, техническая сторона этого представления. Хочется понять, каким образом десятки тысяч птиц умудряются на огромной скорости соединяться в сложнейшие, геометрически правильные фигуры, в которых каждая из тысяч крыло к крылу прижатых птиц знает свое место. Никакой суеты, никто не ломает строй, не налетает друг на друга, как будто каждое па этого танца кем-то рассчитано и выверено.

Любопытство естествоиспытателя заставляет вас продолжать наблюдение в ожидании хотя бы небольшого сбоя. Напрасно. Не забывайте, что перед вами не просто пернатый вихрь, подбрасываемый воздушным потоком, перед вами единый организм, со своими законами, которые управляют движением каждой птицы в отдельности и всех вместе.

Едва вы продвинетесь в своих рассуждениях до этой мысли, как обнаружите, что теперь наблюдаете за скворцами с позиций философа.

Та магическая, совершенно самостоятельная сущность, танец которой вы лицезреете, не имеет ничего общего с каждым отдельным скворцом. Каждая птица, соединенная с другими в пределах этого гигантского организма, сама по себе не представляет никакой ценности и даже, более того, теряет право на самостоятельное существование. Один скворец для этой тучи все равно что самая маленькая клеточка для нашего тела. Вот какую грозную, беспощадную силу приобретает освященный первобытным инстинктом дух единения в дни, когда стая скворцов готовится к перелету в теплые края по своим запутанным маршрутам!

И если философская жилка вам не чужда, вы задумаетесь над жизнью своих собратьев. Разве человеческое общество не напоминает громадную стаю, подчиняющую каждое отдельное существо обязательным для всех законам? Изо дня в день мы клюем своих червячков, искренне считая себя свободными. Но так продолжается до тех пор, пока стоящая над нами загадочная и неодолимая сила не втянет нас в свою орбиту, и вот мы уже послушные марионетки, наше внутреннее «я» подавлено. Нам остается лишь повторять в безумном танце все, что приказывает нам бесчеловечная машина, подчиняться ее законам, ибо человеческие законы ей неведомы. И точно так же, как один скворец не может оторваться от тучи скворцов, чтобы скрыться на облюбованной им веточке, так и человеку не дано сил преодолеть тяготение законов, которые диктует общество. В критическую минуту никто, даже самые умные и проницательные представители рода человеческого, не в состоянии побороть ту сторону своего «я», которой управляет массовый инстинкт.

И если вы хоть немного философ, вы, конечно, поймете, что стая скворцов подвела вас к самым корням человеческого существования, к источнику всех трагедий истории и к основам новой науки, которая именуется массовой психологией.

БОЛЕЗНИ ВЕЩЕЙ

Впервые услышав о том, что олово подвержено чуме, вы будете поражены. Как же так, удивитесь вы, неужели предметы тоже могут болеть? И вы начинаете усматривать в металле что-то человеческое.

Вы задаетесь вопросом, свойственны ли болезни и другим вещам. Создана ли уже общая теория болезней в применении к вещам? Разработана ли сравнительная патология предметного мира?

Первое, что приходит на ум, — это переломы. Скажем, есть ли разница между переломом ноги человека и ножки стола? Различие заключается прежде всего в способах лечения, по крайней мере при переломе суставов. В течение столетий наилучшей терапией для столов было забивание гвоздей в пораженное место. Чего проще, несколько ударов молотком — и порядок. К человеку этот метод не применялся вплоть до начала нашего века.

Совершенно очевидно, что болезням вещей, так же как и болезням людей, свойственны внешние симптомы. Выпадение волос, alopecia, то есть облысение, зачастую является признаком старения ковров.

Вообще, если вдуматься, то правы жители Гронингена, которые считают артикль перед существительными излишним. Стоит произвести над существительным небольшую операцию изъятия артикля, как слово становится именем близкого существа, едва ли не члена семьи: наша Печка погасла.

Представьте, что вы предаетесь подобным размышлениям в уютном кабинете, под воркованье огня в старинной печи, которую топят торфом. У вас возникнет желание написать трактат не только о внутреннем строении вещей, их анатомии, но и о законах их жизни, физиологии вещей, которая проявляется в круговороте веществ.

Труба, подобная нашему пищеводу, пронизывает все тело печи сверху донизу, заканчиваясь, и это характерно только для печи, отверстием поддувала. Зато дыхательный процесс печи имеет противоположное нашему направление: свежий воздух поступает снизу, отработанный движется наверх.

К наиболее распространенным печным заболеваниям принадлежат расстройства дыхания. Особенно часто встречается затруднение выдоха, экспираторная одышка, печная форма нашей астмы. На втором месте среди печных болезней стоят заболевания пищеварительного тракта. Среди них особенно часто несварение, запор, который отличается большой стойкостью и даже требует оперативного вмешательства. Проходимость восстанавливается с помощью прочного, изогнутого на конце зонда, именуемого кочергой.

Я высказал лишь наиболее общие мысли, касающиеся, если можно так выразиться, отряда пресмыкающихся в предметном мире. Если же вы захотите изучить его более полно, хотя бы углубитесь в сложные формы печных конструкций, перед вами встанет необходимость написать объемистый медицинский труд. Одна только проблема рентгеновского обследования, которое, насколько мне известно, еще не применялось к данной категории заболеваний, займет целую главу.

Продолжая собирать материал для своего исследования, вы займетесь другими типами предметов, перейдете от сравнительно небольших к громадным, домам например. Для них наиболее характерна врожденная недоразвитость опорных конструкций, которая со временем может перейти в серьезное ортопедическое нарушение и точно так же, как у людей, закончиться внезапным коллапсом. В нашей архитектуре были периоды, когда подобные заболевания построек принимали прямо-таки эпидемический характер. Причиной тому, возможно, был острый недостаток кальция. Можно пойти еще дальше и задаться вопросом: а что, если болезни охватывают и творения природы — горные цепи, реки? Справедливость вашей догадки очевидна. Как же иначе объяснить грандиозное сползание пораженных гангреной горных тканей, которое приводит к катастрофическим последствиям для природы и человека? Как объяснить образование тромбов в реках, затрудняющее движение судов?

Наблюдения приведут вас к неизбежному выводу: если весь мир вещей подвержен болезням, так же как и мы с вами, то не может ли оказаться больной целая планета? Вам станет очень неуютно от леденящей догадки. Быть может, все мы — обитатели неизлечимо больной планеты?

А как обстоит дело в других галактиках? Не пора ли нашим астрономам направить туда свои телескопы, чтобы установить, уж не начали ли другие планеты держаться от нас подальше?

ОРАКУЛ

Предание гласит, что Кай Корнелий Тацит в свое время вынужден был спасаться от преследований императора Домициана. В долгих своих странствиях родоначальник современной исторической хроники посетил Дельфы. То же предание сообщает нам, что, стоя у входа в знаменитый храм, Тацит не сумел побороть любопытство и пожелал услышать дельфийский оракул. Ибо ничем, кроме шутливого любопытства, нельзя объяснить странную прихоть просвещенного римлянина. Что для него наивные греческие боги?

Конечно, римлянин не показал своего неверия в богов и совершил обычный ритуал жертвоприношения. Лишь после этого жрец ввел его в святая святых, где находилась изжелта-бледная пифия. Согласно многовековой традиции, растрепанная прорицательница сидела у края расселины, над которой курился туман.

Да, сюда стоило попасть, чтобы по крайней мере посмотреть на эту ведьму, подумал Тацит. Ему показалось забавным, что при одном взгляде на него, не дожидаясь ни просьб, ни вопросов, пифия тут же забормотала какую-то тарабарщину.

Дельфийская сивилла никогда не позволяла себе выражаться понятным языком, звуки, которые она издавала, даже отдаленно не напоминали слова. Считалось, однако, что в этой неразберихе заключено совершенно прозрачное предсказание. Переводом предсказания на нормальный язык занималась одна из специально обученных жриц.

Едва лопотание пифии прекратилось, стоящая с нею рядом девушка произнесла:

— Пройдет две тысячи лет с этого дня, и твои писания будут потрясать потомков нынешних галльских и германских варваров больше, нежели зрелище всех римских легионов.

В храме Тацит еще сдерживался, но, выйдя за пределы капища, он разразился гомерическим хохотом. Его спутники, сдавленно фыркавшие во время священнодействия, весело ему вторили.

Anno Domini 4000.[128] Беседа двух школьниц где-нибудь в Корее:

— Знаешь, сегодня я решительно не могу быть на хоккее. Я еще не бралась за Белькампо. Хорошо, если к одиннадцати вечера я с ним покончу.

— Что же ты так тянешь с ним? Разве не знаешь, что все уроки надо начинать с Белькампо? Сделай его до конца, это самое главное. С другими предметами, может, обойдется, но Белькампо должен быть полностью закончен. Получишь плохую оценку по нему — наверняка останешься на второй год.

— Ты, конечно, права, но я отдала свой словарь, а без него не получается.

— А у тебя есть словарик по Льен Бьен Фу?

— У меня старый словарь, которым пользовался еще мой отец, когда учился в гимназии в Пейпине. Отличное издание, полное и с подробными примечаниями. Ну пока, до завтра!

ХА-ХА-ХА!

Прекрасное поле фантазий

Перевернута последняя страница. Позади — причудливый мир, где с легкостью раздвигаются горизонты пространства и времени, а предметы, деревья, камни, звери одухотворены живым человеческим началом, мир, где нет ничего окончательного, заданного раз и навсегда, где зыбкими оказываются даже границы нашего «я», назначенные самой природой. Можно спорить о принадлежности Белькампо к тому или иному направлению, об истоках его необычной художественности, можно удивляться прихотливому смешению фантастики, гротеска, поэтики обыденного, можно, наконец, улыбнуться самонадеянности писателя, который, пусть и в шутливой форме, печется о судьбе своих книг в 4000 году. Пожалуй, не удастся лишь, скользнув беглым взглядом, отложить эту книгу, так и не задумавшись над ней.

Рассказы, путевые заметки, эссе, в которые прихотливо вплетаются странные фантазии, сценки, анекдотические истории, оставляют впечатление фрагментарности, если не подметить то главное, что сообщает цельность небрежно рассыпанной мозаике. Сквозь пестрое многообразие неожиданных сюжетов и колоритных персонажей отчетливо проступает облик автора-рассказчика, который не довольствуется ролью бесстрастного хроникера, не прячется под маской равнодушной остраненности. Напротив, он без затей, пожалуй, даже несколько старомодно, напрямую обращается к читателю, не боясь иной раз впасть в назидательный тон. Присутствие рассказчика ощутимо в излюбленном Белькампо приеме повествования от первого лица, в повторении имени Белькампо — персонажа ряда произведений, наконец, в доверительности авторской интонации, в обращении к личному опыту читателя, в призыве к сопереживанию.

Любой рассказ Белькампо, сколь бы серьезным или романтичным он нам ни представлялся, согрет легкой улыбкой писателя. Эта улыбка вовремя напоминает: не принимайте за чистую монету, не все так просто, как может показаться на первый взгляд. Доминирующая нота авторской интонации — насмешливое предостережение от соблазна готовых ответов, не требующих напряжения мысли и чувства. «Моя догма — моя крепость» — так перефразировал однажды Белькампо английскую поговорку, определяя то, против чего направлено его творчество, расшатывающее самый фундамент этой крепости, — трафаретность мышления, мещанскую ограниченность.

Вспомним своенравный листок, найденный писателем на самой что ни на есть обыкновенной лужайке и настойчиво твердивший свое «нет» под налетающими порывами ветра (миниатюра «Вмешательство» из цикла «Затаенное»). Упорное неприятие им всего чуждого, навязываемого извне, стремление во что бы то ни стало сохранить верность своей природе сродни главному в творчестве Белькампо.

Творческий путь нидерландского писателя, родившегося в 1902 году, измеряется многими десятилетиями. Начав писать в шестнадцать лет, он больше не расставался с литературой, что не помешало ему овладеть юриспруденцией (в 1928 году он получил степень магистра), затем серьезно заняться медициной, сдать в 1949 году экзамен на врача и лишь в возрасте сорока семи лет открыть врачебную практику и не оставлять медицины вплоть до ухода на пенсию в 1967 году. «Писатель не должен жить только литературным трудом, тогда легче сохранить чистоту творчества. Когда пишешь на заказ, приходится идти на уступки» — так определил Белькампо место литературного труда в своей жизни.

Первый сборник рассказов Белькампо увидел свет в 1934 году, в 1938 году вышли путевые очерки «Хождение Белькампо», затем последовали «Новые рассказы» (1946), сборники «Между небом и бездной» (1959), «Затаенное» (1964) и многие другие, а романтическая повесть «Три любви тетушки Берты» была опубликована в 1982 году, когда автор ее перешагнул на девятый десяток.

Говоря о Белькампо, не стоит полностью отождествлять писателя по имени Белькампо, действующего во многих из написанных им произведений, с человеком по имени Херман Питер Шёнфельд Вихерс, который появился на свет 21 июля 1902 года в семье скромного нотариуса. Во всяком случае, писатель приложил немало усилий, чтобы возвести прочный барьер между творческой историей Белькампо и жизненной историей Хермана Шёнфельда. Что может быть заманчивее и проще, чем однозначное соотнесение этапов биографии писателя и сюжетно-тематической канвы его творчества? Вот как об этом с присущей ему иронией пишет сам Белькампо: «Я рассказываю вам массу подробностей из своей личной жизни. Предпочтительно интимных. Это имеет красивое название: осветить фон литературной деятельности. Такой подход представляется мне сомнительным, поскольку читатели не стремятся в свою очередь посвятить меня в их личную жизнь». Исходным и одновременно конечным пунктом суждений о творчестве литератора должно быть само творчество, считает Белькампо, который долгое время затруднял изыскания критиков, препятствуя проникновению в прессу любой информации о себе. До середины 40-х годов читателям и критикам не было известно даже имя человека, скрывающегося под псевдонимом Белькампо. Фотографий Белькампо, уже тогда известного писателя, на страницах журналов тех лет не найдешь. Когда же он наконец согласился предоставить для печати свой портрет, им оказалось… фото его затылка. Ограждая при помощи подобных мистификаций свою частную жизнь от издержек популярности, Белькампо оставался противником однозначных толкований: трудно сказать, чего больше в отданной журналистам фотографии затылка — скромности или гордыни.

Изобретенная Белькампо форма антипаблисити сказалась на литературе о писателе. По сей день ничего почти не известно о целых периодах его жизни. И написано о нем неожиданно мало, хотя в литературной панораме Нидерландов Белькампо заметная фигура, лауреат ряда премий, книги его выдержали множество изданий.

Критикам нелегко раз и навсегда прикрепить удобный ярлычок ко всему, что выходит из-под пера Белькампо. К примеру, завоевав репутацию признанного новеллиста, мастера неожиданных сюжетных ходов, маститый писатель выпускает объемистый труд под названием «Философия белькампизма» (1972), содержащий обзор философских учений всех времен и народов, но, как явствует из названия, посвященный в первую очередь философским изысканиям самого автора.

Белькампо с его пристрастием к необычному, таинственному часто называют романтиком. Кажется, едва начав писать, он принялся творить свой собственный художнический мир, существующий в том измерении, где обыденное, до предела сгустившись, переходит в фантастическое. В самом деле, может ли не быть романтиком человек, который вот так ответил на анкетные вопросы: «Ваш идеал земного счастья? — Всесокрушающая любовь. Ваше любимое занятие? — Странствовать. Где бы вы хотели жить? — На земле солнца, вина и воды. Какое качество вы цените в мужчине? — Фантазию». Правда, Белькампо не преминул добавить в эту радужную картину чуточку иронии: «Добродетель, которую вы цените в людях? — Скептицизм».

Что ж, если романтическое мироощущение и сохранилось еще в наш деловой, прозаический век, то романтизм этот особого рода, не тот знакомый нам по книгам юности, прекраснодушный, окрашенный в контрастные черно-белые тона, но выдержавший испытание войной, искусом филистерского благополучия, девальвацией нравственных ценностей в мире капитала, угрозой всеобщего ядерного уничтожения.

В то же время романтическая линия в творчестве Белькампо продолжает классическую традицию немецкого романтизма, в частности традицию Э. Т. А. Гофмана. Взять хотя бы псевдоним писателя, заимствованный у одного из персонажей романа Гофмана «Эликсиры сатаны», разбитного брадобрея и по совместительству философа Пьетро Белькампо (он же в просторечии Петер Шёнфельд[129]). Гофмановский Белькампо философствует о том, что, по существу, человек есть создание парикмахерского и портняжного искусства. Сам Белькампо берется причесать каждого, как тому угодно: под Каракаллу, под Карла Великого, под Вергилия. У его друга, портного, по словам Белькампо, на вешалке висят характеры на любой вкус, можно одеться ученым, купцом, особой средних лет, но молодящейся. Платье человека — его вторая натура, его социальная роль. Брадобрей Белькампо симпатичен нидерландскому писателю не просто отрицанием заведенного порядка вещей, но прежде всего пониманием роли мастера, художника в изменении человеческой природы.

Множество конкретных образов, тем, сюжетных линий, характерных для немецкого романтизма, находят преломление в творчестве современного нидерландского прозаика.

Нравственный опыт, приобретенный героем одной из наиболее впечатляющих новелл Белькампо «Рассказ Остерхёйса», сродни открытиям гофмановского Медарда из того же романа «Эликсиры сатаны». Бежавший из монастыря капуцин по имени Медард находит прибежище в некоем идиллическом герцогстве, управляемом либеральным герцогом-меценатом, но и здесь обнаруживаются свои тщательно скрываемые, зловещие тайны: тюрьмы, жестокие пытки и казни. Но там, где у Гофмана правит бал вселенское зло, Белькампо, человек нашей эпохи, развенчивает иллюзию абстрактной морали. Пронизывающий творчество Гофмана образ механической цивилизации, которая превращает живых людей в послушные автоматы, подхвачен в рассказе Белькампо «Будущее», построенном на столкновении живого человеческого чувства с неумолимым бездушием целого сообщества механизмов.

Продолжая историко-литературные параллели, напомним, что заговор неповиновения вещей из рассказа «Их величества вещи» восходит к еще более ранним образцам романтической прозы. В неоконченной философской повести Новалиса «Ученики в Саисе» (1798–1799) описан бунт вещей в музее натуралий. Возмущенные вещи сетуют на людское варварство: люди нарушают законы внутренней природы вещей. В комедии Л. Тика «Принц Цербино» в мебели бюргерского жилища вдруг просыпается память о зеленом лесе, частью которого она когда-то была. И все же, несмотря на известный параллелизм образного строя, сближающий произведения Белькампо с классическим наследием, нынешний романтизм, чтобы стать понятным современному читателю, обретает новые измерения. Свое высокое патетическое начало, свою извечную тоску по гармонии бытия он прячет под маской иронии, вышучивает все и вся, обесценивая реальность едко-ироничным к ней отношением. Если Гофман виртуозно использовал романтическую иронию для осмеяния мещанско-бюргерского мирка, то сегодняшний потомок романтиков, отправляясь на поиски идеалов красоты и добра, готов смеяться даже над тем, что дорого ему самому, пародируя, представляя как бы вывернутым наизнанку, и сам романтический взгляд на мир. Причиной тому не только изменившиеся литературные вкусы, но, пожалуй, в большей мере подспудное сознание недостижимости этих идеалов, боязнь разочароваться в жизнеспособности романтизма.

Эта внешняя бравада, за которой скрывается неуверенность, а порой и боязнь взглянуть в лицо действительности, ощутима уже в раннем произведении писателя, «Хождение Белькампо», — очерках о путешествии по нескольким европейским странам в 1933–1934 годах. У читателя, бегло пролиставшего страницы, заполненные мельканием лиц, эпизодов, встреч, может возникнуть вопрос: а стоит ли сегодня, когда облик Европы полностью изменен потрясениями прошедших пятидесяти лет, вчитываться в немудреные путевые заметки начинающего литератора? Тем более что в них не найдешь ни хроники культурной или политической жизни, ни воспоминаний о знаменитостях — словом, почти ничего, кроме фрагментарных сценок скромного быта крестьян, ремесленников, мелкого торгового люда в разных городах и весях да реминисценций по поводу искусства.

Мы помним Европу времен великого кризиса и последовавшей за ним депрессии в кричащих контрастах обнищания и роскоши, в сиянии кривляющейся рекламы, в изысках литературных салонов, Европу, увиденную Эренбургом, Ремарком, Голсуорси словно бы из окна движущегося поезда или автомобиля. А что мы знаем о Европе небольших городов, проселочных дорог, окраинных районов, — о Европе, увиденной глазами путника, прошагавшего свой маршрут в буквальном смысле пешком, будто в подтверждение давнего высказывания В. Шкловского: «Хорошо жить, ощущая мордой дорогу жизни»?

В самом деле, пешая экскурсия по городам Европы — вещь далеко не обычная. Даже Стерн в своем известном перечне из «Сентиментального путешествия», включающем все мыслимые категории путешественников — от праздных, пытливых, лгущих, тщеславных до путешественников поневоле, — не предусмотрел тип джентльмена-бродяги, нимало не озабоченного в своем «королевском хождении» проблемами комфорта.

Читая «Хождение Белькампо», ловишь себя на мысли о скрытой камере, запечатлевшей будни эпохи, о фотографии, выхватившей из многоликой толпы черты случайных прохожих, которые дошли до нас лишь благодаря этому снимку: вот колдует над обувью уличный чистильщик, вот сценка на итальянском рынке. А как живописны людские типы! Крестьяне, словно сошедшие с полотен Брейгеля, зловещая старушонка, напоминающая чудищ Босха, такая и впрямь могла съесть Ханса и Гритье. И подобно снимку, одинаково четко сохранившему все, что попало в фокус объектива, путевые дневники писателя донесли приметы реального исторического времени: незарубцованные шрамы первой мировой войны, разгул безработицы, угрожающие симптомы фашизма.

Как бы автор ни декларировал свою свободу от реальностей общественной жизни, именно эти политические и общественные реальности остаются неотъемлемым фоном его путешествия по Европе. Пусть, вступая в разговор о политике, Белькампо издевается над собеседниками: «…разговор завязался о мировом кризисе. В этом случае я всегда делаюсь очень серьезным, будто речь идет об усопшем, который был мне крайне дорог. Медленно, замогильным голосом я поддакиваю собеседнику»… Но не так-то просто уйти от реальной жизни в спасительную иронию. О кризисе напомнят и ночлежка для бродяг, опустившихся на дно жизни, и сообщества безработных, кочующих с места на место в надежде на кусок хлеба. Белькампо волен сколько угодно рассуждать о том, как прекрасно быть безработным, как это позволяет сохранить душу в чистоте, но от этого не становится привлекательнее сделанное им открытие, что общество не нуждается в его услугах.

Где бы ни пролегал путь Белькампо, его странствия неизменно обрамляет тема войны, не отпускающей людей 30-х годов, грозной в своей надвигающейся близости. Нельзя странствовать по Европе, не замечая кровоточащих язв империалистической войны. Верден… здесь «погибли четыреста тысяч человек, молодых вроде меня, у которых вся жизнь была впереди». По дороге на одну из крестьянских ферм путнику попадается слабоумный, который стал таким оттого, что несколько лет провел в окопах. «Конец, капут всем хорошим парням…» — кричит он.

Писателю хочется забыть войну, «словно страшную сказку или дурной сон». Но вот — Италия начала 30-х годов в разгуле всамделишного, куда как реального фашизма. Раз не получается спрятаться от него в сказку или сон, то почему бы не представить его безобидным чудачеством, игрой? Тогда можно в шутку назвать фашистские страны Европы одной большой конторой, где каждый о себе воображает, что может стать директором, где Муссолини играет в диктатора, а дети, принимающие участие в празднике, устроенном фашистами, наводят на мысль о том, что в будущей войне могут прозвучать команды: «Выплюнуть соску! Огонь!» Картина, правда, вырисовывается совсем не забавная. Замалчивание серьезности фашистской угрозы, боязнь увидеть ее истинный масштаб были нередки в предвоенный период среди деятелей культуры, напуганных размахом фашистского движения. Именно в силу этой боязни не только дрожащий обыватель, но и претендующий на свободу воли буржуазный интеллигент предпочитали сводить фашизм к ритуально-зрелищным, игровым моментам, как это делает и Белькампо. Безусловно антивоенная направленность творчества писателя, его отношение к войне как явлению, как трагическому опыту прошлого не вызывает сомнений (не случайно в 1959 году ему присуждена премия Фонда Сопротивления деятелей культуры за 1942–1945 годы), но стоит автору «Хождений Белькампо» обратиться к действительности как она есть, и реальный масштаб угрозы тотчас отпугивает романтика, который пытается одолеть страшную реальность ироничным отношением к ней.

Романтического накала самой высокой пробы Белькампо достигает в рассказе «Амстердам», написанном в 50-е годы. Конфликт мятущейся личности с мещанским окружением перенесен в далекую историческую эпоху становления нидерландской нации. Писателю удается ощутить ту неуловимую духовную субстанцию, которая определяет миропонимание людей данной эпохи и которую романтики называли «Zeitgeist» — дух времени. Живое воплощение созидательного духа огромного города-метрополии и духа нового времени, времени смелых и предприимчивых людей, — героиня рассказа Элеонора. Она принадлежит новой эпохе, она хочет свободно распоряжаться собой, быть подругой и спутницей мужа, а не его служанкой. Рассказ, который, по свидетельству автора, глубоко тронул его самого, напоминает вольным своим дыханием «Бегущую по волнам» романтического Александра Грина, а полный нежности и отваги женский образ — ту, чей голос вопрошал, не скучно ли морякам на темной дороге. Пожалуй, именно здесь наиболее явственно звучит мысль о том, что высшая ценность бытия — сама жизнь в единстве всех ее проявлений. Эту мысль заново открываешь для себя вместе с героиней, чувством осознавшей свое родство с веселым и шумным городом, с морем, открывающим пути в неведомое.

Вообще поиск глубинного смысла существования, внутренней гармонии бытия, сопрягающей отдельную человеческую жизнь с жизнью вселенной, — главный вопрос, который всем своим творчеством решает Белькампо, пусть даже, следуя своим художественным принципам, писатель придает этому вопросу шутливую, ироничную окраску. Суть жизни человек постигает посредством чувственного опыта, преодолевая несогласие между телесным и духовным и соединяя оба эти начала. Так, в излюбленной им гротесковой манере писатель заставляет засушенного юриспруденцией нотариуса ощутить пряный вкус жизни, испытав влечение к загадочной, невероятным образом татуированной индианке («Собственноручное завещание»).

Часто Белькампо волнует не столько отдельная человеческая жизнь, сколько судьба человечества в целом, как творения природы. Суть бытия на этом уровне постигается, если можно так сказать, братанием человека со всем, что есть живого на нашей Земле и в космосе: растениями, животными, инопланетянами. Цикл рассказов «Затаенное» иллюстрирует этот несколько непривычный взгляд на мир как на единый живой организм, все части которого связаны между собой гораздо теснее, чем может показаться. Негодует природа, когда от руки человека гибнет дерево-великан, бессловесный олень взывает к тому, что еще осталось человеческого в лесорубе, зараженном золотой лихорадкой («Лесоруб»); писательское творчество шутливо сопоставляется с физиологическими процессами в организме («Непереваренные крошки»); в птичьей суете видится проявление законов массовой психологии («Скворцы»). Пусть не удивляет вас настойчивая постановка человека в один ряд с растениями, животными и даже насекомыми. Писатель далек от того, чтобы принижать homo sapiens. Напротив, в полном согласии с романтическим взглядом на жизнь этот ряд служит прославлению бытия, драгоценного в любой его форме и противопоставленного миру неживого — вещей и золота («Лесоруб»).

Итак, философствующий романтик Белькампо против границ, закрепляющих извечный дуализм духа и тела, против границ, разъединяющих все живое на Земле. Однако прорыв, о котором мечтает писатель, достижим лишь в некоем идеальном образе, в фантазии на темы будущего или прошлого. В реальном отчужденном мире нет места гармонии, основанной на единении противоположностей, — это сознает и показывает писатель, посмеиваясь над самим собой. Поиски абстрактной гармонии в повседневном бытии напоминают ловлю солнечного зайчика.

Юный студиозус встречает свою мечту во плоти, которая диковинным мотыльком на мгновение замерла в его убогом жилище. Ощущение полноты жизни ненадолго опьяняет юношу: здесь, в светлом круге лампы, радость душ, которые обрели друг друга, там, за окном, тьма, бушующая ненастьем, дно жизни. Но очень скоро обманчивая мечта о родстве душ оборачивается неприглядной явью, девушка вновь исчезает в стихии низменных страстей, из которой так внезапно появилась («Cascade des Ivrognes»). Герой рассказа «Признание» (кстати, по описанию внешности весьма схожий с автором, да и зовут его тоже Херман) повсюду чувствует себя одиноким странником и стремится овладеть тайной гармоничного бытия, заняв место своего двойника-антипода. Но это не приносит успокоения ни той, ни другой ипостаси отчужденной личности. Опять назревает драма неудовлетворенности, которая решается писателем в ироническом ключе. Пародируя черную, «готическую», традицию двойников, восходящую к Вильяму Вильсону Э. По, доктору Джекилю и мистеру Хайду Р. Л. Стивенсона, Белькампо предлагает своим двойникам удобный житейский вариант — по очереди заменять друг друга в ролях скитальца — искателя приключений и добропорядочного отца семейства. И все же попытка достичь гармонии в жизненной практике терпит полное фиаско.

Разнообразные оттенки иронии, гротеск, буффонада, пародия — вот что помогает романтику сохранить веру в свои идеалы среди прозы будней, и незаметен для глаза тот легчайший переход, где сдобренная иронией, абсурдная в своих проявлениях обыденность становится собственной противоположностью. Это еще не фантастика, а все то же обыкновенное, только рассматриваемое под непривычным углом зрения, одна из нереализованных возможностей, какие в избытке таит в себе действительность. Поистине неистощимым источником абсурдных ситуаций служит для писателя засилье бюрократической машины, жестко регламентирующей бытие человека в современном буржуазном обществе («Собственноручное завещание», «Снежная баба», «Опоздание»).

Несмотря на то что Белькампо не поднимается до прямой социальной критики, не тяготеет к масштабному, реалистическому изображению общества, романтизм его ни в коей мере не является попыткой отгородиться от наболевших вопросов жизни. Напротив, Белькампо встревожен судьбами мира и человека. Ведь угроза миру и человеку исходит сегодня не только от гонки ядерных вооружений, но и от зигзагов технического прогресса, за которым не поспевает прогресс духовный, и от последствий нравственного обнищания. Именно об этом пишет Белькампо в рассказах-предостережениях «Будущее», «Их величества вещи», «Дорога воспоминаний», неустанно напоминая, что нет на Земле ценности выше, чем наша жизнь с ее надеждами и страданиями, заблуждениями и взлетами чувств. Жизнь прекрасна, утверждает нидерландский писатель всем своим творчеством, необыкновенное поджидает на каждом шагу, стоит лишь отбросить пелену условностей, избавиться от душевной слепоты.

Н. Иванова

Примечания

1

Война всех против всех (лат.). Изречение принадлежит английскому философу XVII века Т. Гоббсу. — Здесь и далее примечания переводчиков.

2

Герой бульварной серии английских писателей Э. У. Хорнунга и Б. Перроуина, популярной в Западной Европе в первой половине нашего века.

3

Имеется в виду первая мировая война 1914–1918 годов.

4

Французская фирма «Мишлен», специализирующаяся на выпуске автопокрышек, с 1900 года печатает также туристические карты и путеводители.

5

Зёйдерзе — залив Северного моря у берегов Нидерландов, перегорожен шлюзованной дамбой и частично осушен.

6

Не беспокойтесь, пожалуйста (франц.).

7

По имени итальянского психиатра и криминалиста Чезаре Ломброзо (1835–1909), выдвинувшего чисто антропологическое объяснение преступности: по Ломброзо, индивиды определенных биологических типов могут рассматриваться как потенциальные преступники.

8

Небольшая община в провинции Северная Голландия.

9

Монтессори, Мария (1870–1952) — итальянский педагог; разрабатывала методы развития органов чувств у детей дошкольного и младшего школьного возраста; сторонница свободного воспитания, в котором большое место отводится играм.

10

Цемцы, внимание! Здесь можно дешево переночевать (нем.).

11

Не знаю (лат.).

12

Бедняга! Я знаю, что это такое (нем.).

13

Поесть бы снова толковой еды, а не этой надоевшей шамовки (нем.).

14

На основе полной капитуляции Австро-Венгрии Италия заключила с ней 3 ноября 1918 года перемирие.

15

Сказочные персонажи, голландские Гензель и Гретель.

16

Переоценка всех ценностей (нем.) — выражение Ф. Ницше из сочинения «Воля к власти» (1901).

17

Брауэр, Адриан (1605–1638) — фламандский художник-жанрист.

18

Кавур, Камилло (1810–1861) — лидер умеренно-либерального крыла в итальянском Рисорджименто, премьер-министр Сардинского королевства (1852–1861), провел буржуазные и антиклерикальные реформы.

19

Схендел, Артур ван (1874–1946) — нидерландский прозаик, автор многих романов в неоромантическом духе, главным героем которых нередко выступает бродяга, путешественник, искатель приключений.

20

Синтерклаас, он же св. Николай, — теперь рождественский дед-мороз. В день святого (6 декабря) на домашнем празднике детям вручали подарки.

21

То есть из римского права.

22

Высший миг (франц.).

23

Курортное местечко на берегу Северного моря, пригород Гааги.

24

В Нидерландах бытует легенда, что Якопо делла Кверча по происхождению голландец.

25

Провинция на севере Италии, значительную часть населения которой составляют тирольские немцы.

26

Вам бы подучиться, настоящим бы художником стали (нем.).

27

Песня гёзов времен Нидерландской буржуазной революции XVI века, ставшая с 1932 года национальным гимном.

28

Да, да, позвольте вам заметить, дорогой мой сударь, эти божественные римляне… (нем.).

29

Имеется в виду купол собора Санта Мария дель Фьоре во Флоренции, построенный архитектором Филиппо Брунеллески (1377–1446).

30

Неоконченная (нем.). Сиенский собор сравнивается с Седьмой, так называемой «Неоконченной» симфонией Ф. Шуберта.

31

Голландскую отвагу (англ.).

32

Одна лира! Одна лира пятьдесят! Одна лира семьдесят пять! (итал.).

33

Здесь: продано! (итал.).

34

Пейненбюрх, Ян (род. в 1906 г.) — известный нидерландский велогонщик 30-х годов.

35

Бернини, Лоренцо (1598–1680) — итальянский архитектор, скульптор и живописец, представитель барокко.

36

Борромини, Франческо (1599–1667) — итальянский архитектор, виртуозный мастер причудливых форм зрелого барокко.

37

«Католическое братство странников» (нем.).

38

С патером договориться всегда можно. Патер такой, ему скажешь, давай я накладу тебе в руки, получишь за это лиру, и он подставит ладошку. А любит он меня ну просто как сыночка (нем.).

39

Ибо патеру плевать на папу (нем.).

40

Да здравствует папа! (итал.).

41

А сейчас минута удовольствия (нем.).

42

Фирма кафе и ресторанов «для народа».

43

Книга притчей Соломоновых, 6,6.

44

Вероятно, имеется в виду сочинение И.-В. Гёте «Итальянское путешествие».

45

Римских цитаделей (итал.).

46

Частично заболоченная низменная полоса (местами шириной до 40 км) западного побережья Италии, от устья Арно и до Неаполя.

47

Грот на острове Стафф (Гебридские острова), достопримечательностью которого, помимо огромных размеров, являются правильные ряды колонн. Назван по имени персонажа ирландской мифологии Финна, я «Песнях Оссиана» Макферсона выведенного как Фингал.

48

Небольшой город в нидерландской провинции Оверэйссел.

49

Клиентов (нем.).

50

Духовный отец (лат.).

51

Твенте — восточная часть провинции Оверэйссел, родные места автора.

52

Город в Твенте.

53

«Кто с хлебом слез своих не ел» (нем.) — первая строка из «Арфиста» И.-В. Гёте (перевод Ф. И. Тютчева).

54

«Сколько заплатил?» — «Две лиры». — «Я одну лиру» (нем.).

55

Имеется в виду тогдашняя Нидерландская Индия, то есть Индонезия, в отличие от Британской Индии.

56

Приветствие, распространенное в Австрии и южных районах Германии.

57

Зейме, Иоганн Готфрид (1763–1810) — немецкий публицист и поэт; просветитель-демократ. Среди его сочинений — путевой дневник «Прогулка в Сиракузы в 1802 году» (1803).

58

«Серые сестры» (нем.) — сестры милосердия, входящие в распространенные на Западе женские религиозные общины полумонашеского типа; ведущая среди них — конгрегация «Серые сестры святой Елизаветы» — основана в 1842 году в Германии.

59

Концертный зал в Амстердаме и ведущий симфонический оркестр того же названия.

60

Помни о смерти (лат.).

61

Архитектурная деталь, служащая основанием купола.

62

Рёйтер, Михил Адриане де (1607–1676) — нидерландский флотоводец, прославился в период так называемых англо-голландских войн второй половины XVII века. Погиб в морском сражении в виду Этны.

63

Мюссерт, Антон Адриан (1894–1945) — нидерландский политический деятель, коллаборационист, лидер Национал-социалистского движения — нидерландской фашистской партии. Расстрелян по приговору суда.

64

Остаде, Адриан ван (1610–1685) — нидерландский живописец и график, мастер сельского жанра.

65

Колокольня собора в Амстердаме.

66

То есть Австро-Венгрия.

67

Кафе, трактир (сербскохорв.).

68

Плати два динара, два! (нем.).

69

Ни ножик обменять, ни деньги заплатить, вот свинство (нем.).

70

Я сказал венгерцу, если венгерский язык пропадет, то я на худой конец еще смогу говорить по-немецки, а тебе придется лаять по-собачьи: гав, гав, гав! (нем.).

71

Садитесь, дорогой мой, в третьем рейхе люди помогают друг другу (нем.).

72

История никогда не повторяется (франц.).

73

Вероятно, имеются в виду Никейский — первый вселенский собор (325), утвердивший «символ веры», Лаодикейский (364), канонизировавший 59 книг из текста Библии, или Константинопольский (381), на котором был уточнен Никейский «символ веры».

74

По имени, меценатствующей компании «Сольве», крупнейшей бельгийской корпорации, объединяющей химические предприятия И банки; названа в честь ее основателя Эрнеста Сольве (1838–1922).

75

«Верую, ибо абсурдно» (лат.) — тезис Тертуллиана (около 160 — после 220), сторонника концепции «чистой веры», не нуждающейся в рациональных доказательствах.

76

Какая радость — жить! (нем.).

77

Имеется в виду знаменитое «Miserere» итальянского композитора Грегорио Аллегри (1582–1652). Четырнадцатилетний Моцарт слушал это грандиозное произведение (девятиголосное для двух хоров) в Ватикане на страстной неделе 1770 года и записал его по памяти, нарушив тем самым запрет папы римского.

78

Нойман, Бальтазар (1687–1753) — немецкий архитектор, выдающийся представитель позднего барокко и рококо.

79

Нацисты, демагогией завоевывая доверие немецкого пролетариата, провозгласили 1 мая общегерманским праздником труда.

80

«У немецкого дуба» (нем.).

81

С отличием (лат.).

82

Аксенштрассе — двенадцатикилометровая дорога в отвесной скале на берегу швейцарского озера Урнерзе.

83

Трезубец — атрибут Шивы, одного из верховных богов в брахманизме и индуизме.

84

Молчаливое шествие — в Нидерландах и Бельгии один из видов шествий религиозного или светского характера.

85

«Де Зон» — место проведения аукционов в Амстердаме.

86

Сингел — название канала и района в центральной части Амстердама.

87

РАИ, Аполлохал — известные выставочные залы в южной части Амстердама.

88

Международная федерация предметов (франц.).

89

«Артис» — известный зоопарк в Амстердаме.

90

Мультатули (настоящее имя Эдвард Дауэс Деккер) (1820–1887) — нидерландский писатель, представитель критического реализма.

91

Процессия в вербное воскресенье состоит из девочек, несущих Венки из сосновых веток (местечко Рейссен в восточной части Нидерландов известно строгими традициями).

92

Кукла Машенька (нидерл.).

93

Приказ есть приказ (нем.).

94

Ватерлооплейн — площадь в Амстердаме, известная своим «блошиным рынком».

95

Буркхардт, Якоб (1818–1897) — швейцарский историк и философ культуры, зачинатель так называемой культурно-исторической школы в историографии.

96

Ранке, Леопольд фон (1795–1886) — немецкий консервативный историк, занимался преимущественно политической историей Западной Европы XVI–XVII веков.

97

Хофт, Питер Корнелис (1581–1647) — первый национальный поэт, драматург, историограф, заложивший основы новых форм лирики и стиля нидерландской прозы XVII века.

98

Вондел, Йост ван ден (1587–1679) — великий голландский поэт и драматург, чьи пронизанные гуманизмом и идеями борьбы с общественным злом трагедии составили вершину нидерландского Возрождения.

99

Беллами, Эдуард (1850–1898) — американский писатель, приобретший известность социально-утопическим романом «Взгляд в прошлое» (1888), рисующим созданное путем мирной эволюции социалистическое общество в США.

100

День рождения королевы Нидерландов Вильгельмины (годы правления 1890–1948).

101

Винкбонс, Юстус (ок. 1620/1621–1698) — нидерландский архитектор XVII века.

102

Согласно Ветхому завету, жена Лота была превращена в соляной столп за то, что, покидая Содом, оглянулась.

103

Спинет — струнный щипковый клавишный музыкальный инструмент, клавесин небольшого размера.

104

Бог из машины (лат?).

105

Флейта — голландское трехмачтовое судно XVII века.

106

Кейсер, Питер Хенрике де (1595–1676) — нидерландский архитектор.

107

Руфь — в ветхозаветных преданиях («Книга Руфи») моавитянка, прабабка царя Давида, после смерти первого мужа была вынуждена собирать в поле колосья, чтобы прокормить себя и свекровь.

108

Вооз — владелец поля, на котором Руфь собирала колосья, позднее ставший ее вторым мужем.

109

Каппадокия — область в центре Малой Азии, в XVII веке входила в состав Османской империи.

110

Старая Церковь расположена в самом центре Старого города рядом с площадью Дам.

111

Димен — юго-восточный пригород Амстердама.

112

Зедейк — район Амстердама.

113

Гроций, Гуго (1583–1645) — голландский юрист, социолог, государственный деятель и поэт, один из основателей буржуазной теории естественного права и науки международного права; его перу принадлежит, в частности, работа «Свободное море» (1609).

114

Лихтер — несамоходное морское судно для перевозки грузов, а также для погрузки и разгрузки на рейде глубокосидящих судов, которые не могут войти в порт.

115

Пампюс — песчаная отмель на озере Эйсселмер к юго-востоку от Амстердама.

116

Харлем — административный центр провинции Северная Голландия; собор св. Бавона, или Большая Церковь, был построен в конце XV — начале XVI века.

117

Во время плавания на марсе дежурит матрос, первым извещающий о приближении земли.

118

Негапатам (ныне Нагапаттинам) — город в Индии (современный штат Мадрас); с 1660 по 1781 год был колонией Нидерландов.

119

Ныне Кейптаун (ЮАР).

120

Искусственный остров возле японского города Нагасаки, где с середины XVII века находилась голландская торговая фактория и центр по изучению европейцами Японии.

121

Тробеке, Ян Рудолф (1798–1872) — нидерландский политический деятель; возглавлял правительство страны, провел ряд либерально-буржуазных реформ.

122

Всю зиму я горю, не догораю (франц.).

123

Пусть идут, куда хотят (франц.).

124

Пусть падают (франц.).

125

Намек на картину французского художника Т. Жерико «Плот „Медузы“».

126

Поттер, Паул (1625–1654) — голландский живописец и офортист.

127

Casu quo — в данном случае (лат.).

128

4000 год от рождества Христова (лат.).

129

Немецкая фамилия Шёнфельд и итальянская — Белькампо имеют один и тот же смысл: «прекрасное поле».

Content

Белькампо
ИЗБРАННОЕ

Хождение Белькампо

Рассказ Остерхёйса

Их величества вещи

Дорога воспоминаний

Признание

Будущее

Амстердам

Собственноручное завещание

Cascade des Ivrognes

Затаенное

Прекрасное поле фантазий

Примечания